Моисеенко Святослав Феоктистович

Последняя тайна Патриарха

Святослав Моисеенко

Последняя тайна Патриарха

Роман с начала и до конца является плодом авторской фантазии.

Перстень? Да при чём тут перстень?! Вместо предисловия

Часто говорят, что история не имеет сослагательного наклонения. Так ли это? Сколько раз история меняла свои одёжки, ну, прям, как блистательная ветреница императрица Елизавета Петровна перед каждым балом! И сегодня, например, школьные учителя в растерянности – по какому учебнику пудрить мозги недорослям? Вчерашние книжки устарели, сегодняшние устроили базар на политической кухне, не хуже двух петушков из элитных бойцовских пород Сванидзе и кургиняна, которых безуспешно пытается образумить курочка умница нарочницкая, а завтрашние ещё не написаны… Так что, вполне определённо, все истории, базирующиеся на одних и тех же фактах, вошедших в летописи и мифы, фактах вроде бы научных, как число «пи», в извлекаемом корне от него отличаются – имеют вероятностную составляющую, а потому все они, по сути, сослагательные, инвариантные. И хвост у них тоже как у «пи» – трансцендентный, после запятой уходящий в бесконечность отточий… Тот, кто пытается закрепить вероятность истории на уровне единицы, вбивая эти единицы, колы, обелиски в нули курганов славы, забывают, что перед ветром времени самыми устойчивыми, самыми малоэрозийными, самыми антикоррозийными всегда были глиняные изделия, но их вечные черепки одновременно являлись и символами бренности бытия – изгнания, называющегося ментально-инструментально-режущим словом остракизм…

Но если так обстоит дело в исторической науке, что тогда говорить об искусстве, где чего только не увидишь, например, как девушка в истоме «ножкой ножку бьёт», забыв, что вообще-то так люди не ходят, да и ножку в этой фу-эте битьём сломать можно. В литературе то же самое. Любая литература, тем более если она художественная, это реальность не всамделишная, а виртуальная, это выдумка, это плод воображения. Причём плод законнорожденный по определению, и автору произведения вполне можно обойтись без упреждающих оговорок типа «роман с начала и до конца является плодом авторской фантазии», одновременно исподтишка подсовывая читателю сюжетики из писаний настолько священных, что не верить им даже как-то грешно.

Ну, хорошо, плод-то законнорожденный, но какие-нибудь законы, помимо вольности святой, для него существуют? Конечно, конечно. Если вся Вселенная выстроена, говорят, по межгалактическим струнам, которые дирижируют, дисциплинируют «хоры стройные светил», то и в любом ладном художественном произведении, чтобы не рушить мировую гармонию, должна присутствовать эта стройность. Её, эту стройность, создаёт своей творческой волей автор, беря в качестве исходных событийные атомы хоть из горестных замет современной жизни, хоть прошлой. Так и поступил наш автор. Разместив действие романа в дне сегодняшнем, он то и дело пробрасывает взгляд в ретроспективу, в глуби истории, в её реперные метки, находя в этих узелках явное магическое влияние неких сакральных предметов (один из них – главный герой первого из пятикнижия романов – Перстень, голубой камень, образовавшийся из крови невинно убиенного Авеля, несчастного сына Адама и Евы), предметов, изначально присутствующих в человеческой истории, которая, как известно, всегда протекала не столько в солнечноморском проливе между Сциллой и Харибдой, сколько в тёмном ущелье между скалами Добра и Зла. Сколько же перстов самых памятных исторических особ сменил наш герой – перстень! Пересчитать их – так не хватит всех пальцев на руках. Но вот вопрос: а как соединены между собой эти реперные метки реки времени в потоке повествования, только ли бурливой водой? Какое из объяснений более всего подошло бы необыкновенному переплетению главенствующих событий мировой истории в романе, это – ЧТО:

– СЛУЧАЙНЫЕ СОВПАДЕНИЯ?

– ВЫМЫСЕЛ АВТОРА??
– ТЩАТЕЛЬНО ЗАВУАЛИРОВАННАЯ ПРАВДА???
Здесь можно ответить: во-первых, мы не знаем таинственных взаимосвязей всего сущего, лишь изредка нам дозволяется интуитивно их прозревать. Во-вторых, что бы это читателю не погрузиться в такую горнюю-горную-игорную кристальность, где и форель реальная нагуливает свои жирные вкусные бока, и речка наполнена чудесной речью, в которой:

«Данила, которого – с его-то стопудово-голубой кровью! – только что унасекомили и чуть ли не плебеем объявили, набычился»,

«на лице его мелькнула бледная улыбка. Так в духовке светятся печеные яблоки»,

«голос бабульки набирал высоту и децибелы, грозя выйти на проектную мощность, – словно она сидела в сортире и кричала «занято!!!»,

«серые рыбы его глаз, поблескивая, медленно плавали туда-сюда за толстыми стеклами очков»,

«жидковат он оказался, сразу «по ногам потекло, в рот не попало»,

«глаза его сияли такой любовью к ближнему, что ближние испуганно попятились»,

«Насте хотелось забиться под плинтус»,

«меньше нервов, мягче в бедрах»,

«дворяне, они такие… куртуазные…»

Что касается правды… Мне кажется, что ее не надо искать. Да и бесполезное это занятие. Она сама нас найдет, в нужное время и в нужном месте. И все будет так, как должно быть, даже если будет иначе… А… а как же главный герой?

Вы про что? Про «перстень? Да при чем тут перстень?! Это же просто повод поиграть в гонялки-стрелялки с монстрами! Только не в компьютере, а в жизни».

Да будет так. Не будем уподобляться простодушному герою романа русскому воину Никите, потомку Константина, императора византийского, у которого, «когда он ничего не понимал в происходящем, чувство юмора скукоживалось до молекулы».

………………………

Вы еще не внедрились в роман? Тогда потом не жалуйтесь. Не забывайте, что:

…между тем «…перстень осторожно нащупывал достойного носителя! Неподходящих – в топку истории!»

Александр Шерстюк 12.06.2012

Глава 1 Смерть Патриарха

Странный, ни на что не похожий, еле уловимый запах, не принадлежащий ни человеку, ни зверю, ни какому-то растению. Безжизненный. Заставляющий мгновенно насторожиться, наполняющий рот слюной, обостряющий все чувства и уже знакомый Никите – по прошлым годам, по горячим точкам, по этому аду, именуемому «восстановлением порядка в Чечне». Запах сразу и мощно давал понять: опасно! И всегда спасал, заставляя быстро нырять под пули, рывком скрываться за руинами домов, не идти, ни в коем случае не идти дальше – туда, где другие находили смерть. Потому что ничего не ощущали. И слепой страх гнал вперед. На верную гибель.

Но никогда он не был таким сильным, этот запах Зла, как в тот судьбоносный ужасный день…

А начиналось все так безмятежно… Никита с Настей неспешно прогуливались в Коломенском. Она была счастлива, что парень наконец-то рядом, никуда не торопится, не убегает стремглав по своим загадочным «делам». Хотелось подольше помолчать, просто идти себе, не замечая ни сизого неба, ни стылой, припорошенной снегом земли, ни прохожих… Декабрьский ветер налетал колючими порывами, и щеки у обоих уже пылали румянцем. Не только от ветра, впрочем. Любовь – тоже дело такое… Дошли до Голосова оврага, стояли, задумчиво глядя на маковку церквушки на той стороне, парящую над серовато-лиловым кружевом ветвей… Начинало смеркаться. Девушка принялась рассказывать о загадочных явлениях, мистической аурой окружавших это примечательное место. И как там люди пропадали, а потом, через много лет, вдруг возвращались. И о таинственных валунах – «мужском» и «женском», – незнамо откуда взявшихся и якобы обладавших целебными свойствами. И о том, что ей хотелось бы вот так потеряться вместе с Никитой в потоках времени, вынырнуть лет через сто и увидеть, как все изменилось. Что до прошлого, то Настя была напичкана весьма обширными знаниями – училась на историческом в МГУ. А вот касаемо будущего…

Она не знала, что время отсчитывает последние минуты и скоро, совсем скоро окончится привычная жизнь, неожиданной и небывалой станет судьба… Не ощущала этого странного запаха, казалось, принесённого леденящим ветром из обросшего легендами оврага…

А дальше события потекли путем неожиданным и удивительным, словно и в самом деле влюбленные вдруг вынырнули совсем в ином времени. В ином мире. Который на первый взгляд нельзя было отличить от привычного, но… только на первый взгляд.

Однако Никиту трудно было обмануть. Он почувствовал – и сосущая тревога накатила еще до того, как мобильник взорвался трелью. Плачущий звук словно предупреждал: «не бери, ни в коем случае не бери трубку!» Но как не взять, если звонит Названный Отец? А для всех прочих – Алексий II, Патриарх Всея Руси. Густой голос, чуть окающий – не по-волжски, а по-церковному – был каким-то непривычно растерянным и напряженным одновременно, словно Святейший не на шутку встревожен, но изо всех сил пытается скрыть свое волнение за обычной пастырской степенностью.

– Сынок, ты бы пришел, помощь твоя нужна… Нет-нет, ничего страшного, и здоровье тоже… Но поторопись. Хочу, чтобы ты рядом был… Да тут один человек… Ну, придешь – узнаешь. Поторопись!

Пришлось наскоро попрощаться с Настей – она явно расстроилась, нечасто получалось вот так побыть вместе, а ведь еще на дачу планировали выбраться… Парень бросился к припаркованной во дворах у метро видавшей виды «девятке» и, обгоняя, подрезая и злостно нарушая, домчался до Патриаршей резиденции в Переделкино. Тревога все нарастала – таким голосом Отец никогда не говорил.

У ворот стояла лишь одна машина, незнакомая, – скромный черный опель. Охрана пропустила Никиту беспрепятственно – еще бы, ведь он сам их на эту работу и пристроил в свое время, своих боевых проверенных дружбанов. Но выглядели двое молодцев как-то заторможенно, взгляды плыли, словно… Обкурились они, что ли? В Чечне, конечно, всякое бывало… Нет, не может быть – показалось!

– Святейший у себя?

– Да… вроде еще никто… не выходил… – голос звучал глухо и неуверенно. Безжизненно. Но вникать времени не было: уже в приемной странный, пока еле слышный запах Зла вдруг усилился.

Никита взбежал на второй этаж и постучал в массивную дубовую дверь – все в покоях было тяжелым, стопудово основательным, как и подобает Церкви, что недавно поднялась с колен и вновь собиралась безраздельно властвовать над душами человеческими. Никто не ответил – пришлось рискнуть и войти без спроса. Вот тут металлический запах просто шибанул в нос, – как тогда, в чеченских горах, только еще невыносимее, забивая привычный уютный аромат ладана и воска. Однако Никита быстро взял себя в руки и, осторожно озираясь, прошел через пустые покои в дальнюю комнату, куда обычно мало кто мог попасть. Там Патриарх принимал самых близких и дорогих. Или когда хотел побеседовать без лишних глаз и ушей. Никого… Но на столике – две недопитые чашки с кофе и нехитрое угощение – уже начался рождественский пост, не до разносолов обильных.

Стоп! В углу на подстилке лежал Лорд – любимый лабрадор Святейшего… Обычно такой дружелюбный, он не подавал признаков жизни. Потому что никакой жизни окоченевшем теле пса не осталось. Никита метнулся в спальню и остолбенел: там, перед ложем, судорожно сжимая горло, лежал несчастный старец – грузный, давно страдавший сердцем, да и другими хворями тоже. Показалось – уже без сознания… Внезапный приступ? Рядом валялся мобильник. Нитевидный пульс еле прощупывался. Никита бережно приподнял голову Отца, подсунув под нее сдернутую с кровати подушку. Вдруг помутневшие глаза Предстоятеля на миг сосредоточились на лице парня, седая борода шевельнулась, и посиневшие губы еле слышно прохрипели: «Бе…ги…» Взгляд стал медленно гаснуть, еще пытаясь разглядеть что-то неведомое. Куда смотрел умирающий? На святые иконы? Но тут из груди послышалось сипение, хрип и… Все было кончено.

Первый приступ отчаяния быстро прошел – сказалась воинская закалка. В бою некогда горевать – надо сражаться и выживать. Никита вдруг ощутил себя идущим по кавказскому лесу, где каждый шаг мог оказаться последним.

Парень огляделся и вдруг заметил, что окно не закрыто и ветер мягко колышет складки плотной бордовой портьеры. «Странно, Святейший часто болел и боялся сквозняков, почти никогда не открывал окна, уж особенно теперь, в наступившие-то холода», – мелькнувшая мысль тотчас пропала – пытаясь усадить тяжеленное тело, парень почувствовал: ладони увлажнились чем-то липким. Одного взгляда было достаточно. Кровь, темная, страшная, уже образовала на дубовом паркете лужу. А рукава темно-серого подрясника скрывали то, что не сразу бросилось в глаза – тонкий стилет, вошедший под ключицу до резной золоченой рукоятки… Кромешный ужас наполнил душу. Все произошло совсем недавно, не более четверти часа назад… Как же так? Кто, кто осмелился?! И что за средневековое какое-то орудие убийства? Но военная закалка и тут не подвела, позволив быстро сообразить: нанесший смертельный удар человек (человек?!) отличался очень высоким ростом и огромной силой, раз лезвие вошло сверху и пронзило тело насквозь. Святейший ведь тоже осанистый, крупный… был. Никита быстро вытер руки о прикроватный коврик, вскочил и уже хотел позвать охрану, но… Почему ребята, обычно такие дружелюбные, сегодня словно на себя не похожи? И ничего не сказали, даже не намекнули, что у Святейшего гость! Та-ак… Либо они с этим «гостем» в сговоре, либо… Вспомнился такой же «плывущий» взгляд – приходилось сталкиваться с ним на войне: тогда это означало контузию или сильное наркотическое отравление… Охранники словно напрочь не знали, что кто-то совсем недавно прошел к Патриарху! Зато они должны были прекрасно запомнить, что сам Никита туда протопал только что. Вот засада! И правда – надо бежать, некогда разбираться. Последнее, что следовало сделать: закрыть усопшему остекленевшие глаза. Они продолжали смотреть в одну точку – на открытый серебряный ларец, поблескивающий на массивном резном комоде в неверном свете лампадки: пламя металось на сквозняке. Украшения были вывалены и беспорядочно разбросаны, часть валялась на полу. Странно: эти немалые ценности – наперсные кресты, панагии – остались лежать… Значит, убийца искал что-то конкретное, не просто грабил! Ларец обычно хранился в сейфе за изголовьем кровати – теперь дверца была приоткрыта.

Когда-то Святейший, безгранично доверявший Никите, посвятил его в одну маленькую тайну. Отдельно от всех драгоценностей, там, в особом секретном отделении, хранился перстень: темно-синий камень, старое золото, на первый взгляд – ничего особенного. Но Патриарх тихо прошептал тогда: «Сынок, это дороже и древнее всех ценностей. Если со мной что случится – забери, спрячь. Не должно оно в дурные руки попасть…» Наверное, реликвия какая-то историческая… Спросить духовный сын постеснялся, оробел, да и не любитель он был с праздными вопросами лезть, любопытствовать. А теперь уж и не спросишь… Черная горечь затопила сердце, парню вдруг захотелось, чтобы хоть что-то осталось у него на память о дорогом человеке, столько для него сделавшем и так страшно погибшем… И еще одна мысль мелькнула: не этот ли перстень искал неведомый злодей? Перстень, которого Никита никогда не видал на руке Патриарха, даже в самые торжественные моменты!

Он решительно шагнул к сейфу, нащупал невидимый пупырышек и вынул из открывшегося паза столь дорогую для убитого вещь. Темный, крупный, с добрую фасолину, камень тускло блеснул синевой – холодной, мертвой – и перекочевал во внутренний глубокий карман навороченной куртки бывшего спецназовца. Еще секунда – и, подобрав патриарший мобильник, Никита ринулся к окну, нутром чувствуя: прежняя жизнь кончилась. А какая предстояла – Бог весть. И предстояла ли вообще?

Невысокое окно второго этажа выходило на задний двор, где в этот час никого не было видно. Что тоже не столь обрадовало, сколько удивило: в штате находилось довольно много людей, для самых разных нужд – легко ли, Патриарх Всея Руси!

След! На подоконнике остался еле заметный след огромного ботинка. Пусть остается. Уже повиснув за окном, Никита подтянулся и стер с мрамора свои собственные следы. Затем по-кошачьи мягко приземлился на плиты известняка, устилавшие двор. Обогнув здание, приготовился к стычке с охраной, в обязанности которой входило патрулирование территории. Опять никого… Неторопливой походкой, как ни в чем не бывало, он направился по боковой дорожке к воротам, все убыстряя шаги. Лишь на секунду оглянувшись, заметил, что охранники так и стоят по обе стороны входа в дом и смотрят прямо перед собой, вроде как даже не мигая. И вновь – ни души… Низкое небо хмурилось тучами, однако снег вот-вот сыпанет – заныла старая хасавьюртская рана.

Руки! Но некогда, некогда отмывать их – необходимо было немедленно покинуть Переделкино. Такое знакомое, родное, внезапно превратившееся в кровавый кошмар… Пришлось поднять комок стылой земли и размять сильными пальцами, чтобы ладони казались просто грязными. И уж совсем некогда было уничтожать камеры слежения – сам же новую версию устанавливал! Они, конечно, зафиксируют его визит. Но ведь и появление таинственного гостя там тоже должно запечатлеться!

Черного опеля на стоянке уже не было.

Вдруг хрипло разорались вороны – сроду здесь их не видели такими стаями… Теперь же зловещие птицы неспокойно кружили над резиденцией. На полпути к Москве по встречке мимо пронесся кортеж дорогих автомобилей: главную там Никита хорошо знал – это был серебристый мерс митрополита Смоленского и Калининградского Дамиана. Интересно, на плановую встречу едут или…? Ведь произошедшее пока не предано никакой огласке! Так-так…

Домой Никита возвращаться не стал. Кто его знает, насколько быстро вычислят, что он побывал в покоях. Ведь своя служба разведки у Церкви – нешуточная, по уровню подготовки и оснащению ничем не уступающая ФСБ. Уж это ему, доверенному человеку Патриарха, было отлично известно. Позвонил Насте – как хорошо, что она есть и ждет! Телефон вырубил. Что отвечать, если позвонят? А звонить-то скоро начнут… Лучше уж вообще не брать трубку.

Девушка несказанно обрадовалась. Небось, уже успела всплакнуть, решив, что любимый опять пропадет надолго, как часто, до обидного часто случалось. И они рванули к ней на дачу. Благо, дом был зимний, а назавтра ожидалось воскресенье. «Господи, какое воскресенье, – подумалось тут же, – когда смерть крадется по пятам!»

Добрались без приключений, и Настя ничего не заметила, – лишь обронила: «Где ж ты так ручищи извозюкал? В моторе, что ли, копался?» Начала опять интересное рассказывать, но осеклась на полуслове, поняв, что ее не слушают. Никите, молчуну и буке, нетрудно было скрыть от подруги внутренний раздрай и панику. Он покорно отправился в душ и долго смывал с себя запахи смерти и остатки кровавой грязи с ладоней… Слегка запотевшее зеркало отразило сосредоточенно горящие серые глаза, впалые щеки, сурово сжатый губастый рот, ежик темных волос, в которых уже мелькала ранняя седина… «Взгляд у тебя, Никитос, бывает – мурашки по коже!», – уважительно отмечали ребята в Чечне.

Было совсем поздно, где уж там думать и анализировать. Но и не спалось. После любовного поединка, – отчаянного, жадного, страстного, заслоняющего от смерти, – когда усталая счастливая Настя задремала, блаженно посапывая, Никита осторожно выскользнул из-под одеяла и достал перстень. Обнаженный, он стоял у окна, то так, то эдак вертел реликвию, и свет далекого фонаря падал на его широченные мускулистые плечи, на затейливую татуировку – оскаленную голову тигра. И на кривой шрам на груди…

Вспомнилось, как еще салажонком-призывником обратился к батюшке в маленькой церквушке на Солянке – с просьбой благословить… Как потом, после благополучного возвращения из пекла (всего-то два довольно легких ранения!), случайно забрел на вечерню в Елоховский и узнал в пышно облаченном Патриархе Всея Руси того давнего скромного батюшку… Оказалось, старик любил изредка вот так служить литургию – словно простой священник. Протиснулся ближе – и Святейший тоже неожиданно узнал в огромном хмуром парне тоненького большеглазого мальчишку-детдомовца… После литургии поманил, ласково спросил о жизни, постепенно приблизил, стал поручать все более важные дела, полюбил как сына… Наконец подступили скупые слезы…

Вот те на! Темный камень вдруг посветлел – тихо засветился изнутри, постепенно стал дивно прозрачным, васильково-синим – совсем как глаза у Насти, когда сердится… На его выпуклой поверхности возник опалово-переливчатый серебристый крест… Чем больше Кирилл вглядывался в глубь камня, пытаясь понять причину столь удивительной перемены, тем ярче камень сиял. Тогда, у сейфа, сам перстень показался небольшим, вроде как женским даже. Теперь же он как влитой сел на безымянный палец здоровенного парня: кулаки – не дай Боже! Будто сделан был на заказ.

Голубое свечение камня напомнило кое-что, сердце екнуло: телефон! Никита быстро достал мобильник Святейшего. Та-ак… «Входящие звонки»: один, последний, не определился. Почему Патриарх ответил на него? Даже Никита на подобные анонимные звонки чаще всего не отвечал. Было ясно, что таинственный визит последовал именно после этого звонка. И тут Перстень стал покалывать руку, словно через него шел слабый электрический заряд. Перед глазами заметались странные, не очень отчетливые видения. Вот кто-то высокий нависает над Патриархом, последний, несмотря на тучность и возраст, с искаженным лицом бросается к двери в спальню, но не успевает добежать до кровати – сверкает длинный стилет, старик падает… Зловещая Тень лихорадочно роется в ларце, небрежно роняя на пол блестящие украшения, и тут Никите мерещится что-то странно знакомое в смутной, расплывающейся фигуре: этого человека он уже где-то видел! Но тень вдруг бросается к окну, исчезая в проеме за портьерой – наверное, именно в это время Никита и постучал в дверь. Видение растаяло. Парень очнулся в холодном поту: его всего трясло.
Он по-прежнему стоял у окна – перстень стал медленно гаснуть, будто счел свою миссию выполненной. Но Никита ошибся. Попытка сдернуть с пальца реликвию ни к чему не привела: перстень словно прирос к коже. Еле добравшись до кровати, измученный увиденным Никита рухнул рядом с Настей, которая вновь обняла его нежно, так и не проснувшись. Последней мыслью было: «Утро вечера мудренее, завтра решу, что делать. Как найти убийцу и отомстить, да так отомстить, что чертям в аду тошно станет! Силы нужны, иначе сойду с ума». Навалился тяжелый, беспросветно-свинцовый сон без сновидений…

Глава 2 Загадка перстня

Утром Никита открыл глаза чуть свет: он вообще не привык поздно вставать, на отдых обычно хватало пяти часов. Настя еще нежилась, бормоча сквозь дрему какие-то слова. Никита прислушался: «…перстень… Грозный…» Странное совпадение! Она ведь даже и не знала об удивительной вещи. А «Грозный»? В Грозном Настя никогда не бывала и если что знала о нем, так из рассказов Никиты… Страстно захотелось, чтобы все события прошлого дня показались бредом. Но вот же он – камень едва заметно светился на пальце! Значит, все было взаправду… Ветеран чеченской войны скрипнул зубами от нахлынувшей ненависти к злодею. Или… к злодеям? Ну не мог один какой-то урод это задумать и содеять. Тут точно заговор! И – ясное дело! – ищут они этот перстень, раз уж он такой необычный. Если честно, во всякую мистику Никита не особенно верил. Да и не до этого должно быть мужику – судачить о разных глупостях типа «целебных валунов». Но вчерашний день круто вмешался и в жизнь парня, и в его представления о ней.

Быстро, по-армейски, приведя себя в порядок, парень стал готовить завтрак – он привык сам за собой ухаживать, а баловать Настю, смотреть, как она счастливо улыбается, ему всегда доставляло большое удовольствие. Частые разлуки – не сидеть же возле юбки пришпиленным! – только усиливали это желание порадовать. Да и больше не на кого было тратить любовь и нежность – с малых лет парень уяснил, что никому на этом свете не нужен. И когда в жизни возникла Настя…

Хотя голова уже было забита тягостными размышлениями, завтрак получился непритязательный, но здоровский: омлет, сыр, нарезки всякие и кофе – его оба пили декалитрами. Никита настолько погрузился в напряженные думы, что вздрогнул, когда его плечи сзади попытались обвить девичьи руки – охватить эту «косую сажень» по-настоящему у Насти все равно бы не получилось. Она была свежа и чудо как хороша в легком палевом халатике. Смеясь, заявила, что «голодна как зверь!» По-детски обрадовалась, что завтрак уже готов.

За едой «зверушка» тут же обратила внимание на перстень. Как Никита ни прятал ладони, а такие лопаты не спрячешь. Ему страстно захотелось, чтобы хоть Настя выслушала и поняла. Да и кому еще об этом ужасе расскажешь? Следствию и суду? Будто услышав его мольбу, она сперва, конечно, восхитилась. Но тут же осеклась, увидев мрачную тень на лице любимого. Помедлив, Никита скупыми словами выложил ей все, что произошло вчера, чему стал опоздавшим свидетелем… Все, кроме таинственных свойств кольца: он в этом и сам еще толком не разобрался. Настя сильно побледнела, но слушала очень внимательно. Обычно такая непосредственная, не охала и не ахала по-бабьи. И вопросов после каждого слова Никиты не задавала. Главное – не обиделась, умница, что еще с вечера промолчал! Прослезилась – понимала, кем для парня был Святейший. Тем более, что знала Никиту давно, влюбилась еще девчушкой – когда-то жили в одном дворе. Только Настя – в пятикомнатных наследственно-профессорских хоромах (шофер, домработница, мать-актриса, именно в этом порядке), а затрапезно одетый смурной паренек – в «убитой» коммунальной комнатушке, выделенной ему после выхода из детдома. Помолчали…

– А собаку тоже убили? Отравили, да? – наконец очнулась от дум Настя – ей по-девчоночьи стало жаль ни в чем неповинного пса. Поежилась, продолжая машинально сгребать ладошкой хлебные крошки со скатерки.

– Кто-то умный сказал: «Ненависть к человечеству – грех. Но не заблуждение». Ужас какой… И зачем, зачем ты перстень из сейфа забрал? Не стоило этого делать! Ведь если охота идет именно за ним…

– Может, и не стоило. А может, и не за ним вовсе! Да поздно теперь горевать – взял уже. Не возвращать же! Куда хуже, что меня теперь обвинить могут в убийстве. Ребята-охранники такие были… отмороженные, как под гипнозом. Под гипнозом… это надо обдумать. Но что-то ж они помнить должны! Других свидетелей вроде нет. Скажи, вот ты много чего из истории знаешь – не слыхала о таком перстне? Он мог каким-то нашим… ну, деятелям всяким принадлежать. Да и не только нашим, возможно. Древняя вещь. Очень. Отец говорил. И еще… Он, понимаешь… не снимается с пальца. Я утром и с мылом пытался – ничего не выходит. Вроде как током бить начинает…

– А мне сон сегодня приснился непонятный – как раз о кольце каком-то. И что-то там про Ивана Грозного было… Яркий такой сон, сумбурный. Да, да! Мне в хрониках той эпохи попадалось, именно о странном старинном кольце! Ты же знаешь, я люблю в книгах рыться. Постараюсь вспомнить, – и Настя полезла в обширную библиотеку, еще прадедом собранную. «Мечту библиофила» в свое время свезли на дачу, посчитав, что старые книги лишь захламляют дом в эру повальной компьютеризации. Мать все эти современные «мульки» обожала, чуть не каждый месяц меняла мобильник на еще более «крутой». А нынешний глава семейства был ученым-химиком, историей не интересовался – тут же набил шкафы своей кристаллографией.

В отличие от Никиты начитанная Настя была полна трепетной веры во все чудесное, о чем говорить могла часами. Несмотря на ужас ситуации, ее охватило мрачное воодушевление, словно оказались они перед волшебной дверцей, и нет золотого ключика, а снаружи уже ломится страшный, озверевший мир, где убивают беззащитных стариков, и надо любой ценой спастись! Хотя… Может, загадочный перстень и есть тот ключик?

Тем временем Никита в зале включил телевизор.

Вдовствующая Церковь на всю страну с великим прискорбием сообщила: «вчера Святейший Патриарх Всея Руси Алексий II внезапно скончался от сердечной недостаточности в своей резиденции в Переделкино». Если честно, Никита даже и не особо удивился. Трудно было представить, что сообщат жуткую правду: мол, пырнул Святейшего незнамо кто, да и со святыми упокой. Но обманываться насчёт собственной безопасности не приходилось: ни те, кто содеял такое, ни сама Церковь, так просто этого не оставят. Первые должны найти то, ради чего пошли на злодеяние. Вторая захочет узнать, что послужило причиной страшной гибели, пусть и сокрытой от мира. Да и все, что стало известно доверенному человеку покойного Патриарха за несколько лет – не службы, нет, – жизни возле Святейшего Престола, указывало: еще много кто захочет узнать и добыть. И полетят головы только так… Надо, ох, надо увидеться с охранниками.

– Слушай, вот что я нарыла! – вошедшая Настя разрумянилась от волнения.

У Ивана Грозного был любимый перстень, он никогда его с руки не снимал. Говорили, что его еще бабка царя, последняя византийская принцесса Софья Палеолог привезла, в составе приданого. Тоже с ним не расставалась. Откуда у нее взялся? Это надо еще долго раскапывать … А знаешь, как Иван-то Васильевич умер? Ему волхвы-кудесники предсказали день смерти. Он в этот самый день их вызвал и вопросил: «Ну; что, лжецы-пророки, сукины дети? Как видите, здоров я!» Те мужественно ответствовали, что день еще не кончился. Царь был настроен, против обыкновения, благодушно. Пошел в баню, потом сел играть в шахматы и … внезапно упал почерневшим лицом на доску; отдав Богу душу …

– Похоже, перстень-то он в бане снял, а надеть либо забыл, либо… не смог! Никита! Не пытайся снять это – боюсь я, совсем плохо будет!

И она, поцеловав парня, убежала дальше рыться в книгах. А Никита стал дозваниваться до охранников. Первый же, Сашка, откликнулся тут же! Убитым голосом поведал о смерти патриарха. Разумеется, от сердечного приступа. Посетовал, что работы они, по всей видимости, теперь лишатся. Голос дрогнул, опять стал каким-то деревянным, неискренним. И – ни слова ни об убийстве, ни о злодее таинственном. Ни о появлении в Переделкино самого Никиты. Который, будучи его непосредственным начальником, включил свой авторитет на полную мощь и приказал явиться на встречу в назначенном месте. Александр увиливать не стал. Через час они встретились в городе.

– Ну, что, проворонили Отца? – глядя в Сашкины честные карие глаза, спросил начальник напряженно. Он уже понял, что в памяти боевого товарища случился непонятное «короткое замыкание», иначе бы он сразу дал понять, что видел там своего начальника. – Выкладывай, что произошло? – Изменившись в лице, мужик глухо заговорил, глядя в пол и тщательно подбирая слова, стараясь избегать матерных. У Патриарха служить – не в Чечне бандитов матюгами крыть, не забалуешь.

– Убили его, Никита. Тебе вранье пересказывать не стану. Когда мы с Серегой очнулись и встревожились окончательно…

– Что значит «очнулись»?!

– Понимаешь, и у него и у меня как провал какой… Вроде помним, что охраняли, все как обычно, Святейший еще не спускался и к себе не вызывал, а потом как отрезало… В башке туман и тошнит. Ну, растормошили друг друга и решили узнать, как там Он. Стучали, стучали – молчок, вошли наконец, а он и лежит в спальне. Зарезанный. Собака – тоже мертвая, отравленная – вытянулась на подстилке… Драгоценности валялись, сейф и окно – открыты, на подоконнике – след ноги оху… огромной, короче. Ну, вызвали кого надо, сам понимаешь… Дозвониться пытались, да твой телефон почему-то вырубленный оказался… Полезли смотреть записи камер слежения – выяснилось, как на грех, что на полтора часа вся резиденция была обесточена. Что, как – не знаю пока. Никого постороннего вроде не видели возле ворот. А все работники по каким-то делам уеба… в общем, разъехались… Поверь, – вырвалось у парня, – так голова болела и кружилась… и тошнило, точно я пил дня три не просыхая! И у Витьки та же байда… Что это было, Никита?

– Не знаю. Но верю. С работы вас, ясный пень, погонят, но что-нить придумаем. Так, говоришь, ничего не помните? След-то остался не от нечистой силы! Кто приходил и мимо вас прошел? Что необычного было в тот день?

Однако Саня лишь мычал невразумительно да мял лицо, словно так еще и не отошел от странных чар таинственного душегуба. У Никиты немного отлегло от сердца: его визит камеры не зафиксировали. Но и тот непонятный «один человек» остался незамеченным. Худшие подозрения, что это дело рук не одного, а целой команды, подтвердились: обесточить резиденцию дело непростое! Интересно, что использовали для одурманивания? Наркотик? Химию какую? Гипноз?

Во внушение Никита как раз верил, даже интересовался этим. Знал, что такие люди есть: под их взглядом что угодно сделаешь. Не единожды сам видел, как противники Патриарха вдруг начинали полностью ему подчиняться… Да и само его избрание, говорят, было похоже на чудо. Ведь после Пимена блюстителем престола оставался митрополит Феофил – тот, что на раскол потом в Украине пошел. Никто тогда и не сомневался, что ему достанется высшая власть, ведь и возраст, и авторитет. А выбрали не самого известного Алексия… Умел, умел Отец подчинить людей своей воле… И тут у Никиты вновь мелькнула неожиданная мысль: не перстень ли тому причина? И еще одно не давало покоя: Настя. Хорошая девушка, любимая и все такое, но не так, не так она должна была отреагировать на страшный, леденящий душу рассказ! Неужели он ее, такую самостоятельную, плохо знал?! В поведении, в словах, этом страстном книжном угаре сквозила воля… нет, не воля даже, а горячее и – чего лгать! – малодушное желание самого Никиты увидеть именно такую реакцию. Без воплей и слез, без истерик и, главное, без боязни, что с ним теперь и водиться-то не след. Не-ет, тут без перстня не обошлось!

И то сказать: ну что простодушный Никита, – прямой, как дуло танка, – знал о прихотях и загадках женской любви?
Но самое, самое-то удивительное: Саня никакого внимания на перстень не обратил, не подколол: чего это, мол, Никита нацепил на себя побрякушку, для солдата совсем уже неприличную! Типа в геи записался, что ли?! А не разглядеть яркий камень было просто невозможно. Но боевой товарищ странным образом ничего не заметил. Н-да… Загадки кольца множились и множились, и мыслимо объяснять их становилось все труднее.

Глава 3 След реликвии

А Настя в это время вовсю штудировала книги и трясла Интернет. Это не хуже любовных поединков заслоняло ее от ужаса происходящего, врачевало душу и не давало раскиснуть и опустить руки. Настя читала, и голова шла кругом! Столько веков историки объясняли загадки прошлого как угодно: и коварством, и ядом, и сильной волей, и кознями врагов. А ларчик-то просто открывался – перстень! Страницы перелистывались сами собой, и хотелось дальше, еще, – докопаться до сути, за которой маячила разгадка. Ибо от нее зависели их с Никитой и жизнь, и счастье.

Хлопнула дверь: вернулся уставший, истерзанный думами и догадками Никита. Настя хватилась накормить его, да оказалось – так и просидела за книгами весь день, ничего не сготовила. Да и чего готовить: в холодильнике «мышь повесилась». Но то, что ей стало известно, заинтересовало Никиту куда больше, чем отсутствие разносолов – он весь превратился в слух. Рассказывала Настя образно и увлеченно, даже театрально кое-где подвывая. Маманю-актрису со счетов не сбросишь! Перед глазами парня вставали «преданья старины глубокой»…

История таинственной реликвии и ее странная власть над людьми начали из глухого и не вполне достоверного упоминания обретать конкретные очертания подлинной реальности.

– Понимаешь, Иван Третий вторым браком был женат на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора Константина, дочери его родного брата Фомы, деспота Морейского. Не думай, деспот – высший греческий титул, что-то вроде эрц-герцога. Деспотисса великой интриганкой слыла, к ней как ни к кому другому относится понятие «византийское лукавство». В результате трон московских великих князей достался, в обход потомков от первого брака, ненаглядному Софьиному сыну Василию…

– Да, запудрила твоя византийская прынцесса всем мозги! И как только удалось?! Или… Думаешь, и тут без перстня не обошлось? – серые глаза Никиты вспыхнули подозрением.

– Думаю, не обошлось, хотя прямых упоминаний о кольце нет. Ну кто на побрякушку серьезное внимание обращать станет?! Это ж не сказка про Ивана-царевича: надел кольцо, ударился оземь да и…

– …да и убился нах… в общем, насмерть! – с хулиганской ухмылкой подхватил ясновельможный глава Патриаршей охраны, не совсем забывший трехэтажные армейские обороты. Настя сердито замахнулась на охальника книжкой и продолжила:

– Василий же человек был слабый, вздорный, царствовал отменно-самодурно, а под старость и вовсе свернул всех в бараний рог. Представляешь, супругу бесплодную отправил в монастырь, обрил бороду – это в те-то времена, когда проще было нагишом на люди выйти, чем без бороды! И, старый гамадрил, по-новой женился на юной красавице – княжне Елене Глинской, польско-литовских кровей и, значит, почти супостатке. Совсем юной, кстати, – ей было тогда что-то лет пятнадцать, если не меньше! В наше время срок бы припаяли, за педофилию.

– Чего это «старый гамадрил»? Ему о потомстве надо было думать. Государь небось, не баран чихнул! Да и молодая-то жена лучше старых двух! – юмор у парня был своеобразный. Но так живой ум искал выход из тесных рамок, куда его загнали сначала – армия, а потом – строгая служба у Патриаршего престола.

– Я вот тебе сейчас покажу молодую жену! – возмутилась двадцатилетняя «сказительница». – Да ты слушай дальше.

Вскоре после женитьбы Василий умер как-то по-глупому, от заражения крови – поранился на охоте… Оставив означенную Елену правительницей при малолетнем сыне, будущем Иване Грозном. Между прочим, была у власти целых пять лет. Вместе с «другом сердца», князем Овчиной-Телепневым-Оболенским. Некоторые имечки тогда были – за ночь не выучишь! Потом бояре Елену вроде отравили. Удивительно, как им всем удавалось власть захватывать – и Софье, и Василию, и Глинской – в стране, где непопулярных или не вполне законных владык могли только так прогнать с трона? Не колдовали же они! Что им помогало? Поневоле вспомнишь про перстень, привезенный из далекого Царьграда, бывшего столько веков оплотом веры православной! Не с ним ли и перешло к нам понятие «Святая Русь»? Или просто только Русь тогда и была крепка в Православии, а почти везде оно оказалось в кабале да в загоне? И, знаешь, что еще: похоже, перстень осторожно нащупывал достойного носителя! Неподходящих – в топку истории! Всякая помощь прекращалась, таинственная сила угасала.

Для Насти, воспитанной религиозной нянькой, вера не была пустым звуком, модным увлечением – как для многих современных барышень. Отец-профессор серьезно воспитанием дочки не занимался, мать-актриса – тем более. И, что совсем уже нечасто бывает, вера у девушки не вступала ни в какие противоречия с обширными университетскими знаниями и пытливым умом. А Никита, едва ли не впервые пошедший в церковь перед службой на Кавказе, проникся лишь после знакомства с Алексием. Что и говорить, умел старик внушить что-то такое… настоящее, одним словом.

Девушка продолжила, очнувшись от раздумий:

– Много, ох, много чудил Иван Васильевич, прозванный Грозным. Особенно после смерти первой супруги, нежно любимой в народе, – кроткой и приветливой Анастасии Романовой. И опричнину мрачнейшую создал, и татарского царевича-подставу на трон посадил – тот на целый год оказался самодержцем. В Александровскую слободу уезжал, бросив бразды. Теперь это, знаешь, заштатный городок Александров, пара соборов осталась, тишь да благодать, а когда-то был он своего рода «российским Версалем», резиденцией… И все – посреди чудовищного блуда, многоженства, изуверских «избавлений» от неугодных жён… Впрочем, некоторые историки полагают, что сомнительные цари-государи Романовы, дабы выглядеть привлекательно, навесили на Грозного все грехи мира.

Так что теперь про него всякое говорят в книгах… Бояр да дворян строптивых медведями да собаками травил, лично пытал. В огне, на котором человека поджаривали, полешки посохом своим поправлял… Впрочем, тогда, в середине XVI века, точно поветрие какое по Европе пронеслось: немногим ранее, в Англии, король Генрих Восьмой так же безжалостно расправлялся с женами, чередуя их казни с расправами над епископами, ибо разругался с папой Римским, отрекся от веры католической, сам себя объявив – неслыханное дело! – главой церкви. Проложил, так сказать, дорожку для нашего Петра, тоже в свое время упразднившего сан Патриарха. Во Франции Екатерина Медичи тысячами истребляла своих же подданных, гугенотов-реформатов, и память о Варфоломеевской ночи пережила на века все прочие дела этой королевы. Правда, отойти от католического Рима Франция так и не осмелилась…

– Ты не отвлекайся, про перстень говори, не грузи! – подал голос Никита. Его, неподкованного, уже начали утомлять несущественные, как ему казалось, факты, ссылки и сноски.

– Ладно, тьма ты моя историческая. Так вот, а на Руси народ опять все безропотно проглотил, словно завороженный. Даже убийство в темнице митрополита Филиппа! Одного из немногих, кто осмелился поднять голос против бесчинств и поругания Церкви, против истязаний и казней. Ни одного покушения на царя-изувера не было, точь-в-точь как потом при Сталине… Или это у нас в крови: сильных обожать да трепетать перед ними?

После внезапной и загадочной смерти Грозного – я тебе уж рассказывала – перстень его любимый надолго исчез из упоминаний. Да и не до него было: через одиннадцать лет бесцветного богомольного царствования умер и его сын Федор, последний Рюрикович. На престол взошел его шурин, дьявольски умный и совершенно незнатный Борис Годунов, уже давно исподволь правивший страной. Это при обилии куда более родовитых – сколько ни истреблял их Иван – бояр да князей. Как, как этому подкидышу удалось подавить волю и знати, и простого люда, если еще за год до этого даже помыслить было нельзя о таком вопиющем попрании традиций? Ну, женат был царь Федор на сестре Бориса, и что? Интересная все-таки у нас история: власть передается через женщину, словно… гемофилия какая-то. И хотя сама женщина тогда править, в общем-то, могла, но самолично царствовать, как потом, после Петра Первого, – ни Боже мой!

– Все равно, что бомжа президентом избрать! – встрял возмущенный таким безобразием Никита, для которого порядок и справедливость были святы. – А гемофилия… это когда кровь не сворачивается? Да, попался нам один такой чеченский мальчик, случайно раненный… Так и умер, бедняга, не смогли остановить… До сих пор его взгляд помню, затравленный, ненавидящий… И чего дальше было?

– Появление якобы чудом спасенного Дмитрия, злодейски убиенного в Угличе младшего сына Грозного, вогнало в гроб испуганного Годунова. Еще бы – он-то был уверен, что маленького царевича, последнюю преграду на пути к трону, наверняка зарезали. Хотя по меркам того времени Дмитрий считался незаконнорожденным – как же, сын Марии Нагой, шестой жены, а церковь через силу признавала законными только три брака!

Нежданным было это появление, стремительным и поначалу удивительно триумфальным. И тоже непонятно: как он смог всех – все-ех! – убедить, что царского рода и трон по бесспорному праву должен принадлежать ему? Вот называют его Самозванцем, беглым монахом-расстригой Гришкой Отрепьевым, но уже давно историки доказали, что беглый монах и царевич – не одно лицо. И был Дмитрий образован, с Папой Римским переписывался. Держал себя – какой уж там «беглый монах»! Опять мелькает блеск перстня, наверняка доставшегося ему от отца! Не подарил ли он это сокровище возлюбленной супруге своей, Марине Мнишек? После чего не получила ли она над ним огромную власть? Ведь ее короновали, впервые царицу на Руси короновали! Раньше царские жены и царицами-то величались из вежливости, помазания на престол над ними никто никогда не совершал. Знаешь, поглядела я на ее изображения… Ну, ничего красивого! – Настя не удержалась и чисто по-женски возмутилась вопиющим фактом: какую-то не особо знатную польку возвели на российский престол, а была она и пучеглазой, и длинноносой!

– Бывает! – проворчал многоопытный Никита. – Вот у нашего комбата жена – ты бы видела, как он ее письма ждал, с ума по ней сходил, тосковал… А когда убили его… Из паспорта фотка выпала – так, ничего особенного… Толстушка в кудряшках. Только ты того… опять не в ту степь пошла.

Настя с удовольствием поглядела на себя в большое старое зеркало, висевшее над комодом. По семейному преданию, принадлежало оно якобы еще Павлу I, но время не пощадило раму, да и амальгама пошла пузырями – так что пришлось сослать зеркало на дачу… Увиденное успокаивало: не «толстушка» она, и не в «кудряшках» всяких дурацких! Вон, коса какая замечательная! И Никита смотрел преданным собачьим взглядом, словно требовал «Chappy». Без всяких яких было видно: обожает! Девушка поправила выбившуюся прядь и продолжила:

– Погиб свергнутый Дмитрий Первый печально и незавидно, год всего правил… Марина долго скиталась по России. В надежде вернуть себе престол объявляла расплодившихся самозванцев своими спасшимися мужьями. От одного даже сына родила…

– Вот же пришмандовка! – не удержался бывший солдат, для которого женская преданность входила в число главных сокровищ мира. Но Настя пропустила мимо ушей его крепкий эпитет, лишь задумчиво произнесла, глядя в окно:

– А мне, знаешь, жаль ее… Одна, среди чужого народа, она не сдалась, возвращаться на родину не захотела. Сильная была… – девушка перевела взгляд на любимого и зарделась. – Чтобы я таких слов солдафонских больше не слыхала! Ладно, слушай лучше, «блюститель нравственности».

Наконец, Марину схватили, заточили, перстень, надо думать, отняли. Не достался ли он Федору Романову? Иначе – патриарху Филарету, получившему свой сан в Тушино, от Лжедмитрия II, прозванного Тушинским вором. Представляешь, – это в нашем затрапезном Тушино когда-то Лжедмитрий II лагерем стоял!

Далее. Царю Василию Третьему Шуйскому, великому интригану и бездарному самодержцу, трон достался многолетними происками. Но в Смутное время это воспринималось едва ли не как должное. И, уже получив вожделенную власть, Шуйский никак не мог остановиться в своих интригах. До того дошло даже, что жена его на пиру отравила смелого воина и талантливого полководца князя Скопина-Шуйского, начавшего наводить в стране порядок. Испугались Шуйские популярного в народе дальнего родича, да недолго им было царствовать, видать, и козни иной раз осечку дают. Одно дело – интриги плести, а совсем другое – государством управлять! Препроводили царя Василия в монастырь.

Наконец, к власти пришли Романовы, по сути получив ее через родство – смешно сказать! – с незабвенной Анастасией, первой женой Ивана Грозного. Филарет какое-то время правил страной при сыне Михаиле. От него перстень впоследствии перешел Патриарху Никону, возомнившему себя на Руси главным и пытавшемуся подчинить себе Алексея Михайловича, царя Тишайшего… Может, не люди овладевали перстнем, а перстень – людьми? Иначе откуда столько властолюбия и гордыни в простом мордовском крестьянине? Царь поначалу был от Никона в полном восторге, уважал его как никого возле себя… Да только перстень присмотрелся к своему хозяину, да и… передумал. Лишили Никона патриаршего сана, сослали в глушь…

Рассказ был прерван хныканьем мобилы: звонил охранник Сашка, все же вспомнивший одну «небольшую» подробность. Оказалось, среди следов, найденных на месте преступления, различили два типа обуви. Вроде как двое убийц было. Никита понял, что его следы на полу остались и были обнаружены. Выругался в сердцах и тут же получил в очередной раз от Насти по кумполу за сквернословие. Но парень лишь отмахнулся, лихорадочно соображая, что же делать.

Обувь надо было немедленно уничтожить. Почти новые ботинки подверглись безжалостному сожжению на дворе, вместе с мусором. Хорошо, нашлись старые башмаки – Никита в последнее время старался как можно чаще уединяться с любимой на даче. Много чего по хозяйству делал – мужик все-таки! В его многосемейной коммуналке было не очень-то удобно встречаться. Особенно после того как пьяный соседушка, – видать, «белка прискакала», – полез драться. Пришлось вырубить.

Отец названный, царство ему небесное, обещал помочь с квартирой, да не успел… За отпечатки свои начальник охраны особо не боялся – слишком часто бывал в резиденции, и к Алексию был вхож запросто – это все знали. Так что его «пальчики» могли быть где угодно. А вот свежие следы на полу, возле тела…

А сразу после позвонили из секретариата Патриархии. Задушевно, с великой печалью в голосе попросили явиться для беседы. Кто приказал: «к ногтю!», не сказали. Вы, мол, приходите и все. Трусом Никиту никак нельзя было назвать, но противный холодок ползучего предчувствия беды опять впился в позвоночник. Главное, как, как скрыть, что был там, если на пальце перстень патриарший, не снимаемый, яркий? Страх передался Насте, которая стала уже конкретно бояться перстня, с его таинственным и страшноватым влиянием на всех, кто даже просто прикасался. А, может, подобно Саше, – не заметят? Голова пухла от опасений и переживаний. Армейский неоценимый опыт, конечно, помогал справиться с тревогой, но теперь не было над Никитой ни «батяни-комбата», ни Патриарха – царство им обоим небесное, – да и друзьями себя окружить было нельзя: слишком опасно. Впервые парень оказался вроде главнокомандующего маленьким войском – он да Настя. А схватка предстояла не на жизнь – на смерть. Смерть… Умирать не хотелось категорически! Хорошо, – подруга проявила неожиданное мужество и смекалку: уложила парня спать, и не только спать. Утро, дескать, и вправду вечера мудренее!

«Войско» Никиты уже десятый сон сморил, а парню все не спалось. Не шло из памяти то странное видение: длинная страшная тень, нависшая над Алексием… Снова и снова терзала мысль: где же раньше он мог видеть этого… Человека?

Глава 4 Утро туманное…

Сборы на «беседу» в патриархию были недолги. Настя осталась на даче вроде как за старшую, – рыться в книгах и в Интернете дальше. Удивительно все же, откуда в хрупкой девчонке столько сил и отваги! Ведь ни разу не начала причитать, не повисла на шее заплаканным грузом. Наоборот, если что-то и не давало панике перерасти в окончательный кошмар, то это была именно она, «тонкий стебелек». Не испугалась даже ни разу по-настоящему. А то – вон, как Сашкина жена, когда на мужа, незадачливого бизнесмена, гопота люберецкая наехала конкретно. Чуть не развелись – так в бабе страх запенился! Пришлось Сашке из предпринимателей в охранники снова идти.

Всю ночь шел снег, но день выдался ясный, морозный. Однако тучи и вправду сгущались. Рано поутру выйдя за ворота, – тут интуиция опять отлично сработала! – Никита тренированным глазом заметил на легком снежке следы вдоль забора. Кто-то ночью топтался там – то ли выжидал чего, то ли подстерегал… Вызвал Сашку, и второго охранника тоже – Витьку. Им, кстати, поутру как раз и объявили, что «в услугах больше не нуждаются». Парни прибыли быстро, особо не расспрашивали, почему это, мол, Настю охранять надо. Лишь пообещали «беречь, как зеницу». И, оба крупные да плотные, немедленно окопались на кухне. Витька, обнаружив в холодильнике лишь «вечную мерзлоту», моментом смотался в сельпо, и они принялись что-то там кашеварить, по очереди выходя отследить территорию. А побледневшая от волнений (и недоедания) Настя снова забурилась в свои поиски.

А Никита тем временем уже входил в Секретариат Патриархии. На всякий случай повернул кольцо камнем внутрь, – это было единственное, что оно позволяло с собой сделать. Встретили его ласково, сочувственно – все знали, что был он близок к покойному. Но, произнося дежурные проникновенные слова, все тщательно изучали пол. Парень поиграл желваками, выслушивая отца Владимира, важного чиновника в иностранном ведомстве. В искренность соболезнований совсем не поверил. Его пригласили к только что избранному местоблюстителем патриаршего престола митрополиту Дамиану.

Он тоже ласковее некуда принял бывшего (это еще отец Владимир в своих речах подчеркнул) начальника охраны. Посетовал, что приходится расставаться. Высказал лучезарную надежду, что лишь на время. А как заговорил о печальных событиях, – молчун-вояка просто заслушался, ибо митрополит был редким златоустом. Любил Никита книжки в жанре фэнтези, и вспомнился ему один персонаж из Толкиена: белый маг Саруман, перед чьим умением красиво убедить не мог устоять никто… Конечно, заподозрить в магии светильника Церкви было и смешно, и нелепо: колдовать служителям категорически возбранялось еще с незапамятных библейских времен. Однако Дамиан с общих фраз быстро переключился на вопросы более чем конкретные. Заговорил о расследовании, которое взялась проводить служба безопасности Церкви. Обмолвился и о следах невероятного 47-го размера, в числе прочих найденных в опочивальне уби… тут митрополит осекся и продолжил, уже в русле официальной позиции Синода: почившего в Бозе Алексия. Но внима-а-тельно взглянул на Никиту, и тот понял: оговорка не была случайной! Машинально покосился на свои ноги: ребята в отряде, смеясь, недаром их «лыжами» называли! Тот самый несуразный 47-й размер и впрямь был необычен даже для здоровяков-десантников. По мнению златоуста выходило, что кто-то сильно напугал или разгневал Патриарха, и тот умер от разрыва сердца. И вроде как их, проклятых, двое было, оба – в огромных башмаках. И опять митрополит – зорко так! – взглянул на Никиту. И заговорил, на сей раз строго, резко, – о незапертом сейфе и о брошенном раскрытом ларце. О святотатстве. О пропавшем мобильнике покойного. А потом перешел к самому главному, отчего Никиту прошиб холодный пот:

– Сын мой, известно ли тебе, что у Святейшего был один такой простенький перстень… с синим камешком? Вещица сама по себе чепуховая, но древняя… Среди описи числился, а среди найденных на месте престу… – Дамиан опять осекся, – … в опочивальне, его не нашли. Все, хоть и вповалку, да на месте, а перстня нет. Тебе, как доверенному лицу, могу сказать: есть тягостные подозрения, что кто-то до прибытия наших людей побывал в резиденции и что-то там искал. Что тебе известно по этому поводу? Говорил ли тебе что-то об этой реликвии Святейший? Тебя не могли найти в тот день, что крайне прискорбно… Кто мог интересоваться драгоценностями Церкви?  – Его Высокопреосвященство снова перешел на задумчивый, отеческий тон – он увидел, как напряглось и посуровело лицо Никиты.

– Не знаю. Сам ничего понять не могу… Тяжело мне, очень тяжело, – голос сорвался: тут Никита не соврал ни капельки. – Если бы я там был, то, может, ничего бы и не случилось… В смысле, «скорую» бы вызвали вовремя! А я, как на грех, с девушкой своей завис… гулял то есть! Никогда себе не прощу! А про кольцо это… Нет, я его и не видал никогда, да меня в подробности сокровищ ризницы и не посвящал никто…

Опять потупился, машинально взглянув на свой сжатый кулак – костяшки побелели! Перстень сейчас выглядел на руке как простое обручальное кольцо. Но вроде бы Кирилл ничего не заметил, или сделал вид… Нет! Конечно, не заметил, иначе беседа приняла бы совсем другой оборот!

Митрополит стал прощаться, обронив, что дело-то оно, конечно, молодое, но… Вновь пообещал подумать о судьбе Никиты. Намекнул, что его надежность и преданность теперь нуждаются в серьезном подтверждении. И вдруг, скользнув проницательным взглядом по руке Никиты, спросил:

– А что, сын мой, никак ты женился? Вижу – кольцо у тебя…

– Это… так, обручились мы… Да и пора, мне уж тридцатник скоро стукнет… Свадьба не за горами, – ставший пунцовым парень попытался улыбнуться. Но не от смущения он покраснел, а от волнения. Еще бы, вдруг митрополит спросит, освящал ли Никита кольцо? Да и освятить захочет?! Но и тут Бог отвел: Его Высокопреосвященство рассеянно благословил уволенного начальника охраны, вроде как окончательно потеряв интерес и к нему, и к его сердечным делам. Надо думать, и к трудоустройству… Но перстень он увидел, пусть только ободок! Что бы это значило? Стало быть, кто-то перстень замечает, а кто-то – нет? Может, довериться? Или не стоит торопиться?

Так ничего и не решив, парень отправился восвояси. На выходе Никиту долгим взглядом проводил отец Владимир. Что-что, а уж взглядом здесь умели работать…

Уже выезжая из города Никита обратил внимание на следовавшую по пятам машину. Прибавил скорость – традиционно черный джип несся за ним как приклеенный. Свернул в проселок, – эти места он явно знал лучше преследователей, – стал кружить дачными тропами. Камень на руке сиял все ярче, словно азарт погони придавал ему энергию. Навстречу из ворот новорусского участка, – типичные башенки, эркеры, кирпичный высоченный забор, – неторопливо выезжал фургон, украшенный рекламой какой-то супер-пупер эксклюзивной мебели. Никита успел проскочить, а дорога для джипа оказалась на какое-то время перекрыта. Уф-ф, оторвался!

Настю он нашел за компьютером, ребят – на кухне. Сытых, розовых, довольных. Рассказал, что увольнение – не только их удел. На вопрос: «А чего Дамиан?» ответил, покосившись на любимую, что повел себя митрополит с этим, как его… с «византийским лукавством». Настя удивленно улыбнулась, – точь-в-точь педагог от внезапных успехов своего самого отстающего ученика.

В ответ друзья доложили, что ничего подозрительного вроде не заметили и что «живы будем – не помрем». Странным показалось лишь то, что в это время года на соседних участках наблюдалась какая-то жизнь. А Настя утверждала, что все эти летние домики зимой пустуют. Вроде никого конкретно и не видели, но кто-то там точно был – следы, ведущие к домикам, виднелись отчетливо.

В любом случае, недавнее преследование обозначило недвусмысленную перспективу: покоя им не дадут. Надо срочно сматываться, но – куда? Сашка помялся и предложил квартирку тещи, что недавно померла от жадности. Жена Сашкина вознамерилась ее продать, но наследственные качества характера не позволяли сделать это быстро. Так что пока «убитая» двушка в хрущевке стояла «безвидна и пуста».

Собрались по-армейски быстро. Настю извлекли из Интернета, погрузили в машину – с ноутбуком и сменой белья в охапку – и спешно покинули гостеприимную дачу, вычислить которую теперь не смог бы только ленивый – возможности спецслужб ребятам были хорошо известны. На выезде с садового товарищества услыхали позади шум мотора… Никита, проехав шлагбаум, выскочил и заглянул в сторожку, где валялся пьяный сторож дачного кооператива. Тогда он опустил шлагбаум и заклинил его намертво – чтобы выехать следом, надо было бы снести все напрочь. И тут беглецы ударили по газам! Как уж там преследователи разбирались со сторожем, да и они ли это были – осталось тайной, но слежки ребята не заметили до самой Москвы.

Когда под вечер приехали на место в район «Сокола» и кое-как разместились, позвонила Людка, жена Сашки. По обыкновению, сразу начала вопить в трубку, что к нему тут приходили какие-то люди, разыскивали, а она и не знает, где он, черт его дери, шляется и по каким шалавам его носит, и чтобы немедленно дул на мамашину квартиру – покупатели к восьми придут смотреть. Иначе ей самой придется ехать аж из Бирюлево, и мало тогда Сашке не покажется! Она так орала, что становилось непонятно, зачем Людка пользуется телефоном? Ее и так было бы слышно даже во Владивостоке.

Приняли решение до прибытия покупателей всем, кроме «хозяина», погулять в районе. Ноги сами привели ребят к церкви Всех Святых. Уже смеркалось, и в храме почти никого не было, только пара старух и богомольный, почти нищенски одетый юноша – из тех, кто никому толком не нужен и кому нет нужды объяснять, зачем это в XXI веке существует такой «пережиток», как церковь. Стоило только взглянуть, как истово он крестится в своем непонятного фасона пальтишке с облезлым, когда-то цигейковым воротником, по которому рассыпались кустарно стриженные соломенные волосы…

Витька, в глубине души почитавший религию суеверием, а себя – «продвинутым», поодаль глазел на росписи стен и сводов. Свою работу в Патриархии он, демобилизованный в никуда и умеющий только воевать, воспринимал как «хлебную должность», а не как религиозное призвание. Впрочем, так рассуждают и некоторые священники, чего же вы хотите от солдата? Религиозное призвание вообще – дело такое, интимное, сразу и не объяснишь…

Так вот, Витька ждал, когда можно будет выйти из храма, покурить и заглянуть в гастроном – в животе уже начинало неприлично урчать. Что ж, кому – храм, а кому – гастроном.

Никита с Настей постояли перед алтарем, потом поставили свечи: за упокой, понятное дело, и – Матронушке… Настя трепетно относилась к этой святой, еще совсем недавно ходившей среди людей обычной нищенкой. Помолились…

И совсем уже собрались уходить, как вдруг откуда-то возникла бабулька – в беленьком платочке, почти горбатенькая, крохотная. Она приблизилась, схватила Настю за рукав и зашептала горячо ей что-то на ухо… Девушка растерянно оглянулась на Никиту:

– Она говорит… Говорит, что нам всем надо скорее идти туда, в придел… Никита, я ничего не понимаю…

А бабушка уже семенила к неприметной двери, странно запрокинув голову и сильно прихрамывая. Никита только хотел сказать, что нечего всяких бабок слушать, как вдруг почуял, снова почуял ледяной запах опасности. И перстень вдруг тоже заволновался – стал покалывать, словно через него электричество пропускали. Сделав знак Виктору, он кинулся следом за Настей, и, едва группа скрылась, в церковь ввалились двое здоровяков в черном, огляделись, прошлись, не сняв вязаных черных шапчонок, шныряя повсюду внимательными, совсем не смиренными взглядами. И вновь растворились, растаяли как морок, под гневное шиканье продававшей свечи женщины: «Шапки, шапки-то снимите, окаянные, не в пивную небось пришли!»

А наши друзья спешили по какому-то служебному коридорчику вслед за согбенной бабулькой, удивительно резво семенящей на кривеньких ножках в простых войлочных чунях. Она вывела ничего не понимающую троицу в крохотный старинный палисадничек, бывший когда-то погостом при храме, и прошептала:

– Бегите, деточки, и пока в дом-то не вертайтесь, неспокойно там… К ночи можете туда прийти, не раньше. Словам друга свово не верьте, не со зла он, а по злому принуждению.

– Откуда вы, бабушка, все про нас знаете? Как вас зовут? – Настя вдруг заметила в полутьме, что вроде как крохотные глаза женщины какие-то… незрячие!

– И-и, милая, это я вас не знала досель, а вы-то меня хорошо знаете, не дале как сегодня вот вспомнили, спаси вас Бог! Если помощь нужна будет – приходите сюда, особливо после того, как церковь на ночь закроют. Вам тут завсегда помощь и окажут! Я-то здесь часто бываю, да и прочие наши заглядывают… Даже Пантелеймон сегодня появился, все за вас волнуются… А вы, если придете, отца Алексея найдите. Но лучше к ночи приходите… Ну, с Богом, милые мои! А ты, парень, береги – вещь-то! Она много зла может принести, ежели не в те руки попадет.

С этими словами старушка скрылась обратно в церковь. Никита ошарашенно огляделся и осторожно проверил – нет ли кого вокруг. Но повалил снег, неожиданно густой и пушистый, он скрадывал звуки и позволил ребятам окольной тропкой незаметно пробраться к парку, а там по едва освещенной аллее выйти на улицу подальше и перевести дух… Мела метель, и прохожих совсем не было, лишь тепло светились окна домов… Чужих домов… Настю пронзило ощущение бесприютности, но оно быстро прошло – стоило вспомнить неведомую бабушку: мир и правда оказался не без добрых людей!

– И шо це було? – подал голос Виктор, менее всех расположенный к чудесным знамениям.

– Не знаю, Вить. Странно она как-то это сказала, ну, будто мы ее только что вспоминали… – Никита очнулся от глубокой задумчивости и стал набирать телефон Саши. Никто не отвечал. И перстень устало померк, словно надорвался, пытаясь защитить своих подопечных…

Зато Настя, открытая всему чудесному, быстрее всех пришла в себя и заторопилась в магазин – чудеса чудесами, а ужин для троих здоровых мужиков никто не отменял! Она даже и не удивилась особо – потому что видела, как внезапно и словно ниоткуда возникла странная всеведущая бабушка там, у поставца со свечами. А две старушки как стояли в углу, так и остались стоять, мелко крестясь. Но этой, третьей, не было в храме, когда они вошли! И Настя первая поняла, кто им помог спастись от тех, наглых и стремительных, несущих гибель. Уверенное спокойствие охватило ее – впервые за эти дни.

В гастрономчике, под завязку набитом продуктами, равнодушная продавщица стала что-то выговаривать Никите, конкретному как закон Ома: «Вот сами и доставайте свою водку, я не полезу на верхнюю полку, вас много, а я…» На помощь пришел Виктор, с шутливой угрозой подхвативший: «… вот именно! Нас много, а ты – одна!» Продавщица с халой на голове и драматическим номером бюста тут же все нашла, и достала, и завернула, и сладко защебетала про тяжелую свою участь. Еще бы, такой красавец заигрывает! Внешность у Вити была определенно сердцеедная: все продавщицы всегда и везде перебегали из «вражеского лагеря работников торговли» на его сторону! А вот на сторону хмурого, неулыбчивого Никиты перебежала одна Настя… Спиртное решили взять, чтобы старым дедовским способом снять стресс, и один робко протестующий голос Насти потонул в мощном мужском воодушевлении.

Однако Саша так и не отвечал на звонки. Никите вздумалось пойти в торговый центр – купить башмаки получше. Вспомнил, как Дамиан покосился на его затрапезное старье. Пока в обувном искали подходящие гигантские ботинки, причитая, что чемоданы у них – в следующем отделе, зазвонил телефон. Саша по-пионерски бодро, – чуть ли не под заливистые звуки горна, – отрапортовал, что покупатели были, и все купили, и они могут безбоязненно вернуться.

Только слишком бодро у него это получилось. Если кто-то и мог употреблять задорно-эротические обороты типа «всегда готов!», то уж точно не сумрачный, застенчивый Сашка, замурзанный женой и судьбой. Бодрость в голосе Никиту не обманула: возвращаться было нельзя.

Глава 5 Демоны древнего подземелья

Странное это было место. Любой человек ничего, кроме ужаса не испытывал бы под этими сводами. Но Серый Мастер давно забыл, что он когда-то был человеком… Он шел по длинному сумрачному, ведущему куда-то вниз коридору, освещенному лишь трепетным пламенем факела. Мысленно готовился к встрече с Хозяином. На стенах то тут, то там виднелись странные символы и знаки, отдаленно похожие на египетские иероглифы. Кое-где тонкими струйками стекала вода, поблескивая в неверном свете, и звук шагов глухим эхом таял позади, порождая жутковатое ощущение, что по пятам движется кто-то еще. Но Мастер не боялся: Подземелье было очень древним, возникшим в незапамятные времена, дороги сюда не знал ни один из ныне живущих людей. Идущий навстречу судьбе понимал, что там не примут оправданий. Если удастся остаться в живых, то это будет исключение из веками существовавших правил. Требовался результат, а не цепь досадных случайностей и нелепых нестыковок. Результат любой – пусть самой страшной! – ценой. Впрочем, последнее Серого Мастера нисколько не смущало. Но в этот раз самое страшное оказалось еще и самым бессмысленным. А бессмысленного Хозяин никогда не терпел и не прощал. Как не терпел вокруг себя человеческих новшеств. Вот – вместо фонарика пришлось воспользоваться чадящим факелом. Фигура в плаще с капюшоном торопливо шла тесными коридорами, тени метались по выщербленной кирпичной кладке, по растрескавшимся каменным плитам, выхватывая из мрака таинственные символы, запрещавшие чужаку проникать в потайное логово… Досада сменялась трепетом, трепет – мрачным осознанием своего провала. Отчеты Хозяину, всегда недовольному и раздраженному, сопровождались страхом и этим вязким чувством вины. Ибо наказание за провинности было поистине ужасным… Но и награда за верную службу превышала все, мыслимое простым человеком! Но был ли когда-нибудь Хозяин «простым человеком»?..

Никто не знал, сколько ему лет и откуда он родом. Никто не смог различить его подлинного обличья. И конечной цели его тоже никто не ведал. Но всегда находились те, кто был готов служить ему. Ибо Хозяин давал могущество в мире людей.

Вдруг коридор сделал резкий поворот и Серый Мастер оказался на узком каменном мостике, ведущем в пространство, напоминавшее залу средневекового замка. Высокие своды терялись во тьме, стены скупо освещались чадящими факелами, а вдалеке виднелся огромный камин, в котором догорали поленья, бросая багровые блики на каменные плиты пола. Мостик был перекинут через канал, черные страшные воды которого, казалось, текли отсюда прямо в Преисподнюю. Мастер осторожно перешел канал – он помнил, как однажды, много лет назад, молоденький неофит, желавший могущества, поскользнулся, упал вниз и был поглощен водой даже без всплеска, просто исчез и все… Перед камином вполоборота стояло кресло, обитое мрачным бордовым сукном. Тусклый свет падал на маленькую фигурку, застывшую в расслабленной позе.

–  Подойди ближе… Еще ближе… – прошелестел тихий голос на исчезнувшем уже языке – на земле не сохранилось даже текстов на нем. Кроме одного ветхого неистребимого пергамента. Только Мастер еще понимал этот язык и знал о документе, настолько древнем, что рядом с ним священные свитки Торы были просто свежим номером журнала «Лиза».

–  Хозяин! Я не смог добыть перстень. Мне помешали. Я убил Патриарха, но в покои неожиданно ворвался его телохранитель. Схватка с ним могла отнять много времени, и мое воздействие на ближних людей Алексия закончилось бы. Я не мог рисковать, ведь, – голос говорящего дрогнул, – я надеюсь еще пригодиться тебе…

–  Успокойся. Сядь.

Серый Мастер вдруг заметил рядом с собой грубо сколоченный табурет. Только что его вроде бы не было… Осторожно присел на краешек. А голос продолжал шелестеть, и временами собеседник тени, закутанной в черный бархатный плащ, еле различал – скорее угадывал – слова. Неожиданные, непривычные.

–  Ты все сделал правильно. Теперь этот… ммм… телохранитель станет выпутываться, спасать свою шкуру и, рано или поздно, начнет искать остальные Знаки. Пока мы не будем отнимать у него перстень. С его помощью он отыщет то, что нам нужно, сделает всю грязную работу! – тут голос окреп и зазвенел металлом, – ведь тебе известно, что я не могу покидать подземелье в моем настоящем виде, а в облике человека мои возможности не столь велики! А ты и твои… ммм… ученики – шайка безмозглых бандитов.

–  Да, Господин, я понял. Но тогда необходимо указать ему путь…

–  Я уже подумал об этом. И нашел кое-кого – он, сам того не желая, поможет нам добиться справедливости – ведь Знаки по праву принадлежат мне! – голос стал звучать так мощно и низко, так страстно, что каменный пол поплыл перед глазами Серого Мастера. Тень медленно поднялась, напоминая в бликах пламени сгусток дыма от горящей резиновой покрышки.

–  Ты должен найти носителя кольца. Должен свести его с этим человеком. Когда придет время, я завладею их душами и отниму Знаки Сокровенного.

Смотри!

Перед глазами Серого Мастера из угасающих поленьев вдруг взметнулся язык пламени и в нем возникла худощавая фигура молодого парня. Широкие плечи. Светлые взлохмаченные волосы. Его можно было принять за подростка, если бы не взгляд: умный, внимательный, совсем не детский.

–  Запомни его! Запомни и найди. Ты умеешь… Пусть он передаст обладателю перстня частичку Тайны… поможет найти мое достояние… – голос Хозяина стал меркнуть, а фигура поплыла во тьму и растворилась в ней.

Глава 6 Выход из западни

Оставив Настю под защитой Виктора в универмаге, Никита решил сам разобраться в ситуации. Перстень наливался тяжестью и нестерпимо покалывал руку – опасность росла с каждым шагом, приближавшим парня к подъезду. Входить в который было смерти подобно. Спрятавшись за угол дома, он еще раз позвонил. Сашка отвечал таким же бодрым истеричным голосом. Только очень чуткое ухо смогло бы различить в нем нотки растерянности. Вычислив, где находится балкончик квартиры, Никита высоко подпрыгнул, уцепился за пожарную лестницу и вскарабкался на крышу хрущевки. Тихо спуститься с нее на балкон не составило труда для тренированного бойца. Осторожно заглянул в комнату.

Сашка понуро сидел в кресле, тупо глядя на мобильник, лежавший перед ним на обшарпанном тещином журнальном столике – из допотопного гарнитура «Хельга». Один глаз затек, скула была рассечена, из раны медленно сочилась кровь. По бокам наизготовку стояли давешние люди в черном. Напротив, на диване, сидел еще один – постарше, и рангом, надо думать, повыше. Комната носила явные следы недавней потасовки. В приоткрытую форточку доносились слова старшего:

– …так что ты не трепыхайся, а то жена твоя и сынок, сам понимаешь… Да не переживай так! Нам же только поговорить надо с твоим начальничком, никто никого не тронет. А поможешь нам – подумаем о твоем трудоустройстве. Семью-то кормить надо? На-а-до… Было бы кого кормить…

На Никиту опять накатило ощущение нереальности происходящего. Настолько часто подобные сцены мелькали в телесериалах, что казалось: вот-вот из распахнутой двери выползут младенцы и пойдет реклама памперсов. Саша по-прежнему безжизненно смотрел в стол.

– Ну, и где же твой бывший шеф? Что-то долгонько он тащится сюда… Ты ему, часом, не намекнул чего? А то у старых друзей есть на такой случай словечки разные, сигнальные. Смотри…

– Придет, сам сказал: «Сейчас будем»… – разлепил губы несчастный Сашка, только что предавший друзей. – А покурить можно? Я на балконе, а то Люд… жена то есть, запрещает в доме дымить… Придет – ругаться будет, – даже в критической ситуации бедняга не мог ослушаться жены.

– Иди, – старший пожал плечами, – ты только запустишь его в квартиру, чтобы он не заподозрил ничего. А там мы уж сами с ними разберемся. И со вторым, и с девкой.

Саша, пошатываясь, – видать, хорошо его уделали, гады, – вышел на воздух, не заметив притаившегося за старыми лыжами и гладильной доской Никиту. Тяжкий вздох вырвался из его груди. Он напряженно смотрел вниз, словно надеялся каким-то знаком предупредить товарищей. Наконец докурил и, развернувшись, вдруг заметил Никиту. Реакция сработала моментально – то есть никакой реакции не последовало, только взгляд едва дернулся. Он прошел обратно, оставив дверь полуприкрытой. Один из охраняющих вышел, должно быть в туалет.

Никита сообразил и немедленно набрал текст СМС-ки: «Выйди на улицу, дело есть». Перстень уже просто дергался на пальце, наполняя своего носителя странной звенящей силой, словно превращая его в туго натянутую струну.

Через секунду Саша схватил телефон и как бы растерянно сунул его старшему. Тот хмуро прочел, задумался. Потом набрал номер на своем мобильнике:

– Так, быстро организовать слежку за домом! Быстро, я сказал! Та-ак… Постараемся взять его у подъезда! Попался, голубь! Станет убегать – стрелять на поражение!

Никита понял, его друга не отпустят. Скорее всего, от него сейчас же избавятся за ненадобностью.

«Просто поговорим» – ага, как же!

Разум еще просчитывал варианты выхода из смертельной ситуации, а тело, распахнув балконную дверь, уже ввалилось в комнату. Сашка будто ждал этого момента – ловким приемом вырубил одного охранника и послал в нокаут другого, заскочившего в комнату на шум. Расслабились ребята, нехорошо… Видать, и Сашка не ожидал тогда их нападения, раз его смогли скрутить и заставить врать в телефон.

Сидевший спиной к балкону попытался вскочить, но Никита сцепил на его шее ручищи и слегка сжал их – раздался хрип. Сашка оперативно отнял у главаря оружие и принялся связывать лежащих на полу в бессознанке.

Никита наконец смог разглядеть того, кто грозил расправиться с женщинами и детьми. Вид у мужика был вполне интеллигентный, почти благообразно-профессорский. Усики, седеющие виски… Вот же гнида!

– Ну, и «чьих вы, хлопцы, будете?» – Никита грозно глянул в глаза липовому «интеллигенту», который пришел в себя и с ужасом смотрел на парня, выскочившего как чертик из коробочки. Казалось, не только силы вдруг оставили его, но и рассудок.

– Чье подразделение? Сам кто? Ну, живо!

Человек, словно через силу, вдруг заговорил.

– Спецподразделение ФСБ… Майор Черных… Приказано найти тебя и конфисковать перстень с синим камнем… После изъятия носителя уничтожить… как грабителя и убийцу патриарха… Всех, кто причастен, – тоже… уничтожить…

– Как нашли нас?

– Маячок на машину… успели посадить… – тут глаза мужика закатились. Признание отняло у него последние силы. Или таинственным образом исполнилось страстное желание Никиты? Ну, чтобы враги отключились надолго – убивать никого не хотелось. Перстень тоже успокоился, стал меркнуть, как будто выполнил некий долг.

Саша слушал все это, оторопев. Охранники валялись на полу связанные, с кляпами, на скорую руку сооруженными из старой занавески, найденной в тещином шкафу. Рука у бойца была тяжелая – нескоро очухаются.

– О каком перстне он говорил, шеф? – непонимающий взгляд товарища заставил Никиту помрачнеть.

– Некогда объяснять! Все, уходим, быстро! В церкви скроемся, – шепнул Никита и бросился к балкону. Он хорошо помнил, что у подъезда их уже ждет засада. Первым схватился за ручку двери, да… Перстень опять отчаянно завибрировал. Раздался негромкий хлопок. Обернувшись, Никита увидел, как Сашка, словно в замедленной съемке, заслоняет его и оседает на пол… Майор Черных вновь отключился, завалившись на диване боком, рука с пистолетом безвольно упала. Похоже, нейтрализующее действие перстня было сильным, но кратким…

– Саш, ты что, очнись! Ну, давай, куда тебя ранило?! – Никита пытался привести друга в чувство, но тот лишь пробормотал: «Людка придет… ругаться буде…» Взгляд его окончательно остекленел. Майор, сука, был профессионал, попал прямо в сердце…

Предаваться отчаянию было некогда. Парень выскользнул на балкон, влез на перила, мощным рывком подтянулся. Жесть предательски захрустела, но выдержала. Уход и спуск по пожарной лестнице вроде прошли незамеченными. Сашка так и остался лежать рядом со связанными гэбистами и их ополоумевшим шефом…

В торговом центре Настя и Виктор быстро отыскались – понуро сидели за столиком в кафешке. Сердце-то – вещун… Печальное известие повергло их в ступор. Вот тебе и «казаки-разбойники»… Настя прослезилась. Только необходимость срочных действий не дала ей разрыдаться в голос. Пока шли обратно к церкви, Настя, мужественно борясь со слезами и страхом, скороговоркой рассказывала ребятам о патриархе Никоне и затеянной им Схизме. Ну, что – зря, что ли, столько книжек перерыла?! Старалась отвлечь и себя и друзей от горьких раздумий, но на ходу получалось, что она просто что-то там свое бормочет. Парни хмуро слушали вполуха:

– Никон рассчитывал, что после реформы расстановка сил в государстве изменится, и мягкий, слабовольный на вид царь окончательно попадет под безраздельное влияние патриарха. Ибо за всеми мелочами – ну, креститься троеперстием, Исуса Иисусом называть и тому подобное – скрывалось ненасытное властолюбие Никона, положившего в основу своих деяний слова Доната Великого [1] : «Императору нет дела до Церкви, но Церкви есть дело до всего!»

Однако тишайший царь, хоть и вроде прост был, а довольно быстро понял, чем грозит ему и государству беспримерное возвышение Никона. Тот ведь велел себя величать Государем! На церковном соборе Никона лишили сана и сослали в дальний монастырь со строгим уставом. Однако его реформы были закреплены – породив схизму. Ну, – раскол, долгие годы смущавший духовную жизнь россиян. По сути, он до сих пор не преодолен. Поезжайте на Рогожскую заставу, поглядите на старообрядцев! Мы с отцом там однажды побывали, так ему записочку кто-то прислал, прямо в церкви: «Бритие бороды есть латинская ересь!»

Спустя много лет Алексей Михайлович смилостивился и разрешил Никону жить поближе к Москве, но больной патриарх-расстрига умер на пути к столице…

Тут Виктор перебил неинтересную и малопонятную для него речь девушки, которая уже задыхалась от быстрой ходьбы и еще более быстрой речи:

– Никит, а что им надо? Если они легко человека уничтожили, то – ясный корень – дело не в том, что они ищут убийц Патриарха.

– Потом расскажу, – обронил Никита, сам еще не решивший, можно ли доверить товарищу тайну. Страшную тайну, как выяснилось… Да и нужно ли? Ведь он так и не заметил перстня.

Подошли к церкви, уже закрытой для прихожан. Тихо постучали… Пришлось ждать, но вот дверь приоткрылась: на пороге показалась темная фигура и смутно знакомый голос прошептал: «Входите, дети мои…» Чья-то фигура отступила в сторону, пропуская ночных посетителей.

В пустой церкви пред образами еще догорали свечи. «Странно, – подумала Настя, – бабушки их обычно собирают к ночи…» В робком мерцании огоньков беглецы разглядели высокого седобородого священника в темном облачении. Даже длинная епитрахиль мерцала на груди золотым шитьем, словно старик собрался кого-то исповедовать. Когда свет упал на его лицо, Никита вздрогнул: таинственного старца нельзя было отличить от покойного Алексия, Патриарха Всея Руси! Он печально улыбнулся и ласково сказал:

– Здесь вы в безопасности. Вот, сын мой, и довелось свидеться… Только не прикасайтесь ко мне! – предостерег Алексий, видя, как Никита инстинктивно устремился в его сторону, пытаясь по привычке преклонить колени…

– Отец, ты ли это?! – лицо Виктора за плечом Никиты было белее мела. А Настю опять охватило удивительное спокойствие. От фигуры будто веяло уверенностью и… надеждой.

– Я, сын мой… – старец тяжело вздохнул и, обращаясь к Никите продолжил, по обыкновению своему слегка «окая», – нелегкий путь тебе предстоит, и даже я не знаю его исхода… Одно могу сказать: поведет дорога далеко отсюда, на восток, в древние Алтайские горы. Будь тверд – многое теперь только от тебя и мужества твоего зависит. Сам знаешь, «один в поле не воин», – так что спутников своих береги… Однако на все воля Божья… Дорогу тебе укажет некий человек, он тебе кое-что объяснит, ну, да скоро сам все узнаешь. Очень скоро… Завтра вам встреча предстоит. Мы с ним не были друзьями при жизни, а теперь… Может быть, лишь он один и способен вам помочь… Перстень этот береги, он выведет тебя к другим Знакам. Пять их всего, в разных странах схоронены… Не должны попасть они в дурные руки. Использовал я силу перстня, многогрешный, о пользе для Церкви радел… Да злодей оказался сильнее меня.

– Откуда этот перстень, Отец? – еле вымолвил взволнованный Никита. Настя и Виктор по-прежнему стояли за его широкой спиной, понимая – они тут сейчас не главные, помалкивать надо.

– Древняя это вещь, возможно, самая древняя на свете… Исповедовал я на смертном одре одну старушку, еще когда молодым священником был… Открылась она мне, что служила в горничных на даче Иосифа Сталина и находилась там в те мартовские дни 53-го… Когда генсека нашли в параличе, он, по ее словам, лежал и вроде как судорожно тянулся к чему-то. Тогда не обратил никто на это внимания, а уже потом, убираясь в комнате, женщина и нашла перстень – он под диван закатился. Взяла грех на душу – спрятала и никому ничего не сказала. Много зла после в ее семье произошло… Дочь повесилась, муж спился, сын в тюрьму попал… Повинилась она Господу, да и отдала кольцо. Сказала, что у меня оно сохраннее будет и, может, я молитвами силу эту зловещую успокою. Запомни, сын мой, камень этот синий несет гибель тем, кто не имеет права владеть им! Вот и я поплатился за то, что столько лет тайно хранил перстень… Вижу – тебя он признал… А я даже надеть на палец его не мог. Думал безнаказанно им пользоваться. Как же я ошибся! Впрочем, все смертны, и это великое благо…

Не сразу стало понятно, что это за реликвия, а когда догадался… В древних книгах упоминания отыскал… Ну, девушка твоя тебе уже кое-что, знаю, рассказала. Вот, возьми этот древний свиток, тебе его растолкует… кто надо, только помни – это лишь часть Великой Тайны, а остальное откроется тебе в свое время!

Говоря это, Алексий медленно приблизился к аналою, вынул из складок рясы небольшой предмет и положил его на раскрытую книгу. Фигура словно колебалась в слабом свете свечей, по сводам метались жутковатые тени, и Никите никак не удавалось ясно разглядеть того, кого он так любил и почитал. Словно преодолевая боль, Алексий с трудом продолжил:

– Время мое истекает, да и вам надо спешить. Только будьте осторожны по выходе отсюда – злые люди рыщут по ваши души! Они опасны, но во сто крат опаснее тот, кто посылает их… Теперь же… подойди ко мне, сын мой… – сказал он, обращаясь к Виктору.

Испуганный парень – просто лица не было! – приблизился и опустился на колени. Никита и Настя остались поодаль и с удивлением наблюдали, как Призрак Патриарха исповедал и благословил их товарища… Пока «гроза сепаратистов» соображал, за что такая честь выпала лишь Витьке, Настя каким-то шестым чувством уже поняла все. Опять подступили слезы, и девушка сильнее прижалась к надежному плечу любимого, горячо надеясь, что их покуда минует чаша сия…

Алексий окончил исповедь, бросил на ребят прощальный и печальный взгляд, перекрестил их и неслышно удалился в непроглядную темень храма. Командир маленького войска осторожно сгреб ручищей оставленный призраком предмет – это был цилиндрический футляр из какого-то материала, похожего на серебро. Поверхность украшали загадочные знаки, сплетенные в узоры…

Уходили, как в первый раз, через дверцу в притворе.

На улице была уже глубокая ночь, вовсю разыгралась злая метель, сквозь снежную круговерть которой тускло светились лишь фонари и редкие окна домов. Из колючих порывов ветра вдруг выступили три черных фигуры. Никита резко оттолкнул Настю в сугроб – засвистели пули, но ветер мешал нападавшим тщательно прицеливаться. Однако одна пуля все же настигла цель. Виктор, совсем как давеча Сашка, рухнул, отброшенный выстрелом, и затих. Эти стрелки не стремились «взять живым», им не нужны были пленники с их признаниями. Им нужна была только реликвия.

Вдруг позади нападавших неслышно возник еще один силуэт, мгновенно разделившийся на две стремительных тени. «Собака!» – догадалась зарывшаяся в колючий снег Настя. Двое нападавших замешкались и это погубило их: одного вырубил незнакомец, другому, выбив пистолет, свернул шею Никита. Третьего, с разорванным горлом, стерег огромный пес. Нежданный спаситель оказался худощавым парнишкой, почти подростком на вид, из-под вязаной шапочки полыхнули тревожные глазищи.

– Спасибо, брат! Не ты – худо бы нам пришлось! – проговорил Никита, поднимая из сугроба Настю, которая сразу бросилась к телу Витьки. Заплакала, пробормотав сквозь слезы: «Да и так худо! Витя, бедненький… он же мне только вот о себе столько рассказывал…»

Никита перевернул тело своего противника. На него глянули мертвые, вылезшие из орбит глаза майора Черных. Незнакомец, стоя рядом, торопливо говорил:

– А я тут в парке с собакой гуляю, и вдруг какой-то мужчина подбегает, высокий такой… Задыхается, кричит, что там, у церкви, людей убивают! Ну, я и бросился – с Трезором-то не так страшно… Оглянулся, а мужика-то и нет нигде. И куда делся? Как сквозь землю…

Никита поднялся с колен и протянул ему руку, крепко пожал, с удивлением ощутив железную хватку незнакомца.

– Я – Никита, она – Анастасия…

– Можно просто Настя, – прошептала девушка, во все глаза глядя на нежданного союзника.

– А я буду Даниил, можно просто Данила, или, как сейчас говорят, – Дэн.

Парень покосился на распростертые тела. Коротко вздохнул. – Уходить надо, пока менты не набежали. Насколько я понимаю, ждать их вы не хотите. Так ведь?

В его голосе слышался легкий, почти исчезающий акцент. Но вникать в это было недосуг. Никита коротко кивнул и «трое, не считая собаки» быстро скрылась среди деревьев, срочным порядком углубившись во дворы на улице Вальтера Ульбрихта. Пес оказался мощным ротвейлером. Он спокойно шел рядом с хозяином, иногда оглядываясь на него, иногда подозрительно посматривая на новых знакомых.

Там, рядом с кинотеатром, в одном из сталинских домов и обитал Данила. Поднялись к нему на третий этаж, в большую пустынную квартиру. Оторопевшая от событий и горестей Настя сразу юркнула на кухню – мол, сготовлю чего на скорую руку. На самом деле ей хотелось остаться одной и, по извечной женской доле, прийти в себя, погоревать, выплакаться. До недавнего времени она только однажды видела смерть: год назад умерла няня. Но она долго болела и была уже старенькая. А тут…

Парни уединились в комнате, похожей на кабинет, хотя там, собственно, только стол с компьютером стоял, да диванчик, да большой цветастый календарь висел на стене – с довольно странной фоткой, без цветочков и пейзажиков, с геометрически-суровым изображением замысловатых шестеренок… Трезор улегся у ног хозяина, все еще настороженно глядя на Никиту, который на всякий случай перевернул перстень камнем внутрь.

Он сразу увидел, что нынешнее число обведено красным фломастером дважды. Как и день смерти Патриарха…

Глава 7 Новый друг

– Ну, ты и выскочил – как чертик из коробочки! – на лице Никиты в первый раз за день мелькнуло подобие улыбки. Данила, без куртки и шапки, уже не казался подростком. Да и ростом он почти не уступал здоровенному ветерану кавказских войн. Только был тоненьким, жилистым, словно собранным в кулак, и двигался легко, даже грациозно. Светлые волосы топорщились в разные стороны, и он безуспешно пытался их пригладить. Широко улыбнулся.

– И что нужно было… ну, этим… от вас?

– Долго объяснять, – пробормотал Никита, стягивая куртку. Из кармана выпал и покатился по полу данный Патриархом футляр. Пес глухо зарычал и вскочил, принюхиваясь. И вдруг заскулил, прижавшись к ногам Данилы. Неужели только что эта испуганная псина перегрызла человеку горло? Что ее так напугало?

Никита быстро поднял цилиндр и хотел было спрятать его обратно, как вдруг паренек нахмурился и проговорил:

– Постой, постой! Знакомые символы! Дай-ка сюда! Ты сам-то хоть знаешь, что это?

– Н-нет… Один… ну, человек… дал, велел беречь как зеницу. А что, ты можешь это прочесть?! Я думал – просто узор какой-то…

– На этом языке осталось крайне мало артефактов. Я ведь как раз и буду специалист в этой области, – Данила с горящими глазами осторожно взял в руки «артефакт». – Надо же, как интересно! Стрельба, смерть, а потом… – лицо парня посуровело, и тут Никите подумалось, что Даниле-то поболее лет будет, чем кажется! – А потом и тексты на языке! Да на каком!

Снова в его речи стал заметен легкий акцент. В контексте происходящего это несколько напрягало. Главное, откуда акцент-то, трах-тибидох?! На вид парнишка совсем «ванёк», может, даже – лимита голимая, и – на тебе! Нешто прибалт какой?

Тем временем Данила осторожно вскрыл футляр и на стол выпал туго закрученный и сильно пожелтевший свиток. «Что-то все теперь стало закручено – не лихо, так туго… «Артефаки» всякие…», – мелькнула у дремучего Никиты невеселая мысль.

В комнату робко заглянула Настя: что-то спросить про готовку. Тут же про все забыла, увидев свиток.

А спец по артефактам уже что-то разглядывал на мониторе, сверяя с надписями на футляре.

– Надо же! Свитку много тысяч лет, а он как новый! Я боялся, что он в руках рассыплется, а – пожалуйте, спокойно развернулся… Странно! Некоторые иероглифы на вскидку вроде знакомы, некоторые – впервые вижу, но такой же пергамент я точно уже где-то встречал… Или что-то очень похожее…

– А что это за язык? – поинтересовалась подошедшая Настя шепотом. Она сразу углядела, что узоры скрывают какой-то смысл. Можете и дальше верещать, что бабу надо гнать, и что корабль потонет, но эта «баба» способна была спасти целую эскадру!

– По-русски, наверное, правильно будет сказать «пра-египетский», Но пока так никто и не установил, что за народ жил в дельте Нила до тех, кого мы теперь называем «древние египтяне». Их письменность сохранилась лишь в виде вот таких иероглифов, дав толчок культуре египтян и их «зверообразным верованиям». Следы этих странных светлокожих людей находят в Африке и на Цейлоне. Так называемый народ «бачвези». Откуда они пришли и куда делись? Я изучал их культуру в университете, потом кое-что отыскалось и в библиотеке Ватикана…

Глаза Насти становились все шире и, наконец, у нее вырвался возглас изумления:

– Где-е? Ты… ты был в Папской библиотеке?! Всю жизнь мечтала туда попасть!

– Да какие ваши годы, Настя! Еще попадете и, надеюсь, поработаете! – Данила улыбнулся. Улыбался он на редкость заразительно, по-мальчишески открыто и задорно.

– А я слыхала, что попасть туда очень трудно, это что-то вроде «святая святых»…

– Трудно, это правда. Но можно. Особенно, если твой научный руководитель – крупнейший ученый. А я – отпрыск древней фамилии…

– А… где вы учились?

– В Сорбонне, – Данила сказал это слово совсем просто, как «за углом». Личико Насти порозовело, она вдруг застеснялась мокрых рук и растрепанной косы…

– ЫЫ… Как ты… вы… – туда? – стоявший рядом Никита с размаху сел на диванчик – ноги уже не держали. И так день тяжкий выдался – во всех смыслах, – еще только Сорбонны до кучи не хватало!

– Так я же, хоть и русский, но родился в Париже. Моя семья еще до революции туда уехала. Прадед был неглуп, сообразил, что назревают события. Он серьезно оккультизмом увлекался, астрологией и прочими штуками. Составлял прогнозы, пытался заглянуть в будущее. Катрены Нострадамуса переводил… По звездам и тому подобному выходило, что надо бежать… А семья у нас и богатая была, и знатная – Рюриковичи… – Данила опять улыбнулся, на сей раз чуть смущенно. – Да что я вас… как это… а! – грузить стал, вам, наверное, неинтересно. Давайте лучше чай пить.

– Да, да, я и пришла звать – все готово, я там похозяйничала немного, не обессудьте… – Настя окончательно засмущалась, словно самовольно накрыть к чаю на холостяцкой – шкаф, мойка, стол да три стула – кухне у Рюриковича было святотатством похлеще, чем осквернить алтарь.

– Так к тебе теперь как обращаться? Ваше сиятельство? – встрял немного оттаявший Никита, которому чувство юмора никогда не изменяло.

– Нет, – в голос рассмеялся Рюрикович, – надо «Ваша Светлость», поскольку мы князья, – те самые, Милославские! «Сиятельством» графское достоинство… как это – а, кликали!

– Ну, положим, кличут только уркаганов, да еще Золотую рыбку! – нервно хохотнул Никита, чье происхождение и вовсе было никому не ведомым. Какое уж в детдоме «происхождение»? Еще «родословная» скажи! Настя, понимая, что творится в душе у любимого, прижалась к нему и погладила по плечу, заметив, что ежели «достоинство», то – «величают».

– А вы, ребята, как попали в такую передрягу? Кто вас решил со свету сжить? За что? За этот свиток? Так он только для меня интересен, там небось какие-нибудь древние «молитвы за урожай» и все… Что вы возле церкви делали так поздно? Почему товарища своего бросили там?

Настя потупилась. Глаза Никиты зажглись ненавистью: вспомнились и гибель Патриарха, и смерть друзей… В который раз мелькнула мысль: «Жили тихо, теперь стало понятно – счастливо… Все было просто и светло… Пожениться хотели… Рухнуло все в одночасье, такой мрак вокруг…»

Как это выскажешь?

– Сразу и не объяснишь, да я и сам не все понимаю, только после смерти Патриарха – слыхал? – события всякие начались. Я у него начальником охраны был, доверенным лицом…

– А-а… Понятно. Мне говорили, – странная у Святейшего смерть была, люди его все куда-то делись, резиденцию обесточили…

– Откуда ты все знаешь?! – Никита подозрительно нахмурился.

– Мой наставник духовный рассказал. Он по званию в курсе всего…

– Это еще что за наставник?

– Митрополит Московский Серафим, глава Истинно-Православной Церкви, ее еще катакомбной называют. Ну, той, что не приняла советскую власть и служить ей отказалась. Сам понимаешь, я здесь только к ним обращаться могу, так меня воспитали… Но это не суть важно, сейчас меня другое беспокоит. Между нападением на вас и моим появлением, как я понимаю, прошла всего пара минут. Как тот высокий мужчина успел до парка добежать, меня всполошить? Он что, знал все заранее? Что на вас нападут, что я там собаку выгуливаю? Вроде никого не было на дорожке – и вдруг бежит, руками размахивает, одежда развевается. И куда же он делся потом? Как сквозь землю провалился! Я еще оглянулся, поспешая, – исчез долговязый!

– Да, странно… Но вовремя мужик тот появился, что и говорить! Кранты бы нам… Долговязый, говоришь? Лица не помнишь?

– Нет… Да я и не разглядывал. Так, мутное пятно какое-то… Под капюшоном. Как-то причудливо он одет был – в пальто широкое, на плащ с капюшоном похожее. Или это и был плащ… Черт, не помню! И вот что еще странно: Трезор скулить стал, к земле прижался, хвост поджал, совсем как давеча – на свиток. Н-да… непонятно… Ну, да ладно, давайте попотчуемся, что ли, чем Бог послал!

Чай пили с каким-то засохшими конфетками, а мужики еще и по водочке жахнули. Никита – понятно, но и Данила не отказался, хотя держался все это время молодцом и было совсем незаметно, что он перенервничал. Чуток пригубила и Настя, но тут же закашлялась. Несовременная она была барышня. Но не зря водка пользуется всенародной любовью: напряжение отпустило, нервишки у ребят малость расслабились…

– А тебе, стало быть, не впервой в такие передряги встревать? – спросил разомлевший бывший спецназовец, чья «предупреждающая» бледность сменилась на «покровительственный» румянец. Вспомнилось, как быстро и ловко студент Сорбонны расправился с нападавшими.

– Да всяко бывало… – Данила прикрыл глаза, словно вспоминал. – Я ведь к приезду на родину себя с детства готовил. В семье был культ «России, которую мы потеряли», – немножко неуклюже пошутил «его светлость». – Спортом занимался разным, единоборствами… Дрался часто, сам нарывался – приемы самообороны осваивал. Отец твердил, что нынешняя Россия – страна дикая, бандиты да воры одни… Говорил, что вчерашние рабы одурели от свободы… И что надо быть ко всему готовым, если уж решил вернуться. Ну, и параллельно приходилось учиться на совесть – хотел родине пользу принести. Вы не думайте, слово «родина» что-то значит не только для вас! Все вокруг никак не могли понять, что ж меня так тянет сюда. Ведь денег – куры не клюют, занимайся чем хочешь или вообще ничем – путешествуй да трахай все, что шевелится… Ой, простите, Настя! Я не хотел… – было забавно смотреть, как гроза французской гопоты и первый парижский хулиган стал пунцовым от смущения за вылетевшее некстати пошлое словечко.

Очевидно, что это была больная для Данилы тема: слишком часто и слишком долго там, во Франции, над ним или ехидно посмеивались, или пожимали плечами: «дурачок, – какая, мол, еще Россия…»

– Ну, ты это… про рабов не очень-то! – буркнул Никита, насупившись. – Какие же мы рабы, если свободы хотим?

– Верно! Это еще Аристотель сказал: «раб мечтает не о свободе, а о своих рабах», – воскликнула начитанная Настя. Господи, хоть кто-то тут мог, наконец, оценить ее познания! – А вот ты стал рассказывать о древнем языке… – Настя была не только начитанной, но и сообразительной, поспешила сменить тему. Данила сразу стал серьезным – учился он, видимо, увлеченно – за совесть, не за страх.

– Да, ученые всего мира находят в разных странах следы некой загадочной цивилизации. Были предположения, что это спасшиеся жители Атлантиды. Только вот саму Атлантиду никак найти не могут… В начале XX века археологи раскопали культуру народа бачвези – к ней сходятся нити многих других находок, не нашедших внятного объяснения. Согласно преданиям ныне живущих в Уганде чернокожих племен, это были белые люди – представляете, в центре Африки! Нашли развалины их крепостей, сложных и уникальных ирригационных систем и некоторые предметы непонятного назначения… Кое-где находят и знаки, похожие на письменность, но расшифровать их не может никто. Вернее, не мог…

– То есть? – заинтересовался Никита, до этого рассеянно слушавший научный треп своих друзей.

– Я вообще-то еще и на криптолога учился. Видать, не напрасно – кое-чего мне удалось добиться. Так вот, знаки на серебряном футляре явно относятся к древней культуре «бачвези» и мне бы очень хотелось их понять! Так откуда этот свиток у вас, только честно?

– Нас чуть не убили за этот, как ты говоришь… «артефак»! – в сердцах вырвалось у Никиты. Настя тут же яростно треснула его по спине – как уже говорилось, барышня она была ну совершенно тургеневская. – А Сашка с Витькой погибли…

И тут хранитель тайны Патриарха допустил оплошность: взмахнул растопыренной ладонью, призывая возмущенную Настю помолчать. Камень только и ждал этого – полыхнул синей молнией, не заметить было невозможно! Данила тихо присвистнул.

– А это что?!

Никита, уже привыкший, что перстня многие не замечают, смутился. Свиток, непонятный дар Алексия, на него особого впечатления не произвел – парень вообще ко всякой писанине относился с уважением, но без интереса. А вот тайну перстня хранил свято, уже понимая, что за ним скрывается что-то очень серьезное. Если не ужасное.

– Ну… это… так, подарок! Настя подарила! Мы тут обмолвились, то есть помолвились… – забухтел парень растерянно. Водочный румянец разом пропал – даже самый наивный человек сообразил бы, что он врет.

Данила помрачнел, встал и сухо обронил:

– Как я понимаю, идти вам некуда, так что ложитесь в дальней комнате, в конце коридора. Белье найдете в диване. Полотенца в ванной. Зубных щеток запасных нет, – круто развернулся, ушел в кабинет и плотно прикрыл дверь. Обиделся.

– Может, расскажем ему? Он же нас спас! Если и ему не доверять, то кому тогда? Никитушка, родненький, вокруг нас все гибнут, и помощи ждать неоткуда… – в голосе Насти опять зазвучали непрошеные слезы…

– Знаешь, у него на календаре сегодняшний день красным обведен. Может, врет он все – про мужика высокого и случайное свое появление? Ты же не представляешь, на что секретные службы способны, – они вокруг пальца кого хошь обведут!

– Нет не верю, что он тоже злодей, не верю! Он так… так улыбается простодушно…

– «Простодушно»… Ладно, пошли, и правда, нехорошо получилось, – пробурчал Никита смущенно, вспомнив с неожиданным теплом открытую белозубую улыбку Данилы.

Постучались, заглянули в комнатку: парень сидел за компьютером, тупо глядя на клавиатуру. На лице застыло насмерть обиженное выражение, ни дать ни взять – мальчишка, которого дружки не позвали играть в «казаки-разбойники». Пойди их пойми, Рюриковичей… Собака привстала, глянула на Никиту и, – вот чудеса! – поджав хвост, поскуливая уползла в угол.

– Слушай, Данила… ты не сердись, а? Мы тебе благодарны по гроб жизни и все такое… – попытался неуклюже извиниться Никита. Настя из-за глыбы его спины выглядывала как воробышек. – Но сам понимаешь, дела серьезные… Всего лишь три дня прошло, как Святейший Алексий погиб, а наша жизнь уже в кромешный ад превратилась, одни погони да потери! – Настя пискнула что-то и Никита понял, что опять сболтнул лишнее.

Но отступать было поздно. Если и сейчас наврать в три короба, – последнего друга потеряем. Словно пропасть разверзлась под ногами, и на той стороне весь мир ощерился-ополчился, а на этой – Никита с Настей. И еще… Данила!

Ведь в дружбе самое главное что? Доверие! Чтоб как за каменной стеной!

На лице «светлейшего» отразилась неподдельная тревога. Он мгновенно, по-мальчишески, забыл о своих обидах:

– Так его убили все-таки! Серафим обмолвился, что, скорее всего, это какое-то преступление. Было у него такое предчувствие. Я к нему как раз в тот день приходил.

– Скажи… А вот день нынешний у тебя на календаре обведен… И Тот день тоже… Почему?

– Так я всегда дни встречи с Серафимом красным обвожу! Они для меня значимые. Я и сегодня должен был увидеться, да он встречу отменил. Извинился, сказал, что дела важные, неотложные…

– А я, грешным делом, что-то такое… нехорошее, короче, подумал, – признался Никита. Ему полегчало – очень хотелось Даниле верить. Потому как если не ему, – Настя правильно сказала, – то кому?!

И ребята, – он словно через силу, она захлебываясь словами, – поведали Даниле и про загадочное убийство Алексия, и про обретение удивительного перстня, и про призрак убиенного и прочие странные явления в храме… Все рассказали, как на духу. Такое носить в себе долго – тяжкий труд, особенно когда тебе еще и тридцати нет и чувства хлещут через край!

Данила слушал, изредка задавал вопросы. Его острый, аналитический ум интеллектуала многое поставил на свое место, помог ребятам разобраться в непонятном, обратить особое внимание на то, что казалось несущественным… Например, его очень заинтересовал последний телефонный разговор с Алексием. Как и разговор с митрополитом Дамианом. Действие перстня, кстати, было воспринято почти как должное, словно с чудесами Данила сталкивался каждый день: «Подумаешь, светится! Лампочка тоже светится, и я не знаю, почему, и электронов ваших никогда не видел, но в обморок же не падаю!»

Наконец, насытив свое любопытство, молодой князь отправил ребят спать. Тем более, что Никита все крепче прижимал к себе Настю, – и дураку бы стало ясно, что стосковался он по ласке…

Сам «светлейший Рюрикович», пробормотав, что он – «человек ночной», остался разбирать знаки на свитке, с головой погрузившись в работу.

Глава 8 Напутствие Владыки

А утром позвонил Серафим, сам предложил встретиться с Данилой, который испросил разрешения прийти с друзьями: мол, дело у них есть архиважное! Владыка согласился принять, и ребята поехали в центр, на улицу Радио. Ехали на метро – машину Никиты, напичканную жучками, решили не использовать. Да и в розыске она – к гадалке не ходи. Роскошный джип Данилы был слишком заметен – а хотелось передвигаться по городу тихо, серыми мышками…

Данила был расстроен: попытки перевода ни к чему толковому не привели. Некоторые знаки ему вообще были неизвестны, а некоторые, очевидно, имели двоякий или даже троякий смысл. Для настоящего перевода требовались еще тексты, и лучше – билингвы. Только где же их взять? Памятников этой таинственной культуры было найдено совсем мало – с «гулькин клювик»…

Когда прибыли в храм Архангела Рафаила, Данила представил ребят Митрополиту Истинно-Православной Церкви, который принял их после литургии запросто, отпустив окружавших его людей. Он оказался прямым, жилистым, не столько грузным, сколько осанистым. Окладистая седая борода спускалась на грудь. Чувствовалась военная выправка: Серафим в прошлом был офицером ГРУ и на Ближнем Востоке потерял ногу – ходил на протезе. Вторая нога тоже была изувечена. Однако пастырским посохом Владыка пользовался только как атрибутом архиерейского сана, в жизни двигаясь удивительным образом ловко и уверенно.

Все это бедный, не выспавшийся князь рассказал по дороге. Рассказал кое-что и о катакомбной церкви – даже продвинутая Настя о ней почти ничего не знала! Кратко поведал, что пережила эта церковь тяжелейшие дни, да что там тяжелейшие – на грани исчезновения была! Но выстояла, ибо неприятие советской власти не стало гордыней – первым и тягчайшим из семи смертных грехов…

Серафим окинул троицу внимательным взглядом и негромким низким голосом предложил пройти в его личные покои, представлявшие собой небольшую комнату, очень просто, даже скудно обставленную. Там стоял слабый запах ладана и еще каких-то трав – владыка слыл искусным целителем. Вдруг он нахмурился, зорко и тревожно посмотрел на Никиту:

– Сын мой, что-то с тобой не то… Почему руки прячешь?

Вопрос был, что называется, «на засыпку». Первым импульсом Никиты было – скрыть, сделать так, чтобы Серафим ничего не заметил. Парень ведь и сам плохо понимал, зачем пришел на эту встречу – просто больше не было сил биться о бетонные стены замкнутого круга потерь и погонь. Уже ясно – путь назад закрыт наглухо. Остается только вперед. Но – как, куда?!

И он протянул Владыке руку, на которой мрачным синим огнем светился камень…

Странная буря чувств отразилась на лице Владыки, словно он что-то преодолевал в себе. На лбу обильно выступили капельки пота. Из горла вырвался возглас боли… Словно какая-то мощная сила пыталась согнуть, сломить его волю… По вибрации перстня Никита понял, что сила эта вступила в борьбу с другой, не менее мощной! Еще удивительнее было то, что Серафим выстоял. Более того, утаенный сапфир так засиял, что по стенам комнаты брызнули лазоревые блики. Все отшатнулись, но горящий взор Владыки не уступал сиянию. Лицо его прояснилось. Он будто приказывал: «Говори!»

И Никите пришлось поведать все, что довелось ему видеть и узнать.

Серафим не перебивал, напряженно слушал и лишь иногда или кивал головой в такт своим мыслям, или пытливо поглядывал на перстень, который начинал светиться ярче. При словах Никиты о неведомой старушке в храме чуть улыбнулся, словно речь шла о его доброй знакомой… Услыхав о загадочном явлении покойного Алексия, в волнении трижды перекрестился…

Когда рассказ был окончен, повисло молчание, но оно не было гнетущим: исповедь облегчила душу. И не только Никите – вздох облегчения вырвался и у Насти, и у сдержанного Данилы. Перстень светился ровным синим пламенем, словно терпеливо ожидал ответа на самый важный вопрос: «как быть?» Наконец, Владыка и сам перевел дух и неожиданно-ласково улыбнулся ребятам:

– Что ж, дети мои… Кое-что мне об этой святыне известно… Но прежде я отпущу вам, – тут он с грустью взглянул на потупившихся парней, – грех смертоубийства, пусть и неумышленного… Вы защищались, понятно… Ибо развязана война, страшная – не на жизнь, а на смерть! Сам был воином, знаю, каково это… Война никого не жалеет, ни мужчин, ни женщин… Теперь у нас одна общая задача: выстоять!

Сердце Насти сжалось от этих слов, но она постаралась отогнать печаль. Скорбь и страх плохие спутники решимости.

Когда обряды были позади, Серафим продолжил.

– Этот перстень был создан до всех времен, и не человек его создал. Но он стал первым знаком могущества. Впоследствии возникли еще четыре Предмета: Печать правды, Панагия, на которой запечатлено отражение лика Богородицы, Наперсный крест с каплей слезы Господа нашего Иисуса и Венец Власти… Знаю одно: если эти предметы окажутся в одних руках, миру явятся необыкновенные чудеса и случатся невиданные события!

Слушали его завороженно, затаив дыхание.

– Скажи, отче, – обратился к наставнику Данила, – а разве это человек властвует над Знаками? Или все-таки они – над человеком?

– Знаки сами по себе ничего не могут, они наполняются силой только в человеческих руках и сообщают эту силу обладателю. Я и сам толком не понимаю, как они действуют. Древние знания о них долгое время были сокрыты, а сами Предметы считались утерянными. Утерянными! – возвысил голос Владыка, – а не уничтоженными, ибо уничтожить их невозможно! И вот, сподобился я: наяву вижу перстень… По преданию, он принадлежал самому царю Соломону, наделив еврейского повелителя великой властью над людьми, но и царь был лишь его временным хранителем… К слову сказать, мудростью перстень не наделяет – она есть плод природного ума и опыта. А вот волю другого Знак может подавить – да вы и сами только что это видели! Наверное, не всякого «другого», – старец позволил себе улыбку. – Говорят, этот перстень прибыл на Русь вместе с Софьей Палеолог…

У Насти вырвался слабый возглас. Никита с восхищением взглянул на нее: его охватила гордость, что рядом с ним, дубиной неотесанной, находится такая образованная, такая замечательная девушка! И ведь любит его, а не какого-нибудь задрота-ботаника, «социально близкого»!

– Владыка, скажите, а как перстень попал к византийцам? – Настя впервые осмелилась подать голос. После густого баса Серафима и глуховатого баритона Никиты ее голосок прозвучал нежно, как эолова арфа. – Я много книг перерыла, нашла скудные упоминания об этом, но там все начинается с приданого Софьи. А раньше?

– Не знаю, дочь моя, говорят, что одно время перстень находился у Доната Великого, епископа Нумидийского… Огромную власть он даровал этому светильнику церкви, но высоко вознес себя сей святой муж, видя, как люди, один за другим, склоняются перед чудесной силой. Трудно, очень трудно противостоять перстню, – старец содрогнулся, вспоминая свою борьбу с чем-то, так и оставшимся для ребят неведомым…

Настя второй раз осмелилась перебить Владыку, но он лишь с отеческой улыбкой смотрел на девушку, торопившуюся поделиться всем тем, что она нашла в книгах:

– Да, да, я о Донате читала, его еще очень уважал патриарх Никон! «Императору нет дела до Церкви…

– …но Церкви есть дело до всего!» – продолжил удивленный Серафим и добавил, помедлив:

– Возможно, я потому и ушел с государственной службы на служение Господу… А Никон тоже пал жертвой перстня, который неслыханную гордыню в людях пробуждает, словно испытывает. Если цели человека и камня этого синего перестают совпадать, сила уходит и тогда падение с высот неизбежно и трагично… И ты, сын мой, страшись этого искушения! – последние строгие слова адресовались Никите, потупившему взор.

– Так что там за документ усопший Алексий передал вам?

Никита достал серебряный футляр, осторожно вынул свиток и передал его Владыке, руки которого задрожали, принимая священную реликвию. Свиток из неизвестного материала мягко развернулся в не по-стариковски сильных ладонях. Похож он был на пергамент, но… ведь любой пергамент давно бы высох и рассыпался в прах. Испещрен непонятными символами… Данила подал голос:

– Я кое-что попытался разобрать, ведь – странно как! – именно этот язык в университете меня заинтересовал, но моих знаний оказалось недостаточно…

Рафаил помолчал, прищурившись и глядя куда-то сквозь стену, словно вспоминая что-то важное.

– В старинных книгах, что в 20-е годы удалось спасти от разграбления и поругания, мне как-то повстречался обрывок одного текста… Там что-то говорилось о Неназываемом, и его небывалой силе, но я тогда подумал, что это иносказание… В священных текстах много иносказаний, не всегда люди готовы воспринять заключенную в них мудрость! Теперь начинаю догадываться, что речь шла о перстне этом чудодейственном… Если обождете, я постараюсь найти книгу. Книги хранят знания… Это сейчас модно говорить, что знания несовместимы с верой. Неправда, вера из знания и произрастает, не из невежества!

Старец медленно и степенно удалился, твердо ступая и лишь немного прихрамывая. «Как это ему удается? – подумал Никита, глядя вослед его высокой, крепкой, осанистой фигуре. – Ведь одна нога на протезе, а другая – не лучше протеза…»

Свиток остался лежать на столе, отбрасывая на белую льняную скатерть изжелта-масляный отсвет… Он словно пульсировал, символы шевелились и дрожали, то наливаясь густой чернотой, то бледнея, почти исчезая…

Но вот Владыка вернулся, прижимая к груди огромный фолиант. Никита и Настя сидели, внимательно разглядывая померкший сапфир. Подтверждалась давняя догадка Никиты: перстень действовал только при драматическом или судьбоносном повороте событий, – странный предмет такие моменты как-то чувствовал… А в спокойной обстановке был… да просто прабабкина побрякушка, семейная драгоценность не из самых дорогих. Таких полно во многих шкатулках, запрятанных в дальний угол комода с бельишком…

Уставший за бессонную ночь Данила задремал на стуле… Но он тут же очнулся – присутствие Серафима словно пробуждало все силы человеческие.

– Вот! – старец перевел дух, осторожно положив на стол книгу в кожаном переплете, испещренном бурыми и белесыми пятнами, оставленными временем, пожарами, сыростью и не всегда бережным хранением. Было видно, что фолиант пережил многое на своем веку.

– Здесь приведен только какой-то отрывок… Вероятно, это перевод еще более древнего текста… не этого ли, что на свитке? – пальцы едва касались ветхих страниц со старославянской вязью, малопонятной не только Никите, но и Насте и даже Даниле. Огласовки и вышедшие из употребления буквы делали его до странности похожим на затейливые иероглифы свитка. Впрочем, все непонятное схоже…

Но вот Владыка нашел то, что искал, и нараспев стал читать слова, смысл которых не сразу доходил до ребят. Собственно, и вообще не доходил. Когда он окончил чтение, в ушах Никиты, хорошо знавшего только трехэтажные армейские «конструкции» да тактико-технические данные различного оружия, стоял звон. Но и остальные внимавшие как-то смущенно моргали – тоже не поняли ни слова.

– Что ж, постараюсь перевести вам эти слова, в них ключ к пониманию происходящего. Жаль, что нынешняя молодежь так плохо знает язык предков. Ты вот, Данила, всякую экзотическую абракадабру изучаешь, а своих корней не знаешь толком. Ведь когда-то на Руси так не только писали, но и говорили! – сказал Серафим, пряча лукавую улыбку в густых седых усах. Ему, пастырю душ, не впервой было встречаться с… как бы это аккуратнее… с определенным уровнем знаний. Данила смущенно пробормотал, что всего знать невозможно и не положено. Насте хотелось забиться под плинтус, и только Никита, уже привыкший к укорам в невежестве, просто стоял и смотрел смиренно, ждал, когда Владыка вернется к сути. А что солдату говорить, ежели «не положено»?

– С незапамятных времен было пять… хм… тут сказано – Символов Власти над видимым миром… И знать о них до срока человекам негоже… И если кто соберет их в одних руках – тот станет или Защитником мира, или Врагом его, о чем повествует Апокалипсис… Один из предметов, самый древний, проявляет власть над человеком, осуществляя волю древних существ, именуемых некогда богами, а ныне – Злыми Духами и Повелителями Тьмы… Странно – дальше сказано, что… хм… нет ни Света, ни Тьмы, а есть только Любовь… И еще… Тот, кто станет повелевать Символами, претерпит удивительное превращение, обретет божественный облик и невиданную силу… И этого ни в коем случае нельзя допустить!

Вновь молчание повисло в комнате… Владыка тяжело опустился в кресло. Он прикрыл глаза ладонью, казалось, – силы покинули его. Но впечатление это было обманчиво! Когда Серафим поднял голову, его взор опять был полон несгибаемой воли и решимости. Маленькое войско обрело настоящего полководца!

– Так, дети мои! Можно, конечно, и дальше обсуждать и Знаки, и тексты, и о чудесах спорить… Но сейчас не это главное! Жизнь ваша в опасности. Силы задействованы немалые и страшные. Но тревожат меня не столько ФСБ, или ГРУ, или еще какие службы. Кто подослал убивца несчастного Алексия? В таких делах исполнители – мелкие сошки. И кто тот – еще более странный! – «защитник слабых», что призвал тебя, Даниил, на помощь Никите и Анастасии? Ох, не к добру все это… Однако вам надо скрыться, стать незаметными. Раз уж выпала доля оказаться в центре событий, надо идти дальше! Есть у меня одна мысль… А что, если вы скроетесь на Алтае? Там, в горах, у меня есть настоящие друзья. Они помогут укрыться от столь пристального внимания и кое-что разъяснят вам. Ведь даже я, грешный, не знаю всех подробностей и, главное, назначения священных предметов. Могу только догадываться… А теперь догадки только отнимут драгоценное время… Эх, был бы помоложе да поздоровей – сам бы с вами на Алтай рванул!

Настя слушала, замирая сердцем, и с грустью думала: «А время вообще – самое драгоценное из того, что даровано нам – слабым и неразумным. Вспомнились сологубовские строчки:

Что Творцу твои страданья?

Кратче мига – сотни лет.

Вот – одно воспоминанье.

Вот – и памяти уж нет.

Никита, услыхав об Алтае, побледнел: вспомнил предсказание призрака покойного Алексия. Перехватило дыхание, и в затылок вонзились ледяные иголочки недоброго предчувствия…

А Владыка уже листал потрепанную записную книжку, затем набрал номер телефона и, после приветствий и расспросов о здоровье и делах, приступил в главному:

– Петро, ты бы мог помочь чадам моим духовным? А то они собираются в ваши Палестины… Трое… Да, нужна помощь, серьезная… Когда прибудут? Не сегодня-завтра. Да, я письмо напишу, там все объясню… Будь ласка! А уж я о твоих хворях помолюсь тут, по-стариковски, вдумчиво… Ну, Аннушке кланяйся…

Задумался Патриарх, глубоко так – было видно: душой он еще там, со старым боевым другом… но тянуть волынку не стал. Объяснил: куда ехать, к кому обращаться. Довольно долго говорил с Данилой наедине.

Никита с подругой вышли на крыльцо подышать морозным воздухом – от запаха трав и ладана уже начинала кружиться голова. Возле храма на паперти сидели двое нищих – чумазая старушка и какой-то мужичонка, скорчившийся в три погибели. Грязных лохмотьев на нем было наверчено – как листьев на капусте. Один лишь нос торчал из-под капюшона, опушенного драным мехом…

– А ежели тебя твои болячки так одолели, так войди в храм, целителю Пантелеймону помолись, попроси о здравии… – шамкая, увещевала бабка, на что бомж что-то неразборчиво бубнил, но с места не двигался. Перстень вдруг снова ожил, и Никита решил, что он дает сигнал к возвращению в покои… Как быстро человек придумывает обычное назначение для необычного. Но уж чем-чем, а таймером перстень не был…

Наконец, настала пора прощаться. Патриарх благословил ребят и строго-настрого наказал не самовольничать.

– Ну, с Богом, дети мои!

Ребята уже стали отходить от церкви, как вдруг Данила нахмурился и обернулся. А потом, скользнув взглядом по скрючившемуся бомжу, вдруг взмахнул рукой, останавливая проезжавшую машину. Все трое быстро сели внутрь, и старенькая лада лихо рванула. Краем глаза Никита только успел заметить, как нищий резко вскинул голову в их сторону… Под капюшоном остро блеснул напряженный взгляд.

Серафим долго смотрел им вслед. Глаза Патриарха были неподвижными, только внутренний свет наполнял их какой-то немыслимой силою. Старец думал… Перед его взором пролетали картины вероятного будущего этой троицы. Боже мой! Сколько же их, возможностей! Практически всё в этом мире зависит от каждого шага этих молодых и таких наивных ребят. Сколько дорог! Какую выбрать? Какая из них правильная? Как понять? Господи, дай сил, укрепи, помоги, направь…

Губы ещё шептали слова молитвы, а острый, как бритва, ум полководца уже принял решение. Серафим подошёл к столу и нажал кнопку интеркома:

– Братьев Николая и Василия ко мне. Срочно. И распечатки с камер слежения за последние два часа.

Тихий стук. Скрип двери. Вот они, братья – коренастые, плечистые. Живые, чуть насмешливые глаза, спокойная улыбка. Братья не только по духу, но и по плоти. Одному сорок пять, другому на год меньше – погодки. Оба служили в спецназе ГРУ, оба уволились в один день, и оба одновременно приняли монашеский постриг, во всём подражая Серафиму, во всём следуя по его пути. Владыка очень любил этих, отнюдь не смиренных духом, и таких непокорных братьев. Любил, как детей, балуя и наказывая, но всегда прощая. И они отвечали Патриарху глубокой любовью и беззаветной преданностью. Иноки не все одинаковые…

Вслед за братьями в кабинет проскользнула монашка, принеся стопку только что отпечатанных фотографий.

– Слушайте меня, дети мои. Слушайте и запоминайте. Нет ничего важнее того, что я вам поручаю сегодня и о чём прошу. Именно прошу, а не приказываю. Поскольку не вижу, каким будет ваш путь и итог. Не знаю даже, сумеете ли вернуться. Но очень надеюсь…

Лица братьев стали серьёзными. Так Святейший с ними не говорил никогда…

– Отправляю вас на Алтай. Вот фото трёх человек. Их жизни вы должны сохранить во что бы то ни стало. Любой ценой . Я не ограничиваю вас ни в чём. Отныне вы свободны в своих мыслях и поступках. Но от сего часа ваша жизнь и ваше дыхание подчинено одной только цели – защите хранителей Тайны. Благословляю вас, дети мои. Ступайте с Богом, и обязательно… возвращайтесь. Уповаю на это, как отец.

Вот и пусто в кабинете. Только настенные часы еле слышно отмеряют ход времени. Стремительного. Безжалостного.

Осталось ещё одно дело, один-единственный звонок.

Громкий гудок спутниковой связи бьёт по нервам. Ну, наконец-то…

– Здравствуй, генерал.

– И тебе долгих лет, Святейший…

Глава 9 Путь на восток

Данила отпустил машину возле дома, они поднялись в квартиру, где изнывал от тоски Трезор, мгновенно облизавший не успевшего увернуться хозяина. Сборы, как поётся, «были недолги», главное – надо было на кого-то оставить пса, который почуял разлуку и ходил за Данилой как потерянный, шумно вздыхая и то и дело принимаясь скулить. Через полчаса проблема решилась: пса согласился взять знакомый – «на недельку». Он оперативно заехал и забрал упиравшегося «меньшего брата». Врать грешно, а что было делать? Будущее представлялось туманным и «неделька» – ох! – могла сильно растянуться…

Идею Никиты добираться до Барнаула на его старенькой машине отмели как неприемлемую: «девятка» героя кавказских войн давно должна была находиться в розыске. Новенький джип Данилы показался прекрасным выходом из положения, и уже почти решили, что добираться будут своим ходом, как раздался звонок на мобильник «светлейшего князя». Незнакомый голос строго произнес:

– Я звоню по поручению Владыки. Вам надлежит быть в Домодедово через три часа. Стойте у табло вылета.

Данила задорно улыбнулся:

– Вот и эта проблема решена! Быстро собираемся и – в аэропорт!

Настя вздохнула. Ей, «столбовой москвичке» и профессорской дочке, непривычно было пускаться в дальний путь без чемоданов с нарядами и всякими мелочами, столь необходимыми светской барышне из хорошей семьи… Она собралась с духом – врать ох как не любила! – и позвонила матери. Кукольным голоском «капризной доченьки» прощебетала, что они с Никитой уезжают в Крым отдохнуть на пару недель. Мать находилась в очередном романе с модным художником и нисколько не обеспокоилась, – не до того ей было. Лишь тихо радовалась, в редкие минуты вспоминая о дочке, что та за Никитой как за каменной стеной. Правда, на женитьбу с детдомовским «вахлаком» не соглашалась ни в какую. «Всяк сверчок знай свой шесток»! Актрисы, хоть и «вольная богема», тоже «чваншами» и «снобками» бывают еще теми! А отец давно уже не интересовался жизнью семьи – погряз в своей науке, не вылезал из лаборатории и разъезжал по всяким симпозиумам. Да и можно ли было назвать семьей всю эту, довольно трафаретную, смесь беспорядочных измен и унылого равнодушия?

Про учебу в универе Настя тоже вспомнила, но на носу была сессия, занятия закончились. Обойдется МГУ!

– На месте все купим, не боись, боярышня ты моя утонченная! – заверил Никита, которого уже манила Муза Дальних Странствий. Странное дело: стоило только блеснуть надежде на отъезд из Москвы, как парень ожил и от его недавней растерянности не осталось и следа. Сработал инстинкт разведчика и молодая тяга к приключениям, пусть и опасным. Москву гигант-десантник уже воспринимал как западню похлеще чеченской.

Дорога заняла немногим более двух часов, и вот уже троица стояла возле табло в новеньком терминале D… Настя ни разу не была здесь – все ее путешествия начинались в Шереметьево-2.

Никого подозрительного в снующих вокруг людях острый глаз Никиты не заметил.

Словно из воздуха возник человек в форме сотрудника аэропорта.

– Господин Милославский? – вполголоса обратился он к Даниле. Тот растерянно кивнул. – Это ваши спутники? – лишь скользнул взглядом, все примечая. – Следуйте за мной.

Никита шел насупившись, как пацаненок, который из атамана и «вождя краснокожих» вдруг превратился в обычного школьника, которого выдернули из игр с дворовыми друзьями и подзатыльниками гонят домой ужинать… Он вдруг ощутил укол самолюбия: все эти дни, понимаешь, был самый что ни на есть главный, а тут на тебе – «сопровождающее лицо»! Обидно… Хотя – чего уж там! – никто и никогда не звал его домой, да и дома никакого не было… Вечно голодные детдомовцы сами собирались возле дверей столовки задолго до скудных ужинов.

Пропустили их через все кордоны молниеносно, да никаких особых кордонов и не было: скромные двери, ведущие в обход всех правил и норм. Спецслужбы, дело такое…

Посадили ребят в самом хвосте, рядом с отсеком стюардесс, с интересом поглядывавших на занятных пассажиров: красивые, молодые, сидят на спецместах… А один томный стюард даже разволновался не на шутку, все пытался Никите, сидевшему с краю, то журналы предложить, то напитки, то леденцы. И, аспид этакий, так и норовил низко склониться к его плечу. Командир маленького войска сидел красный как рак, а Настя с Данилой над ним весело подшучивали.

Спать, конечно, не получилось – нервы были на пределе, но Настя и не дала бы. Она принялась вполголоса рассказывать о реликвии дальше, – то, что успела вычитать и припомнить из истории. Периодически одергивая Никиту, задумчиво провожавшего взглядом длинноногих стюардесс, – на самом деле он их и не видел вовсе, а думал о своем, но у ревнивой Насти не забалуешь! «Светлейший» тоже слушал внимательно, иногда вставляя замечания, почерпнутые в основном из кладезя фамильных легенд и преданий. Чего-чего, а этого добра в великосветском семействе хватало!

После реформатора Никона, лишенного сана, следы перстня надолго затерялись… Понятное дело, он достался царям, но, видимо, они ничего о его силе не ведали. Петр Первый, этот «плотник на троне», не очень-то любил украшать себя драгоценностями, да и кто на них обращал внимание в то суматошное время – вытаскивая Россию за волосы из болота, царь поставил ее вверх ногами! Тут уж все реформаторы действуют одинаково: один Ельцин чего стоит! Скорее всего, перстень тихо хранился у брата и соправителя Петра – Ивана, хилого, богомольного, никчемного. Способного только дочерей строгать одну за другой. Время перстня наступило в век женских царствований.

Суровая Анна Иоанновна драгоценности любила, как и всякая женщина, и батюшкин перстень ей-то уж точно помог каким-то чудом взойти на престол, а потом скрутить и вельмож, и всю Россию в бараний рог. Многое реликвия могла, только вот годы жизни не в ее власти…

Кроткая сердцем Елизавета, дщерь Петрова, с помощью гвардейского полка преображенцев совершила переворот и свергла младенца-императора Иоанна Антоновича вместе с его бесцветной матушкой-правительницей, родной племянницей императрицы Анны. Прибрала, разумеется, к рукам и все имперские сокровища.
Наряды, балы и маскарады она любила самозабвенно, не меньше любовных утех. Можно понять – царица была одной из самых красивых женщин той эпохи: белая румяная толстушка. Потом про ее характер даже стишок сочинили:
Веселая царица была Елисавет:

Поет и веселится – порядка только нет…

Находясь у нее, перстень вряд ли мог оказывать влияние на что-либо, кроме успешного поиска нового фаворита. Но промчались и годы правления этой венценосной «огневушки-поскакушки». На престол вступила стопудовая немка Екатерина, по доброй традиции свергнув предшественника, которым был – ни больше, ни меньше – ее собственный незадачливый супруг, племянник Елизаветы. Свергла, да и приказала придушить. Долго потом старалась оправдать злодеяние и его личной бестолковостью, и «дурным нравом», и полной непригодностью ни к чему «царственному». Что было, как бы это помягче сказать, не совсем правдой: стоит только посчитать, сколь много вполне разумных указов издал Петр III за недолгое свое правление! Одно только упразднение мрачной Тайной Канцелярии – КГБ по-нашему, – наводившей на всех ужас, дорогого стоит! А что собой дурён, так на престоле не за красоту оказываются.

Никита не удержался:

– «К чужому берегу не корабль, так барка, а к нашему не хм-хм… так палка!» – и тут же получил локтем в бок. Данила кротко поинтересовался, что там вместо «хм-хм», и долго хохотал, записывая в специальный блокнотик прикольную шутку. Он все еще увлеченно изучал современный русский язык, с его нововведениями и сленговыми оборотами.
Настя продолжила:
Однако самодержицей Екатерина оказалась поистине великой – вот кому кольцо пригодилось «на все сто»! И то: узурпаторша, никоим боком к Романовым, а вот безраздельно царствовала целых 34 года! Подмяв под себя права на престол сына Павла, при котором вроде как мыслилась поначалу всего лишь регентшей. При ней Россия наконец приобрела вид заветной мечты Петра I! Только без тех чудовищных крайностей, позволивших впоследствии историкам называть его «Дракон московский».

Видимо, перстень умел находить полезных для государства людей: Панин, Безбородко, Румянцев, Дашкова… Наконец – блистательные Суворов, граф Рымникский и Потемкин, князь Таврический! Но перстень, среди прочих немыслимых даров – титулов, поместий, бриллиантов, тысяч и тысяч крепостных душ, – достался последнему ее возлюбленному, красавцу Платону Зубову. И почему выдающиеся женщины так часто западают на ничтожества? Скорее всего, Екатерина не понимала всей силы перстня и относила победы на счет своей личной харизмы.
Души в этом нахале не чаяла, хотя был князь Платон просто фитюлькой смазливой. Да еще годился престарелой мессалине разве что во внуки…
– Но-но! Ты не очень-то! Мы в родстве с Зубовыми! – Данила гордо расправил плечи и попытался приосаниться, но аэрофлотское кресло этому не способствовало. Настя бросила на него быстрый взгляд, в котором проскользнула интеллигентская жалость образованной гувернантки к кичливому балбесу-барчуку, но от замечания воздержалась и продолжила.

Однако вот что самое интересное. Есть свидетельства, будто бы незадолго до смерти императрица, страдавшая бессонницей, решила пройтись анфиладой дворцовых покоев. У тронного зала она увидела, как из дверей выходит какая-то женщина, неся тяжелый канделябр с зажженными свечами. В ней она узнала себя самое и упала в обморок. Очнувшись, все бормотала: «перстень, перстень…» Представляете: вроде как у призрака на руке не было кольца! Не было также и пальца – кровь потоком лилась прямо на платье… Екатерина сочла это очень дурным предзнаменованием и оказалась права: вскорости ее хватил удар. Перенервничала, пытаясь выдать внучку замуж за шведского принца, который повел себя неадекватно: отказался перейти в православие.

При этих словах Данила замахал руками и полез в свою записную книжку с русскими перлами, откуда выудил фразу: «Меньше нервов, мягче в бедрах». Тут и серьезный Никита прыснул, а Настя просто умерла со смеху и еще пять минут не могла говорить.

Самое интересное: графу Зубову удалось не только сохранить все свои «приобретения», заработанные известно каким местом, но и оказаться по-прежнему в фаворе у нового императора – Павла Первого, ненавидевшего даже имя матери. А вот Зубову близость к ней простил и даже обласкал! Что ж, перстень знал свое дело туго …

Камень на огромной лапе Никиты казался темно-синим, почти черным, но в глубине тлел крохотный огонек близкой опасности. Данила наклонился ближе и вдруг отпрянул.

– Ты чего? Или тоже померещилось всякое? Мне вот иногда там будто видится что-то: лица какие-то, а то и целые картинки, словно ожившие фотографии… Странная вещица! – Никита грустно улыбнулся.

– Какой ты у меня… впечатлительный! – Настя прижалась щекой к надежному плечу.

Но побледневший Данила все не отводил от камня недоверчивого взгляда.

– Там на мгновение будто женщина пожилая возникла… Строгое такое лицо, но не злое, спокойное… И вроде знакомое, но я и разглядеть толком не успел.

– Да просто привиделось… от Настиных рассказов. Мне вот тоже показалось, что на меня как-то этак во-он та стюардесса посмотрела… – в глазах Никиты плясали смешинки. Ему очень хотелось замять факты назойливого внимания красавчика-стюарда.

– Я тебе сейчас дам стюардессу! – Настя притворно возмутилась и ткнула любимого в бок маленьким острым кулачком. Но она давно поняла, что на рослого застенчивого парня обречены заглядываться все, какие ни есть, и девки, и даже мужние жены. Как теперь выяснилось, не только они…

– Не переживай, Насть, я с этой стюардессой быстро разберусь! – хохотнул «светлейший», и на его породистом княжеском лице нарисовалась рассеянно-высокомерная гримаса великосветского ловеласа. – Это у нашей семьи в крови, маман много слез пролила, глядя как отец флиртовал со всеми девицами подряд, будь то благородная или мещаночка. Дворяне, они такие… куртуазные.

– Ваша Светлость, вы насчет мещан тоже… не очень то! А что, у дворян так заведено: направо-налево? Только уж приглядывайте за моим бедолагой, если что… Ему же любая в два счета голову заморочит! – вырвалось у девушки словно наказ какой-то… Тень недоброго предчувствия скользнула по лицам всех троих, летящих на высоте многих тысяч метров в жуткую неизвестность, в незнакомый край, к совсем чужим людям…

Никита постарался рассеять вдруг возникшую грусть и лукаво улыбнулся. Он был абсолютно спокоен: ни на кого, кроме Насти, ему и смотреть не хотелось. Чаще всего неутомимыми «ходоками» бывают значительно менее красивые мужчины: им приходится всяко изворачиваться, чтобы добиться взаимности. А такие как Никита или Данила, мгновенно располагающие к себе, редко заморачиваются на составление «дон-жуанских списков побед». Если только уж совсем глупые…

Ребята шутливо подкалывали друг друга все оставшееся время полета, потом с аппетитом поглощали «предложенный легкий ужин», а потом и посадку объявили. На выходе из самолета Настя споткнулась о чью-то сумку и чуть не упала. Средних лет бородатый мужчина вежливо поддержал, смущенно бормоча извинения и пропуская ребят вперед. У Данилы сложилось впечатление, что где-то он уже этого коренастого мужика видел… Должно быть, опять «дежавю» привязалось, черт бы его драл!

Барнаульский аэропорт был мал и скромен по сравнению со столичным – настоящим «грандиозо монументо». Опять незаметно, словно из воздуха, возник парень с индифферентным сосредоточенным лицом и провел их через контроль. Посадил в служебную машину и повез по неожиданно-живописному городу, судя по всему, – к знакомому Серафима. Знакомый оказался пожилым, молчаливым. Типичный «особист на пенсии». Жена его Анна – улыбчивая широколицая кубышечка-алтайка, – немедленно принялась хлопотать и кормить ребят с дороги. Она тоже не отличалась многословием. Никита с особистами часто сталкивался, собственно, где-то даже был одним из них по долгу службы у Патриарха Алексия. Никак не получалось сказать о нем «покойного», да оно и понятно – после всего, чему ребята стали свидетелями…

Рослые парни кое-как разместились на кухоньке, сразу ставшей крохотной, перекусили сибирскими разносолами и отправились в город – закупать все необходимое: хозяин сходу предложил назавтра поехать на отдых в горы. Можно было расслабиться – указания Серафима выполнялись его доверенными лицами четко и неукоснительно. А московская умница-разумница в горах и не бывала никогда.

В местных магазинах оказалось приблизительно то же, что и в столичных, с поправкой, может быть, на еще большее засилие китайского ширпотреба – благо, страна невероятных индустриальных скачков и экономических чудес находилась под боком. Настя еще подумала: «А благо ли это?» И, смеясь, купила пестрый шарфик – длинный, как газопровод Уренгой-Помары-Ужгород. Сказала, что если его «вот так завязать, а потом еще вот этак», то получится очень даже ничего. Да и будет хоть какая-то память о путешествии в эти места. Так-то разве выберешься? Ну, а ребята со знанием дела покупали все необходимое для прогулки в горы, временами советуясь с Петром. Предложение съездить, повидать Алтай во всей зимней красе, а, может, даже и поохотиться, вызывало живую радость! Там, в горах, у хозяина было зимовье. Тревога, щемившая сердце все эти дни, слегка отступила – молодая горячая кровь брала свое.

Временами Никита ощущал спиной чей-то быстрый взгляд, но, обернувшись, видел лишь толпу обывателей, сосредоточенно и увлеченно занимавшихся шопингом. Мужики были сплошь какие-то бородатые (местная мода?), а их спутницы – раскрашенные, как индейцы на тропе войны. И металлический запах опасности не отвлекал.

Казалось, они таки убежали от московского кровавого ужаса, а скоро будут и горы, и чистый снег, и пьянящий воздух, и он зашвырнет проклятый перстень в… В голове пронеслось слово «лавина», и парню оставалось лишь подивиться своему воображению. Ах, да, Настя же затащила их в парфюмерный отдел! Ну, баба, что с нее возьмешь: приспичило ей купить духи! Ага, на охоту! Суровый спецназовец, ничего, кроме шипра и пороха не нюхавший, замечтавшись, вертел в руках пробник одеколона Lanvin, пахнущий заморскими странами, которых Никита никогда, наверное, и не увидит… Не иначе как название навеяло эту дурацкую «лавину»…

Но перстень, словно подслушав его мысли, вдруг стиснул палец и полыхнул синим огоньком. Испугался, наверное… Когда-то, еще пацаном, Никита решил проучить нашкодившего котенка и, свирепо вращая глазами, схватил его за шкирдак, громогласно поклявшись выбросить животину на помойку. Маленький проказник точно так же обезумел от страха и вцепился в руку всеми коготками, разодрав ее до крови!

В который раз мелькнула мысль: «Что за тайна сокрыта в кольце, что за странная и страшная сила его наполняет? Откуда оно взялось и для чего предназначено?» Школьные знания об устройстве мироздания и законах природы мощно восставали против, но не привиделись же ему события последних дней! Мир оказался куда сложнее, чем в учебнике. И страшнее…

Но вот все покупки были сделаны – за все заплатил по карточке VISA «светлейший», беспечно улыбавшийся и всем видом показывавший, что ему в радость сделать новым друзьям такой нехилый подарок! Сказал, что для него это «семечки» и чепуха. «Знаем его всего пару дней, – подумала Настя смущенно, – а уже так сроднились…»

Когда шли по улице, Настя заметила возвышающиеся синие главы Собора.

– Ой, ребята, а давайте в церковь зайдем! По-моему, это единственная тут достопримечательность – так-то и смотреть нечего, – ей, столичной штучке, провинциальный город казался маленьким и затрапезным.

Парни согласились, хотя при слове «церковь» у Никиты ёкнуло сердце: вспомнилось недавнее посещение и уплывающая во мрак фигура Алексия…

Петро оживился, сказал, что это Покровский кафедральный собор и что в краю есть и монастыри, и много чего еще интересного, одни только особняки купцов местных чего стоят! Да и нового понастроили – вон, дом «Три богатыря», и в Москве такого нет! По голосу чувствовалось: обиделся. Как это «смотреть нечего»?!

В соборе шла литургия, поминали покойного Патриарха всея Руси. Прихожан было немного – видимо, местные предпочитали шопинг религиозным обрядам. Службу вел пышно облаченный священник. «Смотри, смотри, сам епископ!» – Петр ткнул Данилу в бок.
Послушали, помолчали – каждый о своем. Поставили свечи и двинулись к выходу. И никто не заметил, с каким изумлением смотрел архиерей вослед бывшему начальнику охраны Алексия…
Уже вечером того дня митрополит Дамиан был осведомлен о появлении в Барнауле пропавшего Никиты. Он приказал не трогать, лишь проследить за его передвижениями. Не верил умный Дамиан в непричастность парня, и не давало ему покоя исчезновение перстня, о котором ходило столько слухов, и о котором митрополит встретил в древних книгах глухие таинственные упоминания. А книгочей он был страстный.

Назавтра решено было ехать рано поутру и, оставив ребят одних в квартире, «особист» с супругой тактично ушли, сказав, что переночуют у знакомых. Доверие, после орды врагов и череды подозрений, грело душу. Прежде чем лечь спать, полезли в Интернет – ознакомиться хоть немного с местами, куда предстояло ехать. Пытливый Данила интересовался всем, даже флорой и фауной. Рассмешила птичка «завирушка гималайская», обитающая в горах Алтая.

Данила тактично улегся на кухне, а Никита с Настей – в комнате. Парни провалились в сон мгновенно, а Настя долго лежала, думала… Ей как раз не верилось, что страшное – позади, и легкомысленную веселость в универмаге она напустила на себя сознательно – чтобы не ныть и не быть обузой в деле, которое обещало одно: приключения только начинаются! Чем-то они закончатся…

Зато утром она проснулась позже всех, застав полуголых ребят на кухне примеряющими снаряжение и набивающими рюкзаки всем необходимым. Засмущавшись, юркнула в ванну. А те даже не обратили на нее внимания: Никита с наслаждением вновь почувствовал себя и главным, и опытным – короче, «в своей тарелке»! А Даниле, авантюристу от природы, всякое путешествие было – самое оно! Вскорости и хозяева объявились, стали торопить и совать в рюкзаки какую-то нехитрую снедь.

Путешествие в Горный Алтай началось. Поехали на «газике» в сторону Белухи – священной в тех местах горы, венчающей двумя вершинами Катунский хребет и по таинственной славе не уступающей знаменитому тибетскому Кайласу, так до сих пор непокоренному и якобы охраняемому магическими силами. Все это дорогой рассказывал повеселевший барнаульский хозяин, тоже оживший, словно сбросивший груз лет и оставивший в городе свою молчаливость. Интересное дело: стоило отвернуться, – и его внешность, и даже имя припоминались с трудом… Других, надо думать, и не берут в «особисты».

Распогодилось, депрессивная зимняя мгла осталась позади – солнце сияло, снега сверкали, горы манили…
Перстень тревожно поблескивал синей искрой.

Глава 10 Смерть крадется по пятам

Серый Мастер вновь стоял перед Господином в сумрачном зале, чьи очертания лишь угадывались, изредка подсвеченные вспыхнувшими в огне искрами. Но было не до разглядывания сводов… Стоял, глядя в щербатые каменные плиты пола. Он упустил и перстень, и его нынешних владельцев. Не помогли ни маскарадные переодевания в бомжей, ни прикидывание добропорядочным обывателем, напуганным стрельбой… Он все упустил, поскольку мог чувствовать реликвию, только когда та находилась не далее километра. Заметался, прошерстил всю Москву – маленькой армии хранителей и след простыл. А мир велик…

Хозяин почему-то молчал. Молчание затянулось и не сулило ничего хорошего… Взгляд его едва угадывался под низко надвинутым островерхим капюшоном и был подобен тлеющим уголькам… Вдруг раздался странный звук: скрип не скрип, вой не вой, треск не треск. Серый Мастер в тревоге оглянулся, но в зале больше никого не было. Звук исходил из-под капюшона и оказался… смехом! Хозяин медленно поднялся их своего глубокого кресла, над спинкой которого поблескивал загадочной вязью серебристый вензель – Мастеру никогда не удавалось его как следует разглядеть.

Нетвердой походкой, сгорбившись, Господин поплыл тенью к огню и, простирая ладони, взмахнул рукавами широкого бархатного плаща – на сей раз темно-пурпурного, как запекшаяся кровь.

– Ничего… Ты старался, я знаю… Ты преданный… Но всего лишь – человек, хотя многому здесь научился… Человек… – в шелестящем голосе вдруг явственно проступила непонятная горечь… – Но теперь надо найти их, и это уже сделаю я, чувствующий Синий Камень, где бы он ни был! Потому что он – мой!!

Огонь в огромном камине поднялся и ярко вспыхнул – так ярко, что на мгновение стали видны необъятные своды пещеры, сверкнувшие стеклянным блеском. В языках пламени стали угадываться какие-то видения, ездили машины, сияли снегами горы… Двигались люди, что-то говорили и губы их беззвучно шевелились, но, видимо, Господин умел читать по губам. Не оборачиваясь, свистящим шепотом Хозяин приказал:

– Немедленно собирайся, поедешь на Алтай. Там, в урочище Асу-Булак, найдешь носителя кольца и его спутников. Будучи вблизи Сокровенного, ты легко это сможешь сделать, ты уже обученный, натасканный… Стань белкой, стань зайцем, стань птицей, стань, наконец, хоть тенью незримой, но ни на миг не теряй их из виду! Не убивай – подчини своей воле! Узнай, где сокрыты остальные Предметы! Они должны нас привести к ним! Они должны найти указующие знаки!! Да! Отсеки от носителя перстня его спутников – они в дальнейшем будут нам только мешать, пусть он останется один. По одному уничтожь их всех!

И учти! Не пытайся отнять перстень, не твое это, лишь погибель найдешь. И в открытую схватку с ними не вступай, тебя надолго не хватит, ты всего лишь человек… Да я же тебя насквозь вижу, запомни!!!

Голос вновь стал набирать силу, и опять Мастеру стало не по себе. К горлу подкатила тошнота, голова закружилась. Странно и страшно было слышать такие приказы от того, кто сам являлся неясным сгустком сырого сумрака… И непонятно, как Господин может исторгать этот низкий, вибрирующий, ужасный голос? Когда-то Серый Мастер слыхал, что вот так же океан способен иногда издавать жуткие звуки, сводящие моряков с ума и заставляющие их бросаться за борт. Вроде бы именно этим объяснялось появление таинственных кораблей-призраков, команды которых непонятным образом исчезли, словно испарились.

И как, как он может читать мысли – ведь и вправду Мастеру на миг привиделась дивная картина: он стоит, торжествуя, над поверженным Господином, ставшим лужицей мерзкой черной жижи, – и на пальце его синей звездой сияет всемогущий камень!

Склонившись в поклоне, он поспешил к выходу, не дожидаясь, когда сознание окончательно покинет его. Черная вода под мостиком вдруг зловеще чавкнула, словно ей приказано было напомнить, что ждет ослушника…

Глава 11 Алтайские пасторали

Ехали в горы долго – несколько часов. Понятное дело – если уж бывать за городом, то забираться надо подальше, какой смысл тусоваться в пригороде? Зимовье оказалось крепко сколоченной избушкой, окруженной редким частоколом. Набитой, по обыкновению, всякой почти антикварной рухлядью, свезенной из городских квартир на такие вот дачи. Недавно выпавший снег уже стал заметать ее, но подъехать удалось без проблем.

Как всегда при ясной погоде, ударил мороз. Такой редко бывает в первопрестольной. Никита, знавший погодные условия теплого Кавказа, слегка растерялся. Однако переносился этот холод в сухом алтайском воздухе куда легче, чем в сырой, волглой Москве, с ее «гнилыми зимами и декоративными морозами, где «-25» воспринималось как конец света. Да и утеплились ребята на совесть: Настя так вообще была похожа на медвежонка, по-мультяшному одетого в ярко-оранжевую куртку-дутик и мохнатую мужскую шапку-ушанку.

А вот Данила даже в наворотах современного – не то охотничьего, не то горно-лыжного – снаряжения все равно выглядел Иван-царевичем из сказки. Казалось, рядом с ним вот-вот появится свора борзых, он одним махом вскочит в седло породистого скакуна и затрубит в усыпанный самоцветами рожок, сзывая верных слуг и вассалов. Шитая золотом попона, узорчатые стремена, лай, ржание, дым костров – в общем, все старинные дела.

Дым мангала, правда, не заставил себя долго ждать. Петро, по давнишней устоявшейся традиции, решил угостить столичных гостей для начала шашлычком, целую кастрюлю которого Аннушка затомила еще с вечера. Но когда на древнем дубовом столе появилась вереница бутылок «беленькой», и Настя сделала «страшные глаза», Никита решительно пить отказался. Типа, после вылазки в горы – пожалуйста. Данила, привыкший к тонким (и, надо сказать, «жиденьким») винам Италии и Франции, исконно-русского спиртного не понимал и вовсе не обратил на бухло никакого внимания, чем несколько обескуражил хозяина. Зато к умопомрачительному запаху мяса «князинька» принюхивался кровожадно! Бедный Петро! Он так хотел оторваться, оказавшись вне бдительного контроля супруги, по части запрета на выпивку бывшей просто «смершевкой» и фашисткой в одном лице! Но не в одну же харю наливаться!

Несмотря на безмятежные красоты природы и радушие принимающей стороны, нашего командира не покидала тревога. Слишком далеко они оказались от всего привычного, чтобы расслабляться совсем уже безбашенно. Синий камень по-прежнему слабо посверкивал. «Готовился к неведомому»?

Пригубить водку все же пришлось – не обижать же человека! Шашлык был вкусен так, что Данила готов был проглотить мясо вместе с шампуром. А еще ему понравилось «жие» – вяленая конина, нарезанная тончайшими ломтиками. Она неожиданно напомнила шедевры французской кухни, с ее пряными фантазийными гастрономическими «симфониями»…

После обеда решили прогуляться неподалеку: красотища вокруг стояла – глаз не отвести! Только отошли по склону горы вверх, всего на полкилометра, как расслышали вдалеке шум мотора. Два каких-то мужика, озираясь по сторонам, вылезли из черного джипа, издалека напоминающего жука-навозника. Один невысокий и плотный, другой длинный и тощий, оба под странными островерхими капюшонами, лиц толком не разглядеть. Чего только не напялят на себя местные жители!

Они вроде как о чем-то стали говорить с хозяином. Петро, уже захмелевший, пригласил их к столу, стал угощать. «Видно, заблудились маленько. Только как-то скованно держатся: сидят как истуканы», – подумал Никита, оглядываясь и шагая бодрой походкой в сторону купы деревьев, покрытых инеем. В стороне Настя с Данилой затеяли играть в снежки. Хотя они плохо лепились на морозе: снег был легким, рассыпчатым, но охота же – пуще неволи! Молчаливое спокойствие затерянной в горах делянки огласилось радостными возгласами. Настя вроде стала побеждать – попадала чаще и увертывалась ловчее, разряд по гимнастике чего-нибудь да значит! Глядя на друзей, и Никита не смог устоять – начал обстреливать Данилу, да и Настю заодно. Но незваных гостей из виду старался не выпускать. А они уже расположились возле избушки, выпивали, и временами ветер доносил обрывки разговора, неразборчивые, как почерк участкового терапевта. Ветер, надо сказать, к вечеру стал крепчать, и поземка началась, а малиновое солнце потихоньку садилось в тучи – к непогоде.

Что-то в длинной темной фигуре, бесплотно скользившей по снегу, царапнуло цепкую память Никиты… И тут Настя вскрикнула – крепкий снежок сильно ударил ей прямо в лоб. Ребята подбежали, ничего не понимая. Растерянный Данила клялся и божился, что не глядя бросил свой рассыпчатый «снаряд», и он не мог так навредить. На лбу девушки была серьезная ссадина, и уже стал наливаться багровой синевой бланш. Никита решил, что друг просто не рассчитал силы и вдарил, что называется, «не по-детски».

– Знаешь, мне показалось… что снежок прилетел не со стороны Данилы, я же боком к нему стояла! – Настя показала направление на те самые деревья, к которым ребята направлялись, да так и не дошли, расшалившись.

Но там никого не было видно, да и начинало смеркаться. Полнеба заволокло тучами, а там, где еще наполнялась фиолетовым светом высокая синева, уже зажглись первые звезды… Однако зоркий Данила углядел-таки рядом с девушкой кусок ледышки – его точно не он бросил. Ребятам стало понятно, что убежать от проблем не удалось, и что кто-то здесь хулиганил совсем не случайно… Зачем вот только?

За всей этой возней Никита пропустил момент, когда незнакомые гости исчезли. Когда он торопливо вернулся на зимовье, Петро отвечал, что неизвестные искали дорогу до урочища Асу-Булак, но это совсем в другой стороне. И что именно туда он хотел отвезти ребят завтра, там можно будет и поохотиться, ружья у него есть. Только вот погода, мол, не подвела бы.

– Может, ну ее, эту охоту? – тихо и робко спросила Настя. – У меня что-то голова кружится и подташнивает… Здесь завтра погуляем и все…

– Еще чего! Да вы не представляете себе, как там здорово! А синяк – «до свадьбы заживет»! – воскликнул Петро и озорно подмигнул Никите, которому было не до игривых намеков. Парни сумрачно переглянулись. Одна и та же мысль пришла им на ум: отсюда надо сваливать, и чем скорее – тем лучше!

– Насть, давай поедем, не бойся, зато охоту настоящую увидишь! – Данила говорил с преувеличенным воодушевлением. Но при слове «охота» Настю передернуло. Ее, как всякую горожанку, воспитанную на гуманистической любви к «меньшим братьям», эта старинная мужская забава нисколько не привлекала – скорее пугала. Милых зверюшек, всех этих мишек, лисичек и зайчиков, – спасибо добрым детским мультикам! – было ужасно жалко. Да и показалось ей, что друзья слишком уж увлеклись и забыли о грозящей опасности! Вспомнилось тут же и пушкинское знаменитое:

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!

Но счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.

А еще почему-то вспомнилось, как отец однажды обронил, что последняя запись в лабораторном журнале неуемного химика Шееле касается «описания вкуса синильной кислоты…» Надо бы напомнить этот исторический анекдот ее «настоящим мужчинам»! Горе-любителям всяческих «острых ощущений». Но, видя горящие азартом глаза спутников, девушка сдалась и, вздохнув, согласилась ехать. Оставаться одной было еще страшнее.

На сон грядущий пропустили – так и быть, не пропадать же добру! – по стаканчику горячительного, дабы расслабиться и уснуть. Нервы-то вновь натянулись – аж звенели! Даже Настя смилостивилась и сделала глоточек. Тут же, правда, поперхнулась и закашлялась – водку пила второй раз в жизни.

Ночевали вповалку в жарко натопленной избушке в старых спальниках, и Данила все чихал – у него оказалась аллергия на пыль.

Глава 12 Алтайские призраки

А рано утром Петро поднял команду и они поехали в урочище Асу-Булак – самую красивую котловину на подступах к священной горе Белухе. День обещал быть ветреным и пасмурным, вот-вот должен был пойти снег – резко потеплело и небо висело низко, а на дне ущелья стелился туман.

Вооруженные скорее для забавы, чем для настоящей охоты с выстрелами, дичью и томительным выжиданием, парни с интересом слушали наставления старого чекиста, оказавшегося еще и опытным охотником. Он показал на заснеженном склоне цепочку следов группы диких свиней и сказал, что зверь этот крайне опасен и путать его с домашними хрюшками категорически не стоит!

Данила – истый бой-скаут – тут же обратил внимание и на цепочку человеческих следов, убегающую вверх по склону. И вновь Никиту царапнуло смутное воспоминание: нога у этого человека была непривычно огромной… Петро присвистнул:

– Если бы не обувки, подумал, что снежный человек или как там его – «бигфут» – тут прошел! Но не это страшно – снежных людей не бывает, – а вот не дай Бог встретить здесь Хранительницу Гор! Говорят, она изредка появляется, обычно перед бедой какой, словно упредить хочет…

– Это что еще за Хранительница? – Настя в миг забыла об усталости: все мистическое притягивало ее, как магнит.

– Да вроде живет тут старуха, не то призрак, вроде Хозяйки Медной Горы, не то из последних шаманок местных… Мало кто ее лично видел, а тем, кто говорит, что видел, особой веры нет. Со страху да по пьяни не то еще привидеться может! Здесь же все на грудь принимают, прежде чем в горы идти, и для сугрева, и для храбрости. Да только разве есть на свете горы, чтобы без всех этих «черных альпинистов» и прочей нечисти дело обошлось?

Обычно немногословный Петро весело рассмеялся.

– Н-да… Это ж надо было такие «лыжи» отрастить! Но это уж точно не «Хранительница» ваша непонятная тут бродила, – бормотал себе под нос Данила, карабкаясь вверх. Особо, впрочем, таинственными призраками и необычными следами не заморачиваясь. Ну, следы и следы, мало ли тут еще охотников бродит? Вон, в стороне и нормальные следы видны – двое недавно проходили. Но Никита еще больше напрягся и стал внимательно озирать окрестные склоны. Однако ничего странного или неожиданного так и не заметил.

А охотничий азарт уже гнал Петра все дальше, ребята едва поспевали, а Настя и вовсе стала задыхаться и отставать. Горы высились вокруг уже не радостно-мажорно, как на поздравительной новогодней открытке, а мрачно, даже зловеще. «Ведь Новый Год скоро! – пронеслось в голове Никиты. – Совсем забыли мы о нем среди всего этого кошмара…» Свистел ветер, и тучи, казалось, цеплялись клочковатыми краями за скалистые вершины.

Вдруг начальник маленькой экспедиции внезапно остановился и приказал тихим голосом:

– Стоп! Видите там, впереди? Да вон там, у деревьев! Кабаны… Молодые совсем, почти поросята…

И точно: за редкими кустиками на полянке рыли стылую землю мощными клыками – искали коренья? – пара заросших черной редкой шерстью животных, с виду таких мирных и не особенно-то огромных. Даже и мелких каких-то. Ветер дул с их стороны и запаха человека они не почуяли. Зато запах почувствовал Никита – тот, леденящий! Он начал озираться, пытаясь понять, откуда может нагрянуть опасность. Но сумеречное ущелье молчало, казалось, ничего ужасного и неожиданного произойти не могло. Просто мрачно и как-то странно тихо было…

Петро неслышно сдернул с плеча ружье, вскинул его, прицелился и… Раздался треск выстрела, показавшегося оглушительным. Один из кабанчиков пронзительно взвизгнул и ткнулся рылом в снег, а другой, испуганно хрюкая, опрометью кинулся напролом в кусты. Раскаты прогремели по горам, где-то глухо заворчало, сначала едва-едва, потом все сильнее… По ставшему серым лицу наставника молодые охотники поняли: что-то не так! Вернее, Никите смотреть на лицо старого особиста нужды не было: за минуту до выстрела вдруг почувствовал, как перстень под меховой варежкой резко отяжелел, стиснув палец и завибрировал. И запах, металлический, мерзкий запах беды, принесенный ветром сверху – он стал нестерпимым, перехватывал дыхание и щипал глаза…

– Лавина! – прошептал Петро сдавлено. – Вот ведь! Не надо было стрелять мне, старому дураку! Но не бывает же в это время лавин, а здесь их и вовсе сто лет не было! Быстро все назад, к машине!!

Но безбашенно-бесстрашному Даниле было запад ло бросить добычу вот так, почувствовав лишь тень опасности. Как это – князь вернулся с охоты без добычи?! Подумаешь, лавина! Вот тьфу на нее, – отбежим, да и переждем! Так часто бывает, когда опасность не похожа на придуманный тобой «образ врага». Европа тоже когда-то настолько боялась коммунистов, что не захотела поверить в истерическую злобу и гнусь нацизма.

И «светлейший» бросился к кабаньей тушке, схватил ее за ногу и потащил за собой, отдуваясь.

– Брось, брось немедленно! – голос особиста зазвенел гневом. – Скорей, уходить надо! Нас же здесь заживо лавина похоронит! Вы что, ничего об этой напасти не слыхали?!

Никита бросился к другу.

– Брось тушу, чучело кабинетное! Я на Кавказе был, там страшные лавины случались! Это дико опасно, понимаешь! Брось все, быстро!

А треск и грохот нарастали и только оставалось непонятно, куда бежать – вперед или назад? Решили все же – назад, не так далеко ведь от машины ушли.

Уже казалось, что опасность позади, хотя все ущелье наполнилось оглушительным гулом. Вот-вот станет видна машина, оставленная за этим поворотом… Или за вон тем? Никита подхватил обессилевшую и смертельно напуганную Настю на руки и бежал, то и дело оскальзываясь на тропинке. Данила замыкал шествие, оглядываясь в тревоге: до него дошло наконец, что дело нешуточное!

И вдруг страшный треск раздался впереди – там, где нависала гигантская скала. Ребята еще полчаса назад любовались ее причудливым силуэтом… Петро уже успел скрыться за громадой, он торопился добежать до машины первым и завести ее. Сквозь этот дикий грохот ребята едва услыхали крик, совсем недалеко… Мимо, ломая деревья и кусты, неслась чудовищная масса снега вперемешку с валунами и стволами деревьев. Она погребла под собой их несчастного гостеприимного хозяина… Он никак бы не успел проскочить…

Вперед дороги не было. Лавина унеслась вниз по склону и постепенно гул ее затих на дне ущелья, словно ничего такого не случилось, словно Петро вот-вот вернется и скажет, весело щурясь: «Ну, что, испугались?! Пронесло!»

Никита медленно опустил драгоценную ношу на землю и стянул с взмокшей головы шапку… Данила, бледный, как смерть, последовал его примеру… А Настя навзрыд заплакала, причитая: «Вот как знала, знала! Не хотела я этой охоты вашей дурацкой! Ой, мамочка, что ж теперь делать-то-о…» Начавшийся снегопад равнодушно заглушал ее рыдания.

Никто из ребят не смог бы сказать, сколько прошло минут?., часов?.. Когда затих первый приступ отчаяния, стало понятно, что надо как-то выбираться, надо попасть обратно на зимовье, а потом в город, сообщить о трагедии и… Бедная ласковая Анна, как, как ей сказать?

Но до города было далеко.

Глава 13 Волки – не самое страшное

Идти можно было только назад.

– Как думаешь, с другой стороны можно выбраться на хоть какую-нибудь дорогу? – Никита взял себя в руки, и, пока Настя всхлипывала, принялся искать выход из западни.

Данила, все еще бледный от пережитого, пожал плечами. Обычный оптимизм, казалось, покинул его.

– Надо разведать. Ты был прав, Никита, – кабинетный я, ни в горах, ни в лавинах, ни даже в охоте ничего не понимаю… Надо идти вверх, только тихо. Вдруг за этой лавиной начнется другая?

Настя утерла слезы и от помощи отказалась – пошла сама, понимая, что в этой ситуации никак нельзя становиться обузой. Надо было видеть, как она, бедняжка, ползла по тропке, съежившись и пряча зареванную мордочку от колючего ветра!

Дошли до брошенной тушки кабанчика – снег уже успел запорошить его… Было по-прежнему тихо и повторения ужаса вроде бы не предвиделось. Только тучи надвинулись еще ниже, потемнело и ветер раскачивал верхушки деревьев. В грустных глазах девушки мелькнул упрек: мол, не стреляли бы в неповинное животное, – не приключилось бы трагедии.

Решили сделать привал. Еда осталась в машине, так что опытный Никита приказал друзьям собрать валежник и соорудить костер на камнях, под нависающей скалой, а сам мастерски разделал тушку и нанизал куски мяса на прутья. Пришлось делать это в стороне, чтобы подруга не видела первобытных кошмаров. Хорошо, нож нашелся в карманах. Нашлась там и зажигалка, и курево, и, пока мясо жарилось, парни судорожно затянулись, пытаясь отойти от трагической картины…

Настя, честно намучившись с костром, хотела «гордо и смело» отказаться от трапезы, но запах жареного мяса был слишком аппетитным, да и голод – не тетка. Только запах этот и помешал Никите быть начеку, как всегда!

Но от души насладиться первобытными радостями жизни не получилось. Во-первых, в мясе очень не хватало соли! Во-вторых, к вою ветра стал примешиваться посторонний звук, словно ветру кто-то пытался подпевать… Тут даже до дремучих по части неандертальских развлечений Насти и Данилы дошло: волки.

Однако эта беда была еще далеко, вой долетал со склонов гор лишь с порывами ветра. А вот другая – стояла невдалеке.

Двое. Один тощий и высоченный, другой невысокий и плотно сбитый. Черные плащи до земли. Внимательные взгляды угадываются под островерхими капюшонами, хотя лиц толком не рассмотреть. Насте на мгновение почудилось, что из ущелья они провалились еще ниже – в мутную толщу Прошлого… И горящий на снегу костер, и эти фигуры, и даже яркие куртки парней – небесно-голубая и багровокрасная, – казалось, сошли с полотен Иеронима Босха. Но там, на картинах, в музейной тиши, и сама жизнь, и снег, и низкое небо, и незримо присутствующая Смерть словно уснули, застыли… А здесь, в угрюмом, потерявшем всякое очарование урочище, Смерть отнюдь не спала: она приближалась. Зримо. Страшно. И не было, не было, не было никакого спасения…

«Откуда они взялись? Вчерашние, якобы заблудившиеся гости! Неужели мы так увлеклись ужином, что ничего не заметили? Что им нужно?! Где же я все-таки уже видел этого длинного?!!» – мысли в голове Никиты заметались, наскакивая друг на друга. Но мысли тут же разлетелись и на их место в сознание стал заползать кромешный ужас: вид фигур был полон такой угрозы, что и самый бодрый оптимист понял бы: пришел конец. Ребята медленно встали во весь рост, заслоняя Настю.

Перстень на пальце Никиты неистово пульсировал, и синее свечение пробивалось даже сквозь вязаную перчатку. Зловещие незнакомцы стали неслышно приближаться, они словно плыли по снегу, неотвратимо и неумолимо, лишая ребят воли к сопротивлению. А снежинки, светясь призрачным светом, медленно оседали на землю, будто это спешило на подмогу небесное воинство, но, беспомощное и слабое, лишь тихо оплакивая свое бессилие.

Но надежда не могла умереть и милость небес еще не оскудела!

Вдруг ветер стих и перестал доносить вой волков. Нереальная тишина повисла над урочищем… И тут раздался шорох, словно через кусты выше по склону кто-то пробирался, – будто огромный зверь. Но нет – тоже двое. Лиц сквозь падающий снег не разглядеть толком, однако один вскинул какой-то предмет и раздался выстрел. Оцепенение развеялось мигом! Мысли выстроились четко, и Никита стал лихорадочно соображать, как действовать в этой ситуации. «Предупредительная! Раз стреляли в сторону фигур, это подмога не им – нам!» – подумал он, шепнув в сторону Данилы:

– Уходи с Настей назад, за скалу! Живо! – сам напряженно продолжал «сечь поляну».

Повторять дважды не пришлось: Данила подхватил девушку на руки и быстро скрылся за выступом. Донеслось лишь отчаянное: «Ник, я с тобой!»

Помощь приближалась. Двое бородатых мужиков с ружьями наперевес шли на «капюшоны», и от них повеяло несокрушимой надеждой! Скользящие фигуры изменили направление, повернувшись в сторону нападавших.

Наваждение, сковавшее Никиту, сменилось горячей жаждой деятельности! Один из нежданных спасителей вновь вскинул ружье: выстрел – уже на поражение! – отбросил мелкую нечисть, которая закрыла в тот момент долговязого. Существо затихло в снегу кучей тряпья. Долговязая нечисть вскинула посох, из которого выстрелил яркий луч, но он лишь повалил торчащую рядом елочку. Но именно этого и хватило Никите, чтобы метнуть в злодея большой камень. Даже на спор парень не смог бы его добросить, но перстень словно удесятерил его силы. Однако фигура лишь покачнулась, мгновенно обернувшись в сторону свое главной цели. И тут Никита сдернул перчатку: синий луч вырвался из перстня и фигура отступила: реликвия не подпускала ее подойти ближе.

«Я нужен камню, без меня он бессилен!» – подумал Никита, но размышлять времени не было. Черный призрак быстро стал отступать и скрылся за деревьями, утонул в тени сгущавшихся сумерек. Двое незнакомцев бросились к Никите.

– Цел? Молодчина! Зови остальных! – они хлопали парня по плечам, радостно улыбаясь, но из-за скалы уже чёртиком выскочил Данила и, изумленно разглядывая бородачей, вдруг воскликнул:

– А я ведь вас видел у Серафима в храме! Как вы сюда… Владыка послал, да?!

– Чего уж, придется сознаться… – мужики заговорили наперебой, назвались смиренными иноками: брат Николай и брат Василий.

– Конечно, Владыка, кто ж еще… Наказал беречь вас пуще зеницы, а мы, грешные, чуть не оплошали. За баловство надо перед девушкой извиниться: это ж мы вчера ей в лоб ледышкой угодили, думали, может, охота ваша и отменится… В машине переночевали, а потом шли за вами, неуемными, поверху, думали – все под контролем, да тут лавина треклятая, будь она неладна, помешала! Сами едва спаслись: в двух шагах пронеслась! Опыт помог – мы ж офицеры в прошлом… Перебрались через завал, а на вас уже эти… ироды в капюшонах наступают. Пришлось грех на душу взять… пристрелить одного. Но то не человек был… А кто – не хочется к ночи и поминать! Мы к нему сразу бросились, а там как есть только куча тряпья и валяется… Видать, он длинному лишь как щит понадобился!

Смущение и радость читались на лицах монахов, ставших в миг такими родными!

Но Никита из этой трогательной сцены выпал напрочь. Он смотрел, как навстречу медленно, держась рукой за скалу, шла измученная Настя, в ликующе-оранжевом анораке и ушанке набекрень. И ничего не видел, кроме робкой улыбки на ее лице…

Глава 14 Пещера Хранительницы Гор

Одна беда миновала, а вторая была тут как тут. Затихший было ветер вновь усилился, донося жуткий волчий вой – теперь он слышался совсем близко, со дна котловины. Ружья-ружьями, а от этой напасти надо было спасаться немедленным бегством. Начался путь наверх – выбирали наиболее пологие места, но и на них подниматься было с каждой минутой все тяжелее. Стая следовала на некотором отдалении, не приближаясь и не отставая. Никита, оглянувшись, смог различить на снегу не менее пяти огромных – или так со страху показалось? – зверюг. Бесстрашие – оно ведь не означает, что страх неведом, – просто надо найти мужество его преодолеть! Однако, странное дело – перстень молчал, словно не чувствовал никакой опасности…

Монахи боялись выстрелить – вдруг опять лавину вызовут? Только этого не хватало! Но волки почему-то сохраняли дистанцию.

– Выматывают… хитрые, черти! – шепнул легконогий Данила запыхавшемуся Василию. А может, и Николаю – братья были удивительно похожи. Когда-то «кабинетный червь» прочел в одной из книжек о тактике волков: брать измором. Много чего в книжках пишут, да только в жизни порой все куда причудливей выходит…

Вдруг Никита резко остановился: впереди, за кустами, мигнул огонек – и тут же погас. Потом опять блеснул.

– Ну, братцы, кто бы это ни был, а нам туда надо, совсем стемнеет скоро, пропадем мы в горах – ночью-то… – проговорил один из братьев. И, удвоив усилия, маленький отряд быстро дошел до относительно ровной площадки, на которой ребята с удивлением разглядели человеческую фигуру, держащую в руках допотопный фонарь, едва ли не слюдяной. Огонек зажженной внутри свечи то почти гаснул, то разгорался. Но еще больше они изумились, когда обнаружилось, что это – старая женщина, в меховом полушубке и алтайском малахае, из-под которого выбивались белые пряди… Она сделала призывный жест и заторопилась в расселину, видневшуюся в скалах. Делать нечего, выбирать не приходилось, да и сил карабкаться дальше не осталось даже у мужчин, не говоря уже о Насте, которая от всего пережитого едва держалась на ногах.

Через несколько минут, следуя за огоньком, невольные скалолазы оказались у прочной деревянной двери в проеме, вырубленном в скале. Женщина встала перед ней, еще раз взмахнув рукой. Но призывала она не только людей. Вот чудо! Обгоняя отряд, к ногам старушки бросились… волки! Да, это были матерые, страшные звери, желтые глаза блестели в свете фонаря… Но они ластились к бабушке, как щенки, только что не урчали. А она трепала их по мощным загривкам и – неожиданно молодым голосом – ласково называла забавными, домашними какими-то, именами: Дружок, Малашка… Кто бы мог подумать, что огромный белый волк – это Снежок?! Клыки с Никитин мизинец! Монахи стали мелко креститься, изумленно взирая на эту сцену единения человека с дикой природой.

Наконец звери угомонились и, совершенно не боясь ребят, – словно знали их всю жизнь! – ускользнули внутрь непонятного жилища удивительной женщины. Она выпрямилась, внимательно глядя на измученных мужчин, окруживших плотным кольцом едва не падающую в обморок девушку. Медленно кивнула в сторону двери, из-за которой пробивалась полоса яркого света. Типа приглашала войти…

Внутри оказался широкий проход куда-то вглубь горы, и через минуту усталая команда увидела своды большой пещеры – метров пять высотой. Она показалась уютной, да в тот момент таким показалось бы любое человеческое жилище.

Углубление в скале являло собой очаг, над огнем висел булькающий медный котелок. Аромат от него шел обалденный! Душно не было: дым улетал вверх – каким-то образом здесь была устроена отличная тяга. В отдалении от людей уже разлеглись волки, напоминая собак, пригретых страстной защитницей животных. У Насти в доме жила одна такая, сердобольная, – пятерых разномастных приютила! На нее еще соседи длинные жалобы в ДЭЗ писали: мол, «вонища, и звери разгуливают без намордников». Однако здесь это не выглядело «вопиющим нарушением». Да и все вокруг старухи казалось естественным, единственно возможным, словно только так и должно было быть.

Было жарко натоплено. Ребята скинули куртки и опустились, вернее – рухнули! – на шкуры, расстеленные на каменном полу пещеры и принялись оглядывать нежданное пристанище. По стенам были развешаны пучки трав, какие-то чучела… Наверное, ребята не особо удивились, если бы обнаружили там скальпы или черепа.

Дрова в очаге уютно потрескивали, варево кипело – котел был большим, и с малых лет вечно-голодный Никита уже стал глотать слюнки. Примерно те же чувства отразились и на лицах его спутников, а Настя, привалившись к широкой спине своего парня, так вообще глаз отвести не могла от огня! Хотя они уже слипались от усталости. Есть же предел человеческой способности вмещать впечатления, тем более – такие!

Старушка села на покрытую ветхим вытертым ковром – и откуда он тут? – низкую тахту. Ни слова не говоря, внимательно воззрилась на гостей. Она не приказывала, не требовала: просто ждала – слов, объяснений… И столько в этом ожидании было ласкового участия, что молчать дальше показалось просто невежливым.

И Никита, повинуясь молчаливому ожиданию, начал рассказывать. Вспыхнувшая симпатия быстро переросла в безграничное доверие. Никто из ребят его не останавливал, а братья-иноки и вовсе слушали во все уши, тем более, что не особо успели разобраться в возложенной на них миссии. И в своем офицерском прошлом, и в нынешнем монастырском бытии, они не привыкли к разъяснениям и комментариям: надо – значит надо, и точка!

Все, все, что знал, что сумел понять не больно велеречивый Никита, он постарался донести до внимательной слушательницы, морщинистое древнее лицо которой поминутно менялось вослед рассказу.

Примечательное, надо сказать, лицо!

Когда стало возможным рассмотреть его как следует, ребята не нашли в ее чертах ничего «горно-алтайского». А поначалу им подумалось, что это местная «шаман-апа» какая-то… Бабушка оказалась европейкой, и в молодости, очевидно, была редкостной красавицей!

В завершение своего рассказа Никита сдернул перчатку с руки: камень в перстне стал прозрачно-васильковым! Искренняя радость и неподдельное изумление оживили облик старушки, разгладили морщины, – сейчас перед завороженными непрошеными гостями затерянной пещеры сидела женщина, чей возраст уже трудно было бы определить… Впрочем, почему непрошеными? Тихим голосом, произнося русские слова чуть странновато, с устаревшими оборотами, таинственная женщина стала говорить, словно отвечая на невысказанные вопросы. «Так моя прабабушка мне в детстве сказки рассказывала! – с удивлением подумал Данила. – Теперь в России изъясняются совсем по-другому…»

– Я и не знала, что доживу до этой минуты и увижу Знак! Но с недавних пор стали сбываться пророчества, и по приметам я поняла, что время наступило, и сегодня ждала вас. Вот, друзей своих выслала навстречу, чтобы вы с дороги не сбились и прямиком ко мне в пещеру пришли… Когда расслышала грохот лавины, думала, что придется самой вмешаться в схватку с посланцем Зла, да Бог отвел – вы, молодцы, сами справились! Товарища вашего жаль, он был хороший человек… Лавина та не случайно пронеслась, не от выстрела. Запомните: у Зла большие возможности. Но оно пока не всемогуще…

– Откуда вы знаете, что Петро погиб? – вырвалось у Никиты.

– О, я многое знаю. Но, как сказано в Писании: «Во многой мудрости – много печали…» – с этими словами удивительная женщина встала и удалилась куда-то вглубь своего необычного жилища, исчезнув за огромной медвежьей шкурой, прикрывавшей вход, надо думать, в личные покои. «Покои… Какие странные слова приходят на ум!» – подумал уже ничего не понимающий Никита. Эх, как ему, солдату, не хватало сейчас уверенного командира…

Когда старушка вернулась, гости ахнули: перед ними предстала моложавая дама в длинном палевом платье, с переливчатой брошью на груди, опушенной серебристым мехом. В руках она держала маленький, обитый кожей и медью сундучок. Светлые густые волосы были убраны в высокую прическу и заколоты… «Аграф…», – тихо произнесла Настя, восторженно наблюдая метаморфозы. От ее сонливости не осталось и следа!

Шелк пышного платья струился мягкими складками, дама словно сошла с парадных портретов начала XX века. В пещере вдруг посветлело, будто под сводом зажглись свечи огромной дворцовой люстры. Стены заискрились, словно припорошенные алмазной пылью, развешанные на них травы налились яркими красками.

Но ребят поразило не только чудесное преображение: в тонких чертах ее лица проглядывало что-то знакомое…

– Как вы похожи на… Екатерину Великую! – изумлению Насти не было предела! – Только гораздо красивее!

– Конечно, милая, похожа – ведь я урожденная графиня Бобринская, пра-правнучка императрицы! [2] И назвали меня в ее честь! – мелодичный голос звучал с редким достоинством. – Этот наряд – все, что осталось у меня от канувших в Лету времен…

– Позвольте представиться – князь Даниил Милославский, – Данила вскочил и, вытянув руки по швам, коротко, по-офицерски, кивнул: «Enchante, madame!» [3]

Как завороженный, поднялся и Никита, пробормотав хрипло:

– Никита… Лазарев… А это Настя… Анастасия Большакова…

Назвались и братья-монахи, изумленно глядевшие на непостижимое превращение. На всякий случай перекрестились – не бесовщина ли?

– Ах, вот как?! Так ведь с вами, князь, мы даже находимся в дальнем родстве! Je suis contente de vous voir, mon prince! [4] – обратилась она к Даниле, порозовевшему от смущения и тихо прошептавшему лишь: «Moi aussi…» [5] . Воспитание опередило изумление: заставило парня подойти, предложить руку и проводить даму к ее месту.

– А вы, Никита, тоже, как говорили когда-то, «из бывших»? – милостиво обратилась Екатерина к гиганту. – В вас чувствуется порода…

– Я? Хм… – бедный детдомовец совсем растерялся. – Нет, я – сирота и родителей не знаю.

Женщина бросила на него странный взгляд и медленно проговорила:

– Нет, ошибиться невозможно… Впрочем, об этом после.

Верный Данила пришел на помощь побледневшему товарищу:

– Ваше сиятельство! Позвольте спросить… А как же вы попали сюда, в дикую глушь, и что делали здесь все эти годы?! – в Даниле проснулись все его великосветские предки. И Никита, и смиренные иноки, и даже «советская дворянка» Настя смотрели на них с невольной улыбкой, вовсе не чувствуя себя вторым сортом: настоящим аристократам не свойственно заострять внимание на собственном благородном происхождении. Благородство потому и благородство, что не способно никого задеть, тем более – обидеть.

– Долгая это история… Долгая и необычная… – взгляд Екатерины затуманился. Хотя… в те годы, после переворота, многие девушки из благородных семей были вынуждены как-то выживать, не полагаясь больше на родственные связи и знатность рода. Как раз знатность и была главным ужасом тех лет! Мы с матерью сначала бежали из Петрограда к адмиралу Колчаку – надеялись примкнуть к освобожденной царской семье. Освобожденой…

Когда адмирал был разбит и казнен, пришлось скрыться в Сибири, прикинуться бедными мещаночками-беженками. Судьба занесла в захолустный Барнаул, где мать и арестовали, как «бывшую». И как можно о живом человеке так говорить – «бывшая»?!

В спокойном голосе дамы на миг проскользнуло искреннее недоумение. Очевидно, вся мудрость мира не смогла победить ее девичью наивность. Но она продолжила:

– В день ареста я ушла давать уроки французского жене местного большого начальника. Уж зачем ей это понадобилось – не знаю. Она мне и шепнула на прощанье: «домой не возвращайся – хуже будет». Я не послушалась, побежала: а маму уже забрали…

Много лет спустя я узнала, – до меня иногда все же доходят новости из человеческого мира, – что в тридцатые годы этот пламенный большевик поплатился головой за все свои заблуждения… Сгинула и его супруга… Впрочем, не буду отвлекаться. Сердобольная соседка наказала бежать в горы, объясняла, как попасть к добрым людям. Мол, спрячут и помогут…

Только тех добрых людей я долго искала. Да так и не нашла. Страх тогда вселился в человеческие сердца. Рассеялись добрые, попрятались, а то и злыми прикинулись. От прежней жизни ничего не осталось. Легко ли было мне, фрейлине императрицы, блуждать по горам и кого-то искать? Да, да, я была представлена ко двору! Вот, видите – это не просто брошь, это бриллиантовый шифр! Все фрейлины его носили…

Меня, полумертвую, погибающую, нашла местная женщина, привела к себе… С тех пор я тут и живу. Она среди местных слыла… как это? – шаманкой! Многому меня обучила, у людей это волшебством иногда зовется, а то и колдовством. Говорила, что сразу разглядела во мне преемницу, что долго, очень долго ждала такую, – чтобы она через муки и страдания прошла. Чтобы не тянуло обратно в мир. И правда: я тогда стала бояться людей, хотелось быть от них подальше… Так я стала ее наследницей… Не улыбайтесь, молодой человек! – женщина вдруг строго посмотрела на Никиту.

– Наследство серьезным оказалось: ведь я попала тогда к самой Хранительнице гор! Никто не знал, сколько ей лет, но по обмолвкам я скоро поняла, что жила она здесь с незапамятных времен… Однако всему приходит конец. Когда добрая женщина умерла, Хранительницей стала я… Может быть, поэтому я так молодо выгляжу? – Екатерина не смогла удержаться от грустной улыбки. – Ведь мне уже больше ста лет. Но долгий век не всегда награда…

Никита помрачнел. Он, как никто другой, уже смутно понимал: если ты выбран – пощады не жди.

Николай с Василием снова перекрестились, не зная, как реагировать на подобные признания: а что, если эта самая «хранительница» – все-таки нечисть и бесовское наваждение? Когда мир оказывается сложнее наших о нем представлений, он чаще всего не радует, а пугает… Впрочем, их настороженные взгляды нашли на мерцающем граните пещеры небольшую старинную – совсем потемнела! – икону. Вроде успокоились маленько.

У Данилы вытянулось лицо. Радостное изумление от неожиданной встречи прошло. Наступил черед тягостных сомнений. Ведь даже столкнувшись с чудом, мы к следующим чудесам все равно оказываемся не готовы. На то они и чудеса.

И лишь Настя по-прежнему восторженно смотрела на сказочно преобразившуюся женщину. Бедняжка уже ничему не удивлялась: вспыхнувшая симпатия была слишком велика, чтобы рассеяться от двух слов, пусть и не очень понятных. Хранительница гор… А может быть, женщины и правда чувствуют не так, как мужчины? Быстрее и легче привыкают к стремительным переменам привычной жизни. После ручных волков, после всего, чему ей пришлось стать свидетельницей, девушка готова была выслушать и не такое! В конце концов, между колдовством и чудом разница заключается лишь в том, кто их творит! И слабому человеку не всегда под силу понять это, принять верную сторону… Насте хотелось верить странной женщине, верить в ее добрую волю.

– Не пугайтесь! – рассмеялась графиня. – Я не сумасшедшая! Быть Хранительницей гор, в равновесии поддерживать мир вокруг – это тяжелое служение. И горам, и людям… И зверям, – она бросила быстрый взгляд на смирно лежавших поодаль волков. – Но нам, дворянам, к службе не привыкать. Это потом уже придумали, что мы – лишь обезумевшие от богатства и вседозволенности баре.

Когда не жалеешь себя – и горы, и звери, и люди тоже начинают тебе служить! Но не это главное, и вся моя сила и власть ничто в сравнении с Тайной, доверенной мне… Тайной, ставшей смыслом моего существования. Ах, милая, – обратилась она к Насте, – с какой радостью я бы оставила Вас у себя, обучила бы всем премудростям. И ушла затем к моей названной матери… Понимаете, человеческая сущность – не есть нечто непреложное, она может покидать тело. Тогда о тебе говорят, как о таинственном мистическом существе… Может вновь вернуться, и ты опять – человек, и пора, наконец-то, пора умирать…

Никита при этих словах издал протестующий возглас! Женщина грустно улыбнулась и продолжила:

– Но Вы, Анастасия, еще очень привязаны к этому миру. Более того, Вы любите! Мне так и не довелось испытать земную страсть… Что ж, у каждого своя судьба. Вам суждено бороться и любить, мне – жить затворницей, помогать, хранить… Иногда становится страшно: я понимаю, что должны свершиться самые мрачные события, чтобы у меня появилась преемница, лишившаяся, как и я когда-то, надежды и веры в людей. Чтобы вновь обрести любовь к людям, беспомощным, страдающим… Но вы попали сюда именно для того, – просто запомните мои слова! – чтобы самая главная надежда человеческая победила! Мне теперь необходимо рассказать вам о тайне, но… Я вижу, вы едва живы.

Несмотря на в высшей степени важные и серьезные слова, гости не могли скрыть крайней степени усталости: иноки так вовсе уже, незаметно для себя, заснули, повалившись на шкуры… Остальные были не лучше.

– Позвольте предложить вам одно снадобье, оно придаст силы. Ведь уж скоро утро, а вам еще надо многое узнать. Ваши спутники пусть отдыхают… Скоро, очень скоро им предстоит исполнить свой долг…

Глава 15 История Реликвий проясняется

Хранительница дала ребятам ароматное питье, все это время кипевшее в котле. Уж какие травы входили в его состав – осталось тайной, но сонное оцепенение мигом улетучилось, а на его место пришло удивительное ощущение свежести и ясности мысли!

Увидев посветлевшие лица, Хранительница достала из принесенного сундучка древний свиток и хотела продолжить рассказ, но тут Никита вынул из внутреннего кармана куртки футляр, из которого осторожно вытряхнул точную копию пергамента, лежащего перед удивительной графиней. Она ахнула, бережно взяла его и просияла, разобрав первые мерцающие иероглифы:

– Боже мой, это же продолжение моего манускрипта! Дайте мне понять, что тут написано… – она погрузилась в изучение текста, иногда шевеля губами, словно девочка-первоклассница за чтением букваря. Окружающие затаили дыхание… Наконец, она подняла взгляд от пульсирующих знаков и заговорила.

– Начертанное на моем пергаменте я уже помню наизусть. Что это за язык и какому народу он принадлежал – сказать не берусь, но умение читать символы досталось мне в наследство от прежней Хранительницы гор, вместе с другими тайными знаниями…

Не знаю, сколько веков… тысячелетий назад – вероятно, в разное время, – возникли некие… назову их – Символы, числом пять, дарующие человеку безраздельную духовную власть и невиданное могущество. Я уж и не надеялась хоть один из них увидеть собственными глазами, думала, что так и умру, зная эту историю лишь понаслышке… Но вот, сподобилась!

По-молодому зоркий взгляд вновь упал на перстень, продолжавший мерцать на руке Никиты.

– А вот что поведала мне ваша часть старинного документа. Странно, не правда ли, называть его так? – женщина невесело усмехнулась. – Для меня вот уже скоро сто лет слово «документы» означает жалкие бумажки, которые надо было «выправлять» в большевистских «органах», чтобы выжить. Все эти мандаты, паспорта, справки… Но не буду отвлекаться, время дорого.

Ведь существуют и другие отрывки, но мне неизвестно, где они хранятся… Вроде как это отрывки из Книги Бога Тота, где определены судьбы богов и людей. Да-да, и богов тоже, ведь так назывались в те времена Сущности, природа и могущество которых недоступны нашему пониманию… Кем и когда священный текст был разделен и разрознен по свету – не ведаю. Очень, очень давно это было. Даже мы, Знающие, не всеведущи и не всесильны…

Потеряв целостность, манускрипт потерял и свое сокровенное значение. А вместе с этим и сам мир утратил смысл, став игрой случая. Посвященные должны вернуть миру цель, собрать Текст и Реликвии и не допустить, чтобы ими завладел Враг.

Теперь, вижу по глазам, вы хотите узнать, что же это за Реликвии и как они возникли? Перстень, который вы можете видеть сейчас на руке господина Лазарева, вернее, синий камень в нем – самый древний. Согласно преданию, он образовался из крови невинно убиенного Авеля, несчастного сына Адама и Евы.

– Но ведь кровь людей… – Настя осеклась.

– Красная, да. Разумеется. А камень – синий. Все так, – продолжила Хранительница, – но кто сказал вам, что кровь человеческая всегда была такой? Племя людей, живших до Потопа, сильно отличалось от нас, нынешних, и с тех допотопных времен в памяти человеческой сохранилось лишь странное понятие «голубая кровь», – женщина серьезно взглянула на Данилу. – Вот и нас с вами, князь, называют так, не ведая, что это просто обозначение невероятной древности рода. А теория господина Дарвина… Над ней много смеялся мой дед, находя ее невероятно остроумной, но к возникновению «человека разумного» эта гипотеза имеет крайне отдаленное отношение, уверяю вас! Прежняя Хранительница мне кое-что рассказала… – и графиня торжествующе улыбнулась.

– Происхождение Реликвий овеяно легендами, некоторые сейчас кажутся иносказаниями… Так вот, Перстень дарует носителю власть над человеком. Не над всеми людьми, – или как там раньше говорили? – «массами», а над одним, конкретным, и, как правило, совершенно беззащитным. Во всяком случае, противостоять силе этого сапфира невероятно трудно! Только нужно уметь им управлять, чему, как я понимаю, господин Лазарев успешно учится.

Где-то существуют еще четыре Знака, так давно и тщательно спрятанные, что люди уже стали забывать, как они выглядят…

Печать из чистого изумруда, самая загадочная и мистическая, именуемая еще «печатью молчания», дарующая прозорливость и знание грядущего. С ее помощью все, что предсказано, обретает силу неотвратимости.

Святая Панагия из Голубого Топаза, с запечатленным ликом Богородицы. Перед смертью Мария бросила последний взгляд на кристалл, и там осталось ее изображение. Панагия способна дать мгновенный ответ на жизненно важный вопрос. Иногда ведь человеку необходимо сделать нелегкий выбор, и как же часто он при этом ошибается…

Наперсный Крест, заключающий в себе Алмаз, в который превратилась слеза, скатившаяся при крестных страданиях распятого Иисуса… Обладающий им наделяется способностью совершать удивительные чудеса и, главное, – может вернуть жизнь безвременно погибшему человеку, когда предел жизни еще не наступил, и умерший еще нужен здесь, на земле. Камень заключил в себе эту силу Христа.

Золотой Обруч Митры, дарующий то, ради чего сын идет на отца и брат на брата, ради чего в мире совершаются самые страшные преступления: безраздельную власть над людьми. Возможно, именно поэтому Обруч украшен самым печальным камнем – Аметистом. Ибо исстари повелось, что фиолетовый цвет – символ покаяния.

В разное время Символы оказывались в руках человека, – любой, знающий прошлое человечества, может легко догадаться, кто, когда и чем именно сумел овладеть. Я бы поведала вам эти удивительные истории, да теперь недосуг… Наступает время, когда все Пять должны сосредоточиться в одних руках. Борьба за обладание начинается – нешуточная, страшная, беспощадная… Судьба рассудила, чтобы именно вы оказались в центре этой войны.

Прежняя Хранительница говорила, что существуют два клана Знающих – и со стороны Добра, и со стороны Зла. Уже много веков они охраняли Тайну, и мир оставался в равновесии. Но Зло никогда не оставляло надежды захватить Знаки Могущества. Что произойдет, когда они окажутся в одних руках? Никто не ведает… Но в древних пророчествах говорится, что мир переменится и свершатся великие чудеса! Вам надлежит свято оберегать реликвию, найти остальные и ни в коем случае не допустить Врага к обладанию! Только не это! Враг хитер и очень жесток, он ведь тоже «из бывших»… Да! Природа его такова, что когда-то познавший Свет предал Добро и теперь обречен быть злобной Тенью, пока не завладеет Знаками! А ведь, как гласит предание, он – сын древнего бога… Я не стану тут рассуждать о власти нашего Господа, вы – христиане, и не мне вас увещевать. Знайте только, что испокон веку были они — Сущности Добра и Зла, они много старше и Ада, и Рая… Человек зовет их по-разному: именами языческих богов, ангелами и демонами, но они входят как необходимые части в основу Вселенной, как Тьма и Свет создают видимый нам мир – так уж все устроил Господь, не нам это обсуждать… Существо, что охотится за перстнем – и, конечно, за вами – когда-то утратило могущество, утратило облик, было ввергнуто в прозябание и его главная цель – вновь это могущество обрести. Оно подобно изгнанному из страны правителю – нет и дня, чтобы оно не мечтало о возвращении. Но кое-какие необычные способности у этого «полубога» сохранились. Если бы не защита Добра, и мне бы не поздоровилось, но здесь я в безопасности, только покидать Алтай мне нельзя. Однако оставим эту тему – я рассказала вам все, на что имела право… Сказать больше я не смогу, даже если бы и захотела.

Теперь же путь ваш ляжет обратно в город, а оттуда всеми правдами и неправдами поезжайте в Италию, в Ватикан, там есть один из Знающих, он поможет найти следующую Реликвию… Так же, как я, он хранит Тайну до поры до времени и, увидев перстень, должен оказать содействие. Этот свиток возьмите – там описание реликвий. Подателю сего любой Знающий обязан помогать. А мне он теперь без надобности… Берегите друг друга, от вас теперь столь многое зависит… – голос Хранительницы прервался, сказалось, силы покинули ее, и на глазах только что сиявшая красотой знатная дама стала меркнуть, превращаясь вновь в древнюю суровую старуху. Нетвердой походкой она опять удалилась в свои покои…

Наваждение рассеялось. Ребята вновь очутились в странной полутемной пещере, угли в очаге подернулись пеплом. Когда женщина вернулась, вновь одетая в прежнюю бесформенную одежду, стало понятно: дни её сочтены. Наверное, только надежда обрести преемницу еще поддерживала теплившуюся жизнь.

Никита с Данилой растолкали братьев, и все медленно, вслед за шаркающей старухой, двинулись к выходу.

Их встретило ослепительное, ликующее раннее утро – ущелье еще спало, но снежные вершины гор были залиты нежным розовым светом зари. Стояла первозданная тишина, и казалось – в этом привычном и прекрасном мире все разумно и не может быть ничего страшного, ничего колдовского… И рассказ Хранительницы, и вчерашние ужасы показались сном, привидевшимся от усталости. Но волки, выскользнувшие из пещеры и окружившие ребят, не были сном.

– Идите по этой тропинке, она приведет вас на большую дорогу, там вы легко доберетесь до города. Мои друзья проводят вас, – старушка еле держалась на ногах, но говорила спокойным, твердым голосом, в котором сквозила лишь глубокая печаль. – Предвижу, моя преемница скоро навестит меня, так что не беспокойтесь, да и люди сюда приходят – кому помощь нужна, а кто и мне, старухе, помощь оказать хочет.

Она обняла всех по очереди, перекрестила, а когда настал черед прощаться с Настей, обе женщины прослезились… В груди Хранительницы гор, волшебницы, преисполненной великих знаний, все эти годы продолжало биться горячее и страдающее человеческое сердце, понимающее, что виделись они в первый и – увы! – последний раз…

Как только тропинка стала поворачивать за скалу, ребята увидели невдалеке большую дорогу. Надо же – как близко от нее пришлось провести ночь! Оглянувшись, они еще смогли разглядеть Хранительницу и стаю настороженных волков, но когда попытались взглянуть на нее снова – и вход в пещеру исчез, и фигурка старухи, и окружавшие ее звери… Силуэты обступивших гостеприимное убежище вершин оказались почти на горизонте. Ничего себе! Многочасовую дорогу путники одолели за несколько минут!

– В горах и не то бывает. Горы – они такие, – пробормотал опытный Никита, стараясь не выказывать своего изумления – он же вновь стал командиром отряда!

Но некогда было удивляться и ахать, дорога звала, и хотелось оказаться подальше от страшного ущелья, похоронившего бедного Петра и натравившего на них таинственную нечисть.

Вскоре на дороге раздался гул мотора и подъехавший – как по заказу! – рейсовый автобус увез путешественников в Барнаул. Предстоял нелегкий разговор с Анной…

Данила сидел нахохлившись и смотрел в окно автобуса. Но не зимний пейзаж с далекими горами плыл у него перед глазами, а… тихие залы библиотеки Ватикана, где он совсем недавно стажировался после Сорбонны. Князь наконец вспомнил, где уже видел точно такой же свиток пергамента с неведомыми письменами: там, в папском святилище знаний, когда молодой библиотекарь случайно ошибся и принес ему не заказанную книгу, а вот такой же манускрипт… Данила еще запомнил, как переполошился старенький почтенный архивариус, – позеленел, гневно зыркнул на помощника и сразу свиток с превеликой осторожностью свернул, уложил в специальную шкатулку и куда-то унес, растворившись в недрах…

Глава 16 Проклятие царя Соломона

Царь стоял на просторной террасе дворца и смотрел на восход солнца с грустью. И новый день, и нежное персиковое зарево, и пение птиц не радовали его. Годы мира и процветания в стране так и не принесли мира душе, снедаемой страстями, перед которыми вся его мудрость правителя была бессильна. Да и что значит «мудрость»? Вовремя найти верных деятельных помощников, да следить, чтоб не проворовались и не возомнили о себе невесть что. Ему не пришлось бороться за трон, все сделала мать, красавица и умница Вирсавия.

Но тяжким бременем легла на душу сына история его происхождения, которую мать поведала на смертном одре. Чтобы заполучить её в свою опочивальню, царь Давид послал на заведомую гибель первого мужа Вирсавии, преданного своего военачальника Урию. Сделав его на самом деле преданным… Ужаснулся тогда Соломон, узнав, что он – дитя преступления, тягчайшего из всех…

А еще мать призналась, что никогда не любила беззубого старика Давида – в ее сердце навсегда остался смелый воин Урия, так подло загубленный царем… Уходя на смерть, Урия нежно, очень нежно простился с женой. В день его гибели Вирсавии стало понятно, от кого она понесла дитя. Соломон не был сыном царя-сластолюбца, который поверил, что ребенок родился недоношенным. Вот что скрывали золото и пурпур пышных чертогов: грязь, кровь и предательство, нераздельно связанные с высшей властью… Давид как был, так и остался в душе главарем шайки бандитов, узурпатором, уверенным в своей «счастливой звезде». Став царем, остепенился, конечно, – завел двор с затейливыми ритуалами и многочисленной челядью, окружил себя роскошью… Но, напиваясь, все порывался пуститься в пляс, смерд ничтожный!

Соломон вырос в этой баснословной роскоши, – прирожденным царевичем, а не убогим пастухом, как тот простофиля, считавшийся его отцом. Ни бегства на чужбину не довелось испытать, ни лишений, ни кровавых сражений, когда и жизнь простого лучника, и жизнь царя одинаково висят на волоске… В положенное время занял «трон отца» законным образом. Неукротимая Вирсавия, в память о горячо любимом первом муже, исторгла из уст Давидовых клятву, что сделает он ее сына своим наследником, против всех прав старших сыновей.

Лучезарно начиналось царствование Соломона. Все стелилось ему под ноги, и любое желание по счастью быстро исполнялось. Впрочем, ничего невероятного, невыполнимого Соломон никогда не желал – потому и прозвали его в народе «мудрейшим из мудрых».

И вот, подойдя к роковым сорока, он вдруг понял, что нет ничего ужаснее этого бесконечного и беспрекословного исполнения желаний. Он покорил своей воле всё и вся, а своего сердца так и не познал, и не было ему наслаждения в победах…

С невыразимым отвращением великий царь посмотрел на перстень с крупным темным сапфиром… Вот он, корень всех его разочарований! Давно уже Соломон заметил, что стоит чего-либо пожелать – любви красавицы или покорности соперника, – и перстень наливался ликующим васильковым светом, а желание исполнялось. Поначалу эта могущество радовало… Только люди, покоряясь, становились как восковые куклы, и взоры их гасли столь же стремительно, сколь торжествующе начинал сиять камень… Много ли радости обнимать очередную знойную красавицу, если знаешь, что она во власти перстня и не в силах тебе отказать?

Слава о бесчисленных женах и наложницах царя Израиля облетела весь подлунный мир, но ни одна из них не любила человека по имени Соломон… Царь исполнял любые желания своих возлюбленных, надеясь увидеть в их пустых глазах хоть искорку живого чувства, хотя бы благодарность! Осыпал драгоценностями. Разрешал поклоняться чуждым, странным богам – страну наводнили языческие идолы. Но женщины оставались покорны, холодны и сердца их – бесконечно далеки… Народ роптал, но всякий, кто осмеливался высказать протест, немедленно испытывал на себе неодолимую власть загадочного сапфира, и ропот на время затихал.

Царю стало невмоготу наедине со своими печальными мыслями. Он покинул террасу и сквозь чреду пышных залов стремительно проследовал в опочивальню, провожаемый раболепными поклонами испуганных слуг. Тоска достигла предела, и вдруг Соломон, сжав губы, резким движением сдернул с руки ненавистный перстень и спрятал его в ларец слоновой кости, окованный в серебро. И ларец, и перстень были подарками хитроумной царицы Шебы. В годы молодости Соломона, только вступившего на престол, она прибыла в Иерусалим и пыталась очаровать его и зачать сына от могущественного царя, уже слывшего мудрецом. Ибо нелегко слабой женщине удерживать власть в обширном богатом государстве. Он переспал и с ней, еще не зная о чудесной силе ее подарка. Не знала тайны и сама царица, иначе никогда не рассталась бы с дивным сапфиром! Правда, и властительница Шебы отдалась ему без любви, – лишь вынашивая свои властолюбивые планы… Ее собственной воли хватило бы на трех царей!

Не знал Соломон и того, что его потомки не одно тысячелетие будут править в южных землях, за страной Та-Кем, там, где берет начало Великая Река, а последнего из них его же подданные будут пытать и убьют в застенках …

Не знал и того, что в далеких северных землях, названных суетливыми греками Гипербореей, спустя века некая принцесса повторит уловку царицы Шебы, став самодержавно править от имени сына…

Переодевшись в простую удобную одежду, Соломон решил отвлечься от печали старым дедовским способом: отправился на охоту. Как ни странно, перстень не имел власти над зверями – схватка с ними была опасной и честной, а победа – пьянящей, неподдельной.

Охота не удалась, загонщики упустили вепря, но царь не стал никого наказывать и отослал приближенных, не в силах видеть их перекошенные от страха лица.

Он бродил в зарослях, росших на подступах к городу по склонам высоких холмов, и наслаждался минутами свободы. Что-что, а трон редко их предполагает, вернее, не предполагает вовсе. Если, конечно, ты – царь, а не тупой бездельник, способный лишь обжираться на бесконечных пирах да предаваться похоти в душном сумраке опочивальни. Тем ты и отличаешься от простых смертных. И никакой тоски не должно быть в твоей душе, исполненной мудрости. Однако печаль вновь стала овладевать сердцем, сообщая мудрости подлинное величие…

Вдруг среди щебета птиц Соломон различил звонкий голосок, напевавший нехитрую мелодию. Тоску как рукой сняло: ее вытеснило привычное возбуждение от предстоящего знакомства с новой женщиной. Влюбчивый царь совсем забыл, что перстень, его главный помощник в таких делах, остался во дворце на дне шкатулки…

За кустами, покрытыми яркими розовыми цветами, Соломон увидел девушку, плетущую венок из белых лилий – рыжие кудри скрывали лицо, но опытному сердцееду не было нужды рассматривать его. Ему и так стало ясно, что девчушка чудо как хороша! Заслышав шорох, незнакомка оборвала пение и обернулась: на царя полыхнули зеленым огнем ее огромные от испуга глаза. Но перед собой она видела простого охотника, ласково ей улыбавшегося, и страх сменился растерянностью. Предчувствия не обманули Соломона: второй такой красавицы было не сыскать во всем Израиле, славном прелестью жен!

– Что ты делаешь здесь, милая, и как зовут тебя? Не волшебница ли ты, лишающая мужей разума своим пением?

– Имя мне Суламита… Я стерегу здесь виноградник братьев моих… – девушка потупилась, робко и вместе с тем лукаво взглянув на красивого, статного мужчину, такого приветливого и обходительного. Ей тоже хотелось знать имя любезного охотника, но неприлично девушке задавать вопросы мужчине.

Как он был непохож на сельских парней, сразу норовивших прижать ее в укромном месте. Сердце юной девушки во все века живет ожиданием любви… Но – любви, а не грубых приставаний!
Незнакомец присел рядом, и беседа легко и свободно потекла дальше, словно ручеек у их ног… Лицо Суламиты светилось жарким румянцем, и никогда, ни единожды в жизни своей Соломон не видел столь искреннюю приязнь в глазах женщины, столь радостную надежду! Лилии в ее венке казались драгоценной короной, и царь забыл, что перед ним – простолюдинка… Забыл о том, что и он в ее глазах вовсе не великий царь, которого мудрено было узнать без пышных одеяний, а простой охотник. Между ними зарождалось подлинное большое чувство! Ему сердца покоряются по доброй воле…
Встреча эта породила многое – и в душе царя, и в судьбе Суламиты. Но главным остались бессмертные строки, настолько прекрасные, что они вошли в число священных книг – они, воспевающие плотскую любовь! Так поэтично никто – ни до, ни после – не говорил о земной всепоглощающей страсти. Описал Соломон и свою страсть, и любовь Суламиты к простому человеку, в образе которого явился к ней. Несравнимой оказалась та любовь с холодными ласками жен царского гарема… Описал противу всех религиозных канонов – особенно христианских, с их умерщвлением этой самой плоти… Впрочем, о христианах в ту пору слыхом не слыхивали. Идо сих пор признают люди, что «всё состояние мира не стоит того дня, в который дана эта книга»…

Однако не все были так беспечны и влюбчивы. Пока царь самозабвенно искал каждую свободную минутку для уединения с юной возлюбленной или хотя бы для посвящения ей пары вдохновенных строк, кое-кто не дремал – ведь Соломон напрочь забыл, когда последний раз брал в руки ненавистный перстень. А кое-кому эта реликвия не давала покоя… И вот этому «кое-кому» царь доверил управление Израилем, пока любовная горячка отвлекала его от государственных дел.

С некоторых пор странные и страшные видения одолевали первосвященника израильского Авиафара. Словно чей-то тихий гнусавый голос нашептывал ему: «Завладей перстнем, он подарит тебе трон… Ты же всегда мечтал о безраздельном владычестве… Негоже кланяться царю легкомысленному, одним утехам любовным предающемуся, забывшему о своем народе! Вспомни, как процветала страна при Судьях Израилевых…»

Нынешнее процветание в расчёт не принималось. И почему именно перстнем надо завладеть – тоже было непонятно. Зато крамольные мыслишки сладостно обволакивались туманом «радения о народе»…

А пуще всего не мог Авиафар забыть, как, едва вступив на престол, Соломон отрешил его от сана священнического. За дружбу с Адонией, старшим сыном Давидовым. Молодой царь приказал убить брата… А ведь ему, как старшему, должен был достаться трон! Потом, правда, вновь приблизил, сделал ближайшим сановником, но жгучая обида осталась.

Не узнавал себя первосвященник в отполированных серебряных зеркалах, не мог понять, откуда взялся этот красный блеск в воспаленных глазах… Куда делось его благочестие и степенность? Злоба пополам с честолюбием душила, затмевала разум. И решился наконец Авиафар!

Вроде как для важных государственных дел явился он в царские покои – высокий и тощий как жердь, опираясь на богато изукрашенный самоцветами посох. Когда слуги сказали, что царь, как всегда, на охоте, – расположился там, сказав, что будет дожидаться повелителя столько, сколько понадобится. Знал, что царская охота, возвращаясь, великий шум производит и суету. Отослав слуг, бросился к ларцу драгоценному, а голос все зудел в ушах: «Вознесись на вершину, как достойнейший и мудрейший! Что тебе этот сын разбойника-выскочки, позавчерашний смерд? Да и сын ли? Ведь люди всякое говорят…

И яркой, нестерпимой молнией:

Приди с перстнем к смрадным огням Геенны, там поймёшь, что делать!»

Было непонятно: кто-то нашёптывает или это свои мысли мечутся в одуревшей от властолюбия голове подобно тушканчикам по тесной клетке?

Есть!! Перстень лежал на самом дне шкатулки, между жемчугами и смарагдами, ярко и тревожно мерцая синим пламенем. Авиафар выхватил его дрожащими от нетерпения руками – словно трепет сладострастия охватил почтенного первосвященника!

Но внезапный легкий шорох за спиной заставил обернуться. В ужасе преступник смотрел на Соломона, тайком вернувшегося с любовного свидания. Царь тщательно скрывал ото всех свою тайну – знал, что несдобровать Суламите, если узнают о его благосклонности к ней. Украдкой покидал на охоте свиту и мчался к возлюбленной, пылая желанием хоть на час увидеть ее! Знал Соломон, мудрейший из мудрых, что между многочисленными женами уже идет полная интриг война. За будущее их сыновей. За будущее их богов-идолов. Это ведь только Единый Бог не знает ни прошлого, ни будущего, пребывая в Вечности, а божки нуждаются в помощи человеческой. Сколько их уже сгинуло бесследно из памяти людской!
Мрачным огнем зажглись глаза Соломона: все ему стало ясно при виде роющегося в ларце Авиафара. Кликнув стражу, приказал схватить изменника. Многие грехи царь милостиво прощал людям, но только не предательство! Помнил он о судьбе Урии…
После скорого суда Авиафар, еще вчера облеченный властью правителя Израиля, был изгнан из пределов страны, и никто не имел права дать ему пристанища. Наваждение покинуло его, покинули и силы… Бывший первосвященник не смог внятно объяснить своего поведения – лежал бессловесной тряпкой у ступеней трона и даже не молил о пощаде.

Лишенный пышных одеяний, в жалком рубище пришел он, шатаясь и стеная, к ущелью, где жители Иерусалима жгли отбросы – «Геенной огненной» прозвали то смрадное отвратительное место. «Приди к Геенне» – билось в мозгу… Там открылась ему щель среди скал, и решил Авиафар спрятаться в недрах земных, чтобы не стать добычей диких зверей – они пока страшили больше голода. Ибо страшным было наказание, назначенное предателю, – лучше бы побили камнями.

Далеко вглубь уводил неведомый лаз. Полз несчастный из последних сил, а вослед ему доносился вой волков… Полз, пока не попал в необъятную пещеру: стены и своды ее терялись во тьме, а у огромного очага сидело в кресле странное существо, закутанное в черный плащ. Лишь из-под капюшона блеснули красными искрами налитые кровью глаза – словно угли, тлеющие в золе…

– Ты не выполнил моего приказа, раб… – прошелестел знакомый гнусавый голос. – Но отныне ты останешься со мной и будешь служить мне! Нарекаю тебя Серым Мастером, дабы помнил ты, как пришел сюда презираемым изгнанником в сером рубище, и кто – единственный! – не отверг тебя. Я верну тебе молодость, открою тайны, дам могущество, о котором ты и мечтать не смел. Но рано или поздно ты должен добыть для меня перстень с Сапфиром!

И склонился обессиленный Авиафар, и прежняя жизнь померкла в памяти его, и забыл он земное имя свое…
А чудесный перстень подарил царь возлюбленной своей, чистой сердцем Суламите. Не открыл он ей тайны, и след сокровища затерялся на многие годы среди людей подобно капле драгоценной влаги в море песка…

Глава 17 Тучи сгущаются

В автобусе об эту пору никого не было, за исключением вечной неистребимой бабки с тележкой, закутанной в сто одежек. Настроение, и без того грустное после прощания с Хранительницей гор, забилось куда-то под плинтус. Когда замелькали улицы Барнаула, ребята совсем пали духом. Перстень уныло посверкивал, словно понимал, что не до него теперь. Как? Как сказать жене, что муж, прошедший столько нешуточных испытаний, погиб так нелепо? Да что вообще – погиб!

Бабка словоохотливо объяснила, где выходить, попутно рассказав о своих сложных отношениях с зятем (алкаш проклятый!), снохой (досталась же сыну эта «прости господи», управы никакой нет!), и что «хорошо – муж, Царствие Небесное, не дожил до ентого безобразия!»

Попутно же выяснилось, что самой «бабке» – всего 48 лет.

«Как моей маме. Только ей больше 35-ти не дашь… А метаморфозы-то продолжаются!» – подумала Настя уже без всякого удивления. Агрессивная моложавость матери никогда не вызывала у нее восхищения. Дочь слишком хорошо знала, как и для чего эту «сияющую красоту» наводили…

Подошли к дому. Монахи решили кротко остаться внизу, у подъезда – присутствовать им, бедным, духу не хватило…

Позвонили в дверь. Анна – приветливая, улыбчивая, открыла и уже было кинулась обратно в кухню – стряпать что-то вкусное, гостей потчевать. Но что-то в лицах друзей остановило ее.

– А… где Петро? С машиной возится? – тревога в голосе молила: «Нет! Только не это! Ну, скажите, что все хорошо!»

В крошечной прихожей стало невыносимо тесно. Потупившись, Никита рассказал о трагедии. У него уже был опыт – не все его товарищи вернулись с чеченской войны. Повисла томительная, невыносимая тишина… Оглушенная Анна, шатаясь, побрела в гостиную. Села за почти накрытым столом и стала машинально протирать салфеткой мельхиоровые вилки-ложки… Первой не выдержала Настя – бросилась перед бедной вдовой на колени, пытаясь хоть как-то разделить ее горе. Минувшие события либо были чудовищны, либо столь невероятны, что эмоциям – нормальным человеческим эмоциям – не нашлось ни места, ни времени. Теперь – нашлось. Рыдая, она стала что-то шептать поникшей Анне, в чем-то заверять, чем-то клясться, что-то обещать… Наконец, Анна тихо заплакала – осознала… Тихо стала говорить:

– На следующий год собирались серебряную свадьбу отметить… Мы ведь поздно друг друга нашли – я уж совсем к тому времени заневестилась. Уж и родня рукой на меня махнула, мол, Анька – «сухая ветка». И тут – он, офицер, красавец, и меня, дуру неказистую, девку старую, полюбил! Что ж он так оплошал? Вы-то себя не вините, вы – городские, а он же здесь вырос, все ведь знал… Лавина… Вот как чувствовала, что не надо вам было ехать! Как перстень увидала – сердце оборвалось! Ну, думаю, в горах-то вы сохраннее будете… Но и там до вас добрались.

Ошеломленный Никита лишь хлопал глазами: ни Петро, ни Анна ни разу, ни жестом, ни взглядом, ни обмолвкой случайной не дали понять, что заметили Реликвию, довольно-таки неуместную на руке простого парня! Но Данила оказался сообразительнее!

– Анна, так вы давно заметили? И все поняли? Или… знали с самого начала?! И Петро знал?!

– Нет, муж мой бедный ничего не знал, он… Он не был… Знающим, – слово вырвалось, такое вроде обычное, и воробышком заметалось по комнате. Но изумило пуще грифа или орла какого мощнокрылого.

Недавний рассказ Хранительницы гор моментально всплыл в памяти. Так вот к кому Серафим отправлял их – к Анне! Несчастный Петро погиб, так ничего и не поняв…

Анна тяжело поднялась со стула.

– Родненькие, я все вам поведаю, дайте срок. А теперь мне нужно о теле мужа моего позаботиться… Негоже ему там лежать в горах, неоплаканному, по-христиански непогребенному.

Женщина собралась с духом и стала собираться куда-то, словно в одиночку могла извлечь тело из-под завала и похоронить его.

Но тут в квартиру позвонили.

Распахнув дверь, Анна отшатнулась: на пороге стоял Петро. Живой-здоровый, только в синяках, багровых ссадинах и какой-то серый с лица… «От переживаний, должно быть!» – мелькнуло в голове сердобольной Насти, прежде чем она окаменела от испуга. За воскресшим из мертвых топтались бледные до синевы иноки и робко улыбались: хороший человек жив оказался – не чудо ли?!

Данила с Никитой, озарившись, бросились к Петру, стали теребить его, хлопать по плечам, расспрашивать – он морщился, мычал что-то невразумительное, они подхватили его, потащили в дом, осадили, налили, – радости их не было предела! Еще бы – с того света человек вернулся! А что перстень сиял как подорванный – но он в последнее время только и делал, что в истерику впадал, надоело уже! Никита решил, что на этот раз таинственный камень так вот радуется. На то, что в комнату вместе с Петром ворвался неприятный, затхлый запах – и вовсе внимания не обратил. Мало ли чем от пролежавшего всю ночь среди камней мужика пахнуть может?

Настя двинулась было им вослед, но что-то заставило ее оглянуться. В прихожей, застыв – одни глаза остались! – стояла, припав к стене, Анна и молча, страшно смотрела вослед воскресшему любимому мужу. В глазах ее читался уже такой ужас , что Настя осталась рядом, смутно понимая: причин для ликования нет никаких…

– Что? Что с вами?! Он ведь жив остался! – и тут девушка осеклась. Анна прошептала еле слышно:

– Он… он ведь меня даже не заметил. Молчи, виду не подавай. Господи, беда-то какая!

А в гостиной ребята расспрашивали Петра о подробностях чудесного спасения, сами махнули по рюмашке, братьям налили, – их мальчишеские души никак не могли успокоиться от радости и облегчения! Воскресший хозяин дома расположился во главе стола и, морщась от ссадин и синяков, принялся рассказывать: и как он проскочил лавину, и как она его все же краем задела, камень в голову попал, присыпало маленько, он и выключился, а к утру очнулся, дополз до машины, и вот – здесь, и все хорошо, и как только… и снова поедут… и он им еще много чего покажет…

Женщины тихо вошли в комнату, и Настя вдруг заметила, как заметался взгляд рассказчика, как он неуверенно протянул жене руки, и как она, помертвев лицом, приняла его в свои объятия. «Может, Петро память потерял? – пытливый ум Насти искал объяснений происходящему. И не находил. Муж вроде как узнал Анну. Но… в этой встрече не было никакого тепла, ни капельки радости в его глазах – только испуг и… настороженность! Чуткие, много чего повидавшие на веку братья-монахи тоже напряженно молчали и внимательно следили за воскресшим.

А Никита оживленно стал в ответ рассказывать, что с ними после схода проклятой лавины происходило. Но то ли перстень жег руку, то ли шальная радость поутихла, и мозги, наконец, включились, но его оживление постепенно сменилось глухой тревогой, и на словах «а потом мы решили подняться наверх и осмотреться» парень примолк… Заметил быстрый вороватый взгляд, брошенный Петром на его руку. А ведь раньше перстня он не замечал… Да и Анна говорила давеча… Тут-то Никита и обратил внимание на лицо Знающей. А потом и на Данилу, который давно сидел потупившись, хмуро потирая заросший легкой щетиной подбородок. Что-то было не так в этом чудесном воскрешении, что-то не срасталось!

А Петро плюхнулся обратно на стул и стал трясущейся рукой торопливо разливать водку по-новой. На жену больше и не посмотрел. Как алкаш какой-то, пьянь коричневая… Алкашом мужик точно не был. И… этот алкаш – не был Петром.

Вдруг Никита вспомнил, что говорила Хранительница о силе перстня! Он медленно встал во весь огромный рост, протянул вперед свой пудовый кулак и направил на «восставшего из мертвых» тонкий синий луч, который тотчас вырвался из словно обезумевшего камня.

Такой реакции никто не ожидал! Мнимого Петра отбросило к окну, он упал, цепляясь за штору, которая с треском рухнула с карниза. Все окаменели. Теперь уже было понятно, что это именно мертвец, зомби, чьей-то злой волей восставший из-под лавины. Горящие глаза налились кровью, и он пополз на Никиту, нехорошо ухмыляясь. И тут на помощь парню пришла Анна, загородив его собой. Она шептала какие-то непонятные слова и делала руками странные знаки. Они подействовали: существо опять скорчилось и отпрянуло к окну, которое вдруг само распахнулось – и в комнату ворвался резкий холодный зимний воздух. Мнимый хозяин вскочил, глухо зарычал и бросился в отрытое окно. Когда шок прошел, Никита выглянул вниз: распластанное тело лежало в сугробе. Невдалеке в снегу играли дети, все дышало покоем и неторопливой жизнью провинции, очередной тихий день которой уже клонился к вечеру. Никто ничего не заметил.

Когда же ошеломленные свидетели падения выбежали во двор, они нашли там обезображенный труп Петра, на сей раз безоговорочно мертвого. Вселившаяся в него злобная сила исчезла.

В попытках утешить Анну прошел вечер, а к ночи, чувствуя себя крайне неуютно в доме, где поселилась смерть, ребята решили пройтись по городу, подышать свежим воздухом и привести мысли в порядок. Настя осталась с Анной – приготовить все к похоронам и поминкам. Всем друзьям-знакомым решено было говорить, что погибшего в Барнаул доставили Никита с Данилой.

Город мирно спал, и на улицах не было ни души. Зимние звезды переливались в морозном мареве.

Молчание нарушили монахи. Они, удалившиеся от мира в стены монастыря, особенно тяжело переживали минувшие события. Да и кого бы встреча со Злом в его исконном облике оставила равнодушным?

– Помните, как на месте второго – ну, того, которого я тогда, в горах, подстрелил, – оказалась только куча тряпья? – хрипло спросил Николай.

– Оно вселяется в тела людей! – подхватил Василий, жаждавший объяснений.

– Боюсь, не только мертвых, но и живых, – поежился начитанный Данила.

Никита вспомнил о солдатских байках, бытовавших среди участников чеченских событий. Там тоже говорилось об оживших мертвецах. Будто бы кого-то, стопудово убитого, опять видели, и даже общались с ним… Стало быть, все это правда?!

– Не оставляют нас в покое. Боюсь, и не оставят. Эх, зря я вас всех втравил в это дело! – в который уже раз вырвалось у парня. – Дальше ведь еще труднее будет. И опаснее.

– Может, не надо было женщин одних оставлять? – спросил задумчиво Данила.

– Да нет, им наверняка перстень нужен. Я вроде не трус, но честно скажу: волосы дыбом встают, как подумаю, что на этой улице я сейчас один останусь. Тревожно что-то… Но я специально из дому вышел. Если вдруг опять эти чучела в капюшонах полезут, так хоть за Настю с Анной переживать не придется. В горах меня это вообще вырубало!

– А ты представь, если бы мы без Насти здесь очутились? Она у тебя особая девушка, таких поискать! Смелая, умная, добрая… – в голосе смутившегося Данилы послышалась плохо скрытая нежность.

– Но-но, ты еще влюбись в нее! – шутливо прикрикнул на товарища Никита, разрядив неловкость.

Монахи шли молча, обозревая пустынный проспект: Николай впереди, Василий сзади, как опытные телохранители. Видать, и правда: когда-то был у них такой опыт.

Незаметно дошли до маленького сквера. Мороз все усиливался, в тишине снег оглушительно скрипел под ногами, казалось – на всю улицу. Да, странная это была тишина…

Вдруг резко подул ветер, неся с собой запах беды. Из-за поворота вынырнул милицейский «газик», из него выскочило трое ментов и направились к застывшим среди припорошенных инеем деревьев путникам. У напрягшегося тут же Никиты отлегло от сердца: все ж не твари в дурацких плащах, а милиция. Свои – чего их опасаться. Небось документы проверят и поедут дальше восвояси… В Москве Никита не привык бояться милиции – что он, гастарбайтер бесправный или бабка, торгующая цветочками у метро?

– Та-ак, что тут делаем в поздний час? Кто такие? Документы давайте предъявим… – менты в служебных полушубках подошли вроде неторопливо, лениво поигрывая «демократизаторами». Простые русские лица… нет, один, похоже, алтаец или татарин… Странно, лица были видны как в тумане, никак не получалось уловить выражение, взгляд… «От усталости, что ли?» – подумал внимательный Данила, всегда с интересом разглядывавший окружающих людей. С некоторых пор – особенно тщательно. Свет фонаря очерчивал круг, и город за его пределами казался грубо намалеванной декорацией к какой-то трагедии…

Черт! Никита вспомнил, что документы остались лежать в сумке: гулять пошли налегке, как-то в голову не пришло их захватить, не столица же режимная!

– Ребята, да мы на пару дней сюда приехали, документы дома забыли. Решил малость проветриться перед сном. Может, отпустите? – завел Никита полушутливый, дружелюбный разговор.

– В отделении разберемся, – коротко и нелюбезно, через губу сказал самый раскабаневший, по-видимому их старшой. – Это тут, рядом!

– Ну, не драться же тут! – растерянно прошептал Николай. – Поехали, пусть разберутся, отпустят же!

– Эх, уж лучше бы Настя рядом была! – шепнул в ответ Никита. – Кто их, местных, знает, – может, посадят в обезьянник, да и до утра продержат. Она ж там с ума сойдет! И мобилы мы не взяли, остолопы… Нет, идти с ними нельзя! Да и что-то не нравится мне прыть этих… козликов! – в присутствии монахов привычные трехэтажные обороты как-то не шли с языка.

– Давайте мы штраф заплатим какой-нибудь… Ч-черт, и кошелек оставил…

– Ага, – включился ставший вдруг суровым князь, по буржуазным обычаям серьезно относившийся к финансам, – они мне прямо тут кредитку прогонят, по сугробу! Знаешь, слух у меня чуткий… Я сейчас одну фразу услышал… Один другому тихо сказал: «А который тут с кольцом?» Так что это не просто милиция, а – как там говорят? – «засада и подстава»!

Противостояние затянулось. Обе стороны замерли и ощетинились. Пока Никита лихорадочно соображал, что делать, вперед выступили иноки. Они уже приняли решение – защищать друзей до последнего. Первым выступил вперед старшой мент, держа черную дубинку наготове.

Что братья умеют обращаться с оружием, ребята уже знали. Но что они владеют навыками рукопашного боя… Да еще как владеют! Никита с Данилой с изумлением наблюдали, как Николай выбросил вперед ногу – Джеки Чан позавидовал бы! – и первый сержант рухнул в снег. Василий коротким движением кулака вырубил второго. Видать, сытые, откормленные менты никак не ожидали серьезного отпора. Да и не могли составить им конкуренцию. Резиновые дубинки полетели в разные стороны, и монахи через минуту уложили двоих носом в снег. Третьего – уже у машины – скрутил стряхнувший оцепенение Никита. Тот хрипел, пытаясь вырваться: «Ответите… За нападение на представителей…»

– Ну-ка, быстро сам отвечай, чей ты там «представитель»?! Тогда тебе ничего не будет, обещаю! – Данила склонился над поверженным и обезвреженным. Братья бдительно контролировали остальных, еще не пришедших в сознание. Никита сильнее заломил противнику руку за спину. Раскосые глаза молоденького мента – совсем еще пацана! – ошалели от страха, лицо побелело. В первый раз, что ли, в задержании «особо опасных» участвует?

– Нам приказали взять вас и доставить в отделение. Типа вы… Ай, больно же! Типа вы – опасные преступники, находитесь в розыске…

– Кто приказал? Ну! – подключился Никита, пресекая интеллигентские поползновения князя. На Кавказе ему не раз приходилось брать «языка», и он знал, что главное в допросе – стремительность, а не психоделические узоры. Придет в себя – хрен из него потом чего вытрясешь! И точно, парень стал говорить, и было непонятно, чего он больше испугался – боли или жутковатого взгляда спецназовца, включившего «чеченский свирепый синдром».

– Да наш начальник, к нему какой-то мужик пришел полчаса назад, представился оперативником из Москвы, попросил содействия.

– Высокий, в плаще с капюшоном?

– Ну, длинный такой, но куртка обычная… да, с капюшоном… Он заперся с нашим в кабинете, а потом шеф вызвал нас и как пошел орать: «Взять их, они сейчас на проспекте, возле сквера». Шеф чего-то очень злой был. А так он нормальный. Только когда мы зашли к нему, там этого длинного уже не было. И куда делся? Мы вроде под дверью все время торчали…

– А про «у кого кольцо» зачем спрашивал? Ну!

Парень опять застонал от боли.

– Да он приказал того, у кого кольцо с синим камнем, не трогать. Типа только троих задержать, а его сразу отпустить. Не знаю я, чего им от вас нужно!

– Запомни! – Никита накалялся, но сдерживался. – Никакие мы не преступники! Мы по делу приехали к Петру Чердынцеву, он раньше в ГРУ служил.

– К дяде Пете?! Так я же… его жена, тёть-Аня – бабка моя племяная…

– Погиб твой дядя Петя, в горах под лавину попал. Мы вместе там были. Анна сейчас к похоронам готовится. Значит, орал твой шеф? А длинный исчез, говоришь? Понятно… – друзья переглянулись и подумали об одном: «опять Тварь за свое принялась, только уже не в мертвых, а в живых людей вселяется!» Обычная такая мысль, простая, как… «как два байта переслать». Еще неделю назад – совершенно идиотская. Быстро же подобное перестало удивлять…

Монахи тем временем подняли на ноги вырубленных ментов – те болтались у них в руках как тряпичные куклы. Приемы ближнего боя – они такие!

– И куда их девать теперь? – хмуро спросил Василий. Он продолжал считать глупой ошибкой, что пришлось связаться с милицией, да еще в такой «грубой, извращенной форме».

– Грузи всех в машину, поехали в отделение, надо с ихним шефом потолковать. – приказал Никита, опять вошедший в образ командира. Или это камень так властно на него действовал?

В отделении все окна оказались беспросветно темны. Похоже, ни дежурного, ни шефа в отделении не было. Молоденький мент – Данила про себя по-гусарски окрестил его «ментиком» – удивился. «Ментик» уже полностью оклемался и даже проникся к ребятам некоторой симпатией, узнав, что они и не преступники, и не совсем уж чужие – теть-Аню знают! С интересом поглядывал на перстень, – даже пробормотал что-то вроде: «какой-то он «папаримский». «И почему некоторые камень видят, а некоторые – в упор не замечают?» – вновь подумал Никита, входя в кабинет начальника отделения. Тех, что вырубили иноки, усадили в дежурке, откуда странным образом испарился сотрудник.

Когда вспыхнул свет, вошедшие отшатнулись: на полу валялся пожилой матерый мент. Жизнь еще теплилась в теле, хотя никаких ран или травм видно не было. Привести его в чувство никак не получалось: мужик что-то мычал и опять терял сознание.

– Наверное, это так со всяким живым бывает, в кого Тварь вселилась, – тихо заметил Данила, оказывая первую помощь. Он и в этом считал себя спецом. Впрочем, к процессу оживления быстро подключились братья – им были ведомы какие-то такие знания, что лицо «великого специалиста всех наук» вытянулось: мужик наконец открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд. И тут же стал грязно ругаться матом. Оказалось, что никто в него не вселялся – просто огрели по башке и все! Вон, шишка на темечке здоровенная! Очнувшись, сразу пополз к сейфу, не обращая внимания на посторонних. Открыл и заорал уже благим матом:

– Кто пустил?! Что за бардак! Где деньги?! – и скривился от боли: саданули его хорошо!

Недоверчивый Никита заглянул в сейф: там было девственно чисто и безнадежно пусто, только на полу валялась смятая банковская обертка от пачки купюр. Так вот что повлияло на вдруг озлобившегося шефа линейного отделения милиции – ему просто бабла отсыпали! И оно куда-то делось.

«Ментик» сначала удивленно смотрел на шефа, но медленно стал понимать, что произошло. И это нисколько его не успокоило. Разволновался, аж заикаться стал:

– Н-нас, значит, на выезд п-послал, а с-с-сам деньги прятать стал! А кто ж его шандарахнул и зачем?

Но проницательных братьев провести было трудно:

– Так дежурный ваш, видать, застукал его за пересчетом, дал по голове, да и скрылся. Такой, как эта шкура, – прости, Господи! – да чтобы без пересчета? Не-ет! Ничего, его быстро найдут! В этих же и вселяться не нужно – достаточно деньгами пошуршать! Они все сами сделают, любо-дорого.

– Вселяться? Вы чего?! – растерянный «ментик» так переживал случившееся, что плохо понимал обмолвки Василия. Начальник понял, что его раскусили, и сидел, насупившись – лихорадочно соображал, как выкрутиться. Но сообразил он одно и быстро: «Денег-то никто не видел! А нету их! И не было!» К тому же вспомнил, что ему было приказано сделать, и прикрикнул на малого:

– Ты не рассуждай тут, умник! Где остальные?! Быстро взять этих… посторонних! – но прозвучало это настолько неубедительно, что даже «ментик» не пошевелился.

Но Никита уже понял, что вникать им в коррупцию, помноженную на частичную прострацию и тотальную проституцию, нет смысла. Он так посмотрел на главного мента, что тот вжался в кресло. И, смачно выругавшись, – накипело уж! – вышел, друзья двинулись за ним.

Следом выскочил «ментик» – он семенил рядом, расспрашивал о дяде Пете, сокрушался… Спросил, можно ли с ними к тете Ане прийти – беда-то какая! Никита проникся к парню невольной симпатией, разговорился. Чья-то искренность в тяжелых ситуациях – такая отдушина! И, – слово за слово, – друзья потеряли бдительность.

Когда свернули к дому, никто не заметил, как таившийся в глубине кустов человек вынул рацию и что-то коротко в нее сказал. Ребят окружили люди в масках. С оружием. Вырваться из этого кольца было невозможно. Их, онемевших, напряженных, тихо сопроводили в квартиру Петра, где уже под дулами сидели помертвевшие, бледные, измученные Анна и Настя. Западня захлопнулась.

«Кто такие?!» – в который раз мелькнула мысль у каждого схваченного. Неужели опять происки Зла? Но Никита быстро догадался, что появление незнакомцев восходит к уже знакомым действиям спецслужб. Это подтвердил и беззвучный шепот «ментика»: «Не сопротивляйтесь… ФСБ…» Один раз их удалось провести и сокрушить, теперь такая возможность уже вряд ли представится.

Но ничто так не расслабляет, как безнаказанность и ощущение своей силы. Главный эфэсбэшник, докладывая о захвате, вдруг спросил:

– А дальше что делать с ними?… Понял. Всех этапировать?… Только Лазарева? А остальных?… Понял. Сложно будет, мы в центре города… А вроде Сам просил никого не… Вывезти, понял.

Обратился к «ментику» – оказалось, того звать Алексеем.

– Они тебя что, в заложники взяли? Значит, в милиции работаешь? А среди этих как очутился? Эх, парень, ввязался ты в мутное дело, оказался не в том месте не в то время… И что прикажешь с тобой делать?

Никита с братьями лишь переглядывались. Все было ясно. Настя сидела бледная, застывшая, с полными слез глазами. Странно, что Анна была спокойна – сидела и словно задумалась о чем-то, лишь едва заметно шевелила губами. И то сказать, ей было о чем подумать и что вспомнить… Женщинам хватило ума и выдержки, чтобы не оказать бесполезное сопротивление – следов рукоприкладства, слава Богу, видно не было. Но Никита уже знал: если Анна что-то шепчет, это не просто так!

И тут в дверь тихо постучали. Бойцы ФСБ моментом ощетинились, заняли позиции. Никита про себя страстно взмолился: «Прикажи открыть дверь, пусть кто-то помешает неизбежному!!» Как по команде старший, подогнав к двери Анну, шепотом приказал спросить: «Кто?» Незнакомый женский голос назвался соседкой и затараторил лабуду про соль и позднее время.

– Дай ей соли, живо, и пусть уходит! – последовал такой же тихий остервенелый приказ.

Невозмутимая вдова под прицелами «узи» принесла из кухни солонку. Но когда попыталась открыть дверь, та вдруг широко распахнулась, и вместо нерадивой домашней хозяйки в квартиру ворвались камуфлированные люди. Их невозможно было отличить от врага, даже показалось в первую минуту, что прибыло подкрепление. Но это было что-то совсем другое.

Первым упал с пулевым отверстием во лбу старший эфэсбэшник. Четверо других открыли огонь, но Никита с друзьями пришли на помощь нападавшим – двоих удалось скрутить, но двое оказались опытными, помнившими договоренность, вычислить которую было нетрудно: в случае сопротивления спутников носителя кольца уничтожить. Верность долгу оказалась сильнее инстинкта самосохранения.

Два выстрела сделали свое дело: братья, один за другим, словно в замедленной съемке, осели на пол…

Это на долю секунды отвлекло внимание и защитило от подобной участи Данилу: Никита успел вырвать оружие у противника, и дальнейшие действия «верных ленинцев» были пресечены навсегда. «Ментик» резко толкнул другого и тем спас оцепеневшую Настю: пуля угодила в стену.

Когда остальных врагов окончательно скрутили, один из вломившихся сдернул маску и Никита узнал незаметного офицера ГРУ, встретившего их в аэропорте…

– Да… Неслабое у вас с ФСБ противостояние… – удивленно протянул Данила, – а вроде одна организация…

– Ну, это на первый взгляд одна, – невозмутимо ответствовал ГРУшник, он даже запыхаться не успел.

Тем временем Анна и Настя бросились к убитым инокам и попытались оказать помощь. Но смерть братьев оказалась мгновенной – стрелять на поражение бойцы умели.

Пока друзья пытались осознать потерю, офицер ГРУ коротко допросил оставшихся в живых эфэсбэшников. Выяснилось, что приказ на захват Никиты шел прямиком из Москвы, его спутников было приказано уничтожить, несмотря на просьбу митрополита Дамиана всех оставить в живых. Но старым кадрам КГБ показалось логичнее избавиться от ненужных свидетелей – их что-то много стало вокруг носителя странного перстня. Со Злом нельзя договориться, и управлять им тоже почти невозможно…

Остаток ночи прошел в ликвидации последствий печальных событий. Настя и Никита трогательных сцен с объятиями, страстными поцелуями и благодарениями небесам не устраивали, только взгляды сказали о чувствах – эмоции были под спудом трагедии…

Рано утром ребята тепло простились с Анной. «Тепло» – не то слово… Девушка вновь расплакалась и все причитала: «Не приехали бы мы, все было бы хорошо…»

Пожелали самоотверженному «ментику» Алеше уйти из продажной ментуры, наказав заботиться о тетке. Та, потупившись и тяжело вздохнув, произнесла:

– Езжайте, милые, зла ни на кого не держу… Не виноваты вы – так уж судьба распорядилась. А мне теперь одна дорога – к Хранительнице гор. Вместо меня здесь Алешка останется, быть ему теперь Знающим, принять на себя бремя Тайны… Ничего, справится, он мальчик толковый, добрый, вон как быстро выбрал правильную дорогу! – даже несколько пафосные слова в ее устах звучали просто и душевно.

Ничего еще не понимающий «ментик» лишь растерянно улыбался. Но какому мальчишке не хочется оказаться не только нужным, но и посвященным? Не таким, как все! Ему еще невдомек было, что «не таким как все» живется куда тяжелее обычных людей…

Тот же офицер ГРУ, умевший говорить разными голосами, доставил Никиту, Данилу и Настю в аэропорт. Три дня в Барнауле показались жутким сном. Вокруг, как ни в чем не бывало, сновали встречающие-отъезжающие, и уже незаметный офицер тихо сообщил, что самолет на Москву готов к отправлению, как вдруг толпа раздвинулась и ребята увидели медленно идущего к ним… Владыку Серафима! Он был в скромном дорожном облачении и тяжело опирался на пастырский посох. Смотрел строго, без улыбки и, казалось, не видел никого и не слышал… Данила быстрее других сообразил: духовный отец прибыл проводить в последний путь названных сыновей-иноков, новопреставленных Николая и Василия… Митрополит сказал лишь, что не выдержал тревоги и решил сам приехать. Но еще в дороге понял, что опоздал…

Знающие еще и потому так зовутся, что иногда могут видеть будущее…

Через пять минут, после горестного краткого рассказа выяснилось, что Владыка увозит в Москву тела братьев тем же спецрейсом. Печальный это был перелет… После набора высоты Серафим проследовал в грузовой отсек, попросив оставить его одного.

Он тяжело опустился на колени у двух одинаковобезликих цинковых гробов. Такие сотнями шли еще четверть века назад из Афгана, а потом, позже – из взбунтовавшейся Чечни… Никита, переживший в своей недолгой жизни не одну потерю, как никто понимал Владыку. Отзывчивой душой понимала его и Настя. Она забилась в кресло, глядя в иллюминатор сухими, измученными глазами.

Что-то шептала – Данила, сам едва живой от усталости, прислушался: стихи, Ахматова…

«Но где мой дом и где рассудок мой?»

Весь путь Серафим молился среди белоснежных облаков, закрывавших плывущую внизу печальную землю от безудержного, ликующего солнца. Казалось, сделай шаг – и по ним можно пробежать… Наверное, этот шаг и сделали те, кто отдал жизнь свою за други своя… Их души теперь свободно парили там, в небесах, все дальше и дальше отдаляясь от живых…

А на душе Владыки лежала неизбывная тяжесть. Он вспоминал, как братья спасли его после разрыва мины, как пытались остановить кровь… А ведь и сами были контужены. Как выхаживали и поддерживали, когда жизнь казалась конченой – куда офицеру без ноги? Как последовали за ним в иночество, без всяких колебаний и сомнений. Чем, чем он отплатил за безграничную любовь? Послал их, самых дорогих и близких, на безвременную гибель, без покаяния… Нет! До последнего теплилась надежда, что его молитва, его надежда спасет братьев! Что его встретят живые глаза и застенчивые улыбки, и они еще станут вместе вспоминать былое…

Никто никогда не видел Владыку таким – не пастырем душ, сильным, мужественным, мудрым, а – страдающим, застывшим от горя. Но сила воли Серафима была поистине легендарной. Нет! Он не затаится в скорби, не опустит руки! Он должен сделать все, чтобы подвиг названных сыновей не оказался перечеркнутым, а гибель – неотмщенной! Надо победить скорбь, а значит – и саму смерть! Надо жить дальше и не дать притаившемуся злу восторжествовать. Ветхозаветная заповедь «око за око», растворившаяся, казалось бы, в благости христианского всепрощения и любви к ближнему, всегда яростно завладевает храбрым сердцем в отчаянной схватке…
Жизнь неумолимо продолжалась.

Глава 18 Итальянский след Реликвий (Сокровище венецианских дожей)

А Зло в глубоких подземельях в это время неистово металось: один за другим планы и замыслы рушились, рассыпались.

Вновь Серый Мастер стоял перед Хозяином, склонив повинную голову. Отсечь от носителя перстня его спутников пока не получилось. Он пытался объяснить, что во владениях Хранительницы гор трудно действовать, как заблагорассудится. Что вокруг маленького войска Никиты орудуют силы, с которыми приходится считаться. Что порождаемые фантомы остаются бесплотными фантомами, и он в одиночку вынужден сражаться с целой, как оказалось, армией. Что ФСБ не соратник ему, а соперник…

Но Хозяин только отмахивался от аргументов. Покинув излюбленное кресло и бормоча проклятия, черная тень не находила себе места под необъятными сводами каменного зала… Языки пламени в камине вспыхивали, яростно терзая огромные поленья. Серый Мастер с тоской обреченности понимал, что теперь наказание неизбежно.

Тень вдруг замерла, из-под капюшона блеснули красным злобные глаза:

–  Ничтожество, ты научился дешевым трюкам и возомнил себя всемогущим, а оказался неспособным выполнить даже такой простой приказ! Гнить бы тебе на дне Черной Воды, но только горе мне: остальные – не лучше… Остальные еще глупее и тщеславнее… – молчание вновь повисло в затхлом сыром воздухе подземелья. Серый Мастер поднял голову – мелькнула надежда, что и в этот раз его простят и отдадут новый приказ. Хотя… Какая надежда может возникнуть в иссушенном ненавистью сердце? Ведь она – первое, что отнимается у человека Злом. Могущество не дается просто так – за него приходится платить дорогой ценой. Страшной ценой…

Но существо вдруг резко остановилось, проговорив с отвращением:

–  Я знаю, ты – женоненавистник… Так быть тебе отныне в женском обличье! Может быть, в нем ты добьешься большего! Нарекаю тебя Лилит, как праматерь человеческую, от которой и пошло крапивное семя таких как ты, уродов! Не людей и не демонов… И пусть это имя напоминает о неминуемой расплате! Не выполнишь приказа – обращу в змею, прах свой поедающую, как когда-то в нее обратили коварную Лилит! Хозяин взмахнул рукавом плаща, огонь в камине на мгновение съежился до едва мерцающих угольев, сгустилась жуткая тьма, а когда пламя вспыхнуло с новой силой, фигура Серого Мастера разительно изменилась… Рост, конечно, несколько уменьшился, нескладная тощая фигура приобрела стройность и соразмерность, из-под капюшона выбились буйные рыжие кудри, безобразное грубое лицо стало ослепительно прекрасным. На нем застыла брезгливая гримаса – Господин знал, что делает, и выбрал самую унизительную, отвратительную кару. Лучше вечно гнить в маслянистой Черной Воде!

–  Прочь с глаз моих! Ступай и отыщи следы еще остальных Реликвий! Завладей свитками, хотя бы раз принеси мне победу! Теперь тебе будет легче действовать, красотка! – и Тень закатилась неудержимым гулким хохотом, больше похожим на смех гиены.

Такова уж природа Зла: когда у него нет возможности насладиться поражением Добра, приходится довольствоваться издевательством над слугами.

Обольстительная ведьма, в которую превратился Серый Мастер, с поклоном отступила в сумрак. Ее трясло от затаенной ненависти и отвращения: там, где нет настоящей любви, все мнимо, и прежде всего – преданность. Ценою за могущество, даруемое Хозяином, был вечный, неизбывный страх…

Покинув мрачную пещеру, Лилит – теперь ей действительно больше подходило это имя – скинула мужскую хламиду и переоделась в женское, на всякий случай кем-то когда-то припасенное в преддверии подземелья. Вот только от ботинок 39-го размера пришлось отказаться – оказались безнадежно малы. Тут даже магия оказалась бессильна…

Неприметная дверь в служебных лабиринтах московского метро на станции «Площадь Революции» тихо отворилась… Назначения ее не знали даже работавшие по сорок лет, ключи давно были потеряны. Поговаривали, что дверь эта якобы ведет в секретный бункер, выстроенный прежним владыкой страны… Из угольно-черного проема выскользнула тень, мгновенно исчезнувшая в паутине коридоров.

А через день в бухгалтерию метрополитена, где работал несуразно длинный, нелюдимый мужчина – предмет вялого интереса тамошних дамочек, – поступило письмо с объяснениями личного характера, к которому прилагалось заявление «по собственному желанию». Сам сотрудник так и не появился перед светлыми очами начальства, куда-то спешно уехал… А еще через два дня на ту же должность устроилась красивая молодая женщина, с несколько странным именем Лилия Серая, немедленно ставшая предметом жгучей неприязни тех же дамочек разного возраста и веса. Особенно когда они узнали, что новенькая – без году неделя как работает, шалава! – а уже едет с начальством в командировку. И не в Грусть-Каменодырск какой-нибудь, а в Италию!

По прибытии в Домодедово произошла неприятная сцена: на выходе с рейса сопровождавших Никиту и его спутников попытались окружить люди в штатском, отсечь от Серафима. Но старец грозно выступил вперед, да и его верные боевые товарищи не дремали: образовали живой кордон и провели ребят к машине, всем видом показывая, что в обиду никого не дадут. Неприятель не осмелился действовать в толпе, отступил и затаился.

В московской квартире, устало рухнув на старенький диван, Данила наконец поделился своими догадками и открытиями: скорее всего, еще один древний пергамент с указаниями и отгадками может находиться в архивах Ватикана. Так что Хранительница верно советовала ехать в Рим!

И Рюрикович убежал – хотел скорее собаку свою забрать, небось, стосковалась псинка по хозяину…

Наверное, на свете нет человека, чье сердце не забилось бы чаще при этом слове! Оно преобразило серенький слякотный день. Ужасные события последних дней невольно отступили в тень: вновь Муза Дальних Странствий звала в поход – трубили трубы, гремели барабаны! Ребятам показалось, что уж там, под благословенным небом Апеннин их не найдет Враг, и путешествие будет увлекательным и полным радостных впечатлений. Что же, «блажен, кто верует…»

Настя, пытавшаяся что-то приготовить на ужин, застыла в радостном изумлении. Сразу запросилась в магазины: мягкая зима в Италии – это вам не сибирские морозы! И Рим – не Барнаул, туда в нелепом ярком «дутике» ехать – себя не уважать! А прелестные старинные города – не страшные Алтайские горы, где лавины уносят друзей, а за каждой скалой подстерегает еще более леденящая опасность. Где чувствуешь себя легкой добычей, тем самым беззащитным кабанчиком…

Вернувшийся Данила впустил в квартиру пса: радостных повизгиваний и вылизанных физиономий хватило всем! Но бедняга нутром чуял: скоро предстоит новая разлука. Трезор подходил ко всем по-очереди, заглядывал в глаза, словно спрашивая: «А может, я там пригожусь? Возьмите меня с собой!»

Окунулись на пару дней в московскую суету, прошвырнулись по бутикам, экипировались для Европы, привели нервы в порядок. Но, когда Данила вновь попытался достать свои «платиновые» и «брильянтовые» кредитки, Никита решительно оттеснил его от кассы со словами: «Мы что, снова богаты? Остынь, я тоже не нищий!»

За ними – повсюду и незримо – следовали охраняющие. Серафим отдал строгий приказ, понимая, что борьба предстоит не на жизнь – на смерть. Он не отступил.

Через пару дней были получены новые документы, и поездка в Италию обрела стремительность неизбежности. Но случилось непредвиденное…

Рано утром троица села в ладу, любезно предоставленную ГРУ, и отправилась в сторону Настиной дачи. Слежка выехала с некоторым опозданием (какие-то случились неполадки в моторе), но, быстро догнав своих подопечных, спокойно следила за передвижением, как вдруг за очередным крутым поворотом машина ГРУ, потеряв управление, съехала в кювет, перевернулась и…

Взорвалась.

Следившие с ужасом смотрели на факел, представляли, что будут докладывать, и потихоньку крестились с облегчением: слух о крайней опасности этой оперативной разработки уже прошел среди сотрудников. Теперь можно было спокойно доложить о закрытии дела. На руке одного из обгорелых неузнаваемых трупов нашли перстень с синим камнем, доставили начальству, но извлечь какую-либо информацию из безделушки так никто и не смог. Синий камень весело поблескивал, переливался, но никаких чудес, как ни бились, не явил…

Проницательный митрополит Дамиан, крайне озабоченный подготовкой избрания нового Предстоятеля, лишь мельком глянул на таинственную и столь, казалось бы, вожделенную реликвию, тут же вернув ее генералу ФСБ – с просьбой не беспокоить по пустякам и не тратить его драгоценное время на ювелирный ширпотреб. В чем в чем, а в украшениях пастырь толк знал.
А пока ФСБ разбиралось, анализировало, делало стратегические выводы и, как всегда, выясняло «кто виноват?», в здание аэропорта Шереметьево вошли два парня, столь вызывающе ярко и ультрамодно одетые, что даже самому наивному человеку стало ясно – это парочка из богемной тусовки с ее «сомнительными нравами». Одни только мелированные локоны одного и бритая наголо голова другого чего стоили! А уж их сережки, свитерки и шарфики… Параллельно паспортный контроль и досмотр проходила молодая женщина – по виду учительница, в мешковатом пальто (с горжеткой!) и нелепой шляпе с начесом, видимо, наконец-то осуществившая заветную мечту: увидеть Венецию… Так что процедура отождествления промелькнула быстро и без лишних вопросов – лишь с ехидными ухмылками «служителей таможенно-пропускного культа» в адрес парочки (прилюдно за руки держатся, бесстыдники! ), и насмешливо-презрительным взглядом в сторону крыжопольской дамочки (и чего она суетится, все роняет, а еще очки напялила огромные!) Впрочем, таможня видела и не такое. И благопристойно-обыденную делегацию сотрудников метрополитена пропустили без сучка-задоринки.
В самолете друзья освободились от гей-камуфляжа, горжеток и обилия украшений, быстро переодевшись в комнатке с неистощимыми запасами пресловутой «синей жидкости». С особым удовольствием Настя сняла безобразные очки, жутко ей мешавшие.

Но самолет – еще и самое лучшее место для бесед, если не одолевает сон или пресловутый «страх полета». Однако, после пережитого и то, и другое не имело к ребятам никакого отношения.

Настя попыталась собрать в горсть все, что еще ей было известно о перстне… Особенно занимала мысль об одном венецианском мистическом обряде, повторявшемся на протяжении десяти веков в этой своеобразной средневековой республике. Ибо летели они именно в Венецию.

– Обручение Венеции с морем… Дож – высшее, но довольно церемониальное лицо в венецианском государстве, – ну, типа как президент Израиля или ФРГ. Сразу после избрания, на пышно украшенных лодках, в сопровождении цвета нации, он выплывал в море и бросал в воду перстень. Понятно, в купеческой республике от моря зависело многое, если не все. Но вот перстень… Не воспоминание ли это о нашем сокровище, которым когда-то Венеция владела, и который своей непонятной силой позволил ей подняться с колен, сбросить византийский диктат, сохранить самостоятельность в разгар борьбы гвельфов и гибеллинов… – при этих словах Никита как-то по-детски жалобно пискнул. Культурный Данила ткнул его локтем в бок, но Настя смилостивилась и разъяснила:

– Гвельфы – в средние века была такая партия сторонников Папы Римского. Гибеллины – те поддерживали императоров Священной Римской империи. Не путай ее с Древним Римом, это было вполне германское государство! Папы всегда претендовали не только на духовную, но и на светскую власть. Даже в наши дни Ватикан остается настоящим, хотя и крошечным, государством – с флагом, гербом, армией. Интересно, а гимн есть?

– Есть, – сказал Данила, в чьей голове бултыхались тонны обширных и порой самых неожиданных знаний. – Шарль Гуно музыку написал, между прочим!

– Да ты что?! Так вот, Венеция как бы отдавала морю самое дорогое, свою святыню! Разумеется, бросаемый в волны перстень должен был быть лишь копией нашего, утраченного Византией вместе с итальянскими землями. Память о нем стерлась, но возник ритуал «обручения с морем».

– Ну, можно много чего придумать… – протянул разочарованно Никита. – Какая же ты фантазерка все-таки!

Он мыслил предметно и конкретно: «где доказательства?». Данила же проникся Настиными предположениями, он вообще легко загорался идеями. Правда, и остывал быстро, – в отличие от своего товарища, который если уж решал идти, то шел до конца. Настя тем временем продолжила свои исторические экскурсы.

– Так перстень оказался в сокровищнице царьградских императоров, так он попал потом к Софье Палеолог, а через нее – в Россию… Неужели мы сейчас увидим Венецию? – это был ответ на заявление экипажа «пристегнуть привязные ремни».

Но прежде собственно Венеции они увидели Местре – материковый район «города на воде», его, так сказать, «черёмушки». Впрочем, вполне симпатичные, со всякими средневековыми штучками.

Гостиница, по счастью, находилась в гуще венецианских каналов, окруженная мостиками и разнокалиберными палаццо. С неистребимо сырыми простынями… Но до простыней ли им было: ребята, покидав в номерах вещи, кинулись тратить остаток ветреного, но ясного вечера на кружение по опустевшим улочкам, то и дело прерываемым каналами… А в номер напротив вселился скромный незаметный мужчина, выскользнувший за нашими путешественниками бесплотной тенью. Приказ Серафима был строг: не оставлять друзей ни на миг.

Туристов оказалось немного – по меркам Италии, конечно. Так что удалось спокойно рассмотреть и площадь Сан-Марко с византийским Дворцом Дожей, и Собор с дивными мозаиками. Вид на лагуну и колоколенку церкви на островке Сан-Джорджо заворожил… Все-таки второго такого места нет в мире!

Знаменитый мост Вздохов – ажурный, прелестный, романтичный, – оказался, по словам Данилы, переходом из зала суда в тюрьму. Никто там не томился в любовных грезах и не пел серенады-баркаролы! Осужденные плакали и стенали в отчаянии – об ужасной тюрьме со свинцовой крышей, где летом невыносимо жарко, а зимой смертельно холодно, ходили жуткие слухи… Вот вам и «вздохи»!

Когда стало темнеть, осторожность велела возвращаться в отель.

Они шли по Венеции, сверялись с картой, долго ища редкие мостики для перехода через каналы, а тьма сгущалась, и уже зажглись фонари, разгоняя туман испарений, и перстень начал покалывать током руку Никиты, и Настя пугливо прижималась к парню. Бывавший в Венеции Данила, как верный чичероне , следовал за ними по пятам, но не столько рассказывал или любовался мрачной красотой дворцов, сколько тревожно оглядывался кругом: темные взоры окон не сулили ничего хорошего, город мрачно наблюдал за тремя заблудившимися русскими и словно выжидал, когда можно будет нанести удар…

Ведь этот странный, ни на что не похожий город был, по сути, «мертвым городом» – там толком давно уже никто не жил. Даже не верилось, что вся эта удивительная картина – не бутафория к очередному голливудскому фильму. Судя по гнетущей атмосфере – к триллеру…

Ни души – звуки шагов гулко разносились над стылой гладью каналов… Похолодало, начал идти мелкий снег, сквозь который дворцы выглядели совсем уж нереально…

Конкретному Никите пришла в голову мысль потренироваться в управлении перстнем: он никак не мог взять в толк, как же тот влияет на людей. И не только, как оказалось, на людей… Сосредоточившись, он стал представлять, что некто сейчас должен выйти из-за угла и приблизиться. Каково же было его изумление, когда и в самом деле на крохотном тесном перекрестке вдруг возникла неясная фигура… Настя резко остановилась и шепотом спросила:

– А это еще кто? Только что пусто было…

– Scusi, signora! – воскликнул Данила, разглядев в фигуре женщину, судя по всему, молодую и стройную. Далее он намеревался куртуазно спросить, как добраться до их отеля, но дама сама заспешила навстречу, громко и с видимым облегчением тараторя:

– Ой, я по-итальянски не понимаю, скажите, а по-русски вы не говорите? Я тут так заблудилась, прямо ужас, гуляла-гуляла, а потом смотрю – фонарь-то не тот и мостик тоже! А в этой карте ничего понять не могу и спросить не у кого!

Никита перевел дух: «Уфф, совпадение, просто человек, как и они, заплутал в переулках… Как это по-нашенски: положиться на авось!» Напряг быстро сменился удивлением: к ним спешила совершенно очаровательная особа: светло-серое замшевое пальто красиво оттеняло огненно-рыжие кудри, разметавшиеся по плечам из-под черного бархатного берета, каблучки дробно стучали по камням мостовой. И все же на автомате парень мысленно приказал: «Стой на месте!» Но незнакомка женщина продолжала приближаться танцующей походкой. «Не действует…» – и слегка разочарованный Никита окончательно успокоился, списав тревожное подергивание перстня на причуды малоизученной магии, а свое поражение – на усталость, а вовсе не на удивление и чисто мужской интерес, мешающие сконцентрировать силу мысли.
Словоохотливая раскованность красотки явно зашкаливала. Она что-то возбужденно говорила, сыпала вопросами, перескакивала с темы на тему… Настя, так вдохновенно предвкушавшая поездку, с таким вкусом одевшаяся, почувствовала себя неуютно. Тем более, что красотка вела себя так, словно никакой Насти рядом и в помине не было.

«В ресторане набралась, что ли, а потом гулять ее разобрало? Точно – набралась, вон как подпрыгивает на каждом шаге, «огневушка-поскакушка»! И какой у нее странный русский – не Москва и не провинция, – как автоответчик… И лицо – точь-в-точь венецианская карнавальная маска», – подумала филолог Настя с какой-то непонятной неприязнью. Впрочем, русские за границей чаще всего испытывают это светлое чувство по отношению к соплеменникам. Заслышав родную речь, делают «морду тяпкой», норовя – «сторонкой за сугроб»…

Не остался равнодушен к прелестям дамочки и утонченный Данила, быстро разобравшийся в карте и выяснивший, что ее отель – в двух шагах. С мальчишеским пылом он предложил проводить, и это еще больше разозлило Настю: «Не, мужики все же козлы, правильно моя маман про них говорит! Стоит только юбке мимо прошуршать… И этот туда же, а еще – Светлость!» Вспыхнувшая ревность подставила плечо филологии.

А незнакомка, назвавшись Лилей, только что не порхала вокруг стройного любезного Данилы. Осторожный Никита мог бы почувствовать запах опасности, но с каналов несло промозглой затхлостью, и он даже не вспомнил об этой своей способности. Так что непробиваемый однолюб лишь пробурчал, что они с Настей пойдут в номер и будут ждать друга там.

Прощаясь, Настя демонстративно поцеловала Данилу в щеку – пусть Дамочка не думает, что он бесхозный какой! То, что при двух парнях девушка может выглядеть несколько странно, ей, чистой сердцем, и в голову не пришло. А вот Лилечке явно пришло – она иронично усмехнулась, глядя на целомудренный поцелуй.

«Пойдут в номер»… Это было самым деликатным обозначением старого дедовского способа сушить-утюжить сыроватые простыни.

А незаметный мужчина за углом нахмурился, вычисляя, что это за дива появилась, и что ей могло понадобиться от ребят на самом деле…

«Их Светлость» вернулся не скоро – практически под утро, смущенный и довольный одновременно. Но клялся, что просто новая знакомая никак его не отпускала: оказалась на редкость общительной. А так – ни-ни, «чист как цветок»! То есть она-то намекала недвусмысленно и всячески, только оказалась совсем не во вкусе князя. Настя впервые задумалась: а кто мог бы оказаться во вкусе?

– Представляете: они завтра летят в Рим вместе с нами одним рейсом! Лиля тут в командировке, начальство московского метрополитена сопровождает… Такая болтушка! – говорил князь, заметив хмурый взгляд Насти. – Взяла с меня слово, что я ей Рим покажу…

– Мы туда, между прочим, не по городу шастать едем! – добродушно заметил Никита, исполненный мужской солидарностью с товарищем. Как старший на целых три года, он упивался ролью мудрого и опытного наставника. – Насть, да не злись ты так! Ну, дело молодое… И перстень успокоился, глянь! – он показал потемневший почти непрозрачный камень.

– А я и не злюсь, – пожала плечами девушка. – Только что-то не нравится мне эта неизвестно откуда выскочившая… Лилечка, да? Уж больно ее много… «Зона бикини» ходячая! Тревожно как-то… И я никак не пойму, сколько же ей лет? Временами то ли свет так падает, то ли что, но она кажется намного старше… И злее!

– Эффектная телка, чего уж там, но мне она тоже что-то не нра! – и тут же получил от благовоспитанной девушки сначала по кумполу, а потом нежный поцелуй в щечку. Ведь ревность еще никто не отменял!

– Да ладно, ладно, мы тихо растворимся в аэропорту, как… как яд миледи в бокале Констанции Бонасье! Я все понимаю! – отшутился смутившийся Данила.

А Настя подумала: «Мы изучаем древние языки, расшифровываем античные тексты, читаем всякие умные книжки, а любим при этом романы Александра Дюма. Все вы, Милославские, дети, и нет между вами старца…»

Но избавиться от Лилии просто так не получилось: утром она вытянула из чересчур воспитанного кавалера адрес их римского отеля, совсем задурила ему голову и только после решила наконец-то уделить внимание своей делегации, продолжая при этом все время говорить.

А когда вещи уже были собраны, Никита, заглянув к Даниле, нашел на тумбочке забытый впопыхах листок бумаги, исписанный стремительным почерком…

Игрушечные улочки Венеции,

Гондола тихо скользит по воде,

И я никак не пойму: здесь венец ли

Самой красоты, или краше где

Найдется город? И я воочию

Смогу сравнить через никогда,

Что вправду есть? Только не очень-то

Верится… Небо, дворцы, вода,

И день, что в лучшие я пожалую,

И мимо, мимо, скорей, пока

Его, как бабочку небывалую,

К листу не приколет моя рука.

Как бывший спецназовец, Никита в поэзии не разбирался и никогда ее не читал, но как человек – поразился, что рядом есть кто-то, пишущий стихи. Надо же! Он аккуратно сложил листок и спрятал его в карман. Мелькнула мысль: «И когда только князь успел? Небось, всю ночь корпел… Интересно, а почему он вчерашний день считает лучшим? Он же уже бывал в Венеции и не раз…»

Перелет в Рим занял немного времени – и вот уже их везли по Вечному Городу, до которого дотянулась и дорога Насти с Никитой… Уже и памятник Виктору-Эммануилу II проехали. Настя с Никитой прилипли к окнам автобуса, но Данила этот величественный «грандиозо-монументо» пренебрежительно обозвал «челюстью»… Стоило сказать, и ребята покатились с хохоту: ну, точно – челюсть!

Замок Святого Ангела – бывшая гробница римского императора Адриана – показался простеньким, да и маленьким… Ну, чего от гробницы и ждать? Любящая оперу Настя вспомнила трагический финал «Тоски»: несчастная обезумевшая певица, невольная предательница возлюбленного, бросается в Тибр со стен этого замка… До Тибра надо было лететь на дельтаплане. Да и сама знаменитая река, вроде как италийский аналог нашей Волги-матушки, произвела убогое впечатление: «по камешкам, по камешкам чего-то там течет, поганка мутно-серая, воды наперечет». На водопровод ее разобрали, что ли?

Остановились в отеле на виа дель Кастро. Не самый центр, но и не задворки. Пока туда-сюда, наступил вечер.

В дверь номера Данилы, одевшегося «на выход», постучали: на пороге нарисовалась Лилечка. Распахнутый жемчужно-серый плащ, бледно-лиловое платье, огненные локоны, вызывающий раскрас точеного личика… Бедного князя явно брали в нешуточный оборот с матримониальными перспективами… Но Его Светлость эротический крючок не заглотил, памятуя о наставлениях друзей, и от общения отказался, сославшись на слабое здоровье и… хм… мигрень: чисто школьный приемчик, так от физ-ры отлынивать хорошо. Правильно Настя говорит: «дитё-дитём»!

Разочарованная дама вертелась в номере, хватая и разглядывая все, что попадалось под руку. Уходить не торопилась. Щебетала.

– А если Ваша мигрень пройдет, найдете для меня часок? А вы всегда болеете в костюме и галстуке? Ой, а что это за футлярчик прикольненький? Я всегда мечтала такой иметь… А там буквы или как их… Иероглифы? А это у вас фамильный перстень? Вы и в самом деле князь? Никогда настоящих князей не видела! Вокруг одни крокодилы! – Лиля была из породы тех дам-щебетуний, что небрежно роняют перлы наподобие: «я пью вино и одновременно красивая».

Данила со страдальческой миной наблюдал за ней, проклинал тот час, когда с деланной скромностью сообщил о своем благородном происхождении, но вдруг обратил внимание на то, что не сразу бросилось в глаза: дивной длины и стройности ноги имели несоразмерно огромные ступни, просто лыжи какие-то… Высокий рост Лилечки скрадывал этот недостаток, но все же…

«Номер ее ботинка был слишком велик и в точности передавался голосом», – вспомнилось парню, любившему русскую литературу. «Где я такое читал? У Мандельштама?» Голос Лили, и правда, совсем не годился для женского щебета: низкий, с изумительными бархатными переливами, – просто Аманда Лир, если бы все это акустическое совершенство периодически не срывалось на какой-то глухой лязг при смене регистров…

Раздался очередной стук: в дверях возник – шире проема – тщательно одетый умопомрачительный Никита. Костюм на нем сидел как влитой – Настя выбирала! – но в целом богатырь все равно выглядел смущенно и непривычно, словно его дали в нагрузку к светскому прикиду. Впрочем, «непривычно» не значит – «не органично»! Вдруг вылезло то, что еще Хранительница заметила давеча: порода. Поморщился украдкой от слишком резкого и очень «вечернего» аромата духов. Еще одна Лилина странность.

– Здрассьте. Ну, так мы идем? – спросил «свежий кавалер», на что Их Светлость сделали страшные глаза.

– Ой, а Даниил у нас болеет, мигрень! – шаляпински-задушевно пропела кружившая по комнате рыжекудрая фея, которой сильно не хватало лыжных палок.

– Так, аристократ хренов, быстро оделся и построился! Мы же договорились! – командирским голосом рявкнул мигом нашедшийся Никита, привыкший называть вещи своими именами. – Мигрень у него! Ты еще эту… как ее… подагру вспомни! Через минуту жду на выходе!
Лилия расхохоталась и, восхищенно глядя на «батяню-комбата», вдруг нараспев произнесла:
О, как мне кажется, могли вы

Рукою, полною перстней,

И кудри дев ласкать, и гривы

Своих коней…

– Кудри дев, как я понимаю, отменяются? Вас ждут «гривы»? Скажите, Никита, а вы тоже князь? Или граф? И куда вы направляетесь?

– Я-то? Принц-герцог, – нашелся парень, ничего, кроме Стругацких, не читавший.

– Принц? Герцог?! То-то вы с князем так разговариваете… – попыталась пошутить разочарованная особа.

– У нас важная деловая встреча.

– Встреча… Понятно. Зато у вас перстень – точно фамильный!

Что-то неуловимо изменилось в ее голосе и взгляде. Только тут покрасневший Никита почувствовал, как напряженно ведет себя «источник всех проблем»: покалывает, пульсирует, светится. «Еще подумает, что я этот… нетрадиционный!» – читалось в его смущенных глазах. Парень спрятал руку за спину, пробормотав, что «это – так…» Ай, да пусть думает, что хочет. Невелика птица.

Эксперименты с реликвией ни к чему не привели: «по щучьему веленью, по моему хотенью» сапфир ничью волю подчинять не собирался, а делал это неожиданно и до обидного произвольно. Он напоминал сложный прибор, руководство к пользованию которым было утрачено.

Значит, эта вечно квохчущая курица, взятая в делегацию для антуража, разглядела перстень! Странно. Еще более странной казалась реакция реликвии. И перед глазами окаменевшего Никиты вдруг опять пронеслось видение: жуткая Тень в средневековом капюшоне, нависшая над телом Алексия… Только в этот раз призрак внезапно обернулся и остро глянул в прямо в душу Никите. Парня как током ударило! Глаза у призрака были точь-в-точь как у Лилечки: огромные, жуткие… Но видение вмиг рассеялось. Прошло всего десять дней, а сколько воды утекло…

Пронзительный прищур интересантки вновь стал прежним взглядом похотливой коровы, глупой курицы и прочих аналогичных представителей животного мира. Ну, по крайней мере, таким он казался Никите, замечавшему рядом только одну женщину – Настю. Он уже знал, что видения перстень насылает в крайних случаях, но никак не мог понять, что же сейчас послужило причиной? Где смертельная опасность? Вот эта размалеванная мамзель?!

Данила же едва не выронил заветный футляр, который взял в руки от греха подальше. Бабенка, уж на что навязчива и болтлива, – типичное длинноногое украшение офиса, – а Марину Цветаеву цитирует влегкую! И так к месту! А она вовсе не проста, эта странно и внезапно возникшая Лилечка…

С этим сумбуром в голове друзья простились с загадочной соплеменницей и, провожаемые долгим взглядом, поспешили в Ватикан на встречу с неким важным лицом. Аудиенцию загодя испросил Данила, чьи связи, происхождение и богатство могли открыть не одну дверь!

Друзья были молоды, наивны и не понимали, что недооценивать своих недругов так же глупо, как переоценивать друзей …

Кабинет кардинала Федерико Гаэтани был огромный и обставленный с ненавязчивой роскошью. Тяжелая мебель, неярких расцветок ковер, резные дубовые панели, стулья с высокими спинками, мягкий свет… Портрет какого-то светильника церкви в епископской митре, напоминавший Насте пожилую буфетчицу в московском Доме актера – мать когда-то в детстве часто брала ее туда.

«Сам кардинал принимает все-таки, это вам не баран чихнул!», – подумал Никита с гордостью, довольно смутно себе представляя значение у католиков высшего после Папы духовного сана. Тем более, что друг назвал его как-то странно: «кардинал-диакон». Про диаконов наш воин знал только то, что они ниже попов по званию и, как правило, обладают потрясающими певческими голосами. В представлении Никиты, «кардинал-диакон» звучало приблизительно также, как «академик-аспирант». Или даже как «министр-дворник».

Впрочем, и об академиках, и об аспирантах парень тоже знал немного. Равно как о министрах. Видел лишь растерянность этих бывших райкомовцев при встрече с Алексием: то ли перстень в поклоне облобызать, то ли по плечу патриарха похлопать. Зато самонадеянно, – как и все мы! – полагал, что имеет о дворниках полное представление. Потом, правда, мы делаем большие глаза, если какой-то незаметный дядечка с метлой оказывается вдруг великим поэтом…

Ладно, дьякон – так дьякон, кардинал – так кардинал! Главное, чтобы высший сановник при Папском Престоле не запел густым диаконским басом католические песнопения, а быстренько дал разрешение на работу в библиотеке Ватикана!

Прелат, – пожилой мужчина, но вовсе еще не древний старец, каковым представляется обывателю любой церковный иерарх, – был одет в скромную черную сутану с красным поясом. Тонзуру – ее скорее все-таки выстриг возраст, чем ножницы – прикрывала алая шапочка. Умное узкое лицо его светилось ласковой улыбкой, очки в золотой оправе поблескивали живым интересом. Он хорошо знал семью Данилы и охотно согласился на встречу, которую кто-то иной добивался бы полжизни. Разговор велся на итальянском, ни Насте, ни тем более Никите не понятном.

– Ваше Высокопреосвященство, разрешите представить Вам моих коллег и близких друзей… (далее сообщалось «кто, чего, зачем»). Мы смиренно просим разрешения поработать в библиотеке, получить доступ к архивам древних манускриптов.

Кардинал кивнул, задал вежливые вопросы о грядущих планах и здоровье светлейших родителей князя. Он нисколько не выказал своего крайнего удивления: Настя еще туда-сюда, среди студенток и красотки бывают, но вот Никита категорически не напоминал научного работника. Хотя «верительные грамоты» ГРУ подготовило – «комар носа не подточит»! Поэтому, когда встреча подошла к концу и ребята откланялись, получив высочайшее разрешение, монсеньор набрал внутренний номер и коротко приказал разузнать, что за спутники у «принца Милослаффски», да и проследить за ними повнимательнее, хотя в просьбе Данилы вроде бы не было ничего сверхъестественного. И все-таки, и все-таки, и все-таки…

Но яркий и крупный синий камень, равно как и старинную простоту перстня на руке огромного «коллеги» русского князя кардинал Гаэтани заметил сразу – настолько украшение не вязалось с обликом здоровяка. Таких еще в охране сицилийской мафии можно встретить (познания и опыт светильника церкви были более чем обширны), но не за изучением же древних манускриптов! Саркастичная улыбка скользнула по наидобрейшему лицу прелата. В мафии, кстати, перстни тоже любят… Нет-нет, надо будет подробнейшим образом выяснить, что это за «научный работник» такой…
Вот потому кто-то становится кардиналом и так далее, а кто-то – и умный, и всячески образованный, и преисполненный искренней веры, – остается простым кюре… Эту харизму рукоположением не приобрести.
Маленький отряд вышел из приемной, тихо обсуждая свой визит.

– Ой, а я как в рот воды набрала, так растерялась Могла бы чего-то и по-английски сказать, он наверняка на нем тоже говорит…

– И хорошо, что ты не влезла: к кардиналам не принято обращаться – лишь отвечать на их, можно сказать, «августейшие» вопросы.

– Нет, Данила, прилагательное «августейший» применимо только к царствующим особам, а никак не к вопросам! – терпеливо объясняла Настя.

– Ну, вот и хорошо, что он ничего у нас не спрашивал! А то я бы ему рассказал, как надо проводить боевую операцию по выбиванию из села террористов… – подключился Никита, переводя дух. Он волновался больше всех. Как впоследствии оказалось, не зря…

– Ничего, все прошло нормально, теперь бы раздобыть недостающий пергамент. Завтра прямо с утра идем в хранилище! Лилечку бы только отсечь, что-то она прилипла… как это? А, «как банный лист к заднице»! – и Данила рассмеялся своей шутке, довольный, что кстати применил забавную идиому.

– Ш-ш-ш… Ты в Ватикане все-таки! – девушка дала князю легкий подзатыльник.

– Да, Лиля эта явно не просто так возникла, – очень серьезно ответил Никита. – Есть в ней что-то неприятное, только оно не в поползновениях на твой, Данила, счет! Темное в ней что-то и хитро… хм… наверченное. Ее явно перстень заинтересовал. Надо бы от этой девахи подальше держаться!

– А я что сразу сказала?! – вмешалась Настя, невероятно довольная, что и до ее мальчиков наконец дошло: «прекрасная незнакомка» – особа сомнительная, мутная и доверия не внушает.

– Хорошо, что я, уходя, сунул футляр с нашим манускриптом в карман. Машинально вроде, а теперь понимаю – инстинктивно!

Поймав такси, ребята доехали до отеля. За раздвижными стеклянными дверями острый ревнивый глаз Насти углядел Лилю. Та явно приготовилась по-новой взять Данилу в оборот: одежды были разэтакие, грим – индейцам, с их тропой войны, «семь верст чем-то там плыть». Не выходя из машины, князь приказал ехать в район Трастевере – он знал там один приличный ресторанчик.

Их усадили за стол с кипельно-белой скатертью и таким количеством вилочек и ложечек, что Никита, моментально заалевший, как закат над Тибром, никакие решался начинать есть. Выглядеть пентюхом не хотелось, а что куда, он не знал. Но, наблюдая за Их Светлостью, быстро наловчился имитировать благовоспитанность. Настя умирала со смеха, глядя на его великосветские потуги. Она особо приборами не заморачивалась, вела себя естественно, если не знала – спрашивала. Может быть, в этом и заключается хорошее воспитание? Подавали настолько вкусные блюда, с такими затейливыми названиями, что про хорошее воспитание не грех было бы и забыть! А уж их вино! Русский человек ведь больше по водочке специалист, тонкие вина – не его национальный напиток. О портвейне «777» – ни слова! Но то, что вышколенный официант наливал в бокалы, было умопомрачительным! Само лилось в рот, моментально усваивалось и поднимало настроение элегантно и плавно. А не так фатально, как водка.

Тут возник довольно неожиданный спор: следует ли держать рождественский пост. Настя считала, что ограничения в еде не повредят, Данила с несколько кислым видом склонен был к ней присоединиться, но Никита-воин, сверкая несытым взором, авторитетно заявил, что на войне солдаты освобождаются от держания поста. А как еще их перипетии назвать, как не войной? Так что все трое дружно набросились на скоромное.

Милославский, во всем блеске происхождения и царственной осанки, высился за искусно сервированным столом как призрак давно ушедших времен… Никита, несмотря на некоторую растерянность, тоже выглядел принцем крови, если не обращать внимания на его игры в «ножички-вилочки». И еще более высился. Но уж совсем королевой смотрелась Настя – в темно-синем строгом платье с красивой вышивкой, жемчужное ожерелье спорило блеском с улыбкой, толстая коса уложена высокой короной. Окружающие бросали на троицу восхищенные взгляды, гадая, в каких сложных волнительных отношениях находятся два мужественных парня и хрупкая красавица… И нет ли промеж них какого греха, особливо «свального»?

«Призрак»… Никита помрачнел и рассказал друзьям о своих странных видениях. Они выслушали и, было видно, – напряглись. Решили в гостиницу не возвращаться, а гулять по городу до утра. Неугомонная путешественница Настя от радости захлопала в ладоши. Хоть какой-то прок от этой чертовой Лилечки будет! А то мужики опять залягут в номер дрыхнуть, и никакого Рима толком никто не увидит.

Данила, здорово уставший за день, заметил только, что пока они не найдут манускрипт, им нечего опасаться нападений, погонь и прочей кинематографической лабуды. Судя по всему, именно результат их поисков может привлечь внимание Врага. Который не дремлет и наверняка знает, где они… Было видно: образ Врага выцветает, стирается из памяти, и скоро Данила легкомысленно забудет кромешный ужас недавних дней. Будет считать его «войнушкой». Мальчишка, что и говорить!
О врагах думал и замерзший на улице человек – ветер к ночи поднялся нешуточный. Чутье подсказывало, что затишье скоро кончится и пружина событий развернется во всю свою непредсказуемую мощь.

Глава 19 Катакомбы Ватикана

Шатаясь по Вечному городу и забредая то и дело в кафе и ночные клубы, троица к утру добралась до отеля и бросилась отсыпаться – хоть пару часиков. Работа предстояла нешуточная.

Когда продрали глаза и спустились в лобби позавтракать – там уже нарезала круги известная особа, якобы запавшая на княжеский титул. Как всегда, расписанная «под хохлому» и струящая невыносимо крепкие ароматы. Даже непонятно было, где же она такие крепкие духи достает? Но раздражали не только духи: сегодня в ход пошел «образ простушки», достав всех окончательно.

– А я вчера все думала, вы появитесь! А вы бросили бедную девушку на произвол, я чуть с ума со скуки не сошла! С моими-то спутниками каши не сваришь, там нафталин сплошной! Ха-ха-ха! Они – представляете! – кипятильники с собой привезли! И свою водку с сервелатом и консервами. А одеваются так, что по улице рядом идти стыдно: чесслово, лучше уж в лаптях, с караваем наперевес и в кокошниках! Представляете моих мужичков в кокошниках?! Хо-хо-хо! Давеча по пять раз к шведскому столу подходили – впрок наедалися. Одно слово: «советские командировочные»! Чемоданы шмотками набивают – ничё уже не влазиит ! Сельпо-сельпом, а туда же, в Евросоюз приехали! Хи-хи-хи.

Ни с того ни с сего, у «евросоюзной дивы» вдруг прорезался какой-то краснодарский говорок. По ее игривым интонациям выходило, что Данила уже просто обязан был если не жениться, то хотя бы отвести бедную тоскующую девушку сначала в дорогой бутик, а потом – в фешенебельный ресторан. Ну, и поход в театр не помешал бы! На эту тираду князь, еще путавшийся в сленге, отреагировал своеобразно: тихо спросил у Насти, что такое «не-вла-зи-ит»? Минерал или диагноз?

Недоспавшие друзья вяло отнекивались и ссылались на пресловутые «дела». Но заторможенность прошла, как только Никита заметил быстрый взгляд, брошенный «феей московского метрополитена» на его руку, протянутую за солонкой. И тут же почувствовал, как отчаянно «играет» камень. Даже детская обида кольнула: все смотрят на таинственное кольцо, а и его, такого – ух! – не замечают вовсе. Даниле, небось, в глаза глядят «с интересом», а ему – лишь на руку зыркают… Впрочем, эта Лилечка Даниле не только в глаза смотрит. Всего взглядом общупала!

Но – щелчок тумблера, и программа поменялась: простушку сменила интеллектуалка. Лилия вдруг заговорила совсем по-другому, со щемящей грустью.

– А я так мечтала о встрече с Вечным городом, когда летели – сердце ныло… Рим… Все дороги и вправду ведут к тебе. Вот и моя дотянулась, и, смежив веки, я с грустью думаю: ну как не пенять судьбе, что не все здесь оканчиваются навеки…

– Черт, что она за человек? Маску сменяет маска! – прошептал Данила изумленной Насте, которую кольнуло недоброе предчувствие: «а… человек ли?»

Однако пресловутые «дела» не ждали. Скомкав завтрак, пришлось откланяться. Вдогонку им несся художественно исполненный «плач Ярославны»: интеллектуалку вновь сменила простушка. Публика вокруг уже откровенно улыбалась, глядя на их общение.

В Ватикане их долго вели величественными коридорами, пока у высоких резных дверей не приказали подождать. Предупредили, что надо дождаться падре Микеле. Скоро к ним вышел маленький седенький старичок, в котором Данила узнал того библиотекаря, что жутко напрягся пару лет назад, когда молодой аспирант получил в своем заказе не тот манускрипт…

Почтенный архивариус переводил взгляд с одного свалившегося ему на голову «кардинальского протеже» на другого. Глаза его серыми тусклыми рыбами плавали за толстенными стеклами очков в роговой оправе, лишь изредка слегка поблескивая. Черная сутана была старенькой, заношенной и слегка порыжевшей на сгибах.

И вдруг он вздрогнул, побледнел, заметив на пальце Никиты перстень: парень опять забыл повернуть его камнем внутрь. Старик склонил голову, паучьи лапки стали судорожно перебирать кипарисовые четки. По следующему пытливому взгляду Данила понял, что его вспомнили . Наконец страж библиотеки пришел в себя и, сгорбившись еще больше, кивнул головой, приглашая визитеров следовать за ним.

В хранилище падре Микеле немедленно отослал всех помощников и вдруг обратился к Даниле на довольно приличном русском. Ребята остолбенели!

– Я прошу прощений за мой язык, но так будет наиболее поньятно всем. Моя мать была родом из Россия, она оказалась в Италии после golpe… переворота… No-no-no! Не этого, недавнего, после которого не стало Совьетов! Того, ужасного, когда не стало Империи… Я до сих пор что-то помню по-русски! – и вдруг, без всякого перехода: – Вы пришли, чтобы получить некоторых знания об этой ре-лик-вии? – падре ткнул сухоньким пальчиком в сторону перстня, который светился спокойным синим огнем и не выказывал никакой тревоги, словно узрел доброго знакомого. Данила, понимая, что шифроваться бессмысленно, вынул серебряный футляр и почтительно ответил:

– Да, падре, нас интересует такой же футляр с манускриптом. И судьба остальных Предметов…

– Excuse me… Я прошу прощений… – патер продолжал говорить по-русски, иногда помогая себе английскими словами. Он, очевидно, полагал, что так его скорее поймут соотечественники.

– …но прежде вам необходимо совершить… so to speak… один обряд. Я чувствую, что камень не раскрылся полностью… Мы, оказывается, это чувствуем… Хотя за всю мою долгую жизнь я никогда не видел ни одной реликвии… – старичок пожевал губами и, тяжело вздохнув, проговорил:

– Следуйте за мной, только джовинетта пусть накинет на голову свой красивый… скарф. Все должно быть… как это… по наука! – впервые на лице его мелькнула бледная улыбка. Так в духовке светятся печеные яблоки.

«Очевидно, это так «они» шутят, – подумала Настя на удивление спокойно. – А Знающие прячутся не только в Алтайских горах… Хорошо, что я догадалась эту косынку повязать! Но как же еще: в Ватикане, женщине – да простоволосой?!»

Архивариус подошел к резной дубовой панели и нажал одну из завитушек: панель медленно отъехала в сторону. Открылся ход, в глубине которого мерцал слабый свет. Стертые каменные ступени уводили куда-то вниз… Вновь Насте показалось, что она уже где-то видела эту картину… В ушах словно зазвучала еле слышная музыка… «Та-ак, вот уже и глюки пошли. Нет, никакие это не глюки: вон, Никитушка тоже головой мотнул, словно отгоняя что-то! И взгляд такой растерянный…» – Настя вдруг ощутила озноб: в подземелье, куда они стали спускаться, стоял нешуточный холод. Казалось, температура падала с каждым шагом.

Ступени привели в некое подобие пещеры с очень низкими сводами. Все вокруг было заставлено горящими свечами, так что света было даже слишком много. В трепетных язычках пламени ребята увидели на небольшом возвышении простой саркофаг, грубо вытесанный из камня – должно быть, известняка. Только перстень здесь будто с ума сошел – просиял яркой синей звездой и зашелся в импульсах! Патер с трудом опустился на колени возле изъеденного временем камня и тихо проговорил:

– Fall on your knees… Склонитесь, дети мои! Вы находитесь в сердце Ватикана и всего христианского мира: перед вами гробница Святого Петра… Сын мой, положи руку на сюда… – падре обратился к Никите. – Don’t worry… Не бойся, так надо.

Взволнованный богатырь опустился на колени и положил огромную ладонь на схематичное изображение рыбы, выбитое в камне, – полностью закрыв его. Ледяной холод так пронзил руку, что Никита инстинктивно отдернул ее, и… вдруг перстень ослабил хватку и сам скатился с пальца… Сапфир своим сиянием затмил блеск свечей, а на бледном золоте оправы вдруг проступили какие-то знаки, напоминающие иероглифы с серебряного футляра, что мгновенно заметил острый взгляд Данилы.

Лицо старика библиотекаря преисполнилось торжественности, он смотрел на реликвию и шептал молитву… Когда сияние перестало пульсировать, ребята услышали голос, говоривший, – вот странно! – совсем без акцента:

– Теперь Камень обрел полную силу и власть над тем, кого владелец хочет подчинить своей воле. Но пользоваться этим надо крайне осторожно: можно сломить человека и лишить его разума, что есть большой грех. Пути Господни неисповедимы, но если возжелать Зла, Реликвия может воспротивиться и убить своего хозяина. Вам, неопытным, лучше вообще не прибегать к ее силе без крайней нужды!

Архивариус подполз на коленях к саркофагу, с великой осторожностью взял кольцо, – камень продолжал нестерпимо сиять, – и попытался рассмотреть проступившие знаки. Довольно долго он шевелил губами и вертел Реликвию – по стенам плясали васильковые «зайчики». Наконец он кашлянул и произнес:

– Тут написано… Как это будет по-русски… «И каждый пребудет во власти моей»…

– Мне кажется, падре, лучше перевести как «всякий», – воскликнул Данила, глядя через плечо монаха на затейливую вязь. Литературный дар не дал ему промолчать. Азарт ученого заставил забыть обо всем: и где он находится, и что в этом месте нельзя громко говорить. Фра Микеле бросил на князя полный одновременно и строгости, и симпатии:

– Ш-ш-ш… silentio… тише, сын мой! Возможно, ты прав… Что бы сии слова означали? А, конечно, это же о власти Сапфира… Но все – потом… – и старик, поцеловав перстень, протянул его Никите, все еще стоявшему на коленях.

В полном молчании парень принял удивительный предмет, слегка улыбнулся и надел его на безымянный палец, решив идти по этому пути до конца. Перстень вновь пришелся впору, еще чуть-чуть, и камень бы заурчал от удовольствия! Наверное, он тоже успел привязаться к хозяину… Сияние стало меркнуть, словно камень успокоился в надежных руках.

«Теперь бы выбраться отсюда, что-то трудновато дышать…» – не успел Никита подумать, как тотчас же старик, кряхтя, поднялся с колен, обронив: «Здесь нельзя долго находиться!»
«Интересно, это на самом деле нельзя или… сапфир магический ему приказал?» – думал Никита, поднимаясь по ступеням и украдкой стиснув ладонь Насти. Ему, прошедшему ад Чечни, тут вдруг потребовалась поддержка, ибо к чудесам, или к тому, что мы считаем таковыми, невозможно привыкнуть – всякий раз они до предела изматывают нервы…
В архивах перевели дух… Отец Микеле, не спрашивая ничего, отлучился куда-то и вернулся со шкатулкой, в которой хранился свиток – тот самый, однажды уже выданный Даниле по ошибке засмотревшегося на него служки. Данила сел переписывать иероглифы, а Настю с Никитой патер отправил на небольшую экскурсию по библиотеке Ватикана: ему лапшу на уши, – что, мол, они «великие научные работники», – вешать не надо было. В провожатые дал того самого молодого клирика, что пал под чарами красоты Данилы.

Бедный Никита и тут усмотрел влияние перстня: стоило только ему слегка заскучать среди непривычного обилия книг, как пожалуйста – развлекают! Еще чуть-чуть, и парень даже влюбленный взгляд Насти счел бы «вмешательством таинственных сил»! Но до такой глупости дело не дошло, тем более что девушка заметила со смешком:

– Что, воин, надоели книжки? Вот если б тут солдатики оловянные на полках стояли…

– Так они ж все нерусские, книжки-то! Чего мне с ними делать? – вывернулся сметливый «боец невидимого фронта». – Кстати, Насть, скажи, а почему на гробнице была выбита рыба? Я ожидал там увидеть хотя бы крест… Они что, так вот шифровались, первые христиане?

– Нет, крест стал символом христианства не сразу. Понимаешь, это для нас теперь довольно отвлеченный образ: человек на кресте, а тогда это было орудие позорной и очень жестокой казни: человек медленно умирал от удушья… А рыба – по-гречески «ихтис» – это понималось как аббревиатура, или акроним имени, по-гречески, разумеется: Иисус Христос Божий Сын Спаситель… Ладноладно, вижу, ты уже на «акрониме» скис, грузить больше не буду! – и смущенный Никита в который раз подивился, что такая умная и красивая девушка полюбила его – дубину стоеросовую!

Долгими переходами взволнованный юный монах, исподволь бросая пламенные взоры на русского богатыря, привел ребят в Собор Святого Петра. Ну, что делать, обет – обетом, а природа – природой!

Когда они вынырнули из-за неприметной дверцы, то ахнули: казалось, под куполом ходят облака – таким он был высоким! Гиды водили немногочисленные группы туристов, и клирик попытался что-то рассказать о храме, но его итальянский не вызвал никакого понимания, а английский был доступен только совершенно неинтересной Насте, так что попытки «охватить аудиторию» быстро сошли на нет.

Потом их провели по знаменитым залам Ватикана. Закаленная музеями Настя не уставала восторгаться, а ее спутник быстро устал, утратив способность вообще что-либо воспринимать. Только в Сикстинской капелле открыл рот от восхищения, шепнув Насте:

– А тебе никого эти черти не напоминают? Странно, вон, смотри: вылитый барнаульский Петро! Только не живой и настоящий, а тот фуфель поддельный, что явился тогда на квартиру, – «ни клят, ни мят…» Ты же обратила внимание, что между ними была разница?

– Да, похож… А этот – смотри, смотри! – ему бы рыжие волосы и – ваша подруга Лилечка, как она есть!

Торжественная обстановка помешала Никите прыснуть со смеху: а Настя-то ревнует! Сердце затопила нежность… Шутки-шутками, но ребята, покидая зал, долго не могли избавиться от ощущения, что черти провожали их налитыми кровью взглядами…

Долго продолжалась экскурсия, и все равно, когда алчущие культурных благ вернулись к Даниле, тот еще только входил во вкус дебатов с отцом Микеле по поводу трактовок перевода загадочного языка оригинала… Почтенный архивариус оказался видным лингвистом и автором многих научных трудов, помнил наизусть массу всего и блистал недюжинной эрудицией! Потому-то с такой легкостью и прочел знаки, проступившие на кольце!

А еще он помнил приказ кардинала-диакона: тщательно выяснить происхождение этого странного русского, хранителя Реликвии. Одновременно огромного, словно Балу, и гибкого, как Багира. У одинокого старика дома хранилась на русском языке «Книга джунглей» Киплинга. Потрепанная, изрисованная детскими каракулями. Ему эту книжку на ночь читала мама…
Видимо, что-то в этом джовинетто очень серьезно заинтересовало Его Высокопреосвященство… И не что-то, а именно – его происхождение. Как странно…

Глава 20 Чудеса Санта Клауса

– Теперь, когда мы многое обсудили, я советую вам, дети мои, не возвращаться обратно в Россию до поры до времени… В аэропортах вас может подстерегать опасность. Мне кажется, что наилучшим выходом будет незаметно исчезнуть из Рима и отправиться в Бари, а оттуда на пароме – в черногорский Бар. Для переправы документы не нужны. Вы говорите, что на родине вас считают погибшими? Не думаю… Но, даже если и так, то для Врага вы живы, его куда труднее обмануть, чем ГПУ или ФСБ… Чтобы восстать, ему нужны реликвии. Пока проявил себя только перстень, и Враг его должен чувствовать. Мы совершили обряд, так было необходимо, но… тем самым дали Злу возможность всегда знать, где перстень…

Ребята молча слушали слова Знающего, и радостное возбуждение, охватившее их после гробницы Святого Петра, медленно угасало…

– Я направлю с вами письмо тамошнему архиепископу, и вы будете приняты достойно. А теперь, – как это по-русски? – с Богом! – голос старика неожиданно дрогнул…

Ребята вернулись в гостиницу. Настырной Лилечки нигде не было видно. Очевидно, высокое начальство припахало ее на ниве «сопровожданса и оживляжа».

Данила сразу засел за перевод древнего текста, начатый еще в хранилище знаний. А Настя с Никитой уединились в номере: отдохнуть и «всячески подготовиться к дальнейшему путешествию». Мало ли в каких условиях окажутся – надо загодя утолить тоску друг по другу. Так торопились утолить и предусмотреть, что забыли закрыть дверь на ключ. Когда через пару часов радостный князь постучал и поторопился войти, он пулей вылетел со своими переводами, красный как рак. Готовились к превратностям пути влюбленные очень основательно. Перстень теперь снимался с пальца без сопротивления и таки был снят и засунут в тумбочку. А чтоб не подглядывал! Отношение к реликвии стало как к живому существу. Ну, как к преданному породистому псу: все понимает, но ни говорить, ни даже лаять – не может.

Наконец влюбленные угомонились, и Данила смог более или менее связно изложить итоги своего титанического труда. И что бы Настя с Никитой без него делали?!
– Понимаете, тут, конечно, пришлось домыслить значения кое-каких слов, но я старался избегать поэтических вольностей и отсебятины. Текст идет… как это? – сплошняком! – тогда не знали ни «красной строки», ни абзацев. Конечно, некоторые указания за давностью лет теперь неясны и малопонятны: никто не помнит этих названий, так что я их пока опустил. Постараюсь только мало-мальски ясную суть передать… Вот, слушайте:
Манускрипт

Так было, так есть и так будет.

Восставший из тьмы пробудится к свету. И доступно станет Ушедшему то, что хранят Настоящие и осознают Грядущие.

И сосредоточится в руках Человека сотворенное Высоким Небом.

Пятеро стучат в сердца людские, но лишь немногие души слышат их.

Безымянный перст вершит судьбу Гипербореи. Следуя от венца к венцу, отвечая кровью на кровь, изменяя предначертанное, озарится светом на деснице Последнего, идущего путем Первых.

Изменив его путь, Непорочная Рука укроет Венцом правителя чело Прозревшего и свершится Пророчество. Ибо не должны быть вдали друг от друга Глава и Десница.
На древней земле, освященной мудростью Величайшего, страданиями Искупившего жестокость неведающих, откроется Тайна Венца. Но лишь Трем сердцам, бьющимся как одно, будет дано удержать то, что достанется Поверженному.
За пеленой Бескрайней Любви, в тени Горы Бессмертных, взращенные лукавством и праздным словом сохранят Взор, проникающий в Вечность.

И в малом обретается Великое, а Любовью будет искуплена Потеря.

И только Слышащий сердце свое увидит Солнце во Тьме.
И перед Взором Единственной, преклонив Венец, сияющий багровым заревом, Избранный уничтожит Завесу Прошлого и возложит Настоящее на алтарь Будущего.
На холме Волчицы, вблизи Камня, соединившего в себе Небесное и Земное, застынет сверкающая Слеза Искупившего.

И встанут Добро и Зло, подобно Ангелам Света и Тьмы, по разные стороны Пути истины.
И обретет Человек право Божественного Выбора между ними, познав ценою жизни многих, что – истинно, а что – ложно.
Под сенью Небесного Пришельца хранит силу Существовавшая Изначально.

Она не знает сомнений, ей ведомо Последнее Слово, и только ее касанием Правда обретает Силу Истины. На истинном же Она не оставляет следа.

В Ее власти сделать прошлое – будущим, а черное – белым.

Она бессильна без Властелина, но и Властелин бессилен без Нее.
Тот, кто был рожден в Сиянии, но исчез во Тьме, откроет Врата Хаоса, а Ищущий постигнет смысл Великого Замысла, начертанного на Скрижалях Вечности. Силою Пятерых соединит несоединимое и обретет Истинную Сущность.
Без поэтических вольностей, разумеется, не обошлось.

Ошарашенные многозначительным и витиевато-запутанным текстом, его пафосом и тяжеловесными оборотами, Никита с Настей молчали и пытались осмыслить, что бы все это значило. Потом попытались перечесть написанное, – каждый на своем уровне. Запутались еще больше, тщетно придавая словам разные смыслы и воображая уже невесть что. Данила собрал свои бумаги и устало посоветовал не ломать голову, все равно сразу не одолеть этой премудрости. Заметил лишь, что добраться до остальных сокровищ – дело будущего – туманного и не совсем достоверного… Теперь хоть бы от преследований оторваться!

Переезд в Апулию, в старинный городок Бари, занял почти весь следующий день. Ехали на арендованном втихаря стареньком сером фиате – Данила оказался мастером на такие махинации. Отель покинули засветло, никто из возможных преследователей и не дернулся. Даже неприметный мужичок, поселившийся через два номера. Рим прощался с русскими хмуро, шел легкий снежок, и похолодало.
Но по дороге на юг распогодилось, Италия – даже зимняя – все равно была прекрасна и чарующе живописна. Холмы, убегающие вдаль, какие-то селения… Все дышало спокойствием, и не верилось в плохое… Этим Европа россиян и завораживает. Глядя в окно машины Настя нараспев произнесла ахматовские строчки:
Я не была здесь лет семьсот,

Но ничего не изменилось —

Все так же льется Божья милость

С непререкаемых высот.

Данила тоже вспомнил какие-то стихи, завязался поэтический дуэт, и Никита с наслаждением их слушал: его детская душа была открыта поэзии, из которой он не знал ни строчки… Разве что «жил-был у бабушки серенький козлик…» Где «козлик» был понятнее и ближе «бабушки», которую детдомовец никогда и не знал…

Тем не менее покой казался обманчивым, и сквозь элегическое настроение пробивалась тревога и ожидание чего-то неожиданного, немыслимого… Жуткого.

Город Бари – последний оплот Византии на италийском берегу – встретил их обычной мешаниной средневековой старины и новодела, глаз уже замылился красотами и все воспринимал не как событие, а как должное. Да и устали в пути…

Данила дорогой рассказал о нем все, что знал сам: подготовился, хитрец, Интернет прошерстил! Никита, которому в качестве начальника охраны пришлось немало поездить с покойным Алексием, обычно изучал путеводители на обратном пути из города.

– В начале предыдущего тысячелетия, когда Вильгельм Завоеватель вторгся в Англию, юг Италии оказался под властью норманнов, изгнавших оттуда сарацин – да-да, сарацины были не только в Испании! Норманны довольно долго тасовали там свои микроскопические княжества, пока не попали под власть Неаполитанского королевства. Кстати, именно от северян-норманнов у многих южных итальянцев светлые глаза и волосы. Они вовсе не обязательно такие смуглые… маврообразные! Хотя сами говорят: «Все, что южнее Неаполя – уже Африка».

– А как в Бари попали мощи Николая Угодника? – перебила Настя, которую насыщенная событиями история этой земли стала утомлять. – Он же был епископом в Мирах Ликийских, а это где-то в современной Турции…

– Итальянские купцы – как раз во времена владычества норманнов – перевезли его мощи сюда, но в Турции, в Домре, до сих пор сохраняется пустой саркофаг. Он вообще был мощный старик, уникальная личность! Своему оппоненту Арию по морде надавал за ересь на Вселенском Соборе, даже от архиерейства его за это отлучали… Тебе, Никита, особо полезно будет Храм Николы посетить: он ведь защитник не только моряков, но и невинно оклеветанных! Попроси его рассеять подозрения в твоей причастности к смерти Алексия.

– А еще он – избавитель от напрасной смерти… – тихо прошептала Настя, хорошо помнившая азы православия. Сумрак грядущих событий окончательно нагнал на нее грусть…
– Ну, если только Никола сам явится Дамиану! Может, тогда в Патриархате и поверят… А что, он может! Явился же нам Алексий! – ни о чьей напрасной смерти Никита думать категорически не хотел.
А смерть была рядом, она уже ползла к ним глубокими подземельями, что соединяют мир в некую единую систему, для человека незримую и человечеству доселе неизвестную…

С отъездом превращенного в девицу помощника Хозяин стал нервничать, потерял покой, и все ему мерещилось, что изворотливые русские, а с ними и перстень окажутся потерянными для него, что путь к остальным реликвиям будет закрыт… Как иглой его пронзила радость, когда он понял, что перстень обрел полную силу и, стало быть, его можно почувствовать на куда большем расстоянии, чем раньше! И Хозяин решился!

Его подземелье было связано сетью древних ходов с другими залами – и так по всей планете. Там, в сырости и мраке, обитали существа пострашнее мерзких ящеров и реликтовых огромных пауков, скорпионов и мокриц. Но не они страшили Повелителя Зла, они как раз служили ему… Страшили люди… Нет ничего ужаснее для Господина, чем встреча со вчерашним рабом, который больше не боится и полон сил. О, если бы прежние силы не иссякли! Он бы показал этим людишкам! Но сил не было, от былого могущества осталась лишь, – пусть зловещая и жуткая, – но всего лишь Тень… Ничего-о, еще покажет!

Тем не менее, не полагаясь на силы втиснутого в женский облик Серого Мастера, не доверяя никому Хозяин решил совершить вылазку и завладеть манускриптами. Это позволило бы отнять Сапфир и найти остальные реликвии. И, наконец-то, уничтожить живучих и докучливых русских! Никто из людей никогда не сопротивлялся Хозяину так долго и так стойко…
И он пустился в путь, сверяясь с внутренним компасом, стрелку которого неудержимо притягивал чудесный перстень.
А в тот день по римскому отелю металась Лилия Серая, она поняла, что ее провели как девчонку! Однако, сосредоточившись, она быстро собрала вещи и выехала на автовокзал, бросив свою экспедицию на произвол судьбы.

Не находил места и неприметный мужичок – не гнев Серафима страшил его, а собственная самонадеянность и беспечность удручала. Ведь было же сказано: «не упускать из виду ни на час!» Исчезнувших следовало найти во что бы то ни стало. Но он не чувствовал Синий Сапфир, он не понимал, куда теперь надо ехать и как могут лечь пути беглецов. Однако, полученные из Москвы ценные указания тех, кто обладал стратегическим мышлением, а не плел тактические кружева, заставили особиста тоже рвануть на автовокзал!
Все пути вели в Бари. А вы все: «Рим, Рим!»
Данила заявил, что поедут они в самых лучших условиях, и купил баснословно дорогие билеты. Мотивировал это не столько привычкой к комфорту – богат, богат, кто спорит!  – сколько тем, что в высшем классе проще остаться незамеченным. А вот в третьем, на который нацелились ребята, они оказались бы на виду у толпы любопытных пассажиров «средней руки». Среди которых легко могли затеряться и враги. Бедный Никита напрягся. Он если и ездил в таких условиях, то исключительно по долгу службы, которая не оставляла времени на приятности и роскошества. Однако Настя, довольно быстро вошедшая во вкус «красивой жизни», начала любимого нежно успокаивать и отвлекать рассказами о морских приключениях Святого Николая: «Представляешь, даже убившегося насмерть матроса воскресил!»

Эх, как бы хотелось бывшему спецназовцу оживить своих боевых товарищей, сказать им: «А вы, небось, решили, что – все?! Ан нет, дудки, – еще повоюем!» Но он святым не был и мог только мечтать, направляясь в храм. Уехать из славного города, не поклонившись такому любимому и почитаемому в России Николаю, было бы неразумно и даже просто невежливо.

Да, святые сильны не только прижизненными чудесами и непоколебимой верой, они и после смерти продолжают объединять верующих, внося в дело мира куда больше пользы, чем все политики и партии, вместе взятые.

Храм встретил их сумраком и насыщенной внутренней жизнью: поклониться столь славным мощам всегда много желающих, а просто по-туристически отметиться – еще больше. Но странное дело: как только наши паломники вступили под его сень, народ стал мало-помалу рассасываться и скоро они остались у раки с честными мощами одни. Было похоже, что людей охватила какая-то безотчетная тревога, – как, к примеру, животных она охватывает перед природным катаклизмом. Конечно, время было уже позднее, но все-таки? Люди уходили спешно, хотя никто их еще не просил «очистить помещение».

Тревога передалась и Никите, вновь ощутившему леденящий запах смерти. Он стал торопить друзей покинуть храм, словно не был он наилучшей защитой!

На выходе их встретила пустая площадь… Город как будто вымер, даже бродячие собаки попрятались. Закатное небо налилось багровым светом, надвинулось, резко похолодало. Пожалуй, слишком резко – мороз стоял не хуже алтайского… Ребята тесно сбились в кучу, стоя на древних стертых ступенях и оглядывая пространство перед собой, не в силах двинуться дальше.

И тут же с ужасом увидели, как плиты, которыми была вымощена пьяцца, зашевелились, и в образовавшуюся расселину стало протискиваться нечто… Это даже фигурой нельзя было назвать – так, сгусток мрака, очертаниями напоминавший карлика в длинном плаще.

Никита, окаменев, мысленно взмолился перстню: «Сделай так, чтобы ЭТО исчезло, рассыпалось, обратилось в бегство на худой конец!» Но на существо Сапфир не действовал. Оно приближалось, и холод становился все невыносимее, и, казалось, не было в природе сил его остановить – ни человеческих, ни ангельских. Ни звука не доносилось из кривых улочек, выходивших к собору. Мир оставил ребят, принес их в жертву, спасовал перед воплощенным Злом…

– Так вот оно какое… – едва слышно проговорил Данила, серый, как стены церкви.

Однако подползающая Тень не была всемогущей! Вдруг позади раздался тихий скрип резных створок дверей собора, и из-за спин безжизненных статуй, в которые превратились Никита, Данила и Настя, вынырнула невысокая худая фигура в странном одеянии: риза не риза, сутана не сутана… Через плечо переброшена епитрахиль с вышитыми крестами. Что-то до боли знакомое почудилось Насте в этом свидетеле их бессилия. А человек бодро метнулся по ступеням храма и встал перед жутким карликом, лица которого разглядеть под капюшоном было невозможно. Неведомый храбрец был совсем не молод: лысый, седобородый, сутулый. Но весь его облик дышал такой уверенностью и силой, что Тень попятилась. А незнакомец взмахнул зажатой в руке книжицей и на неизвестном языке стал кричать какие-то слова – не по-итальянски и уж точно не по-английски… Настя первой очнулась от ледяного оцепенения и прошептала: «Господи, он же по-гречески… ругается! Мы же проходили греческий в Универе, я понимаю! «Афоризменос»… «анафематизменос»… – это же означает «отлученный»… «изгнанник»… «проклятый»… Там и похуже слова…»

Ожили ошеломленные ребята! Ожил и камень, выпустивший ликующий синий луч, от которого Тень стала лихорадочно увертываться, все ближе приближаясь к пролому в каменных плитах, откуда она столь неожиданно появилась. При этом очертаниями стала более всего походить на огромного мерзкого паука.

Старик наступал на нее, в ярости сыпал греческими словами, и было видно: внезапный союзник нисколько не боится страшного паукообразного карлика, а только презирает его! Следом за ним плечом к плечу шли парни, окончательно забывшие недавний ужас позорного ступора. В какой-то момент незнакомец обернулся, блеснув широкой белозубой улыбкой, и прокричал:

– Вре, палликарья, эмброс! Эмис tha ники апо афтос!

Настя, следовавшая словно сомнамбула за любимым по пятам, переводила: «А ну, молодцы, вперед! Мы победим его!»
Наконец сгусток мрака, сверкнув красными крысиными глазами из-под капюшона, исчез в расселине, плиты легли на место и ничто больше не напоминало о загадочном появлении. Тут вновь потеплело, повалил снег, сквозь пелену которого стали доноситься привычный городской гул: взвизгивания шин, лай собак, голоса неугомонных итальянцев…

Стоя под падающими снежинками, одевшими его фигуру в слабое сияние, незнакомец вновь широко улыбнулся, весело глянул на девушку, восхищенно сказал «Ти ореа!» и медленно взошел по ступеням обратно в храм. Секунда – и он тоже исчез, только двери вновь скрипнули… Ребята остались одни.

А на пьяцце как ни в чем не бывало стали появляться люди, то спешащие куда-то, то степенно гуляющие после трудов праведных… Самая что ни на есть обыкновенная обстановка. Даже обыденная… Никто не подозревал, что за пару минут до этого загадочный старец вымел Зло из города, как хозяйка выметает метлой из дома ядовитого скорпиона, брезгуя даже раздавить его!

– А… что это он тебе сказал? – спросил Никита. Ему было ужасно стыдно за свое секундное замешательство, и он пытался скрыть стыд за притворной ревностью. – Чумовой старикан, неужели местный батюшка? Одет только как-то странно…

– Он сказал: «Какая красавица…», – словно во сне проговорила девушка и зарделась. Казалось, силы стали возвращаться к ней. – Ребята, вы что, до сих пор не поняли, кто это был?

– Поняли… – за себя и за друга ответил Данила, которого тоже мучила совесть. – Этот старик не только на Рождество местной детворе подарки раздает, он еще на многое горазд, как я посмотрю! Вот мощь! А мы даже спасибо ему не сказали!

И тут нервы не выдержали: Настя вдруг беззвучно расплакалась, и Никита принялся ее утешать, шептать ласковые слова, а князь, как маленький мальчик, бегал перед ними и переживал, и размахивал руками, и комментировал поведение таинственного старца: «А он ка-ак даст, а тот ка-ак брык!»

Ребята медленно побрели в сторону порта, чтобы успеть на вечерний паром. Им было невдомек, что из-за угла узкого, как чулок, переулка за ними внимательно наблюдали выпученные от ярости глаза «звезды московского метрополитена» балаболки Лилии… Но ярость ее была с изрядной долей злорадства! Атака Хозяина провалилась, и госпожа Серая, прекрасно видевшая его позор, мстительно думала: «Теперь ты поутихнешь, чертов заморыш! А то все «упустили!» да «бестолочь»!! А сам?! Затолкал меня в это ненавистное тело, гад!»

За другим углом стоял позеленевший от пережитого мужичок-особист, ставший невольным и до смерти напуганным свидетелем происшествия. Но, поскольку все остались живы, спокойная уверенность постепенно вернулась к нему. Служаке было проще всех: за его спиной маячила могучая организация, думающая и решающая за него.

Посадка на паром подходила к концу. Наша троица едва успела взойти на палубу и разместиться. Впереди их ждала Черногория, недавно вынырнувшая из братоубийственной войны, охватившей Балканы…

Приведя себя в порядок в своих каютах, Никита с Настей решили прогуляться по палубе. Данила сослался на головную боль и остался валяться на кровати. На самом деле он решил осмыслить происшедшее и понять, куда дальше может привести их судьба… Или что, вот так скитаться до скончания лет?! Скитаться вечно не хотелось.

Настя смотрела на черную морскую воду, и временами ей казалось, что среди пляшущих на волнах огней мелькают налитые кровью крысиные глаза таинственного Врага. А Никита разглядывал публику и вдруг присвистнул:

– Насть, глянь, это не Лиля там, у поручней?!

– Нет, ты что! Какая-то старушка… Как ты мог перепутать разбитную пошлую девицу с почтенной матроной?

И верно, когда ребята приблизились, ошибка стала отчетливой: у леера одиноко стояла пожилая женщина в жемчужно-сером пальто и невероятно элегантной шляпке. Она, судя по всему, принадлежала к высшему обществу, до которого Лилечке было семь верст плыть и отнюдь не водой. Мягко улыбнувшись, дама уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг Никите пришла в голову хулиганская мысль: «Остановись!»

Перстень на руке посверкивал тревогой.

Женщина покачнулась, сделала еще шаг и неожиданно рухнула на палубу, потеряв сознание. К ней кинулись люди, среди восклицаний Настя услышала часто повторяемое «виконтесса». Даму усадили в шезлонг, привели в чувство.

Она услышала приказ, но не подчинилась. Та-ак…

– Это у меня от свежего воздуха… Ах, мы живем в таких задымленных городах… – дама пыталась найти причину для столь экстравагантного происшествия. – Упасть в обморок… фи, так неэстетично!

Однако низкий хриплый голос заставил Настю отпрянуть. Она за руку потащила растерявшегося Никиту прочь, шепчу на ходу:

– Это она, она, ты был прав! Надо же – приличной прикинулась, графиней величают, слыхал? Да я этот голос из тысячи узнаю! – парень не сопротивлялся, лишь мельком оглянулся и увидел, каким долгим тяжелым взглядом провожает их почтенная матрона. Сомнений не осталось: Лиля это или нет, но существо явно их знало и, судя по всему, преследовало. Что это было именно «существо», подтвердила реакция перстня: он в отсутствие угрозы погас, успокоился и больше не выказывал тревоги всю оставшуюся дорогу.

В роскошной княжеской каюте они все рассказали Даниле. Решили при сходе на берег затеряться в толпе и пока не ехать к католическому епископу, куда их направил падре Микеле. Всю материально-техническую сторону пребывания на древней земле Черногории оживившийся Данила вызвался взять на себя.

– У нашей семьи давние и прочные связи с этой страной. После бегства из Петрограда мой прадед оказался именно здесь – он был женат на черногорской принцессе, чьи сестры вышли замуж за второсортных великих князей. Долго жил в Цетинье, древней столице края. Потом уже был вынужден бежать, когда Черногорию захватили неуемные сербы. Их король Александр Карагеоргиевич был одержим идеей «Великой Сербии» настолько, что лишил автономии даже местную православную Церковь, пытками вырвал у митрополита Митрофана-Бана отречение… От сербов и у русских только неприятности были всегда, вечно они канючили и выпрашивали у России помощь, тряся панславянской идеей! А чего стоит начало Первой Мировой, с тупым уродом Гаврилой Принципом? Не эта дурацкая война – не было бы никакого «октябрьского переворота» и последующих ужасов. Наверняка и Второй войны не было бы…
– Ладно, князь, мы не сомневаемся, что тебе тут красную ковровую дорожку будут стелить от трапа до гостиницы и от спальни до «толчка», – не выдержал самолюбивый детдомовец, тут же получивший подзатыльник от смущенной Насти: она с некоторых пор Данилу обижать никому не позволяла, даже Никите! – Давайте спать, что ли, ехать же еще несколько часов. А день завтра предстоит нелегкий.

Глава 21 Филермоса

Раннее утро у берегов Черногории было слегка туманным, тихим, безмятежным… Городок Бар приближался, море сливалось с опаловым небом…

Но обмануть ребят уже было трудно: слишком многое осталось за плечами, слишком часто невероятные события сменялись такой вот безмятежностью, чтобы поверить в ее истинность.

Народ высыпал на палубу, все ждали, когда же паром наконец причалит. Среди пестрой толпы мелькнула и зловещая черная фигура таинственной «виконтессы»: казалось, она торопится сойти на берег раньше других, совсем не по-аристократически протискиваясь и работая локтями. Но, когда троица оказалась на пристани и Никита, обернувшись, увидел спешащую за ними следом даму, он уже хотел вновь приказать перстню: «Останови ее!» Однако дама и сама прежде всех приказов остановилась, зашаталась и осела на мостовую, покрытую легкой изморозью. Зеваки окружили ее, позволив «группе товарищей» нырнуть в ближайший к порту переулок и ускользнуть от преследования… кого? Непонятно. Эти непонятки были хуже всего. То ли дело – из-под плит лезет красноглазый карлик! Вот – Враг, а вот – мы, гордые и непоколебимые. А когда опасность разлита в воздухе – откуда ждать удара? Страшно втройне и всё…

«Странно, – подумал Никита, быстро шагая впереди и почти волоча за собой Настю, – вроде еще ничего не успел толком даже подумать, а эту перезрелую «мадам виконтессу» уже плющит и колбасит по-черному!» Видно, тут не только в перстне дело.

Серый Мастер в новом образе пожилой аристократки ничего не понимал. Тело отказывалось служить, приступы дурноты все учащались и мешали выслеживать Сапфир. Вот и сейчас преследуемые скрылись и, скрипнув зубами, «госпожа графиня» почувствовала лишь, что перстень где-то там, в паутине узких переулков. Но догонять не было ни сил, ни желания: сознание наполнял непонятный страх, дрожали руки-ноги и прошибал обильный пот… Понять, что за неведомая преграда встала на пути, было выше сил и ума изворотливого Мастера. И не было рядом всезнающего могущественного Хозяина, который сейчас, изнемогая от злобы в глубоком подземелье, переживал горечь поражения… Люди стали ускользать из-под власти Зла. Это бесило и пугало одновременно.

Тем временем Данила, уверенно ориентируясь в незнакомом городе, – как всегда, подготовился и включил в мозгу свой несравненный «навигатор», – вывел друзей к автобусной станции. Быстро разобрался в направлениях маршрутов и объяснил, что сейчас они поедут к митрополиту Амфилохию, представителю Сербской православной Церкви.

– А тут есть еще какая-то церковь? – спросила Настя, чутко уловив недосказанность в интонациях молодого князя.

– Да, лет пятнадцать назад вновь образовалась и автокефальная черногорская Церковь, но ее митрополита я совсем не знаю, а вот с сербским духовенством моя семья слегка знакома…

– Слушай, тут что-то много Церквей, митрополитов и святынь! Что, самосвяты какие-то?

– Зачем самосвяты? Все как надо, рукоположены по всем правилам! Только страна эта – хоть и маленький, да лакомый кусочек! Расположена хорошо, а лежит – плохо. То есть… Короче, всем хочется к рукам прибрать! – Данила запутался в хитросплетениях русского языка.

– Ладно, поехали к твоему митрополиту, – последнее слово Никита предпочел оставить за собой. Хоть маленький, но вождь все-таки! Опять-таки надпись на перстне грела: «И всяк во власти моей!»

Настя искоса взглянула на любимого, попутно подумав, что он все чаще стал надуваться, как павлин, и важничать. Хотя история ничему человечество не научила, умная девушка помнила, что из всяких задрипанных художников и нищих семинаристов иногда получаются монстры похуже того злобного красноглазого карлика… Все начинается с малого, вроде как безобидного – например, с желания во что бы то ни стало быть первым. Или чтобы твое слово оказалось последним и решающим!

Никита ощутил задумчивый взгляд Насти и неожиданно помрачнел: понял, что если «титул кольценосца» его ко многому и обязывает, то уж точно не к напыщенной гегемонии.

– А туда долго ехать? – смущенно пробормотал минивождь микро-отряда.

– Да тут все рядом! – обрадованно воскликнул Данила-миротворец, тоже почувствовавший напряжение, искрой промелькнувшее в воздухе.

В резиденции Амфилохия в Цетинье ребят встретили несколько растерянно. Секретарь митрополита заметался, услыхав пышный титул Данилы. Настоящих князей он отроду не видал и, очевидно, считал их вымершими как динозавры.

Наконец, в приемную монастыря вплыл седобородый старец. Глаза его сияли такой любовью к ближнему, что ближние испуганно попятились.

Его Высокопреосвященство милостиво заговорил с Данилой сначала по-французски, потом и по-гречески, потом перешел на какие-то другие языки, демонстрируя редкую образованность и не обращая внимания на тот прискорбный факт, что собеседник уже ничего не понимает. Кроме того, он еще более милостиво поглядывая на богатырские стати Никиты и сумрачно – на прелести Анастасии, присутствие коих в мужском монастыре выглядело противоестественным и недопустимым. Хотя девушка и косынку повязала, и держалась скромнее некуда. Надо думать, у Амфилохия о противоестественном были свои оригинальные представления.

Чудесного перстня он не заметил никоим образом…

Владыка охотно предоставил гостям приют в своей резиденции, и их немедленно разместили в опрятных гостевых кельях, сделав великое исключение для Насти.

Слегка передохнув и перекусив нехитрыми монастырскими разносолами – рождественский пост еще длился, – ребята отправились осматривать достопримечательности города. Данила настаивал, что самое главное – посетить Филермскую икону Божьей Матери, ласково называемую в этих местах Филермосой. Она, по преданию, была написана самим апостолом-евангелистом Лукой, с тех пор считающимся покровителем художников. Все их средневековые сообщества так и назывались «гильдия святого Луки». Здесь же, в монастыре, находится чудодейственная десница Иоанна Предтечи, но ей поклониться еще успеется… А потом можно съездить и в Острог, к мощам Василия Острожского, средневекового сербского святого, успешно противостоявшего мусульманской экспансии…

– Понимаете, – с жаром говорил князь, по привычке размахивая руками, – в средневековой Черногории была теократия, страной управлял митрополит, и только благодаря православной вере народ сумел сохраниться и выжить в мрачном нашествии турок. Только в XIX веке власть перешла к светским владыкам…

Когда Данила увлекался рассказом, он становился воинственным и непримиримым. А в обычной жизни ему и в голову не приходило делить людей по религиям! Бедный князь: ему так хотелось порадовать друзей содержательной культурной программой! А то всё погони какие-то да ужасы…

Хранилась икона в местном музее. Подаренная некогда императору Павлу, она после революции извилистым путем оказалась в Черногории. Много святынь находилось на этом крохотном пятачке земли. «Может, не перстень, а эти святыни оказывали такое действие на многоликую «Лилечку»? – подумал Никита, вспомнив серию обмороков почтенной итальянской графини.

По узким улицам Цетинье за троицей следовал тенью давешний неприметный особист. Он уже мало что понимал в передвижениях его поднадзорных. Знал лишь, что за каждый прокол в их безопасности можно поплатиться головой…

Черным пауком настырно волоклась следом и «виконтесса», которую вел за собой магический Сапфир. Тошнотворная дурнота ни на миг не покидала ее, а на подходе к музею скрутила окончательно. Невыносимо страдая, существо лишь злобно думало о сумрачных подземельях, где, без сомнения, прохлаждался сейчас побитый Хозяин…

Прославленная икона являла собой небольшую, потемневшую от времени доску в богатом окладе. Лик Богородицы тихо светился в одиночестве, без младенца Христа. Лука ее писал или нет, но это явно был прижизненный портрет просветленно-печальной женщины…

Ребята долго стояли перед образом, созерцали святыню… Украдкой Никита выставил вперед кулак с перстнем, который светился и все набирал силу… Видать, икона и вправду была необыкновенной!
Уставшая от событий Настя с грустью задумалась о судьбе несчастной Марии, потерявшей сына и неожиданно для всех вставшей на Его путь, что было настоящим подвигом для женщин того времени. О том, что понятие «мужественный» все-таки очень условно и, возможно, следовало бы придать подобное значение слову «женственный», лишив его легкомысленно-кокетливого оттенка, всех этих рюшек и кружавчиков… Она смотрела перед собой и вдруг мысленным взором увидела жуткую картину…
По тесной улочке неспешно шествуют воины в блестящих кирасах и шлемах. Они пиками подгоняют человека в хитоне, волочащего на себе деревянный крест… Настя смотрит на эту казнь вроде как из темного переулка. Вокруг оживленно гудящая пестро одетая гуща народу; раздаются выкрики на непонятном языке, человек падает, опять с великим трудом поднимается. Из толпы протискивается молодая женщина и вытирает ему платком избитое в кровь лицо… Испуганный мужчина в богатой одежде гортанно кричит, вроде как зовет женщину по имени… Процессия скрывается за углом дома… Настя вдруг чувствует свинцовую усталость. Шатаясь, подходит к большой каменной чаше с водой. Светловолосый юноша почтительно поддерживает ее, смутно напоминая кого-то… И в своем отражении видит не старую, но увядшую женщину. Смутно знакомую…

Девушка вздрогнула, видение исчезло столь же внезапно, сколь и появилось. Вокруг по-прежнему были музейные стены, увешанные картинами, стояла гулкая тишина… Но светловолосый парень так и остался стоять рядом, только одет оказался в современную одежду и звался Данилой… Он осторожно держал Настю за руку и с тревогой шептал: «Пойдем скорей на воздух, ты что-то побледнела сильно…»

– Да-да, пойдемте, – так же тихо прошептала испуганная Настя, все еще видя перед собой лик той женщины, что отразилась в воде… Филермоса! Вот ведь привидится же такое!

Никита тоже вышел из глубокой задумчивости, и по замкнутому взгляду стало ясно: какие-то видения не миновали и его. Но на сей раз он почему-то не стал делиться впечатлениями…

Прочие музейные экспонаты после такого не произвели впечатления, и ребята решили, что «культур-мультур» на сегодня хватит. Выйдя на свежий воздух, они свернули в ближайший переулок, не успев заметить, как вдалеке на брусчатке тротуара неприметный мужичок пытался помочь пожилой даме, в очередной раз пытавшейся «отбросить коньки» в судорожных конвульсиях…

День прошел в безмятежных прогулках по городу. К вечеру парни захотели перекусить по-настоящему и зашли в уютный ресторанчик. В ожидании заказа стали одним глазком следить за новостями, идущими по большому телевизору, висящему в углу. Новости были местные, и вдруг Никита тихо присвистнул, заметив знакомую восторженную физиономию:

– Смотри, братан, твой митрополит что-то говорит по-ихнему!

Данила прислушался и с удивлением констатировал:

– Он рассказывает, что сегодня Цетиньский монастырь посетил «князь Милославский со товарищи», находящийся в Черногории с культурной миссией… Что был оказан достойный прием… Это с какой-такой миссией?! Не к добру он раструбил о нашем приезде, ох, не к добру…

Впрочем, особого значения придавать этому, скорее забавному, инциденту не стали. При ненормальном количестве архипастырей борьба за прихожан могла идти и на таком уровне.
Вкусно поев разных рыбных деликатесов, «культурные миссионеры» решили вернуться в монастырь. Но путь туда неожиданно оказался многотрудным.

Глава 22 В застенках

На очередном повороте переулка к ребятам вдруг кинулся молодой щупленький монашек – скорее послушник, – что-то непонятно лепечущий и размахивающий длинными рукавами рясы. Он казался неподдельно взволнованным и, насколько Данила мог понять, звал их на помощь. Настя растерянно прошептала:

– Что-то там случилось… нехорошее, надо бы помочь, а, ребята?

– Нехорошее – не то слово! – так же тихо сказал Никита, вновь ощутивший запах опасности, пробивающийся сквозь аромат ладана, которым была пропитана ряса монаха. Ему бы стопорнуть свое маленькое войско, да неудобно стало перед любимой: скажет еще, что на доброе дело страх не пустил!

Улочка была пуста, вечернее солнце заливало розовым светом верхние этажи каменных старинных домов, тесно прилепившихся один к другому. Но монах быстро стал карабкаться куда-то вверх по стертым ступеням: между зданиями был проход, ведущий на соседнюю улочку.

Словно завороженная, наша троица следовала за суетливым человечком, тревожно переглядываясь и не обращая внимания на яркое сверкание перстня. Что мог им сделать этот заморыш?

Увы, на повеявший из сумрачного прохода металлический запах опасности Никита отреагировал слишком поздно, уже когда словно из-под земли возникли двое здоровенных, одетых в черное, с автоматами и в масках. Монашек-провокатор растворился за их спинами, а растерянных ребят, подгоняя дулами, без единого слова затолкали в стоящий неподалеку бронированный джип. Присутствие Насти лишило парней возможности сопротивляться… Им завязали глаза и куда-то повезли, петляя и резко поворачивая. Похитители явно торопились.

Дорога заняла приличное время, за которое живо припомнились ужасы недавних дней, и к Никите вернулось его привычное предчувствие беды, затихшее было после посещения Бари.

Потом их, не церемонясь, выгрузили из машины и повели внутрь какого-то здания, где пришлось долго спускаться вниз, очевидно, – в подвал.

Там повязки сняли. Комната без окон, но со сводчатыми высокими потолками, оказалась вполне цивильной, обставленной даже с некоторым шиком. Источником света служила массивная бронзовая люстра-паникадило, странно тусклая. Но Никита хорошо знал, что полумрак действует на нервы так же беспощадно, как и слепящий свет… В каком доме – новом ли, старом? – ребята очутились, они и понятия не имели, но вот подвал этот явно имел многолетнюю историю, судя по всему – мрачную.

Однако Насти рядом не было – ее увели куда-то в другое место… Амбалы остались стоять, предупреждая любое движение, – немые, грозные и до зубов вооруженные. Рисковать сходу не хотелось: надо было понять, кому понадобилось похищать «безобидных туристов». И что, собственно этому «кому-то» нужно? Что «безобидным» может грозить?

Дверь распахнулась бесшумно, и в покои, – а именно так хотелось обозвать узилище, – стремительно вошел человек, убеленный сединами, в черной рясе и фиолетовой камилавке с алмазным крестом, переливающимся в полутьме масляным блеском. Странное впечатление производило властное и грубое лицо его: хитроватое по-крестьянски, умильное по-пастырски, но в нем проглядывала неожиданная суровая одержимость, даже, пожалуй, и жестокость… Движением бровей он удалил охрану к бронированной двери и широким жестом предложил «гостям» сесть. Пришлось подчиниться, особенно когда Данила слегка нахмурился, как бы намекая на нешуточные проблемы. Само духовное лицо степенно уселось в огромное, похожее на трон кресло с высокой резной спинкой и подлокотниками в виде оскаленных львиных голов. Обозначив таким образом все свои амбиции и тайные устремления…

– Прошу прощения, господа, за такой необычный способ приглашения в гости, но у меня не было другого выхода, – довольно вежливо и даже витиевато начал свою речь непонятный иерарх, говоривший по-русски на удивление прилично. Что старик – архиерей, понял даже мало что смыслящий в происходящем Никита. Он пребывал в глубоком ступоре: кроме того, что не оказал сопротивления, так еще и Настю проворонил! Вот где она, что с ней?!

– Мы просто туристы, Ваше Высокопреосвященство! Что Вам в нас? – Данила очень старался говорить вежливо – духовное лицо перед ним все-таки! – но его друзья уже знали: раз пошли всякие «обороты», то за особой изысканностью князя легко могла последовать и вспышка жутчайшей ярости. Природный князь все-таки, не голь перекатная! Тогда наступал час неумолимого мочилова – как возле церкви на Соколе.

Духовное лицо нахмурилось и фальшивая любезность, доселе звучавшая в его речи, сменилась льдинками нетерпеливого неудовольствия в выцветших глазках.

– Не лукавь, сын мой, я не первый день живу на свете! Кроме того, из надежных – поверьте, очень надежных! – источников мне стало известно, что прибыли вы сюда по поддельным документам, а вовсе не как туристы, и я хотел бы знать, что привело вас и… что за тайну вы скрываете?! Что здесь делает бывший начальник охраны покойного Алексия? Лгать… ммм… не советую. Иначе… Мы умеем развязывать языки!

И благообразный старец отнюдь не благообразно зыркнул на Никиту, давая понять, что именно к нему обращены все эти вопросы. И что с него первого и начнут шкуру драть. Князь с его высоким происхождением интересовал владыку постольку поскольку.

Однако одну странность парни все же почувствовали: было видно, что властолюбивый епископ, несмотря на вроде бы полный контроль над ситуацией, пребывает в некой неуверенности: какое-то опасение мешало ему быть не просто резким, а и безжалостным. И в который раз Никита уловил этот алчный взгляд, нацеленный на перстень. Углядел-таки, чёртов поп! Ясно: не будь реликвии, ребят давным-давно стерли бы в порошок. А не стань Настя волею судеб заложницей, Никита сам всех бы тут стер, и не в порошок – в пудру! Но приходилось сдерживаться из последних сил.

Эх, была не была, а делать что-то надо! И «бывший начальник охраны» сжал кулак, – костяшки побелели! – мысленно приказывая охранникам встать на колени. За черными масками не было видно ни мук, ни волнения, но один громила у двери, словно в замедленной съемке, вдруг повалился – сначала на колени, а затем и вовсе ничком: синий камень явно не рассчитал свою таинственную силу и просто аккуратно вырубил его. Второй недоуменно стал озираться, но тут же последовал за первым, выронив «беретту».

Недоумение, плавно переходящее в ужас, отразилась в маленьких пронзительных глазках архиерея, он задрожал мелкой дрожью и, судорожно хватаясь за ворот облачения, тоже сполз на древние каменные плиты пола. То ли возраст сказал свое веское слово, то ли испуг, то ли до Его Благообразия дошло, что пленники и в самом деле необычные люди, и он бессилен им противостоять. Особенно когда его проверенные богатыри падают на пол, как мешки с дерьмом.

Старик захрипел, тараща глаза, и Данила издал протестующий вопль, адресованный своему другу:

– Перестань, не надо, его же сейчас удар хватит!

– Да я твоему попу ничего и не делаю! Жидковат он оказался, сразу «по ногам потекло, в рот не попало». Пусть быстро отпустит нас, вернет Настю – и все, больше не буду никому и ничего! – хотя Никита и закалился в боях, а мальчишеская суть его все время давала о себе знать! «Больше не буду…»

Коварный старец, еще минуту назад уверенно пребывавший в свирепом упоении от собственного могущества, умоляюще сложил ладони, широкие, как лопаты, и окончательно склонился перед Неодолимым. Его «братки» валялись на полу без сознания, одно слово – овощи безмозглые. И бесполезные.

– Что тебе известно о нас, старик? – Никита решил не церемониться и отбросил почтительность, с которой обычно привык обращаться к священникам. Но если по совести, то пристало ли облеченному саном похищать людей и грозить им пытками?!

Камень погас, видимо решив, что свою задачу он выполнил на славу. Еле живой старик это заметил – он вообще сразу обратил внимание на неуместное на руке молодого парня кольцо, рванув ворот рясы, смог отдышаться и с трудом прошептать:

– У меня остались свои люди в Москве, я там долго жил… Они сообщили мне о пропаже какой-то очень ценной реликвии и намекнули, что непростая она. Обладает необыкновенной силой… Митрополит Дамиан ее обыскался… На всякий случай сообщили, что, судя по всему, причастен к пропаже бывший начальник охраны покойного Патриарха Московского… и Всея Руси… А с ним девушка и эмигрант какой-то из Франции, князь Милославский… Правда, добавили, что вы вроде как погибли в автокатастрофе, но этому никто не поверил… А когда этот аспид хищный, Амфилохий, заявил по телевидению, что вы у него в гостях… Дурак безмозглый… не понял, какая добыча ему в руки сама идет! А может, и не дурак – сообразил, что не все так просто… Дети мои, простите старика – бес попутал, я же за Черногорскую автофекальную церковь радею…

Ребята слушали внимательно, не перебивали. Пропустили мимо ушей, даже не улыбнувшись, неприличную оговорку испытавшего такой стресс человека. Они помогли потерявшему угрожающе-надменный вид старику подняться, и Никита приказал:

– Веди нас к Насте, живо!

Переступив через тела своих подручных, епископ брезгливо поморщился и побрел, шатаясь, по сумрачному коридору в дальний конец его, где за мощной, окованной железом дверью, в маленькой келье сидела Настя, нахохлившись воробышком, и где обстановка была далеко не такая роскошная – стол да стул. Она бросилась на шею любимому – воробышек моментально преобразился в лебедь белую! Часть ее горячих поцелуев досталась и смущенному донельзя Даниле.

Да, сомнений быть не могло – бедную девушку намеревались держать заложницей, на случай строптивого поведения ее кавалеров. Покосившись на Никиту, старец поклонился пленнице и отрепетированным широким жестом показал, что она свободна. Пережитый шок надолго, надо думать, отбил у него охоту «ловить рыбку в мутной политической воде». Недавний супостат вывел пленников за ворота своей роскошной резиденции и тут же тушканчиком юркнул обратно. Видимо, страх вкупе с гордыней помешали ему попросить прощения как следовало бы. Ох, гордыня все-таки – смертный грех, как ни крути. А уж когда еще и стыд примешивается… Вместо «молниеносного броска кобры» у старика, такого грозного и решительного, получилось лишь «облако скунса».

Стоило только незадачливому пленению окончиться, и перстень железобетонно успокоился, довольно пожужжав на пальце своего хозяина. Древний символ власти человека над человеком явно гордился собой и был бы не прочь продемонстрировать еще ряд чудес, да больше вокруг никакой опасности не было: не в меру властолюбивые духовные лица тоже на улицах не валяются и в штабель сами не укладываются. Им до почтенных графинь непонятного происхождения далеко.

Уже смеркалось, зажглись фонари, на улицах стало больше прохожих – народ перед Новым Годом рыскал по городу в поисках подарков родным и близким – люди везде одинаковы, что в Москве, что в Черногории… Это настраивало на мажорный лад, ведь для русского человека Новогодний праздник, пожалуй, – самый любимый.

По возвращении в Цетиньский монастырь гости славянской страны вновь были обласканы лучистым восторженным взглядом почтенного Амфилохия и немедленно отправились отдыхать от пережитого. И что у них за судьба такая? Ни дня спокойного нет!

Расположившись в келье Никиты, Данила, помявшись, спросил:

– Никит, а ты не заиграешься с перстнем-то? Нет, я понимаю: плен, Настя, кошмар и все такое… Но поосторожнее бы с ним надо. Во вкус повелевать людьми войти легко, да трудно потом отказаться от этого искушения…

– Да если б не Настя, разве стал бы я… – Никита в сердцах ткнул кулаком в спинку кровати, она немедленно отвалилась. Кое-как приладили, и парень продолжил:

– Я бы и не вспомнил про реликвию. Мне же раскидать этих обормотов – пара пустяков! Старика, хоть он и гнида позорная, напугали до полусмерти… Не по нутру мне это все! Не поверишь, уже начинаю перстня этого… бояться! Смущает он меня и обязывает, а я – человек маленький, детдомовец опять же, мне таким сокровищем владеть – не по чину. Но что делать – он меня почему-то выбрал…

– Ну-ну, «уничижение паче гордости»! – с улыбкой возразили их светлость. – Ты уж себя не размазывай так! Да и помнишь, что говорила Хранительница гор? Не простой ты солдат, Никита… Ох, не простой… Ладно, давай дрыхнуть, – Данила с видимым удовольствием употребил новое для себя слово.

Напевая «дрых-дрых-дрых» и отчаянно картавя при этом, князь отправился в свой номер: их всех поселили отдельно, от греха подальше, монастырь все-таки!

У двери Насти он было остановился, хотел пожелать спокойной ночи, да передумал – и правильно, девушка мгновенно уснула после столь неожиданных приключений…

А наутро в резиденцию сербского владыки явились напряженные представители президента республики и предложили гостям с почетом депортировать их в любую страну, на выбор. По кислым лицам читалось: будь выбор за ними, незваных гостей отправили бы в… Совсем далеко, в общем. Вопросы типа «Как? Что? Откуда?» – оставили без внимания, упомянув лишь «просьбу высокого начальства в Москве», с которой ссориться им было не резон. Незаметненький особист, оказывается, знал свое дело туго.

После недолгих споров и раздумий была выбрана Украина. Ну, во-первых, потому что она все-таки «ридна», а во-вторых: Никите надоело ни слова не понимать. И еще: ему показалось остроумным и ловким ходом ехать сейчас именно в Киев. Кто бы из «алчущих крови» догадался, что они окажутся так близко к эпицентру событий? Не на «гаваях-маваях» или «сейшелах-замшелых», а на берегах Днепра! Который «чуден при тихой погоде» и где, как известно, «редкая птица…» – далее по волшебному тексту Николая-свет-Васильевича.

На том и порешили. Вот только Настя подумала, что на «тихие погоды» надежда-то слабовата… Время надвигалось – бурное!

Но и «птицы» на сей раз летели в Украину редчайшие, им до середины Днепра было – пара пустяков!

Глава 23 Пропавшая Книга

– Великая царица по-прежнему прекрасна! – молодой жрец смотрел на увядающую Нефертити увлажненно-восторженными глазами. На самом деле он думал: «Как же тебя сломили невзгоды, как потускнела твоя былая красота…»

Жрец звучным голосом, слегка подвывая, принялся сообщать новости, исходящие из Ахет-Атона, новой белокаменной столицы Египта, поражавшей своим грандиозным великолепием. Способные привести в восторг всех, кто и вправду поклонялся фараону как божеству… И в отчаяние тех, кого он пытался свернуть в бараний рог.

Опальная повелительница Египта, все еще изящная, хрупкая, напоминающая поникший цветок священного лотоса, безмятежно улыбалась… Только очень проницательный человек смог бы разглядеть грусть в подкрашенных миндалевидных глазах, догадаться, как не хватало ей торжественных приемов, стихов, воспевающих «несравненную», влюбленных мужских взоров, встречавших каждое ее появление…

Жрец, несмотря на молодость, был проницателен.

Великий фараон Эхнатон, повелитель верхнего и нижнего Египта, а также многих других земель, разлюбил свою Нефертити… Приблизил какую-то смуглую служанку, ходившую за их детьми… Теперь ей поют певцы, придворные поэты слагают стихи… Над нею сияет двойная корона Египта и чернокожие эфиопки держат пышные опахала… А она, несравненная Нефертити, перед которой падали лицом в пыль все в этой древней стране, живет как простая вдова, по сути – под домашним арестом, ей даже запрещено появляться на людях…

Опальная царица тем временем думала:

Какой молодец этот красивый жрец Тота-Ибиса, бога мудрости! Презрел все указы Господина и проник в ее печальное уединение… Жрецы… Теперь они сами вне закона…

Когда-то она горячо поддержала мужа в его борьбе с всесильной кастой, в борьбе с звероподобными богами, с их таинственными и страшными обрядами, с их баснословным богатством… Тогда ее грели лучи любви и казалось правильным, что в Египте должен быть лишь один Бог и один Господин…

И одна Госпожа!

Впрочем, она и сейчас так считала, но за два года изгнания поняла, каково это – потерять все. Жизнь где-то продолжалась, возводились новые дворцы и храмы Единого Бога Атона, плелись придворные интриги, доблестно сражались воины… Правда, доходили слухи, что не столь уж и доблестно, и фараон терпит одно поражение за другим. Вот и жрец подтверждает: положение в государстве день ото дня все тяжелее.

Тонкая улыбка вновь скользнула по губам бывшей царицы: боги мстят за поругание их храмов, за бесчестие жрецов! За ее унылое одиночество, за ее печаль…

Но ничего! Принц Тутанхамон, единственный сын Эхнатона и его распутной сестры – да исторгнет Атон имя ее из памяти людей! – еще слишком мал, чтобы править. К тому же он слаб умом и телом, этот червивый плод кровосмесительного соития! На трон после смерти должна вступить ЕЕ дочь, принцесса Меритатон. А она любит и почитает мать – теперь, правда, тайком… Вот тогда и посмотрим, чего стоил вероломный Господин, сошедшийся по древнему обычаю с собственной сестрой! Старых богов свергаем, а старые глупые – порочные! – традиции, значит, чтим?!

Да, Нефертити не смогла подарить ему сына, наследника… Она и на сторону новой веры встала решительно именно потому; что внушали глубокое отвращения эти «древние обычаи», эти зверообразные боги: ну какой из мерзкого людоеда-крокодила – бог?!

Повелительница Долины Нила вспомнила, как еще девочкой стояла в толпе на храмовом празднике львиноголовой богини пустыни Сехмет. Жрец славил божество весьма энергично: «О могучая! О, свирепая, кинжалозубая…» На что какой-то старичок рядом пробормотал: «Тебе бы дочь такую!»

Царица взглянула на продолжавшего сладко петь жреца Птицеподобного с тревогой, словно он мог подслушать столь неуместные сейчас мысли. Но тот самозабвенно – и в лицах! – пересказывал сложные перипетии дворцовых интриг. И царица продолжила свои размышления…

Однако жизнь человеческая коротка, а ей и так уже немало лет… «Тогда» может наступить слишком поздно… Она должна успеть! Успеть насладиться сполна местью за все унижения, за отвергнутую любовь!

Кроме того… Ведь правила же страной грозная царица Хатшепсут?! Не так уж и давно это было… Почему бы и ей, несравненной Нефертити, не привязать фальшивую бородку-клинышек и «локон юности», да не стать «Владыкой Верхнего и Нижнего Египта»? Стоит только пообещать жрецам вернуть их прежние привилегии…

Так что там говорит глазастый и речистый жрец Тота? Что народ ропщет? Что от бездарного воителя отшатнулись все? Это хорошо. Жрецы должны его поражения обратить в свою победу.

– Благодарим тебя, Аменхотеп, за смелость и верность. Немногие осмеливаются посетить нас в изгнании… Прежде чем мы перейдем к скромному угощению… – царица привычно говорила о себе «мы», – необходимо обсудить одно очень важное условие вашей победы и возвращения страны к ее святыням. Ты, разумеется, знаешь о Книге Бога Тота. Нельзя допустить, чтобы она оставалась в руках отступника! И тем более нельзя допустить, чтобы она исчезла! Эта Книга – главное сокровище Египта. Простое упоминание о ней приводит народ в трепет. Даже Господин, потеряв разум, не осмелился уничтожить Завет Мудрейшего Бога, которого он хотел в тягостном заблуждении низвергуть в числе прочих «идолов». Необходимо выкрасть святыню из нового дворца Владыки в Ахет-Атоне. Ибо тот победитель, в чьих руках эти свитки, упрятанные в серебряные футляры древней работы…

Аменхотеп бросил на Нефертити внимательный взгляд.

– Одна повелительница знает, где Господин хранит Книгу. Я пришел смиренно умолять Ее Величество открыть эту тайну. Жрецы понимают ее значение и всеми силами постараются свято беречь Завет Тота!

Царица величественно наклонила голову, увенчанную излюбленным синим париком, увитым дорогими украшениями – их ей оставили в изгнании. Она прекрасно помнила, где хранятся Священные Свитки, у Эхнатона в пору его жаркой любви к Нефертити не было от жены секретов.

План мести, лелеемый в душе вот уже пять лет, начинал приобретать реальные очертания. Только бы жрецы не подвели, не струсили!

– Разумеется, о мудрый Аменхотеп, священные свитки перейдут во владение храма Бога Мудрости. Я обещаю благоволить тебе и в будущем. Но вероломный супруг мой не должен далее оставаться на троне!

А несколькими днями позже, в своих роскошных покоях, озаренных светом десятков искусно выточенных алебастровых светильников, яростно метался Владыка Египта фараон Эхнатон. Все раздражало его: и затейливые росписи стен, и невероятная высота потолков, и цветной фаянс инкрустаций – к чему он столько лет возводил эту красоту?! На пол полетела бронзовая курильница для благовоний – дар царя хеттов с непроизносимым именем, за ней последовала нефритовая чаша, присланная когда-то вавилонским царем с именем еще более замысловатым.

Опять поражение, опять проигранная битва! Проклятый князек мерзостных безродных бандитов- хабиру, эта вечно утекающая в сухие пески ядовитая змея, вновь наголову разбил египетское войско! Только что клялся в вечной дружбе и – так вероломно, так подло, воистину по-змеиному! – напал, захватил обширные земли, приносившие ценнейшую дань, с серебряными и золотыми копями, с множеством покорного работящего люда. Отныне Палестина и сопредельные земли принадлежат этому странному кочевому народу, заявляющему, что существует лишь один их бог Элоим, не имеющий образа! Но все это ложь: на небе есть только Единый Бог Атон, чьим живым воплощением фараон является на земле! Нет и никогда не было даже прежних богов Египта, хотя подданные фараона и продолжают тайно поклоняться им. Да как это можно: молиться «не имеющему образа»?!

Теперь страна окончательно разорена, да еще неурожаи следуют один за другим… Коварные жрецы, лишенные ныне своей былой огромной власти, успели спрятать бесчисленные храмовые сокровища и стали грозными, смертельно опасными тенями, стерегущими каждый шаг Властелина Египта.

Но фараон непобедим, пока в руках его Книга Тота: в древних свитках прямо об этом сказано! И он еще покажет этим ядовитым скорпионам, этим ничтожным рабам, возомнившим себя господами, кому принадлежит древняя земля и все, что на ней находится, живет и смердит!

Отдышавшись, Эхнатон приказал подать напитки – в последнее время он полюбил перебродивший сок виноградной лозы, привозимый из северных стран. Он так приятно расслаблял после вспышек неудержимой ярости, все чаще затемняющих разум «живого бога».

Ему очень не хватало бывшей жены, ее острого ума и решительности. По сути, главной чертой Эхнатона было сумасбродство, чем и воспользовалась в свое время Нефертити, искусно направляя его в делах государства. Это она посоветовала принять титул Верховного жреца Атона и стать хозяином не только земель, дворцов и храмов, но и душ его подданных! Единственным в государстве Верховным Жрецом!

Но советники настояли, чтобы он удалил ее и сошелся – сначала с сестрой, этой набитой дурой. Хорошо, хоть сына родила, но на него же без отвращения не взглянешь! Потом – с какой-то ничтожной придворной дамой, разве что молодой и хорошенькой. Никак не выговорить точно имени: Кийе? Кейе?

А как великолепно начиналось его царствование: фараон победил алчных и спесивых жрецов, считавших себя главными в Египте. Рядом были исполненные мудрости красавица-жена и его мать, царица Тейе, не простившая жрецам, что некогда они считали ее «ненастоящей»… Все казалось простым и ясным, и сопредельные властители присылали дары и заверения в дружбе… Зачем, зачем он удалил Нефертити?!

Что теперь прикажете делать? Откуда брать золото для подавления бунтов, о которых ему постоянно докладывает чати – правитель государства ?
Появились слуги с напитками и фруктами… Не заметил Эхнатон среди них, то и дело суетливо кланявшихся, слегка косящего взгляда нового виночерпия. Он и вообще на слуг внимания никогда не обращал. А зря…
Весть о внезапной кончине фараона долетела до Нефертити за считанные часы: она не зря тайно осыпала золотом своих соглядатаев при дворе! Царица немедленно собралась и явилась в Ахет-Атон, окруженная жрецами и их сторонниками. Жены Эхнатона, как курицы, разбежались по дальним углам огромного дворца, а, будучи найденными, повалились на каменные плиты и слезно молили грозную царицу простить их и не лишать жизни. Кому нужна была их жалкая жизнь?!

Народ, не забывший прекрасную госпожу, ликовал, когда великая царица – в священном урее, полосатом платке-немесе, с накладной бородкой, – провозгласила себя новым властителем Египта под именем Сменхкара. Тогда же она торжественно объявила Бога мудрости Тота преданным братом солнцеподобного Атона и передала его жрецу, сообразительному Аменхотепу, священные свитки.

Но на этом благодеяния жрецам окончились. Твердой рукой «новый фараон» взял бразды правления в свои руки и дал понять остальным жрецам, что их надежды вернуть былую власть совершенно беспочвенны. Единый бог Атон на небе, единый фараон на земле – и точка! Благоволение одному только жрецу Тота оскорбило остальных еще больше, чем все гонения Эхнатона-отступника.

Так продолжалось бы и дальше, если бы неведомая болезнь не унесла Нефертити в могилу. В народе тайком поговаривали, что фараоны «вошли во вкус яда». Но было похоже, что во вкус вошли жаждавшие мести жрецы…

Книга Тота хранилась в сокровищнице храма еще около века, пока ее не похитил и не увез с собой во время Исхода из Египта великий вождь потомков хабиру Моше. О том, что это была одна из главных святынь древней страны Та-Кем, свидетельствует факт: тогдашний фараон, скрепив сердце, отпустил свободолюбивый народ на родину. Но, обнаружив пропажу священной Книги Тота, бросился за якобы изгнанными лично, во главе своего огромного войска!
Лишь сомкнувшиеся над этим войском воды Красного моря прекратили погоню и позволили народу бандитов и пророков тайно хранить у себя святыню. Прочесть и осознать ее величие и мудрость могли только немногие посвященные…
А когда наступили горькие времена разрушения иерусалимского Храма и рассеяния евреев-хабиру по всему миру, драгоценные свитки растворились среди моря народов, и память о них угасла… Затерялись среди людей и посвященные, продолжая хранить тайну и передавая ее из поколения в поколение.

Глава 24 Львовские откровения и заморочки

В маленьком, словно игрушечном VIP-самолётике вдруг объявили, что Киев не принимает из-за погоды – Настя как в воду смотрела! Решили совершить посадку во Львове. Черногорские власти так хотели оказать услугу российским коллегам – с одной стороны, и поскорее избавиться от явно опасных гостей – с другой, что готовы были высадить их и на Лысой горе. Опасных – не то слово! Между Их Преосвященствами Амфилохием и Михайло разгорелась такая буча с криком, визгом и взаимными провокациями, что крошечная страна забурлила, как чертов котел! И все из-за странных «туристов». Сам разгневанный президент страны приказал избавиться от непрошеных визитёров!

Ребятам было даже интересно: во Львове, красивейшем городе Европы, никому из парней бывать не доводилось, Настя же гостила здесь несколько дней в раннем детстве и мало что помнила. А погоды в предгорьях Карпат стояли как раз замечательные, с пушистым снегом и прочими зимними «приятностями»…

Что ж, Львов так Львов!

В аэропорту их встречали. Местные особисты были слегка удивлены внешним видом неожиданных гостей города: на таких самолетиках к ним обычно прибывали спесивые толстопузые дядечки с вооруженной до зубов охраной, а не молодежь с внешностью артхаусных кинозвезд…

Разместили их в приличном отеле, даже разрешили Насте в одном номере с Никитой поселиться, никаких документов спрашивать не стали. Данила по-княжески занял отдельный полулюкс и тут же, неугомонный, принялся теребить друзей на предмет «культурной программы». Хорошенькая кудрявая горничная – чекистская кобура только что из-под юбочки с крахмальным передничком не торчала – заученно посоветовала посетить собор Св. Юра, Стрыйский парк и площадь «Старый рынок». Помялась, напряглась, вспомнила: «и оперный театр…».

Центр города оказался чудесно-средневековым, чистеньким и нарядным, с коваными вывесками лавок и тесно примкнувшими друг к другу домиками. С опалово-серебристого неба шел легкий снежок, в воздухе было разлито предчувствие Рождества…

«Интересно, – подумала Настя, кутаясь в прелестную норковую шубку, только что купленную внимательным Данилой в модном бутике, – в этих униатских землях какой праздник значительней: Пасха, почитаемая православными главной, или все-таки Рождество, более важное для католиков? Впрочем, униаты и есть католики, просто литургия ведется по византийскому обряду»… Или же наоборот: православные, только подчиняются Римскому Понтифику. Не разберешь…

А Рождество уже везде заявляло о себе разукрашенными ёлочками в кадках, предпраздничной суетой в магазинах, огоньками крошечных лампочек, гирляндами увивших голые стылые стволы и ветви деревьев…

Ощущение безмятежного покоя вновь охватило ребят – даже следующий по пятам давешний дядечка-особист не смог омрачить его. Дядечку как бы негласно приняли в спутники, раз уж отделаться не представлялось возможным. Но и насколько этот покой мог быть обманчив, «маленькое войско» тоже помнило хорошо…

Проследовали к пышно-барочному, величаво-радостному собору Св. Юра. Темный Никита попытался выяснить, почему святого так панибратски величают: Юра. Типа и в Москве, что ли, можно так говорить: Святой Коля или Святой Вова? Был в который раз уличен в невежестве и затих.

Образованная Настя и тут не ударила в грязь лицом, объяснила:

– Юр, он же Юрий или Егорий – тот самый Георгий Победоносец, покровитель Москвы. Но и в Карпатах его очень даже чтут, не только в первопрестольной. Римский император Диоклетиан пытал его, но Георгий не отрекся от христианской веры.

– А я думал, что Георгия святым сделали за победу над драконом… – оказалось, что именно этот подвиг произвел в детстве на Никиту сильное впечатление. Потому он стал взбираться по лестнице, ведущей к вратам храма с удвоенной энергией.

В соборе царил полумрак, народу почти не было, только вдоль стен неслышно скользили монахи. Всезнающий Данила шепнул:

– Это василиане, братья монашеского униатского ордена. Их долго запрещали, и при царе, и при Советах. Теперь вот началось им раздолье…

Один из монахов приблизился, поклонился и задал вопрос на украинском языке, в его западенском варианте. Видя, что его не понимают, спросил на русском с сильным акцентом:

– Вы есть гости нашего города? Наш собор есть очень старый, на этом месте когда-то была древняя церковь, построенная еще в XII веке!

Данила напряг все свои способности и попытался заговорить по-украински, но быстро понял, что его не слушают: монах не мог отвести испуганного взгляда от руки Никиты. Быстро поклонившись, он засеменил к боковой двери и исчез.

– Ну вот! В который раз перстень интересен, а мы нет! – Никита растерянно улыбнулся. – Надо же, заметил! Не к добру это…

Дверца вновь отворилась, и навстречу ребятам устремился высохший старик в рясе. Он тоже низко поклонился и зашатался от волнения. Сопровождающий молодой монашек почтительно поддержал его. Старец заговорил по-русски вежливо и старательно-правильно, обращаясь почему-то исключительно к Никите:

– Не верю глазам своим! Матерь Божия! Вы владеете древней реликвией?! Неужели это тот самый перстень, что наш митрополит передал когда-то в Москву, Иосифу Сталину?! Брат Антонин, посвященный в Тайну, сказал мне… – старец испуганно оглянулся, словно тень «отца народов» могла его услышать.

– Митрополит? – Данила нахмурился, словно что-то припоминая. Настя изумленно хлопала глазами: только Сталина тут не хватало!

– Да-да, Его Высокопреосвященство митрополит Андрей Шептицкий! Он… Да что же мы здесь стоим?! – монах всплеснул руками, как бабушка при виде возмужавших внуков-студентов. – Будет ли мне позволено пригласить высоких гостей в более удобные комнаты? В двух словах трудно все объяснить…

Никита не почувствовал запаха опасности. Да и сапфир оставался совершенно спокойным – так, поблескивал слегка, словно приветствуя появление на театре военных действий братьев-василиан. Своих, как выяснилось, старых знакомых. Может, это неожиданная помощь? Кто его знает…

И опять пришлось идти какими-то узкими коридорами, карабкаться по стертым каменным ступеням… «Ох уж мне эти соборы, с их маленькими секретами и большими тайнами!» – думала Настя, пытаясь припомнить, откуда ей смутно знакомо имя здешнего митрополита.

Наконец ребята очутились в низкой зале с белёными стенами и небольшим католическим распятием на стене. Их усадили в старинные резные деревянные кресла с подлокотниками в виде грифонов и вытертыми бархатными пунцовыми подушками для ублажения седалищ. Похоже, эти подушки были единственным попущением комфорту в аскетичной обстановке комнаты.

– Да будет позволено мне представиться, – витиевато начал беседу монах, – я есть брат Григорий. Еще мальчиком вашему покорному слуге довелось оказаться рядом с Его Высокопреосвященством… Он был невероятной личностью! Знатного графского рода, еще в молодости ушел в монастырь и личными заслугами добился столь высокого сана. Многие – ошибочно! – до сих пор не могут простить ему сотрудничества с…

– Вспомнил! – речь монаха вдруг не совсем вежливо перебил всезнающий Данила и нахмурился. – Вспомнил! Это ведь тот самый епископ, что приветствовал Гитлера? Н-да… о нем действительно всякое говорят… Антирусскими настроениями баловался… Но там ведь было что-то с евреями… То ли он их в концлагерь упек, то ли, наоборот, спас…

Князь, на которого – по вполне понятным причинам – аристократическое происхождение митрополита не произвело особого впечатления, стал чуточку более раскован, чем следовало бы. Что поделать, многие эмигранты куда более ревностно оберегают честь России, чем ее постоянные насельники.

Зато старик вдруг взволнованно вскочил, опять всплеснув руками, и прокричал высоким голосом укоризненно:

– Молодой человек, как вы можете! Митрополит спас от неминуемой смерти более сотни евреев, рискуя своей жизнью! У него были свои основания не любить Советскую власть: всю семью его родного брата в 39-м году расстреляли чекисты… Впрочем, и царскую Россию он особенно любить никак не мог. Когда в первую Мировую войну русские заняли Львов, Его Высокопреосвященство был арестован и выслан за антирусские выступления. Ведь наш город тогда принадлежал Австро-Венгрии…

Старик постарался взять себя в руки и немного успокоился. Но продолжил, все же брезгливо поморщившись:

– А Сталину, значит, можно было вступить с Гитлером в позорный сговор, захватить Львов, отдать Польшу на растерзание? Ох, простите мою несдержанность, но я столько пережил в то время… Да и после…

Легкий акцент в его речи совсем исчез.

«Ну, вот, – подумала в смятении Настя, никак не ожидавшая такого поворота событий после их трепетного начала, – сейчас начнут выяснять, хорошие были Сталин с Гитлером или плохие!» Ее, если честно, уже достали многочисленные мифы, что сложились вокруг этих имен и тех событий.

Но ничего не началось: в разговор вступил собравшийся с духом Никита.

– Ты, князь, напрасно так! Я, пока в патриархии служил, тоже кое-что слышал об этом человеке. Он действительно спас многих. Его даже хотели в Израиле посмертно наградить как-то, да не вышло, уж не помню почему… Алексий говорил незадолго до гибели… – тут парень осекся и обратился к монаху:

– Святой отец, вы хотели нам что-то рассказать о перстне? Мы ведь и сами так мало знаем о нем…

Старик устало опустился в кресло, поник…

– Понимаете… Ведь я – еврей. Вся моя семья погибла, когда пришли немцы… Меня спас Андрей Шептицкий… Я был так благодарен ему, что принял христианство, стал монахом… Если бы вы знали, какие ужасные облавы на евреев устраивало гестапо! Митрополита даже собирались арестовать – кто-то донес об этой его деятельности… Но не успели. А потом пришли чекисты… Наверное, хорошо, что сразу после освобождения Львова Его Высокопреосвященство скончался… Впрочем, говорят, Сталин помнил услугу, неоценимую услугу… Возможно, его бы все-таки не тронули. А может быть, всесильному генсеку показалось опасным, что тайной перстня владеет не он один…

Когда немцы наступали на всех фронтах, а во Львове ловили евреев, на митрополита снизошло понимание: кто они, эти фашисты, чей приход и победы поначалу многие тут приветствовали… Никто не верил, что строгие чистюли немцы, – такие разумные, аккуратные, культурные, – могут так быстро превратиться в обезумевших зверей. Ну как же, а Бах, Гете, Кант? Но задурить голову можно кому угодно… Русскому народу тоже пришлось несладко в этом смысле. И митрополит ужаснулся своему заблуждению…

– Святой отец, а вот вы сказали: услуга?.. – Настя наконец открыла рот. Да и сколько можно было сидеть бессловесной куклой?!

– Да-да! Митрополит окольными путями послал в Москву генсеку Сталину это перстень. Узнать его было немудрено: я принимал, будучи подростком, участие в этой истории. Москва была на краю гибели, растерянность охватила всех, не только солдат, но и генералов… Кто знает, может быть, именно сила перстня помогла тогда преодолеть безволие. «И всяк да пребудет во власти моей»… Человеку трудно противостоять этой власти.

Слова вызвали у ребят оторопь: откуда старец знал тайную надпись на кольце?! А брат Григорий сидел, задумчиво склонив голову, уйдя в свои воспоминания… Но вот он встрепенулся, застенчиво улыбнулся и продолжил:

– По матери я был дальним родственником знаменитого Вольфа Мессинга, телепата, фокусника, и прочая, и прочая. Может быть, вы знаете, что у евреев сильна взаимная поддержка, а уж среди родственников… Сами понимаете, даже если перстень через фронты и многие километры попал бы в Москву, то человека с ним никогда не пропустили бы к Сталину. Иосифа Джугашвили всегда тщательно охраняли.

Наверное, кое-кто из вас имел уже возможность убедиться в неодолимой власти перстня над волей человека… Тогда почему же, спросите вы, гонец не мог этой властью воспользоваться и проникнуть к вождю, минуя все пикеты? Его Высокопреосвященство специально выбрал на эту роль того, кто не мог воспользоваться таинственной силой Синего Камня. Он очень опасался, что древняя реликвия могла попасть в дурные руки. Их к тому времени было вокруг слишком много.

Я был как пёс предан владыке. Но, как ни бился, не мог заставить перстень выполнять мою волю. Хуже: я даже не мог надеть его на палец. Так что жребий однозначно пал на меня… Не стану здесь описывать свой долгий и тяжкий путь в Москву… Но я пробрался и разыскал Вольфа Мессинга… Его имя уже тогда было овеяно легендами.

Сначала он испугался. Сказал, что слухи о его возможностях сильно преувеличены. Он был добрым человеком и не выгнал меня, хотя в те дни сын доносил на отца и сестра на – брата… А через несколько дней… Мессинг узнал, что вся его семья погибла в ужасном Майданеке… То, что не смогли сделать ни я, ни неподвластный мне перстень, сделала жизнь: дядя согласился передать реликвию Сталину. Он беспрепятственно проник в Кремль, минуя все блокпосты и караулы. Удивленный вождь народов выслушал его более чем странный рассказ. Если у него и возникли подозрения, он сумел не выдать своих сомнений. Странным было отношение Сталина к религии, к Богу… Чего стоит один факт: в самые страшные дни войны над Москвой трижды кружил самолет с Иконой Божье Матери… Это в коммунистической-то стране и по личному приказу генсека!

Но его первый же приказ бросить на пол графин с водой охранник выполнил, не задумываясь. Перстень действительно давал огромную непонятную власть! Власть над конкретным человеком. С этого момента начался перелом в войне. Начался он и в отношениях Церкви и Советской власти: Сталину стало понятно, что церковь хранит свои тайны, и тайны – очень серьезные! И надо бы их разгадать, прежде чем окончательно и бесповоротно запретить любой культ. Впрочем, это уже другая история…

Ребята, как зачарованные, слушали старика.

– А как перстень попал к Шептицкому? – подал голос все еще несколько надменно державшийся Данила. Странная история показалась ему недостоверной, а личность митрополита – по-прежнему крайне противоречивой.

– Ваша Светлость, извольте говорить о Его Высокопреосвященстве с уважением! – брат Григорий вскочил с юношеской прытью и снова нахмурился, укоризненно глядя на рассыпанные золотистые кудри князя. – Впрочем, я понимаю: для вас даже то, что он графского рода, ничего не значит. Рядом с вашим происхождением все вокруг кажутся вам простолюдинами? Тогда должен вас разочаровать. Здесь присутствует тот, кто принадлежит к гораздо более древнему роду! Кто куда знатнее вас, князь.

И старец склонился перед изумленным и растерянным Никитой.

Настя смотрела на происходящее во все глаза: «С ума сошел, что ли? Мой Никита, детдомовец и голь перекатная, – знатного рода?!»

Монах тонко улыбнулся и вдруг обратился именно к Насте:

– Вы знаете, барышня, кто перед вами? Прямой потомок Константина Великого, императора Рима!

– Ерунда, откуда вы это взяли?! Я – Никита Лазарев, а мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было два года!

– Все так. И, конечно, мы никогда не смогли бы установить Ваше происхождение, если бы отталкивались от Вас лично… – в голосе брата Григория чувствовалось огромное почтение и даже благоговение. – Но мне вчера позвонил падре Микеле – мой старый друг и соратник. По-моему, он и вам знаком. И поведал, что родословные потомков великих родов у них в Риме давно составлены. На всякий, так сказать, случай – папская курия прозорлива и запаслива. Уж в Риме-то знают, что, как у вас говорят, «кровь – не водица»!

Ваше происхождение давно было вычислено, и там не хватало только… Вас, собственно! Микеле получил категорический приказ кардинала Гаэтани установить происхождение странного русского. Кардинал о перстне ничего не знает, но сам Ваш вид внушил ему беспокойство… Он почему-то решил, что Вы связаны с мафией. Настолько могущественной, что сам князь Милославский оказался у нее в прислужниках. О, господин князь, не делайте страшных глаз: в Ватикане как раз очень чтят ваше происхождение, и вы тоже где-то там в их списках и генеалогиях фигурируете, можете не сомневаться!

Странно и даже комично звучало это «Вы», «Ваше». По отношению к Никите все произносилось отчетливо с заглавной буквы, а в адрес Данилы – с такой строчной, что лучше и не вникать.

– А падре Микеле знал, что мы окажемся во Львове?! – изумлению Никиты не было предела. – Мы же тут «по погодным» и вообще…

А сам подумал: «Ишь, как старик завелся! Далось ему наше происхождение! Данилу прямо съест сейчас! Может, и Настя у меня – правнучка царицы Савской? Только мне еще не хватало принцем-подкидышем тут становиться…»

– Ну, иногда «погодные условия» бывают тщательно организованы, – старик позволил себе тонко улыбнуться. – Отправлять вас сразу в Киев было признано нецелесообразным и даже опасным. Киев сейчас – поле борьбы слишком многих сил. Грозных сил. Тут совершенно необходим, как это… инструктаж!

Данила, которого – с его-то стопудово-голубой кровью! – только что унасекомили и чуть ли не плебеем объявили, набычился. Его уже стали утомлять и «многозначительные» старички-монахи, и тот прискорбный факт, что судьбами друзей тихо распоряжаются «некие силы». Светлейшему князю негоже быть пешкой в чей-то, пусть и очень серьезной, игре. Особенно – в такой серьезной!

У кроткой Насти, никогда не претендовавшей на громкие титулы, сжалось сердце: ее мальчиков явно пытаются использовать, поссорив! Точно так же, как ее прадедушка-крестьянин не хотел делиться зерном с озверевшим государством, так и она не желала отдавать «свое». Эх, а ведь, и правда: «кровь – не водица»… Любая кровь!

– А как же вычислили мое происхождение? – Никита никак не мог успокоиться, настолько поразило его это известие.

– Родословные древних семейств вычисляются скрупулезно и практически все доведены до наших дней. Ваша, в частности, заканчивалась на вашем прадеде. Вы ведь не знаете, кем он был? Сразу скажу, что Церковь не интересуют законнорожденность и тому подобные мелочи. С этим обращайтесь в большую политику. Главное – наследственность, или, как теперь говорят, генетический код. Люди становятся яркими историческими личностями благодаря прежде всего геному. А подвернулся ли благоприятный случай для реализации достоинств – дело десятое. В конце концов, не в этом поколении, так в следующем случай обязательно подвернется! Что вы улыбаетесь, молодой человек? – брат Григорий вдруг обратился к Даниле: – Что монах рассуждает о научных дисциплинах? Не стоит забывать, что Грегор Мендель, открывший генетику, тоже был монахом!

Данила, позволивший себе ироническую улыбку, смутился. А старик продолжил, по-прежнему обращаясь только к Никите:

К слову сказать, Ваш августейший прадед был видным советским военачальником, маршалом, героем Гражданской войны… Погиб, как и многие его соратники, в 1938 году… По происхождению дворянин… Вам назвать его имя?

– Не надо, и так ясно, – задумчиво сказал Потомок маршала, неплохо знавший военную историю. Наверное, это было единственное, чем он по-настоящему интересовался. – А как же…

– Вы хотите спросить, как получилось, что Вы ничего об этом не знаете? Тогда детей репрессированных сдавали в детдома и они получали новую фамилию: дети врагов народа не должны были догадываться о своем происхождении. Так вы стали Никитой Васильевичем Лазаревым… Фамилию вам подарил директор детского дома, где воспитывался ваш дед. Все очень просто. Но, Господи, если бы только в фамилии было дело…

К слову сказать, не только Церковь следит за потомками великих фамилий. Зло тоже очень внимательно к тем, в ком горит наследственный огонь Силы. Потому Ваши родители так нелепо, так трагически погибли. Можете быть уверены: это не было простой случайностью…

Средневековая тишина повисла в сводчатых покоях. Странно – ни звука не доносилось с улицы, словно время остановилось, словно сидевшие в комнате с белёными стенами вдруг провалились куда-то в параллельный мир, где нет ни страшных красноглазых карликов, ни войн, ни гитлеров, ни Сталиных, где не сдают детей в сиротские дома и не стирают им память о погубленных родителях…

Каждый думал о своем и пытался понять, что дальше будет. Ну и, разумеется, что дальше делать!

– А все же, как перстень попал к Шептиц… к Его Высокопреосвященству? – Данила определенно понял, что пора менять тон. Да и личность графа-митрополита, – и как социально близкого, и как отважного борца с антисемитизмом, – в самом деле показалась ему теперь заслуживающей всяческого уважения.

Между тем задумался и монах, оценивший метаморфозу, произошедшую со светлейшим князем. Смягчился…

– Это долгая история… Переход я от владельца к владельцу, перстень рано или поздно оказался у последней русской императрицы, Александры Федоровны. Она была женщина простая, набожная – хотя и несколько истеричная. Думала больше о своей несчастной семье, чем о государстве, разве что еще ее воображение занимала мистика. Но о загадочной власти перстня она ничего не знала, носить его не любила – слишком простеньким, наверное, он ей казался… Очевидно, если судить по судьбе этой несчастной фамилии, Сапфир тоже не ощущал в ней Хранителя и никак не реагировал на движения души, – вот как в Вашем случае! – и брат Григорий слегка поклонился в сторону Никиты.

Однако царица взяла реликвию с собой в ссылку. После событий в подвале Ипатьевского дома, когда с расстрелянной государыни и великих княжон сдирали драгоценности, отрубая пальцы… – василианин проглотил комок в горле, слова давались ему с трудом, – сокровище досталось комиссару Юровскому… Помните стихи, если не ошибаюсь, эмигранта Георгия Иванова? Когда-то они поразили меня… – и монах вдруг проговорил нараспев глуховатым голосом:

Эмалевый крестик в петлице

И серой тужурки сукно…

Какие прекрасные лица

И как это было давно…

Какие печальные лица

И как безнадежно бледны —

Наследник, императрица,

Четыре великих княжны…

Настя сидела, глядела в пол и даже не вытирала слезы, – старик затронул столько наболевшего, что стихи открыли все шлюзы. Накопившееся от смертей, погонь, сражений хлынуло само собой – девушка кусала губы, но ничего не могла с собой поделать…

Ребята тоже потупились. Данила давно для себя решил, что если Николай II и был в чем-то виноват – а он был, был виноват! – то этой страшной мученической смертью заслужил сочувствие…

Правда, вслед за этим мелькнула и мысль, тоже давно не дававшая покою князю-демократу: вот, членов царской семьи канонизировали, а убитых вместе с ними слуг – нет… Неужели самоотверженная преданность в наши дни ничего не стоит?

Но брат Григорий продолжил:

– Как Посвященный в тайну перстня владыка знал, что реликвия принадлежит российской короне. После расстрела царской семьи награбленные драгоценности попали на черный рынок – им тогда была вся Россия! Комиссары-христопродавцы обогащались весьма беззастенчиво. И не особо ценное с ювелирной точки зрения колечко рано или поздно оказалось во Львове, где митрополит Андрей почти за бесценок выкупил его у какого-то спекулянта. Совершенно случайно увидел и узнал реликвию, когда, по обыкновению своему, гулял по городу. Он считал, что надо не понаслышке знать о нуждах своих прихожан. Почему во Львове? Наверное, это судьба… Сам же владыка перстнем ни разу не воспользовался, хотя, наверное, мог бы. Такое искушение… Несокрушимой воли был человек! Да и негоже священнослужителю, более того – архипастырю, прибегать к магии, пусть даже и с благой целью. К ней никому не стоит прибегать без самой крайней нужды. Но мне кажется, сейчас наступает страшное время, и одними молитвами мир не спасти…

Монах на мгновение умолк. Было видно: воспоминания о далеком времени омрачили его душу…

– Но я выполнил просьбу моего друга Микеле. Теперь Вы знаете больше… И Вам надлежит ехать в Киев. Потом – в Москву. Как понимаю, выборы патриарха будут сложными. Темна кончина Алексия… Непонятно будущее церкви… Равновесие достигается веками, а рухнуть может в одно мгновение! Мне кажется, Вам, Никита, надлежит появиться там.

Никита поднялся во весь богатырский рост. Даже в гордом одиночестве он производил впечатление «несанкционированного массового митинга». Сумрачно глянул на старика, помолчал. Взгляд зажегся каким-то новым огнем…

– Появиться… Легко сказать! Я – в розыске, это очень опасно. Перстень, возможно, спасет меня лично, но кто поручится за судьбу Насти, за Данилу? Рискованно… Неужели там не разберутся без нас? Да и не смутит ли архиереев появление меня с перстнем? Не соблазнит ли кого на подлость? – Никита говорил непривычно-взвешенно, вдохновенно. Куда делся солдат и детдомовец, застенчивый молчун! Наверное, раньше ему просто не хватало веры в себя. Перед изумленными ребятами внезапно предстал стратег и князь.

Настины слезы мгновенно высохли. Таким она своего родного-любимого еще не видела! На самом деле – видела, конечно, и не раз, но небывалое происхождение неузнаваемо и волшебно преобразило сердечного друга!

Зато Данила с нескрываемой радостью воспринял метаморфозу: его честное открытое сердце искренне приветствовало превращение боевого товарища из почти беспризорника в знатного потомка древнего рода. В равного! Сказка чистой воды, да и только! А хороший человек – даже самый прагматичный – всегда верит в сказку. Но он не показал виду, с улыбкой пробормотав только:

– Ну, ты, бывшая «золушка», горностаевую мантию-то подбери!

Все с облегчением рассмеялись, даже брат Григорий, наконец уяснивший, что крошечное войско своего полководца обожает – князь он или голоштанник, не суть важно!

«Сказка! – тоже подумала Настя, почему-то с легкой грустью. – Но разве перстень и все прочее – не сказка? Стало быть, красноглазые карлики и воскресшие святители – это нормально, а то, что Никита – принц, это типа «сказка». Как интересно мы, однако, устроены… А если и есть тут Золушка, так это – я».

Монах совсем поник в кресле: было видно, что разговор истощил его последние силы. Ребята стали прощаться, все еще не придя в себя от изумления. Старик встрепенулся, с трудом поднялся и благословил своих неожиданных гостей, став очень серьезным и печальным. Видимо, ему открылись какие-то неведомые подробности их грядущих судеб…

Молодой монашек, подслушивавший за дверью, проводил ребят к выходу и долго смотрел вослед странной троице вишневыми молдаванскими глазами… Так внезапно возникли и теперь вот – бесследно исчезают среди людей, деревьев, домов… Унося с собой мечту «о доблестях, о подвигах, о славе…» Ему было скучновато среди братии. Торжественный полумрак собора вдруг показался безжизненным, и сердце кольнула обида, что на него не обратили никакого внимания.

Прогулка по зимнему Стрыйскому парку вроде бы позволила буре чувств утихомириться. А Рождество вступало в свои права, и какая-то детская радость вела по заснеженным дорожкам, и опаловое небо тихо светилось, обещая впереди кучу подарков и разукрашенную елку…

Настя вдруг вспоминала, как давно, совсем еще в детстве, она была здесь с родителями, и ее ужасно напугал внезапный душераздирающий крик – словно кого-то среди бела дня насмерть зарезали. Оказалось, это был местный павлин, поделивший с невзрачным соловьем красоту и вокальные данные.

Никита шагал молча, слушал девичью болтовню вполуха, пытаясь осознать себя в новом качестве.

И только настороженный Данила вдруг увидел за льдистыми кустами темную зловещую фигуру. Перстень тут же «сделал большие глаза», но особой истерики не выказал.

Так и не поняв, женщина ли там стояла или мужчина, случайный прохожий или «засланный казачок», встревоженные ребята быстро скомкали самодельную экскурсию и вернулись в гостиницу. От предпраздничного настроения не осталось и следа… Решено было немедленно покинуть милый, по-андерсеновски уютный город. Вновь припомнились события недавних дней, и стало ясно: силы, желающие завладеть магическим Сапфиром, никогда не оставят их в покое.
Враг не дремал, шел по пятам, и не за горами были новые испытания.
А в это время в Москве, на улице Радио, Митрополит Серафим беседовал с глазу на глаз с массивным, крупным бородатым человеком в простой мирской одежде, не лишенной, однако, некоторого светского шика. Человек почтительно слушал владыку, иногда бросая на него умный внимательный взгляд больших светлых глаз.

– Теперь тебе надлежит ехать в Киев. Туда, рано или поздно, дорога приведет и Никиту с друзьями. Я слишком хорошо наслышан о властолюбии Феофила, чтобы допустить его вмешательство – хватит с нас черногорских народных плясок! Постарайся оградить ребят от этого. Феофил кое-что знает о перстне, он, конечно, своего не упустит. Но куда страшнее призраки, что постоянно вьются вокруг перстня… Помни, Никита должен быть здесь к выборам Патриарха.

Ясноглазый молча кивнул. По спокойной реакции было видно, что он давно и полностью посвящен в загадку перстня и тайну его хранителя.

– Какими полномочиями я там располагаю? Какими средствами можно воспользоваться? – казалось, странный человек не знаком ни с сослагательным наклонением, ни с прозрачными намеками-обиняками: речь его была конкретна и конструктивна.

– Любой ценой сохрани их и перстень в целости и сохранности! Именно в такой последовательности! Что-то мне подсказывает, что если мы спасем Никиту со товарищи, и перстень будет спасен. Иначе реликвия снова растворится в море человеческом… – Серафим помолчал, поглаживая изувеченную ногу – ныла к перемене погоды. Затем зорко, прямо в душу взглянул на собеседника:

– Знаю, ты умеешь действовать без насилия. Не ведаю только, как тебе это удается… Мне больше не к кому обратиться. На тебя вся надежда. А события там скоро развернутся нешуточные, будь готов ко всякому! Не люблю я тебя в светском, но так даже лучше будет – незаметнее. В Киеве передашь Феофилу мое письмо. Там я предлагаю ему… Впрочем, неважно, он все равно не согласится, но тебе нужен свободный доступ к нему. Чует, чует мое сердце, именно через украинского владыку ты найдешь ребят и спасешь их. Ну, с Богом, Сергий, с Богом, и себя тоже береги!

Человек, названный Сергием, легко, несмотря на внушительные габариты, поднялся и стремительно вышел. Сам воздух вокруг него плыл маревом, как над костром.

«А нешуточная у мужика энергетика! – подумал Серафим, задумчиво глядя ему вслед. – Не устаю ему удивляться…»

Оставаясь наедине с собой, владыка продолжал рассуждать языком боевого офицера ГРУ. Он и в сане предстоятеля оставался стратегом, только противник теперь был куда более силен и опасен. Прошлое, особенно его прошлое, не выветривалось из души никакими молитвами и постами. Да и надо ли? В елейности ли благодать? В бездействии ли правота?

А противник тем временем зализывал раны и собирал новые силы.

В сумраке необъятной пещеры Серый Мастер вновь стоял перед Хозяином в своем изначальном обличии. Опустив голову, он с трудом скрывал злорадство. Ибо сгусток тьмы теперь больше походил на побитое молью пальто, небрежно брошенное в резное кресло, напоминающее трон каких-то древних царей… Голос Хозяина был еле слышным. Надо думать, схватка в Бари оказалась болезненной для того, кто привык являться своим рабам во всем блеске невероятного могущества. «Значит, он не столь и всемогущ?» – почтение Мастера таяло, а то, что едва ли можно было назвать душой, наливалось торжеством. – «Но виду показывать нельзя, кто его знает, ведь опять что-то говорит, приказывает… Ведь не единожды он восставал, как феникс из пепла… Увы, похоже, – и теперь конец его еще далек… Зато перстень может стать близким, очень близким!»

Вновь вспомнился тот ужасный день кромешного отчаяния, когда он, измученный изгнанник Авиафар, бывший первосвященник Иудейский, встал на сторону Зла… Зачем, зачем он не погиб тогда под клыками шакалов? Разве отблеск могущества, ставшего доступным и поначалу вселявшего мрачную гордость, смог заполнить страшную пустоту в груди, где когда-то билось живое человеческое сердце?

Тень в кресле шевельнулась. Опять раздался тихий, будто измученный голос. Однако постепенно набиравший былую мощь:

–  Их путь должен лежать обратно в Москву… Они страшатся этого, не хотят… Но прежде будет Киев… Там надо, наконец, отсечь хранителя перстня от спутников и заставить его ехать в Москву… С его помощью выберут патриархом того, кого мне надо! Для этого хранитель должен бояться, смертельно бояться нашей силы! И запомни, мне нужны ВСЕ святыни, – голос набирал силу. Только он может вывести на них, только он способен… – голос затих.

–  Будет исполнено, – Серый Мастер еще ниже опустил голову, страшась, что его истинные мысли станут известны Господину. Но, видно, силы того и правда еще не восстановились. Тень вновь слабо зашевелилась. Вырвался стон, словно каждое движение причиняло сильную боль.  – Ступай, добейся… Ты все понял?

–  Да, Господин! Подручный растворился во тьме. Тень приподнялась и, стеная, приблизилась к огню. Сомнения снедали разум странного существа:

«Ничего он опять не сделает, скудоумный… Надо самому вмешаться. Надо так напугать хранителя перстня, чтобы он убрался из Киева в Москву. Там поиск остальных Предметов получит продолжение, только там… Глупый, жадный Авиафар… Мечтает завладеть одним только перстнем… Что ж, он просто человек, жаждущий власти. Все мои слуги таковы: подавай «здесь и сейчас»! Дальше их притязания не простираются… А мне нужны все Пять, тогда я смогу возродиться и вновь обрести свой божественный облик!»

В пламени замелькали образы, среди которых на первый план выступило лицо седобородого старца в камилавке. Он стоял возле большого черного автомобиля и пристально смотрел на высокого парня в толпе народа… Но вот видение исчезло и на пылающих углях возникло новое: металлический обруч, украшенный большим филетово-багровым камнем…

«Я заставлю тебя, Никита, найти и этот венец, и остальное! А ты пока думай, что спасаешь мир!»
Тень быстро метнулась во тьму. Словно получила новые силы от пламени, которое стало гаснуть, только угли продолжали светиться в сумраке чудовищной пещеры.

Глава 25 Мать городов русских

Передышка во Львове, сколь отрадная, столь и краткая, подошла к концу, подарив ребятам только волнующую историю невероятного происхождения Никиты.

Особист, следовавший за ребятами по пятам, организовал их дальнейшее перемещение в Киев. Это ведь только витии народные да популисты-политики могут нести по кочкам «клятых москалей» или «хитрых хохлов». А на уровне вменяемых людей и связи сохраняются, и дружба, и понимание.

Так что на таком же карманном самолетике Никита «со товарищи» прибыл в столицу «незалежной». Аккурат на григорианские празднования. По старой антисоветской традиции народ что в Украине, что в России отмечал все виды Рождества, было бы еврейское – и его бы «залакировали»!

Разместились, благодаря Даниле, с прежним комфортом, в одной из частных маленьких очаровательных гостиниц, совсем недалеко от Крещатика. После прелестного Львова столица Украины закружила суетой и обилием всего: народа, зданий, звуков, запахов.

Любознательного князя мучил вопрос:

– Насть, а вот Киев – он же мужского рода?

– А какого ж еще?

– Тогда почему он – «мать городов русских»?

– Ну, это так образно говорят… – Настя вдруг тоже задумалась: в самом деле, а почему? Топографический трансвестизм какой-то!

– Разговорчики в строю! – вмешался с улыбкой Никита, немного отошедший от осознания величия своего знатного происхождения. Особенно после споров Насти и Данилы о том, как его теперь именовать: «Золушек» или «Саженец» от слова «сажа». Сошлись на «Трубочисте»…

– Давайте лучше решим, что дальше делать. Может, в Лавру поход организуем? Там интересно: мумии всякие…

Все было ясно: мальчишка опять взял верх над стратегом, а советский беспризорник – над потомком римских цезарей.

В святая святых русского православия шла своя неспешная жизнь. Измученным проблемами и суетой мирянам она обычно кажется такой безмятежной, такой привлекательной. А чего – молись да в огороде копайся, в то время как вокруг кипят страсти и «человек человеку волк». Эх, если бы только наивные миряне знали, какие омуты скрываются за тихой гладью монастырского послушания… Отгородиться от внешнего мира – значит создать свой особый мир, а человек… что ж, он везде человек. Стало быть, грешен.

И все же святость – не пустой звук. Когда Никита, сопровождаемый друзьями, стал спускаться в дальние пещеры, сапфир зажегся своим призрачным голубым светом и разгорался все ярче по мере продвижения к местам, где в каменных нишах лежали древние мумии безымянных монахов. Настя с Данилой прошли вперед, увлекаемые почтенным бодрячком-экскурсоводом, молотившим свою познавательную информацию со скоростью печатающей секретарь-машинистки.

А Никита задержался возле одной из ниш, – внезапно закружилась голова и сквозь звон в ушах вдруг послышался – как странно! – низкий голос, шепчущий какие-то слова, поначалу непонятные. Потомок полководцев и цезарей прислонился лбом к ледяному камню и попытался сосредоточиться. Такие приступы дурноты бывали с ним и раньше: то ли старые контузии давали о себе знать, то ли ужасы войны так угнетали… Но никогда никакими галлюцинациями не сопровождались.

А тут голос волнами накатывал, и вот уже до Никиты стал доходить смысл произносимых слов. Теперь не узнать увещевающий голос было невозможно: так говорил только Алексий, невинно убиенный Патриарх всея Руси…

–  Сын мой, возлюбленный сын мой, перед тобой – нелегкий выбор. Доля твоя – быть хранителем реликвии, могущей изменить мир, повлиять на судьбу Церкви Христовой… Я верю – ты окажешься достойным своей участи, но… Помни: кто бы ни взошел на святой патриарший престол, – праведник или грешник, – святость сана останется нетронутой… Разные люди управляли и еще будут управлять церковью, Зло и Добро перемешаны в их душах – такова уж природа человеческая. Они могут оступаться, сеять разрушения, на первый взгляд фатальные, могут совершать, казалось бы, спасительные чудеса и подвиги, но и то, и другое равно укрепляет тело Церкви, ибо неисповедимы пути Господни…

Если раньше Никита мог лишь с великим почтением внимать словам пастыря и духовного отца, то теперь те времена прошли. Душа его обрела свободу мысли, неведомую бывшему детдомовцу. Впервые он усомнился в истинности слов, таинственным образом звучащих в его голове. Парень смотрел вслед ушедшим вперед Насте и Даниле, и протест разгорался все больше. Друг. Любимая. Что, их жизни могут быть легко принесены в жертву промыслу Божию?! Надзвездным силам?! И он должен смириться и терпеть?!! Протест окончательно набрал мощную силу. В ответ печальным напутственным словам Алексия вдруг зазвучали в сознании слова самого Никиты, горькие и непримиримые. Это говорил не вчерашний начальник охраны – говорил потомок Великих императоров, ответственный за судьбы мира. Но, в отличие от многих и многих власть предержащих, в нем билось живое человеческое сердце.

–  Значит, если во славу Церкви мне придется предать Данилу и послать на смерть Настю, я должен буду это сделать? Не бывать тому!

–  Смири гордыню, сын мой! То, что сегодня кажется тебе злом, завтра может обернуться великим благом… Доверься Богу, не считай себя умнее Его, смирись, ибо лишь кроткие унаследуют землю… Тебе надлежит вернуться в Москву и не допустить, чтобы престол патриарший из-за склок и интриг долго пустовал. Перстень сам укажет тебе, кто сможет стать новым Предстоятелем…

–  Да как же я узнаю, кто именно, если камень по любому поводу начинает светиться?!
–  Узнаешь, сын мой, все узнаешь… Но помни, перстень – опасное оружие. Я погиб из-за него…
Поднялся странный шелест других – многих – голосов, словно души усопших праведников окружили неуспокоенную душу Алексия и, утешая, повели его куда-то…

Так ясно звучавший родной голос умолк, головокружение прошло. Мумии продолжали спать вечным сном в своих пещерах, в ледяном холоде, лишь теплились огоньки лампадок… Странное дивное благоухание разлилось в воздухе.
Перстню Никита доверял и решил, что как-нибудь уж поймет его реакцию на «достойнейшего». Он так и не понял, что в присутствии древней реликвии мощи отшельников стали мироточить…
Тряхнув головой, парень бросился догонять экскурсию, узкий ход в скале вдруг показался невыносимо тесным, захотелось на воздух, к солнцу, пусть даже слабенькому, зимнему, окутанному низкими снежными облаками.

Выйдя на поверхность, все отдышались. Какой светлой, милой и ласковой – несмотря на крепчающий мороз – показалась земля после мрачной тишины этой обители смерти!

– А ты чего там приотстал, Никита? Плохо стало? Мне тоже не по себе сделалось, так зловеще э-э… мощи выглядели – жуть! – Настя ласково погладила любимого по щеке, заглянула в глаза и вдруг с тревогой воскликнула:

– Только… раньше ты что-то не был таким впечатлительным! Что случилось? Быстро говори!

А Дэн, философски настроенный к смерти, хлопнул его по плечу и жизнерадостно воскликнул:

– Никитос, не переживай, мы же с тобой!

– Да я не переживаю, просто задумался… – пробормотал смущенный Никита: он очень надеялся, что его замешательство останется для всех незаметным. Не прокатило.

Помедлив, вздохнул и рассказал о странном голосе. Тут же мелькнула мысль: «сейчас скажут, что до глюков дошел!»

И точно, Настя пристально поглядела ему в глаза и проговорила с тревогой:

– Ты прямо как Жанна д’Арк, та тоже всё голоса слышала…

Данила понимающе хмыкнул:

– Я о спасительнице Франции курсовую писал в Сорбонне. Всё доказывал, что она никак не могла быть простой крестьянкой.

– А вот я читала, что «Орлеанская дева» – пиар-проект французской короны, и что народу для поднятия боевого духа показали обкуренную девицу, а ее «голоса» – всего лишь наркотические глюки! И что ваша хваленая Сорбонна перестаралась и вдруг стала доказывать, что Жанна – чуть ли не слуга Сатаны, и ее обязательно надо было сжечь на костре… – Настя оказалась подкованной и в этом вопросе!

«Интересно, – подумал несчастный потомок римских императоров и троечник в школе по совместительству, – а есть что-то, чего Настя не знает? Вот ничего от женщин не скрыть. С мужиками куда проще! Сейчас решит еще, что я втихаря косячок дернул!»

Князь возмущенно принялся что-то доказывать, защищая честь национальной французской героини. Завязалась научная дискуссия, явно грозившая перейти в обиду и ссору.

Троечник устало поморщился – он вообще перестал понимать, о чем спорят Настя с Данилой.

– Стоп, стоп, стоп! Не знаю, что там слышала ваша Жанна, но я точно мысленно говорил с Алексием! Это не было моей фантазией! Он сказал, что надо возвращаться в Москву. Мы там очень нужны. С этим вот перстнем, будь он неладен.

Сказал, как отрезал. Но в душе осталось тягостное сомнение в целесообразности возвращения в Москву…

Чтобы развеять осадок от смутных догадок и ясного предчувствия опасности, было решено прогуляться по городу. Ветер заметал легкий снег, обещая к ночи настоящую метель. Горожане торопились – кто спрятаться в дому от холода, кто в костел – католиков в Киеве достаточно. Наступало их Большое Белое Рождество.

Ноги сами привели ребят к Златоверхому Михайловскому монастырю, ярко сиявшему всеми куполами на фоне серенького уныло-зимнего неба.

В соборе толпились верующие пополам с туристами – обычная храмовая обстановка. Полюбовавшись на убранство, ребята вышли на крыльцо. Уже смеркалось.

На монастырском дворе вдруг началась какое-то брожение. Важные священнослужители рассаживались по машинам. Сопровождающие лица суетились.

– А что за шум? – поинтересовалась Настя.

– Наверное, патриарх Феофил выезжает поздравить католиков с Рождеством, – заметил многомудрый Данила.

– Да вот же он сам! Видите того осанистого седобородого епископа? – узнал Феофила Никита. Он видел архиерея-схизматика мельком в годы работы у Алексия, когда тот наезжал в Киев. Преданный Москвой анафеме за раскол, Феофил не смирился и продолжал служение на посту главы Украинской автокефалии. Надо сказать, официально пока так и не признанной ни одной поместной православной Церковью.

Толпа, высыпавшая на паперть, приветствовала столь уважаемого в Украине человека. Люди кланялись и тепло улыбались старцу. Он, улыбаясь в ответ, оглядел народ и вдруг нахмурился. Никита поймал внимательный взгляд и понял: его узнали.

Кортеж выехал за ворота.

Сидя в машине, Феофил продолжал хмуриться и что-то обдумывать. Наконец он тихо проговорил, наклонившись, начальнику своей охраны, сидевшему впереди:

– Ты сейчас видел в толпе высокого парня, такого, знаешь, русского богатыря, в черной вязаной шапочке – менингитке? – украинский богатырь ответил утвердительно. Цепкий взгляд бодигарда не мог не отметить эту каланчу.

– А известно ли тебе, что этого гарного парубка Дамиан вот уж три недели разыскивает? Он ведь был начальником охраны покойного Патриарха… Краем уха я слыхал, что там после странной смерти Алексия одна реликвия пропала. Важная.
Голос архиерея стал жестким и властным. Отрывистым, не терпящим возражений. – Займись-ка этим молодцем. По-тихому, но плотно. Мне эта реликвия нужна.
По выходе из монастыря «группа товарищей» решила заглянуть в местный торговый центр. Судьбы мира – дело, конечно, серьезное, но и «дело молодое» тоже никто не отменял. Насте приспичило купить что-то там из одежды. На входе в магазин серенький мужичок-особист отстал: кротко решил, что никуда не денутся, а после шопинга он охрану и слежку восстановит.

Парни заходить в отдел женского белья постеснялись и заскочили в соседний, со всевозможными сувенирами.

Пересмотрели всякие безделушки, обсудили роскошный подарочный глобус-минибар, Данила пофлиртовал с красоткой-продавщицей. Заскучали… Насти всё не было.

– Слушай, Никита, а они всегда так долго белье выбирают? – Данила начал нервничать.

– Ну, не знаю, долго вообще-то, а что? – Никиту сувениры настроили на благодушный лад. Очень понравилась трубка-люлька из верескового корня, с чеканной крышечкой. Он давно хотел перейти с вонючих сигарет на ароматный табак, да все как-то руки не доходили. На войне трубка казалась обузой и пижонством. Вот и стоял, раздумывал: купить, что ли? А Настя… Ну – забурилась там в свои дамские дела, подумаешь! Ничего страшного.

Потом заглянули в парфюмерный: Никита решил побаловать любимую подарком. Хотя изысканный парижанин Данила и твердил ему, что «духи человек должен выбирать сам».

Консультант, вертлявый паренек с пестрым шарфиком и замысловатой стрижкой, зачарованно глядел на красавцев и бубнил что-то заученное про «древесную струю и цитрусовые ноты». Чистоплотного Данилу очень насмешил аргумент: «Запах остается на теле три дня!» Никита морщился – все пробники пахли как-то совсем непривлекательно, тяжело, душно.

Он так и не понял, что к неземным ароматам примешались вдруг металлические «ноты» опасности. Жизнь не всегда позволяет дарованиям проявить себя четко и ясно… На подмигивания Сапфира никто не обратил внимания – тот в последнее время то и дело начинал проявлять активность, причин для которой обнаружить не удавалось.

Когда через полчаса девушка так и не появилась, ребята рискнули зайти в отдел, вызвав ироничные улыбки окружающих. Им даже попытались помочь с выбором, решив, что молодые люди ищут подарки любимым.

Это немедленно вогнало парней в краску. Однако Насти нигде не было…

– Скажите, а вот к вам тут девушка заходила… В норковой шубке, красивая такая, с русой косой… – спросил более бойкий Данила.

– А, эта… Так она давно ушла, ей у нас ничего не приглянулось, – суховато ответила немолодая продавщица и недовольно поджала губы: чего от москалей и ждать-то? Разбаловались там в своей сказочно богатой Москве – нефтяные реки, парафиновые берега!

Та-ак… Началось. Стоило только чуток расслабиться.

Надежда, что Настю занесло в еще какой-нибудь бутик – мало ли? – заставила ротозеев ринуться по универмагу. Но тщетно – девушки нигде не было. Ребята вернулись к отделу нижнего женского белья, уже нисколько не думая о соответствии заведения их статусу «настоящих мужчин». Молоденькая продавщица вспомнила, что пропавшая «дивчина» разговорилась с какой-то дамой и они вроде бы вместе вышли.

Какая-такая дама?!
А такая, «ни мазанная, ни сухая», тоже дорого и даже роскошно одетая. В широкополой шляпе, сбоку – брошь с яркими стразами… Лица не разглядела. Пальто-пелерина, опушенное темным мехом, запомнилось лучше всего. Женский взгляд…

– Только… – девчушка замялась, словно не была уверена в своих мимолетных наблюдениях «краем глаза», – ваша-то была бледненькая очень, похоже – задумалась, все в пол смотрела. Я еще подумала, может, потеряла что?

Настю похитили – ясно невооруженным глазом. Наверное, чем-то одурманили. Но – как, кто?! Здесь-то кому это понадобилось?!

На Никиту страшно было смотреть. Он во всем винил себя, проклинал отдел сувениров, глобусы-трубки и раз даже в сердцах так саданул кулаком по стене, что чуть было не проломил ее, несчастную бутафорию гипсокартонную.

Данила мучительно пытался сообразить и проанализировать, торопливо и растерянно бормотал: «Слушай, слушай, а если она…» Но ничего путного в голову не приходило.

На выходе из универмага у стеночки скучал бдительный дядечка. Без всяких преамбул и сыскарских конспираций Никита подошел к нему и с убитым видом заявил, что Настя пропала. Выслушав нехитрый рассказ, побледневший особист утек в сторонку и стал куда-то названивать.

– Поступило предложение… ну, оттуда… – мужичок ткнул пальцем в небо, – вернуться в гостиницу. А то как бы вас поодиночке всех не похитили. Борьба начинается. Нешуточная. Безжалостная. Учтите это. Советую не ускользать от меня. Ну-ну, по глазам вижу, что уже намылились! Я – человек маленький, но еще пригожусь.

Растерянные «гарные хлопчики» поплелись в гостиницу, чтобы еще раз обмозговать происшедшее. Тут даже всемогущий перстень был бессилен: подчинять своей железной воле оказалось некого…

Патриарх Феофил отпустил охрану и остался в своих покоях один, при свечах, горевших в массивном серебряном канделябре. Он сидел у массивного дубового стола, задумчиво вертел наперсный крест, изукрашенный каменьями, и так глубоко задумался, что и не заметил, как дверь тихонько отворилась, словно от сквозняка. Вдруг повеяло холодом, и в комнату скользнуло что-то: не то тень, не то маленький человечек, сотканный из мрака. Тень тут же юркнула в темный угол, за спину окаменевшего патриарха, и растворилась. Казалось, ничего не произошло – только язычки пламени свечей метнулись на мгновение…

Но это было страшное мгновение.

Телефонный звонок заставил Феофила вздрогнуть и прийти в себя. Он судорожно глотнул, поперхнулся, на мгновение стало трудно дышать. Взгляд, заметавшись, остановился на мобильнике. Растерянно глядя перед собой, патриарх выслушал четкий доклад: девушка схвачена и находится «где надо». Остается только связаться с ее «кавалером» и обозначить условия сделки. Как связаться? А никак – сам придет. Феофил тоже хорошо запомнил настороженный взгляд парня – проскочила между ними какая-то искра. Знал умудренный жизнью пастырь: теперь, после исчезновения любимой, точно сам нарисуется.

Старец откинулся на жесткую спинку кресла. Что-то по-прежнему мешало ему свободно дышать. Подумалось: «годы, годы…» Перед глазами возникло лицо Никиты, и вдруг накатила лютая злоба. Захотелось бить по этому ненавистному лицу пастырским посохом – в кровь, до изнеможения…

Старец вытер со лба испарину. «Да что со мной сегодня?» Но эта мысль растворилась в новом приступе всепоглощающей злобы.
Если бы в комнате находился кто-то еще, от его внимания наверняка не укрылся бы странный красноватый блеск в глазах священнослужителя…

Глава 26 Нежданная помощь

Настя медленно приходила в себя. Последние события помнились смутно, фрагментарно, словно и не с ней они происходили… Незнакомая женщина с алым кружевным лифчиком в руке, вдруг что-то спросившая… Что-то про свой возраст и приличия… Легкий укол – словно забытая на обновке булавка… Потом – тягучая вялость, лишенная воли и сил, полная лишь леденящей тревоги: как там Никита, он же с ума сойдет…

Когда сознание окончательно прояснилось, оказалось, что девушка находится в комнатке, напоминавшей больничную палату. Только тяжелая дверь со множеством замков не походила на больничную. Окна тоже не было…

Раздался слабый шум, и дверь отворилась. Вошедший молодой человек ласково улыбнулся и проговорил:

– Ну, очнулась, наконец? Давай разбираться: как тебя зовут? Откуда ты?

– А… где я?

– В больнице. Вас нашли на улице, в бессознательном состоянии.

Настю вдруг обуял ужас. Что это за больница с бронированными дверями?! Все – вранье. И она приняла решение.

– Я… не помню…

– Что, как вас зовут, не помните? – улыбка из ласковой стала холодной, напряженной. Так режиссер смотрит на актрису, которая вместо заученного текста вдруг стала пороть отсебятину.

– Нет… ничего не помню… – Настя попыталась улыбнуться и в глазах заблестели слезы. Уж если пороть отсебятину, то – талантливо!

– А где я? – вновь спросила она, словно плохо понимая, что ей говорят.

Молодой человек резко встал и стремительно вышел, плотно закрыв за собой дверь. Что делать дальше, он явно не знал. Стало быть, и никаким врачом не был.

Настя закрыла глаза, вдруг подумав о подсматривающих камерах. Лучше притвориться на самом деле ничего не помнящей, обессиленной. Единственное, что вселяло некоторую надежду: с ней явно говорил обычный человек, а не «порождение тьмы». Если, конечно, бандита можно назвать «обычным человеком».

А в это время Никита и Данила сидели в гостиничном люксе и лихорадочно строили догадки. Опять нечисть вылезла? Лилечка решила о себе напомнить?

– Знаешь, Дэн, у меня из памяти не выходит этот взгляд Феофила… Тяжелым он стал, мрачным, когда меня узнал. В Черногории мы уже проходили нездоровый интерес пастырей, может, и тут так? Дался им перстень!

– Все может быть, – Данила хмуро глядел куда-то в угол. Его детская вера в доброго Боженьку, обитающего в нарядных расписных церквях, никак не хотела смириться с тем, что все не так просто. – Ясно одно: надо ехать в монастырь и что-то попытаться выяснить. Больше ведь зацепок нет? Лилечка анафемская – та бы тут давно брачные танцы плясала.

– Только нам надо себя как-то изменить. Иначе от нас врассыпную все побегут! И толком ничего не узнаем, – в Никите проснулся бывший разведчик-камуфляжник.

– Ага, я наряжусь гимназисткой, а ты – моей собачкой.

– Только если волкодавом. Точно врассыпную все побегут! Ладно, шутки в сторону, давай туда просто поедем, попытаемся разузнать хоть что-то. Не дает мне покоя взгляд этого схизматика…

– Одно скажу: ехать надо не в монастырь, – нечего ему ночью в монастыре делать, – а в резиденцию Феофила. Сейчас гляну, где она тут находится… – и князь полез в свой ноутбук, все выяснил, и ребята отправились на Пушкинскую улицу отвоевывать свою девушку.
Радостная рождественская атмосфера растаяла без следа. Не до того было.
На Пушкинской улице было почти безлюдно, вьюжно. Ребята потоптались у входа, решая, как быть дальше. Вдруг из ворот выглянул неприметный монах – опять монах, да достали уже эти долгополые! – внимательно оглядел посетителей и вдруг тихо проговорил, что господина Лазарева уже ждут по важному делу. Даже не осведомился, кто перед ним и зачем… Словно Никиту вправду ждали и, похоже, – с нетерпением!

Повеяло металлическим запахом опасности, но отступать было нельзя и некуда: Настя, бедная Настя нуждалась в помощи!

Увязавшегося было Данилу попросили не вмешиваться и ждать у ворот. «Много, мол, званых, да мало избранных»! Никита молча кивнул ему: типа, «не дрейфь, лучше тут поляну секи». И пропал за дверью, ведущей в патриаршие покои.

Данила остался один. Обошел высокую ограду, примерился и вдруг ловко перемахнул ее, темной молнией мелькнув в свете фонаря. Притаился у какого-то сарайчика. Шло время. Ветер унялся, падал снег, и князь спрятался в полутьме под каким-то старинным навесом, куда почти не проникал свет.

Так прошло несколько минут. Он стоял, как часовой на посту, готовился к… даже сам не знал к чему, но весь превратился в клубок нервов: бдительно наблюдал за дверью в дом. Интуиция подсказывала: ничего хорошего от этого приглашения ждать не приходится.

И тут дверь вдруг скрипнула, и в светящемся проеме появился огромный мужчина, по виду – священник. Густым голосом коротко бросив кому-то, пискнувшему неразборчиво за его широкой спиной: «Провожать не надо, сам дорогу найду», он было двинулся к воротам, рассекая пространство словно океанский лайнер. Но, как только дверь захлопнулась, неожиданно легко, по-юношески развернулся и внимательно глянул туда, в сумрак, где стоял продрогший верный Данила… Которому, кстати, показалось, что где-то – и не так давно – он уже этого человека видел. Но где, когда?

– Молодой человек, можно к вам обратиться?

Данила, поколебавшись секунду, выступил из тени, приблизился с опаской.

– Скорее, юноша, надо уходить – Настя в опасности, – голос незнакомца звучал твердо и убедительно.

– Вы… вы знаете про Настю?!

– Я много чего знаю, но об этом потом, потом! Главное – мне известно, где она!

– А Никита? – только и смог вымолвить светлейший князь.

– За него пока не волнуйся. Он под защитой реликвии!
«Та-ак… И про перстень знает! Все всё знают, один только я брожу тут в потемках! Светлейший называется!» – и князь, оглянувшись на зашторенные окна, последовал за странным человеком. Имя девушки определило однозначный выбор.
Настя лежала на больничной койке, закрыв глаза от режущего неоново-мертвенного света, но чутко прислушиваясь к звукам, еле-еле доносившимся из-за железной двери. Там раздавались шаги и смутно гудели голоса.

Вдруг все стихло и на пороге возник давешний «доктор». С непонятной брезгливостью взглянул на девушку, словно та была любимой сестрой, убежавшей из дома с цыганами. Обратился к спутнице, в которой Настя узнала ту самую «даму», что разговорилась с ней в универмаге. Только вместо широкополой стильной шляпы и модного пальто на ней была докторская белая шапочка и накрахмаленный халат, а вместо красного кружевного лифчика в руках она, как дура, вертела стетоскоп, очевидно, не зная, что с ним дальше делать. На шею бы повесила, что ли, как это делают настоящие врачи! Но вот – не догадалась. Маскарад насмешил бы «невольную пациентку»: и не такие переодевания пришлось наблюдать за последние дни. Как в детском саду, ей-Богу!

Но было совсем не до смеха. Испуганная не на шутку Настя попыталась сесть в кровати.

Женщина приблизилась, задушевно стала задавать вроде бы самые обычные врачебные вопросы: «кто, откуда, что помнишь?» Однако Настя как завороженная смотрела ей в лицо и по каким-то легким уколам памяти вдруг поняла, кто перед ней…

Лилечка?!

Разумеется, ничего общего с разбитной девахой из венецианских воспоминаний не было: ни внешность, ни возраст, ни голос даже отдаленно не напоминали. Но… Острый взгляд, недобрым лучом вспыхнувший на полном румяном лице, – таком приятном, располагающем! – не позволял впасть в заблуждение.

«А неискусно румяна-то наложила! – пронеслось в голове Насти. – Не обманешь, мы тебя всякой видели, гадюка!»

Решила и дальше притворяться беспамятной. В изнеможении откинулась на подушку. Но и похитители были не так просты…

– Везите ее на электрошок, там все быстро вспомнит! – приказала дама возбужденно, более не пытаясь казаться «приятной во всех отношениях». Какие-то странные волны прошли по ее лицу, оно позеленело от злости и потеряло всякую привлекательность. С такими лицами изобретают абажуры из человеческой кожи и раскладывают золотые коронки по сафьяновым мешочкам.

Вбежавшие санитары подхватили Настю под руки, грубо, уже не церемонясь, сорвали с кровати и потащили по коридору. Видимо, здесь эту даму слушались беспрекословно.

В новом кабинете ее бросили на кушетку и стали готовить к процедуре. Очевидно, выглядевшая одурманенной девушка не вызывала у них особых опасений – ее даже не связали. Рядом на стеклянном столике были разложены инструменты, мало похожие на медицинские… Клещи, кривые иглы, зажимы…

У Насти, и правда, потемнело от ужаса в глазах.

Дама подошла вразвалочку, – она все больше напоминала переодетого мужика. Жестом отослала санитаров. И уже совсем мужским голосом она мрачно спросила:

– Что, милая, страшно? Подожди, это только цветочки!

– Что вам от меня нужно? – пролепетала Настя.

– Перстень.

– Я не понимаю… – голос девушки неподдельно задрожал.

– Все понимаешь, не морочь голову! – дама криво усмехнулась. – Если твой друг не отдаст перстень в обмен на тебя, ты должна будешь украсть реликвию и передать мне.

У Насти мелькнула мысль: «А тогда электрошок-то зачем? И все эти орудия пыток?»

Но Дама словно читала ее мысли:

– Вот что ждет тебя, если ослушаешься! Ты снова попадешь сюда и пощады уже не будет. Не волнуйся, я сумею до тебя добраться, как бы тебя ни охраняли! Так что тебе лучше выполнить то, что я сказал!

«Сказал… – Настя постаралась не подать виду, что заметила оговорку чертовой бабы. – Значит, вселился в тетечку и командуешь, гад?! «Белой дамой», значит, прикинулся? А, «красный карлик»?»

– А теперь позабавимся! – «Белая дама», хрипло дыша, надвинулась, нехорошая улыбка стала шире. Она видела ужас девушки, это, как и полная беспомощность жертвы, явно доставляло жгучее наслаждение. Только в наспех подведенных глазах сквозила жажда еще каких-то наслаждений, заставившая Настю содрогнуться.

Но одного оборотень совершенно не ожидал: что еле говорящая пленница вдруг схватит со столика скальпель и вонзит его в грудь мучителю! Раз, другой! Хлынула ярко-алая кровь, существо отшатнулось и вдруг… рухнуло на пол. Видимо, на какое-то мгновение власть Зла над чужим телом прекратилась. Настя с ужасом смотрела на лежащую женщину, залитую кровью.

Но времени вникать в устройство оборотней не было.

Успех придал силы. В коридоре, куда выскользнула девушка, никого не было, и она осторожно стала двигаться вдоль закрытых дверей, умирая от страха, что какая-нибудь вдруг сейчас распахнется. Голова кружилась, и каждый шаг давался с трудом…

Сзади послышался легкий шум. Обернувшись, Настя увидела медленно бредущую по стеночке «даму» – за ней тянулся бурый след. Но оборотень на глазах набирал силы, кровь, еще секунду назад фонтанчиком бившая из груди, остановилась. Злобный взгляд полыхнул из-под сбившейся набекрень белой шапочки. В руке существо сжимало окровавленный скальпель.

– Не уйдешшшь, сссукааа! – грозно прошипело оно.

Бежать было некуда – последняя дверь в торце коридора не поддавалась. «Вот и все. Прощай, Никитушка…» – из глаз Насти брызнули слезы. Обессилев, она привалилась к запертой двери и стала оседать на пол, теряя сознание.

Вдруг на другом конце коридора раздались торопливые шаги – и из-за угла вынырнул Данила, сжимавший ножку стула. На лбу парня виднелась багровая ссадина. За его спиной высился огромный бородатый человек.

Оборотень оглянулся и зашипел – уже яростно, испуганно. Отчаянно.

Спасители остановились. И тут незнакомец решительно выступил вперед, сверля взглядом светлых глаз сжавшуюся, – как перед прыжком, – мерзкую тетку. На лице отразилось нечеловеческое напряжение, но было совсем непохоже, что он боится!
Бормоча скороговоркой какие-то слова, человек-гора медленно, как сквозь толщу воды, двигался на врага, над которым сгустилось странное темное облако. Оно меняло очертания, извивалось, но с каждой секундой таяло. Одновременно и противник терял силы, съеживался, закрывал лицо руками и уже не шипел, а истерично визжал дурным надрывным голосом: «Неуйду-неуйду-неуйду!!!»
Данила тем временем бросился к Насте, уже не обращая внимания на бьющееся в корчах тело оборотня. Подхватил ее на руки, прижал к сердцу, ожесточенная гримаса воина сменилась нежностью…

Вся его первая настоящая любовь готова была раскрыться, выплеснуться, – несмотря на суровые зароки и запреты, которыми бедный мальчишка окружил для себя девушку своего друга… Перстень? Да при чем тут перстень?! Нужна ему эта безделица! Так, просто повод поиграть в гонялки-стрелялки с монстрами! Только не в компьютере, а в жизни.

За один взгляд Насти князь готов был отдать все самые волшебные перстни мира! Молча, ни словом, ни взглядом не обозначив своей страсти.

К счастью, любимая окончательно потеряла сознание, так и не успев ничего понять.

Но ведь для рыцаря самое главное – спасти возлюбленную! И Данила со счастливой улыбкой обернулся, светлые кудри его стояли дыбом, и он напоминал растрепанного Ланселота с Джиневрой на руках. После победоносной битвы с драконом.

Эскалибур был его мечом, Олифан – рыцарским рогом. Боевым конем неисправимого романтика был, – конечно же! – Россинант…
А Настя была его королевой!
Существо еще корчилось на полу, издавая змеиное шипение все тише и тише… Вот отвратительный звук сменился последним мучительным стоном… Незнакомец стоял над ней, бормоча таинственные слова, и лицо его словно источало слабый свет. Но свет стал меркнуть, и на зашорканном линолеуме осталась лежать женщина, и в ней не было ничего примечательного, кроме белого окровавленного халата. Скальпель с тихим звоном выпал из ослабевшей руки. Воцарилась ватная тишина…

Незнакомец пошатнулся, но овладел собой и сказал негромко:

– Данила, тебе надо скрыться в укромном месте и оберегать девушку. Я объясню, куда надо ехать и как можно быстрее! А я пока должен заняться хранителем перстня. Ему сейчас тоже нелегко. Ведь Никита не знает, что мы спасли Настю. И еще… Не стыдись своей любви и не бойся ее – мы не властны над чувствами. Но! Должны быть властны над поступками. И не волнуйся, – бородач бросил быстрый взгляд на распростертое у ног тело, – эта женщина останется жива, ее раны не смертельны. Она просто ничего не будет помнить. А теперь пошли!

– Но кто Вы? Откуда… – и тут Данила вспомнил, что мельком видел незнакомца, когда посещал московский храм на улице Радио!

– Да, вижу, ты вспомнил, – улыбка промелькнула на бледном от недавнего напряжения лице мужчины. – Меня послал Серафим, твой духовный отец. Зовусь Сергий. Остальное – потом. А то, что ты видел – обычная практика экзорцизма, изгнания бесов. Как видишь, подействовало! А за тот удар прости – не успел я вовремя выключить охранников, – тут Сергий резко обернулся, в глазах мелькнула тревога.

А Данила вспомнил, как они ворвались в здание, как на них остервенело набросилась охрана, санитары, и вот-вот должен был закипеть неравный бой, как вдруг все противники стали медленно падать, не оказывая никакого сопротивления. А странный гигант просто стоял и смотрел на них… Но один из нападавших все же успел двинуть князю по лбу – искры из глаз посыпались!

В глубине здания раздался шум – шаги, голоса. Таинственный Сергий бросился к двери, которую так и не смогла открыть Настя. Поколдовал с замком, и та внезапно распахнулась – прямо в освещенный одиноким фонарем двор, где бесновалась настоящая метель.

Шум приближался.

– Очнулись, аспиды и василиски! – неожиданно-весело пробормотал экзорцист и ловко протиснулся в узкий проем всей своей огромной массой. Следом выскользнул князь с Настей на руках, они мгновенно растворились в кутерьме снежинок и завываниях ветра.

Подбежавшие санитары бросились оказывать помощь своей начальнице, проклиная таинственных террористов, совершивших дерзкий налет на лучшую в городе психиатрическую клинику.
Однако потом, на допросах в прокуратуре, они так и не смогли описать внешность нападавших. Их перебинтованная начальница, оказавшаяся полькой по происхождению, вообще ничего не понимала: помнила только, что вышла из своего кабинета и собралась в универмаг за рождественскими покупками. Истовой католичкой была…
Пока шла борьба за Анастасию, в патриарших покоях на Пушкинской улице разворачивались свои события.

Никита стоял перед Феофилом, который мягко увещевал его отдать перстень и покаяться в грехах – воровстве и гордыни: мол, присвоил себе господин Лазарев церковную реликвию и пользуется ею как избранный!

Запиликавший в кармане мобильник охранник тут же отобрал, лишив пленника связи с внешним миром. То, что он в плену, Никита уже сообразил, несмотря на «отеческий» тон владыки. Но до поры до времени тревожился не особо, полагаясь на чудесную силу перстня. Просто хотел по-хорошему договориться, без крайних мер. Начни бузить – а Настя-то все еще непонятно где… И что им, аспидам, в голову тогда взбредет?

Парень, уже повидавший всяких охотников за святыней, мрачно слушал архиерея и молчал. Вызывающее молчание стало раздражать Феофила, нотки пастырской кротости в его голосе сменились приступом истеричной ярости, совсем старца не украсившей.

– Как же ты, ничтожный, посмел так поступить? А, господин Лазарев?!

– А никак! – вдруг дерзко ответил Никита, а сам подумал: «Сейчас еще смердом обзовет, а то и по матушке склонять станет… Недолго отцом родным прикидывался – ишь как переменился!»

Протянул вперед руку, украшенную сияющим сапфиром.

– Он сам выбрал меня хранителем, я не напрашивался! Попробуйте снять перстень – я не возражаю отдать его. Слишком много с ним хлопот!

Патриарх не выдержал искушения и, как одержимый, алчно вцепился в руку, тщетно пытаясь скрутить кольцо. В глазах плясали безумием уже явственные языки багрового пламени. Камень засветился так ослепительно, что старец отпрянул с криком, дуя на пальцы, словно обожженные неведомым огнем. Никита между тем ничего не почувствовал, лишь легкая усмешка скользнула по его лицу, когда он брезгливо отдернул руку.

– Ну что, убедились?

И, продолжая направлять лучи перстня на злыдня, парень мысленно попытался приказать ему встать на колени. Но… ничего не произошло! Видимо, чтобы сломить врага, одной силы перстня было мало, а помощи, как тогда, в Бари, ждать не приходилось. Старец выпрямился, страшная борьба отразилась на его лице, но он смог выстоять!

Никита растерянно опустил руку…

Феофил рухнул обратно в кресло и отер пот с побагровевшего лица. Отдышался. Проговорил зловеще:

– Ну, что же, сын мой… Не действует на меня твоя штука! Придется, видно, говорить по-другому.

Он позвал охрану и приказал:

– Возьмите-ка этого доброго молодца и снимите с его пальца перстень. Надо будет палец отрезать – режьте!

Бледного Никиту окружили. Но тут выяснилось, что несчастные отморозки никакого перстня не видят и понятия не имеют, что владыке нужно от парня! А тот от злобы окончательно потерял человеческий облик.

Взглянув внимательно в перекошенное, озверевшее лицо мучителя, «господин Лазарев» вдруг понял, что перед ним не архиерей вовсе, а какое-то неведомое существо. Неведомое и крайне, смертельно опасное. С чем-то подобным уже пришлось столкнуться на Алтае…

Пастырь на глазах менялся – трудно было узнать. Он вновь поднялся из кресел и оказался вдруг огромного роста – даже охранники попятились. Глаза сузились в щелки, рот злобно ощерился, речь стала уже вовсе не пастырской, а какой-то бандитской:

– Что, герой, страшно? А ты знаешь, что будет с твоей кралей, если ты не послушаешь меня? Мы ей не только все пальцы отрежем! Мы ее… – изо рта пошла пена.

Оборотень умолк, перевел дух. Было слышно только, как скрипят мозги незадачливых подручных. И словно новая мысль вдруг мелькнула в его налитых кровью глазах, нацеленных на Никиту:

– А впрочем… Можешь не отдавать перстень! Но вот мое условие: отправляйся в Москву и там подчини Дамиана воле перстня, пусть он откажется от участия в выборах, пусть забудет навечно о сане патриарха! Помни: ты должен помешать его избранию! Тогда я верну тебе твое «сокровище», – в последних словах отчетливо читалось высокомерное презрение.

Лишенный возможности что-либо знать о судьбе Насти и Данилы, несчастный Никита тяжко задумался. Может, и правда – надо ехать в Москву и выполнить волю этого монстра, чтобы от них отвязались?

Словно уловив мысли Никиты, Феофил быстро сказал:

– Но ты должен ехать прямо сейчас! Немедленно! – и, обратившись к одному из охранников, приказал: «Подготовить самолет!» Тот открыл было рот:

– А как… – на что монстр гневно ответствовал:

– Что, не знаешь, к кому следует обратиться? Кто мне всегда помогает в таких случаях?! Про олигарха нашего карманного забыл?! Ему еще много грехов замаливать, пусть старается. И еще… – существо понизило голос до еле слышного шепота, – после выполнения задания хранителя перстня – ликвидировать. Как и его спутницу.

Охранник кивнул, сообразив.

И Никита, решившись и выйдя из глубокой задумчивости, кивнул. «Будь что будет, а Настю и Данилу надо спасать. Гори он, этот перстень! Именно что синим пламенем… Прости, владыка, что не выполнил твой наказ…» – только и мелькнула покаянная мысль, обращенная к покойному Алексию.

Тот, кто бросает своих друзей в беде, и мир никакой не спасет …
Охрана вывела парня, и через пару часов он уже летел в частном самолете. Летел в родной город и думал, думал…
А через полчаса после исчезновения Никиты Феофил, широкими шагами меривший покои и довольно потиравший руки, вдруг резко остановился, нахмурился, нервная судорога исказила его еще минуту назад оживленное лицо, он пошатнулся и… рухнул, потеряв сознание. Охранники бросились к владыке, подняли, усадили. Побрызгали водой… Мутным взором оглядев окружающих, старец пробормотал еле слышно:

– Где я?

Постепенно он пришел в себя, в глазах уже не было страшного красноватого отблеска. А расплывчатую тень, метнувшуюся за портьеру, никто не заметил…

И тут в покои буквально ворвался монах, следом за которым шагал Сергий.

– Они сами, владыка, я говорил им… – монах что-то еще лепетал в свое оправдание, но Сергий отодвинул его и, грозно глядя на патриарха, веско так спросил:

– Где Никита?

Охранники застыли на месте, как парализованные.

Феофил захрипел, смутно припоминая недавние события…

– Кто вы?.. А, Сергий… Зачем вам этот Никита? Тоже перстень покоя не дает?

Но Сергий только повторил слова, сверля глазами еле говорящего владыку:

– Где Никита?!

– Он уехал… в Москву… Ох… По моему… приказу… Я не знаю, что со мной приключилось… Кричал на него, пытался сорвать перстень… Грозил смертью девушки… Ее надо освободить… Я не хотел, видит Бог, не хотел – так, но будто бес вселился… Ос-та-но-ви его! Он не должен выполнять тот приказ, я не в себе был… Иначе – смерть… Страшно, ох, страшно…

Было похоже, что, в отличие от многих, в чье тело вселялась Тьма, Феофил все же помнил происходившее с ним! Да, силы воли владыке было не занимать-стать! И в своей проницательности он близко подошел к истине. Сейчас содеянное приводило старца в ужас. А еще больше наводили ужас последствия!

Но он сам сумел вырвать из сердца Зло. Сам!
Сергий стоял и просто смотрел на патриарха, и тот постепенно успокоился, закрыл глаза, уснул… Потом, через много дней, он поймет, что позволил Злу без труда вползти в душу, где поселились ожесточение и гордыня. Поймет и покается, хорошо зная целебную силу искреннего раскаяния.
Делать нечего, Сергий вернулся туда, где скрывались Настя и Данила. Это была махонькая квартирка какой-то прихожанки, из истинно-православных. Они, как древние христиане, свято старались поддерживать друг друга.

Девушка тихо спала, а князь стоял у окна и с грустью смотрел на мутный, еле отличимый от сумерек рассвет. Скоро Настя поправится, забудет все, и ясновельможный Данила снова станет «другом семьи». А потом найдется и Никита, и надо будет опять прятать свое чувство… Подумать только – «принц византийский»! Перед глазами возник Лазарев, он спокойно и дружелюбно смотрел на князя, и этот взгляд переворачивал душу.

Предать друга князь не мог физически, это было несовместимо с жизнью. И как только сознанием завладевали мечты о любви, о счастье, бедному юноше становилось мучительно стыдно. Страшно – до тошноты. Лучше сражаться с сотней красноглазых карликов…

Данила зажмурился в отчаянии и попытался придать тягостным мыслям иное направление.

Странный он, этот Сергий. Выскочил тут, понимаешь, «как чертик из коробочки», – Данила по-прежнему собирал идиомы и старался их использовать. Хотя ничего себе – «чертик»! Но – кстати выскочил, кстати, чего уж там!

Только князь успел подумать, в дверях – легок на помине! – показался тот самый «чертик», весьма, впрочем, озабоченный. И сумел же так бесшумно объявиться!

– Как Настя?

– Да вроде спит, намаялась, бедная…

– Я должен буду вас покинуть. Поеду в Москву. Никиту увезли туда, чтобы он оказал давление на Синод, – Сергий говорил рублеными бесстрастными фразами. – Дождись, когда Настя совсем в себя придет, и тоже дуйте в первопрестольную. Жаркая схватка намечается! Мы сами там найдем вас. Мобильники еще работают.

– Понял. Дождусь. Дунем. Тьфу, приедем! – Данила смутился. – А Никита в порядке? Вы его адрес московский знаете? Кстати, я пытался ему позвонить, но он почему-то не отвечает…

– Да? Это плохо. Ладно, разберемся. За друга так уж сильно не волнуйся, но ради вашего спасения он может глупостей наделать, надо бы предотвратить. Адрес найду. Не проблема, – слово «друга» Сергий слегка выделил, давая понять, что свято верит в неколебимую дворянскую порядочность. А то обезумевший от ревности Никита со своим перстнем таких дров наломает!

Данила все понял, но против воли лицо его осветила счастливая улыбка! Значит, пару дней они с Настей будут вдвоем? Гулять будут, он ей Киев покажет, хотя и не знает его совсем, но это неважно! Может, Настя, наконец, разглядит в нем мужчину, и, опять же, «синдром спасенной принцессы, влюбившейся в рыцаря-освободителя» – в книжках об этом написано, он читал!

Крамольные мысли заставили его вновь залиться краской. Будучи блондином, князь легко краснел.

– Э-э… Расскажите, кто Вы? Откуда у вас такая сила? И… как там владыка Серафим? Вижу, он не забывает нас…

– По-моему, достаточно знать, что я на вашей стороне, и хочу добра. Тебе нужны звания и титулы? Они не помогут. Да, вот мои координаты. Звони, звони по-любому!

Сергий оставил на столике визитку и неуклюже – комнатка была явно мала для его габаритов – повернулся уходить. Но вдруг его внушительная фигура вновь обрела стремительность и легкость, и он, подойдя к Даниле, приложил ладонь к его лбу, что-то шепча.
– Рана завтра затянется. Ну, держись, боец, – наконец чуть улыбнулся. И с этими словами бесшумно исчез.
Едва закрылась дверь, раздался слабый голос:

– Кто это был?

Настя очнулась и огромными серыми глазами, обведенными синевой, смотрела на Данилу. Испуганно. С тревогой.

– Это… Наш спаситель, он помог мне… тебе… вырваться из психушки… Удивительнейший человек! Ты что-нибудь помнишь?

Но девушка и «психушку», и «чудесного спасителя» пропустила мимо ушей. Тревога ее была совсем о другом, в голосе зазвучали слезы:

– Где Никита? Что с ним? Почему его нет?

Вот тебе и «синдром спасенной принцессы». В книжках написано…
«На сарае тоже всякое пишут, а там, кроме дров, никогда ничего и не было!»

Глава 27 Вдовствующая Церковь

После душа голый Никита лежал в своей коммунальной комнатушке, полученной еще по выходе из детдома. Тупо смотрел на древний постер с Аллой Пугачевой, кумиром брошенных ребятишек. Мучительно искал выход… Пытался привести мозги в порядок: последние события их едва не вынесли. Особенно злило отсутствие мобильника. Что там и как в Киеве, с ребятами, – оставалось неясным. Нет, лежать толку мало!

Парень поднялся, подошел к окну, выглянул во двор – на ветке сидел грузный снегирь, похожий на здоровенного, распаренного после бани воробья. А внизу топтались два украинских хлопца – ждали его «действий по наведению порядка в Синоде». Да, обложили Никиту круто. Мельком взглянул на себя в зеркало на дверце шкафа… Срочно нужно в качалку, железо потягать! А то спортивной форме совсем «кирдык» наступит. Опять лег, так ничего и не решив.

Давно и почти сразу развалившийся диван из ИКЕА, подпертый стопками Настиных книг, недовольно скрипнул под его большим телом и опять затаился. Выжидал, гад, когда же можно будет развалиться «окончательно и бесповоротно».

Вспомнился дружок по детдому, когда-то отдавший эту рухлядь «безвозмездно». Стал теперь успешным бизнесменом, в элитной новостройке живет… Какая ему теперь ИКЕА?

И что только не лезет в голову, когда хочешь отделаться от мыслей, ходящих по кругу, одна другой страшнее в своей безысходности…

Дамиан… Кто он, что он? Покойный патриарх его особо не жаловал… Но таланты признавал, однозначно.

Почему его избрание – как кость в горле у этого… Уж и не понятно, как его называть теперь? Вновь перед глазами возникла жуткая черная фигура, тянущая к перстню жадные скрюченные пальцы.

Но сидеть в коммуналке стало совсем невмоготу. Никита быстро оделся, мельком глянул на перстень – тот слабо сверкнул и потух.

Эх, была не была!

Только он выскочил во двор, как по обе стороны выросли стерегущие хлопцы и указали на машину, куда следовало сесть, всем хмурым видом давая понять: «Не отстанем, лучше без глупостей!» Один пробормотал с угрозой: «Не вздумай нам тут это… станцию метро «Динамо» крутить!» Остряк, блин!

Ладно. Без глупостей – так без глупостей.

Через полчаса после того, как машина вырулила со двора, к подъезду быстрыми шагами подошел необъятный человек в элегантном пальто и шапке темного меха. Потом он долго звонил в дверь и напряженно прислушивался. Но тут какая-то бабулька вылезла из соседней квартиры и объяснила популярно, что «этот, как его, Лазарев-то уже ушел, совсем недавно, сама видела – вылетел как угорелый, а сосед его, Васильич, небось дрыхнет беспробудно, опять с утра глаза залил, пьянь коричневая, а Люська-то, жена его, вчера и говорит…» Голос бабульки набирал высоту и децибелы, грозя выйти на проектную мощность, – словно она сидела в сортире и кричала «занято!!!»

Сергий, – а это был именно он, – мрачно послушал сетования и, на визгливом полуслове говорливой бабульки, вдруг так стремительно сбежал по лестнице вниз, что у той дух захватило.

Где искать теперь Никиту, было непонятно, но, поразмыслив, странный великан сообразил, что так или иначе хранитель реликвии должен искать встречи с Дамианом. Что там Феофил бормотал? «Иначе – смерть»? Н-да…

В Свято-Даниловский, в Московскую Патриархию, Никита проник беспрепятственно. То ли его сразу не признал никто, то ли все там одурели от его смелости и не решились остановить. Легко ли: человек в розыске, скрывается незнамо где, а тут – нате, собственной персоной явился!

Но Дамиана в монастыре не было. Так сказали в приемной. Понятненько – дни горячие, бурные, не до рассиживаний в кабинетах. Никита решил, что достаточно обозначиться. Пусть теперь сами его ищут! Судя по обеспокоенному – легко сказано! – взгляду чиновника, должны были прибежать всем Синодом. Взгляд этот, полный паники, Никита почувствовал спиной, когда уходил. Узнал, узнал его отец Верещанский.

Ну, теперь держись, Патриархия!

Спускаясь по лестнице, Лазарев столкнулся с довольно молодым человеком в штатском: благообразным, по-церковному долговолосым и вроде как незнакомым. Однако… Что-то царапнуло цепкую память – где-то он уже того человека видел… Где-то совсем в другом месте, и именно «обстоятельство места» слегка встревожило… Так бывает, когда… Допустим, когда на картине у ангела с сияющими крылами вдруг с ужасом замечаешь длинный хвост с кисточкой.

Но вникать было недосуг: своих забот хватало. На крыльце по бокам тут же выросли как из-под земли киевляне с рожами типа: «Ну и?..»

– Нет его, – сухо бросил «засланный казачок», играя желваками.

«Эх, и вырубил бы я вас, ребята, прямо тут, за секунду; не посмотрел бы, что в святом месте находимся! Да жаль – не могу. Уж не обессудьте!»

Едва Никита вышел с монастырского двора, к нему приблизился какой-то прохожий и спросил, где тут Холодильный проезд. Никита протянул руку, указывая путь, и на пальце вдруг сверкнул синим пламенем яркий камень.

– Интересное кольцо у Вас. Старинное, должно быть! – вдруг с улыбкой проговорил незнакомец, заставляя взгляд парня осмысленно сфокусироваться на его персоне.

Страж реликвии по привычке сначала проверил человека на предмет опасности, – но оная реликвия сияла радостно, без каких-то затей и магических жгучих лучей. Наконец, Никита разглядел перед собой изысканно одетого огромного мужика, смотрящего не как обычный потерявшийся иногородний глазеет в легкой панике, а внимательно и чуть лукаво. Словно хотел сказать: «Неужели ты не догадываешься, что я не так просто задал вопрос?»

Никита смутился и пробормотал что-то типа: «Вы так думаете?» Он понимал, что перстень на его руке выглядит, по меньшей мере, хм… странно.

А ведь немногие из окружающих были способны разглядеть перстень… Это уже говорило о явной неординарности случайного прохожего.

Хм… Случайного? В подобные казусы Никита уже не верил: с тех пор, как реликвия прочно завладела его рукой. Да что уж там – судьбой! И вдруг внезапное озарение заставило его воскликнуть:

– А я же вас видел тогда, в Киеве! Вы уходили вчера вечером от владыки Феофила. А теперь вот – здесь… Какими судьбами? – и нахмурился. Не Тьма ли вновь ищет к нему ключи?

Но еще больше напрягло другое: киевские хлопцы застыли рядом как вкопанные, глядя вдаль. Ни дать ни взять: пионеры-герои, сейчас горны достанут, отсалютуют. На присутствие постороннего никак не отреагировали, словно вдали происходило что-то куда более увлекательное. Человек между тем продолжал, неожиданно и запросто перейдя на «ты». Есть люди, умеющие делать это на редкость естественно.

– Да, я был там. Зовут меня Сергий. Как принято говорить на приеме у частных врачей и налоговых инспекторов? «Я от Серафима»?

Никита лишь бледно улыбнулся: когда он ничего не понимал в происходящем, чувство юмора скукоживалось до молекулы. Но имя Серафима произвело должное впечатление!

– Позвони Даниилу, он скажет, что Анастасия твоя уже в безопасности. И нет никакого смысла выполнять приказ киевского владыки. Его вообще не стоило выполнять – Феофил не в себе был. Такое иногда случается даже с духовными лицами. Впрочем, полагаю, ты сам это заметил. Да и не в первый раз.

– Так что с Настей?! Где она? И… откуда вы знаете о приказе?! – Никита не на шутку разволновался. Все вокруг всё знают, – даже прохожие! – только он один постоянно пребывает в тоскливом неведении… – А мобильник у меня отобрали еще в Киеве. Ну, не обыскивать же этих прямо на улице!

– Я много чего знаю. Настя твоя в безопасности, с ней Данила. Скоро здесь будут. Но сейчас не об этом. Надо бы поговорить. А обыскивать никого не надо. Сами телефон отдадут.

Он тяжело, пристально посмотрел в глаза одному из парней, и тот как во сне достал телефон Никиты, молча вручил его хозяину и вновь застыл, тупо глядя перед собой.

– А… – Никита не мог в себя прийти от изумления, – Как же… Как вы догадались, что телефон именно у него?!

– Не первый год живу, да и нетрудно было: при слове «мобильник» именно этот раб Божий еле заметно дернулся, – и Сергий улыбнулся уже без иронии, тепло.

– А как теперь с ними?

– Ничего, они постоят тут и тихо пойдут, ничего не помня, по своим делам. Буде таковые найдутся. Они же ни в чем не виноваты – им приказали. Забудь и пошли отсюда поскорее. Есть здесь одно кафе, – там и обсудим всё.

– Что – всё?

– Почему твои враги не хотят избрания Дамиана. Что означают реликвии и какова конечная цель их поисков. Как быть дальше, короче.
А киевские парубки так и остались стоять, и мимо спешили люди, на них ругались вездесущие старушки, а они стояли и стояли, как валуны в речном потоке…
В маленьком кафе среди бела дня посетителей не оказалось вовсе.

Сергий с Никитой уселись за столик, подошедшая официантка при виде красивого молодого человека кокетливо качнула стройными бедрами и шевельнула бюстом, но под взглядом Сергия вытянулась – как аршин проглотила – и убежала на кухню за кофе. Есть никому не захотелось.

– Итак, – начал таинственный друг-доброжелатель, – ты здесь чтобы не допустить избрания Дамиана, так?

Никита обреченно кивнул и закурил, и курил потом одну за одной. Он решил больше не задавать вопросов, положиться на волю случая. Знатный ты византийский принц или нет, а все равно накатывает усталость от бесконечных стратегических и тактических задач. Как просто было в армии: приказали – и пошла масть воевать!

– А сам-то ты что думаешь по этому поводу?

– Мне лично как-то фиолетово, я не политик. Мои отношения с ним не сложились – выгнал, потом в розыск сдал. Да и сам он какой-то весь «партийноправительственный»… Но я не мстительный, да и…

Тут Никите вспомнились слова, таинственно прозвучавшие в пещерах Лавры. Как там голос Алексия говорил?

«Кто бы ни взошел на патриарший престол, – праведник или грешник, – святость сана останется нетронутой… Разные люди управляли и еще будут управлять церковью, Зло и Добро перемешаны в их душах – такова уж природа человеческая…»

Может быть, покойный патриарх призывал не судить никого слишком строго?

Сергий молча слушал. В его глазах читалась попытка понять хранителя реликвии и его умонастроение.

– Понимаешь… – наконец произнес он, утратив обычную свою словесную четкость и краткость. – Избрание Патриарха – только первое серьезное событие на пути, который тебе предстоит пройти… Ведь пока найдена только одна реликвия, остальные еще скрыты и ждут своего часа. Вера, которую я исповедую, ничего «партийно-правительственного», как ты говоришь, не приемлет. Но мы живем среди людей, простых людей, и многим необходима церковь не только как мистическое отражение Царства Божия на земле, но и как организация. Подумай, что станет с ними, если Святой Престол останется пустующим надолго? А если Дамиан откажется от сана – выборы превратятся в смуту. Когда ты отправишься на поиски следующей святыни – а ты не расслабляйся! – за плечами должна быть крепкая, могущественная Церковь, способная помочь тебе во многом. Кроме того, одержимый бесом Феофил не свою волю тебе озвучил: Зло всеми силами противится избранию Дамиана, а это что-то да значит!

– Ясно. Я, если честно, сам бы никогда не вмешался в эту суету вокруг престола, но они ж Настю похитили!! Она, правда, в безопасности? – Сергий кивнул. – Тогда надо все сделать, чтобы, значит… как его? Ага, – «и ад пленися»!

Собеседник кивнул, отхлебнув остывающий кофе.

– Странно, я привык на эти темы говорить в криптах и монастырях. Не в кафешке… – Никита расправил плечи и позволил себе улыбку.

– Тебе, мирянину, не надо забиваться от жизни в дальний угол. Здесь, среди людей, решаются – ни много, ни мало, – судьбы мира! Даже в таком ресторанчике – решаются. А ты думал – где?

И Никита вдруг заметил, что кафе наполнилось народом, стоит гул голосов, полногрудая официантка с ног сбилась, а музыканты готовятся к выступлению на крошечной эстраде. Подумалось: «Странно, вроде только пришли, а уже вечер… Неужели так быстро пролетело время?!»

– Да, быстро. Время вполне материально, и бег его – причудлив. – Сергий словно подслушал мысли парня. В голосе вновь мелькнула ирония. – А чтобы ты не сомневался в выборе – найди Дамиана и посмотри на реакцию перстня – сам все поймешь! Мне известно, что скоро он будет принимать у себя в резиденции одного митрополита, – который тоже… «с видами» на святой престол, – вот тогда и поговори с ним. Так-то его трудно поймать, сам понимаешь, – выборы. Не хухры-мухры!

– А вы сами кто будете? – Никита, наконец, осмелился задать вопрос, с которого, по идее, разговор и должен был начаться.

Сергий тяжело вздохнул и просто сказал:

– Митрополит я – Черногорский и Балканский, перешедший под крыло истинно-православной церкви, к владыке Серафиму. Почему – тема совсем другого разговора.

– Черногорский? Так вы тамошних архиереев всех должны знать! Имели мы удовольствие с ними познакомиться…

– Да, знаю. Жаль только, выводов ты никаких не сделал. Ну, ничего, хорошо все, что хорошо кончается. Да и за битого нынче двух небитых дают.

«Ну да, как же – «кончается»! – подумал Никита, пропуская мимо ушей пассаж про «битых и небитых». Особенно про «битых».

Он достал мобильник и вызвал Данилу. Тот немедленно откликнулся радостным воплем:

– Никитос! Ура-а!! А мы тут по Киеву гуляем, красоты смотрим, погода – блеск! Ты как? Сергий отыскал тебя? – тут в трубке зашуршало, и девичий голос сквозь слезы проговорил тихо:

– Никита, ты живой?

У парня отлегло от сердца, и он с благодарной теплотой искоса взглянул на Сергия. Тот поглаживал аккуратную бородку и внимательно слушал разговор. Интуитивно Никита понимал, что спасением Насти он не в последнюю очередь обязан новому другу. Но сладко ворковать при нем не смог. Да и вообще не умел. Спросил со всей нежностью, на какую только был способен:

– Когда сюда?

Но трубку опять взял Данила, услышавший последние слова и немного растерявшийся:

– Да через денёк, чтобы Настя в себя пришла окончательно. Приедем – расскажем, что с ней было да как. Не переживай, уже все в норме!

– Так ты же рядом, чего мне переживать! Давайте скорее, я… соскучился. И смотри, чтоб не было промеж вас какого греха!

Никита просто неловко пошутил, но голос Данилы вдруг поник и вырвалось неожиданное, затаенное и очень грустное. Что князь так и не смог до конца обратить в шутку:

– Куда мне, Ник. Она только о тебе и говорит…

Никита сидел с трубкой в руке и смотрел перед собой.

Разговор пробудил море чувств и мыслей, захотелось остаться одному.

Сергий уже рассчитался, поднялся и сказал с улыбкой:

– Ну, Ваше Высочество, идите домой, отдохните. Подготовьтесь к приезду друзей. Ведь Новый Год на носу! Я сообщу, когда можно будет навестить Дамиана. Мои координаты вот, – и протянул зардевшемуся Никите визитку. – Да, и еще… Машиной пользоваться не советую – ни тебе, ни Даниле. Будьте лучше в толпе, среди народа, так оно – мне сердце подсказывает – безопаснее.

«И это знает! Лучше бы я оставался простым Никитосом… Какой из меня футы-нуты принц? А ведь, и правда, через пару дней – Новый Год! Только как это – без машины? Давненько я по метро да по автобусам не шарился…»

Загадочный митрополит по выходе из кафе растворился столь стремительно, что Никита даже подумал: «А был ли он? Или всё привиделось?»

Но нащупал в кармане визитку и успокоился.
А Сергий шел на встречу с Серафимом и думал: «Таким детям – и столько испытаний. И сколько еще предстоит…»
Оставшиеся дни пролетели быстро, и вот, в канун праздника, Никита уже встречал во Внуково друзей, волновался и поминутно бегал к табло.

Когда увидел их, то не сразу узнал – тем более, что и она, и князь были во всем новом: его одежда сильно пострадала в схватке с украинской психиатрией и была отправлена в утиль, а Настасьина «норка» так и осталась там, в «лучшей киевской клинике». Да и шут с ней! Данила купил ей новую, еще лучше, сам тоже приоделся и водрузил на голову роскошный лисий малахай.

Никита схватил любимую в охапку, и она уткнулась, глотая слезы, в его могучее плечо, пропахшее табаком и родным дешевым одеколоном. Нервишки ей потрепали, конечно…

Потом «принц-герцог», дурачась, сделал князю «хук слева», а тот мгновенно поставил какой-то там «ответный блок», и оба заржали на весь зал. Люди смотрели на них и улыбались…

Данила плелся за тесно обнявшимися Никитой и Настей, и в душе его отзвук мутного сожаления боролся с гордостью: все-таки парень с честью выдержал нелегкое испытание! Гордость победила. Она, в отличие от гордыни, – светлое чувство!

Тут гаденыш Никита обернулся и сказал со смехом:

– В этой шапке ты похож на Хранительницу гор!

Ну, что прикажете с ним делать?!

Решили по дороге затариться продуктами и встретить Новый Год достойно. Хотел князь еще своего пса забрать, да друзья отговорили: «Мол, не береди псине душу, кто знает, что завтра будет и где придется оказаться. Пусть побудет у знакомых».

Обычно Настя тащила своего парня в какие-то студенческие тусовки, где сначала подружки спрашивали свысока: «кто привел эту дерёвню?», а потом, подвыпив, наперебой с «этой дерёвней» танцевали и прижимались неприлично. А парни козыряли связями и тачками.

Но теперь Настя взмолилась:

– Давайте втроем отметим – сил нет тусить и притворяться, что все волшебно.
Только бедный Данила что-то пискнул типа «вам хорошо, а я?», но бунт был подавлен в зародыше. И то сказать: в тусовке, – у девок от титула, а у парней от тачки, – множественный и обширный «инфаркт с миокардом» был бы обеспечен. Впрочем, о джипе князю было приказано пока забыть.
Оказалось, родители Насти спешно укатили за границу. Мать бросил очередной молоденький любовник, о чем она страшным шёпотом поведала дочери по телефону, принимая разные трагические позы «на том конце замедленного жеста». Ей «требовалась разрядка и положительные эмоции». А отцу было все равно, куда его тащит неуёмная мессалина-супруга. Рядом с ней ему везде было одинаково плохо. А может, думал, что там, «на водах», к ним что-то такое «вернется»…

К Насте вместе со здоровьем возвращалось и упрямство! Ну, правда – не на съемной же квартире Данилы было праздновать! Еще чего: «белая палата, крашеная дверь». Коммуналка Никиты на повестке дня даже не мелькнула. Хотелось уюта и «атмосферы». Так что Новый Год пришел к ребятам в огромной профессорской квартире. Хотя, по нынешним нуворишским меркам, не такой уж и огромной – подумаешь, четыре комнаты. Абрамовичу на один зуб.

Настя достала самую старую, винтажную посуду: чуть ли не кузнецовский фарфор и неувядаемый тяжеленный хрусталь, обрадованно засверкавший на хрустящей скатерти – ее крахмалила еще покойная нянюшка. С тех пор в распадающейся семье пышных многолюдных застолий не устраивали…

Данила, привыкший у себя «не то, что на серебре – на золоте едать», смотрел вокруг с легкой любознательной улыбкой. Типа, а в обычные дни у вас принято на газетке есть? В свое время именно за такие ехидные улыбочки поплатился отважный капитан Кук. Съели и не поморщились!

Накрыли стол и сели есть Ку… тьфу! Провожать Старый Год, унесший десять лет их жизни… Не чокаясь, помянули тех, чьи жизни унесло совсем…

Как мало дней пролетело с тех пор, как жизнь круто изменилась.

Стремительно, навсегда… И назад не вернешь.

Играла лютневая музыка, – Настина любимая, – лились изысканные по московским меркам вина, сыры и колбасы источали тонкие буржуазные ароматы… Данила даже черную икру раздобыл – хотя утверждал, что совсем не любит ее. «Не понимает», видите ли! Но, разговорившись, уплетал как миленький! Да и кто знает, когда еще доведется: Никита огласил некоторые планы на будущее и ждал от ребят решения. С волнением, надо сказать, ждал.

Рассказ о злоключениях Насти произвел на него крайне гнетущее впечатление…

– Видишь, я только путаюсь под ногами и мешаю… – сказала Настя с грустью. Но по боевому – прежнему! – блеску глаз было понятно: сдаваться девушка не намерена!

– Если ты надеешься, что я скажу «все, харэ, оставайся дома», то сильно ошибаешься! – воскликнул Никита и сжал маленькую ладошку в своей лапище. – Куда же мы без тебя…

Когда говорят: «Спасай мир!», – это пустые слова. То есть я хотел сказать…

– Неизвестно, смогли бы мы вообще что-то сделать, если бы не ты. Жизнь дорога тогда, когда есть, что терять и есть, кого защищать! Тогда и на подвиг можно пойти! А «спасение мира» – абстракция… – Данила, пришедший на выручку другу и вовсе не считавший себя каким-то супер-пупер героем, смутился. И заторопился открывать шампанское: время поджимало.

– Ого, «Вдова Клико»?! Никогда не пила! – воскликнула Настя, а Никита подхватил:

– А мне вот в любом винном продавщицы сразу говорят: «Молодой человек, берите «три семерки», пока не расхватали»… Какая уж там «вдова»…

Грамотно охлажденная «вдовствующая» бутылка выстрелила вполне интеллигентно, никаких забрызганных скатертей, разбитых зеркал и треснувших плафонов.

Только подняли бокалы, и под хорошо поставленный голос малютки-президента выпили «за все хорошее», как в прихожей раздался звонок в дверь. Настя подняла брови, но пошла открывать. Ребята встали по обе стороны входа и настороженно затаились.

На пороге мялся с мужчина в очёчках, как показалось, – средних лет. В одной руке он держал объемистый кейс, другой – прижимал к груди папку, очевидно, с какими-то бумагами.

– А Владимир Николаевич дома? Простите, я проездом в Москве… Мне совершенно необходимо передать ему этот пакет, там результаты наших научных исследований… у нас совместный эксперимент… А я звоню, звоню, а он не отвечает… – незнакомец говорил торопливо и не совсем внятно, слегка пришепётывая. Словно его реплики в тексте набирали обморочным петитом.

Услышав имя отца, Настя расслабилась и пригласила человека войти – в новогоднюю ночь нехорошо быть негостеприимным. Попутно объясняя, что родители довольно спонтанно отбыли отдохнуть за границу.

Как там отвечала посетителям домработница графа Алексея Николаевича Толстого? – «Барин уехали на партсобрание …»

Мужчина оторопел, роняя то шапку, то пакет, когда на него надвинулись два здоровенных парня с грозными лицами. Богатыри, однако, ничего опасного в затрапезном мужичонке не нашли. Назвался Алексеем Михайловичем, – «можно просто Алексей!» Начал сбивчиво докладывать свои звания, но воспитанная хозяйка дома потащила его в гостиную и стала радушно угощать и расспрашивать.

Она истосковалась по обычному «маленькому человеку», с его вечной суетой из-за ерунды, проблемами «на работе и дома», – зато без всяких мистических прибабахов, «спасения мира» и зловещих тайн. А что они – зловещие, бедная девушка уже успела убедиться.

Почему именно в такую ночь его понесло в гости? Да на другие дни билетов до Москвы из его родного «Крыжополя» вообще было не достать! А Владимир свет Николаич на последней конференции хвалил достижения и горячо звал в гости, даже обещал Москву показать…

Очевидно, гостю было неизвестно, что любезные приглашения москвичей обычно ничего не означают, если не прямо противоположны по сути. «Будете проходить мимо – проходите!» Выполнять все подобные обещания, считают москвичи, – значит, превращать жизнь в этакую «цыганочку с выходом», в бесконечные «к нам приехал, к нам приехал…», с гальваническими подергиваниями бюста.

Вынутый из старенькой залоснившейся дубленки, какие уж сто лет не носят в столице, мужик оказался совсем не старым, просто даже очень симпатичным – белозубым, румяным и провинциально-церемонным. Будучи первый раз в доме, начал говорить тост о «мире и любви под этой кровлей»… Настя грустно потупилась: как раз «мира и любви» под этой кровлей отчаянно не хватало, а «вооруженным нейтралитетом» родителей она была сыта по горло.

Ребята с улыбкой смотрели на гостя: очки в золотой оправе окончательно привели Никиту в благодушное расположение духа. Он с пролетарской прямотой считал, что такие контрики-интеллигенты не способны на агрессию и подлянку. А Данила, все еще изучающий обретенную родину, был просто рад любому общению с новым человеком. Тем более – научным работником.

Сознаваться в легком напряжении, с некоторых пор возникшем между друзьями, никто из них не хотел. А оно мешало расслабиться и праздновать по-настоящему… Так что гость оказался кстати.

Только вот взгляд его выпуклых карих глаз, ни дать, ни взять – рак-отшельник, осторожно скользил по комнате, ощупывал лица собеседников и словно старался насытиться хоть каким-то содержанием. Свое в нем полностью отсутствовало.

Позвонил Сергий, поздравил, по обыкновению в таких скупых словах, что они граничили с жестами.

– Да все нормально, сидим хорошо! – выпивший Никита готов был любить весь мир. – У нас тут гость…

– Что за гость? – голос Сергия мгновенно сделался осторожным.

– Да какой-то знакомый Настиного отца к дому прибился, командировочный…

– Так. Я сейчас приеду. Настя, надеюсь, не будет возражать. Гостя, если начнет порываться, задержи. – Человек-гора говорил уже голосом, не терпящим возражений. Таким взволнованным Никита его еще не знал.

– Насть, Сергий хочет приехать… Ну, который в Киеве… Да, приезжайте, говорит, – будет очень рада… – он хотел добавить, что Настя хочет лично поблагодарить за спасение, но Сергий уже дал отбой.

– Ой, у вас еще гости намечаются, а я тут, так некстати… – встрял виртуозно-вежливый и мгновенно вскинувшийся Алексей, и даже сделал рокировочный шажок в сторону прихожей. Но догадливая Настя, перехватив «страшный» взгляд любимого, постаралась вернуть гостя за стол и продолжить праздник. От таких красивых девушек даже задротам-доцентам уйти трудно. Данила стал задавать всякие вопросы этнографического характера, демонстрируя жгучий интерес к культуре потерянной родины. Гость охотно отвечал, поминутно и затравленно оглядываясь по сторонам.

Никита, немедленно протрезвевший, разглядывал его украдкой и все больше удивлялся. Неподдельное волнение… Странный перстень – и у этого перстень! – на безымянном пальце, с замысловатой печаткой… Научные деятели таких вроде как не носят… Поймал взгляд гостя на своем сапфире, поблескивающем не то чтобы сильно – тревожно… Понял, что камень замечен и привлекает интерес…

Таак… А Сергий-то не зря напрягся! Неужели и этот задохлик туда же, гнида?!

Сергий ввалился скоро, принеся с собой морозный воздух и аромат дорогого коньяка. Видимо, тоже где-то отмечал. А что – живой человек, кто запретит?

Пока они с Настей тихо говорили в прихожей, а Данила пытался отвлечь Алексея от суицидальных – судя по лицу – мыслей, Никита блокировал все подходы к отступлению. Скрипнув от злости зубами: даже Новый Год, священный и – по сути – почти единственный стоящий праздник в этой стране, и тот изгадили, ироды! Если к 9 Мая не уймутся, кирдык всем наступит! День Победы Никита чтил. Как ни странно, спокойно относился к военно-полевым праздникам типа 23 Февраля или дня ВДВ. К весеннеполовым типа 8 Марта – тем более.

Когда Сергий вступил в гостиную, человечек слегка привстал и пошел пятнами, как жаба-жерлянка.

Почувствовал неладное. А умница-митрополит Балканский, сияя дружелюбием, крепко пожал незваному гостю руку и воцарился за столом незыблемо и грозно. Как ангел с огненным мечом.

Настя объяснила ему, что гость – коллега отца, известного в научном мире кристаллографа. Круг интересов Сергия оказался необыкновенно широк: он тоже задал пару вопросов, неожиданно по специальности пустоглазого Алексея. Смотрел прозрачным взором на путающегося в ответах «доцента». Младенцу стало бы ясно, что к этой отрасли науки тот не имеет ни малейшего отношения. Гость молол белиберду с отсутствующим, как у вора-карманника, выражением побледневшего лица.

Никита с Сергием наконец уединились покурить на кухне. Алексей Михайлович был вновь отдан на съедение Даниле: «А что в ваших краях носили крестьянки: кокошники или кички?»

– Ты обратил внимание на его перстень?

– Да, откуда такой у… хм… доцента?

– Он такой же доцент, как я – папа римский! Это знак одной секты… О ней в исторической литературе существуют лишь глухие упоминания, почти мифологические… В Википедии этого не найдешь.

– Секты?! Нам тех уродов красноглазых мало было – теперь еще юродивые – в бога-душу-мать! – набежали… – пробормотал Никита, крепко затягиваясь табачным дымом.

– Да, секты иудаитов. Они еще таинственнее всяких тамплиеров и розенкрейцеров будут. И куда опаснее театрализованных клоунов-сатанистов. Но, изволь убедиться, существуют все-таки! Ты не волнуйся и будь готов – на реликвию теперь слетятся все, кто смогут. Ну, к делу. Если этот «доцент» будет искать с тобой встреч и звать куда-то – иди. Только меня предупреди. Надо с этими иудаитами разобраться поскорее. А то как бы не оказалось, что они пострашнее всего прежнего. Все, пошли доедать! Как ты сказал? «Юродивые»? Ну-ну! – и Сергий громко рассмеялся, словно ему только что рассказали забойный анекдот.

Никита хотел еще спросить: когда же состоится встреча с Дамианом, но промолчал. Надо будет – сам скажет, за таким не заржавеет. Если Милославский мучительно стыдился своей слабости, ставшей известной Сергию, и как бы сторонился его, то Никита как раз все больше проникался симпатией к немногословному, но такому удивительному новому другу!

Гость сидел с кислым видом, но не уходил. Как выяснил не показавший изумления Данила, кички в тех краях носили поверх кокошников. Н-да… а сарафаны, надо думать, поверх зипунов. Гость, уподобясь Феклуше-страннице, продолжал лепить одну чепуху на другую и чего-то выжидал.

Настя умирала от еле сдерживаемого смеха. Никита подсел к ним и стал внимательно слушать. Наконец въедливый князь, одуревший от несъедобной этнографической лапши, спросил про символику на перстне-печатке. Тот, будто именно этого и ждал, сказал с видимым облегчением:

– О, это очень долгая история! Если вам, и правда, интересно – вижу, вы люди образованные – то можете завтра прийти на одну… скажем, лекцию, там все и узнаете. Уверяю вас, не пожалеете! – и, торопясь, пока никто не помешал, записал на салфетке телефон. – Позвоните, там вам объяснят. Вижу, и у вас перстень необычный…

Никита, внутренне похолодев, небрежно взглянул на реликвию и пожал плечами:

– Фамильный, ношу иногда…

– Да, сразу видно, вещь старинная, с историей. Фамильный, говорите? Э-э… Как раз на лекции вы, возможно, узнаете кое-что о нем… И много чего другого, не менее интересного. Впрочем, мне уже пора, я и так засиделся!

И гость вдруг стал собираться, словно подорванный. Куда можно было торопиться в два часа ночи? Но, видимо, свою задачу посчитал выполненной.
Никто не возражал. Настя мило простилась, Сергий любезно поклонился. Данила кивнул так, словно на голове у него была кичка поверх кокошника. Никита пожал вялую, как дохлая жаба, ладонь и пообещал сходить «на… кхм… лекцию».

Когда посланец – непонятно, кого – удалился, все переглянулись.

– Молодцы, ребята! – веско сказал Сергий. – Как по нотам все разыграли. Эту муть надо разъяснить. По возможности, отфильтровать. Ишь, повылезли! Боюсь только, что не столь они безобидны, эти иудаиты. Судя по наглости, с которой их зомбированный посланец явился сюда. И не вчера стали готовиться к прыжку. Ладно. Мне тоже пора. Никита, завтра позвони по оставленному телефону. Пойдешь вдвоем с князем. Не думаю, впрочем, что они сразу решатся на активные действия. У сектантов вообще принято медленно затягивать в свои сети. Хотя эта секта, чует мое сердце, куда опаснее прочих будет…

Произнеся необычно длинный для себя монолог, Сергий улыбнулся Насте, прощаясь. Она подошла и неожиданно обняла его, шепча слова благодарности. История ее чудесного спасения, поведанная Данилой, произвела на нее впечатление, пожалуй, большее, чем все прочие чудеса, будь они неладны.

Новогодняя ночь измотала и еще раз напомнила о войне, которой не было ни конца, ни края. Оставалось только выпить за победу… Только вместо каски со спиртом были хрустальные фужеры с шампанским…

Никита с Настей отправились спать, а Данила остался допивать и щелкать каналами телевизора – вдруг где-нибудь в праздник обойдутся без утомительного зубоскальства. Ему было грустно…

Лежа в кровати, девушка прижалась к своему парню и вздохнула. Никита понял, что ее гложет, – он уже был посвящен во все подробности «киевского пленения».

– Ну, что ты маешься? Подумаешь, ударила злыдню ножом или чем там – а, скальпелем!

– Понимаешь, я никогда не думала, что способна на такое…

– Я тоже был «мальчик-одуванчик», а когда в первом же бою друга убили… Только что ведь разговаривали в укрытии, а гляжу – он уже… того… Снайпер ихний достал… Озверел я тогда, про «не убий» забыл напрочь, пошел мочить направо-налево… Хотя, какое там «не убий» – на войне!

Бывшая «тургеневская девушка» лишь еще раз глубоко вздохнула…

На другой день позвонил Сергий, сказал, что местоблюститель патриаршего престола должен быть у себя в Патриархии, поскольку для церкви светских праздников во дни рождественского поста не существует. Никита мигом собрался и поехал в Свято-Данилов монастырь. Что говорить и как себя вести, он ясно не понимал, ничего не «выстраивал», – решил положиться на интуицию и добрую волю Дамиана.

Когда Лазарев появился в секретариате, там находился только нервно вскочивший отец Верещанский. Судя по испуганному лицу, по забегавшим глазкам, ему были даны четкие указания не пускать Никиту и вызвать на подмогу охрану. Что он и попытался сделать, схватив мобильник. Но Никита быстро его «разоружил» и мысленно приказал успокоиться. Сапфир обрадованно сверкнул, и священник застыл столбом, вперив пустой взгляд в шкаф с бумагами.

Когда хранитель перстня возник на пороге кабинета, Дамиан сидел за большим столом, изучая какие-то документы. В мужестве ему было не отказать: спокойно отложил папку, указав Никите на посетительское кресло.

– Ну, вот, сын мой, ты и появился.

– Да, Ваше Высокопреосвященство, и должен просить прощения, что осмелился побеспокоить, что называется, без стука… Но, боюсь, у меня не было выбора.

Изумление мелькнуло в глазах митрополита Смоленского и Калининградского. Было очевидно – совсем не такого начала разговора он ожидал. И не ожидал таких речей от бывшего простого спецназовца. Но с трагической смерти Алексия много воды утекло, хотя и месяца еще не исполнилось…

Перед местоблюстителем престола, при всем почтении к сану, стоял равный .

Дамиан совладал с собой и продолжил тем же отеческим тоном:

– Напрасно ты скрыл от меня то, что взял реликвию. Так вот она какая… – перстень на руке Никиты засиял радостным синим огнем – Никита уже научился понимать настроение реликвии.

Митрополит побледнел, ожидая воздействия. Он был умен и без особого труда догадался, что священный Сапфир обладает какими-то необыкновенными возможностями. Если искренне веришь в сошествие Благодатного Огня на Пасху, то остальные чудеса уже не кажутся безумием.

Но Никита вдруг опустился на одно колено и проговорил:

– Благословите, владыка…

Дамиан медленно поднялся из кресел и сотворил крестное знамени над склоненной головой хранителя святыни, все еще ничего не понимая.

А у Никиты словно открылось второе дыхание – он этим славился еще с солдатских времен, когда надо было во что бы то ни стало добежать через смертельно опасную «зеленку» и спасти погибающих товарищей.

Глухим от волнения голосом он произнес слова, завещанные ему покойным патриархом:

– Никто, кроме вас… Ваши враги оказались и моими врагами, и я не хочу, чтобы они победили. Если будет на то воля Божья, вы станете патриархом. Как бы им ни хотелось обратного.

Взор Дамиана увлажнился. Он был политиком и шагал к высшей власти уверенно и давно уже не доверял никому… Но, возможно, впервые почувствовал всю бездну одиночества, на которое обрекает человека пресловутая «высшая власть».

– Встань, сын мой. Думаю, тебе и дальше надлежит хранить реликвию. Полагаю, она в надежных руках… А теперь ступай, будь вновь под защитой Церкви. Сегодня ты выполнил свой долг, мне же предстоит выполнить свой…

И Дамиан нашарил слегка дрожащей рукой мобильник, валявшийся на столе, среди бумаг…
Никита обернулся в дверях: Дамиан провожал его задумчивым взглядом, прижав к уху трубку…
У церковной лавки стоял Сергий, застывший в тревожном ожидании. Даже ему было неизвестно, чем кончится встреча с хитроумным Дамианом. Увидев друга, Лазарев впервые смог широко улыбнуться и расслабиться. У Сергия отлегло от сердца: без вопросов он понял, что Никита выполнил все так, как было нужно!

Крутившийся неподалеку человек, неприметной и очень типичной внешности, общался по телефону – вернее, слушал, что ему на том конце говорили. Внимательно посмотрел на Никиту и нырнул в лавку, выключив связь.

Путь к монастырским воротам был абсолютно свободен…

Во двор въехала машина, из которой вышел важный иерарх, – очевидно, прибыл на назначенную Дамианом встречу. Интересно, что за разговор теперь состоится между ними?

Настя с Данилой встретили Никиту и Сергия массой вопросов, но по довольным лицам быстро сообразили: все прошло «тип-топ». Перстень погас и слабо сверкнул лишь тогда, когда Сергий напомнил, что еще одно дело осталось незавершенным: таинственные иудаиты. Никиту же охватила эйфория – впервые за эти дни он понял, что больше не надо скрываться от «органов» и что многие беды остались позади. За предыдущую солдатско-охранную жизнь он так привык к четкому порядку, что выпадение из системы жутко тяготило.

Сергий откланялся, строго-настрого наказав ни с кем не вступать ни в какие разговоры. Напомнил, так сказать, о «забытых бедах».
Остаток дня провели в Коломенском. Настя с Данилой носились по дорожкам, играли в снежки, а Никита смотрел на них с грустью и вспоминал тот день, с которого и начались все события… Сердце опытного солдата подсказывало: впереди их ждут еще большие опасности. А еще его сердце искренне сочувствовало князю… Разве он виноват, что Настя такая хорошая?
Утром было решено, не откладывая, звонить по оставленному «доцентом» телефону.

Там вежливо «пригласили принять участие в семинаре, к пяти часам», назвали адрес – где-то на Большой Переяславской, в районе «Рижской».

Утро преобразило князя. Он собрался с силами и запретил себе даже думать о Насте с надеждой. Нет и все! Только открытая мальчишеская улыбка больше не озаряла его лицо, на котором застыло угрюмое выражение. Ни дать, ни взять – воин в разведке. Суетное уступило место главному.

Семинар проводился в подвале старого жилого дома, стоявшего во дворах. Наверное, в остальное время здесь функционировал дворовый клуб, заменивший ребятне канувшие в вечность пионерию и комсомол. Только обычно такие мероприятия сопровождаются красочно оформленными объявлениями. Тут все было как у подпольщиков – конспиративно. Словно обсуждать собирались не исторические ретроспективы, а, как минимум, «аспекты свержения господствующего строя».

Уже в коридоре ощущался сильный запах восточных благовоний – они курились на маленьких бронзовых треножниках, как в каком-нибудь кабинете аюрведического массажа. К чему тут эта вонища?

Странное, очень странное впечатление производили участники «семинара»… Они сидели и смотрели прямо перед собой, не переговаривались, лица были мрачны и сосредоточенны, как у розовых зайчиков-энерджайзеров из ТВ-рекламы. Ребята переглянулись: ничего себе «любители истории», причем одни мужчины!

На молчаливый вопрос в глазах сухонького старичка в сером затрапезном костюме и с такой же физиономией, – очевидно, секретаря собрания, – Никита ответил после секундной заминки:

– Мы от Алексея Михайловича.

Подозрительность сменилась крайней любезностью.

– Да-да, он говорил, что должны прийти два новых молодых патриота нашего Отечества! Садитесь, я вам места оставил, поудобнее.

Проходя по ряду обшарпанных стульев, «новые патриоты» оглядели зал, и Никита сразу заметил в углу давешнего благообразного мужчину, повстречавшегося в Патриархии. И еще где-то, но вот где? Судя по встревоженному лицу Данилы, он тоже что-то пытался вспомнить при виде этого на редкость привлекательного человека. Друзья сели, вновь переглянувшись. Никита шепнул еле слышно:

– Ты его тоже видел уже?

– Да, не помню только, где…

– А я – в приемной Патриархии, но и еще где-то…

– А ты заметил, что тут одни мужчины?

– Да, странно, обычно такими вещами больше интересуются экзальтированные дамы.

– А какими – такими? Нигде даже не обозначено, чему лекция посвящена! И день для нее выбран странный – все еще празднуют на полную катушку. Чую, Сергий не зря разволновался…

Мероприятие, изначально будучи непонятным, начинало принимать неприятный оборот.

Алексея Михайловича видно не было, но еще вчера стало понятно, что его роль заключалась в пресловутом «засасывании вглубь».

Вошел пожилой лектор с ленинской лысиной – тоже в чем-то сереньком, разложил свои бумажки из огромного черного, какого-то старорежимного, портфеля. Пожевав губами, бледно порадовался «новым одухотворенным лицам» и приступил к докладу.

По мере того, как лектор углублялся в тему, лица отважных воинов, вышедших на смертный бой со Змеем Горынычем, вытягивались. Тема оказалась такой же серой и пыльной, как сам докладчик: «символика в европейской геральдике». Мучительно захотелось спать, особенно Даниле, который так толком и не ложился этой ночью… А лектор показывал какие-то символы, объяснял их происхождение, уверенно сыпал терминами, то повышал, то понижал интонацию…

Данила слушал и сквозь подступающий сон его одолевало сомнение: несмотря на уверенность интонации, что-то не сходилось в словах лектора, что-то как-то по-другому об этих символах знал образованный Данила…

Но оцепенение нарастало… Не было сил даже повернуться к другу и высказать сомнения. Тем более, что неискушенный лекциями Никита уже вовсю клевал носом.

Зачарованные друзья не заметили, как присутствующие, – один за другим, с такими же сосредоточенными невидящими взорами, – покидали зал. Они беззвучно растворялись в тусклом свете подвального коридора, словно их и не было вовсе…

А тем временем загадочный благообразный персонаж, возникающий то тут, то там, словно мыльный пузырь, вполголоса беседовал с пыльным секретарем. Странный это был разговор:

– Я не сомневался, что придут.

– Да, теперь надо уничтожить перстень.

– Все готово?

– Да, только бы они окончательно впали в транс. Ничего, магистр – человек опытный, может загипнотизировать хоть сто человек.

– Может, в переулке? Никто больше не пострадает… – в голосе «секретаря» послышались человеческие нотки.

– Нет, это должен быть теракт, чтобы никто не догадался о нашем присутствии. Пусть списывают на кавказцев или еще там кого, – загадочный субъект проговорил это, брезгливо поморщившись, словно сегодня впервые столкнулся с такой досадой – милосердием.

Лектор тем временем договорил, поблагодарил за внимание, направился к двери… и вдруг подошел к двум друзьям, оставшимся в одиночестве. Больше в зале никого не было. Он что-то стал шептать, приподняв за подбородок голову сперва одного парня, затем другого… Затем торопливо вышел. Никита с Данилой последними тоже поднялись и, как роботы, проследовали к выходу, не говоря ни слова, не глядя друг на друга.

Сергий, по договоренности ожидавший их за углом дома напротив, с изумлением видел, как ребята идут в сторону метро, не обращая на него никакого внимания… поодаль за ними шел… неизвестно откуда появившийся Алексей Михайлович. Маленький «доцент» выглядел сильно располневшим в широком свободном – как с чужого плеча – плаще.

«Что происходит?» – подумал ничего не понимающий Сергий. «Куда он в плаще в такой мороз? А ребята? Они что, хвост не заметили? Или заметили, и уводят его от меня подальше? Нашли, кого жалеть?!» Решил все же проследить за происходящим и осторожно двинулся следом.

У входа в метро «Рижская» было довольно много народа: кто-то спешил в очередные гости, кто-то ждал встречи.

Сергий, все убыстряя шаги, шел за нелепой фигурой Алексея Михайловича, и в его душе все нарастала и нарастала тревога.

Вот ребята подошли ко входу, вот смешались с толпой, вот их почти догнал «доцент». Но до них оставалось еще прилично…

На мгновение Сергий потерял их всех из виду – к нему обратилась какая-то-то размалеванная девица с просьбой о «двух рублях». А когда он, сухо бросив «нету, милая», отвел от нее взгляд и вновь стал оборачиваться в сторону круглого здания станции…
Прогремел взрыв, волна которого отбросила Сергия на землю, погасив сознание.
Когда он пришел в себя, у входа в метро виднелись тела, стелился дым пожара, раздавались крики… Плохо себя сознающий Сергий пополз туда и вновь едва не лишился чувств, увидев на обледеневшем тротуаре оторванную девичью руку с розовым, в блестящих камешках мобильным телефоном, из которого доносился бубнящий голос: «Алле, Леночка, что случилось?..»

Рядом валялась почерневшая от копоти голова иудаита Алексея…
Никита и Данила исчезли…
КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

В тени Патриаршьего Престола

Пролог

Пять священных предметов веками хранились в недрах памяти сынов человеческих, сокрытые, недоступные, непонятные…

Настало время, и первым ожил перстень с Божественным Сапфиром, созданным из крови первого человека… Он пробудил остальные реликвии, и древняя Сила вновь пришла в мир, сея вокруг тайную войну. Сами по себе Святыни не были ни злыми, ни добрыми. Ныне все зависит от того, в чьих руках они окажутся. И Князь мира сего неусыпно следит за хранителями Сапфира, надеясь с его помощью отыскать путь к былому могуществу. Ибо лишь тот его обретет, в чьих руках сосредоточатся ВСЕ Пять Предметов.

Но не только Абсолютному Злу хотелось завладеть древними реликвиями…

Глава 1 Исчезнувшие тела

Сергий, преодолевая слабость и дурноту, подполз ближе к эпицентру взрыва…

Его мутило, но хуже всего было отчаяние, ледяной лапой сжавшее сердце. Никита… Данила… Как же так?! Как он мог не уследить? Не уберечь? Чего стоили все знания, весь его ум, если какая-то жалкая секта смогла победить и все сделать по-своему?

Но Сергий уже понимал, что иудаиты вовсе не были жалкими и ничтожными… Смысл их существования заключался в поиске реликвий и полном, тотальном их уничтожении. Понять бы только – зачем?

Увы, горькие сожаления никоим образом не касались судьбы перстня. Тема эта давно заинтересовала пытливый ум Сергия, из древних книг узнавшего, что уничтожить реликвии невозможно. Вернее… но мысли путались и не хотели впадать в мистическую заумь. Он, возможно, был книжником, но никак не фарисеем… Со дна души поднялась волна жуткой боли:

«Да что перстень – люди из-за этих побрякушек вырваны из жизни и разорваны в клочья! Без вины и всякого высокого смысла … Вот и ребята, бедные мои ребята … Как я мог отпустить их в это логово? О чем думал?»

Шатаясь, он поднялся, держась о стену здания станции метро. Взрыв не был таким уж мощным – даже палатки, стоявшие поодаль, практически не пострадали. Но люди… Люди погибли. И тут несчастный свидетель теракта увидел…

За сорванными с петель дверями, на грязном мраморном полу, валялся лисий малахай Данилы…

Сергий не выдержал. Упал на колени и беззвучно зарыдал в бессилии.

Но… Где же тела? Или в этом страшном месиве их уже не найти? Неужели остались только куски плоти и все?! И вновь пронзила мысль о ДОЛГЕ: перстень, перстень – он не должен попасть в руки врага!

Но почему так странно лежат тела? Словно какая-то сила помешала бомбе равномерно поразить все кругом. Именно двери помешали взрыву проникнуть внутрь станции? Да нет, их сорвало и все. Странно, странно…

Сергий с великим трудом прополз еще несколько метров – на него наткнулись выбежавшие из метро сотрудники и менты. Подхватили, втащили внутрь, стали оказывать первую помощь – благо, аптечный киоск находился в фойе и почти не пострадал. Выяснилось, что Сергий сильно ободрал лицо и ладони при падении… Звуки стали медленно пробиваться извне, но дурнота отступила.

Женщина в форме, обрабатывая его раны, что-то сказала напарнице, еле шевеля губами, синими от пережитого потрясения. Словно со дна колодца, Сергий едва расслышал:

– Ты видела, за несколько секунд, как взрыв прогремел, – несколько человек быстро прошли к эскалатору и стали спускаться. Я на вахте сидела – так они мимо, и на меня даже внимания не обратили. Прошли, никаких документов льготных не показали… Я уже и свисток к губам поднесла, а тут как рванет… Вот ты бы убежала от теракта?

– Я-то? – женщина покосилась в сторону кровавого месива. – Господи, да я бы и сейчас убежала куда глаза глядят! Да как же их бросишь, несчастных? Вдруг кто жив еще… – слезы медленно текли по ее бледному лицу.

– Наташ, ты не рассуждай, дело делай, нам сейчас туго придется, приготовься. И как только этот остался жив? За колонной, что ли, спрятался? Вы меня слышите, а? Слышите?! – но Сергий решил не вступать в разговоры и только слабо застонал и зажмурился. Что там было сказано об исчезнувших перед взрывом?

А первая женщина гнула свое – так бывает в минуты сильных потрясений: люди зацикливаются на какой-то одной мысли и ее колом из башки не вытешишь.

– Знаешь, это так странно было: женщина прошла мимо, и меня словно парализовало. Пойми, это ДО ВЗРЫВА БЫЛО!

«Что бы мы без них делали? – подумал Сергий, морщась от перекиси водорода, которой обрабатывали его ссадины. – Бабы наши, бедные сердобольные бабы… А мы их в алтарь не пускаем, даже когда крестим…

Куда только наше сознание не прячется, силясь заслониться от внезапно нахлынувшего ужаса? Даже в отвлеченные религиозные дискуссии «о чистом и нечистом»…

А Наташа, – натренированный Сергий сразу запомнил ее имя, – продолжала шептать:

– Понимаешь, одна из них, женщина, необычная такая была, – словно уводила двух мужчин от взрыва, торопилась. Но как в коконе стеклянном они проплыли мимо меня – я даже лиц толком разглядеть не смогла, а ты знаешь, я приметливая, кого хочешь из хулиганов узнаю в момент!

И тут до контуженного Сергия что-то стало доходить…

«Хм… Женщина? Два парня? Так-так…»

Вбежавший милиционер попросил женщин выйти и помочь раненым. А здоровяк, уже почти пришедший в себя, шатаясь и морщась покинул отделение милиции, где кто-то орал по телефону – тоже, видать, контузило.

Но побрел он не к выходу – в ту сторону даже взглянуть было страшно, – а к эскалатору. «Лесенка-чудесенка» все еще работала и ступеньки с прежней безмятежностью убегали вниз… Словно и не было никаких взрывов, никаких оторванных голов…

Вот вниз и поехал Сергий, сам еще плохо понимая, что и зачем делает. Вцепился в текучий поручень намертво – чуть не оторвал, покачнувшись. Спускался, и все казалось, что просто сильно припозднился, и вот-вот должен загудеть последний поезд. Хотя звуки все еще пробивались еле-еле и ватная тишина не отпускала…

На перроне было пусто. Все, кто мог, поднялись наверх – спасать пострадавших.

Стоп!

Где-то в глубине пространства вдруг хлопнула дверь, судя по звуку – тяжелая. Было бы понятно, если бы потом раздались торопливые шаги спешащего сотрудника метрополитена. Но вновь повисла неприятная сонная тишина, нарушаемая отдаленным гулом, доносившимся сверху. Очевидно, движение на линии было перекрыто. Шатаясь и периодически прислоняясь к желто-коричневому, какой-то «пивной» расцветки кафелю колонн, Сергий побрел на растаявший в тиши звук. Что-то тут было не так.

Перрон кончился, дальше был только черный, страшный зев тоннеля и рядом… узкая металлическая дверь. Куда она вела? Казалось, ею не пользовались со дня основания станции… Но Сергий решительно шагнул и попытался открыть этот источник странного звука, только что прозвучавшего в покинутом людьми пространстве.

Дверца, скрипнув, поддалась неожиданно легко, за ней открылся узкий высокий коридор, слабо освещенный редкими лампами в проволочных сетках. Он уводил куда-то, словно засасывал в свои глубины… Сердце вдруг ёкнуло, хотя ничего особенно страшного ординарное техническое помещение вроде бы не внушало.

И вновь царившую тишину нарушил слабый шорох где-то там, впереди, за дальним поворотом. Но все стихло, словно люди, ставшие причиной шума, тоже услыхали преследователя. А с другой стороны станции стал нарастать гул прибывающего поезда – надо думать, спешила помощь. Раздумывать было некогда. Сергий шагнул в это тусклое мерцание, и дверь за ним со стуком захлопнулась…

Глоссарий

Авиафар – первосвященник иудейский при царях Давиде и Соломоне. Был отстранен Соломоном от первосвященнической должности.

Автокефальная церковь – в православии самостоятельная поместная церковь, административно (канонически) полностью независимая от других поместных церквей.

Аменхотеп II – фараон Древнего Египта, правивший приблизительно в 1428–1397 годах до н. э.

Архиерей – епископ в современной Церкви – лицо, имеющее третью, высшую степень священства.

Бачвези – древнейшее загадочное племя светлокожих людей, истории о которых живут до сих пор среди угандийцев (Африка).

Василиане , или базилиане – греко-униатский монашеский орден св. Василия Великого, возник в Польше в XVII в. вследствие преобразования православных монастырей по римскому католическому образцу.

Вирсавия – вдова Урии Хеттеянина, жена царя Давида и мать царя Соломона. Была женщиной редкой красоты.

Гибеллины , а также гвельфы – политические направления в Италии XII–XV вв., возникшие в связи с попытками императоров Священной Римской империи утвердить своё господство на Апеннинском полуострове. Гвельфы выступали за усиление влияния папы римского, гибеллины – против.

Давид, царь – второй царь Израиля, царствовал 40 лет (ок. 1005—965 до н. э.): был царём Иудеи, затем присоединил к ней территории израильских племён, а также захватил хананейский г. Иерусалим, сделав его своей столицей.

Донат Великий – деятель раннего христианства, епископ Нумидийский. Один из основателей донатистской церкви. Положение Доната о том, что христианские таинства оскверняются прикосновением к ним порочных рук, легло в основу многих европейских средневековых ересей. В 348 г. Донат был низложен императором Константином, изгнан и умер в ссылке.

Елоховский собор – Богоявленский кафедральный собор в Елохове – сейчас кафедральный собор Московского Патриархата.

Епитрахиль – принадлежность богослужебного облачения православного священника и епископа – длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь, знак сохранения иерейских благодатных дарований. Без епитрахили священник и архиерей не могут священнодействовать.

Ересь – сознательное отклонение от догматов веры, предлагающее иной подход к религиозному учению; выделение из состава церкви новой общины.

Иван Третий – Иван III Васильевич, известен также как Иван Великий (1440–1505) – великий князь московский с 1462 по 1505 год, сын московского великого князя Василия II Васильевича Тёмного.

Иерей – вторая степень священства в христианских церквах, выше диакона и ниже архиерея; в РПЦ иначе называется священником, пресвитером, попом.

Истинно-Православная Церковь (ИПЦ)  – самоназвание ряда церковных юрисдикций, считающих себя православными и противопоставляющих себя официальным православным церквам. Поместные православные церкви обычно считаются, с точки зрения ИПЦ, еретическими.

Иудаиты, или Каиниты – еретики, стремившиеся применять к христианскому учению иудейские воззрения. Начало их относится к I веку.

Камилавка – высокий цилиндрический, расширяющийся кверху головной убор православного духовенства. В России появилась в середине XVII в., в годы реформ патриарха Никона, объект нападок старообрядцев.

Крест наперсный – крест, носимый на груди (на персях), под одеждой или поверх неё, на шнуре или цепочке, надетых кругом шеи.

Криптолог – специалист в криптологии – науке, занимающейся методами шифрования и дешифрования.

Лжедмитрий II (?—1610) – самозванец, авантюрист, выдававший себя за русского царя Дмитрия Ивановича. Настоящее имя и происхождение не установлены. Прозван Тушинским вором.

Лилит – первая жена Адама в каббалистической теории. Упоминается в некоторых ранних апокрифах христианства, не вошедших в библейский канон.

Матронушка – Блаженная старица Матрона (урождённая Матрёна Дмитриевна Никонова (1881–1952) – святая Русской православной церкви.

Мендель, Грегор (1822–1884) – монах, основоположник учения о наследственности (менделизм).

Мессинг, Вольф (1899–1974) – эстрадный артист, выступавший в СССР с психологическими опытами «по чтению мыслей» зрителей, заслуженный артист РСФСР (1971).

Милославские, князья – дворянские роды, происходящие от литовского выходца Вячеслава Сигизмундовича, прибывшего в Москву в 1390 г.

Митрополит – высшее звание православных и католических архиереев.

Мироточение – появление благоухающего вещества на иконах и священных предметах, с точки зрения церкви – чудо, находящееся в одном ряду с другими чудесами, описанными в Ветхом и Новом Заветах.

Нефертити – «главная супруга» древнеегипетского фараона XVIII династии Эхнатона.

Никон, патриарх (1605–1681) – шестой Московский патриарх, реформатор церкви. Никоновские реформы привели к расколу.

Панагия – маленький образок Божией Матери, носимый епископами Православной Церкви на груди, является знаком архиерейского достоинства.

Придел – пристройка со стороны южного (или северного) фасада или специально выделенная часть основного здания храма для размещения дополнительного алтаря с престолом для отдельных богослужений.

Расстрига, поп-расстрига – служитель культа, лишенный своего сана постановлением церковных властей.

Рукоположение, или Хиротония – в общехристианском использовании – посвящение человека, наделяющее его правами совершать таинства и обряды.

Рюриковичи – княжеский, а позднее царский, род потомков Рюрика, раздробившийся с течением времени на множество ветвей. Последними правителями из правящей династии Рюриковичей на Руси были цари Фёдор I Иоаннович и Василий Шуйский.

Соломон, царь – сын царя Давида и Вирсавии, третий иудейский царь. Период его правления (приблизительно 967–928 года до н. э.) считается периодом наибольшего расцвета объединенного Израильского царства.

Сорбонна – ряд университетов во Франции, расположенных в Париже и центральном регионе страны – Иль-де-Франс. Один из крупнейших университетских центров мира.

Софья Палеолог (ок. 1455–1503), великая княгиня московская, вторая жена Ивана III, мать Василия III, бабушка Ивана IV Грозного.

Суламита, или Суламифь – библейский персонаж, героиня Песни песней, возлюбленная (невеста) царя Соломона.

Схизма – раскол в Церкви или иной религиозной организации:

Тамплиеры – духовно-рыцарский католический орден, основанный в Святой земле в 1119 году небольшой группой рыцарей после Первого крестового похода. Упразднён и распущен папой Климентом V в 1312 году.

Тора, или Книги Моисеевы ( Пятикнижие Моисеево)  – пять первых книг канонической еврейской и христианской Библии.

Филарет, патриарх (в миру Феодор Никитич Романов, ок. 1554–1633) – боярин и воевода в царствование Фёдора Ивановича, Бориса Годунова, Лжедмитрия I и Василия Шуйского, церковный и политический деятель Смутного времени и последующей эпохи, был в польском плену; Патриарх Московский и всея России (1619–1633). Первый из рода Романовых, носивший именно эту фамилию, двоюродный брат царя Феодора Иоанновича. Сына его Михаила в 1613 избрали на царство.

Филермская икона Божьей Матери, или Филермоса – Филермская икона Пресвятой Богородицы. По преданию, эта икона написана св. евангелистом Лукой и им же препровождена в Египет к назареям, посвятившим свою жизнь иноческому подвижничеству, откуда потом была перенесена в Иерусалим. В настоящее время хранится в музее черногорского города Цетина.

Шептицкий Андрей, митрополит (в миру граф Роман Мария Александр Шептицкий, 1865–1944) – доктор права (1888), доктор теологии (1894), предстоятель Украинской грекокатолической церкви в 1900–1944 годах, митрополит Галицкий. За антироссийские проповеди в Первую мировую войну находился в ссылке в Киеве, Новгороде, Курске, затем в Спасо-Евфимиевском монастыре в Суздале. Пользовался огромным уважением не только среди украинцев, но и среди евреев. Прекрасно владел ивритом. Во время «Дела Бейлиса» в 1913 публично опроверг кровавый навет на евреев. В 1939 сотрудниками НКВД были расстреляны его брат Лев, супруга и все члены семьи. В июне 1940 обратился с письмом к Сталину, протестуя против пропаганды безбожия в школах. В июле 1941 встретился с С. Бандерой и как глава церкви дал согласие на борьбу бандеровцев с большевиками. В дни гитлеровской оккупации выступал против уничтожения евреев, сам участвовал в спасении многих еврейских детей. Единственный представитель церкви в Европе, обратившийся с письмом к Папе Римскому и лично к Гиммлеру, протестуя против геноцида евреев.

Экзорцизм – процедура изгнания бесов и других сверхъестественных существ из одержимого с помощью молитв, обрядов определенной религии.

Элоим – наиболее распространенное именование Единого Бога в Библии.

Примечания

1

Донат Великий – деятель раннего христианства, Епископ Нумидийский. Один из основателей, епископ и глава донатистской церкви. Положение Доната о том, что христианские таинства оскверняются прикосновением к ним порочных рук, легло в основу многих европейских средневековых ересей.

В 348 г. Донат был низложен императором Константином, изгнан и умер в ссылке.

2

Граф Алексей Григорьевич Бобринский – незаконнорожденный сын Екатерины II и Григория Орлова. Мать, убедившись в его полной непригодности к серьезным государственным делам, потеряла к нему всякий интерес. Прежде всего, она все-таки была самодержицей!

3

Мадам, я очарован! (фр.)

4

Рада Вас видеть, князь! (фр.)

5

Я тоже… (фр.)

Content

Моисеенко Святослав Феоктистович Последняя тайна Патриарха

Святослав Моисеенко Последняя тайна Патриарха

Перстень? Да при чём тут перстень?! Вместо предисловия

Глава 1 Смерть Патриарха

Глава 2 Загадка перстня

Глава 3 След реликвии

Глава 4 Утро туманное…

Глава 5 Демоны древнего подземелья

Глава 6 Выход из западни

Глава 7 Новый друг

Глава 8 Напутствие Владыки

Глава 9 Путь на восток

Глава 10 Смерть крадется по пятам

Глава 11 Алтайские пасторали

Глава 12 Алтайские призраки

Глава 13 Волки – не самое страшное

Глава 14 Пещера Хранительницы Гор

Глава 15 История Реликвий проясняется

Глава 16 Проклятие царя Соломона

Глава 17 Тучи сгущаются

Глава 18 Итальянский след Реликвий (Сокровище венецианских дожей)

Глава 19 Катакомбы Ватикана

Глава 20 Чудеса Санта Клауса

Глава 21 Филермоса

Глава 22 В застенках

Глава 23 Пропавшая Книга

Глава 24 Львовские откровения и заморочки

Глава 25 Мать городов русских

Глава 26 Нежданная помощь

Глава 27 Вдовствующая Церковь

В тени Патриаршьего Престола

Пролог

Глава 1 Исчезнувшие тела

Глоссарий