Руикби Лео

Фауст

Лео Руикби

Фауст

Посвящается девочке с кладбищенского двора

The Life and Times of a Renaissance Magician by Leo Ruickbie

Публикуется с разрешения издательства DA CAPO PRESS, an imprint of PERSEUS BOOKS, INC. (США) и Агентства Александра Корженевского (Россия)

Благодарности

Любая книга – это не только печатный текст, и данная работа не является исключением. Книга подводит итог нескольких лет жизни, тысяч километров экспедиций, миллионов прочитанных страниц и многих встреч с интересными и щедрыми в общении людьми. Хотя вначале я не имел ни малейшего представления о том, что ждёт впереди, путешествие оказалось легче благодаря помощи многих, кого я встретил по дороге и кого хотел бы искренне поблагодарить.

Итак, мои благодарности адресованы: Мехтхильде Бекмейер, городская библиотека, Бад-Кройцнах; Ванессе Диппель, Бюдинген; Урсуле Флак, Альтвайльнау; Розе Гема, исторический «Дом доктора Фауста», Бад-Кройцнах; Р. Хаасенбрух, университет Галле-Виттенберга; Хайке Хамберге, директору музея и архива Фауста, Книтлинген; Сюзане Хенкер, фотоархив города и университета в Дрездене; Петре Хессе, университет Лейпцига; господину и госпоже Хохвальд, «Дом Фауста», Книтлинген; Торстену Хофрату, Зиммерн-Хунсрюк; Александре Ильгниус, библиотека герцога Августа, Вольфенбюттель; Владимиру Йосиповичу, интернет-сайт Destinacije.com; Гудрун Каук, Вёхтерсбах; Харальду Крамеру, бургомистру города Штадтрода; Гюнтеру Кроллу, библиотека университета Франкфурта-на-Майне; Тобиасу Кюнцлену, эфору Маульброннского монастыря; Генриху Лауну, Бад-Кройцнах; Валерии Марии Леонарди, орден госпитальеров; Тиму Лёрке, музей и архив Фауста, Книтлинген; Эдите Паруш, доктору Францу Мегле-Хофекер, главный государственный архив, Штутгарт, Ягеллонский университет, Краков; Петре Паули, городская библиотека, Бад-Кройцнах; Кристине Питцнер, Виттенберг; Юлиусу Рейзеку, центральная краеведческая библиотека, Бад-Кройцнах; Гансу-Рудольфу Руппелю, городской архив Корбаха; доктору Клаусу Руппрехту, государственный архив в Бамберге; доктору Шику, Хельмштадт; доктору Эдите Шиппер, Баварская государственная библиотека, Мюнхен; доктору Беатрисе Шеневальд, государственный музей Ингольштадта; профессору Вильфриду Шентагу, Штутгарт; доктору Штефену Шурле, Боксенберг; Силке Тицман, городская управа, Штадтрода; семье Трч, «Цум Лёвен», в Штауфене; доктору Михаэлю Весперу, управляющему по делам туризма и маркетинга, Бад-Кройцнах; а также У. Веку из Триттенхайма.

Отдельная благодарность профессору Фрэнку Бэрону из Канзасского университета – за щедрость, с которой он жертвовал временем, читая рукопись и обсуждая со мной ряд тонких моментов в толковании материала. Исключительные благодарности я адресую моим друзьям, Хольгеру Кемпкинсу и Кордуле Краузе. Наконец, я с удовольствием благодарю редакторов «Хистори пресс», с воодушевлением работавших над проектом: Софию Бредшоу, Саймона Хэмлета и Джо Хоува. Но самую великую благодарность я оставляю моей жене, доктору Антье Боссельман-Руикби, почти всегда терпеливо сопровождавшей меня в блужданиях по тёмным и волнующим уголкам прошлого.

1. Скандал времён Ренессанса

Я расскажу тебе о страхах души, при условии, что ты сможешь это выслушать.

P.F. История достойной осуждения жизни и заслуженной смерти доктора Джона Фауста (1592)

Молнии рвут небо на части. В электрических жилах неба неистово-яростным пульсом бьётся небесная ртуть. По чёрному беззвёздному простору дьявольским барабаном раскатывается гром. Словно хор проклятых, в верхушках деревьев завывает ветер. Маг стоит среди оплавленных, уже почти растёкшихся свечей, в тщательно очерченном, но размытом дождём круге, дрожащим голосом выкрикивая древние заклинания, в которых имена забытых богов перемежаются словами неведомых языков. Наконец, под аккомпанемент резких звуков и стонов – неизвестно, рождённых ветром или адом, – и в сверкании молний, которые мечет сам Бог, очевидно недовольный происходящим, из пламени и гротескных теней сама собой проступает фигура. Овладев всеми науками и всеми областями человеческого знания, маг по своей доброй воле встал на порог безумия и вечной муки.

Между простым смертным и силами ада заключается договор. С жадностью вампира, высасывающего душу, пергамент впитывает кровавую подпись. В обмен на непрочный товар – столь дорогой и доставшийся с такой лёгкостью – демон обязуется выполнять любые приказания мага. Вдвоём они путешествуют по миру, испытывая множество приключений. Забросив науку, учёный с наслаждением предаётся вину, женщинам и развлечениям. Он творит чудеса, услаждая взоры студентов, лордов – и даже самого императора. Он купается в славе, он счастлив и окружён гаремом, в котором есть прекраснейшая из всех женщин Елена Троянская. Мот и транжира слишком поздно замечает, что его время уходит. Он проклят. Господь больше не слышит мага и закрывает перед ним двери рая. Дьявол в итоге получает своё.

Да, поиски тайного знания всегда чреваты договором с дьяволом. Поддавшийся искушению может наслаждаться плодами сделки, но ему ни за что не вырваться из когтей Сатаны. Это старая, хорошо известная история. Разумеется, сюжет получил широкое распространение – не только в литературе, но и в других жанрах. К теме Фауста обращались великие умы, представлявшие самые разные области творчества. Среди них были литераторы – например, современник Шекспира Кристофер Марло и величайший немецкий поэт Йоганн Вольфганг Гёте, и художники – такие как Рембрандт или Эжен Делакруа, и гении музыки – Людвиг ван Бетховен и Рихард Вагнер, – и каждого из этих творцов вдохновила на создание шедевра история Фауста. Не выглядят преувеличением слова бывшего декана аспирантского колледжа Принстонского университета, профессора Теодора Циолковского, утверждавшего, что миф о Фаусте оказался тем центром, вокруг которого шло формирование западного сознания{1}.

Количество написанных на эту тему работ поистине ошеломляет. В монументальном каталоге Александра Тилле упоминаниям о Фаусте отведено 1152 страницы убористо напечатанного текста – причём этот каталог покрывает лишь период до начала XVIII века, в то время как библиография работ о Фаусте или приписываемых Фаусту, составленная Гансом Геннингом, занимает два увесистых тома. По некоторым оценкам, Фаусту посвящено около 3 миллионов страниц печатных изданий, в сумме занимающих что-то около 20 000 книг. «Фауст» Гёте всегда считался одним из наиболее часто цитируемых, переиздаваемых, воспроизводимых и сыгранных на сцене литературных произведений. Говорят, на мировых театральных подмостках каждый вечер дают около 300 представлений по «Фаусту» Гёте. Составленный более 100 лет назад каталог Тилле включал около 700 художественных изображений гётевского Фауста. История Фауста легла в основу более чем 600 опер и произведений классической музыки. В продаже можно найти 31 песню или альбом как минимум 30 современных исполнителей, записывающих произведения в самых разных жанрах – от поп-музыки до деф-метал, в названии которых было прямо использовано имя Фауст. Впервые оживший на экране в 1896 году, сюжет «Фауста» разошелся по миру в более чем 80 кинолентах, снятых 67 режиссёрами из 13 стран. Наконец, на этой же основе разработана настольная игра и более десятка видео– и компьютерных игр. Кроме возможностей читать, слушать, смотреть или играть в продукцию, посвящённую Фаусту, желающим доступна обувь «Мефисто», а также пиво и красная рыба под маркой «Фауст» из штата Вашингтон. Освальд Шпенглер в своей значимой работе «Закат Европы», впервые опубликованной в 1918 году, разработал целую социальную теорию, относившую всё западноевропейское общество к фаустовской культурной эпохе{2}.

Хотя искусство нередко ищет в современном прочтении «Фауста» пути к просвещению или искуплению, повседневное использование термина «фаустовский» почти всегда имеет отрицательный оттенок. Соединение дьявола с германскими корнями этой истории вызывает неизбежные ассоциации с режимом нацизма – и здесь одним из примеров является «Мефисто» (1936) Клауса Манна. Другие авторы соглашаются с характеристикой современности, данной Шпенглером, но кажется, что одно не слишком отличается от другого. Идея сделки Фауста с дьяволом нашла воплощение даже в таких областях, как внешняя политика США и генетика.

Фауст превратился в метафору модерна, применимую не только к величайшим достижениям человечества, но и к тёмным сторонам современной жизни.

Подобно гомункулусу, созданному магом эпохи Возрождения, история Фауста обрела собственную жизнь. Но правдива ли эта история? Следя за упоминаниями о Фаусте на страницах исторических документов и путешествуя по местам, где он мог бывать, я пришёл к убеждению, что легенда, которую мы привыкли называть «Фаустом», не вполне идентична реальному Фаусту – человеку, жившему около 500 лет назад. Оказалось, что образ, ставший известным из произведений великих художников и тиражированный в несчётных копиях, далёк от истины.

Из зыбкого болота легенды поднимаются лишь неясные блуждающие огни, столь же иллюзорные, как и великий дух, которого он называет своим спутником. В самый момент своего появления в исторических записях Фауст получает репутацию наихудшего сорта – ту, которая приклеивается намертво, как дурная кличка к собаке. Откройте любой словарь или энциклопедию – и поинтересуйтесь, что пишут о Фаусте? Раз за разом все повторяют лишь одно слово: «Шарлатан».

Невозможно отрицать, что для XVI века появление Фауста было скандальным событием. Он объявлял себя величайшим из живущих магов и утверждал, что владеет тайным искусством некромантии, заявляя даже о своей способности творить чудеса, приписываемые Иисусу. Это вызвало ропот среди его современников и в итоге привело к тому, что Фауста обвинили в наихудших преступлениях и личных пороках, какие можно было вообразить в то время. Реакция современников была такой же скандальной. С тех пор история ошибочно рассматривала Фауста только в отрицательном свете. Но известны ли доказательства того, что Фауст вызвал из ада демона Мефистофеля и заключил соглашение с дьяволом, совершив всё то, в чём его обвиняли? Несомненно, что Фауст не был святым, но и дьявол не всегда так беспросветно чёрен, каким его обычно изображают. Хотя за 500 лет образ настоящего Фауста мог несколько расплыться, внимательное исследование позволяет взглянуть на его жизнь критически и беспристрастно.

Неправильным является не только отношение к личности Фауста, но и любые другие оценки, которые, по сути, были сделаны ещё во времена Возрождения. Со времени выхода в свет в 1964 году исследования о Джордано Бруно госпожи Френсис Йейтс (известного историка и дамы-командора ордена Британской империи), поместившей оккультизм в центр любого понимания эпохи Возрождения, развитию этой идеи были посвящены лишь несколько научных работ, причём особенно слабо изученными оказались ранние годы Северного Возрождения. Хотя в 2004 году профессор Осман Дурранди назвал Фауста «иконой современной культуры», упоминания об этом человеке отсутствуют в современной ему общей истории и редко встречаются даже в работах более узких специалистов{3}. В 1979 году профессор Уэйн Шумейкер из Калифорнийского университета в Беркли отметил: «Я пришёл к выводу, что традиционное понимание образа мысли, существовавшего в эпоху Возрождения, является если не совсем ложным, то не более чем наполовину правильным». Образ Фауста принадлежит как раз этой, «неправильной» половине. Он отражает забытую или даже тайную сторону своего века. В этом смысле найти реального Фауста – значит открыть реальную историю того периода.

Столь непростая задача настоятельно требует глубокого понимания всех сложностей того периода. Как предмет биографического исследования, Фауст представляет действительно непростую проблему. Мы знаем о нем со слов других людей, из которых Фаусту симпатизировали лишь немногие, а большинство было настроено откровенно враждебно. Всё, что мы знаем о Фаусте, – либо вторично и необъективно, либо заведомо предвзято. Это приводит к двум возможным подходам в оценке Фауста: мы должны или принять его как почти целиком вымышленного литературного персонажа, или очистить образ Фауста от всего, что не может считаться доказанным. Оба подхода имеют недостатки, в равной степени не позволяющие раскрыть сложный характер человека по имени Фауст и то, в какие трудные времена он жил.

Свидетельства жизни Фауста, не вызывающие сомнения своей подлинностью, встречаются в очень немногих исторических источниках. В результате серьёзных исследований за последние более чем 100 лет найдено всего 7 современных Фаусту документов, проливающих свет на эту фигуру. В 1507 году о Фаусте впервые написал аббат Йоганн Тритемий (1462–1516), и в 1513 году о нём упомянул приятель аббата, Конрад Муциан Руф (обычно его называют просто Муцианом, 1471–1526). Затем, в 1520 году, имя Фауста появляется в приходно-расходной книге Георга III Шенка фон Лимбурга (1470–1522), епископа Бамбергского. Следующие документы, в которых упоминался Фауст, будут написаны лишь через 8 лет, причём с разрывом в несколько дней. Первый относится к записям метеорологического журнала приора Килиана Лейба (1471–1553) за 5 июня 1528 года, а второй представляет собой официальную запись из документов города Ингольштадта от 15 июня того же 1528 года.

В Нюрнберге Фауста отметили в официальных записях 1532 года. Позднее его упомянул Иоахим Камерарий (Иоахим Липгард) в письме, датированном 1536 годом. Когда доктор Филипп Бегарди писал о Фаусте в своём труде Index Sanitatis (опубликованном в 1539 году), он утверждал, что Фауст уже умер.

Наибольший интерес вызывает свидетельство аббата Тритемия, автора первого упоминания о Фаусте. Будучи одновременно выдающимся магом и высокопоставленным священником, осуждавшим и в то же время практиковавшим занятия астрологией, этот человек не только регулярно подвергался обвинениям в чёрной магии, но и критиковал других за то же самое. Во времена, когда покровительство со стороны аристократии имело первостепенное значение, Тритемий активно участвовал в политике, то и дело нападая на своих конкурентов. Осуждая того, кто своим «назойливым шумом привлекает внимание королей и правителей», Тритемий в то же время с неподобающим монаху усердием предъявлял собственные полномочия сильным мира сего{4}. Кроме прочего, Тритемий был человеком со связями: одно время к нему прислушивался даже император Максимилиан I. Среди друзей аббата Тритемия числились многие из тех, кто впоследствии оказался в лагере недоброжелателей Фауста, – например, Муциан. В целом это была противоречивая личность.

Письмо Тритемия, о котором идёт речь, было необычным. Это единственный из многочисленных текстов Тритемия, в котором говорится о Фаусте. Начало переписки, как и ответ его корреспондента, астролога Иоганна Вирдунга из Хассфурта (ок. 1463 – ок. 1538), давно утрачены. Однако, кроме текста письма, Тритемий оставил и другие ссылки. Так, он упоминал ещё несколько документов – что-то вроде визитных карточек, полученных от Фауста и уже отосланных Вирдунгу. Тритемий не мог выдумать того положительного, что он писал о Фаусте – по той причине, что Вирдунг уже был знаком с магом и имел кое-какое представление об этом человеке. Впрочем, Тритемий не щадил Фауста. Наоборот, он впрямую обличал мага. Убеждая Вирдунга, Тритемий не мог уйти от деталей, в отношении которых они были согласны друг с другом. Все эти обстоятельства делают письмо Тритемия важнейшим историческим документом.

Несмотря на то что большинство источников занимали враждебную позицию по отношению к Фаусту, известны материалы, говорившие о противоположном, – что в целом отражает сложную, хотя и не вполне сохранившуюся историческую мозаику. Будущее упоминание о зачислении Фауста в университет Гейдельберга в 1509 году не имеет большого значения по причинам, которые мы ещё обсудим. Кроме этих ссылок имя Фауста упоминается и в других письменных работах его современников (в том числе знавших его лично), а также в документах, оставленных теми, кто жил позже, вплоть до начала XVI века. Известны и другие тексты: «Застольные речи» лидера Реформации Мартина Лютера (1483–1546), лекции сподвижника Лютера, Филиппа Меланхтона (1497–1560), письмо аристократа и искателя приключений Филиппа фон Гуттена (1511–1546), различные околоисторические хроники, работы Фауста по демонологии, а также счёт на продажу дома в городе, где он предположительно родился. Но даже столь небольшое количество документов даёт ключи к пониманию разнообразных жизненных интересов Фауста и извилистых поворотов его карьеры.

История Фауста началась с первого письменного упоминания о нём. Фауст вошёл в легенду в тот самый момент, когда он вошёл в письменную историю. Образ вначале был создан отравленным пером Тритемия, а затем приобрёл свои очертания благодаря негативным отзывам других авторов. Но окончательное формирование легенды в её классическом виде произошло лишь после того, как в эту историю вмешался дьявол.

Лютер и его соратники говорили о Фаусте в своём кругу уже в середине 1530-х годов. Николаус Медлер писал о реакции Лютера на упоминание Фауста во время одной из их бесед, имевшей место в период от 1533 до 1535 года, когда Лютер предпочёл говорить скорее о дьяволе, чем о маге{5}. Антоний Лаутербах (1502–1569) записал состоявшийся в 1537 году разговор о маге и искусстве магии, где сетовал, «насколько Сатана ослепляет людей», и упоминал о связи Фауста с дьяволом. Конечно, прежде всего Лютер видел в Фаусте агента Сатаны (что неудивительно) – и сводил разговор к укреплению собственной религиозной позиции. Наиболее интересен тот факт, что именно Лютер первым сказал о связи Фауста с дьяволом. Возможно, Тритемий начал эту историю, однако он оставлял фигуру Сатаны в стороне. В качестве чёрного мага Фауста первым представил Йоганн Аурифабер (1519–1575), в 1566 году опубликовавший комментарии Лютера. До этого Медлер называл Фауста просто магом. По-видимому, с 1506 года Фауст считал себя некромантом (в 1507 году об этом написал Тритемий), в то время как термин «нигромант», или nigromanticus, впервые появился в городских документах Нюрнберга в 1532 году. Некромантию – или способ прорицания, при котором маг вызывает души мёртвых, – часто смешивают с нигромантией (черной магией). В ранних упоминаниях, известных из писем Тритемия (1507 год) и Муциана (1513 год) Фауста осуждают с позиций гуманизма. Это побудило Лютера использовать имя Фауста в полемике о дьяволе. В «Застольных речах» Лютера Фауст из учёного и мага превращается в пособника Сатаны.

Новый, «дьявольский» образ Фауста вызвал к жизни историю, впоследствии рассказанную протестантским богословом и дьяконом церкви Святого Мартина в Базеле Йоганном Гастом (умер в 1552 году), который написал о неизвестном монахе, заручившемся помощью дьявола и зверски убитом своим новым хозяином. В работе, написанной в 1548 году, Гаст подчёркивал связь персонажа с дьяволом и приводил молитву против «дьявольского порабощения». Хотя работа была опубликована уже после смерти Фауста, мы не должны исключать того, что Гаст мог публиковать свои истории, следуя устной традиции, существовавшей задолго до их первого появления в печати. Будучи деятелем протестантской церкви, Гаст находился под влиянием Лютера, подчёркивавшего активную роль дьявола, – и наверняка знал о Фаусте из «Застольных речей». Речи Лютера, имевшие огромную популярность, сыграли ключевую роль в укреплении дьявольского образа Фауста.

Примерно в 1565 году граф Кристоф Фробен фон Циммерн (1519–1566/7) рассказал в «Циммерской хронике» аналогичную историю дьявольского искушения монаха «чёрным магом» Фаустом. В отношении достоверности у «Хроники» есть как сторонники, так и противники{6}. Однако знакомство Фробена с чёрной магией предполагало, что он знал предмет обсуждения и мог рассказать подробности кончины Фауста, отсутствующие в других источниках. Фробен не пытался обелить Фауста, репутация которого продолжала ухудшаться.

Значительный вклад в развивавшуюся легенду о Фаусте внёс демонолог и врач голландского происхождения Иоганн Вир (или Вирус, 1515–1588). Вир был учеником врача и специалиста по оккультным наукам Корнелия Агриппы Неттесгеймского (1486–1535), в свою очередь когда-то учившегося у Тритемия. Несомненно, что Агриппа рассказал Виру о работах Тритемия и познакомил с его взглядами. Влияние Агриппы особенно заметно в работе Вира De Praestigiis Daemonum («Об уловках демонов», или «О колдовстве»). Вир упоминает о Фаусте в четвертой редакции этой книги, вышедшей в 1568 году (работа была впервые опубликована в 1563 году). В работе осуждалось преследование людей, и, в частности, пожилых женщин, за колдовство. Кстати, Вир утверждал, что колдовство – прерогатива учёных магов, и в этом состояла ещё одна причина его отрицательного отношения к Фаусту. Судя по тексту, Вир хорошо разбирался в вопросе. Так, Вир приводит важную информацию о предполагаемом месте рождения и смерти Фауста. Но при этом Вир уделяет внимание случаю с подожжённой бородой – вероятно, потому, что это произошло недалеко от его дома в местечке Граве на реке Мёз (Маас), – и также пишет, что Фауст называл дьявола своим «куманьком».

Примерно в 1570 или 1575 году учитель из Нюрнберга по имени Кристоф Росхирт-старший (или Россхирт-старший) составил ещё один сборник рассказов о Фаусте – Vom Doctor Georgio Fausto dem Schwartzkünstler und Zauberer («О докторе Георгии Фаусте, чернокнижнике и чародее»), сопроводив этим текстом «Застольные речи» Лютера за 1535–1542 годы, то есть за период, когда о Фаусте впервые упомянул сам Лютер. Несмотря на то что в своей книге Росхирт упоминает о дьяволе всего дважды, он определяет Фауста исключительно как чёрного мага.

Ещё одним источником является «Эрфуртская хроника» Килиана Рейхмана, повествовавшая о событиях середины – конца XVI века. Продолживший хронику шурин Рейхмана Вольф Вамбах внёс две главы о Фаусте, написанные уже после 1570 года (вероятно, примерно в 1580 году). К сожалению, этот документ, получивший название хроники Рейхмана – Вамбаха, не сохранился до нашего времени и известен благодаря «Хронике Тюрингии и города Эрфурта», составленной Захарием Хогелем (1611–1677). По этой причине нельзя с уверенностью говорить, внёс Хогель изменения в первоначальный текст или нет.

Добавив в описание изрядную порцию серы, Хогель и Вамбах прочно связали имя Фауста с дьяволом. Если Росхирт упоминал о дьяволе всего дважды, а Гаст – трижды, то в тексте Хогеля и Вамбаха встречается 11 подобных упоминаний, а также другие термины, например «чёрный маг», и пикантное определение «чёртова головешка» (или «дьяволово отродье»).

Хотя понятно, что истории, приведенные Гастом и Росхиртом, слушали за столами в трактирах и в домах по всей Германии – и что время от времени эти рассказы проникали в хроники того периода, однако полная картина жизни Фауста вышла на свет лишь примерно через 40 лет после его смерти. Первой сохранившейся до нашего времени «народной» книгой о Фаусте{7} стала работа нюренбергского переписчика, датируемая приблизительно 1580 годом, – так называемая «Вольфенбюттельская рукопись», хранящаяся теперь в библиотеке герцога Августа (г. Вольфенбюттель). Судя по относительно хорошей сохранности, у рукописи было не слишком много читателей.

В 1587 году тема соглашений с дьяволом была у всех на слуху. В тот год в Диллингене судили ведьму по имени Вальпурга Хаусманн, которая после «обычного допроса, а также пытки» созналась в том, что бражничала с нечистой силой, богохульствовала и совершила 43 детоубийства во имя Сатаны. Ведьма рассказала судье, что всё началось в 1556 году, когда после ночи разврата дьявол потребовал отдать ему душу и заставил её подписать договор кровью вместо чернил, для чего нужно было разрезать левую руку ниже локтя: «После этого он дал ей перо, и, так как писать она не могла, Сатана сам водил её рукой»{8}. Прежде чем сжечь у столба, несчастную пытали калёным железом. В такой обстановке рождались легенды о Фаусте. Щедрость гуманистического духа, характерная для начала XVI века, к концу столетия уступила место религиозному страху, нашедшему выход в преследовании ведьм.

В 1587 году близ Франкфурта на Майне была разработана новая технология книгопечатания. Лудольф Людерс, регент церкви Святого Власия в Брауншвейге, в письме от 30 октября 1587 года сообщал, что «история доктора Иоганна Фауста» продавалась на Франкфуртской ярмарке по цене в 9 «добрых саксонских грошей» и все имевшиеся экземпляры быстро разошлись по рукам{9}. Книга вышла под названием Historia von D. Johann Fausten, dem weitbeschreyten Zauberer und Schwarzkunstler – или, в буквальном переводе, «История о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике» – и была напечатана Иоганном Шписом (умер в 1623 году) во Франкфурте{10}.

Хотя книга выпущена без подписи, авторство обычно приписывают Шпису. Впрочем, сам Шпис называл в качестве источника загадочного «друга из Шпейера». Шпис говорил, что попросил найти материалы о Фаусте; в ответ его друг прислал рукопись (или часть рукописи), которая и была напечатана. Несмотря на заявление Шписа насчёт «друга из Шпейера», он указал, что автором является сам Фауст. Подзаголовок выглядит следующим образом: «Составлено и отпечатано на основе его собственноручных заметок». Однако книга Шписа в значительной мере вторична и является скорее компиляцией, нежели оригинальным произведением. У «Истории» нет автора как такового. Текст грешит явными заимствованиями – из «Корабля дураков» Себастьяна Бранта, из хроник Хартмана Шеделя, из «Застольных речей» Мартина Лютера и «Сомнений христианина» Августина Лерхеймера, а также имеет сходство с «Вольфенбюттельской рукописью»{11}.

По сегодняшним меркам, книга написана слабо и даже хаотично. Произведение не учитывает хронологию – за исключением обычной линии от рождения до смерти главного героя. После рассказа о закончившейся крахом учёбе Фауста книга назидательно повествует о пагубности отхода от мировоззрения, бытовавшего в эпоху Реформации, а дальше автор переходит к рассуждениям об астрономии и путешествиях по местам, мало связанным с жизнью Фауста. Для развлечения читателя в книге приведено несколько забавных историй об обманутых Фаустом крестьянах-простофилях и евреях и о шутках, которые он разыгрывал с аристократами.

Тем не менее эта книга, полная вымысла, представлялась читателю как биография, а местами – как автобиография реального человека. В те времена вообще не проводили чёткого различия между произведениями, описывавшими вымышленные, либо реальные события – и автор или составитель мог без особых сомнений выдать придуманных героев за настоящих. Однако не следует считать «Историю» чисто развлекательной книгой, как это делают некоторые авторы{12}. В предисловии Шпис указывал, что его публикация имела цель предостеречь читателей об опасности ухода с заданного Лютером христианского пути. В этом смысле история Фауста представляла старую добрую нравоучительную пьесу с новым героем и наставлениями, которые автор облек в форму острых выпадов против церкви.

«История» подвергала осмеянию римского папу и «константинопольского» султана, императора Священной Римской империи Карла V, объявленного покровителем чёрной магии и опороченных аристократов вроде Фабиана фон Дона и князя Анхальта. Однако фон Дона и князь Анхальта были не католиками, а кальвинистами. Это обстоятельство тут же отметил Августин Лерхеймер (псевдоним Германа Витекинда (1522–1603), кальвиниста из Гейдельберга), расценивший «Историю» как атаку на учение Кальвина. В 1597 году он написал достойную осуждения книгу, в которой пытливых молодых людей призывали следовать примеру Фауста. В 1596 году получил известность случай студента Давида Липсиуса (Лейпцигского), с которым мы ещё познакомимся. Ещё до появления книги Шписа распространению историй о Фаусте также способствовал Лерхеймер в опубликованных им «Размышлениях христианина» (1585 год) – в частности, Лерхеймер считал, что этой публикацией опорочены Лютер и Меланхтон{13}. В реакции Лерхеймера интереснее всего, что предупреждение Шписа об опасности дьявольской магии, кроме прочего, рассматривалось как призыв к занятию подобными вещами – и всякий раз было связано с обращением к Фаусту как литературному персонажу.

В 1589 году Шпис издал вторую редакцию, дополненную шестью новыми главами, взятыми из эрфуртских легенд и рассказывавшими о том, как Фауст вызывал заклинаниями героев Гомера, о его попытке восстановить утраченные комедии Тита Макция Плавта и Публия Теренция, о дьявольской летающей лошади, о вине, изливающемся из отверстий в столе, о докторе Клинге (монахе) и о том, что случилось в Ауэрбаховском погребе в Лейпциге. По мере выхода новых редакций легенда, как катящийся с горы снежный ком, обрастала всё новыми историями о Фаусте. Всего было выпущено 22 редакции этой книги, переведённой на несколько языков и вызвавшей множество подражаний. Уже после выхода второго издания авторские права составителя «Истории» Шписа оказались нарушены. В 1592 году появился голландский перевод Карла Баттена (Карла Баттуса, 1540–1617), добавившего некоторые даты, облегчавшие восприятие хронологии. Когда в 1509 году профессор Наваррского колледжа в Париже Виктор Пальма Кайе (1525–1610) выпустил в свет французскую редакцию книги о Фаусте, снабдив текст собственными антипротестантскими ремарками, его самого обвинили в сделке с дьяволом и начали преследовать за колдовство. В 1599 году Георг Рудольф Видман (или Видманн, работал в 1560–1600 годах), член совета города Швебиш-Халль, опубликовал три тома (всего на 671 странице, что почти в три раза больше первоначальной книги Шписа) с добавлениями, взятыми из текстов Росхирта и Лютера.

Версия Видмана, последовательно переработанная в более читабельные произведения – сначала Иоганном Пфитцером (1674), а затем анонимным автором (1725), позднее вдохновила Гёте. Знаменитое произведение Марло было также навеяно публикацией английской редакции книги Шписа. Автор перевода, изданного в Лондоне в 1592 году, подписался лишь двумя первыми буквами – P.F. и таким же кратким обозначением рода занятий – Gent (то есть джентльмен). Кем он был на самом деле, осталось неизвестно. Впрочем, автор не ограничился простым переводом. С обычным для Елизаветинской эпохи ухарством и напором P.F. написал весьма свободный – или, точнее, значительно адаптированный текст. Переводчик частично опустил скучный теологический материал и внёс в текст много новых подробностей и описаний. В частности, P.F. приводит в книге нелестные высказывания о немцах.

В этом потоке разнообразных историй, многие из которых повествовали о других магах, живших в разные времена, встречались упоминания о событиях, современных Фаусту, в которых он, как считалось, участвовал – или вполне мог участвовать. Важно, что истории, нередко отбрасываемые как «легенды» или заведомая неправда, на самом деле описывают не только то, что приписывали магам, но, что гораздо важнее, рассказывают о том, что заявляли сами маги. Как мы увидим, многие легенды о магах, и о Фаусте в частности, нередко происходят или развиваются параллельно их собственному дискурсу, то есть сродни текстам, написанным магами или от имени магов.

В конце концов, известно огромное количество работ, авторство которых приписывали Фаусту. Первой из этих работ считается книга магических заклинаний Doctor Faustens dreyfacher Höllenzwang («Фаустово тройное заклятие адских духов»), по мнению многих изданная неправдоподобно рано – в 1407 году, в Пассау. В список литературы включено 18 ссылок, относящихся к этой книге, но можно насчитать ещё больше. Наиболее обстоятельное исследование обнаружило целых 45 рукописей и ещё 40 печатных изданий, не все из которых дошли до нашего времени{14}. Хотя центрами их происхождения и распространения чаще всего были Лион, Пассау и Рим, некоторые работы, как ни удивительно, выходили в Лондоне и Виттенберге.

Неотъемлемой чертой «фаустовских» книг и руководств по магии всегда было драматическое название. Настойчивое и частое применение таких словосочетаний, как, например, «тройное заклятие адских духов» или «чёрный ворон», подчёркивает, что эти определения имеют почти такое же значение для идентификации определённого магического дискурса, как и имя предполагаемого автора. Хотя эти тексты представляют огромный интерес для изучения жизни и карьеры Фауста – вместе с тем совершенно очевидно, что они написаны более поздними авторами, извлекавшими из легенды практическую выгоду.

В большинстве текстов используется более поздняя форма имени Иоганн либо его вариации, но никогда не используется имя Георгий, что предполагает более позднюю дату написания, то есть после 1538 года. В большинстве текстов имя Фауста применяется способом, чуждым по-настоящему аутентичным работам (к примеру, Агриппа отнюдь не назвал свою наиболее известную работу «Книгой Корнелия Агриппы об оккультной философии»). Обычно такие приёмы служат для возбуждения интереса читателя, демонстрируя то, что сегодня называют «привязкой к имиджу знаменитости». Самая ранняя печатная работа выпущена в 1607 году, в то время как наиболее старая рукопись датируется примерно 1650 годом. Исследование древних рукописей позволяет отнести большинство упомянутых работ к XVIII веку. При этом основная масса печатных изданий входит в обширный сборник антиквара Иоганна Шайбля Das Kloster, изданный в 1845–1849 годах. Наиболее интересные тексты будут обсуждаться по мере их появления в хронологии Фауста, что позволит увидеть фаустовский литературный жанр в развитии и одновременно в связи с жизнью предполагаемого автора.

В том, что касается Фауста, следует с осторожностью относиться ко всем дошедшим до нас источникам. Отличить реальную историю и легенду можно путём проверки, но в нашем случае доказательство будет полностью зависеть от сказанного, написанного – или от того, что мы сумеем прочесть между строк. Поскольку мы вряд ли обнаружим достаточное количество надёжных фактов (такие факты нечасто встречаются в жизни реального человека), то наша работа будет также состоять в рассмотрении вероятных событий.

Современные и околосовременные Фаусту источники в основном были написаны учёными, высоко ценившими доверие людей своего круга. Хотя возникает искушение положиться на их мнение, всё же очевидно, что при случае они не гнушались разрушить чужую репутацию – особенно это касается авторов, находившихся под влиянием Тритемия. Поскольку они апеллировали к чувствам читателя, их аргументы против Фауста выглядели необъективными. Фауст олицетворял мировоззрение, противоречившее взглядам этих авторов, и, хотя никакого «заговора» против Фауста не существовало, они представляли группу, по-настоящему сплочённую против чужака. Происходившее напоминало общее негодование в отношении Филиппа Ауреола Теофраста Бомбаста фон Гогенхайма (1493–1541) – знаменитого врача, получившего известность под именем Парацельса.

Сегодня нелегко разглядеть образ Фауста в смешении более поздних легенд об этом человеке. Мифы о Фаусте росли, как сорная трава, на протяжении всей его карьеры. Мне следовало это знать. Такое происходило и в моей карьере, хотя не так часто, как у Фауста. Это началось в конце 1990-х. Однажды мы решили собраться в саду, чтобы отметить день рождения вместе с соседями. На таких встречах всегда задают вопрос: «А чем ты занимаешься?» Разумеется, я рассказал любопытным, что пишу диссертацию о современном колдовстве. На следующий год, когда мы встретились по тому же поводу, один из гостей сказал своей соседке, что нужно вести себя осторожнее, раз под боком живёт «волшебник». За какой-то год совершенно безобидный разговор о чисто научном исследовании сделал из меня практикующего мага. Если учёный так легко превращается в мага в наш просвещённый век, то как обстояло дело 500 лет назад, в эпоху, когда всех заботили происки дьявола? Именно это последнее соображение заставляет нас быть внимательными к проблемам дешифровки жизни Фауста.

При написании этой биографии я использовал новый подход. В отличие от других исследователей, я старался по возможности рассмотреть Фауста и его мир с позиций мага, а не с позиций современного филолога. Здесь я хочу особо упомянуть Е.М. Батлер из Кембриджа, написавшую самое первое исследование по этой теме, в котором она заняла позицию скептика, но некритически подошла к источникам, что придало работе саркастическую и пренебрежительную окраску.

Это вовсе не значит, что я не ищу рациональных объяснений – особенно как средства для современного понимания сложного мира тех давних времён. Почти всё, что предположительно совершил Фауст, можно интерпретировать как фокусы – и в его эпоху определённо существовали такие приёмы. Хотя сегодня мы значительно лучше представляем, как работает маг, развлекающий публику, в XVI веке лишь немногие посвящённые знали, что подобный обман был чем угодно, только не показом «настоящей» магии сверхъестественного. В Египте до сих пор исполняют фокус с превращением жезла в змею, который использовали Моисей и Аарон, чтобы изумить фараона, – и никто не считает это чудом. По-видимому, когда мы читаем, как Фауст внушил людям, что их носы – это виноградные грозди, мы или можем считать это вымыслом, или должны признать, что сегодня такое по силам любому артисту – гипнотизёру и, следовательно, Фауст тоже мог исполнить такую иллюзию. Как Парацельс, так и Мишель Монтень (1533–1592) были уверены в несомненной магической силе воображения. Фауста нельзя рассматривать как Копперфильда или Блейна XVI века, поскольку его предполагаемое искусство оказалось заведомо выше уровня ярмарочного фокусника, что выводило его на передний край «науки» того времени, в том числе – герметизма, алхимии и астрологии, и напрямую сталкивалось с представлением о реальности, диктуемым церковью.

Настоящая книга родилась прежде всего потому, что, к моему огромному сожалению, не существовало, по сути, никакой биографии Фауста. Литература по теме оказалась труднодоступна, большинство книг были написаны на иностранных языках или предназначались для аудитории специалистов; информация носила обрывочный и противоречивый характер. Хотя на изучение всего этого ушло несколько лет работы, слишком много вопросов осталось без ответа, были изучены не все возможности, и многие события запутанной жизни Фауста не нашли освещения. За строчками, написанными другими людьми, я чувствовал движение какого-то беспокойного и неудовлетворённого духа. Правда была слишком долго скрыта от нас из-за предвзятости и неведения. Пришло время пролить свет на настоящего Фауста.

2. Рождение дьявола (1466)

Его имя впервые прозвучало в 1507 году, когда Фауст уже был легендой. Он вошёл на страницы истории без предупреждения, заслужив проклятие и славу. Мы не можем точно назвать день его рождения или смерти и не знаем точно, что происходило между этими датами. Некоторые учёные говорили о том, что его вообще не существовало – да и сегодня живёт мнение, что этот персонаж целиком являлся плодом воображения Гёте{15}. Но это не правда. До появления легенды на свете жил реальный человек по имени Фауст.

Начало пути, значительного в духовном отношении, предполагает некое чудо при рождении. И если рождение от девственницы в древние времена делом обычным, то скажите, кого, кроме Фауста, считали родившимся в нескольких местах и в разное время? Из путаницы, обычной для прошлого, со временем вырастают очень большие мифы.

Примерно в конце XIV века где-то на территории раздираемой усобицами Германии родился человек, которому было уготовано соперничать с Мерлином, Симоном-магом и, возможно, даже с самим царём Соломоном за высокую и одновременно проклятую корону магии. Хотя мы привыкли называть этого человека Иоганном Фаустом, или просто доктором Фаустом, в первом письменном упоминании – письме, датированном 1507 годом, его именуют «магистром Георгиусом Сабелликусом Фаустусом-младшим». Итак, не только современники, но и люди, жившие в эпохи, близкие к XVI веку, именовали Фаустусом того человека, которого мы привычно называем Фаустом{16}.

Фауст и Фаустус – какая разница? Фауст – распространённая в наши дни немецкая фамилия. Однако Фаустус – имя, также зафиксированное в истории, которое обычно считают латинизированной формой имени Фауст. Латинизированные имена были крайне популярны в кругу учёных-гуманитариев и в целом среди образованных людей XVI века.

Если Георгиус в самом деле хотел латинизировать немецкую фамилию Фауст (что означает «кулак»), он не ограничился бы простым добавлением суффикса, и в переводе его фамилия звучала бы как pugnus (что также означает «кулак», только на латыни). Высказывалось также предположение, что Фаустус – это указание на Книтлинген (один из городов, претендующих считаться местом его рождения). Название «Книтлинген» происходит от немецкого Knittel (Knüttel, современное Knüppel), то есть от слова «дубина», звучащего на латыни как fustis – и от которого, возможно, произошла фамилия Фаустус. Хотя, если так рассуждать, была бы куда уместнее фамилия Фустис. Ходил также упорный, но ложный слух, что прототипом Фауста был печатник Иоганн Фуст (умер в 1466 году). Впервые это предположение, до сих пор иногда всплывающее на поверхность, выдвинул голландский врач и выдающийся ученый Адриан Юниус (1511–1570). Однако Иоганн Фуст носил имя, отличное от Фауста, и умер задолго до того, как маг Фауст появился в исторических записях.

По-латыни «Фауст» – это «счастливый, благоприятный», что располагает к доверию в случае, если это имя носит предсказатель. Впрочем, для такого случая есть много подходящих эпитетов. Почему Фауст избрал себе именно это имя? Ключ к разгадке в том, что он называл себя «Фаустусом-младшим». Если бы Фауст хотел получить известность как «счастливый, благоприятный», он вряд ли назвал бы себя «счастливый-младший». Но тогда кто, с точки зрения Фауста, заслуживал старшинства?

В нашем распоряжении нет достоверных источников, указывающих, что какой-либо Фаустус занимался магией в Германии до или после 1507 года. Хотя отсутствие упоминаний не отрицает существования Фауста, такая возможность остаётся реальной. Более правдоподобное объяснение состоит в том, что Фаустус-младший – не столько имя, сколько характеристика рода деятельности и одновременно дань уважения предшественнику, выступавшему под тем же именем.

Впервые имя Фаустус было использовано не где-нибудь, а в Древнем Риме. У римлян можно отыскать божество по имени Фауститас (богиня плодородия и сельской благодати), а также по крайней мере три семейства, известные под именем Фаустус. Все представители одной из таких семей умерли через одно поколение, а выходцы из другой достигли высокого положения, хотя и не совершили ничего, достойного упоминания. Интерес для нас представляет лишь третья семья, да и то начиная со времён императора Нерона.

Её представители впервые вышли на свет в IV веке н. э. в текстах, приписываемых святому Клименту Римскому (умер ок. 98 года н. э.){17}. О них говорилось в двух средневековых пересказах истории о Симоне-маге, широко известных во времена Фаустуса{18}. Суждения о Симоне-маге противоречивы, но в целом сводятся к тому, что он был колдуном из Самарии, которого обратил в христианство Филипп, пришедший «в город Самарийский» и проповедовавший Христа (Деян., 8: 5). Симон-маг оставил нам понятие «симония», означавшее продажу и покупку церковных должностей или духовного сана в Средние века: он даже намеревался купить у Апостолов частицу Святого Духа, чем заслужил порицание святого Петра (Деян., 8: 5 – 24). Согласно истории, позднее рассказанной Климентом, во времена правления Нерона (54–68 н. э.) Симон-маг представлял серьёзную угрозу раннехристианским воззрениям, что привело к конфликту Симона со святым Петром, продолжавшемуся до смерти мага. В этой истории отец Климента был назван Фаустусом, или Фаустинианусом, а два его брата – Фаустинусом и Фаустинианусом, или Фаустусом{19}. Братья не сыграли значительной роли, но отец – Фаустус/Фаустинианус – был очень похож на Симона-мага, вначале использовавшего их сходство против своих врагов. Впоследствии святой Пётр использовал это для дискредитации настоящего Симона-мага.

Учитывая малую известность, маловероятно, чтобы Фаустус-младший считал себя родственником первых двух римских фамилий либо полагал себя их духовным или интеллектуальным наследником. В этом смысле гораздо интереснее отец Климента, Фаустус/Фаустинианус, связанный с историей Симона-мага и через него – с Фаустусом-младшим. Но Фаустинианус был Симоном-магом и одновременно не Симоном-магом; обладая сходной внешностью, он помогал магу – и в то же время свидетельствовал против него в пользу святого Петра. Решение Фауста напрямую связать себя с Симоном-магом при помощи имени выглядело бы странным.

Из истории также известно о Фавсте, епископе манихеев. Об этом мы знаем от блаженного Августина, епископа Гиппонского (354–430), рассказавшего о знакомстве с этим человеком в своей «Исповеди» и резко критиковавшего его взгляды в сочинении «Против Фавста манихея», написанном около 400 года н. э. В 470-х годах в городе Рьё во Франции работал святой Фавст, епископ, христианский писатель и борец с ересями. Однако ни один из этих людей не является серьёзным кандидатом. Совершенно очевидно, что молодого Георгиуса не вдохновляли ереси и его воображение целиком захватывала какая-то другая идея.

В 1496 году был напечатан один из самых популярных сборников «пастушеской» поэзии, заслуживший широкую известность в Германии и многих других странах. Вошедшие в книгу так называемые «буколики» написал итальянский гуманист Публий Фауст (Фаустус) Андрелин (1462–1518). До этого Андрелина знали как профессора, с 1489 года преподававшего риторику и поэзию в Париже, где его лекции посещали, в частности, студенты из Германии. В кругу друзей Андрелина числились такие фигуры, как выдающийся гуманист эпохи Возрождения Эразм Роттердамский (ок. 1466–1536). Андрелин также читал лекции по астрологии (то есть в сегодняшнем понимании по астрономии и астрологии) и 1496 году опубликовал в Париже научный трактат о влиянии звёзд.

То, что в тот период жил и работал столь известный учёный-гуманист, серьёзно облегчало и объясняло возможность «наследования» имени. Фаустуса-младшего могла привлечь репутация Андрелина как гуманиста и как астролога, что могло сыграть важную роль в будущей карьере. Прозвище «младший» выглядело тем более необходимым потому, что в 1507 году, когда это имя было – в первый и единственный раз – зафиксировано на бумаге, Фаустус-старший, то есть Андрелин, был ещё жив.

Судя по письму Тритемия, Фаустус также назвался Сабелликусом. Как и в случае с именем Фаустус, чтобы развеять туман, необходимо рассмотреть местные названия, титулы и личности предыдущих носителей этого имени. Обычно говорят, что имя Сабелликус произошло от сабинян, некогда населявших римские холмы – и занимавшихся ведовством ещё во времена Древнего Рима.

Это простое объяснение ошибочно.

Существовал другой Сабелликус. Учёный-гуманист Маркантонио (или Марко Антонио) Коччио (1436–1506) взял имя Сабеллико (Сабелликус) в качестве литературного псевдонима, указывавшего на место или район, где он родился. Сегодня мы в основном знаем рассказы Маркантонио Сабеллико, а в своё время он получил известность как редактор классических произведений. Не похоже, чтобы такой человек хотел, чтобы его псевдоним вызвал ассоциации с сабинским колдовством. Вполне очевидно, что Сабеллико хорошо знали в интеллектуальных кругах Германии.

Видный и влиятельный немецкий гуманист Конрад Цельтис (также известный как Цельтес, 1459–1508) в 1486 году встречался с Сабелликусом в Венеции. В XVI веке многие его работы были изданы в новых редакциях, и одной из таких книг в дальнейшем владел Тритемий.

Изучая жизнь Сабеллико, мы обнаруживаем в его прошлом интересную связь. Примерно в 1457 году Сабеллико вместе с Юлием Помпонием Летом (1425–1498) и будущим библиотекарем Ватикана Бартоломео Платиной (1421–1481) участвовал в создании полуязыческого кружка гуманистов «Римская академия». Лет занял кафедру в Gymnasium Romanum после профессора ораторского искусства Лоренцо Валла (противника христианской морали и гомосексуалиста), осуждённого за совращение, – и собрал вокруг себя кружок из близких по духу людей, принявших греческие и латинские имена. Обычно они встречались на холме Квиринале, чтобы обсудить вопросы классической науки, отметить день рождения Ромула или встретить годовщину основания Рима. «Академия» строилась по подобию древнеримской коллегии жрецов – и Лет, соответственно, называл себя «великим понтификом».

Обнаружив ересь, республиканский дух и язычество, римский папа Павел II приказал разогнать «Академию». Лета, Платину и других участников посадили в тюрьму и затем пытали в замке Святого Ангела. Избежав ареста, Сабеллико уехал, вскоре заняв должность префекта библиотеки Сан-Марко в Венеции. Этот человек выглядел наиболее интересной фигурой, способной вдохновить молодого человека. Если Фауст избрал для своего псевдонима имя одного известного гуманиста, то он, весьма вероятно, мог выбрать второй псевдоним по тем же основаниям. Интересно, что Андрелин также был одним из студентов Лета, и тогда выбор Фаустом этих двух имён оказывается не простым совпадением: оба учёных происходили от одних и тех же корней гуманистического движения.

Имя, данное Фаустом самому себе, было кодом эпохи Возрождения. Несомненно предполагая, что его аудитория будет состоять из образованных людей, он взял псевдонимы Сабелликус и Фаустус, чтобы пробуждать в своей аудитории вполне конкретные ассоциации – хотя это не всегда было его целью. Он использовал латинскую форму имени, напрямую связывавшую его с итальянскими гуманистами и научной практикой Римской гимназии. Он выбрал имена Сабелликус и Фаустус, желая особо подчеркнуть связь с предшественниками, сыгравшими роль в возрождении языческих традиций и создавшими значительные работы по астрологии (один был мистиком, а другой – оккультистом).

Фаустус-младший хотел предстать перед миром в качестве философа-гуманиста с внешними мистико-магическими атрибутами. В такой ассоциации с выдающимися гуманистами Фаустус-младший мог представить собственное учение либо заимствовать его у других. Наконец, заявляя о принадлежности к уважаемому научному течению, Фауст мог сгладить некоторые изъяны своей репутации.

Загадочное рождение

Почти все сходятся во мнении, что человек, называвший себя Георгием Сабеллико Фаустом-младшим, родился в конце XV века. Более точная дата пока остаётся предметом дискуссий. Неудивительно, что опубликованные на этот счёт мнения сильно расходятся. Различные авторы указывают даты в диапазоне с 1465 по 1468 год, 1478, 1480, 1490 и 1491 годы, в совокупности покрывающие более четверти века{20}. Относительно места рождения Фауста приводится не менее шести разных вариантов.

Убедительнее всего о времени рождения говорит собственное имя Фауста и связанные с этим комментарии. Его разнообразные титулы вряд ли окажутся полезны, но имя даёт нам важный ключ. Нам может помочь то, что Георгиус (Георг или Георгий) – имя, также принадлежащее святому, и по существовавшей в то время традиции ребёнку давали имя того святого, в день памяти которого он родился. В христианском календаре день почитания святого Георгия приходится на 23 апреля. В XV веке этот праздник соперничал по популярности с Рождеством, так что Фауст вполне мог родиться 23 апреля.

Через несколько лет Килиан Лейб (о котором ещё будет сказано) оставил запись, по-видимому сделанную со слов самого Фауста и позволяющую судить о годе его рождения. Фауст не указал прямо дату своего рождения, дав вместо этого астрологическую ремарку о типе людей, рождённых в определённое время, причём записавший его слова был уверен в том, что Фауст говорит о самом себе. Астрологическая ссылка указывала, что Фауст родился в период, когда Солнце и Юпитер соединились в знаке Тельца. В XV веке это событие трижды выпадало на 23 апреля: в 1466, 1478 и 1490 годах.

Фауст не мог родиться в 1490 году, потому что тогда ему было бы всего 16 лет в 1506 году, когда он, по собственному утверждению, впервые добился успеха. Таким образом, остаются только 1466 и 1478 годы. В то время ожидаемая продолжительность жизни тех, кто успешно преодолел детские годы, составляла 57 лет{21}. Следовательно, человек, родившийся в 1466 году, мог прожить в среднем лишь до 1524 года, а родившийся в 1478 году предположительно мог оставаться в живых вплоть до 1536 года. Разумеется, встречались исключения: Эразм Роттердамский, родившийся в 1466 году, прожил до 1536 года, а греческий учёный Андреас Ласкарис (1445–1535) дожил до 90 лет.

Первое опубликованное сообщение о смерти Фауста относится к 1539 году – и мы располагаем документальными свидетельствами того, что Фауст после 1524 года был жив. Если Фауст родился в 1478 году, то к моменту смерти в 1539 году магу было около 58 лет. В случае, если Фауст родился в 1466 году, он умер в возрасте около 70 лет. Хотя значение 58 лет близко к средней продолжительности жизни, согласно полуисторический «Циммерской хронике», Фауст дожил до весьма преклонного возраста.

Если же Фауст родился в 1466 году, мы могли бы ожидать большего количества документальных свидетельств о нём, особенно в период до 1507 года. Впрочем, самые ранние упоминания могли долгое время оставаться незамеченными потому, что в них фигурировало не имя Фауст, а настоящее имя человека, позднее взявшего этот псевдоним. Чтобы ответить на вопрос, когда родился Фауст, необходимо сначала определить место его рождения, поскольку, как мы увидим, одно объясняет другое.

В наше время за право называться родиной Фауста соперничают несколько мест. Здесь играет роль не только гражданская гордость, но и возможность зарабатывать на туризме. В попытке найти ответ я просмотрел множество текстов XVI века, содержавших упоминания о Фаусте{22}. Терпеливо изучив множество страниц убористо напечатанного текста, я обнаружил всего 15 ссылок, где упоминалось место рождения Фауста. Восемь авторов называли Кундлинг (или похожее название), один упоминал «Гельмштет», другой приводил название Helmitheus Hedelbergensis, ещё один упоминал Гейдельберг, и в одном документе 1509 года значился Зиммерн. Последнее можно сразу отбросить, поскольку в документе идёт речь о гейдельбергском студенте Иоганне Фаусте, родом из Зиммерна (с 1966 года – районный центр Циммерн-Хунсрюк). Тем не менее вариантов предостаточно.

Все книги о Фаусте по-своему отражали эту путаницу. В «Вольфенбюттельской рукописи» (приблизительно 1580 года) и «Истории», изданной Шписом (1587 год), даётся название Rod, а автор английского перевода «Истории» (1592), подписавшийся инициалами P.F. – и вслед за ним Марло – указывают похожее название Rhode. Видман в 1599 году упоминал торговый город Зондведель в Анхальте (в наши дни этот город земли Саксония-Анхальт носит название Зальцведель{23}) – но мы можем отбросить этот факт, зная, что Видман, живший несколько позднее Фауста, нередко ошибался, а также потому, что его мнение не поддерживают другие исследователи. Название Кундлинг упоминается чаще всех остальных. Однако и здесь не всё просто – тем более что речь идёт о Фаусте.

Как утверждают некоторые, в окрестностях города Рода, в 1925 году переименованного в Штадтрода, когда-то стоял дом, в котором родился Фауст. Дом простоял до конца XIX века, когда, по неподтверждённым сведениям, его разобрали и вывезли в Чикаго на Всемирную выставку, где дом впоследствии и сгорел{24}. В наши дни в городском музее открыта небольшая экспозиция, где представлено изображение скромной двухэтажной постройки – возможно, точное, возможно – нет.

Несмотря на наполовину вещественное доказательство, некогда украшавшее город Штадтрода, мы не можем в полной мере доверять материалам из легендарной «Вольфенбюттельской рукописи», из книги Шписа и из выполненного P.F. английского перевода. Такие источники, не являющиеся подлинно историческими, дают информацию, отличную от той, что подтверждена в документах. Более того, до времени появления «Вольфенбюттельской рукописи» (около 1580 года) ни одно из мест с названием «Рода» не могло быть уверенно идентифицировано как родина Фауста. Хотя до конца неясно, почему анонимный автор книги о Фаусте выбрал именно слово «Рода», он мог сделать это намеренно, поскольку распространённость названия осложняла проверку его утверждения.

Кстати, директор Королевского дворца Баварии и государственной библиотеки Мюнхена Карл Шоттенлохер не верил, что Рода была местом рождения Фауста. В 1913 году он скрупулёзно проанализировал современные Фаусту источники, заново определив место его рождения. Прочитав дневниковые записи, сделанные в июле 1528 года, приором монастыря в Ребдорфе Килианом Лейбом, Шоттенлохер обнаружил, что Лейб характеризовал Фауста как helmstet, то есть как выходца из Гельмштедта. Против этого открытия выступил Кристиан Август Хейманн, полагавший, что до 1742 года Фауста должны были считать выходцем из Вюртемберга. Рискуя окончательно испортить зрение, я с усердием изучал чернильные закорючки, терпеливо сравнивая начертания букв из дневника Лейба. Теперь я могу согласиться с Шоттенлохером: Лейб действительно написал, что Фауст – helmstet. Но если Шоттенлохер вольно интерпретировал это как «выходец из Гельмштедта», то на самом деле гельмштедтец – это helmstetensis.

Шоттенлохер связал определение «гельмштедтец» с письмом Муциана, написанным в 1513 году Генриху Урбану, в котором Муциан называл Фауста Helmitheus Hedelbergensis{25}. Рассуждая так, Шоттенлохер высказал предположение, что Фауст родился в совершенно другом месте. Но письмо Муциана дошло до нас лишь в виде копии, сделанной Урбаном, – и проблема в том, что, написав Helmitheus Hedelbergensis, автор, по-видимому, изобрёл два новых слова. В таком виде фраза представляется маловразумительной. В 1742 году Хейманн высказал предположение, что Helmitheus – это ошибочное написание слова Hemitheus, по его мнению, означавшего «полубог». Со временем идея прижилась, и термин Helmitheus стали переводить как «полубог»{26}. Марло, едва ли знавший о письме Муциана, устами Фауста провозглашает в своей поэме: «Искусный маг есть всемогущий бог» (Кристофер Марло. Трагическая история доктора Фауста. Перевод Н.Н. Амосовой).

Остаётся разобраться, что означает термин Hedelbergensis. В XIX веке немецкий филолог и историк литературы Иоганн Дюнцер высказал мнение, что термин Hedebergensis означает то же, что Hedelbergensis, – и что Муциан, впервые употребивший это слово, имел в виду «выходца из Гейдельберга»{27}. Отсюда получился странный титул «гейдельбергский полубог» – и, учитывая отрицательные отзывы современников, большинство историков, начиная с Хейманна, с облегчением зачислили Фауста в шарлатаны.

Шоттенлохер категорически не согласился с интерпретацией термина «полубог». Всё дело в том, что письмо Муциана сохранилось только как копия. Таким образом, в руках учёных была лишь интерпретация текста Муциана, сделанная Урбаном, а это оставляло большой простор для умозаключений{28}. Сведя обе части загадки воедино, Шоттенлохер пришёл к выводу, что упоминание терминов helmstet и Helmitheus Hedelbergensis означает, что Фауст действительно был выходцем из города Гельмштедта, расположенного близ Гейдельберга{29}. Связь с Гейдельбергом независимо подтверждается тем, что название Haidlberg, то есть «Гейдельберг», упоминается в документах Ингольштадта от 1528 года. Хотя в наши дни не существует населённых пунктов с названиями Helmstet или Helmstedt, вблизи Гейдельберга действительно есть город Гельмштадт, в своё время упоминавшийся в исторических документах как Helmstatt и Helmstet. В 1975 году этот город получил название Гельмштадт-Барген.

Однако результаты столь кропотливой розыскной работы были целиком опровергнуты Иоганном Манлием. В 1563 году он опубликовал то, что слышал на лекциях своего учителя Филиппа Меланхтона, который рассказывал, будто Фауст родился в Кундлинге. Изучив карту современной Германии, вы не найдёте место, которое бы носило название «Кундлинг». Ключ к разгадке даёт тот же Манлий. Он написал, что Фауст родом «из Кундлинга, маленького городка», располагавшегося по соседству с местом рождения Меланхтона. Достоверно подтверждено, что Меланхтон родился в городе Бреттене, расположенном на территории современной федеральной земли Баден-Вюртемберг. Несомненно, что Кундлинг из окрестностей Бреттена – это город Книтлинген. В прежние времена с названиями было не так строго, как в наши дни. В прошлом для Книтлингена использовали многие варианты названий, встречавшиеся в источниках XVI века и обозначавшие место, где родился Фауст. Всего насчитывается не менее 45 исторических вариантов наименования Книтлингена, включая название «Кундлинг».

В 1563 году, когда Манлий опубликовал слова Меланхтона, Фауст был давно мёртв. Кундлинг (или похожее название) не упоминается ни в одном из источников того времени. Наоборот, все более поздние ссылки на Кундлинг восходят именно к публикации Манлия. Огромное число независимых источников, упоминавших Кундлинг, неожиданно превратилось в один-единственный. В таком случае насколько возможно доверять тому, что, по утверждению Манлия, говорил Меланхтон?

Хотя репутация Меланхтона, которого считали одним из виднейших теологов Реформации, уступавшим только Лютеру, влияла на общественное мнение со второй половины XVI века и до наших дней, его рассказы о Фаусте в большинстве своём были выдумкой. Меланхтон устами Манлия на полном серьёзе рассказывал, что в Вене Фауст летал и «пожрал» другого мага. Наконец, Меланхтон едва ли оставался беспристрастным, называя Фауста «гнусным чудовищем и зловонным вместилищем многих бесов». (Процитировано по книге Жирмунский В.М . Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978. – Примеч. перев. ) Ложной оказалась и другая исходившая от Меланхтона информация – о том, в каком университете учился Фауст. За рассказами о Фаусте явно просматривалось желание «отвратить молодых людей от этого лживого человека». Слова Меланхтона нельзя считать надёжным источником, тем более что изложение Манлия открывает дополнительную возможность интерпретации и манипулирования{30}.

Можно возразить, что даже если Лейб использовал термин helmstet и этот термин относился к Гельмштадт-Баргену, то название было также применимо к Книтлингену, поскольку в XV веке жители этого города попадали под юрисдикцию Палатината и владельцев Гельмштадта{31}. Более того, Гейдельберг, находившийся в 56 километрах, мог управлять Книтлингеном точно так же, как и Гельмштадт, потому что с 1504 года Книтлинген находился в границах Палатината, центр которого располагался в Гейдельберге. Правители Гельмштадта владели также землями вокруг Айхштетта, вблизи монастыря Ребдорф, где работал Лейб.

Ещё одним историческим свидетельством является купчая, составленная в Книтлингене в 1532 году по случаю продажи дома, в которой при описании объекта сделки было упомянуто немецкое имя Fausten. В документе значилось, что объект сделки был расположен по соседству с домом, в котором родился Фауст. Подлинность купчей, обнаруженной в ящике на чердаке здания муниципалитета, засвидетельствована лично мэром Книтлингена 3 марта 1934 года. Оригинал документа пропал во время Второй мировой войны, и в настоящее время в музее Фауста в Книтлингене выставлена копия.

В описании из купчей говорилось о «доме, в котором родился Фауст», и упоминался его умерший владелец Иорген Герлах. Это наводит на мысль, что Герлах был отцом Фауста. По мнению авторитетного издания Neue Deutsche Biographie, этот факт, наряду с другими деталями, свидетельствует о том, что вероятным отцом Фауста был зажиточный фермер Иоганн Кристиан Герлах. От недостатка информации в Книтлингене распространилось мнение, что Фауст был незаконнорожденным сыном помещика и служанки и из-за своего низкого происхождения отличался вздорным характером{32}.

С тех времён Книтлинген почти не изменил своего облика. Квадратные прочные дома, выстроенные наполовину из дерева, с подчёркнуто чёрными балками на белых стенах и высокими, спасавшими от зимнего снега крышами, кучно расположились на склоне горы вдоль действовавшего со времён Рима торгово-почтового тракта. При жизни Фауста город находился на главном пути, соединявшем земли нынешних Голландии, Бельгии и Люксембурга с Италией. О значении города в прошлом свидетельствуют размеры старой почтовой станции, доныне стоящей у дороги. Теперь здесь можно вкусно поесть и выпить добрый стакан гипокраса – напитка из вина, смешанного с водой и приправой из сахара и всевозможных пряностей. К 1500 году население города составляло около 2000 жителей, так что Книтлинген был довольно значительным поселением своего времени{33}.

Несмотря на неоднократно бушевавшие здесь пожары, на месте, где когда-то родился Фауст, стоит дом. На доме висит табличка, с гордостью сообщающая, что это «место рождения доктора Фауста». Владельцы дома показали мне интересные руны в рамке из дуба, по их мнению, доказывающие, что дом связан с именем Фауста. За дверной рамой был найден странный кусок пергамента, покрытый магическими знаками; гордостью экспозиции был загадочный ящик, одну из стенок которого покрывали алхимические символы. В отсутствие датировки столь неожиданные и уникальные подробности считают доказательствами того, что дом был местом рождения «печально известного доктора Фауста».

Рядом с домом расположено здание «Архива Фауста». Через дорогу находится музей Фауста. Чуть дальше по улице, за старой почтой, расположена «Аптека Фауста». Городская средняя школа переименована в «Школу доктора Иоганна Фауста». С 1954 года перед городским магистратом стоит впечатляющая статуя Фауста работы Ганса Шорп-Пфлюмма. Изображённый во время магической церемонии, с поднятыми руками, Фауст произносит обращённую к высшим и низшим силам герметическую мантру. Сегодняшние обитатели города твёрдо убеждены в том, что Фауст родился в Книтлингене.

Но все эти слухи родились благодаря Манлию и другим специалистам, по очереди повторявшим слова Меланхтона – до тех пор, пока они не стали неоспоримым фактом. Если даже Манлий точно передал сказанное Меланхтоном (хотя в прошлом Манлий не всегда был точен{34}), эта информация ничем не подтверждена, а в ряде случаев – явно ошибочна. Так, не доказано, что помещики из Нельмштадта владели крепостными в Книтлингене – потому, что крепостные, как правило, не учатся в университете. Налоговые ведомости и другие документы, сохранившиеся с первой половины XVII века, донесли до нас записи о трёх «Фаустах», живших в Книтлингене{35}. Мы уже показали, что Фауст – это псевдоним, и поэтому вероятнее всего, что имя Fausten из купчей принадлежало человеку по фамилии Фауст – и никак не магу{36}.
Важно понимать, что запись из дневника Килиана Лейба сделана не для публикации – и, в отличие от Меланхтона и Манлия, Лейб не мог сфальсифицировать информацию о Фаусте ради научной полемики. Информацию Меланхтона можно считать признанием того факта, что Фауст был его конкурентом, а это вполне укладывается в логику сообщения Манлия. Примечательно, что Меланхтон или Манлий также исказили имя Фауста, назвав мага Иоганном. Важным доводом в пользу альтернативной теории оказывается то, что упомянутый Лейбом термин helmstet весьма близок к данному Муцианом определению Helmitheus. Указание Hedelbergensis (или «выходец из Гейдельберга»), сделанное Муцианом, дополнительно подтверждается записью из документов Ингольштадта от 1528 года, где значится Haidlberg, что совпадает с вариантами названий Гейдельберга.
Наконец, мы имеем независимое подтверждение того, что человек по имени Георгий, как-то связанный с Гельмштадтом и учившийся в университете, впоследствии начал карьеру мага. Подтверждение исходило от того же Шоттенлохера, изучавшего университетские документы и обнаружившего данные о студенте, который значился под именами Georgius Helmstetter, Jorio de Helmstat, Jeorius de Helmstat, Georio de Helmstadt и Jeorius Halmstadt.

Существенно новые данные о «выходце из Гельмштадта» опубликовал в 1989 году профессор Фрэнк Бэрон из Канзасского университета. Профессор Бэрон обнаружил в Парижской национальной библиотеке переписку доктора Петруса Сетера (возможно, Сутера или Суиттера) и Николауса Элленборга. Сетер был выпускником университета в Гейдельберге и работал адвокатом в Кемптене. Он дружил с монахом из монастыря Оттобойрен по фамилии Элленборг (ок. 1480–1543), который интересовался идеями гуманизма и учился в Гейдельберге с 1497 по 1502 год. Хотя письмо Сетера было датировано 1534 годом, в нём говорилось о Гейдельберге начала 1490-х годов – и о гороскопе, составленном «магистром Георгием гельмштеттенским» (или «гельмштеттским»), астрологом, хиромантом и физиономистом. Как мы увидим, именно такими видами предсказаний занимался магистр Георгий Сабеллико Фауст{37}.

Сопоставление «гельмштадтца» и Фауста не только даёт нам возможность утверждать, что Сабеллико Фауст-младший – это псевдоним, взятый выходцем из Гельмштадта, но также позволяет решить вопрос о месте его рождения. Документы показывают, что «выходца из Гельмштадта» зачислили в университет в 1483 году и он до 1487 года ждал магистерской степени, которую получил лишь в 20-летнем возрасте либо в 21 год. То есть этот человек должен был родиться не в 1478 году, а в 1460-х, что вместе с рассуждением о совпадении Солнца и Юпитера в знаке Тельца приводит нас к дате 23 апреля 1466 года!

После таких рассуждений мы оказываемся в 46 километрах от Книтлингена, в Гельмштадт-Баргене, где нет никаких памятников, нет музея, нет магазинов, нет школ, носящих имя мага, – и где лишь расположена ничем не примечательная деревня, совершенно не претендующая на громкое звание «место рождения Фауста». Неужели молодой «Георгий из Гельмштадта» действительно родился в этой глуши, где было от силы несколько сотен жителей, – и смог пробиться в университет, чтобы впоследствии сделать впечатляющую карьеру в качестве «мага Фауста»?

Высказывалось предположение, что студент, зачисленный в университет в 1483 году, назвался по месту рождения потому, что хотел скрыть свою настоящую фамилию. Однако существует семья, фамилия которой происходит от названия «Гельмштадт», – это знатный род фон Гельмштатов. Род фон Гельмштатов ведёт начало от рыцаря короля Генриха I по прозвищу Рабан, карьера которого достигла расцвета около 930 года. Ветви этой семьи жили в районе Крайхгау, включавшем Гельмштадт и Книтлинген.

Так что в дневнике Лейба буквально записано «Георгий Фауст Гельмштет», а вовсе не «гельмштедтец», как считал Шоттенлохер. Лейб записал не место рождения Фауста, а полное имя, причём приставку «фон» он опустил потому, что писал на латыни. Даже если Муциан (по словам Урбана) написал Georgius Faustus Helmitheus Hedelbergensis, в этом определении только последнее слово обозначает место происхождения, и Hedelbergensis – это именно «гейдельбергский» либо «выходец из Гейдельберга», а вовсе не указание на какое-либо другое место близ Гейдельберга.

Кстати, одной из ветвей рода Гельмштатов действительно принадлежал Георг «фон Гельмштеттер», живший в Обервисхаймере и достигший взрослого возраста приблизительно в 1483–1487 годах. Однако его отец (тоже Георг), умерший в 1457 году, по непонятным причинам вычеркнул сына из списка претендентов на наследство. На их фамильном древе достаточно «засохших ветвей», обозначающих безымянных родственников и их потомство, что даёт массу возможностей для сопоставления, конечно, если соответствующая информация не потерялась в тумане истории{38}.

Наконец, возникает искушение заявить, что эта идея разрешает контрадикцию между Гельмштадтом и Книтлингеном. Если Фауст принадлежал роду фон Гельмштетов, он вполне мог родиться в Книтлингене. Всё портит один факт: судя по записям, «фон Гельмштеттер» прибыл из епархии в Вормсе, а Книтлинген принадлежал епархии в Шпейере{39}.

Но если Helmstet – часть имени, а Книтлинген относится к другой епархии, к чему это ведёт? И Муциан, и документы города Ингольштадта говорят о том, что Фауст приехал из Гейдельберга. Поскольку эти две записи отстоят друг от друга на 15 лет, у нас нет причин предположить, что они как-то связаны. Семейство фон Гельмштат было исторически связано с городом Гейдельбергом и с университетом – и вполне можно предположить, что Фауст прибыл из Гейдельберга.

То, что Фауст принадлежал знатному семейству фон Гельмштат, наилучшим образом объясняет противоречия в исторических данных. Это касается различий имён и названий из современных Фаусту источников, а также объясняет ещё один загадочный пассаж из записей Лейба: что Фауст был рыцарем одного из христианских орденов, то есть занимал положение, едва ли доступное простолюдину. Между прочим, рыцари из рода фон Гельмштат носили на щите герб с изображением чёрного ворона – мотив, странным образом воспроизведённый в книге заклинаний, приписываемой Фаусту.

Судя по событиям из его жизни, Фауст, несмотря на благородное происхождение, был младшим из младших сыновей и не мог унаследовать богатство и влияние своего рода. Он был не настолько знатен, чтобы чураться экзаменов – в отличие, как мы позднее увидим, от епископа Бамберга. Денег у Фауста хватило только на обучение. Возможно, он имел в виду будущую карьеру служителя церкви, но, во всяком случае, Фауст не унаследовал ни высокой должности, ни земель, ни какой-либо собственности.

Фауст жил в пределах Священной Римской империи, простиравшейся от Северного до Средиземного моря. Это государство, чем-то похожее на современный Евросоюз, объединяло множество стран с противоречивыми интересами, связанных договорами и сиюминутной выгодой. Империя, поражавшая своими масштабами, на деле представляла собой шаткую, неуправляемую и недемократичную систему. Это был временный союз из нескольких королевств, управлявшийся императором, не имевшим абсолютной власти. Политическое единство империи осложнялось непрерывным соперничеством знатных родов, волнениями среди простого народа и конфликтами с папством. Политическую волю и военную мощь Священной Римской империи регулярно испытывали на прочность её агрессивные соседи – Франция и Османская империя. Франция того времени считалась богатейшим королевством христианского мира. Османская империя также обладала огромным влиянием. На юге христианской империи противостоял жёсткий теократический режим, основным принципом которого была борьба с неверными.
По меткому выражению Вольтера, «то, что именовалось… Священной Римской империей, не было ни священным, ни римским, ни империей» («Опыт об обычаях и духе народов», 1756 год, гл. 70). В общем, это государство было светским, преимущественно германским, недостаточно цивилизованным, чтобы управляться из единого центра, – и непрерывно вело войны, всегда грозившие закончиться его развалом. Так выглядел мир во времена Фауста.

3. Дьявольский факультет (1472–1489)

О Фаусте не упоминали до 1507 года, когда о нём сообщил враждебно настроенный Тритемий. Всё же от Тритемия мы узнали кое-что о молодых годах Фауста. Тритемий, написавший своё письмо на латыни, несомненно, видел визитную карточку Фауста, и весьма вероятно, что сам Фауст также использовал латынь. Тритемий пишет, что Фауст упоминал о Платоне и Аристотеле, что было намёком на его университетское образование. Хотя более поздние свидетельства Муциана и Лейба выводят нас на человека по имени Георг Гельмштет с документально подтверждённой университетской карьерой, информация из письма Тритемия доказывает университетское прошлое Фауста даже в отсутствие данных о том, что он носил фамилию Гельмштет.

Теоретически образование было доступно каждому. Мартин Лютер бесплатно учился в Магдебурге, в школе францисканцев, но ему, как и юному Иоганну Бутцбаху (ок. 1478–1526), приходилось самостоятельно добывать себе пропитание{40}. Практически же не работали только сыновья знати и торговцев, располагавших средствами, достаточными для получения элементарного образования.

Образование, полученное Фаустом, свидетельствовало о его социальном положении. В «народных книгах» Фауста изображают сыном простого землепашца, который поступил в университет на деньги богатого дядюшки. Но для начала Фауст должен был изучить латынь, а бедный крестьянин едва ли мог оплатить эти занятия. Позже Фауст сам скажет о своём благородном происхождении и подтвердит относительное материальное благополучие.

В начале XV века образование в основном получали в дневных школах. Классы были большими (по 17 и более учеников), а на занятиях процветала зубрёжка. Вероятно, Фауст, так же как и Бутцбах, пошёл в школу с шести лет – то есть в 1472 году. В некоторых школах имелись бурсы, или общежития, для приезжих учащихся, но это вовсе не было нормой. К примеру, Бутцбах совершил долгое путешествие, чтобы найти такую школу. В этих пристанищах жильцов буквально заедали вши. Швейцарский гуманист Томас Платтер (1499–1582) вспоминал, что слышал, как в его соломенном матрасе шевелятся целые орды вшей, – и спал на полу, чтобы не быть съеденным.

Хотя на дворе была эпоха Возрождения, система образования оставалась средневековой, а учёба затруднялась острой нехваткой учебников. Хотя учебный план включал основы риторики, диалектики и грамматики, основополагающий учебник латинской грамматики был написан ещё в IV веке н. э. Бутцбах учился на таких работах, как «Притчи» Алана Лилльского (годы расцвета ок. 1200), и нравоучительных стихах Катона и баснях Эзопа. Чтобы проникнуться христианским мировоззрением, школьники зубрили «Отче наш» и апостольский «Символ веры», изучали жития святых и десять заповедей. На это, в частности, указывал Пятый Латеранский собор 1514 года, предупреждавший, что «каждое поколение в молодости склонно ко злу»{41}.

От учащихся ожидали и требовали смирения и соблюдения дисциплины. Один пастор из Нюрнберга риторически спрашивал: «Есть ли на земле что-то более драгоценное и заслуживающее большей любви, нежели благочестивое, смиренное и послушное чадо, готовое учиться?»{42} Максимой того времени были слова из моностихов Катона: Magistrum metue («Бойся своего учителя»), – и ученики часто подвергались битью и жестокому обращению{43}. По воспоминаниям Лютера, как-то его в один день отлупили пятнадцать раз.

Во времена Фауста в школе учились не ради знаний. Сын купца бросал учёбу в возрасте 12–15 лет и начинал торговать вместе с отцом, а сыновья ремесленников уходили из школы, выучив грамоту ровно настолько, чтобы их приняли в гильдию. Лишь немногие имели цель продолжить образование в университете и стать священником, юристом или врачом. Знакомство Фауста с трудами Платона и Аристотеля (что документально зафиксировано), его магистерская, а с 1520 года – докторская степень наводят на мысль, что он принадлежал к элитарному меньшинству.

В башне из слоновой кости

Во времена Фауста в Германии шёл бурный подъём высшего образования. Если в 1400 году в империи было всего 5 университетов, то к 1520 году их насчитывалось уже 19. Всего в Европе того времени активно работало более 60 университетов. В те времена высшие учебные заведения не были похожи на современные университеты, предлагающие студентам дипломы по всем мыслимым наукам. В XVI веке университеты представляли собой более компактные заведения, закрытые для посторонних, а их студенты жадно тянулись к знаниям. Тем не менее университеты обычно располагались в центре города, а их студенты, пользовавшиеся особыми привилегиями, вели самый разгульный образ жизни. Наконец, университеты представляли собой более специализированные учебные заведения и были тесно связаны с выдающимися учёными и преподавателями, читавшими лекции и поднимавшими репутацию заведения по конкретному предмету или в рамках научной школы. Например, Оксфордский университет (основан около 1208 года) отождествлялся с теологией, и когда в 1517 году был открыт новый колледж этого университета Корпус-Кристи с более гуманитарным уклоном, между их студентами нередко возникали уличные потасовки.

Узкая специализация университетов приводила к появлению «странствующих» студентов, часто встречавшихся в Средние века, и в XVI веке в частности. Фауст также мог пойти этой нелёгкой тропой, чтобы посетить крупнейшие университетские города Европы.

По современным понятиям тогдашние студенты были слишком молоды, чтобы покидать дом и отправляться за границу, но в XVI веке люди рано вступали в самостоятельную жизнь. Например, такой известный учёный, как Рудольф Агрикола (1443–1485), отправился в Эрфурт в возрасте всего 12 лет, а оккультист Агриппа поступил в Кёльнский университет в 13 лет. Если оставить в стороне наиболее одарённых, то обычно студенты поступали в университет в возрасте 14–15 лет. Некоторые – например, Лютер – поступали учиться в 18 лет или более старшем возрасте. Из документов нам известно, что Георга Гельмштета зачислили в университет 9 января 1483 года, вероятно, в возрасте 16 или 17 лет.

Хотя многие студенты, по сути, оставались детьми, они отдавали учебе все силы. Судя по тому, что написал Эразм Роттердамский, день у Фауста, так же как у Феликса Платтера (1536–1614), в 1550-х годах учившегося в Монпелье, начинался в шесть или даже в пять часов утра. Учебный план студента определялся не заданной темой или предметом, а зависел от того, какие книги находились в его распоряжении. Студент мог выбирать лектора, но не имел возможности выбирать курс. Несмотря на такие ограничения, все учились с огромным желанием. Когда в 1511 году Иероним Алеандер (1480–1542) приехал в Париж, на лекцию собиралось около 2000 человек, стоя слушавших его 2,5-часовое выступление. На другой день все сидячие места были заняты уже за 2 часа до начала лекции, а студенты приветствовали вошедшего Алеандера криками «Виват, виват!» – так, словно он сошёл с небес{44}.

В Средние века для получения степени бакалавра требовалось от 4 до 6 лет университетского обучения. Первые годы учёбы проходили на факультете гуманитарных наук, где студенты изучали дисциплины из списка «семи свободных искусств», установленного в 800 году н. э. Алкуином Йоркским. В этот период молодые студенты вроде Фауста, ранее подготовленные по программе тривиума (грамматика, риторика, логика), получали уверенные знания по этим предметам, чтобы затем начать обучение по более сложной программе квадривиума. В состав квадривиума (второй ступени изучения «семи свободных искусств» в средневековых университетах) входили арифметика, геометрия, музыка и астрономия. С освоением квадривиума заканчивался цикл обучения «семи свободным искусствам». Выдержав экзамен на степень бакалавра гуманитарных наук, студент затем мог продолжить обучение, чтобы получить более высокую степень на факультетах юриспруденции, медицины или богословия. Столь строгая система, построенная на твёрдом фундаменте систематических знаний, воспитывала класс специалистов, в совершенстве владевших искусством научной дискуссии.

На получение степени магистра или доктора уходило ещё около 12 лет. Докторская степень требовала наиболее узкой научной специализации. Особенно тяжело приходилось будущим докторам-богословам: в конце Средневековья докторский курс теологии занимал уже 12–13 лет, против 8 лет обучения на магистра. По положению научная степень присуждалась не ранее 35-летнего возраста, и в области теологии докторами редко становились до 40 лет.

Впрочем, во времена Фауста время обучения бакалавров было значительно сокращено. Агриппа поступил в университет Эрфурта в 1501 году и уже через 3 года получил свою первую степень; Лютер стал бакалавром в 1503 году, а два года спустя ему присудили магистерскую степень. При этом требования к минимальному возрасту оставались жёсткими: в разных университетах минимальный возраст присуждения степени магистра варьировался в пределах 20–21 года.

В каком окружении оказался Фауст, впервые вошедший в переполненный лекционный зал? По мнению одного из современников, среди отвратительно грубой толпы. Пожалуй, самые резкие слова написал о студентах Парижского университета французский богослов и историк Жак де Витри (ок. 1180–1240). В своё время он сам был парижским студентом и не считал такую компанию приятной. Витри жаловался, что студенты слишком падки на новизну, и осуждал их желание наилегчайшим путём достигать знаний, известности или успеха. Студенты непрерывно бранились. Высказывая противоположные мнения или позиции, они пускались во все тяжкие, легко переходя от колкостей к оскорблениям. Также учившийся в Париже папа римский Иннокентий III сравнивал университет с «печью, пекущей хлеб для всего мира» – несмотря на то, что многие считали этот хлеб пригоревшим и несвежим.

Если Витри возмущали студенты, то поведение лекторов он считал и вовсе безобразным. Будучи законченными ретроградами, они «не могли выразить собственного дискурса», но лестью «переманивали друг у друга студентов и искали лишь славы, нисколько не заботясь о душах»{45}.

Когда в XVI веке Париж посетил Парацельс, в университете мало что изменилось. Со своей обычной прямотой Парацельс назвал парижских докторов наук тщеславными профанами. Это мнение разделял Лютер, называвший главных теологов университета «парижскими слепыми кротами и летучими мышами»{46}.

Но Париж не держал монополии по студенческим выходкам. Многие другие университеты подвергались критике со стороны тех, кто их посещал или в них учился. Например, Эразм Роттердамский сетовал, что его пребывание в Оксфорде было испорчено компанией нудных и самоуверенных преподавателей и их дрянным пивом.

Хотя студенты пользовались вольностями, нетипичными для того времени, они не были свободны от ограничений экономики. Несмотря на помощь епископа Камбрейского, Эразм Роттердамский страдал от нищеты и был вынужден зарабатывать уроками. Лютер, также страдавший от бедности, говорил, что «никто не испытывает больших лишений, чем студенты и учёные»{47}. 23 июля 1507 года успешный печатник из Базеля Джон Аморбах, озабоченный делами сына Бруно, учившегося в Париже, написал письмо, в котором советовал ему и его товарищам оплачивать квартиру и питание в складчину. За год Аморбах мог отправлять сыну всего 23–24 кроны, из которых от 16 до 20 крон уходило на оплату жилья.

В начале занятий в парижской коллегии Монтегю Эразм остановился в общежитии под названием «Дом для неимущих». Хотя коллегия получила новую жизнь усилиями директора Джона Стэндонка, в общежитии царила ужасная скученность. Эразм, с трудом переносивший такие условия, жаловался на пищу: студентам подавали несвежие яйца и плохую воду.

Если Эразм зарабатывал частными уроками, то другие студенты обеспечивали себе пропитание, работая у печатников, редактируя и составляя хвалебные стихи или обращения. Иногда они получали деньги, рекламируя последние выпуски печатной продукции во время публичных выступлений о новых книгах. По всей вероятности, такие лекции с обзором содержания и наиболее интересных особенностей книг более-менее регулярно проводились в конторах печатников и служили для привлечения интереса заказчиков. Прочие студенты, у которых недоставало способностей или возможностей, выживали как могли, занимаясь попрошайничеством и браконьерством.

Фауст тоже мог корпеть над редактурой новых книг или выступать перед группами заказчиков, рассказывая о достоинствах нового тома, намеченного к выпуску. Живя в общежитии, как Эразм, или на квартире с другими студентами, как Бруно Аморбах, Фауст сталкивался примерно с теми же бытовыми обстоятельствами. Впрочем, доля «бедных» студентов была сравнительно невелика и составляла, например, около 16 % в Кёльне и 9 % в Лейпциге. Поскольку в своих наблюдениях мы ограничены тем, что видели Эразм или Платтер, до конца неясно, какие студенты относились к «бедным». Можно предположить, что университетская жизнь оставила у студентов уровня Иннокентия III совершенно иные впечатления.

Но, несмотря на препятствия, студенты, особенно такие, как Платтер или Эразм Роттердамский, шли к знаниям целеустремлённо и страстно. Хотя, попав в университет, студенты оказывались перед огромными стеллажами книг, одолеть которые они могли только при поддержке своих лекторов, но это давало шанс вырваться из того мрачного царства неведения, где пребывало большинство их современников. Если в XVI веке выбор университетов был, как никогда, широким, возникает вопрос: где именно Фауст начал свой путь к знаниям?

Народная традиция, взявшая начало от «Вольфенбюттельской рукописи» 1580 года, книги Шписа издания 1587 года и перевода, датированного 1592 годом и подписанного инициалами P.F., заставляет считать, что Фауст учился теологии в Виттенберге. В документах XVI века можно встретить не менее 13 Фаустов или Фаустусов, учившихся в Виттенберге{48}. Ни один из них не соответствует описанию нашего мага. Если Фауст учился в Виттенберге, он мог приступить к учёбе только в 1502 году, когда университет впервые открыл свои двери. Но к этому времени он был бы слишком стар, чтобы получить первую университетскую степень. Судя по историческим данным, крайне маловероятно, чтобы Фауст действительно учился в Виттенберге. На пребывание Фауста в Виттенберге указывают всего два источника – Лерхеймер (1585 год) и Хогель (XVII век), причём оба автора вовсе не утверждают, что Фауст учился в этом городе.

Идея о том, что Фауст учился в Виттенберге, возникла через некоторое время после его смерти. Возможно, это было отражением когда-то возникшей путаницы между Фаустусом, останавливавшимся в Виттенберге, и одним из Фаустов или Фаустусов, учившихся в университете этого города. Но связь с Виттенбергом не случайна: этот выбор имел своё значение.

Пребывание Фауста в Виттенберге соответствовало общехристианским принципам – и это было частью протестантской полемики о «народных книгах», в которых говорилось о Фаусте. Хотя сегодня Виттенберг мало известен за пределами Германии, в XVI веке этот город являлся эпицентром распространения Реформации. Помещая Фауста в Виттенберг, «народные книги» утверждали его образ в качестве «тени» или противоположности Лютера. Книги о Фаусте также нашли своё место во внутренней борьбе между течениями лютеранства. В конце XVI века Виттенберг стал центром движений филиппистов (последователей более умеренного Филиппа Меланхтона) и криптокальвинистов, наиболее ортодоксальные представители которых называли эти книги «рассадником ереси»{49}. Таким образом, выбор Виттенберга в качестве фаустовской альма-матер служил интересам консервативного лютеранства.

Первым человеком, действительно указавшим место учёбы Фауста, был Меланхтон – и он назвал Краков. Краковский Ягеллонский университет был одним из наиболее старых и престижных учебных заведений. Краков уже в середине XV века являлся крупным научным центром, занимавшим передовые позиции в исследованиях по математике, астрономии, астрологии, географии и праву. Хартман Шедель чрезвычайно высоко оценил университет в своей знаменитой «Нюрнбергской хронике» 1493 года. Пик славы Ягеллонского университета пришёлся ориентировочно на 1500 год. Его высокая репутация привлекала студентов как магнит: по оценкам, в XV веке около 45 % студентов университета были иностранцами. В Краковском университете читали лекции Эразм и Меланхтон{50}.

С конца XV века до начала XVI века в Кракове училось более 90 студентов с именами Георгий и Иоганн, приехавших из южных регионов Германии – Тюрингии, Баварии и Вюртемберга{51}. Никто из них не подписался фамилией или прозвищем Фауст или Сабеллико. Среди студентов не нашлось ни Георгия, ни даже Иоганна, приехавших из мест, где Фауст мог появиться на свет. Почему же имя Фауста было связано с прославленным Ягеллонским университетом в Кракове?

«Краковский след» вполне мог оказаться результатом пересечения легенды о Фаусте и сказаний о местном маге по прозвищу пан Твардовский. Судя по фольклорным источникам, упомянутый пан Твардовский жил в том же XVI веке, а также занимался алхимией, вызывал образ покойной жены короля, бывал в Виттенберге – и подписал договор с дьяволом. Предполагают, что именно в Ягеллонском университете изучал «естественные» науки – алхимию и астрологию – Иоганн, или Ян, Твардовский, которого иногда называют «двойником» Фауста{52}. При полном отсутствии каких-либо доказательств учёбы Фауста в Кракове, такое пересечение легенд убедительнее всего объясняет, почему Фауст должен был закончить именно Ягеллонский университет.

Наконец, действительно ли Фауст был доктором наук? И вообще, учился ли Фауст в университете? Среди выпускников не значилось ни одного Фауста{53}. Впервые его упоминают как магистра в 1507 году. По записям из приходно-расходной книги епископа Бамберга, а также из официальных документов Ингольштадта за 1528 год и Нюрнберга за 1532 год можно понять, что к 1520 году Фаусту была присвоена докторская степень. Фауста называли доктором в двух хрониках того времени – «Вальдекской хронике» Прассера (относившейся к событиям 1535–1536 годов) и утраченной ныне хронике Рейхмана – Вамбаха. В 1539 году Бегарди записал, что Фауст подписывался, называя себя «философом из философов», а консультировавший Фауста Филипп фон Гуттен в 1540 году называл его «философусом».

Первое зафиксированное в документах упоминание о «докторе Фаусте» относится к 1520 году. Значит ли это, что научная степень была присвоена Фаусту между 1507 и 1520 годами? Исходя из возраста, он мог претендовать на степень начиная с 1501 года. Дополнительную путаницу вызвало ещё одно обстоятельство: степени магистра, доктора и «философуса» вполне могли означать одинаковый уровень академических достижений.

В наши дни мы посчитали бы тогдашнего магистра равным магистру гуманитарных и магистру естественных наук, доктора – равным доктору философии и доктору медицины, а у «философуса» не существует сегодняшнего аналога. Сегодня магистерская и докторская степени означают разный научный уровень, причём особенно высоко ценится докторская степень, предполагающая личный вклад в науку. Но как конкретно обстояло дело в XVI веке?

Во времена Фауста требования к учёным званиям были различными. Чтобы стать магистром, требовалось стать бакалавром и, почти так же как в наши дни, пройти дополнительное обучение и изучить философию, особенно учение Аристотеля, освоив метод схоластики. Эта информация хорошо сочетается с титулом «философус», который использовал фон Гуттен. Степень магистра считалась наиболее высокой для занятия философией, а степень доктора обычно присуждалась учёным, достигшим наиболее высоких результатов в юриспруденции, медицине или богословии. При этом магистра философии вполне могли именовать доктором. Например, Тритемий говорил о своём брате, имевшем степень магистра, как о «докторе философии»{54}. В монументальном произведении «История протестантизма» Джеймс Уайли указывал, что Мартин Лютер закончил университет со степенью «магистра искусств или доктора философии»{55}. Получается, что разные титулы Фауста вовсе не противоречат друг другу: напротив, этим подтверждается, что Фауст получил университетское образование и достиг самого высокого научного уровня в области философии (и, возможно, теологии).

Тенденция к восприятию имени Фаустус в качестве латинизированной формы немецкой фамилии привела к тому, что нашего мага ошибочно идентифицировали со студентом по имени Иоганн Фауст из города Зиммерн, окончившим Гейдельбергский университет 15 января 1509 года{56}. Впрочем, это легко опровергнуть. У Тритемия Фаустус использовал своё имя скорее в качестве прозвища, чем семейной фамилии; он прибыл из Гельмштадта или Гейдельберга и, судя по тексту, в 1507 году получил степень магистра. В то же время Фауста из Зиммерна звали иначе (Иоганн), он приехал из другого города – и в 1509 году стал всего лишь бакалавром.

Упоминание Гейдельберга у Муциана, а также в записях города Ингольштадта в совокупности с термином Helmstet/Helmitheus навело Шоттенлохера на мысль объединить записи из документов Гейдельберга с конкретным именем – и он нашёл такое имя. С 1483 по 1487 год Георг Гельмштет числился в Гейдельберге в качестве студента, изучавшего философию. По всему похоже, что именно этот человек впоследствии называл себя Фаустом.

Георгиус Гельмштет из епархии в Вормсе поступил в Гейдельбергский университет 1 января 1483 года, и всего через полгода Jorio de Helmstat записался на экзамен, чтобы стать бакалавром. Этот вопрос рассматривался на заседании гуманитарного факультета. Судя по всему, студент Гельмштет не отвечал всем поставленным требованиям – в первую очередь в отношении минимального срока обучения. Он приехал в середине учебного года и явно не имел возможности посетить обязательные занятия. После того как за означенного студента поручился магистр Иоганн Гассе, Jeorius de Helmstat был выпущен из университета со степенью бакалавра 12 июля 1484 года. Хотя Гельмштет получил степень за рекордно короткое время, он закончил курс с едва ли не самыми худшими оценками – на 16-м из 17 возможных мест{57}.

В Гейдельберге студенты, изучавшие философию, пользовались свободой в выборе двух противоположных способов интерпретации учения древнегреческого философа Аристотеля: так называемого via antiqua (античного) или via moderna (современного){58}. Метафизическое учение Аристотеля строилось вокруг критики идеалистических теорий, против которых он выдвигал собственную доктрину универсальных сущностей, состоявшую в том, что если несколько индивидуальных сущностей отвечают некоему общему утверждению, то это не связано с отношениями подобия между этими сущностями, а вытекает из понятия идеального. Однако различия в интерпретации учения Аристотеля среди так называемых «схоластов» привели в Средние века к развитию двух противоположных тенденций – номинализма и реализма.

В античной интерпретации (via antiqua) главенствовали идеи Фомы Аквинского, с присущим ему реализмом утверждавшего, что универсалии или общие идеи имеют вид объективных экзистенций. Напротив, в современной Фаусту интерпретации (via moderna), идеологом которой был следовавший принципу номинализма Уильям Оккам, универсальные или абстрактные сущности рассматривались в качестве простых имён, не связанных с соответствующей реальностью. По этим вопросам Аристотеля обстоятельно комментировал первый ректор Гейдельбергского университета Марсилий из Ингена (1340–1396). Комментарии Марсилия пользовались широкой известностью во всей Европе. Неудивительно, что во времена Фауста в Гейдельберге господствовал подход via moderna. В 1499 году его последователи даже опубликовали книгу хвалебных стихов, адресованных Марсилию из Ингена.

Несомненно, что в конце XV и начале XVI века наиболее привлекательной особенностью Гейдельберга было первенство этого университета в изучении античной литературы с целью улучшения человеческой природы – то, что сейчас называют «гуманизмом эпохи Возрождения». Гуманисты хотели избавиться от схоластики, от комментаторов и их бесконечных комментариев – и вернуться к собственно античным источникам. Гуманизм, первым представителем которого в Гейдельберге был Петер Лудер (1415–1472), являл собой наиболее передовое течение и привлекал лучшие умы своего времени.

В конце XV века в Гейдельберге впервые начали изучать греческие и древнееврейские тексты. Студенческие годы Гельмштета проходили во времена епископства Иоганна фон Дальберга, вернувшегося из Италии в 1480 году. По описанию Иоганна Рейхлина, библиотека Дальберга включала множество томов на латыни, греческом и древнееврейском языках. Полагают, что Дальберг мог быть автором книги De numerorum arcanis mysteriis (О таинственных секретах чисел). Рудольф Агрикола, приехавший в Гейдельберг в 1484 году, прославился своими публичными лекциями о трудах Плиния-младшего. Гельмштет учился вместе с будущим гуманистом Конрадом Цельтисом, закончившим университетский курс 20 октября 1485 года со степенью магистра искусств. В Гейдельберге учился даже Тритемий, закончивший университет в 1482 году, незадолго до поступления Гельмштета. Тогдашняя гуманистическая школа находилась под сильным влиянием неоплатонических и герметических работ Марсилио Фичино (1433–1499) и Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494), разрабатывавших концепцию естественной магии. Именно во времена Фауста Гейдельберг приобретал репутацию места, где изучали и практиковали магию{59}.

В университете Гельмштет стал настоящим философом. В 1487 году ему была присвоена степень магистра. Однако возникла другая проблема. 1 февраля 1487 года в документах университета появилась запись о том, что Georgio de Helmstadt не отвечает всем поставленным требованиям. Он принял участие лишь в двух из трёх обязательных формальных диспутах и должен был выполнить это требование. Гельмштет блестяще справился с задачей. 1 марта 1487 года Jeorius Helmstadt окончил университет со вторым результатом в группе из 10 студентов. Уже несколько дней спустя, 20 марта, он принёс присягу, открывавшую доступ в библиотеку отделения гуманитарных наук. Несмотря на хорошие оценки, завершение магистерского курса заняло у Гельмштета больше времени, нежели обычно, – вероятно, потому, что он не достиг минимального возраста в 20 или 21 год. Это даёт ещё одно основание полагать, что Гельмштет родился приблизительно в 1466 году{60}.

По положению об университете после выпуска Гельмштет должен был отработать два года преподавателем на гуманитарном факультете. Здесь он, по всей вероятности, задержался до 1489 года. В июне 1490 года в Гейдельберге началась эпидемия чумы, и работникам университета разрешили покинуть город{61}. Гельмштет, выполнивший свои обязательства, едва ли задержался на месте – и Вирдунг, прибывший в университет в конце 1492 года, встретился с ним только в 1507 году, как об этом написано у Тритемия. Но, как известно, уже в это время Гельмштет делал первые неуверенные шаги к карьере мага.

Когда 7 октября 1534 года Сетер написал своему другу Элленборгу, он сопроводил письмо копией речи, с которой видный богослов профессор Паллас Шпангель (умер в 1512 году) выступил по случаю визита императора Максимилиана, а также гороскопом, составленным для него магистром Георгием Гельмштетом, использовавшим иудейскую астрологию, физиогномику и хиромантию. 28 марта 1490 года Сетер сам приезжал в Гейдельберг, и в указанный период вполне мог контактировать с Гельмштетом. Хотя речь Элленборгу понравилась, о гороскопе Гельмштета он высказался скептически. Признав, что не разбирается в искусстве хиромантии, Элленборг указал, что Гельмштет пренебрёг точностью, не нанеся границ астрологических знаков и позиций планет. 12 октября Элленборг отослал гороскоп назад Сетеру. Казалось, начало карьеры не обещало быстрого развития{62}.

4. Явление мага (1500–1506)

По мере того как XV век клонился к закату, поползли слухи о всякого рода недобрых знаках и предзнаменованиях. Повсюду, как грибы, появились пророки, возвещавшие скорый приход Антихриста и Второе пришествие, а Арквато (Антонио Торквато) предсказал уничтожение Европы. Ходили слухи о рождении монстров, о молочных и кровавых ливнях и знаках на небе. В небе над Германией видели три луны. В 1500 году в двух деревнях близ Спонхейма, а затем в Льеже на одежде людей чудесным образом появились цветные кресты; согласно Тритемию, это предвещало чуму. В Греции рождалось множество детей с уродствами. Во Франции свирепствовала чума. Небо над Италией осветила корона из пылающих мечей. Говорили, что в Ватикан ударила молния, сбросившая римского папу с престола{63}.

На всей территории Европы шла война. Порта выиграла у Венеции два сражения подряд – при Лепанто, в 1499 и 1500 годах. В 1500 году король Франции Людовик XII и Фердинанд II Арагонский разделили между собой Неаполитанское королевство. В Нидерландах, Бельгии и Люксембурге (1491 и 1492 годы), Эльзасе (1493 год) и Швабии (1492 год) произошли восстания. По Европе бродили толпы разбойников. Восставшие крестьяне требовали лучшей жизни и жестоко расплачивались за своё безрассудное желание. Их недовольство, зревшее многие годы, в конце концов привело к жестокому бунту.

Смерть, моровая язва, война и голод – многие чувствовали приближение всадников Апокалипсиса. Лучше других это чувство выразил Альбрехт Дюрер (1471–1528). Говорили, что однажды он увидел на рубашке девушки-служанки изображение распятия, якобы проступившее после «кровавого» дождя. В 1498 году Дюрер совместно с Кобергером издал в Нюрнберге серию из 15 гравюр на дереве с параллельным текстом, под общим названием «Книга о тайном Откровении Иоанна, называемая Апокалипсисом». Среди гравюр были его знаменитые «Четыре всадника Апокалипсиса». На его гравюре три всадника из четырёх изображены в одеждах правящих сословий. Подобно буре, конная группа сметает простых людей, оказавшихся на их пути. Симптоматично, что Голод – единственный из всадников не принадлежащий к элите, – растаптывает епископа в роскошном облачении. Над всем этим в небе парит ангел, благословляющий эту сцену и, вероятно, смеющийся над человеческой ничтожностью.

Колдовство и магия, всегда вызывавшие беспокойство, на стыке веков с неизбежностью оказались под особенно пристальным вниманием. В десятилетие, предшествовавшее 1500 году, по всей Европе полыхали костры, на которых было сожжено множество ведьм. В тот же период вышло огромное количество работ, посвящённых магии и ведовству. В 1500 году инквизитор Бернардо Ратегно предупреждал о распространении и усилении опасности ведовства в книге Tractatus de strigibus (лат. «Трактат о колдовстве»). По всему выходило, что Европу заполонили толпы агентов дьявола. В те времена Фауст легко мог оказаться в их нечестивой компании.

Папа-чернокнижник

Вопреки истерическим предсказаниям и загадочным знакам, мир вовсе не рухнул в момент, когда одна группа цифр на произвольно установленной нами шкале летоисчисления сменилась другой. В основном всё шло как раньше, а в чём-то даже лучше прежнего. Леонардо написал свою «Джоконду» (до его смерти эту картину не называли «Мона Лиза»). Дюрер завершил свой знаменитый автопортрет и приступил к работе над картиной «Оплакивание Христа». Известный учёный-гуманист и знаток каббалистики Иоганн Рейхлин (1455–1522), чья карьера определяла интеллектуальный климат того времени, написал первую в своём роде грамматику древнееврейского языка. Конечно, произошли и определённые ухудшения.

В то время как обеспокоенный ростом числа еретиков и язычников римский папа Александр VI (1431–1503) безуспешно пытался организовать крестовый поход, около 30 тысяч паломников, собравшихся в Риме на празднование юбилея церкви, погибли от чумы. К счастью, Коперник, в 1500 году также совершавший паломничество в Рим, пережил чуму и 6 ноября смог наблюдать лунное затмение. Разумеется, непосвящённым казалось, что по лунному диску прошла сама смерть. По общему мнению, папа Александр VI (бывший одним из богатейших людей своего времени) не отпустил на празднование юбилея достаточных средств, а Рим, усеянный разлагающимися телами, стал городом мёртвых.

В 1501 году, с появлением первых печатных музыкальных изданий, в основном предназначенных для домашнего музицирования, римский папа Александр VI выпустил папскую буллу, требовавшую от немецких печатников представлять свои книги на рассмотрение и одобрение церковных властей. В ответ был немедленно выпущен памфлет против папства, в котором Святой престол называли прибежищем беззакония. Самого Александра именовали «пучиной порока, ниспровергателем всех законов, божеских и человеческих»{64}.

В тот год, когда Александр с непревзойдённой пышностью и экстравагантностью отмечал свадьбу своей дочери Лукреции Борджиа с Альфонсо, сыном и наследником Эрколе, герцога Феррары, Фауст, со своей стороны, должен был издать три латинских текста по магии, освящённые именем самого римского папы. Неудивительно, что он хотел тщательно выверить тексты до их передачи в печать. Из этих текстов два относились к категории книг магических заклинаний, предисловие к которым было написано самим римским папой: D.I.Fausti dreyfacher Hoellen-Zwang («Тройное адское заклинание Д[октора] И[?] Фауста») и D. Faustus vierfacher Höllen-Zwang («Четверное адское заклинание Д[октора] Фауста»). Интересно, что в одном из названий используется имя Фаустус, а в другом – сокращение I. (или J.), возможно соответствующее именам Иоганн или Йорг (исторически подтверждённый вариант Георгия). Третий текст вышел под заголовком Tabellae Rabellinae Geister-Commando, а на следующий год была напечатана книга D. Fausts (Original) Geister Commando («Скрижали заклинаний духов»; в заглавии смешаны латинские и немецкие слова. – Примеч. ред. ), также отпечатанная в Риме, с поддельной подписью Александра VI, разрешавшей издание.

На обложке экземпляра «подлинного» Geister Commando мы видим смазанное изображение головы бородатого мужчины в цилиндрической шапочке на манер фески. Ниже надпись: «Написано магом доктором Фаустом из города Кундлинга». Похоже, что эта подлинная работа о магии вышла в Риме в 1502 году за подписью Александра VI. В дальнейшем книга находилась в руках некоего «Д. Габермано (Маго)» и была перепечатана частным образом, под страхом отлучения от церкви, уже во времена правления римского папы Юлия II. Этот доктор Иоганн Габерман (1516–1590) был учёным-теологом и специалистом по древнееврейскому языку, якобы написавшим несколько магических текстов. Но дата публикации и время, когда книга находилась во владении Габермана, не совпадают, а, учитывая, что в списке работ Габермана присутствуют только благочестивые лютеранские произведения, его причастность к магической книге скорее могла оказаться чьей-то шуткой.

Репутацию чернокнижника имел сам папа Александр VI (всё же он носил фамилию Борджиа), и даже поговаривали, что ради папства он продал душу дьяволу. Он станет персонажем пьесы Барнеби Барнса «Хартия дьявола» 1607 года, в чём-то напоминающим Фауста. Впрочем, очевидно, что связь между этими фигурами возникла гораздо позже.

Ходили слухи о вызывавших суеверный ужас сеансах чёрной магии в замке Святого Ангела, в которых якобы участвовали сын папы, печально знаменитый Чезаре Борджиа, и опытный колдун-некромант. Когда в 1501 году в замке пропал один из врагов Чезаре, молодой князь Асторре Манфреди, все решили, что он стал жертвой самых ужасающих ритуалов.

Предполагали даже, что Манфреди подвергся экстиспиции – гаданию по внутренностям. Для некоторых самым весомым аргументом было, что Манфреди погиб в замке Святого Ангела – перестроенном мавзолее римского императора Адриана, которого также подозревали в занятиях экстиспицией{65}. Если даже предположить, что у Чезаре хватило духа заняться экстиспицией, этот отвратительный способ гадания предполагал наличие определённой квалификации. Хотя вокруг Чезаре собирались люди честолюбивые и склонные к авантюрам, нельзя утверждать, что Фауст действительно участвовал в его обрядах.

Увы, как часто бывало с фаустовскими сочинениями по магии, вероятнее всего, что даты выхода колдовских книг издатели проставили задним числом, неточно, а папское предисловие и подпись были добавлены, чтобы книги лучше расходились или из меркантильно-политических соображений. История «подлинного» текста Geister Commando прослеживается до 1846 года, когда книга была куплена Британским музеем у берлинского антиквара. По стилистическим и типографским особенностям был сделан вывод, что текст отпечатан в период с 1765 по 1780 год. Точно так же работы, опубликованные под названиями Dreyfacher Hoellen-Zwang и Tabellae Rabellinae можно датировать только по публикациям XIX века{66}. Хотя использование имени Фаустус и инициалы I. или J. заставляют усомниться в названии Vierfacher Höllen-Zwang, история текста прослеживается только до 1680 года – времени его предполагаемого второго издания. Как будет объяснено далее, по особенностям текстов, а именно – по упоминанию имени духа Мефистофеля, можно с уверенностью говорить, что это подделки более позднего времени.

Учитывая репутацию папы Александра VI, этот человек вряд ли разрешил бы использовать своё имя на такого рода документах. Как и многие другие, Фауст, привлечённый рассказами об известных университетах, с большой вероятностью мог бывать в Риме или где-либо в Италии, но до первого упоминания о нём должно было пройти несколько лет.

Князь некромантов

Был 1506 год, когда усталый 44-летний монах Тритемий возвращался в Берлин от двора курфюрста Бранденбургского маркграфа Иоахима I (1484–1535). Монах был явно не в настроении. Незадолго до этого Тритемия заставили покинуть бенедиктинский монастырь Святого Мартина в Спонхейме близ Бад-Кройцнаха, лишив его поста настоятеля. По словам Тритемия, он опасался за свою жизнь. Шесть дней он провалялся в Лейпциге, мучимый болями от почечных камней, затем с большим трудом добрался до города Гота, в котором жил его приятель Муциан, каноник церкви Святой Марии. Затем Тритемий направился в Гельнхаузен, куда прибыл в конце мая. Именно здесь ему было назначено судьбой оставить уникальное и наиболее значительное письменное свидетельство о Фаусте.

Гельнхаузен был старым вольным императорским городом, который основал ещё император Фридрих I Барбаросса в 1170 году. В этом некогда процветающем городе, окружённом крепостной стеной, находится замок Барбароссы (Königspfalz), расположенный на острове посреди реки Кинциг, а также так называемый «Гротескный камень» (Fratzenstein), позже переименованный в «Ведьмину башню» (Hexenturm) – напоминание о Гуситских войнах начала XV века. Один из городских домов (наполовину деревянный, один из самых старых в регионе Гессе), некогда занимал Суверенный Военный орден госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского. Значение города определялось его выгодным расположением: Гельнхаузен находился между Франкфуртом и Лейпцигом на старинном торговом пути – «Королевской дороге» (Via Regia).

За Франкфуртом находился Спонхейм. Была пора цветения, и усталый монах наверняка возвращался мыслями в старый монастырь с огородами и садами, вспоминая перипетии своего неожиданного ухода. Возможно, продолжая идти по «Королевскому пути», он когда-нибудь вернётся туда, куда его однажды привёл сам Бог. Но куда идти теперь? Какие новые испытания ждут в будущем? До рождения легенды о Фаусте оставалось совсем немного.

Поскольку не сохранилось никаких исторических записей (во время войны пожар уничтожил городские архивы), нам остаётся полагаться на местные предания. По существующей версии, Тритемий остановился в Арнсбургер-Хоф на Лангассе, 41. Когда-то этот дом, полностью перестроенный в XVIII веке, занимал цистерцианский монастырь, в XIII веке основанный Клостером Арнсбургом неподалеку от Лича (в районе Гессе). Что касается Фауста, то он предположительно остановился через дорогу от Тритемия, в «Золотом льве», существующем в наши дни примерно под тем же наименованием (Zum Löwen). Тритемий благополучно устроился вместе с особами духовного звания, Фаусту же пришлось делить блох с путешествующими торговцами{67}.

Тритемий рассказал эту историю год спустя. По его словам, он получил письмо из Хассфурта от Иоганна Вирдунга, интересовавшегося сведениями о некоем Фаусте. Вирдунг с нетерпением ожидал прибытия этого человека и хотел узнать, что о нём думает Тритемий. Своим письмом он, сам того не желая, развеял карьеру Фауста по ветру. Ответ Тритемия, написанный в 1507 году, стал первым письменным отзывом о Фаусте, причём далеко не хвалебного свойства.

«Человек, о котором ты мне пишешь, этот Георгий Сабелликус, имеющий дерзость называть себя главой некромантов, – бродяга, пустослов и мошенник. Его следовало бы высечь розгами, дабы впредь он не осмеливался публично учить нечестивым и враждебным святой церкви делам»{68} (здесь и далее перевод С.А. Акулянц. – Примеч. пер. ).

С самого начала письма Тритемий принимается очернять Фауста; он бросает издёвки, одну за другой, едва успев назвать имя. Эти резкие слова дают отличное представление о карьере Фауста, хотя, в отличие от Тритемия, мы не можем судить о характере Фауста на основании одной этой информации. Видно, что Тритемий относился к Фаусту излишне предвзято.

«Ибо о чем ином свидетельствуют звания, которые он себе присваивает, как не о невежестве и безумии его. Поистине они показывают, что он глупец, а не философ. Так, он придумал себе подходящее на его взгляд звание: “Магистр Георгий Сабелликус, Фауст-младший, кладезь некромантии, астролог, преуспевающий маг, хиромант, аэромант, пиромант и преуспевающий гидромант”. Посуди сам, сколь глуп и дерзок этот человек! Не безумие ли столь самонадеянно называть себя кладезем некромантии? Тому, кто ничего не смыслит в настоящих науках, более приличествовало бы именоваться невеждой, чем магистром»{69}.

Хотя сегодня эти титулы могут показаться нелепыми, в эпоху Возрождения гадание не считали абсурдным занятием, хотя любые практики такого рода так или иначе осуждались как нехристианские. Кстати, письмо Тритемия было адресовано астрологу. С его стороны было не слишком вежливо обвинять астролога в «невежестве и безумии». Тритемий старался повлиять на мнение Вирдунга, но он мог так же испытать действие его авторитета. Замечание кажется ещё более странным потому, что Тритемий сам пробовал определять будущее по звёздам. В 1508 году он составил для Максимилиана I астрологическую историю мира. Кроме того, Тритемий приписал влиянию Сатурна несчастный случай, происшедший с женой Максимилиана, разбившейся при падении с лошади во время соколиной охоты. Тритемий полагал, что его астрология вполне отвечает христианскому вероучению, – и резко выступал против других астрологов, особенно против тех, кто определял будущее по движению планет, или интуитивных астрологов. Позиция Тритемия выглядела до крайности своекорыстной. Он считал, что таким астрологам помогают демоны, а потому они (а также все предсказатели будущего) выступают как «подражатели и приспешники Сатаны»{70}.

Судя по тому, что писал Тацит уже в I веке н. э., жители Германии применяли некоторые способы предсказания – в частности, жребий. В XV веке популярность этого и других, более сложных видов предсказаний была столь высока, что богемский поэт Иоганн фон Тепль (ок. 1350 – ок. 1415) привёл в своём «Богемском пахаре» (1401) 11 различных способов гадания. В 1456 году баварский врач, писатель и дипломат Иоганн Хартлиб (ок. 1400–1468) опубликовал работу, в которой сократил это число до 7 «запретных искусств» – вероятно, желая провести аналогию с «семью свободными искусствами», изучавшимися в университетах. В 1537–1538 годах подобную систематическую классификацию использовал Парацельс. Знаменитое руководство 1486 года Malleus Maleficarum («Молот ведьм») Крамера и Шпренгера насчитывает 15 видов гадания. Не желая казаться побеждённым, Тритемий в 1508 году составил ошеломляющий каталог из 44 видов гадания и в дальнейшем расширил этот список.

Возможность предсказания основывалась на физике Аристотеля. Исидор Севильский (560–636) определил ставшую классической схему предсказания судьбы на основе 4 элементов, то есть аэромантии, геомантии, гидромантии и пиромантии. Герман Хью из церкви Святого Виктора (1078–1141) добавил к схеме Исидора пятую форму – некромантию.

Хуже всего, что Фауст был не только «подражателем и приспешником Сатаны», но и принципиально заявлял, что является fons necromanticorum, то есть буквально «кладезью некромантии». Некромантия считалась опасной магией. Теологи отрицали, что путём некромантии действительно можно вызывать души мёртвых, и заявляли, что их место занимали демоны, выдававшие себя за ушедших. Таким образом, некромантия, по сути, являлась общением с демонами и, соответственно, могла определяться как чёрная магия, или нигромантия. Это обстоятельство приводило к смешению двух терминов, часто имевших равноправное хождение. Это означает, что Фауст занимался не только общением с душами мёртвых и предсказаниями будущего. Это означает, что Фауста должны были считать мастером, владевшим искусством демонической магии.

Хартлиб не оставил сложных аргументов против некромантии. Он лишь настаивал, что это занятие неминуемо связано с дьяволом: «Всякий, кто желает заниматься этим искусством, неминуемо делает разнообразные приношения дьяволу… даёт ему обет и вступает в союз с ним»{71}. Это требовало пожертвовать собственной душой, представлявшейся большой ценностью во времена, когда земная жизнь большинства была грязной, жестокой и короткой, а жизнь после смерти выглядела бесконечной.

Как раз во времена Фауста тёмное искусство некромантии в сходных тонах описывал Агриппа, говоривший об «адских заклинаниях» и «ужасных жертвах»{72}. По сравнению с Хартлибом Агриппа более конкретно рассматривал стоявшие за этим искусством принципы. Он щедро украсил описание цитатами из классических и библейских источников, а также упоминаниями о таких персонажах, как Одиссей и Цирцея, Саул и волшебница из Аэндора, и других. Среди оккультистов и демонологов была особенно популярна драматическая история Саула, царя Израильского, обратившегося к волшебнице из Аэндора, чтобы та вызвала дух пророка Самуила. Эта история доказывала возможность некромантии и одновременно служила примером её запрета. В отличие от Хартлиба и теологов, Агриппа исповедовал классический подход. Казалось, он верил в то, что души мёртвых действительно могут отвечать на вопросы мага.

Хартлиб исповедовал христианский подход, диктовавший, что чёрная магия – порождение дьявола и данная практика требует подчинения дьявольским силам. Хартлиб всегда подчёркивал, что дьявол действует обманом, поэтому некромантия не способна дать верных результатов и таким способом можно достичь лишь одного – вечной муки. Агриппа также серьёзно обсуждал эти классические положения – и неудивительно, что его учитель Тритемий не сказал ничего хорошего о некромантах и их искусстве. По его выражению, «некроманты хуже, чем их демоны»{73}.

Единственным средством предсказания, допустимым с точки зрения Хартлиба, была астрология. Осуждая гадание по кометам и небесным знакам, Хартлиб, однако, не распространял свой запрет на предсказания по движению звёзд и планет. Здесь не придётся далеко ходить за ответом. Хартлиба самого считали чем-то вроде астролога. Такое отношение к некромантии преобладало в XVI и последующих веках. Основной вопрос состоял в том, насколько астрология, предполагавшая вмешательство в волю Божию, противоречила или соответствовала Священному Писанию.

Впрочем, в схеме Хартлиба остальные умения Фауста выпадали за пределы допустимого: хиромантия, пиромантия и гидромантия – все эти искусства Хартлиб называл ловушками дьявола. Из запретных искусств Хартлиба сегодняшний читатель знаком, пожалуй, только с хиромантией (гадание по руке). В ходе пиромантии маг, приносившей жертву «ангелу огня», наблюдал за языками пламени и дымом от горящего дерева. При гидромантии исполнитель наблюдал за рябью на воде, иногда в этом участвовал ребёнок, бросавший в воду камни. В других случаях маг вливал в воду расплавленный металл или бросал предметы.

У Хартлиба, однако, не упоминается одна из практик, о которой говорилось в письме Тритемия: агромантия. По словам Тритемия, Фауст был «агромантикусом» и практиковал агромантию. Однако агромантия не числится среди обычных форм гадания. Над этим термином более сотни лет ломали голову учёные, изучавшие жизнь Фауста и пришедшие к выводу, что Тритемий, возможно, допустил ошибку в названии практики, которую на самом деле использовал Фауст. Едва ли это случайность. Проблема явно имеет важное значение для понимания того рода магии, которой на самом деле или по общему мнению занимался Фауст.

Если принятая классификация способов предсказания включает четыре основных элемента, то, кроме гадания на воде и огне, в списке Тритемия должны были появиться аэромантия и геомантия. Аэромантия ближе по написанию к «агромантии» и такая ошибка вполне допустима, учитывая желание разоблачить Фауста, переполнявшее автора, и не до конца устоявшуюся орфографию того времени. Тем не менее agromanticus буквально означает «гадающий по земле» – и возможно, что это на самом деле одна из разновидностей геомантии.

Наконец, в списке Тритемия нет физиогномики. Письмо Сетера 1534 года свидетельствует, что Гельмштет уже в 1490 году занимался такой практикой, а благодаря Муциану (1513 год) и Бегарди (1539 год) мы знаем, что хиромантия точно входила в репертуар Фауста.

В представлении Тритемия Фауст, утверждавший, что достиг совершенства во всех видах предсказания, заколачивал ещё несколько гвоздей в крышку гроба со своей репутацией. В незаконченном трактате De demonibus Тритемий говорит о «многих тщетах астрологии» и приводит 51 разновидность гадания, явно запрещаемого церковью. Список Тритемия включал некромантию, которую он называл «гаданием по могилам и костям умерших», пиромантию, гидромантию, геомантию и астромантию, или гадание «по положению звёзд»{74}. Фауст, по его собственному признанию, занимался всеми этими видами гадания.

Наследник Заратустры

Фауст, объявлявший себя кладезем некромантии, почти не делал других столь же громких заявлений. Хотя Тритемий критиковал Фауста за излишнюю напыщенность, при внимательном чтении провозглашённых им титулов может оказаться, что Фауст, напротив, отличался скромностью. Судя по тексту, Фауст считал себя hydra arte secundus, то есть вторым в области гидромантии, и magus secundus, то есть вторым в области магии. Таким образом, возникает вопрос: кто был первым? Кого признавал первым сам Фауст?

Существует мнение, что Фауст называл себя «вторым магом» после Заратустры, в первенство которого верили такие столпы, как Исидор или Августин, или после Симона-мага, рассказ о котором иногда считают предтечей легенды о Фаусте. Но такое определение можно соотнести с любым из предшественников Фауста, с его учителем или с кем-то из современников – возможно, даже с самим Тритемием. Проблема в том, что Фауст не уточнил, кого конкретно он имел в виду.

Чтобы найти ключ, необходимо изучить тексты современников Фауста. В своей книге «Оккультная философия» Агриппа упоминал Заратустру, а также Замолксиса как двух самых знаменитых магов и «первооткрывателей» магии. Агриппа составил обширный список знаменитых магов, в который, что примечательно, не включил Симона-мага. Рассказывая о Симоне-самаритянине в критической работе «О недостоверности и тщете всех наук и искусств» 1530 года (Симон-маг пришёл из Самарии), Агриппа изобразил его главным противником «апостольской правды», сделав вывод, что Симону уготована «вечная мука»{75}. Окончательно определившись с Симоном-магом, Агриппа назвал Заратустру и Залмоксиса «первыми» магами, но «отцом и князем магов» он считал именно Заратустру{76}.

О Залмоксисе известно сравнительно мало. Впервые его как полумифического персонажа, которого геты почитали как бога, упомянул Геродот (ещё в 420-х годах до н. э.). Гораздо больше классические источники сообщают о Заратустре. В I веке н. э. Плиний Старший приписал Заратустре открытие магии, утверждая, что он жил приблизительно за 6000 лет до Платона. Греческие и римские авторы считали Заратустру первым среди магов. Если первый маг когда-нибудь существовал, им был Заратустра. Заратустрой восхищались видные представители герметического направления. Марсилио Фичино считал Заратустру предтечей столь чтимого им Платона, а Пико делла Мирандола неоднократно ссылался на Заратустру в 900 знаменитых тезисах 1486 года, притом что Симона-мага он упомянул всего один раз. Тритемий считал Заратустру творцом создателем всех магических искусств: «Ведовство и заклинания… были впервые придуманы Заратустрой, царём Бактрии»{77}. В «Климентинах» («Встречи») Заратустру, также известного под именем Хам (сын Ноя), называют «первым некромантом»; позднее об этом говорилось в «Молоте ведьм» и в книге Реджинальда Скота «Открытие колдовства».

Ещё до смерти Фауста с 1549 по 1560 год Манлий говорил на своих лекциях, что Меланхтон сравнивал Фауста с Симоном-магом. По словам одного из отцов раннехристианской церкви Иренея, Симон, стремившийся превзойти Петра, вошёл в историю христианства как «отец всех еретиков»{78}. Сочинение Иренея «Против ересей», написанное во II веке н. э., было опубликовано Эразмом только в 1526 году. Наконец, мы находим параллели в «народной книге», в которой у Фауста, как и у Симона-мага, есть своя прекрасная Елена (Троянская). Подобно Симону-магу, бывшему апостолу, Фауст был мятежным доктором теологии. «Народная книга» о Фаусте напрямую связывала две эти фигуры, предлагая Фаусту покаяться так же, как это сделал Симон-маг.

Однако реальная жизнь выдаёт лишь поверхностное сходство Фауста с фигурой Симона-мага. Можно предположить, что Фауст, говоря, что способен повторить чудеса, приписываемые Иисусу, заставляет нас вспомнить о Симоне-маге и его соперничестве с христианской церковью, но не более того. Фауст выглядит вторым Симоном-магом лишь с враждебной христианской позиции, причём эта связь возникла только после смерти Фауста. На взгляд современников Фауста и охотников за ведьмами, куда более узнаваемым выглядит указание на Заратустру.

Ссылка на то, что Фауст был вторым в гидромантии, также подразумевает известного предшественника. Поскольку ни Заратустра, ни Симон-маг не упоминались именно в связи с гидромантией, нам следует искать другого человека, с которым мог сравнить себя Фауст. Августин рассказывал о легендарном римском царе Нуме Помпилии, ставшем известным в Средние века. По Плутарху (ок. 46 – 127), Нума происходил из сабинян и стал царём Рима после Ромула, в VII веке до н. э. По рассказам Августина, Нума был маниакальным приверженцем гидромантии и определял будущее, гадая на воде. Источником информации мог быть Плутарх, пересказавший легенду о том, как Нума поймал двух сатиров, подмешав мёд и вино в ручей, из которого они пили воду, и заставил пленников предсказывать будущее.

История получила широкую известность среди магов, о ней знали Тритемий и, конечно, Агриппа. В работе «О недостоверности и тщете всех наук и искусств» Агриппа подтвердил оценку этой легендарной личности, назвав Нуму чем-то вроде римского Заратустры. Слова Фауста о том, что он был вторым, можно считать претензией на высокое звание наследника великих магов, а вовсе не признаком скромности.

Новый Ездра

Письмо Тритемия продолжалось в столь же негативном тоне.

«Ничтожество его мне давно известно. Когда я несколько времени тому назад возвращался из Бранденбургской марки, я столкнулся с этим человеком близ города Гельнгаузена, и там на постоялом дворе мне много рассказывали о вздорных делах, совершенных им с превеликой дерзостью».

Можно представить, как бедняга Тритемий сидел в гостинице, слушая все эти сплетни. Вероятно, монах испытывал унижение от того, что никто не раструбил о его собственных (значительных, на его взгляд) достижениях. Описывая Вирдунгу этот случай, Тритемий не замедлил упомянуть своего влиятельного патрона маркграфа-электора Бранденбурга.

В изложении Тритемия Фауст «тотчас съехал с постоялого двора, и никто не сумел убедить его встретиться со мной»{79}. В отсутствие каких-либо иных доказательств мы не должны слепо верить его трактовке. Тритемий обладал высокой репутацией, и люди – например, Агриппа – искали встречи с ним. Если бы Фауст считал себя учеником, как Агриппа, либо младшим по магическому цеху, он мог захотеть с ним встретиться, чтобы перенять опыт. Но если Фауст верил в своё превосходство над Тритемием, он мог решить, что монах не достоин такой встречи. Похоже, что Тритемий хотел заставить Фауста «появиться в своём присутствии». Можно предположить, что Тритемий, с одной стороны, хотел встретиться с Фаустом, а с другой – чувствовал себя тем, кто может держать верх на такой встрече. Как известно, Тритемий хвастливо заявлял, что «значительные и образованные персоны полагали для себя счастьем бывать в моём обществе»{80}. Действительно ли Фауст уклонился от встречи или просто был занят более важными делами? Или, возможно, это Тритемий уклонился от встречи? К сожалению, мы никогда этого не узнаем. Но если кто-то дерзнул пренебречь обществом Тритемия, можно быть уверенным, что мстительный аббат вряд ли это забудет.

«Приведенный выше перечень своих нелепых званий, которым он снабдил и тебя, он переслал мне, как я вспоминаю, через одного местного жителя»{81}.

Говоря о длинном перечне титулов Фауста, Тритемий заодно открывает источник этой информации. Он говорит, что Фауст прислал сообщение с посыльным. Можно сделать вывод, что это сообщение было чем-то вроде визитной карточки, присланной, чтобы начать знакомство. Также становится понятно, что Фауст послал такую же карточку Вирдунгу и что Вирдунг сообщил об этом Тритемию. Интересно, что если Тритемия, прочитавшего визитку Фауста, захлестнуло волной желчи, то Вирдунг был настолько этим заинтригован или заинтересован, что пригласил Фауста зайти с визитом. То, что Тритемий назвал признаками безумия, Вирдунг посчитал достижениями человека, с которым он хотел бы встретиться. Здесь мы снова наблюдаем высокомерие Тритемия. После того как Фауст явным образом отказался прийти к Тритемию и признать его авторитет, Тритемий открыто показывает свою глупость, которую только что приписывал другому. Послав карточку Вирдунгу, Фауст доказал, что находится в контакте по меньшей мере с одним из уважаемых и влиятельных членов магического цеха. Тритемий «наехал» на Фауста, когда обнаружил, что тот связан с другим гуманистом и представителем оккультной науки.

«Рассказывали мне еще священники этого города, – сообщает нам Тритемий, – что в присутствии многих он хвастался таким знанием всех наук и такой памятью, что если бы все труды Платона и Аристотеля и вся их философия были начисто забыты, то он, как новый Ездра Иудейский, по памяти полностью восстановил бы их и даже в более изящном виде»{82}.

Хотя Тритемий испытывал явное желание больше узнать о Фаусте, «священники» Гельнхаузена едва ли могли предоставить непредвзятую информацию о подобном человеке. В их сообщении на первый план выходит гуманистическая бравада Фауста. Обвинения такого рода вполне могли исходить от того, кто видел в Фаусте последователя итальянского гуманиста Публия Фауста Андрелина. Фауст во всеуслышание заявлял не только о глубине своих познаний, но также о возможностях собственной памяти. В доцифровую эпоху, когда книгопечатание находилось ещё в младенческом возрасте, память имела первостепенное значение. От учёного ожидали, что он будет держать всю свою библиотеку в голове. Как указывал Евсевий Кесарийский (ок. 275–339 н. э.) – греческий писатель и первый историк церкви, сочинения которого сохранились до нашего времени, Ездра Иудейский прославился тем, что «восстановил» изречения пророков и закон Моисея после того, как рукописи были уничтожены во время вавилонского плена. Кому пришло в голову это сравнение, Фаусту или священникам?

Заявление Фауста о способности восстановить работы античных философов «даже в более изящном виде» вновь являет нам его гуманистические интересы. Гуманистов интересовали не только сами знания, но и утончённость стиля. В заявлении о способности переписать сочинения Платона и Аристотеля заново и «в более изящном виде» эта гуманистическая тенденция сочетается с откровенным хвастовством.

Чудеса в Вюрцбурге

«После этого, когда я находился в Шпейере, он явился в Вюрцбург, где не менее самонадеянно говорил в большом собрании, что ничего достойного удивления в чудесах Христовых нет и что он сам берется в любое время и сколько угодно раз совершить все то, что совершал Спаситель», – пишет Тритемий{83}.

Расстроенный неудачей, он продолжил письмо и рассказал новые факты о Фаусте. Примерно после 2 июня 1506 года Фауст побывал в таком важном для того времени городе, как Вюрцбург. В Вюрцбурге находилась цитадель Мариенберг – возвышавшаяся над местностью резиденция князя-епископа, из которой открывался вид на один из крупнейших романских соборов Германии, находившийся на месте церкви, по преданию освящённой самим Карлом Великим. В Вюрцбургском кафедральном соборе произносил свои речи аскетичный проповедник Иоганн Гейлер фон Кайзерсберг (1445–1510), окончательно переехавший в Страсбург в 1480 году. В этом городе родился крупнейший немецкий скульптор эпохи поздней готики Тильман Рименшнейдер (ок. 1460–1531), позднее ставший бургомистром и одним из предводителей Крестьянской войны. Это был непокорный город, открыто проявлявший свой радикализм. Рименшнейдер лишь поддержал давнюю традицию, начатую в 1476 году паломничеством граждан Вюрцбурга в поддержку Ганса Дударя, народного проповедника из Никласхаузена.

Вюрцбург был старым университетским городом, что обычно привлекало Фауста. Возможно, здесь он мог найти аудиторию, достаточно образованную, чтобы воспринимать его гуманистические призывы. Хотя университет в Вюрцбурге был основан в 1402 году по образцу Болонского университета, вскоре он получил сомнительную репутацию. Студенты обучались в основательном, но скромном двухэтажном здании с красивыми ступенчатыми фронтонами. Университет пришёл в упадок вскоре после того, как в 1423 году закололи его первого ректора Иоганна Цантфурта (Johann Zantfurt). Тритемий, написавший об университете в 1506 году, осуждал разгульный образ жизни студентов, считая это «главным препятствием научных занятий в Вюрцбурге»{84}. Кафедральный капитул при епископе, составленный из представителей знати, отказался от финансирования университета, и ко времени прибытия Фауста этот научный центр уже закончил работу. Столь плачевные обстоятельства привёли к тому, что в 1582 году университет пришлось открывать заново.

Впоследствии Тритемий также приедет в Вюрцбург, где станет аббатом в старом шотландском монастыре, в церкви Святого Иакова. Письмо Вирдунгу 1507 года было написано из Вюрцбурга – и несомненно, что информация о Фаусте, ставшая известной Тритемию, дошла до него по прибытии в город. Как утверждают, наиболее опасные заявления Фауст сделал именно в Вюрцбурге. Можно лишь представить, какая тишина наступала после его слов, сказанных на рыночной площади или, возможно, обращённых к иной аудитории. Подумайте, с каким удивлением и потрясением смотрели на Фауста его слушатели.

В то же время его слова можно расценивать по-разному. Фауст не возмущал спокойствия Вюрцбурга новостью о заключённом им соглашении с дьяволом: на самом деле он за всю жизнь ни разу не сделал такого заявления – и, наоборот, говорил, что вся его власть целиком происходит от Иисуса. В своём письме Тритемий утверждает обратное, явно желая шокировать Вирдунга. Но сегодня то же может сказать и показать любой выступающий на сцене маг-иллюзионист – и это вовсе не подразумевает способностей настоящего Иисуса.

Неужели заявления Фауста были рекламой магического представления? Возможно, он полагал, что сможет объяснить эти чудеса естественными, а вовсе не сверхъестественными причинами? Или он действительно полагал, что может соперничать с Иисусом, подобно Симону-магу или философу Аполлонию Тианскому (II век до н. э. – ок. 98 н. э.)?

Все слышали, как Иисус превратил воду в вино и накормил 5000 человек, но ведь перечень его чудес этим не ограничивается. Апостолы ставили в заслугу Спасителю не менее 20 чудесных исцелений, 3 воскрешения из мёртвых, 5 экзорцизмов и множество других чудес. Судя по прочим источникам, таким как апокрифические евангелия и даже Коран, этот список можно расширить до более чем 80 приписываемых Иисусу чудес. Фауст поставил себе непростую задачу.

В более поздних рассказах о колдовских пирах Фауста говорилось, что мог творить собственные чудеса с хлебом и вином. Конечно, среди тех чудес было и хождение по воде. Леонардо да Винчи оставил набросок подобного «хождения», а на одной из иллюстраций к книге Томаса Хилла «Естественные и искусственные заключения» 1581 года показаны фигура человека, балансирующего на привязанных к его ногам поплавках, и небольшая лодка, болтающаяся вдалеке. Но Фауст не ограничился хождением по воде и, как считают, не менее чем однажды летал по воздуху. Воскрешения из мёртвых обычно считали уделом некромантов – и, конечно, Фауст заявлял о своей компетентности в этой области. В рукописи XV века, которая значится в каталоге Баварской государственной библиотеки в Мюнхене под наименованием Codex Latinus Monacensis 849 – так называемом «руководстве по некромантии», есть специальная формула для подобных операций. Однако экзорцизм не значился среди сильных сторон Фауста. Судя по угрозам, о которых упоминал Меланхтон и полтергейсту в проклятом им монастыре, репутация Фауста предполагала скорее привлечение демонов, чем их изгнание из человека. Согласно Бегарди, Фауст «похвалялся своим великим искусством… во врачевании», добавляя к списку собственных успехов исцеления, хотя и не сверхъестественные. Хотя Бегарди не сообщил, насколько успешной была такая практика, его высказывания говорят о том, что Фауст имел репутацию человека беспринципного. В эпоху Возрождения такие «чудеса» входили в арсенал магов, а истории, которые рассказывали о Фаусте в более поздние времена, лишь подтверждали якобы имевшуюся у Фауста способность «совершить все то, что совершал Спаситель»{85}.

5. Преступления на сексуальной почве в Кройцнахе (1507)

«В нынешнем году он приехал в конце Великого поста в Крейценах…» – поветсвует Тритемий{86}. Ему было чем дополнить рассказ о Фаусте. Следующее описанное им событие случилось примерно через год после первого контакта с магом, в 126 километрах от Гельнхаузена (по современной дороге), в месте, которое теперь носит название Бад-Кройцнах, а в то время называлось просто Кройцнах (или Крейценах). По словам Тритемия, Фауст приехал в Кройцнах в конце марта или в апреле 1507 года.

Городок, лежащий на реке Наэ, притоке Рейна, имел давнюю историю. Ещё до основания Рима здесь существовало поселение. По примеру живших здесь кельтов римляне, в середине I века н. э. основавшие военное поселение на этом месте, назвали его Crucinacum. После легионеров сюда пришли племена франков. В Средние века городом владели представители династии Спонхеймов. На горе, возвышавшейся над местностью, был построен замок Каузенбург. В начале XV века каринтийская ветвь семейства Спонхейм угасла, и Кройцнах несколько раз менял хозяев. С открытием минеральных источников к названию города добавили приставку «Бад», что означает «ванна» или «минеральный источник». Коммерческая эксплуатация источников началась в XIX веке. В XVI веке это был второй по величине город Рейнского Пфальца, уступавший лишь Гейдельбергу.

Напротив городского центра, за рекой, но всё ещё в пределах старых городских стен, на Магистер-Фаустгассе находится «Исторический дом доктора Фауста». Кажется, что этот трёхэтажный, наполовину деревянный дом с чистыми белыми стенами и чёрными балками – зримое воплощение причудливой германской традиции. На фасаде красуются огромный портрет Фауста и готическая надпись, которая сообщает об исторической ценности здания. Над дверью подвешена фигурная металлическая вывеска, изображающая чертей и фигуру учёного с книгой в руках. На чёрных балках отчётливо выделяется надпись, сделанная белыми острыми тевтонскими буквами и предупреждающая о том, что Сатана помогает пьяницам – недвусмысленный намёк пройти внутрь и насладиться доброй выпивкой.

Войдя, можно запросто присесть за стол у стены, изукрашенной сценами легенды о Фаусте и заказать стакан обжигающего «Фауст-коктейля» с салатом «Мефисто» или шипящие от жара свиные ножки «Фауст-швайншаксе». Для посетителей проводятся тематические вечера, где их нервы испытывают неожиданными звуковыми и световыми эффектами – громом, вспышками молний и скрипом половиц на верхнем этаже, где Фауст проводил свои опыты. Поднявшись по ступеням, можно увидеть восковые фигуры Фауста и Мефистофеля, выполненные в натуральную величину и в том виде, какими она изображены в развешанных по стенам дома исторических документах.

Несмотря на отсутствие документальных свидетельств того, что Фауст когда-либо здесь останавливался, возраст дома соответствует времени жизни мага (по словам жителей, дом был построен в 1492 году){87} – и все местные твёрдо убеждены, что так и было. Впрочем, если Фауст бывал в этом доме, то никак не для того, чтобы открыть ресторан. Начав в Гельнхаузене с заявления о своих философских и гуманистических способностях, в Вюрцбурге Фауст уже сравнивал себя с Иисусом. Как он добился такого прогресса? Тритемий продолжает рассказывать о Фаусте:

«…и столь же нелепо чванился там своим искусством, называя себя величайшим из всех доныне живших алхимиков и уверяя, что он может и готов выполнить все, что угодно»{88}.

Поразив Вюрцбург ересями, в Кройцнахе Фауст взял на вооружение алхимию. Но таким способом Фауст едва ли мог добиться восхищения Тритемия. Тот всегда низко оценивал возможности алхимиков – не только Фауста, но и вообще всех. В работе «Хроника монастыря Хиршау» Тритемий назвал алхимию «нетронутой шлюхой», сравнив эту науку с женщиной, не способной удовлетворить ожидания «любовников»{89}. Согласно Тритемию, занятие алхимией способно приносить только вред:

«Глупцов она делает безумными, богатых – нищими; философов заставляет стать глупцами; из обманувшихся делает болтливых обманщиков; тем, кто ничего не знает, внушает, что они знают всё – и, невзирая на бедность, обещает наделить их последователей богатствами Креза»{90}.

Хотя алхимия, как магнит, притягивала к себе великое множество людей, неразборчивых в средствах, и действительно привела многих к краху, в своё время эта наука сыграла весьма значительную роль. Обещания алхимиков были многочисленны и непомерно огромны – и во всей Европе едва ли нашёлся князёк, имевший деньги, но оставшийся глухим к восхитительному зову. Правда, далеко не все видели алхимию в столь мрачных тонах. Можно предположить, что практики, в отличие от критиков, представляли алхимию и алхимиков в совершенно ином свете. В их защиту выступал сам Парацельс:

«[Алхимики] усердны в трудах, дни и ночи потеют они возле своих печей. Они не проводят время, отдыхая за границей, а вместо этого развлекаются в своих лабораториях. У них на пальцах уголь, глина и грязь и никогда – золотые кольца. Покрытые сажей, они черны как кузнецы или шахтёры – и не стыдятся этого»{91}. Ожидая увидеть Фауста, занятого поиском места, как-то связанного с работой алхимика, мы обнаруживаем внезапный поворот его судьбы. В Кройцнахе оказалась свободной должность учителя, и Фауст неожиданно нашёл себе новую работу. Хотя это была серьёзная должность, никаких официальных записей о его назначении не сохранилось. Сведения о школе также отсутствуют, и к тому же Фауст занимал свой пост короткое время.

Сегодня в Кройцнахе есть три гимназии – Gymnasium am Romerkastell, Gymnasium an der Stadtmauer и гимназия Лины Хильгер, однако неизвестно, в каком из учебных заведений работал Фауст. Ромеркастел можно сразу отбросить, поскольку эта гимназия открыла двери только в 1971 году. Гимназия Штадтмауэр, которую в прошлом называли колледжем Кройцнаха, была основана в 1807 году и также не подходит по «возрасту». К сожалению, гимназия Лины Хильгер, в 1959 году переименования из лицея, тоже ведёт свою историю лишь с 1926 года. Фауст не мог преподавать ни в одной из этих школ.

Слова из письма Тритемия – munus docendi scholasticum (лат. «обязанность учить ученика») – указывали на должность учителя, обучающего учеников, поскольку scholasticus – это значит школяр или просто ученик. Термин scholasticus также применялся для обозначения ритора или грамматиста, то есть так могли называть преподавателя риторики или грамматики (в отличие от преподавателя математики). В XVI веке риторика и грамматика преподавались на латыни. Термин «школьный учитель», обычно используемый в переводах, достаточно точен, но обычно подразумевает наличие школы – или некоего учреждения, созданного для целей образования. Хотя Фауст вполне мог зарабатывать частными уроками, Тритемий ясно указывает, что он занимал публичную должность.

До появления государственной системы образования существовали соборные (кафедральные) школы, которые готовили учащихся к поступлению в университет. Эта традиция, зародившаяся во времена Античности, была утверждена Третьим Латеранским собором в 1179 году. Четвёртый Латеранский собор 1215 года подтвердил и расширил положение о соборных школах, определив, что в каждом подобном заведении должен работать магистр, обучающий клириков и неимущих учеников. Разумеется, соборные школы управлялись церковью. В Кройцнахе активно работали францисканцы, обосновавшиеся в церкви Святого Вольфганга и монахи ордена кармелитов из Николаускирхе, но можно смело предположить, что Фауст получил место преподавателя в кафедральной школе или аналогичном учебном заведении. Нынешняя гимназия Штадтмауэр стоит на месте бывшего францисканского монастыря.

За рекой Наэ в старом средневековом городе на улице Клаппергассе расположена ещё одна школа, действующая с 1707 года. Школу перевели сюда из бывших владений кармелитов. Их монастырь распустили в 1564 году, и с 1569 года здесь располагалась кальвинистская гимназия, где преподавали богословие, риторику, математику и некоторые естественные науки, необходимые для будущей карьеры в церкви. Судя по тому, что писал Тритемий в 1507 году, в начале XVI века у кармелитов была своя соборная школа. Однако нам не стоит на этом зацикливаться. То, что в Кройцнахе имелись школы, доказывает статистика выходцев из этого города, поступавших в университеты. Наверняка у кармелитов учились не все будущие студенты, и, возможно, в Кройцнахе также была муниципальная школа, но город вряд ли имел средства, чтобы вести обучение на таком же уровне, как кармелиты. Хотя расположение монастыря кармелитов в центре города, вблизи «Исторического дома доктора Фауста», говорит о его важном значении, мы не должны переоценивать этот факт. Хотя существует вероятность, что Фауст учил своих новых учеников именно здесь, на Постштрассе, 6, всё же существование школы остаётся под вопросом и для доказательства нужны новые факты{92}.

Монахов, привыкших давать материал в определённом религиозном ключе, едва ли обрадовало появление чужого человека, и можно предположить, что назначение Фауста произошло по воле какого-то «спонсора». Это вносит в историю политический элемент: одним прищемили нос, у других взыграли амбиции. Дальнейшие события предполагают, что монахи или ещё кто-то очень быстро сплотились против Фауста.

«Весьма склонный ко всему мистическому»

Заявления Фауста о способностях в области алхимии, а также, несомненно, кое-какие из его прежних высказываний нашли признание как минимум у одного человека, жившего недалеко от Кройцнаха. Судя по досаде Тритемия, им был вовсе не туповатый крестьянин:

«Там была тогда свободна должность школьного учителя, которую он и получил, так как ему покровительствовал Франц фон Зиккинген, наместник твоего князя, человек, весьма склонный ко всему мистическому»{93}.

Франц фон Зиккинген (1481–1523) был вольным рыцарем, одним из значительных людей своего времени, которого отметил в своих сочинениях Эразм и которого Меланхтон считал «несравненным украшением немецкого рыцарства»{94}. Это имя продолжало вызывать отклик спустя много лет после его преждевременной кончины. В XIX веке протестантский историк Джеймс Эйткен Уайли назвал фон Зиккингена рыцарем, «объединившим любовь к письму с любовью к оружию», а марксистский историк Эрнест Белфорт Бакс наградил его титулом «последний цветок немецкого рыцарства»{95}. Фердинанд Лассаль обессмертил Зиккингена как героя трагедии «Франц фон Зиккинген» (1859), где назвал его «выдающимся рыцарем, незаурядным во всём – в богатстве, в характере, в таланте и в силе»{96}.

Нужно думать, этот панегирик не слишком далёк от истины. В своё время фон Зиккинген возведёт на трон короля и станет поборником свободомыслия, но в 1507 году великие дела были ещё впереди, и Тритемий упомянул его лишь за то, что он был «весьма склонен ко всему мистическому». Будучи, как выразился Тритемий, «наместником князя», фон Зиккинген выполнял роль феодального «силовика» при пфальцграфе-электоре Филиппе фон Виттельсбахе. Поскольку фон Зиккинген, занимая высокое положение, выполнял свою миссию в Эбернбурге, Кройцнахе – и с 1509 года в Боккельхайме, то он ничем не рисковал, рекомендуя Фауста на должность учителя.

На портретах того времени мы видим хмурого человека с пронзительным взглядом из-под нависших бровей и пушистыми усами – или, на более поздних полотнах, чисто выбритого, с покруглевшим лицом, но по-прежнему суровым взглядом. Его семья когда-то жила в окрестностях Книтлингена, а в 1448 году фон Зиккингены перебрались в замок Эбернбург, близ Кройцнаха. После смерти отца Франц фон Зиккинген сам занимался управлением фамильными землями. Будучи вольным рыцарем, он не принадлежал к наиболее родовитому дворянству, но был человеком высокообразованным и состоял при дворе императора Максимилиана I. Когда Фауст появился в Кройцнахе, фон Зиккингену едва исполнилось 26 лет.

Как писал Бакс, ни для кого не было секретом, что фон Зиккинген «интересовался магией». Рассказывали, что его увлечение магией началось ещё в юности. Тяга Франца фон Зиккингена ко всему мистическому была отчасти унаследована им от отца, Швайкарда, по слухам также интересовавшегося и даже занимавшегося астрологией. Адам Вернер, живший в Гейдельберге, сообщал своему шурину и лидеру Реформации Георгу Спалатину (1484–1545), что фон Зиккинген не принимает никаких важных решений без совета астролога. Уже после гибели фон Зиккингена Вернер нашёл астрологическое предсказание на 1523 год, сделанное для него Вирдунгом, и сделал копию. Ворота замка фон Зиккингена были открыты для учёных-гуманистов, приверженцев Реформации, оккультистов и интеллектуалов его времени. Они были открыты и для Фауста.

Хотя фон Зиккинген не знал латыни и потому мог искать преподавателя, несомненно, что к Фаусту его привлекла именно «склонность к мистическому». При таком интересе невозможно представить, что фон Зиккинген и Фауст не встретились лично. Возможно, Фауст обещал ему богатства Креза? Возможно, они говорили об античной философии, о Платоне и Аристотеле? Возможно, именно в астрологическом прогнозе Фауста фон Зиккинген разглядел черты своего будущего? Не исключено, что Фауст напомнил ему о совете Аристотеля, как говорят, данном Александру Великому, – никогда не начинать войну, не посоветовавшись с астрологом. (Речь идёт о приписываемой Аристотелю еретической книге Secretum secretorum или «Тайная тайных». В то время текст книги «Тайная тайных» был у всех на слуху, и это произведение вполне могло оказать влияние на астрологические взгляды фон Зиккингена.)

Однако встреча Фауста и фон Зиккингена исчезла в дымке истории. В залах замка Эбернбург, где всегда полно туристов, больше не говорят о мистике, а в «Историческом доме доктора Фауста» не найти счёта, выписанного Георгию Фаусту с компанией. От этой встречи не осталось ничего, ни одной обрывочной записи.

Гнуснейший из пороков

Судя по крайне тенденциозному отчёту Тритемия, в Кройцнахе Фауст отличился вовсе не знанием астрологии, латыни или «всего мистического»: «… Вскоре… он стал развращать своих учеников, предаваясь гнуснейшему пороку, и, будучи изобличен, скрылся от угрожавшего ему строгого наказания»{97}.

Если Тритемий написал правду, то фон Зиккинген, как покровитель Фауста, должен был уволить его с должности. Но что такое эти самые «гнуснейшие из пороков»? В 1936 году латинское выражение nefandissimo fornicationis genere перевели очаровательной фразой «род трусливой непристойности», в которой столько же дьявольского, сколько в экстравагантно закрученных усах, – и до сего времени никто не предложил другого перевода. Язык того времени отличался от современного, и я сомневаюсь, что переводчик воспроизвёл смысл латинской фразы Тритемия. Да, какие-то виды непристойности можно охарактеризовать такими словами, но на латыни всё звучало строже: nefandissimo, то есть нечестивое или греховное, и fornicationis, что означает внебрачную связь, иначе говоря – добровольный сексуальный контакт мужчины и незамужней женщины. Поскольку в те времена институт брака был священным, внебрачная связь, как и супружеская измена, означала серьёзное преступление. Это значит, что речь могла идти не только о сексуальном насилии в отношении мальчиков – к тому же в таком случае Тритемий определил бы это действие как «содомия».

Впоследствии против Фауста будут выдвинуты более конкретные обвинения в содомии. Лерхеймер описал случай в Кройцнахе следующим образом: «Он [Фауст] улизнул оттуда потому, что был обвинён в содомии»{98}. Ранние упоминания о неких аморальных поступках Фауста также можно интерпретировать как эвфемизмы содомии. Когда Манлий писал, что Меланхтон называл Фауста нечестивым чудовищем – бесстыдным, грязным и беспутным, это может говорить о сексуальной девиации{99}. Хогель также осуждал «бесовскую жизнь» Фауста, называя его «печально известным нечестивцем», а когда Фаусту запретили посещение Нюрнберга, в официальном сообщении значилось: «Известный содомит».

Обвинение в содомии было весьма серьёзным. Считают, что этот грех заставил Господа уничтожить города Содом и Гоморру со всеми жителями (Быт., 19). Содомия была запрещена по первому императорскому кодексу «Каролина» 1532 года, причём нарушение этого положения каралось смертью. Уголовно-судебное уложение Священной Римской империи германской нации было единственным средневековым сводом законов, предусматривавшим наказание за содомию. Ещё в 1509 году Ульрих Тенглер (ок. 1435–1511) опубликовал наставление для немецких юристов, требовавшее назначать смертную казнь за сексуальные действия, совершаемые лицами одного пола, а Уголовно-судебное уложение 1532 года слово в слово повторяло кодекс Бамбергского епископства. Впрочем, прецедент был создан ещё в 1277 году, когда Рудольф I фон Габсбург, первый представитель династии Габсбургов на престоле Священной Римской империи, осудил дворянина к сожжению на костре за vicim sodomiticum, то есть за содомский грех{100}.

Содомия считалась грехом, противным природе. Хотя общее определение содомии включало такие сексуальные акты, как мастурбация, взаимная мастурбация между лицами одного пола, а также половые сношения между лицами одного пола, терминология эпохи Возрождения допускала широкое толкование. Поэтому термин «содомия» означал многие преступления – измену, государственное преступление или публичное оскорбление монарха, богохульство, моральную нечистоплотность, этническую дифференциацию и многое другое. Так как наказания, прежде назначавшиеся за это «преступление», объединяли сексуальные табу с понятием религиозного греха, то «ересь» могла на самом деле означать содомский грех и наоборот. То, что обвинения в содомии в числе прочих выдвигались против «ведьм», лишний раз открывает связь между сексуальной и духовной девиацией, считавшейся преступлением против христианства{101}.

С сексуальным грехом ассоциировалось не только ведовство, то есть преступное колдовство, но также любые формы нехристианской магии. Хотя объявляя себя «вторым в магии», Фауст вызывал ассоциации с Заратустрой, мы вправе предположить, что одновременно он, не желая того, ассоциировался с Хамом, сыном Ноя. По мнению христианского писателя раннего Средневековья Иоанна Кассиана Римлянина, Хам, как сын сыновей Сета, унаследовал и сохранил их демоническую магию. Проклятый Хам стал героем обличительных историй, говоривших о пагубности распутства. В своём «Уставе» святой Бенедикт советовал читать по вечерам Collationes («Сопоставления») Кассиана, и можно не сомневаться, что, как монах-бенедиктинец, Тритемий был знаком с этим произведением. Вполне логично, что с позиций Тритемия Фауст мог выглядеть человеком с сексуальными отклонениями.

Для людей типа Тритемия уже тот факт, что Фауст занимался некромантией и практиковал «запретные искусства», означал отсутствие всяких моральных устоев. В работе Antipalus maleficiorum Тритемий с ожесточением доказывал, что ведьмы погрязли в разврате и состоят в «весьма грязных сексуальных отношениях» друг с другом, со своими жертвами и с демонами{102}.

Хотя сегодня взгляды Тритемия выглядят несколько экстремальными, в то время в этом не было ничего нового или необычного. Ещё апостол Павел связывал сексуальную девиацию с религиозной неортодоксальностью (Рим., 1: 26–28), а позднее Джованни Франческо Пико делла Мирандола (ок. 1469–1533) развил эту мысль применительно к магам. Для Тритемия и многих его современников занятие некромантией означало необходимость договариваться с демонами, в том числе вступать с ними в сексуальные отношения. Если же некромант был преподавателем, то, по логике Тритемия, подобный разврат неминуемо захватывал и учеников мага.

Фауст, занимавшийся предсказанием, определённо нуждался в помощи детей – главным образом мальчиков. По описанию Иоганна Хартлиба, как гидромантия, так и пиромантия исполнялись при обязательном участии ребёнка – мальчика или девочки. Вот как Хартлиб описывал гидромантию: «В то время как невинное дитя сидит, мастер заклинаний стоит сзади и шепчет в ухо тайные слова, пока сам Дьявол не возникает перед ним»{103}.

Документально подтверждён случай, когда учитель использовал своих учеников в подобном действе. Иоанн Солсберийский (1115–1180) приводил случай из своей молодости, когда священник, преподававший латынь, привлёк его к занятиям магией. В одном из опытов священник помазал ногти Джона и более старшего ученика елеем, чтобы увидеть в них отражение. В другой раз священник использовал в качестве отражающей поверхности полированную миску. Опыты начинались с «предварительных мистических ритуалов», а после помазания елеем священник произносил странные имена, которые, по воспоминаниям Джона, «наводили… такой ужас, что даже я, ребёнок, понимал, что эти имена должны принадлежать демонам». Напуганный Джон ничего не разобрал ни в ногтях, ни в миске, но его приятель сообщил, что видел «какие-то смутные фигуры»{104}.

Тритемий возбудил слухи о противоестественных сексуальных практиках, следовавшие за Фаустом на протяжении всей его жизни. Предположительно Фауст пустился в бега весной 1507 года. Если даже выдвинутые против него обвинения изобрёл Тритемий, это предполагает, что в то время в Кройцнахе циркулировали подобные слухи – или же эти слухи были результатом письма Тритемия. Тритемий закончил свой доклад Вирдунгу неопределённой фразой:

«Таков по достоверным свидетельствам человек, которого ты ждешь с таким нетерпением. Когда он к тебе явится, ты обнаружишь не философа, но глупца, коим движет его непомерная поспешность»{105}.

В действительности выводы Тритемия были основаны на одних сплетнях. Хотя Тритемий не встретился с Фаустом, а получил всю информацию из чужих рук, это не помешало ему выступить с серьёзными обвинениями. Тритемий мог доверять своим источникам – и хотя судья или критически мыслящий историк никогда не поступил бы подобным образом, именно выводы Тритемия оказались достоянием истории. По заключению Е.М. Батлер, в середине XX века опубликовавшей множество работ о Фаусте, большинство учёных некритически согласились с взглядами Тритемия и повторили обвинения, выдвинутые им против Фауста. В самый момент своего появления в исторических записях Фауст получает репутацию наихудшего сорта, ту, которая приклеивается намертво, как дурная кличка к собаке.

Мы не можем выяснить степень правдивости обвинений, выдвинутых Тритемием. Возможно, нам вообще не следует задаваться этим вопросом. Если, как часто бывает, письмо Тритемия рассматривается само по себе, его обвинения кажутся чем-то исключительным, но это не так. Сексуальная дискредитация была (и, к сожалению, пока остаётся) оружием, часто используемым для подрыва репутации – и Фауст не был единственной жертвой. Незадолго до письма Тритемия против эльзасского священника и гуманиста Якова Вимпфелинга (1450–1528) было выдвинуто анонимное обвинение в похотливом отношении к юношам-студентам, и проповедник Иоганн Гейлер фон Кайзерсберг призвал осудить «этих еретиков, совершающих сексуальные действия с мальчиками»{106}.

Наиболее действенными были обвинения в содомии из-за того, что в таких случаях доказать обратное всегда трудно, а виновному грозило самое суровое наказание. Упоминание о религиозной девиации также служило целям Тритемия, явно желавшего подвергнуть Фауста остракизму, но самым важным был тот факт, что обвинение в содомии вытекало из магических практик, которыми занимался Фауст. Повторяя или изобретая кажущиеся правдивыми случаи содомии, Тритемий создавал свои клеветнические обвинения, базировавшиеся на искусственной риторике, заодно выдвигая более убедительные псевдо-медицинские обвинения в невменяемости. Письмо Тритемия имело цель очернить Фауста до его появления у Вирдунга, и Тритемий явно имел свои соображения для такой атаки. Наконец, не следует забывать старое изречение: «Когда Пётр говорит о Павле, узнаешь больше о Петре, чем о Павле».

6. Время заклятий (1507–1512)

Что произошло с Фаустом сразу после его рокового «пересечения» с Тритемием? Вероятно, маг в какой-то степени уловил злобную реакцию аббата. Послав Тритемию свою визитную карточку, Фауст был озадачен тем, что аббат уехал, так и не повидавшись с ним. Судя по сообщению Тритемия, в то время Фауст только что потерял должность учителя в Кройцнахе. Если Тритемий правильно описал ситуацию, Фауст едва ли собирался задерживаться в городе. Письмо Тритемия даёт ключ к тому, чего Фауст мог ждать от Иоганна Вирдунга. Остаётся вопрос: действительно ли Фауст встречался с Вирдунгом?

При дворе курфюрста Палатината

Хотя никто не знает, что именно предпринял Фауст – вероятно, он, как и планировал, нанёс визит Вирдунгу. Это должно было стать важным шагом: Вирдунг обладал положением, поскольку являлся профессором Гейдельбергского университета и придворным астрологом Филиппа фон Виттельсбаха (1448–1508), курфюрста Палатината с 1476 по 1508 год, также известного под добродетельным псевдонимом Честный.

Вирдунг, объехавший Францию, Италию и Данию, учился в университетах Кракова (степень бакалавра, 1486 год) и Лейпцига (степень магистра, 1492 год). Студенческие годы Вирдунга прошли в Кракове, где он впервые познакомился с астрологией, а рукописи, хранившиеся в библиотеке Ватикана, развили его интерес к оккультному. В 1503 году Вирдунг совершил путешествие в Англию, где намеревался изучать магию. Он издавал большое количество работ по астрологии, а, кроме этого, публиковал ежегодные астрологические предсказания («практики»). Работы Вирдунга пользовались широкой известностью; им восхищались такие деятели, как Меланхтон, для которого Вирдунг даже составил гороскоп. В 1514 году Вирдунга назвали «единственным значительным астрономом Германии»{107}. В 1520 году его навестил таинственный британский нигромант и астролог Николас Файрмаунтский, что ясно доказывало, сколь далеко разошёлся слух о Вирдунге. В 1522 году за особые заслуги в предсказаниях, сделанных для императоров Максимилиана I и Карла V, были введены санкции за незаконное копирование астрологических работ Вирдунга{108}.

Вирдунг и Фауст связаны прежде всего их ассоциацией с фон Зиккингеном. Мы уже показали, что фон Зиккинген не раз прибегал к астрологическим познаниям Вирдунга. Существует вероятность, что Фауст, находившийся в Кройцнахе, узнал о Вирдунге от фон Зиккингена, или наоборот. В отличие от Тритемия, фон Зиккинген принимал Фауста всерьёз – и, несомненно, он ожидал, что с этим согласится Вирдунг.

К тому моменту, когда Фауст начал искать этой встречи, Вирдунг давно состоял на службе у Филиппа (примерно с 1493 года) и его положение как самого значительного астролога своего времени было весьма прочным. Дом Виттельсбахов обладал значительным влиянием в пределах империи. «Золотая булла» Карла IV, принятая в 1356 году, сделала Палатинат одним из светских курфюршеств империи; пфальцграф стал курфюрстом (выборщиком) императора, с наследственным представительством в высших органах императорской власти. Дальний родственник британской королевской фамилии пфальцграф Рупрехт III фон Виттельсбах, ставший королём Германии Рупрехтом I Пфальцским, правил страной с 1400 по 1410 год. В 1507 году Филиппу было 59 лет, и жить ему оставалось всего год. Большая часть великих свершений, как и вся жизнь, были позади.

Рискуя оказаться одним из тех, кто «назойливым шумом привлекает внимание королей и правителей» и кого он так презирал, Тритемий поспешил сообщить Филиппу новость о своём великом достижении. В 1499 году Тритемий писал, что единственным, кого он посвятил в секрет нового способа тайнописи или стеганографии, был Филипп – и он наглядно показал своему патрону все возможности метода{109}. Тритемий явно хотел заслужить благосклонность Филиппа, и он действительно навестил Тритемия в Спонхейме, в 1501 году, вместе с сыновьями Людвигом и Рупертом. В 1506 году Тритемий также посетил Филиппа в Гейдельберге, по-видимому, в связи со своим переездом из Спонхейма в церковь Святого Иакова в Вюрцбурге. Результаты этой встречи пошли на пользу Тритемию. Тритемий даже написал, что Филипп «обещал выделить столько средств, сколько потребуется до конца моей жизни»{110}. В свете изложенного письмо Вирдунгу против Фауста обретает ещё более меркантильную окраску: Тритемий боялся встретить конкурента.

Университет Гейдельберга был непосредственно связан с домом фон Виттельсбахов: в 1386 году его основал король Германии Рупрехт I. Будучи сотрудником университета и придворным, Вирдунг оказался в высших слоях общества. Он был вхож к курфюрсту, а также имел доступ в обширнейшую библиотеку Гейдельберга – знаменитую Библиотеку Палатината. Это собрание, похищенное Католической лигой во время Тридцатилетней войны, включало почти 10 000 томов, в том числе копии книги Иоганна Хартлиба по запретным искусствам. Значительный объём собрания, а также редкость многих его томов делали Гейдельберг одним из наиболее передовых образовательных центров позднего Средневековья и эпохи Возрождения. В частности, к середине XVI века Гейдельберг с благословения и при поддержке курфюрста стал также центром по обучению и экспериментам в области алхимии.

Фауст и Вирдунг вполне могли сидеть вместе в огромной гейдельбергской библиотеке, изучая редкие тома и выискивая алхимические секреты. Помимо собственных рукописей Вирдунг имел интерес к таким темам, как «заключение планетарных духов в кольца, какие носят на пальцах». Процесс включал экзорцизм, заделку камня в оправу, гравировку камня и металлического обрамления с нанесением символа, обозначавшего пойманного духа, а также жертвоприношение. В рукописи, о которой идёт речь, также рассматривались некоторые астрологические и магические картины. Весьма вероятно, что Вирдунг показывал эту рукопись другому завсегдатаю библиотеки – Николасу Файрмаунтскому, который, будучи магом, вполне мог показать её другому магу, конкретно – Фаусту.

Незадолго до 1503 года Вирдунг опубликовал посвящённую Филиппу работу под названием «Практика», в которой особенно внимательно изучал эффект совпадения Сатурна, Юпитера и Марса в знаке Рака. К этой теме Фауст вернётся через 20 лет в дискуссии с настоятелем монастыря в Ребдорфе. Вирдунг предсказывал, что вскоре после совпадения планет явится пророк, и, кроме того, предсказывал неурожай, мор и войну. Помимо этого, Вирдунг рассуждал о значении комет и даже опубликовал в 1506 году исследование о наблюдавшихся в том году кометах, которое дало богатую пищу для разговоров.

Не исключено, что Вирдунг показывал Фаусту письмо Тритемия. Они также могли обсуждать сделанное Вирдунгом или его предшественником примерно в 1487 году астрологическое предсказание о крахе Тритемия, о котором не раз вспоминали его соратники – Бейсел, Сикамбер, Гербаний, Кимоланий и, разумеется, сам Тритемий. Разговор на эту тему мог согреть сердце Фауста. Если Фауст добрался до Гейдельберга и если мнение Вирдунга о нём не испортилось из-за поношений Тритемия, то мы вправе ожидать, что Фауст провёл это время с пользой и удовольствием, по крайней мере, до момента, когда его судьба повернулась, как всегда, неожиданно и резко.

Заклятие адских духов

В 1508 году, когда в Риме Микеланджело приступил к работе над Сикстинской капеллой, король Германии (римский король) Максимилиан I в нарушение обычного порядка, при котором восшествие на трон освящалось римским папой, объявил себя «избранным императором». Это было актом вынужденного компромисса, сложившегося в результате военной катастрофы. В феврале 1508 года, используя свою коронацию в качестве предлога, Максимилиан I отправился в Рим во главе значительной армии и вторгся на территорию Венеции. Однако его продвижение было встречено и остановлено венецианской армией. Через несколько недель Максимилиан решил повторить попытку. На этот раз его войска потерпели решительное поражение. Император был вынужден заключить перемирие.

Не желая допускать Максимилиана в Рим, папа римский Юлий II издал буллу, разрешавшую императору самостоятельно жаловать себе титул. Принятие нового высокого титула, триумфально встреченное в Германии, было торжеством спеси перед лицом унижения. Противодействие со стороны венецианцев требовало должного ответа. Призвав под свои знамёна фон Зиккингена и других рыцарей, император снова двинулся в Италию. Заручившись поддержкой земляков, Максимилиан смог убедить римского папу, Фердинанда Арагонского и короля Франции Людовика XII образовать так называемую Камбрейскую лигу, что и было сделано 10 декабря 1508 года. В Италии их ждала богатая добыча: в обмен на поддержку Людовику XII обещали пожаловать Милан. На Венецию мог вскоре обрушиться ад – или, как выразился флорентийский историк Франческо Гвиччардини (1483–1540), «разрушение и разграбление городов и свобода войны»{111}.

В XVI веке Италия была желанной добычей. Находясь в окружении более опасных врагов или имея возможность покорить более доступные и стратегически выгодные территории, европейские государи предпочитали биться друг с другом за сокровища полуострова. Хотя, оглядываясь назад, можно сказать, что это было дорогостоящее и даже разорительное увлечение, существовала опасность растущего влияния Венеции. Едва ли можно терпеть государство, говорящее «нет» самому императору. В начале 1489 года дипломатические отчёты предупреждали о возможности порабощения Европы Венецией. В 1499 году к хору голосов, предупреждавших об угрозе, присоединился французский посол Филипп де Комин, заявивший, что Венеция находится «на пути к будущему величию»{112}.

Но мир Фауста сотрясали не только великие битвы. Инквизитор-доминиканец, известный под именем Бернарда из Комо (умер ок. 1510 года), издал обстоятельный «Трактат о ведьмах», неоднократно переиздававшийся в последующие годы. Он описал, как последователи этого культа собираются на шабаш, где в присутствии самого Дьявола отрекаются от христианской веры. Автор трактата особенно резко возражал против идеи, будто колдовство – это обман или иллюзия. В 1508 году во время поста на проповеди, прочитанной в кафедральном соборе Страсбурга, Иоганн Гейлер фон Кайзерсберг выступил с резким осуждением ведовства{113}. Подобно Бернарду из Комо, Кайзерсберг считал реальностью шабаши, или «субботы», ведьм. Апеллируя к авторитету Священного Писания, он требовал, чтобы все ведьмы, чародеи и волхвы были преданы смерти. В своих проповедях фон Кайзерсберг использовал язык простонародья, и его выступления – это не просто латинский текст, предназначенный для образованных людей, а призыв к войне, брошенный в массы.

Несмотря на все призывы к убийству, некоторые маги умирали своей смертью. 4 февраля 1508 года в Вене умер один из сторонников Тритемия, Конрад Цельтис. Хотя, будучи гуманистом, Фауст несомненно сопереживал этой утрате, гораздо большее влияние на судьбу мага оказала другая смерть, происшедшая на его родине. 28 февраля 1508 года скончался Филипп Честный. Титул и владения Филиппа перешли к его 30-летнему сыну и наследнику, курфюрсту и пфальцграфу Рейнскому Людвигу V Тихому (1478–1544). Положение Вирдунга как астролога тут же оказалось под вопросом – так же как положение любого из придворных подхалимов. Если предположить, что Фауст встретился с Вирдунгом и какое-то время оставался в Гейдельберге, то смерть Филиппа могла оказать влияние на его судьбу из-за своего рода «эффекта домино».

Но если смерть Филиппа и внесла сумятицу в его ближайшее окружение, то Вирдунг, судя по всему, умудрился сохранить положение при дворе. То, что вскоре Вирдунг опубликовал книгу, которую посвятил Людвигу, доказывает, что он сохранил свою роль при дворе и, судя по упоминанию из посмертной работы, вышедшей в 1542 году, продолжал служить у курфюрста до 1538 года. Даже если Фауста оставили при дворе, нельзя сказать, долго ли это продолжалось.

Магия великая и ужасная

По традиции, возникшей уже после смерти Фауста, было принято считать, что в Париже он издал книгу под заголовком «Великие и ужасные адские заклятия доктора Фауста». Годом позже, в 1509 году, в Праге вышел аналогичный текст, по общему мнению, изданный колледжем иезуитов. Амбициозного издателя «пражского» текста можно было бы заподозрить в способности предсказывать будущее: Общество Иисуса (орден иезуитов), основанное в 1534 году, было официально зарегистрировано только в 1540-м. Больше того, написание имени Фауста не соответствовало принятому в начале XVI века, когда его обычно упоминали как Фаустуса. Вероятно, следует датировать текст «Заклятия адских духов» XVII веком{114}.

Сюжет книги крутится в основном вокруг заклинания духа по имени Азиель (в тексте нет ни единого упоминания о Мефистофеле), с единственной целью добыть значительную, но до странности точную сумму в 299 000 золотых дукатов. Дело несколько проясняется после того, как Азиель пытается заполучить душу заклинателя с помощью договора (прецедент, которого не было в фаустовской книге заклинаний).

Заклинание оказывается длинным, сложным и состоит в том, что святые имена повторяются до момента, пока участники не начинают ощущать магическую вибрацию. Наконец, после того, как Люциферу угрожают вечными муками, дьявол разрешает Азиелю предстать перед магом. Азиель предстаёт в образе 12-летнего мальчика. Хотя маг специально вызывает духа в виде менее ужасном, чем его обычные проявления, такое решение может навлечь на него неприятности – особенно в Кройцнахе. Демон появляется, как только затихает голос мага.

Прежде чем заставить духа расстаться с требуемой суммой, маг должен сказать, что будет действовать именем Господа и во славу Его. Маг должен произвести ещё одну, дополнительную формулу – на всякий случай, чтобы золото не превратилось во что-то ещё. Учитывая сумму, вполне вероятно, что Азиель потребует что-то взамен. Здесь маг должен проявить особую твёрдость, поскольку именно в этот момент дух попытается заполучить его душу. Чтобы покорить духа, необходимо использовать несколько магических средств. После материализации золота нужно приказать Азиелю, чтобы тот убрался восвояси. Маг должен потребовать, чтобы дух не пытался оказывать сопротивление, вонять или учинять насилие по отношению к участникам обряда или их близким. Став обладателем богатства, маг отказывается от части сокровищ и отдаёт золото на какое-либо доброе дело, тем самым избавляя себя от проклятия.

Независимо от того, действительно ли Фауст написал эту книгу (скорее нет, чем да), текст представляет интерес, поскольку доказывает, что в своё время Фауст обладал неким «дьявольским» ореолом, выделявшим его среди действующих и будущих магов и чародеев. В XVIII веке отмечено всего два подобных примера. В 1708 году был опубликован дневник лейпцигского торговца, в подробностях рассказывавшего, что текст «Адских заклятий» использовал один его слуга, которого он называл Джоном Георгом Е. Другой случай, имевший место в 1716 году, являет грустный пример одновременно жадности и человеческой глупости. Во время поисков сокровищ в окрестностях Йены, сопровождавшихся магическими действиями, загадочным образом погибли сразу три человека. При такой репутации, усиленной страшилками, текст «Адских заклятий» продолжал хорошо продаваться до самого конца XVIII века.

Правда, вызывает недоумение тот факт, что в действительности книга не содержала ничего «адского»: заклинание и общение с духами происходили в обычной манере. Идея «заклятия адских духов» происходила из христианской мифологии. Известен христианский догмат, утверждающий, что после распятия Иисус Христос спустился в ад, сокрушив его врата, и вступил в схватку с дьяволом, нанёся тому поражение. Впервые эта идея возникла в Евангелии от Никодима, которое, как считают, было написано в III веке н. э. (или, что более вероятно, в IV веке), – и в Средние века этот текст пользовался широкой популярностью. Сцены заклятия ада стали важной частью средневековых мистерий и прибрели таким образом широкую известность – особенно после того, как Агриппа написал об этом в своей работе «Оккультная философия».

Фаустовское «Заклятие адских духов», как эхо, повторяло более ранние утверждения о его способности воспроизводить чудеса, приписываемые Иисусу. Также не отмечено связи между ссылками на миф о воскрешении Лазаря и победой Иисуса над смертью и собственными претензиями Фауста на звание великого некроманта. Несмотря на кажущиеся убедительными доказательства, нет причин полагать, что отдельные совпадения делают книгу сколько-нибудь аутентичным документом. В то же время это приближает нас к конкретике заявлений, сделанных реальным «историческим» Фаустом. Необходимо хотя бы приблизительно знать предмет, чтобы навлекать муки ада. Быть некромантом – значит хотя бы иногда вызывать из преисподней какого-нибудь случайного духа.

Заклятие Венеции

Проследив за намёками из письма Тритемия, мы не нашли указаний на его местонахождение. Его не было ни в Париже, ни в Праге, и он не мог следить за публикацией своих книг: несмотря на прозвучавшие в них заявления, эти книги ещё долго не будут опубликованы. Возможно, Франц фон Зиккинген, бывший патрон Фауста, втянул его в бурные события войны? Конечно, как разумный человек, Фауст мог сидеть дома, позволив наёмным ландскнехтам{115} и князьям проливать кровь на бранных полях, но ведь война была источником богатства и славы. Фауста, всегда искавшего приключений, могло увлечь водоворотом событий – и его более поздние заявления указывают, что в этом есть доля правды. Перерывы в исторических свидетельствах о жизни Фаусте определённо совпадают с периодами вооружённой борьбы в Италии того времени. Так же как Парацельс, он мог заняться хирургией – или записаться в солдаты, как Агриппа.

Мог ли Фауст пройти мимо такого города? Одна из жемчужин Европы, центр торговли и промышленности, за обладание которым боролись все крупные державы, Венеция уже в XVI веке была легендой, заставлявшей другие легенды, в том числе легенду о Фаусте, вращаться по своей орбите. В 1592 году автор, подписавшийся инициалами P.F., со вкусом описывал красоты города, по которому предположительно бродил Фауст: улицы из воды и относительная дешевизна продуктов, «чистота» площади Сан-Марко и красота собора Святого Марка. У Фауста, позаимствовавшего псевдоним у Марка Антония Сабеллико, одно время служившего в Венеции префектом библиотеки Сан-Марко, имелись веские причины посетить город. Это было паломничеством гуманиста. В 1486 году, при жизни Сабеллико, аналогичное путешествие предпринял Конрад Цельтис. Возможно, до Фауста ещё не дошло известие о смерти Цельтиса – или этим он отдавал долг его памяти.

Хотя в «народной книге» о Фаусте маг приезжает в Венецию, решив полюбоваться красотами города, другие источники придерживаются мнения, что у него имелись свои нечестивые цели. Один из ближайших учеников Лютера, Меланхтон, оставил кое-какие замечания о пребывании Фауста в Венеции. Меланхтон не оставил даты предполагаемого события, но эту историю он рассказал в комментариях к Священному Писанию, вышедших в промежутке с 1549 по 1560 год: «Там [в присутствии Нерона] Симон-маг вознамерился взлететь на небо, но Петр вознес моления, чтобы он низвергся на землю. Полагаю, что апостолам много раз приходилось вступать в необычайные состязания, хотя и не все это записано. Фауст также пытался в Венеции взлететь на небо, но жестоко расшибся, упав на землю»{116}.

Если процитировать лекции Меланхтона 1563 года, его бывший студент Иоганн Манлий написал то же самое, однако в его изложении присутствует дьявол: «Приехав в Венецию и желая поразить людей невиданным зрелищем, он [Фауст] объявил, что взлетит в небо. Стараниями дьявола он поднялся в воздух, но столь стремительно низвергся на землю, что едва не испустил дух, однако остался жив»{117}.

В конце XVI века историю Меланхтона пересказывали множество раз. В ранних рукописных вариантах «народной книги» о Фаусте его визит в Венецию был частью волшебного путешествия по всему миру, причём в первых книгах не было сюжета о неудачном полёте. Обращаясь к теме Фауста, Марло также упомянул о путешествии Фауста «в дальние края», в том числе в Венецию. Но Марло ни словом не обмолвился об инциденте с падением, что, вероятно, обусловлено имевшимися у него источниками. Интересно, что история Меланхтона не вошла в «народную книгу» о Фаусте. Либо эту оплошность сделали более поздние переписчики, либо, что более вероятно, этот случай (как и некоторые другие) действительно не вписывался в историю о человеке, заключившем соглашение с дьяволом: повесть, сюжет которой мог служить политике, направленной против папы римского. Также есть вероятность, что составители книги не были уверены в реальности происшествия.

Мы не можем утверждать, что Фауст не заявлял о способности летать по воздуху. В магических текстах немало примеров, доказывающих, что маги искали возможностей для подобных подвигов. Разумеется, тема полётов периодически возникала в легендах о Фаусте – и мы видим мага, использующего для этой цели дьявольского коня, плащ и волшебную палочку. Листая руководства по магии, мы можем найти описание полётов в одном из старейших сочинений – в «Ключе Соломона»; в рукописях «Лемегетона» сказано, что демон по имени Гаап мог очень быстро перенести человека в другое царство, а затем вернуть его назад{118}.

Такое впечатление, что полёты по воздуху были для некромантов обычным делом. В «Молоте ведьм» Генрих Крамер (латинизированное имя – Генрих Инститорис) и Яков Шпренгер риторически вопрошали: «Что сказать о тех чародеях, которых мы обычно называем чернокнижниками, которые переносятся по воздуху демонами часто в отдаленные местности?»{119} Крамер и Шпренгер даже утверждали, что были знакомы с такими сверхъестественными «авиаторами».

Они приводили историю одного бывшего ученика, позднее ставшего священником Фрейзингской епархии в Баварии, который однажды «телесно был поднят демоном на воздух и доставлен в отдаленную местность». При этом другой священник, живший в Обердорфе близ Ландсгута (также в Баварии), «бывший в то время его товарищем… собственными глазами видел полет, как тот с вытянутыми руками, взлетел на воздух, крича, но не плача»{120}.

Один старый болтливый монах по имени Цезарий Гейстербахский (ок. 1170 – ок. 1250) рассказывал свою сказку о дьявольских полётах, связанную с именем архиепископа Новгородского Иоанна: якобы Иоанн, заключив демона в бутыль с водой, приказал ему принять облик лошади и заставил перенести себя в Иерусалим. О способности к левитации заявляла также современница Фауста, святая Тереза Авильская (1515–1582). Впрочем, никто не осмелился утверждать, что святую поднимал в воздух демон. Кстати, когда в аналогичной способности признался Иосиф Купертинский (1603–1663), впоследствии причисленный к святым, «летучего монаха» перевели в удалённый монастырь.

Впрочем, Меланхтон оставил в стороне один неудобный вопрос: неужели Фауст совершил путешествие в Венецию только ради необдуманной демонстрации волшебного полёта?

Возможно, Меланхтон получил свою информацию, встретившись с Фаустом, но мы не должны исключать, что описанный полёт был фантазией или просто задумкой на будущее. Похоже, Меланхтон хотел связать давний пример с Симоном-магом с событием, более доступным пониманию его студентов, а заодно решил сопоставить идеологов Реформации с апостолами Иисуса Христа. Показывая Симона-мага как своего рода Фауста, он связывал Фауста с ересью и карой, постигшей Симона-мага. Сославшись на нигде не зафиксированные сведения о «битвах» апостолов, Меланхтон пришёл к мнению, что как в период своего зарождения, так и во времена Реформации христианству приходилось выдерживать столкновения с колдовством. В отличие от параллели с Симоном-магом, случай в Венеции добавлял правдоподобия всей истории – хотя бы потому, что в этот эпизод не было вложено иного смысла.

Если Симон-маг и апостол Пётр были вовлечены в магическую дуэль, определявшую будущее христианской веры, то Фауст в этой истории взмыл в воздух просто забавы ради. Если попытка Симона-мага состоялась в Риме, перед самим Нероном, то Фауст совершил свой предполагаемый полёт в совершенно другом месте, на глазах у никому не известной публики. Как и якобы совершённый полёт Фауста, рассказ Меланхтона банален и не служит определённой цели. Если Фауст был в Венеции, а, судя по его более поздним высказываниям, он мог участвовать в войне на территории Италии, тогда он шёл бы на юг в одном строю с тяжеловооружёнными ландскнехтами, чтобы овладеть «королевой Адриатики».

Едва альпийские горные перевалы освободились от снега, армии Камбрейской лиги: Папских государств, Священной Римской империи, Франции и Испании – двинулись в поход к Венеции. Венеция направляла дипломатические миссии и безнадёжно пыталась договориться с противниками, играя на «старых симпатиях». Но никакие мольбы и увещевания уже не действовали. Всё заглушало бренчание золота в венецианских сундуках. Мощная 30-тысячная армия Людовика XII выдвинулась из Милана и 15 апреля 1509 года вступила на территорию Венеции. В течение августа Максимилиан смог мобилизовать 35-тысячную армию, чтобы в середине сентября оказаться у стен Падуи в количестве, способном подавить всякое сопротивление венецианцев.

Осада началась с артиллерийского обстрела 15 сентября 1509 года. В следующие две недели артиллерия Лиги, насчитывавшая от 100 до 200 орудий, пробила бреши в городских стенах, но всякий раз, когда солдаты Максимилиана I пытались развить успех, стойкие защитники города отбрасывали их назад. По приблизительным оценкам, на Падую было обрушено от 5500 до 10 000 ядер. Ядра и порох стоили дорого, и уже к 30 сентября у Максимилиана закончились средства. Не имея возможности платить своим ландскнехтам, император был вынужден снять осаду. Оставив в Италии символические силы во главе с герцогом Анхальтским, он отступил – и, поджав хвост, убрался в Тироль.

Тем временем дипломатические переговоры венецианцев с папой римским Юлием II принесли неплохой результат. Хотя для Венеции результат оказался дорогостоящим и унизительным, такой исход был выгоден понтифику, с подозрением следившему за действиями Франции, – настолько выгоден, что до конца года он отвёл свою армию и вышел из Лиги. Юлий II никогда не чурался грязных барышей – в конце концов, своего высокого положения он добился благодаря подкупу и даже в те нелёгкие времена был известен похотливостью, пьянством, необузданным нравом, склонностью к предательству и кумовству.

Глупость и философия

В тот год Итальянские войны были темой для разговоров между незнакомыми людьми, которые велись на постоялых дворах, в трактирах и просто на дорогах. Где бы ни был Фауст, он не мог оказаться в стороне. Впрочем, в кругах учёных-гуманистов шли дебаты о войнах совсем иного свойства: в обществе нарастала волна ненависти к евреям и тем, кто, как могло казаться, их поддерживал, в том числе к учёным, изучавшим древнееврейский язык, вроде Рейхлина.

Хотя император Максимилиан показал себя слабым военачальником, его мысли были заняты другим. При дворе получили письмо от бывшего мясника или ростовщика по имени Иоганн Пфефферкорн, незадолго до этого перешедшего из иудейской религии в католическую, который требовал конфискации и уничтожения всех еврейских книг. Несмотря на возражения архиепископа Майнца, указывавшего на необразованность Пфефферкорна, Кунигунда Австрийская, набожная сестра Максимилиана, восприняла требование всерьёз. Максимилиан дрогнул и разрешил Пфефферкорну конфисковать еврейские книги, противные идеям христианства.

Ошеломлённый происходившим, Эразм Роттердамский в том же году написал лучшую из своих известных работ – Moriae Encomium, или «Похвала глупости»{121}. Возможно, Эразм написал это сочинение специально для Максимилиана. По наблюдению Эразма, «заботы государей и князей так тяжелы, что если бы они по-настоящему о них задумались, то лишились бы сна – но, слава богине Глупости, этого не происходит – и они продают титулы, растрачивая жизнь в погоне за пустыми идеалами».

Пфефферкорн оказался не единственным возмутителем спокойствия в пределах империи. В 1510 году так называемые «революционеры Верхнего Рейна» выпустили получившую широкую известность «Книгу из ста глав», где высказали множество накопившихся жалоб на условия общественной жизни. «Революционеры» предсказывали, что «император последних дней» Фридрих I Барбаросса (1194–1250) встанет из гроба, вернёт прежние германские верования и перенесёт столицу христианства из Рима в Трир, покончив с частной собственностью и уничтожив всякое различие между богатыми и бедными. Печальным знаком времени было выступление Томаса Мурнера, заявившего в 1512 году во Франкфурте, что Иисус, если он вернётся сегодня, будет опять предан евреями, а Иуда получит 30 сребреников.

Проблема ведовства, так будоражившая умы эпохи Возрождения, не осталась без внимания Эразма, с незаурядным остроумием осуждавшего глупость правителей. Но, при неоспоримой популярности, сложная аргументация «Похвалы глупости» не умещалась в головах многих читателей, внимание которых занимали сенсационные страшилки других авторов. Так, Ульрих Тенглер (1435/45 – 1511) добился успеха, взбудоражив читающую публику гравюрами, напечатанными на страницах руководства по применению законов Layen-Spiegel (1510) и Der neu Layenspiegel (1511) и изображавшими сверхъестественные возможности сил зла. Тенглер осуждал предсказание судьбы, магию и чёрную магию, которые наряду с ведовством причислялись к ереси. Его полностраничные гравюры на дереве изображали ведьм, занятых разнообразными еретическими делами. Читатель видел ведьм скачущими на козлах, вызывающими град, ворующими молоко, призывающими дьявола с помощью заклинаний и магического круга, устраивающими любовные игры с демонами.

Тем временем инквизитор Кёльна Якоб ван Хугстратен (ок. 1460–1527) опубликовал собственное исследование об опасностях колдовства, посвятив работу Филиппу, архиепископу Кёльнскому. Но даже такие деятели, как ван Хугстратен, не обладали полным иммунитетом. В следующем, 1511 году в Базеле швейцарский художник Урс Граф (1485–1529) создал гравюру «Хромой дьявол», изображавшую фигуру монаха в капюшоне, с чётками и распятием – возможно, паломника, – на которого злобно взирал демон на деревянной ноге. О смысле этого комичного и отчасти возмутительного произведения высказывалось немало предположений; хотя многие считали, что гравюра изображает необычный обряд инициации, наиболее вероятно, что это указание на особую подверженность духовенства сатанинским культам. С XVI века известна поговорка: «Если у Господа есть своя церковь, то у дьявола – часовня».

В 1510 году Корнелий Агриппа написал Тритемию письмо с благодарностью за тёплый приём, оказанный годом ранее. С особой теплотой Агриппа вспоминал, как они спорили о «многих вещах: алхимии, магии, Каббале и тому подобном»{122}. Агриппа посвятил книгу «Оккультная философия» своему учителю, как «человеку, настойчивому в изучении всего тайного», и послал ему экземпляр на отзыв{123}.

Хотя, вероятнее всего, Тритемий от души похвалил молодого ученика, всё прошло не так, как планировалось. Книга была «перехвачена» до её полного завершения, «уплыла за границу» – и с ней ознакомились многие в Италии, Франции и Германии{124}. Возможно, один экземпляр книги побывал в руках Фауста. Содержание книги определённо должно было представлять для него интерес. Как писал Агриппа, «магия – дар удивительный, преисполненный многими загадками и ведущий к постижению наиболее скрытых явлений»{125}. Агриппа в деталях обсуждал именно те составляющие искусства предсказания, которыми интересовался Фауст – геомантию, гидромантию, пиромантию, некромантию и многие другие.

Рукописные варианты книги имели широкое хождение за 20 и более лет до выхода книги Агриппы «Оккультная философия». Хотя, если Фаусту никогда не попадалась такая копия, в своей работе Агриппа явно опирался на истории, теорию и практические примеры из периода жизни Фауста, и его книга отражала состояние оккультной науки того времени. Оккультная философия Агриппы не была чем-то новым. По сути, его единственным достижением был синтез, но это не умаляет достоинств книги. Агриппа, считавший, что идти вперёд нужно постепенно, предупреждал об этом всех настойчиво стремившихся к тайному знанию. Древние маги не были христианами, и Агриппа считал, что «нам следует иметь это в виду, чтобы их ошибки не поколебали устоев католической веры»{126}.

Если такие маги, как Агриппа, Тритемий и Фауст, считали себя философами, то искусство, которое они представляли, было очевидной ересью – колдовством, на опасность которого открыто указывали авторы популистского толка вроде Тенглера и которое привлекало внимание таких персонажей, как инквизитор ван Хугстратен. В глазах тех, кто не имел понятия о магии, предупреждение Агриппы лишь подчёркивало интерес к мудрости языческого прошлого.

В 1510 году, когда война покатилась на север, римское общество восторгалось фресками Микеланджело, украсившими потолок Сикстинской капеллы. Милан в очередной раз сменил хозяев, и во Флоренции снова воцарилось семейство Медичи. В 1511 году во вновь образованную антифранцузскую коалицию Максимилиана I, Швейцарии, Фердинанда Арагонского, короля Англии и Венеции Генриха VIII вступило Папское государство. Если Генрих VIII предпочитал развлекаться, устраивая экстравагантные придворные турниры в Вестминстере, то другие члены новой Лиги в 1512 году стали участниками битвы при Равенне. Хотя в день битвы победа досталась Франции, войсками которой командовал Гастон де Фуа (1489–1512), до конца года французов вытеснили с итальянской земли.

С 1507 по 1513 год в записях о Фаусте обнаруживается провал, приблизительно совпадающей со временем Итальянских войн периода 1508–1512 годов. Вероятно, Фауст мог провести это время, сражаясь за императора в том или ином качестве, что не только соответствует датам, но также объясняет его собственные слова, сказанные в 1525 году, а также слухи о том, что ему благоволили правители Анхальта{127}. Впрочем, мы никогда не узнаем, так ли было на самом деле. Неизвестно также, где именно Фауст получил экземпляр «Оккультной философии»: в Италии или на родной земле, но предупреждение Агриппы дошло бы до него в любом случае.

7. «Дьяволово отродье» в Эрфурте (1513)

В 1513 году наблюдались знамения в небе и другие подобные явления. В сентябре 1513 года известный итальянский гуманист Алеандер Джироламо (1480–1542), родившийся в пострадавшем от войны районе Венето, отметил в своём дневнике необычайную яркость Юпитера. Находясь в Париже по приглашению короля Франции Людовика XII, Джироламо обратил на эту планету внимание студентов колледжа Де-ла-Марш. Как выяснилось во время наблюдений, свечение Юпитера было настолько ярким, что предметы начинали отбрасывать тень. Однако в тот год Эрфурт освещало не только небо, но также пламя народных восстаний и дьявольское свечение самой «чёртовой головешки» – Фауста.

25 сентября 1513 года каноник церкви Святой Марии в Готе Конрад Муциан Руф, остановившийся на эрфуртском постоялом дворе, подслушал, как Фауст развлекал хозяев своими историями. Восемь дней спустя, ещё не придя в себя от возмущения, он написал об этом своему другу Генриху Урбану:

«Восемь дней тому назад в Эрфурт прибыл некий хиромант по имени Георгий Фауст, гейдельбергский полубог, истинный хвастун и глупец. Искусство его, как и всех прочих прорицателей, дело пустое, и такая физиогномика легковеснее, чем мыльный пузырь. Невежды восторгаются им. Вот на кого следует обрушиться богословам вместо того, чтобы стараться уничтожить философа Рейхлина. Я сам слышал в харчевне его вздорные россказни, но не наказал его за дерзость, ибо что мне за дело до чужого безумия!»{128}

Должно быть, Фауст демонстрировал постояльцам своё искусство хиромантии и чтения по лицу. Выступления явно пользовались успехом, судя по тому, что им «восторгались невежды», а невеждой мог оказаться всякий, не блиставший умом рядом с самим Муцианом. Впрочем, Муциан ничего такого не говорил, сидя с другими в зале. Он испытывал презрение и не хотел показывать свои эмоции, хотя позднее сожалел об этом. Что же на самом деле говорил Фауст? Для нас «вздорные россказни» Фауста куда интереснее высокого мнения Муциана о самом себе. Назвав Фауста «хиромантикусом», Муциан особо выделил его способность угадывать будущее по руке. Но что имел в виду Муциан, написав Chiromanticus Ephurdiam («(прибыл) хиромант в Эрфурт»)? Хотя обычно этот термин переводят как «прорицатель», совершенно ясно, что в данном случае определение «хиромант» точнее отражает смысл. В латинской грамматике и словарях нет никакого следа загадочного термина Ephurdiam.

Муциан, всю жизнь занимавшийся наукой, в своё время учился в Ферраре и Болонье. Хотя Муциан за всю жизнь не опубликовал ни единого печатного слова, его положительно оценивали такие видные гуманисты, как Эразм Роттердамский и Рейхлин. В свою защиту Муциан обычно говорил, что Сократ и сам Иисус также никогда не публиковались. Урбан, бывший его студентом, а впоследствии – другом, считал, что именно Муциан привил ему интерес к гуманизму. В пользу этого говорит факт, что немногие сохранившиеся стихотворения и многочисленные письма Муциана дошли до нас в основном благодаря Урбану. В то время, когда Муциан писал о Фаусте, он служил экономом в цистерианском монастыре в Георгентале, близ Готы.

Муциан был также близок с Тритемием, которого навещал в 1500 году в Спонхейме. В свою очередь, Тритемий дважды останавливался у Муциана в Готе. Муциан превозносил Тритемия как «нового Гермеса»{129}. Всё это убеждает, что его мнение о Фаусте было явно предвзятым. Используя фразеологию, аналогичную письму Тритемия 1507 года, Муциан так же обвинял Фауста, называя его «истинным хвастуном и глупцом». Тритемий, а теперь и Муциан кажутся участниками единой кампании против Фауста.

Однако суждения Муциана не отличались широтой. Его взгляды не выходили за пределы концепций церкви. Муциан много читал и был знаком с поэтическими, философскими и историческими произведениями, но брал из этих книг только то, что соответствовало доктринам Рима. Он полагал нечестивым желание знать больше, чем знает церковь.

Впрочем, Муциан терпимо воспринимал интерес других людей к магии – до тех пор, пока это укладывалось в догматы Священного Писания. Всего за пару недель до встречи с Фаустом Муциан написал Тритемию письмо, в котором рекомендовал ему своего друга Петера Эбербаха, желавшего услышать «интересные сведения о магах, лично известных Тритемию»{130}. Фауста явно не считали магом, достойным интереса.

Высказывалось мнение, что, поскольку Муциан не стремился к карьере мага, его свидетельства заслуживают большего доверия, чем данные Тритемия, и что совпадение их мнений также говорит в пользу достоверности. Тем не менее недостаток амбиций вкупе с одинаковостью суждений не делают информацию надёжнее, чем она есть. Если фанатично упорный Тритемий относился к кому-то заведомо негативно, то и его друг Муциан, известный своим благочестием, не стал бы выказывать симпатий к этому человеку.

В виде, очищенном от яда, нарисованные ими портреты очень похожи. Оба изображают тип, совершенно противоположный благополучно устроившемуся в этой жизни церковнику, а именно: странствующего оккультиста, продающего свой талант за деньги и ведущего рискованное эзотерическое предприятие в опасном окружении. И Тритемий, и Муциан, жившие в монастыре, считали философию делом узкого круга элиты, таких же, как они избранных, – и вовсе не хотели, чтобы их наука становилась предметом для разговоров простонародья. Вспомним фразу Муциана: «Ибо что мне за дело до чужого безумия!» Он говорил свысока – но тем не менее счёл необходимым предупредить Урбана об этом человеке. Фауст был угрозой их привилегированному, уютному миру, и они изо всех сил держались за тайну оккультного знания.

Муциан хотел не просто очернить Фауста: он призывал теологов объединиться в борьбе против него. Не стоит недооценивать богословов XVI века, располагавших возможностями, несравнимыми с возможностями учёных – теологов нашего времени. Ван Хугстратен вполне мог привлечь своенравных мыслителей к суду инквизиции – и даже таким невеждам, как Пфефферкорн, было по силам возбудить общественное мнение своими памфлетами и подтолкнуть императора к спонтанным действиям. При случае Тритемий мог и сам шепнуть императору. Теологи могли осложнить жизнь кому угодно, а у Муциана явно имелись свои планы. В широких дебатах того периода Муциан использовал Фауста как фигуру, противоположную Рейхлину. Фауста хотели сделать козлом отпущения.

Судя по всему, Фауст какое-то время оставался в Эрфурте или, возможно, бывал в городе наездами в течение примерно семи лет – до момента следующего письменного упоминания о нём в 1520 году. Если оставить в стороне клевету Муциана – а мы вправе предположить, что Урбан в точности повторил его выпады, – то город, жители которого, по-видимому, хорошо принимали Фауста, мог ему понравиться. Примерно в то же время в Эрфурте мог находиться Парацельс, привлечённый репутацией гуманиста Крота Рубиана (ок. 1480 – ок. 1539) и Гелия Эобана Гесса (1488–1540), «насмешника над Богом и людьми». Интересно, что Рубиан и Гесс были также известны беспробудным пьянством{131}. Возможно, что Фауста тоже привлекала их слава.

В своё время оба учились у Муциана, который мог повлиять на их мнение о Фаусте. Впрочем, Рубиан едва ли питал к Фаусту враждебные чувства, поскольку дружил с Ульрихом фон Гуттеном – одним из товарищей фон Зиккингена по оружию. В 1520 году Рубиана выбрали ректором Эрфуртского университета. Обладая высоким положением, он мог повлиять на карьеру Фауста в этом городе.

Легендарная «Хроника», составленная Хогелем в XVII веке, с осторожностью упоминает тот факт, что Фауст прибыл в университет Эрфурта:

«Вероятно, также в это время в Эрфурте произошли, как говорят, странные события, имевшие отношение к доктору Фаусту, печально известному чернокнижнику и дьяволову отродью»{132}.

Эрфурт был местом, куда стремился всякий странствующий учёный. Этот город, располагавшийся между Гота и Веймаром, вырос на месте древнего поселения. Первое историческое упоминание об Эрфурте относится к 741 году, когда святой Бонифаций основал в этом городе епархию. В 755 году Майнц признал церковную независимость Эрфурта, и Карл Великий счёл этот город настолько важным, что в 805 году даровал Эрфурту право на торговлю. Согласно хартии, подписанной императором Оттоном I, архиепископы Майнца правили Эрфуртом при посредстве военной и гражданской администрации. Со временем такой порядок был упразднён, и гражданское правление Эрфурта перешло к графам фон Глейхен. В дальнейшем город развивался относительно свободно, став в XV веке одним из важных центров Ганзейского союза. Благодаря военному и финансовому влиянию Эрфурт контролировал обширные территории, получая значительный доход. Финансовое процветание обеспечило строительство одного из самых прекрасных храмов Германии – собора Пресвятой Девы Марии. Первый университет Эрфурта, насчитывавший четыре факультета, был основан в 1378 году. Эрфурт считался одним из главнейших городов Германии; Лютер называл его «городом башен», а историк Эрнст Стида (1585–1632) поэтично именовал Эрфурт «Римом Тюрингии». Однако беспрерывная усобица с Майнцем и разрушительная война в Саксонии не позволили Эрфурту достичь расцвета.

Ко времени появления Фауста университет по-прежнему оставался центром научной мысли. В 1501 году в университет поступил Лютер, в дальнейшем, так же как Ульрих фон Гуттен, получивший степень бакалавра искусств.

Келья Лютера, жившего в монастыре августинцев, сохранилась до XIX века, когда была уничтожена пожаром.

Согласно «Хронике» Хогеля, Фауст жил рядом с «большой коллегией», которая, по предположению фольклориста Иоганна Грассе, находилась на улице, ныне известной под названием Михельгассе. Память о визите Фауста сохранилась в народной памяти – хотя, возможно, её изобрели заново. В первой половине XX века У. Лоренц опубликовал снимок места, известного как «переулок доктора Фауста». На фотографии изображён узкий, вымощенный булыжником проезд между двумя рядами близко стоящих, почти смыкающихся крышами домов. По легенде, именно здесь Фауст проехал на повозке, нагруженной невообразимым возом сена, – и за этот подвиг жители назвали самую узкую улочку Эрфурта его именем{133}.

Как написал Хогель (неужели и он читал письмо Муциана?), «хвастовство» Фауста обеспечило ему возможность выступить с публичными лекциями о Гомере. Судя по всему, выступления Фауста, в живых деталях рассказывавшего о героях Троянской войны, произвели хорошее впечатление. Его лекции посещали с явным интересом: «Поскольку здесь всегда хватало пытливых студентов, не задававшихся вопросом, кто такой Фауст». Ходили слухи, что он обыкновенно делал из своего искусства чудо, заставляя героев материализоваться перед зрителями и «показывая их именно такими, как он только что описывал»{134}.

Судя по всему, на его представления собирались огромные толпы. По велению некроманта древнегреческие герои появлялись в лекционном зале именно такими, какими они были во время сражения за Трою{135}. Неясно, нанимал ли Фауст актёров, использовал проектор либо (во что верил Хогель) на самом деле вызывал духов из Аида, это в любом случае чрезвычайно сильно воздействовало на аудиторию.

В длинных рукавах Фауст прятал не только героев: «Последним он вызвал гигантского Полифема с единственным ужасным глазом посреди лба». Перед эрфуртскими студентами предстал ни кто иной, как знаменитый циклоп, доставивший Одиссею столько неприятностей во время возвращения с Троянской войны: «Циклоп с огненно-рыжей бородой явно питался людьми, и изо рта у него ещё торчала чья-то нога». Аудитория вдруг показалась слушателям чересчур неуютной. Казалось, студенты, сидевшие в первом ряду, вполне могли стать очередными жертвами Полифема: «Вид Полифема производил такое впечатление, что у них волосы вставали дыбом, а когда доктор Фауст приказал циклопу уйти, тот будто бы не сразу его понял и хотел прихватить зубами пару слушателей. Прежде чем уйти, чудовище ударило в пол своим огромным железным копьём, от чего содрогнулось всё здание коллегии»{136}.

Представление удалось на славу, но впереди было кое-что ещё. Если верить Хогелю, Фауста пригласили на университетский банкет в честь присвоения магистерских степеней. Фауст сидел на банкете вместе с делегатами городского совета и членами богословского факультета, вероятнее всего, не разделявшими негативного отношения Муциана. Когда была затронута тема произведений античных поэтов Плавта и Теренция, все сокрушённо закачали головами, сожалея об этих навсегда утраченных текстах. Собравшиеся понимали, сколь полезными могли оказаться эти произведения для науки в целом и для изучения латыни. В этот момент аудиторию поразил Фауст, процитировавший не один, а сразу несколько отрывков из этих исчезнувших шедевров:

«И он предложил, если это не будет истолковано против него – и если у теологов не найдётся возражений, представить на свет все пропавшие комедии, чтобы дать возможность студентам или писцам их скопировать, если у них на то будет желание»{137}.

Понимая, что у теологов всё же могли возникнуть возражения, Фауст тщательно сформулировал предложение, добавив оговорку: «Если это не будет истолковано против». Он оказался, предвидя, что его слова не вызовут ажиотажа. Его предложение было отвергнуто даже не теологами, а членами совета, опасавшимися, что «во вновь обретённых комедиях могут обнаружиться разного рода дьявольские козни»{138}. В то время такие подозрения не выглядели чем-то новым: уловками Сатаны считали всё, что хоть немного отклонялось от догмы. Таким образом, подозрение могло пасть на любого человека, открывшего себя потенциальной опасности дьявольской заразы. У теологов возникал встречный вопрос: стоит ли вводить себя в искушение, если для изучения латыни достаточно сохранившихся текстов?

Развлечения в доме «под якорем»

Хогель говорит о том, что Фауст имел обыкновение проводить время в доме «под якорем», принадлежащем некоему дворянину, где он развлекал хозяина и гостей рассказами о своих приключениях. Но почему Хогель называл хозяина дома «господином N.»? Теперь нельзя уверенно сказать, было ли это желанием скрыть имя местного аристократа или простой мистификацией. Описание дома «под якорем», приведенное Хогелем, в точности соответствует «Дому под якорем», расположенному на Шлоссерштрассе в Эрфурте. «Дом под якорем» принадлежал Вольфгангу фон Денштедту. В 1513 году он только что женился на Катарине фон дер Заксен. Если эта история имеет под собой какую-то историческую основу, то «дворянин N.» – это Вольфганг фон Денштедт. Кстати, в «Доме под якорем» частенько бывал не кто иной, как гуманист-скандалист Гесс со своими дружками.

Гесс во многом напоминал Фауста. Хотя Гесс называл себя «латинским поэтом», он заслужил известность делами совсем иного свойства. В 1504 году Гесс поступил в Эрфуртский университет, и вскоре после окончания его назначили ректором школы Святого Северия в Эрфурте. Однако, так же как Фауст в Кройцнахе, Гесс недолго пробыл на этом посту. По какой-то неясной причине Гесс покинул Эрфурт и с 1509 по 1513 год занимал должность при дворе епископа Ризенбургского. В 1513 году он вернулся в Эрфурт. Из-за беспробудного пьянства и других, не менее вредных привычек Гесс дошёл до весьма плачевного состояния. Однако позже (в 1517 году) он сумел получить должность профессора латыни в Эрфуртском университете и был связан со многими известными гуманистами того времени – Рейхлином, Ульрихом фон Гуттеном и Иоахимом Камерарием.

Если верить легенде, Фауст довольно бесцеремонно распоряжался в «Доме под якорем» – или другом доме на Schössergasse (в работе Грассе не указано, где именно): «Говорят, в крыше доме на Шлоссергассе до сих пор осталась дыра, через которую вылетал Фауст на своём волшебном плаще». По слухам, здесь или в доме на Михельсгассе Фауст устроил «великолепный зимний сад», откуда доставлялось «множество изысканных фруктов для удовольствия многих высокородных гостей»{139}. История с зимним садом описывается в «народной книге» о Фаусте как происшедшая в Виттенберге, на 19-м году его договора с дьяволом. Другие легенды переносят это или аналогичное событие в графство Анхальт или замок Боксберг, расположенный в нынешней земле Баден-Вюртемберг{140}.

Кстати, у этой истории были прецеденты. Тритемий рассказывал об одном еврее по имени Цедехия, врачевавшем в правление короля Людвига Немецкого и в 876 году создавшем прекрасный зимний сад, с травой, живыми цветами, деревьями и певчими птицами. То, что эту историю пересказал Тритемий, косвенно подтверждает, что подобные рассказы ходили уже в XVI веке. Неудивительно, что со временем эти рассказы начали ассоциироваться с именем Фауста. Возможно, такое предположение покажется странным, но нельзя исключать, что эти истории не были выдумкой.

То, что в XVI веке казалось чудом, в XXI веке выглядит делом вполне обычным. Иногда за чудесами прошлого скрывалась наука, хотя и не всегда понятная. В 300 году до н. э. Александр Македонский давал своим солдатам охлаждённое снегом питьё, а в 755 году н. э. халиф аль-Махди использовал лёд для охлаждения припасов во время путешествия в Мекку. Как алхимик, Фауст несомненно знал, что при растворении натриевой селитры в воде температура раствора уменьшается. Уже в 30 году н. э. римляне строили парники, вместо стекла используя в качестве крыши слюду. Алхимия и классическое образование могли познакомить Фауста с технологией, пригодной для воспроизведения тех чудес, которые ему приписывали.

Хогель рассказывал, что Фауст несколько раз уезжал из Эрфурта в Прагу. Однажды в отсутствие Фауста его приятель «дворянин N.», вероятно, вместе с Гессом и остальными, по обыкновению, собрались в доме «под якорем» и заскучали. Поэтому один из гостей в шутку назвал имя Фауста, попросив, чтобы тот не лишал их своего общества. Шутка вышла очень короткой: «В ту же минуту кто-то с улицы постучал в дверь»{141}.

Около дома стоял Фауст, державший лошадь в поводу. «Не знаешь, кто я? – сказал Фауст слуге, спросившему, кто стучит. – Я тот, кого только что позвали»{142}. Слуга пошёл доложить. Не поверив докладу, «дворянин N.» повторил перед всеми, что Фауст в Праге и никак не может оказаться перед дверями его дома. Однако неверие не есть гарантия от невероятного. Несомненно, Гесс, изучавший дно пивной кружки, гадал, не является ли это чудо предвестником белой горячки.

Фауст, всё ещё стоявший под дверью, постучал снова. Хозяин вместе со слугой на всякий случай выглянули в окно, после чего открыли дверь и сердечно поприветствовали Фауста. Сын хозяина с некоторым изумлением взял поводья и отвёл лошадь в конюшню, пообещав дать ей хорошего корма. Сам «дворянин N.», не теряя зря времени, принялся расспрашивать Фауста, как это ему удалось обернуться с такой сверхъестественной скоростью.

«Всё благодаря моему коню, – ответил доктор Фауст. – Гости так хотели меня увидеть, что я решил доставить им это удовольствие и вернуться, хотя к утру должен снова быть в Праге»{143}.

Обрадованные таким ответом, гости принялись пить за здоровье Фауста. Когда Фауст, недовольный местной выпивкой, спросил, не хотят ли присутствующие отведать иностранного вина, большинство, а не только Гесс ответили утвердительно. Фауст с обычной любезностью предложил им на выбор испанского, французского, рейнфальского вина или греческой мальвазии. Кто-то – возможно, Гесс – высказал идею, что «все эти вина будут одинаково хороши». Велев принести бур, Фауст просверлил в столе четыре отверстия, после чего заткнул их пробками, какими затыкают бочки. Принеся затем чистые стаканы, он наполнил их вином из разных отверстий – и «продолжил веселиться заодно с остальными»{144}.

Спустя какое-то время в комнату прибежал сын хозяина, в волнении закричавший: «Доктор, ваш конь жрёт как бешеный! Проглотил уже два воза сена, а сам стоит и смотрит, где бы найти еще». Фауст смущённо ответил: «Хватит… он съел достаточно; он не наестся досыта, если даже сожрет весь твой овёс». Вернувшись к остальным, Фауст продолжал пить и веселиться до полуночи. Едва пробил «час колдовства», конь Фауста издал пронзительное ржание, от которого у всей компании вино пошло не в то горло. «Мне пора», – сказал Фауст, решивший, однако, допить свой стакан до дна. Конь снова заржал, но Фауст никак не хотел уходить из компании. Конь заржал в третий раз, и Фауст наконец пошёл к выходу. Изрядно нагрузившиеся вином друзья видели, как Фауст вышел на улицу, сел в седло и поскакал по Шлоссергассе, но «едва миновал три или четыре дома, как взмыл его конь вместе с ним в небеса и по воздуху перенёс его в Прагу»{145}.

Грассе также слышал, что однажды Фауст скакал на лошади, которая «всё ела, ела и никак не хотела остановиться»{146}. В 1569 году Людвиг Лафатер (1527–1586) писал: «Некоторые чернокнижники продолжают хвастаться, что могут быстро перемещаться на большие расстояния верхом на лошади. Дьявол оплачивает им прогонные, а также платит за одежду и упряжь. Стоит ли удивляться, что печально известный колдун Фауст в наши дни заявлял, что делал то же самое?»{147}

Эта история рассказывает о чуде, вполне обычном для некроманта. Анонимный автор рукописи XV века из Бодлианской библиотеки Оксфордского университета (Rawlinson MS D 252) рассказывает похожую байку о том, как он вызвал демона, принявшего облик лошади и переносившего его на огромные расстояния с большой скоростью. В руководстве по некромантии – так называемом «Кодексе 849» – предусматривалось четыре операции для вызова волшебного коня. Хартлиб также писал о способах получения такого «коня» при помощи крови летучей мыши и сделки с дьяволом. В рукописях «Лемегетона» мы читаем о демонических духах вроде Шакса и Оробаса, представавших в образе лошади. В «Молоте ведьм» Крамер и Шпренгер упоминали о волшебном коне, «который не был настоящим конём, а был демоном, принявшим такой образ», причём авторы указывали, что один из них «часто встречался с человеком, занимавшимся подобной магией»{148}. Ранее мы уже затрагивали тему колдовских полётов, когда обсуждали случай с Фаустом в Венеции.

Рассказанная Крамером и Шпренгером история о полётах в Ландсгуте, а также рассказ о пребывании Фауста в Эрфурте включает общий момент с пьющими пиво школярами – и это даёт основание предположить, что история не была простой басней. История включает элементы популярного в обществе недоверия к учёности, а также намёк на вред пития как такового – и порицает как учёность, так и пьянство за то, что оба занятия ведут прямиком к дьяволу. Если даже эта история представляет собой всего лишь обычную выдумку, Фауст не остался незамеченным в городе, куда он предположительно совершил путешествие.

Прага – город, в котором находится Золотая улица, названная так в честь трудившихся здесь алхимиков, – была вполне естественной целью Фауста. Согласно местной легенде, один из домов на Карловой площади в Нове Место назван именем Фауста. Рассказывают, что в Доме Фауста, построенном в XIV веке, жили многие оккультисты, например князь Вацлав Опавский, Эдвард Келли (тесно сотрудничавший с Джоном Ди) – и уже в XVIII веке Фердинанд Младота. По той же местной легенде, у Фауста был брат, учившийся в иезуитской семинарии в Клементинуме (расположенном в Старо Место), которого он время от времени навещал по ночам, поскольку визиты были запрещены. Говорят, Фауста так поразила обсерватория Клементинума, что он пробил дыру в своей крыше, чтобы установить телескоп. Ходил также слух, что именно через эту дыру дьявол утащил незадачливого некроманта прямо в ад. Можно понять, почему новые владельцы тут же постарались залатать крышу. На следующее утро после ремонта (выполненного в дневные часы) дыра оказалась на прежнем месте, а чердак был наполнен запахами дыма и серы. История выглядит более цветистой версией того, что Грассе рассказывал о своём доме в Эрфурте. По слухам, в Доме Фауста продолжал жить его дух, в полночь бродивший по пустым комнатам и коридорам. Неудивительно, что дом часто менял владельцев. Теперь в здании расположена аптека{149}.

Магический пир

Если верить легенде, через несколько дней Фауст вернулся из Праги с дорогими подарками за оказанные услуги. Чтобы отметить возвращение, он привёл друзей в университетскую церковь Святого Михаила, где, по всей вероятности, был подходящий зал. Не обнаружив в пустой церкви никаких приготовлений, обычных для такого случая, фон Денштедт, Гесс (кто бы сомневался) и остальная компания в недоумении закрутили головами. Хотя картина не предвещала голодным гостям ничего хорошего, Фауст даже глазом не моргнул. Достав кинжал, он постучал рукояткой по столу. Вошедший слуга поинтересовался, чего желает его господин. Прежде чем сделать распоряжения, Фауст осведомился: «Насколько ты быстр?» Слуга ответил, что он быстр, как стрела. Фауст покачал головой: «Нет… так ты мне не угодишь». Отослав слугу прочь, он вновь постучал по столу. Появился другой слуга. Фауст повторил свой вопрос. «Я быстр, как ветер», – ответил слуга. «Это уже кое-что», – пробормотал Фауст, но отослал назад и этого слугу. Наконец, он в третий раз постучал по столу, и в зал вошёл третий слуга. Фауст задал тот же вопрос, и слуга ответил, что он быстрый, как мысль. «Хорошо… ты мне подходишь», – сказал Фауст и сделал распоряжения. Гостям предложили вымыть руки, после чего они сели за стол. Едва они успели сесть, как третий слуга с двумя помощниками внесли в зал накрытые тарелки: «Было подано тридцать шесть перемен или блюд… из дичи, птицы, овощей, мясных пирогов и другого мяса, не говоря о фруктах, сладостях и прочем десерте»{150}.

Конечно, ни одно сборище у Фауста не обходилось без обильных возлияний, но «все кубки, стаканы и кружки на столе оказались пусты» – вне сомнения, к огорчению Гесса. Однако Фауст был не из тех плохих хозяев, которые отпускают гостей трезвыми, и спросил у каждого, какой сорт пива или вина он предпочитает. Чтобы получать вино, Фауст придумал новое волшебство, ещё лучше прежнего. Он «выставлял пустые кружки за окно и вскоре забирал их оттуда полными отличнейшим вином, по желанию каждого». Гости наслаждались музыкой в исполнении одного из загадочных слуг: «Такой изумительной, какую они никогда прежде не слышали». Веселье продолжалось «до следующего утра»{151}.

Хотя чудеса Фауста, превратившего деревянный стол в винный погребок и накормившего целую компанию яствами, которых хватило бы (почти) на пять тысяч человек, вызывают в памяти его обещание превзойти самого Иисуса, данное в Вюрцбурге, однако в магических книгах у этих подвигов также есть прецеденты. В «Мече Моисея» – старинной книге, датируемой периодом от III до IV века н. э., – есть своя версия того, как удовлетворить неуёмные аппетиты магов. В руководстве по некромантии «Кодекс 849» также говорится о волшебном банкете – и о том, как удовлетворить самые изысканные вкусы. Автор или составитель «Кодекса» внёс в текст персональные гарантии: он сообщал читателю, что «вы могли видеть меня при дворе, когда я устраивал такие банкеты»{152}. Для этой запутанной операции требовалось участие на менее чем 16 духов.

По-видимому, несмотря на рекомендации «Кодекса», Фауст добывал вино без каких-либо магических процедур, действуя обычным столярным инструментом – или, как в последнем случае, почти голыми руками. Хотя, как объяснял составитель «Кодекса», после однократного выполнения сложных магических операций духи остаются в полной готовности, и в дальнейшем их можно вызывать простым заклинанием, произносимым на одном вздохе. Неужели, когда Фауст проделывал в столе отверстия, собутыльники не заметили, как шевелились его губы, произносившие «тайную формулу»?

К тому времени уже ходило немало похожих историй о магических обедах. Плутарх (ок. 46 – ок. 120), на которого в эпоху Возрождения была своего рода мода, пересказал историю, связанную с легендарным царём Рима Нумой Помпилием. Как-то Нума пригласил на праздник множество гостей – но представьте, какое разочарование они испытали, увидев, что царь Рима накрыл для них простой «крестьянский» обед. Как только гости с вытянувшими лицами сели за стол, Нума объявил, что к ним прибыла богиня Эгерия, после чего всё, что стояло на столе, превратилось в лучшие и самые дорогие яства. О шотландском волшебнике Майкле Скотте (ок. 1175–1232, или 1234) рассказывали, что он накормил гостей блюдами, перенесёнными из королевских кухонь Франции и Испании. В 1526 году Агриппа записал историю некоего Пасета, который мог наколдовать для гостей роскошный обед, исчезавший прежде, чем они успевали проглотить набежавшую слюну. В начале XVII века эту же популярную историю пересказали Франческо Гуаццо и Роберт Бёртон.

Сама по себе идея вынести кубок за окно, а затем получить его назад полным вина довольно типична для рассказов о магах. Про философа и богослова Альберта Великого говорили, что в 1248 году он раздобыл для князя целую тарелку устриц, просто постучав в окно. Согласно «Циммерской хронике», то же самое проделал Людвиг фон Лихтенберг, с помощью магии похитивший тарелку со стола французского короля. Рассказывали, что Раби Адам использовал похожую магию, когда устроил пир для императора Максимилиана II (1564–1576) в Праге. Поскольку, как мы уже видели, магическая традиция отличается от традиции литературы, сходство этих историй ещё не говорит о прямом заимствовании.

Люди всегда искали магических помощников. Несколько самых ранних примеров можно отыскать в греческих магических папирусах II–V веков н. э. Троекратное испытание магических помощников и идея о том, что они могут действовать со скоростью мысли, впоследствии нашли выражение в такой фигуре из «народной книги» о Фаусте, как Мефистофель. Проверку известных духов, имевшую целью определить самого быстрого, можно найти в магической книге «Чёрный ворон», предположительно опубликованной в Лионе в 1469 году.

Хотя Фауст развлекал своих гостей в Эрфурте с поистине королевским размахом, он не чурался шуток самого простого свойства. Известен рассказ о том, как Фауст околдовал компанию завзятых пьянчуг, заставив их думать, что перед ними «виноградный куст, на котором висели гроздья сочного винограда…»; когда же «Фауст снял, наконец, чары… легковерные приятели увидели, что, потянувшись за гроздью, каждый из них ухватился за собственный нос»{153}. Если верить легенде, позже Фауст повторил этот трюк в замке Боксберг.

В 1591 году эту историю пересказал Филипп Камерарий (1537–1624), приукрасивший и добавивший в текст некоторые ханжеские умозаключения, но оставивший на своих местах все детали повествования. В этой басне особенно выделяются элементы сказки и недвусмысленное предупреждение о вреде пьянства. Камерарий с энтузиазмом, возможно – преувеличенным, пересказывал то, что вполне можно считать занимательной историей об уловках из обширного арсенала Сатаны.

В самом конце декабря приятели Фауста решили испытать его силу, потребовав нечто практически невыполнимое: «Чтобы он явил перед ними виноградную лозу, усыпанную гроздьями спелого винограда». Фауст согласился, но приказал, «чтобы они сохраняли полное молчание и не вздумали шелохнуться, пока он не велит им сорвать ягоды: иначе они подвергнутся смертельной опасности».

Затем «…он с помощью своих чар так затуманил взоры и чувства пьяной компании, что им привиделся роскошный виноградный куст, на котором висели гроздья сочного винограда необыкновенных размеров, и гроздьев этих было столько же, сколько было собравшихся»{154}.

Гости Фауста достали ножи. Они с трудом сдерживались, чтобы не срезать сочные грозди, но тем не менее послушно ждали команды мага. Фауст продолжал испытывать их неизвестностью, пока наконец не снял чары: «Куст с виноградом растворился в дыму, и легковерные приятели увидели, что, потянувшись за гроздью, каждый из них ухватился за собственный нос и уже замахнулся ножом, так что если бы только кто-нибудь вопреки уговору начал самовольно срезать виноград, то обкарнал бы свой собственный нос»{155}.

Как говорил Камерарий, эта история была одной из многих, рассказывавших о магических способах получения эффектов, не соответствующих времени года. Хотя эти колдовские подвиги не подразумевали участия Сатаны, Камерарий сделал всё, чтобы представить их образцом работы дьявола. Пьянство, о котором также идёт речь в рассказе, усиливает степень морального осуждения. Текст Камерария заканчивался строгим замечанием:

«И поделом было бы, не такого еще увечья заслуживает тот, кто из суетного любопытства стремится стать очевидцем и соучастником бесовского наваждения, чего христианину делать не следует, ибо подвергается он этим большой опасности, а главное, берет тяжкий грех на душу»{156}.

Камерарий был суровым человеком, однако не слишком отличался от других своих современников, с радостью отправлявших на муки всех нарушавших каноны церкви. Интересно, что на долю Камерария выпало больше всего упрёков. Хотя он неоднократно повторял, что в силу своей нелепости эта история является дьявольской иллюзией, похоже, что он сам верил в её правдивость. В наше время на такое чудо способен любой выступающий со сцены гипнотизёр, но разве мы понимаем в гипнозе больше, чем Камерарий в магии Фауста?

Проклятое дьявольское отродье

Таким образом, легенда, возникшая вокруг Фауста в Эрфурте, нашла отражение в гораздо более старых материалах, но Хогель в своей «Хронике» задавался вопросом: «Каким мог быть результат?» Новость о магическом пире, о летучем коне, о прекрасном зимнем саде – и, вообще, о «человеке, знающем так много фокусов», распространилась так быстро, что вскоре «в Эрфурт приехали многие благородные люди, желавшие его увидеть». Разумеется, «люди стали беспокоиться о том, что дьявол может увести с пути истинного слабых духом молодых людей и других простаков», если те, по выражению Хогеля, последуют примеру Фауста и займутся чёрной магией{157}.

Искажения, внесённые Хогелем в рассказ об этом событии, показывают, что текст был скомпилирован позднее. Хогель написал, что, поскольку дворянин из дома «под якорем» (он не назвал его имени) был «папистом», к нему послали монаха. В то же время, если Фауст в 1513 году находился в Эрфурте, это значит, что оставалось ещё четыре года до момента, когда Лютер прибьёт к воротам Замковой церкви в Виттенберге свои знаменитые тезисы, возвестившие событие, с которого началась Реформация{158}. Но в 1513 году все номинально оставались папистами, анабаптистами и иже с ними.

Согласно данным Хогеля, монахом, которому поручили отвратить Фауста от дьявола, был «доктор Клинге» – францисканец, живший, как было сказано, «по соседству»{159}. Конрад Клинге имел докторскую степень по богословию и, как считается, с 1520 по 1556 год был проповедником кафедрального собора в Эрфурте. Это предполагает, что события должны были происходить, если они вообще происходили, через несколько лет после первого документально подтверждённого визита Фауста в Эрфурт, имевшего место в 1513 году. Не стоит отбрасывать возможность, что Клинге мог побывать в Эрфурте за какое-то время до своего назначения. К сожалению, в этом нет никакой уверенности. Впрочем, для нас важнее всего, что доктор Клинге существовал и что он бывал в Эрфурте. В других текстах можно также найти следы, подтверждающие эту историю. Возможно, Клинге был тем благочестивым пожилым человеком, о котором упоминал Лерхеймер, – и с него вполне могли списать персонаж, позднее вошедший в «народную книгу» о Фаусте. Хогель мог изменить первоначальный текст «Хроники» Рейхмана – Вамбаха, чтобы приспособить документ к идеям XVII века. Наряду с возможностью того, что визит Клинге действительно имел место, мы должны рассмотреть использование имени Фауст вместо имени Фаустус и упоминание о договоре с дьяволом.

После того как доктора Клинге призвали в Эрфурт, он явился в дом «под якорем» и поговорил с Фаустом, «сначала мягко, а затем весьма строго». Он сказал Фаусту, что «за такие дела падёт на него кара Господня и вечное проклятие». Ещё он сказал, что Фауст получил хорошее образование и может зарабатывать не столь нечестивым и более достойным способом. Фаусту настоятельно предложили «оставить легкомыслие, к которому его, возможно, толкнули искушения Дьявола в годы молодости, и просить у Господа прощения за свои грехи»{160}. Хотя Фауста не могло обрадовать вторжение этого фанатичного проповедника, до нас дошёл его весьма корректный ответ. Фауст вежливо обратил внимание священника на то, что он подписал не подлежащий отмене контракт с дьяволом.

Этот договор мы обсудим в своё время; пока же не будет лишним присмотреться к доктору Клинге. Наверное, он потирал руки, думая об индульгенции, которую вот-вот купит Фауст, и о мессе, которую придётся отслужить (тоже не бесплатно) за спасение его души? «Мы устроим мессу в монастырской часовне, – пообещал Клинге, – так что ты, несомненно, освободишься от когтей Дьявола». Его слова не произвели на Фауста впечатления. «Месса тут, месса там, – сказал он и добавил: – Я всецело связан данным обетом». Забыв о Боге, он словом и кровью связал себя с дьяволом. Фауст добавил: «Дьявол честно держался своих обещаний, поэтому я должен так же честно сдержать свои».

Наверное, Клинге мало-помалу терял терпение. «Ладно, – сказал монах, – тогда иди своим путём, ты, проклятое дьяволово отродье, раз отказываешься от помощи»{161}.

Донельзя раздосадованный поражением, Клинге отправился к представителю власти, к «его светлости ректору», и пожаловался тому на упрямство Фауста. Он также сообщил о случившемся городскому совету – и, судя по всему, рассказал каждому, кто пожелал его выслушать, что за дьявол этот Фауст и почему Фауст заслуживает самого сурового наказания. Совету пришлось принимать решение. Фауста выдворили из города: «Так Эрфурт освободился от нечестивца»{162}. Можно сказать, что Фаусту повезло. Позже Лютер рассказал о чернокнижнике из Эрфурта, которого сожгли заживо за совершённые «преступления».

Клинге не долго праздновал победу. Если верить Хогелю, «Господь Бог покарал Клинге, окончательно разочаровавшегося в жизни»{163}. Бог или Фауст? Мог ли Фауст, «дьяволово отродье», которому отказали от дома и изгнали из города, подставить другую щеку, не призвав вместо этого легион демонов, готовых замучить монаха, влезшего не в своё дело? Клинге тоже мог так думать. Судя по тому, что с 1520 года и до самой смерти Клинге проповедовал в Эрфурте, он вновь обрёл себя, написав католический катехизис. Так он ответил на слухи о том, что перешёл в лютеранство. Клинге умер в 1556 году, перед самой Пасхой. На четвёртое воскресенье перед Пасхой он читал проповедь в эрфуртской церкви Девы Марии, а во вторник скончался. Клинге был похоронен при церкви, напротив алтаря. По свидетельству Хогеля, в XVII веке на могиле ещё можно было прочитать эпитафию.

Муциан, как очевидец, свидетельствовал в пользу «Хроники» Хогеля, наряду с местными легендами дающей нам целый ряд причин думать, что Фауст действительно был в Эрфурте. Рассказы о том, что он вызывал греческих героев, согласуются с прежними утверждениями Фауста о превосходном знании Платона и Аристотеля, о чём говорил Тритемий. Таким образом, данные из полулегендарной истории Хогеля подтверждаются информацией из письма современника Фауста – аббата Тритемия. Сюжет с неудачным вмешательством доктора Клинге открывает более поздние добавления к этой истории, упоминание «паписта» и договора с дьяволом. Возможно, это даёт основания датировать визит Клинге более поздним временем либо свидетельствует о недостоверности легенды. Существование реального доктора Клинге несколько повышает вероятность того, что это важное событие действительно имело место.

Доктор Клинге не был одинок в своём беспокойстве: в декабре 1513 года римский папа Лев X предупреждал, что дьявол повсюду и он сеет «крайне опасные грехи»{164}. Богохульства, широко распространившиеся в обществе, грозили виновным самыми разными наказаниями. Но существовали и более опасные явления, к которым относили «колдовскую магию, гадание, идолопоклонничество и заклинание демонов», а также «иудейство»{165}. Нарушителей жестоко карали за содеянное. Ранее все это обрело конкретную форму в одном из самых скандальных эпизодов начала XVI века, суде инквизиции над видным гуманистом Иоганном Рейхлином.

Рейхлин был одним из виднейших учёных своего времени. Он учился в университетах Фрейбурга, Парижа, Базеля и Тюбингена, а также вёл исследования в области древнееврейского языка и каббалистики. Рейхлин понимал всю противоречивость, если не сказать – опасность своих исследований. Должно быть, он знал, что исследования по каббалистике, которые вёл Пико делла Мирандола, привели к тому, что за учёного взялась инквизиция.

Однако, даже зная это, Рейхлин в докладе императору неосторожно упомянул о конфискации еврейских книг по подстрекательству Пфефферкорна. Изучив доклад, теологический факультет Кёльнского университета пришёл к выводу о еретической иудейской направленности текста. В результате было начато долгое судебное разбирательство, которое возглавил инквизитор Кёльна Якоб ван Хугстратен. Процесс вызвал ответную реакцию гуманистов. Ульрих фон Гуттен и Крот Рубиан опубликовали анонимную сатиру «Письма тёмных людей», в которой с успехом высмеяли противников Рейхлина. В какой-то момент папа римский приостановил разбирательство. Хотя технически ни одна из сторон не одержала верх, с моральной точки зрения перевес остался за Рейхлином. Многим казалось, что церковь ослабила хватку, и вскоре в обществе возникло движение, получившее известность как Реформация.

Двойственная позиция Рима и продолжавшаяся активность со стороны ван Хугстратена заставили Ульриха фон Гуттена обратиться к фон Зиккингену для окончательного и бесповоротного решения спора. Фон Зиккинген, с обычной решительностью взяв в оборот главного организатора судебного процесса, орден доминиканцев, силой заставил инквизиторов в лице ван Хугстратена прекратить судебное преследование Рейхлина. Доминиканцы, с неохотой севшие за стол переговоров, в конце концов подписали соглашение с фон Зиккингеном. Ван Хугстратен лишился своего высокого поста, и дело закрыли.

В 1520 году, чувствуя нараставшую волну Реформации, папа римский издал указ против Рейхлина. Он отменил судебное решение, вынесенное в пользу учёного, приговорил его к штрафу, осудил доклад императору и восстановил ван Хугстратена на посту инквизитора. Точно неизвестно, было ли исполнено решение суда, но затянувшаяся тяжба разрушила здоровье Рейхлина, и спустя два года он скончался.

Хотя в Европе евреев считали кастой отверженных и любая ассоциация с ними грозила многими опасностями, обладание тайнами каббалистики с неодолимой силой влекло исследователей магии. Благодаря таким учёным, как Рейхлин, Пико делла Мирандола и Агриппа, каббалистика занимала центральное место в христианской теории оккультного. Таким образом, несмотря на отсутствие письменных доказательств, можно предположить, что Фауст также интересовался Каббалой. Понятие «каббала» определённо связано с именем Фауста. Магические книги XVIII века, предположительно издававшиеся в Пассау в 1505 году, включали раздел, посвящённый его «черной каббале».

Ключевая роль, которую сыграл старый покровитель Фауста фон Зиккинген, формирует ещё одно, хотя и довольно слабое звено логической связи. Возможно, фон Зиккинген нуждался в астрологических советах Фауста или его магическом влиянии, чтобы одержать верх в переговорах с доминиканцами? Муциан добавляет ещё одну связь, говоря о том, что теологи прекратили дело в отношении Рейхлина и начали преследование Фауста. Учитывая разгоревшуюся борьбу, Фауст не мог не знать об этом деле, а при своих симпатиях Фауст мог оказаться только на стороне Рейхлина, даже при условии, что это работало против него. Несомненно, он понимал, что течение гуманизма, к которому он принадлежал, осуждалось инквизицией, а изучение древнееврейских книг, в том числе каббалистики, считалось ересью. Всё это не могло не оказывать влияние на мага, когда он, стоя в магическом круге, произносил каббалистические заклинания.

8. Встреча с Мефистофелем (1514)

Именно теперь в самом центре этой истории оказывается демонический дух, тесно связанный с именем Фауста. Но почему так поздно? В современных Фаусту или близких по времени исторических источниках отсутствуют какие-либо упоминания о Мефистофеле. Если настоящий Фауст действительно заклинал этого духа, то он делал это, избегая какой-либо публичности, то есть тайно. Имя этого духа в первый раз обнаруживается в записях около 1580 года, а единственная датировка происходит из такого ненадёжного источника, как книга Шписа 1587 года (в голландской редакции Карла Баттуса 1592 года). Однако этот источник – единственный, позволяющий строить хотя бы воображаемую хронологию событий.

История Клинге, опубликованная в более поздних текстах (то есть в «Хронике» Хогеля XVII века), предполагает, что Фауст подписал договор с дьяволом в период с 1513 по 1520 год. Если верить Баттусу, Фауст подписал договор в 1514 году. Легенда рассказывает нам, что Мефистофель впервые появился перед Фаустом, когда Фауст подписывал договор, следовательно, если Мефистофель когда-либо существовал, то он должен был появиться именно в 1514 году. Конечно, его существование вызывает сомнения.

Тот год хорошо подходил для появления дьявольского духа в мире смертных. Над Вюртембергом наблюдались загадочные явления: в ночном небе появилось сразу три луны, причём на средней, самой большой луне, возникло изображение креста. В том же году Вирдунг, сам наблюдавший это явление, написал трактат о его значении и предсказал восстание простолюдинов против знати. Осуществлению его пророчества способствовали грабительские налоги, введенные герцогом Ульрихом Вюртембергским (1487–1550). Притеснения на самом деле подтолкнули народные массы к действию, и в 1514 году в Германии вспыхнуло восстание «Бедного Конрада». В некоторых городах власть захватили восставшие. Ульрих был вынужден заключить «Тюбингенский договор между герцогом Ульрихом и земством герцогства Вюртемберг», по которому города брали на себя выплату герцогского долга почти в миллион дукатов в обмен на некоторое (причём так никогда и не реализованное) ограничение власти герцога. В итоге просьбы Ульриха о подкреплении были услышаны знатными соседями, и армия герцога жестоко отомстила его разобщённым подданным, не подозревавшим такого подвоха.

Вирдунг особо отмечал, что король Франции Людовик XII (правивший с 1498 по 1515 год) встал на сторону герцога, чтобы не допустить повторения событий 1314 года. В 1314 году король Людовик X, занявший трон, обнаружил, что казна пуста, а дворяне готовы восстать против его власти. Правление оказалось коротким: в 1316 году Людовик X умер, предположительно в результате отравления. Людовик XII скончался 1 января 1515 года. Современники приписывали смерть не отравлению, а красоте и жизнелюбию его молодой супруги, английской принцессы Марии. Появление Мефистофеля оказалось событием, которого Вирдунг не предсказывал.

Вызов демона

«…Обратил доктор Фауст все помыслы свои на одно дело: чтобы любить то, что не пристало любить… Ибо любопытство, свобода и легкомыслие победили и раззадорили его так, что стал он однажды испытывать некоторые волшебные слова, фигуры, письмена и заклятия, чтобы вызвать тем самым черта»{166}.

Если верить легенде, бесстрашный Фауст с жезлом и магическими книгами в руках вошёл в лес где-то в окресностях Виттенберга. Он направлялся к месту, которое в «Вольфенбюттельской рукописи» именовалось Шпессерским лесом. В 1901 году этот лес был идентифицирован Адольфом Вардом как Шпеке – место вблизи Виттенберга, где любили бывать студенты, в том числе Лютер. Когда в 1591 году английский путешественник Фэйнс Морисон поступил в Виттенбергский университет, его отвели в лес, где показали «изрядно битое молнией обгорелое дерево… у которого [Фауст] занимался чёрной магией»{167}. В «народной книге» Фауст на закате выходит на перекрёсток дорог и очерчивает жезлом круг, украшенный магическими символами его искусства. Действо заканчивается примерно в 9 или 10 часов вечера следующим образом: «Тогда начал доктор Фауст звать духа Мефистофеля [букв. Mephostophiles], приказывая тому явиться от имени Вельзевула»{168}.

Если верить «народной книге» о Фаусте, вначале дух отказывается материализоваться. Шпессерский лес наполняется зловещим шумом, воет ветер, слышится гром, сверкают молнии. Фаусту кажется, «будто весь мир объят пламенем». Он начинает проявлять нерешительность, и в этот момент какофония звуков сменяется приятной красивой музыкой. Вдохновившись, Фауст продолжает вызывать духа: «Неожиданно над головой его прошумели крылья могучего дракона»{169}.

Как большинство писателей, автор «народной книги» не указывает точного заклинания, использованного Фаустом. Издатель книги Шпис говорил, что опустил формулы намеренно, чтобы избежать их использования в нечистых целях. Марло, изобразивший сцену более тщательно, продемонстрировал хорошее знание магии:

Здесь Иеговы в кругу волшебном имя

Начертано обратной анаграммой… [1]

Случайно или намеренно Марло привёл заклинание, с помощью которого Фауст теоретически мог вызывать ветер.

В заклинаниях из пьесы Марло смешиваются два магических акта: строгий обряд высшей магии для связывания адских духов, использующий мистические имена Бога, и откровенно сатанистский ритуал, в котором Фауст принижает имя Иеговы, обращаясь к геенне огненной (то есть к аду). У Марло такой приём оправдан тем, что это даёт Фаусту возможность радоваться появлению Мефистофеля: «Вот чар моих таинственная власть!» Но в то же время показывает, что Фауст теряет контроль над ситуацией. Как объясняет Фаусту сам Мефистофель:

А потому, чтоб поскорей нас вызвать,

От троицы отречься надо смело

И ревностно молиться князю тьмы.

Сцена заклинания демона у Марло говорит о столкновении между двумя противоположными взглядами на магию. Здесь Фауст, как истинный некромант, полагает, что его власть, а именно знание магии, помноженное на мастерство, заставляет духов выйти из ада и действовать по воле мага. Кстати, взгляды, изложенные Марло устами Мефистофеля, принадлежали Арнольду де Вилланова (ок. 1235–1313), утверждавшему, что демонов невозможно принудить к какому-либо действию и что на самом деле они являются перед вызывающим некромантом по их собственной воле. Вилланова считал, что любое свидетельство противоположного есть уловка демонов, старающихся сбить некроманта с толку. С позиций богословия проблема состояла в том, что теологи не могли согласиться с возможностью, что действиям некроманта попустительствовал сам Бог. В ответ на это некроманты выработали техническое решение, вполне соответствовавшее теоцентрическому мировоззрению того периода: если произносимая именем (именами) Господа просьба об удалении демона может использоваться в обряде экзорцизма, тогда те же самые имена могут вызывать демонов из ада, заставляя их подчиниться приказам мага. Чтобы уйти от этой проблемы, теологам требовалось решить свои обычные внутренние конфликты и одновременно лишить некромантов почвы под ногами.

Само собой, в более поздних колдовских книгах о Фаусте появились другие формулы вызова Мефистофеля. Подобные тексты стоят на твёрдой почве некромантии. В колдовских книгах нельзя встретить ни единого намёка на то, что за вызов и господство на адскими духами может отвечать что-либо помимо сил магии. В одной из редакций книги Geister Commando 1501 года, изданной в Риме, приведен текст для «вызова Мефистофеля», а также «печать или знак принуждения и подчинения», которые ночью при полной луне наносят на пергамент из кожи новорожденного ягнёнка чернилами, замешанными из крови бабочки. Мрачная глава X Cabalae Nigrae, включённая в знаменитую книгу Dreyfacher Höllenzwang (предположительно изданную в 1505 году в Пассау), предлагает другую, «высшую формулу вызова Мефистофеля», состоящую из трёх длинных последовательностей магических слов и имён духов. Когда в итоге всех заклинаний появляется Мефистофель, если он действительно появляется, магу необходимо исполнить особую процедуру для того, чтобы вернуть демона назад в мир духов.

Издав крик, как будто «разверзся ад», Мефистофель молнией падает на Шпессерский лес, где сначала превращается в огненный шар, затем в огненного человека и, наконец, принимает «обличье францисканского монаха»{170}. Мефистофель принимает то один вид, то другой, превращаясь из дракона в огненного человека, затем в монаха, пока не оказывается в облике, более приятном как для Фауста, так и для читателя «народной книги». Но то, что Мефистофель появляется в образе монаха-францисканца, немедленно вызывает к жизни предубеждения, свойственные протестантизму. Ничто не доставит протестанту такого удовольствия, как мысль о том, что Мефистофель явился в образе одного из братьев католического ордена. Вообще, такое превращение удивительно, ведь маг эпохи Возрождения наверняка предпочёл бы нечто более классическое – тогу или иное античное одеяние. Читая руководства по магии, я до сих пор не встречал духов, появлявшихся в одеянии священника. Чаще они предстают аристократами или солдатами, иногда – в более гротескных формах. Хотя наряд Мефистофеля выглядел неестественно, подлинным элементом магического руководства было разнообразие форм, в которых он являлся, часто по просьбе мага.

Мы видим, как Мефистофель появляется то там, то здесь и всегда в разном обличье. В «Седьмой книге Моисея» из сборника Geister Commando духа Mephistophilis называют среди семи великих князей.

«Mephistofilis готов служить, и он является в молодом виде. Он горазд в любого рода искусстве, его зовут духом Сервосом, или “нахальным”. Он быстро доставляет сокровища со всей земли и из её глубин»{171}.

Когда Марло писал текст для своего «Мефистофеля», имя этого духа не нуждалось в пояснении. Для создания характера Марло не требовалось ничего, кроме признания самого духа о том, кто его хозяин: «Я лишь слуга смиренный Люцифера». Когда в XVIII веке к этой теме обратился Гёте, он описал Мефистофеля как «дух отрицания». Кстати, в поэме Гёте нет упоминания о Люцифере – потому, что дьяволом оказался сам Мефистофель{172}.

Это истинно драматическое развитие. Демонический подмастерье, будь он хоть слугой, хоть «князем», впечатляет театральную или читающую публику гораздо меньше, чем сам дьявол. Впрочем, здесь кроется явная ошибка. Дело в том, что руководство по магии «Кодекс 849» предусматривало собственные процедуры для заклинания Сатаны – и это не исключение. Известна ещё одна хранящаяся в Праге немецкая рукопись XV века, дающая пример относительно короткого и непосредственного обращения к дьяволу{173}. Если Фауст действительно намеревался вызвать дьявола, у него хватало вариантов для выбора заклинания. Если верить легенде, вместо дьявола Фауст избрал Мефистофеля. Очевидно, у него были причины.

Разговор с дьяволом

Из «Разговоров запросто» Эразма Роттердамского можно узнать о том, что «дьявол лёгок на помине», и эта фраза вполне наглядно показывает власть имени. Имена действительно обладали магией. Имена могли влиять на ход событий. Имена заставляли демонов выйти из ада. Чтобы узнать истинное имя демона, нужно было знать тайное имя, заставляющее его повиноваться. Впрочем, здесь мага ожидала проблема. Переменчивым был не только внешний облик Мефистофеля, но и его имя.

В «народной книге» о Фаусте этот демон впервые появляется под именем Mephostophiles. Такая же форма имени была использована в «Вольфенбюттельской рукописи», опубликованной примерно в 1580 году. Это написание впервые появилось в английском переводе книги Шписа, выполненном автором с инициалами P.F., и использовалось до 1755 года. В пьесе Марло о докторе Фаусте издания 1604 года демона зовут Mephastophilis, а в издании 1616 года – Mephostophilis. В приписываемых Фаусту магических текстах мы встречаем Мефистофеля, Мефистофилеса, Мефистофилуса и Мефистофелиса. Другие формы, в том числе Мемостофиль, Мегастофиль и Мефостофиль, встречаются в кукольных пьесах и легендах, написанных в период с XVI по XVIII век. Всего известно не менее 19 вариантов написания этого имени{174}.

Несмотря на обилие вариантов, ни один из которых не выглядит удачным (в основном из-за пренебрежительного отношения к орфографии в прошлые века), это имя использовалось и продолжает использоваться в колдовских заклинаниях. Но кто или что такое Мефистофель? Возможно, это имя кажется загадочным, но на самом деле не несёт никакого смысла? Гёте, чьё творчество тесно связано с легендой о Фаусте, в 1829 году писал Карлу Цельтеру, что ничего не знает о значении и происхождении имени Мефистофель. Но имя важно не само по себе. Оно содержит определённые указания, даже если не верить, что знание правильного имени помогает вызывать духа из его бездонного логова.

Существуют интересные теории о лингвистических корнях составных частей этого имени. Недавно я прочитал о том, что оно родилось в Древней Месопотамии и пришло к нам из Греции. То же самое говорил первый исследователь, занимавшийся с этой проблемой. В 1599 году Видман выдвинул предположение о, как он выразился, «персидском» происхождении имени Мефистофель. Однако, как выясняется, этот след был ложным.

Общим для многих имён так называемых демонов оказывается то, что они происходят из пантеона языческих богов, особенно это касается имён, отличных от древнееврейских. Так мы находим филистимлянского бога Баал-Зебула, «князя Баала», центром почитания которого был город Екрон. Кстати, евреи высмеивали этого бога, называя Вельзевулом (то есть «князем нечистых»), или умышленно искажали имя и называли его Баал-Зебубом (то есть «повелителем мух»), что было указанием на древнее ханаанское божество. Ещё одного ближневосточного бога по имени Берит мы встречали ранее в заклинаниях из «Кодекса 849»: Баал-Берит, «князь соглашений». Сходным образом имя демона Асмодея, упомянутого в одном из апокрифических Евангелий, в «Книге Товит», на самом деле является искажением имени древнеиранского божества Аэшма-Дэва.

Хотя мы не находим бога по имени Мефостофилес или Мефистофелес, в римской мифологии можно встретить богиню по имени Мефитис. В сонме богов Мефитис отвечала за такую неприятную задачу, как «предотвращение зловонных испарений». В современном языке это имя сохранилось в английском слове mephitis, означающем «зловоние, ядовитые испарения», а также в научном названии скунса, Mephitis mephitis. Предположение о том, что Мефистофель каким-то образом получил имя богини Мефитис, выглядит интересным, поскольку считается, что демонические духи проявляют себя зловонием. Однако, судя по источникам, появление Мефистофеля не сопровождалось какими-либо конкретными запахами. Добавив к «мефитис» в качестве окончания греческое слово «филос» (что может означать друга или любовника), получаем термин, означающий что-то вроде «друга зловония». В 1836 году Вебер (W. Weber) писал, что это имя обозначает тварь, восставшую из ада и источающую неприятный запах. Как бы мы ни интерпретировали эту вполне правдоподобную версию, ясно одно: «мефитис» не равно «Мефосто-».

Если в книгах по магии упоминается тысяча или более имён духов, то для чего придумывать ещё одно? Магия всегда совершалась с использованием традиционных заклинаний и древних имён. В магии всегда использовались забытые языки. Стремление к аутентичности связано с желанием использовать первоначальные слова того языка, на котором Адам произносил названия растений и животных, – потому, что изначальный язык, как считалось, пронизан самой сутью вещей. Здесь слово перестаёт быть знаком: по сути, слово становится всем миром. Хотя неподготовленным людям кажется, что магические имена нужны лишь для создания внешнего эффекта, на самом деле это не так.

«Мефостофилес», как и все вариации этого имени, – это вовсе не имя одного из духов древности. Достойно особого упоминания то, что имени Мефистофель нет в адской иерархии Вира, изложенной в его фундаментальной работе 1577 года «Псевдомонархия демонов». Это имя впервые появилось в XVI веке, исключительно в связи с Фаустом и только в легендах и вторичных источниках. Первое упоминание Мефистофеля помимо «народной» книги о Фаусте было сделано лишь в 1597 году немецким драматургом Якобом Айрером. Напрашивается вывод, что Мефистофель – не имя настоящего духа, не имя одной из древних или грядущих сил, а всего лишь выдумка писателя. Однако это имя может иметь некое, возможно, особое значение, раз его придумали намеренно.

Имя греха – слава греха

Человеку, пустившему это имя в оборот, стоило иметь на то причины (возможно, тайные); к тому же, думая о Мефостофилесе, он явно хотел открыть своим читателям нечто важное. Поскольку имя было впервые использовано в тексте на немецком языке, наиболее вероятным представляется его немецкое происхождение. К сожалению, обстоятельное, проведенное слог за слогом исследование обнаруживает совершенно иное. Но неужели секрет могут хранить другие языки, если даже немецкий – это ложный след?

Окончание «-филес» подразумевает греческое происхождение, а греческий был любимым языком гуманистов того времени. Изучение античной Греции и греческого языка ведёт начало с завоевания Константинополя османами в 1453 году, когда в Европу хлынул поток христиан, говоривших по-гречески. Этот исход не прошёл бесследно. В 1676 году Иоганн Конрад Дурриус высказал предположение, что «Мефостофилес» – это искажение от «Мегастофилос», что, по его словам, означало «великий и старший над всеми». Вскоре после этого Дурриусу возразил некто Штунц (Stunz), утверждавший, что первоначальное имя звучало как «Магистофелес», что означало «полезный» и относилось к любимому оккультистами богу Гермесу. Нужно, однако, сказать, что обе попытки состояли в придании загадке нового образа, не соответствовавшего изначальному. Выводы авторов откровенно притянуты за уши, а потому неубедительны{175}.

Понадобилось ещё три столетия, чтобы кто-то предложил иное решение. В XIX веке Карл Кизеветтер (Karl Kiesewetter), опубликовавший грамматику греческого языка, высказал предположение, что Mephostophiles представляет собой сочетание отрицательной приставки me со словами phos («свет») и philos («любящий»), что вместе означает «не любящий свет». Пока оставалось непонятным значение слога to. Автор высказал мысль, что этот слог был добавлен для связки – или появился в результате орфографической ошибки (phosto вместо photos). Хотя некоторые учёные считали такое объяснение искусственным, оно оказалось самым авторитетным{176}. Проблема в том, что наши рассуждения о происхождении имени были основаны на недоказуемых допущениях.

Гипотезы, появлявшиеся одна за другой, брали за основу или ошибки в греческой орфографии, или излишнюю образованность. Это был плохой греческий для тех, кто разбирался в этом языке, и «просто греческий» для всех остальных. Остаётся загадкой, почему в 1580-х годах автор решил изобрести имя, значение которого открылось читателю в обстоятельных комментариях, написанных учёными мужами лишь спустя несколько сотен лет после этого. И если не греческий, то какой другой язык мог стать основой имени? Наверняка это был язык, который аудитория понимала либо имела о нём какое-то представление; разумеется, этот язык должен был знать тот, кто придумал имя, предположительно немец, живший в XVI веке. Гуманисты Возрождения с большой любовью относились к латыни и греческому языку, их внимание всё больше и больше привлекал ещё один древний язык.

Древнееврейский язык был языком Библии. Этот язык старше греческого. Тексты были малопонятными, и их записывали «наоборот» – или это только казалось. Всё это вместе обещало наиболее прямой доступ к тайному знанию и магической власти, к которой так стремились Фауст и другие маги. К тому же существовала мода на древнееврейский. Хотя первыми этот язык начали изучать такие видные гуманисты, как, например, Рейхлин, однако перевод Библии на немецкий язык выполнил как раз Лютер (Новый Завет в 1521 году и Ветхий Завет в 1534 году). Тем самым Священное Писание стало доступно более широкому кругу людей, также получивших возможность ознакомиться с иудейскими именами и географическими названиями. Подобные обстоятельства допускают вероятность того, что автор «народной книги» о Фаусте мог использовать намёки на древнееврейский язык и Священное Писание, облегчавшие понимание и позитивно воспринимаемые его читающей аудиторией.

Учитывая, что для многих Библия продолжала оставаться главным источником цитат и интересной информации, нам будет полезно ещё раз изучить страницы этой книги. Хотя многие решат, что в поисках ответа следует обратиться к Моисею, всё же в Библии есть более очевидные места для исследования{177}. На еврейском языке столица Древнего Египта, город Мемфис, назывался Moph или Noph. Как и всё в Египте, Мемфис прочно ассоциировался с магией. В Египте был также город под названием «Мефаат», что означало «внешний вид или силу воды» и не предполагало ничего дьявольского. В том, что касается остальной части имени, многое продолжает ждать объяснения.

Варианты появляются при изучении еврейского текста Библии. Здесь мы находим слова «мефиц» и «тофель», объединив которые вполне можно получить имя, близкое к искомому. Такое предположение, впервые возникшее в начале ХХ века, не получило одобрения в научных кругах. Разгоревшиеся дебаты позволили выяснить, что если «мефиц» означает «разрушение» или «растяжение», то слово «тофель» на самом деле оказалось словом «тифлуc», искажённым в произношении германских евреев до «тифлут» и соответствовавшим таким понятиям, как «бессмыслица» или «глупость». В основном таким был и конечный результат. Проблема ещё и в том, что автор «народной книги» о Фаусте вряд ли мог знать более чем несколько слов классического библейского еврейского языка – уже не говоря о более архаичном «мишнаитском иврите». Наконец, данное рассуждение отталкивается от имени Мефистофель, а вовсе не от его более раннего варианта – Мефостофель{178}.

Ещё большие возможности нам открывает изобилие необычных имён, обнаруживаемых в Ветхом Завете. Там мы обнаруживаем «Ахитофела Гилонянина, советника Давидова, из его города Гило» (2 Цар., 15: 12). Имя Ахитофела означает «собрата бесвкусия и нечестивости». Однако, несмотря на неудачное имя, этот человек был известен среди иудеев своей мудростью до того, как Иуду предали позору. В стихе 15: 31 Второй книги Царств провозглашается: «Господи, разрушь совет Ахитофела». Высказывалась идея, что Мефистофель пытался разрушить Фауста подобно тому, как Ахитофел пытался разрушить Давида. Таким образом, в действиях Ахитофела и Мефистофеля усматривалась определённая общность. Могло ли имя Ахитофела дать окончание имени Мефистофель?{179}

Продолжая изучать Вторую книгу Царств, мы также обнаруживаем Мемфивосфея (возможно, Мемфивосфета) – «истребляющего бесчестие» или «исторгающего упрёк». Мемфивосфей был хромым сыном Саула, то есть человеком несчастным, которого к тому же обманывал слуга. Однако он мог оказаться второй частью загадки. Разделив имена Мемфивосфея и Ахитофела на части, можно «склеить» из половинок имя, напоминающее Мефистофель{180}.

Однако такая операция ещё не является доказательством. Несмотря на все попытки, нельзя обойти факт, что полученный гибрид (Мемфи-тофел) далёк от имени Мефистофель и ещё дальше от более раннего варианта Мефостофель. Если автор «народной книги» о Фаусте хотел вызвать ассоциации с Мемфивосфеем и Ахитофелом, почему он не выбрал имя Мемфитофел?

Ни «Мефиц-тифлус», ни «Мемфи-тофел» не дают нам убедительного доказательства происхождения имени Мефистофель. Таким образом, еврейский след этого имени оказывается ложным.

Учитывая большое количество вариантов написания имени Мефистофель, использовавшихся в разное время, можно предположить, что их авторы по-разному понимали значение этого имени. Однако возможно, что изначально имя не значило ничего и впитало различные моменты, которые хотели подчеркнуть его авторы, один из которых знал только греческий, а другой – только древнееврейский. Возможно, достоверного решения не существует. Впрочем, из всех предложенных выделяется одно объяснение, которое выглядит несколько более убедительным.

Со времён Месопотамии было принято образовывать имена демонов, в зависимости от того конкретного пагубного воздействия или зла, которое они, как считалось, могли причинить. Уместен вопрос: какое пагубное воздействие или зло могло служить воплощением Мефистофеля? По мнению автора «народной книги» о Фаусте, нарядившем демона в монашеское платье, он олицетворял всё то, что протестантизм осуждал в католицизме, а это длинный список. Если следовать месопотамскому принципу, изначальное имя Мефистофель могло воспроизводить (хотя и не точно) имя «демона, не любящего свет», где под «светом», конечно, подразумевался «свет Библии». Это объяснение хотя бы отвечает чувству, которое возникало у протестантов по отношению к католикам.

Всякий, подступавшийся к загадке Мефистофеля, или был слишком умным и чрезмерно усложнял возможный ход мысли изобретателя имени (и его аудитории), или был слишком уверен в недомыслии, либо невежестве изначального автора. Судя по неопределённому результату, на нахождение смысла имени было потрачено слишком много сил – несмотря на всю интригующую подоплёку этого интересного вопроса. Возможно, именно в этом заключается секрет Мефистофеля. Хотя имя Мефистофель воспринимается как греческое и вызывает соответствующие ассоциации, оно остаётся недоступным для постижения и тем не менее продолжает возбуждать наш интерес, заставляя блуждать по зыбкому болоту фантазий.

9. Сделка с дьяволом (1514)

Если у Фауста был свой Мефистофель, то у Мефистофеля был свой договор: «Чтоб Фаусту, пока он жив, служил я, коль купит он ценой души услуги», – говорит дух из пьесы Марло; «Ещё одно: неверен жизни срок; могу ль у вас просить я пару строк?» – так просит расписку вежливый демон в поэме Гёте{181}. Тема договора с дьяволом стала центральным элементом легенды о Фаусте. Это событие вошло в английский язык под названием «сделка Фауста». После чтения текстов Марло и Гёте приходишь к мнению, что договор был не только источником всей силы Фауста, но и юридическим оправданием его краха. Но всё же мы знаем, что, будучи драматургами, Марло и Гёте создавали свои произведения для удовольствия – и отчасти для наставления читателя. Тогда что такое договор с дьяволом? Это факт или фикция? Откуда возникла сама идея такой сделки и какая правда в ней скрыта?

В одном из вариантов легенды, опубликованном в 1592 году Баттусом, сказано, что Фауст подписал сделку в Виттенберге 23 октября 1514 года. Удивительно, но дата правдоподобная. Легенда также утверждает, что договор был заключён на 24 года, и если сделка действительно имела место, то Фауст должен был подписать документ в 1514 году, потому, что он умер приблизительно в 1538-м. Как ни печально, в современных Фаусту источниках нет никакого упоминания о сделке. Хотя идея договора впервые возникла в «Вольфенбюттельской рукописи» приблизительно в 1580 году, а также в книге Августина Лерхеймера Christlich bedencken, напечатанной в Гейдельберге в 1585 году, возможно, что она возникла ещё раньше, в одном из занимательных рассказов Росхирта (ок. 1570–1575).

Из текста, изложенного автором с инициалами P.F., очевидно, что, по легенде, детали сделки вырабатывались не в тёмном, продуваемым ветром лесу, а, скорее, в уютном кабинете Фауста. Прежде всего, Фауст изложил три пункта, включавшие обязанности Мефистофеля. В них говорилось, что демон должен быть послушен; что он должен доставлять всё, что захочет Фауст; и что он всегда должен говорить правду.

Первое было обычным требованием хозяина к своему слуге. Второе положение гарантировало Фаусту выполнение любого желания без вызова духа Азиеля, доставлявшего деньги, как это было описано в его колдовской книге «Заклятие адских духов» (изданной предположительно в Париже в 1508 году). Третий пункт отражал общее мнение о двуличной природе любых взаимодействий со сверхъестественными силами, в частности веру в то, что адские духи являются лжецами уже потому, что им покровительствует сам Отец лжи. Но возникла проблема: когда условия договора приобрели весьма недвусмысленные очертания, Мефистофель отказался его подписывать.

По объяснению духа, он не имел полномочий и сперва должен был испросить согласия Хозяина. Фауст, которого не устроило это положение, потребовал обосновать отказ. Всё могло бы этим и закончиться, но Фауст взял с Мефистофеля клятву, что тот вернётся и продолжит обсуждать сделку. Затем Фауст увеличил число «своих» пунктов до пяти.

Вспомнив о следующей жизни, Фауст пришёл к мысли, что будет лучше, если он окажется не просто одним из обитателей ада, а, подобно Мефистофелю, станет духом. Несомненно, что на формулу договора повлияли картины, изображавшие муки грешников. Вторым добавлением к списку был пункт, по которому Мефистофель обязывался всюду сопровождать Фауста и оставаться невидимым для всех, кроме него. Фауст знал заранее все последствия появления рядом с ним такого странного сопровождающего. Мефистофель согласился с договором при условии, что Фауст согласится с кое-какими пунктами, предложенными духом. От Фауста требовали подписаться кровью и отдать не только тело и душу, но также отказаться от веры в Христа, стать врагом всех христиан и в дальнейшем не отходить от формулы договора.

Предполагалось, что Фауст отдаст дьяволу своё тело и душу после того, как Мефистофель выполнит все условия договора. Кровавая подпись добавляла его словам дополнительную магическую силу. Было ещё одно условие, по которому Фауст отрекался от всякой помощи или влияния «противоположной» стороны. Нельзя забывать, что в Эрфурте находился доктор Клинге, а в мире, полном воинствующих фанатиков, мага вполне могли уговорить или заставить изменить свои убеждения. Договором также предусматривалось, что Фаусту будет предоставлена возможность несколько лет жить здоровой и безбедной жизнью, после чего его «заберут». Фауст, грезивший о том, что он мог бы иметь или делать, «так размечтался, что забыл о душе», сразу согласившись на все требования Мефистофеля. В «народной книге» решение Фауста подписать договор объясняется вполне наглядно: «Он подумал, что дьявол не так чёрен, как все считают, и ад не так горяч, как об этом говорят»{182}.

На следующий день Мефистофель вернулся, чтобы получить подпись Фауста. Взяв нож, Фауст без колебаний проколол себе вену на левой руке. Несомненно, написанные кровью слова: «O homo fuge» («О, человек, беги»), которыми Фауст напутствовал улетавшего Мефистофеля, вызывали ассоциацию со словами из Библии: «Tu autem O homo Dei haecfuge» («Ты же, человек Божий, убегай сего» (1 Тим., 6: 11). У Марло Фауст решил лететь с Мефистофелем потому, что не видел для себя никакой другой возможности: «Не к Богу же, меня Он ввергнет в ад» (II.I.79–80).

Фауст из «народной книги» не задумываясь окунул перо в кровь и подписал договор, отдав «тело, душу, плоть и кровь» за то, что любые его желания будут исполняться в течение следующих 24 лет{183}. Срок был недолгим. Кроме того, число имело чёткий смысл, и потому срок в 24 года нельзя принимать слишком буквально. Число 24 напоминало о сутках и краткости земного существования, резко контрастировавшего с вечностью проклятия, которое ожидало Фауста. 24 часа или 24 года – всё это лишь мгновение вечности.

Вариант истории был рассказан в книге XVIII века «Чёрный ворон», предположительно напечатанной в Лионе в 1469 году. По этой версии, выглядевшей куда более невинно, Фауст листал книгу по магии и решил поэкспериментировать. Он начал со случайных, неуверенных заклинаний, произносимых скорее ради забавы, чем всерьёз. Представьте удивление Фауста, когда он увидел перед собой демона Астарота, желавшего знать, для чего его вызвали. Не сразу поверив в удачу, Фауст поторопился сообщить демону, что тот может принести пользу, если будет выполнять любое его желание. Астарот согласился, но потребовал, чтобы Фауст подписал договор. Само собой, Фауст не хотел ничего подписывать, но был вынужден согласиться, когда неожиданно заметил, что защищавший его круг очерчен не совсем аккуратно. Договор был составлен быстро, на обычных условиях: дух служит Фаусту весь период действия договора и получает взамен его душу.

В раннем Средневековье обычай подписываться кровью был распространён в Германии, Скандинавии и Ирландии, где таким образом между людьми, не являвшимися родственниками, могли устанавливаться отношения, подобные кровным. Писатели-классики Геродот и Помпоний Мела рассказывали истории о сицилийцах, подписывавших договоры кровью. Говорили, что было время, когда в университетах Германии студенты-первокурсники писали кровью друг другу в альбомы; также мы можем найти у итальянских бандитов 1890-х годов ритуалы, в которых пили кровь. Неплохой материал для Брема Стокера. Договор связывал две стороны, каждая из которых подписывалась кровью. В легенде о Фаусте кровавую подпись ставит только Фауст; что касается способности духов и самого дьявола иметь кровь, то в этом всегда существовали большие сомнения.

Также общеизвестно, что кровь использовалась в магических целях. Это одна из коренных идей христианства: «И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов»; или ещё: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем»{184}. Со слов апостолов мы знаем, что кровь Иисуса обладала свойствами, особым образом действовавшими на его последователей. Так, рассматривая обряд причастия на символическом уровне, трудно отделаться от ассоциаций с историями «трансильванского» толка.

В германском мифе о Нибелунгах говорится, что кровь восстанавливает силы, поскольку содержит энергию жизни. В Средние века в Центральной Европе кровь использовалась для изготовления приворотного зелья (элементы этого обряда находят применение в наше время). В сочетании с освящённой просфорой кровь может использоваться для избавления от болезней. Кровь, нанесённая на дверной косяк, отпугивает ведьм и злых духов. Во времена Фауста подозрения об использовании крови в дурных целях, так называемый «кровавый навет», и связанные с этим обвинения в «ритуальных убийствах» были важной составляющей преследований евреев{185}.

В те времена многие верили, что кровь привлекает злых духов. Из классической античной литературы известно, что Одиссей вызывал души умерших при помощи крови и колдовских заклинаний, полученных от Цирцеи. Описывая работу некромантов, шотландский маг Майкл Скотт, одно время служивший астрологом у императора Фридриха II, указывал, что их обряды всегда включали ту или иную разновидность жертвы: кровь или похожее на кровь вино, плоть, взятая у трупов, или кусочек кожи самого мага. В одном из хранящихся в Париже манускриптов XIII века говорится, что в заклинаниях следует использовать кровь летучей мыши, а в источниках, близких ко времени жизни Фауста, мы встречаем примеры жертвоприношений животных («Кодекс 849»). Фаустовские книги по магии также рекомендуют использовать в заклинаниях запекшуюся кровь. В тексте Geister Commando, вероятно, относящегося к периоду после 1501 года, говорится о ритуальном использовании крови белого голубя и крови бабочек. Магическое значение крови не ослабло по прошествии веков. Так, некоторые племена на острове Сулавеси из группы Больших Зондских островов до сих пор окропляют кровью вновь построенные дома. Другой пример – Анжелина Джоли, не раз использовавшая кровь во время свадебных церемоний{186}.

В зависимости от способа применения, кровь может отталкивать или создавать привязанность. Кровь – символ жизни и может оказывать на жизнь влияние. Кровь на самом деле была квинтэссенцией жизни и составляла жизнь того существа, из которого она была изъята, – и поэтому могла представлять это существо в магических церемониях. Как источник жизни, кровь неумолимо привлекала всё «неживое», то есть мёртвых и нерождённых, голодных призраков и прожорливых демонов. Кровь – самые подходящие чернила для договора с дьяволом.

В своё время о таких договорах с дьяволом и его слугами рассказывали так уверенно и часто, что в это верили как в факт. Уже в IV веке блаженный Августин, епископ Гиппонский, с осуждением высказывался о «сделках с демонами» в работе «О христианском учении». В XIII веке Фома Аквинский высказывал мнение о том, что всякое колдовство включает сделку с дьяволом. В XIV веке римский папа Иоанн XXII (1316–1334) приказал инквизиторам в городах Тулуза и Каркассон, расположенных на юге Франции, принять строгие меры против злых чародеев и ведьм, поклоняющихся демонам или заключающих с ними сделки. Идея о сделках с дьяволом также нашла выражение в папской булле 1326 года Super illius specula. В 1398 году Парижский университет заявил, что колдовство подразумевает заключение договора с дьяволом, хотя и не всегда в формальном виде, и является ересью. Сто лет спустя Иоганн Нидер использовал буллу Иоанна XXII в своём справочнике для исповедников. В 1437 году, обращаясь к армии своих инквизиторов, примерно то же говорил о письменных договорах с дьяволом римский папа Евгений IV. В том же году Нидер писал:

«Их зовут некромантами – тех, которые посредством сделки с демонами [и] исполнения обрядов предсказывают будущие события, либо открывают тайные знания, либо своим злым колдовством чинят вред окружающим»{187}.

В знаменательной работе Крамера и Шпренгера «Молот ведьм» (1486), где приведен беглый обзор таких сделок, также используется фразеология из буллы Иоанна XXII и утверждается, что «отпадение ведьм является тем более тяжким грехом, что они нарочно заключают договор с дьяволом»{188}. Нидер пошёл дальше, утверждая, что нет большой разницы между теми, кого называют некромантами, и теми, кого называют ведьмами.

Фауст был самозваным некромантом, среди прочего заявлявшим о способности предсказывать будущее, и, следовательно, он должен был заключить договор с дьяволом. Нидер и остальные должны были рассматривать Фауста именно в таком свете: даже в отсутствие доказательств сделки занятие колдовством само собой подразумевало заключение договора с дьяволом. Такой была несокрушимая логика церкви. Фауст не мог победить в этом столкновении.

Тритемию, хорошо знавшему процитированные тексты, не оставалось ничего иного, кроме как представить Фауста колдуном худшего толка. Подобно другим учёным, Тритемий также обращался к вопросу о сделках с дьяволом в работе «Восемь вопросов», написанной после дискуссии с императором Максимилианом I, – и в своё время его ответы выглядели убедительными{189}.

В то же время Агриппа, бывший ученик Тритемия, в своей «Оккультной философии» высказывался против идеи о договоре с дьяволом. Он признался, что однажды принял детали древних магических обрядов за «конкретные оккультные сделки с дьяволом». Агриппа понял свою ошибку, только когда провёл более серьёзное исследование, выяснив, что предметом обрядов был вовсе «не договор с дьяволом»{190}.

Но если даже Агриппа мог принять определённые магические действия за соглашения или сделки с дьяволом, то чего можно было ожидать от простых людей, ничего не знавших о колдовстве? Всё необычное и незнакомое подразумевало некое колдовство, за которым неизбежно скрывался сам дьявол. Научные объяснения, вроде предложенного Агриппой, выглядели неубедительными, поскольку, как написал в 1508 году Иоганн Гейлер фон Кайзерсберг, колдовство было лишь способом общения с дьяволом, по требованию мага выполнявшим определённые действия: «Поэтому то, что делали ведьмы, было лишь знаком, но не самим действием»{191}. В 1529 году Мартин де Кастанеда также высказал утверждение, что на самом деле маг лишён всякой власти, находится на полном попечении дьявола и целиком подчинён его злой воле.

Данное рассуждение выражало веру в то, что сама магия не содержит какой-либо внутренней силы. Тем самым уменьшалась опасность, грозившая магу, но одновременно увеличивалась сфера действий самого дьявола. Сосредоточив все виды колдовства на стороне дьявола, церковь использовала для дальнейшей борьбы с противником свои испытанные методы. Быть добрым христианином означало иметь лучшую защиту от колдовства. Но если допустить, что власть мага над миром обусловлена его мастерством и знанием магических ритуалов, то даже добрый христианин не может рассчитывать на полную защиту.

Дьявол поднял его в воздух

В притче с Иисусом в пустыне искушение ставится в самый центр христианской традиции – и далеко не каждый может похвастаться тем, что отказал дьяволу. Фауст не был первым, кто, как считалось, заключил договор с дьяволом, и он не был последним. У Фауста было множество подражателей, толпами ходивших вокруг. В истории известно много великих людей, работы которых могли бы пополнить юридический департамент ада. Договор с дьяволом был главной опорой христианской легенды, призванной демонстрировать святость одних и обличать сатанизм других. Это обоюдоострое оружие использовалось в борьбе между одобренной сверху «правдой» и запретным знанием.

Первым, объявившим о сомнительной чести заключить сделку с дьяволом, был слуга Герадиуса или, по другой версии, сенатора Протерия Кесарийского, душа которого спаслась благодаря заступничеству святителя Василия Великого (330–379). Согласно легенде IV века, раб упросил Сатану помочь с женитьбой на прекрасной дочери своего хозяина. Он отдал вечное блаженство за обладание девушкой, которая влюбилась без памяти и даже пыталась убить себя, когда отец запретил им встречаться.

Но вскоре молодая невеста заподозрила неладное, заметив, что жених отказался перекреститься и войти в церковь. Когда жених сказал, что всё в порядке, подозрения усилились, и девушка обратилась за советом к епископу Василию. Во время допроса жених признался, что его душа принадлежит князю тьмы. Заперев молодого человека в келье, Василий начал молиться за спасение его души. Стало очевидно, что жених девушки находился во власти демонов. Когда накал демонического нападения пошёл на убыль, Василий отпер келью и силой привёл молодого человека в церковь. В церкви он продолжил молиться, требуя вернуть договор с нечистым, и – о, чудо! – с хоров «прямо в его руки, на виду у всех» опустился обрывок бумаги. Святой разорвал бумагу на две части, изгнав «воющих демонов», после чего молодой человек смог вновь обрести «блага причастия»{192}. Георг Мейер, друживший с Лютером, включил этот рассказ в биографическую книгу о святом Василии, вышедшую в 1544 году в Виттенберге с предисловием Лютера, что во времена Фауста придавало истории особый вес.

Среди историй о договорах с дьяволом наиболее известной и самой популярной является история о «раскаявшемся Теофиле». Этот рассказ, относившийся к событиям 537 года н. э., был записан между 600 и 850 годами. Приблизительно в IX веке текст перевели на латынь, и рассказ о Теофиле разошёлся по всей Европе. Однако необходимо отметить, что сюжет с кровавой подписью появился в этой истории лишь начиная с XIII века. Это было легендой фаустовского типа, возникшей задолго до легенды о Фаусте.

Перед вторжением персов в Византийскую империю Теофил служил экономом в одной из церквей в Киликии (на территории нынешней Турции). Когда умер старый епископ, Теофил, как помощник епископа, должен был стать его преемником. Однако Теофил не желал такой работы. Он заявил, что недостоин высокой должности из-за грехов, которых, впрочем, никто не замечал. Поскольку Теофил отказался от митры и посоха епископа, вместо него назначили другого человека.

Прежние покровители отвернулись от Теофила, и вскоре ему пришлось оставить пост эконома. Поняв, какую большую ошибку он допустил, Теофил обратился к известному колдуну, «еврею, занимавшемуся дьявольскими искусствами всех видов» и, по слухам, «обрекшего многих на вечное проклятие своими богопротивными советами». Очевидно, это был успешный чародей, располагавший солидным списком клиентов. Чародей вызвал князя тьмы, появившегося под громкие вопли в сопровождении демонов в белых одеждах, несших подсвечники. Дьявол согласился помочь Теофилу. Бывший эконом легко пошёл на сделку и немедленно отрекся от Христа и Девы Марии. Написав «своей кровью» текст отречения, Теофил сложил и запечатал договор, поставив на воске оттиск своего кольца.

Удача немедленно повернулась к нему лицом. Теофилу вернули прежнюю должность с двойным жалованьем и большей властью. Однако вскоре Теофил начал терзаться беспокойством. Он не спал ночами, молился, постился и не мог думать ни о чём, кроме «зубовного скрежета и голодных червей», поджидавших его в аду.

Вконец разбитый думами о вечной муке, Теофил направился в ближайшую церковь и простёрся ниц на холодном полу перед образом Девы Марии, где пролежал четверо суток. От голода, бессонницы и возбуждения Теофил начал слышать голос, по его предположению – голос Девы Марии, порицавшей его за отход от христианской веры. В свою защиту Теофил выдвинул череду многосложных аргументов, сводившихся примерно к следующему: Теофил вновь обрёл веру в Христа; теперь его прощение зависит от Иисуса; он, Теофил, не несёт ответственности за собственные поступки. Убедившись в его искренности, Мария отправилась поговорить со своим сыном, в то время как Теофил ещё целых три дня продолжал «молиться и биться лицом о пол… страдая от голода и орошая слезами камни, на которых лежал». Вновь услышав голос, сообщивший о прощении, Теофил потребовал, чтобы ему вернули договор с дьяволом. Теофил ждал ещё три дня, после чего Дева Мария, представшая «в видении», вернулась и передала договор. Поведав свою постыдную историю епископу, Теофил умер – несомненно, из-за голодания и сильного нервного истощения. Епископ воспользовался рассказом Теофила, превратив его смерть в своего рода пропагандистскую акцию{193}.

История имела скрытый подтекст: можно заключить сделку с дьяволом, чтобы получить всё, что требуется, а затем расторгнуть договор и при этом избежать геенны огненной. Впрочем, едва ли этот подтекст был внесён намеренно. Поскольку дьявол олицетворял абсолютное зло, противное каждому христианину, то и договор с дьяволом представлял крайнюю степень греха. Таким образом, легенда прямо говорит о том, что церковь принимает всякого человека и даёт спасение вне зависимости от тяжести его грехов. Рассказ о Теофиле представляется чистого вида христианской «моралите», а в процитированном варианте – частично направленной против евреев (и против магов) и имеющей цель дальнейшее укрепление культа Девы Марии. В качестве основных угроз в рассказе фигурируют евреи, о которых Лютер позже писал как о «детях Люцифера», а также магия, заодно с евреями смыкающаяся с силами, враждебными христианству и потому заслуживающая отдельного осуждения{194}. По легенде, мага-иудея вскоре казнят, а Теофил не испытывает угрызений совести по этому поводу. Очевидно, автор первоначального текста не заметил, насколько трусливым и эгоцентричным выглядел Теофил в его истории. Скорее, этот рассказ не поучителен, а возмутителен. Фауст из легенды хотя бы обладает мужеством сдержать данное им слово. Правда, при этом он делает теологическую оговорку: грехи протестантов не заслуживают прощения.

После успеха рассказа о Теофиле тема договора с дьяволом обрела широкую популярность и вошла в пропагандистский обиход. Упоминание Теофила наравне с именами святых лишь подчёркивало святость. С другой стороны, обвинение в сделке с дьяволом позволяло дискредитировать оппонента. Первое хорошо иллюстрируют два рассказа, дошедшие из XII века. Святой Уилфрик (умер в 1154 году), отшельник из Хаселбери в Дорсете, был известен тем, что воспрепятствовал сделке с дьяволом. Летописец Уолтер Мэп (ок. 1160–1210), архидиакон Оксфорда, рассказывал о молодом французском дворянине, который разорился по причине своего безрассудства и нашёл выход в сделке с дьяволом. Епископ Бове освободил его от договора при условии, что в качестве епитимьи тот сожжёт себя заживо.

Однако к дьяволу обращались не только те, кто страдал от нищеты. Такие же истории рассказывали обо всех, чьё поведение выходило за рамки общепринятого. Считалось, что душу дьяволу продали Сократ, Аполлоний Тианский, Апулей, Роджер Бэкон, Раймонд Лулл, Юлий Цезарь Скалигер, Корнелий Агриппа, Парацельс, Нострадамус, Мигель Сервет, Джордано Бруно и Галилео Галилей. Таких обвинений не избежали и римские папы. Бонифация VIII посмертно судили за целый ряд преступлений, включая сделку с дьяволом; Александра VI также считали союзником сил Тьмы. Клеветы не избежали ни Тритемий, ни религиозные реформаторы: Лютер, Меланхтон и Кальвин, по которым прошлись всё той же чёрной от смолы кистью.

Несмотря на обвинения, выдвинутые против самого Лютера, он обвинил в такой же сделке с дьяволом покровителя Тритемия (и своего политического противника) курфюрста Иоахима I Бранденбургского. То же самое Лютер говорил о своём религиозном оппоненте, известном богослове Иоганне Экке. Ещё Лютер рассказывал о некоем безымянном предсказателе и чёрном маге из Эрфурта, которого в 1537 году уличили в договоре с дьяволом и сожгли за это преступление.

Примерно тогда же Лютера пригласили разобраться в случае, происшедшем в университете Виттенберга, где также была заключена сделка с дьяволом. К Сатане обратился студент Валерий Глокнер, жестоко страдавший от нищеты. Глокнер получил некоторую сумму наличных денег и, как полагается, по истечении оговорённого срока должен был отдать свою бессмертную душу. Лютер начал с того, что обрушил на Глокнера поток религиозных обвинений, а затем отвёл злополучного студента в церковь, где возложил на него руки и читал молитвы до тех пор, пока не добился окончательного раскаяния.

Ещё один случай открылся 11 декабря 1596 года, когда в сенат университета в Тюбингене вызвали уже знакомого нам студента Давида Липсиуса (Лейпцигского), чтобы выяснить, действительно ли он заключил договор с дьяволом. Студент признал свои прегрешения, заявив, что оступился впервые, – и обвинил во всём своего приятеля и книгу Шписа. Сенат отнёсся к студенту снисходительно, назначив тому отсидеть в карцере на Рождество и затем ещё полгода находиться под особого рода домашним арестом, с правом посещения университета и церкви. Вскоре после этого Липсиус, пьянствовавший в местном трактире, прикарманил несколько дорогих столовых приборов и серебряных бокалов. 8 января 1597 года о его новом прегрешении доложили сенату, который постановил изгнать Липсиуса из города. Липсиус продолжил обучение в Гейдельберге, где получил степень, и в дальнейшем успешно занимался медициной в Эрфурте{195}.

Хотя можно привести ещё несколько случаев, в основном всё понятно и так. Предполагаемые сделки с дьяволом не были чем-то исключительным, и Фауст был не одинок в намерении заключить подобный договор. В легенду вошли далеко не все случаи, и можно утверждать, что хотя доказательства часто были слабыми, но всё же попадались индивидуумы, заключавшие определённого рода соглашения со сверхъестественными представителями зла. Вероятно, во все времена находились дерзкие характеры, способные поставить на кон вечную жизнь и заключить сделку с дьяволом, но встречались и те, кого просто оговаривали враги. Самое странное, что именно Фауста до сих пор считают главным докой по таким сделкам.

Занятия, достойные осуждения

Если верить «народной книге» о Фаусте, договор Фауста был найден у него в доме после «его весьма ужасной смерти», вместе «со всеми остальными дьявольскими вещами, сопровождавшими его на протяжении всей жизни». Это служит вполне «литературным» объяснением того, почему договор был перепечатан в «народной книге» о Фаусте{196}. Но если кто-то, кого звали Фаустом, действительно заключал такой договор, то необходимо отметить, что этот документ не сохранился. Его не существует, как нет ссылок на него в документах того времени.

Легенда выросла вопреки существовавшей практике. В эпоху Возрождения маги не опускались до заключения договоров с адом. Столь неподобающее поведение подходило скорее для слабо разбиравшихся в предмете студентов, вроде Глокнера или Липсиуса. Маги были готовы штурмовать ад, чтобы подчинить его ужасных духов – и, подобно королю магов Тритемию, занять трон самого Люцифера. Маг попирал ад ногами, получая богатство, власть и знания в виде дани, приносимой завоёванными им духами. В 1597 году король Шотландии Яков VI написал в своей «Демонологии» следующее: «Ведьмы – это лишь слуги и рабы дьявола; некроманты же – это его хозяева и начальники» (Bk I, Ch. III). Это было лишь интерпретацией сказанного фон Кайзерсбергом, де Кастанедой и анонимным автором «народной книги» о Фаусте 1587 года. В попытке определить границы действия магии эти авторы объясняли фундаментальные магические операции вмешательством сил Сатаны. Отношение теологов к некроманту разительно отличалось от отношения некроманта к самому себе. В основном мы придерживаемся позиции теологов лишь потому, что в то время не поощрялось и даже подавлялось мнение тех, кто не был с ними согласен.

Среди самых удивительных и невероятных письменных обвинений, высказывавшихся современниками в адрес Фауста, нет ни единого упоминания о сделке с дьяволом. Даже в фальшивом тексте «Заклятия адских духов» осторожно указывается, что магу не следует заключать сделок с вызываемыми духами. В обязательность сделки чародея с силами ада верит только церковь потому, что в соответствии с теологическими воззрениями представители ее отрицают способность человека вызывать к действию и контролировать сверхъестественные силы.

Пожалуй, тема сделки с дьяволом – это центральный элемент легенды о Фаусте. Хорошо согласуясь с идеей церкви о том, чем конкретно должен заниматься маг, данное положение тем не менее противоречит традиции магии. Здесь также явное логическое несоответствие. Если маг способен заключать договор с дьяволом, обеспечивающим его всем, чего только можно пожелать, ему нет нужды заявлять о способностях в некромантии, астрологии, алхимии и предсказаниях – ведь все эти магические ухищрения служат лишь промежуточным звеном для достижения его конечной цели. Нам могут возразить, сказав, что Фауст заключил сделку, некоторое время позанимавшись практической магией, и променял свои магические круги, астролябии и алхимические реторты на куда более прямой способ удовлетворения любых желаний. Впрочем, нельзя отрицать, что, учитывая огромное количестве приписываемых дьяволу договоров, эти факты трудно воспринимать всерьёз. Интересно, пытался ли кто-нибудь проанализировать свидетельства предполагаемых сделок с адскими духами, вызвавшие беспокойство Лютера? Неужели мы на самом деле верим, что священники, якобы имевшие дело с дьяволом, заключали письменный договор с нечистым? Зачастую договор с дьяволом был дополнительным мотивом в отношении тех, кого и так считали «подозрительными». И сексуальные наветы Тритемия, и обвинение в сделке со злыми силами были заурядной клеветой, имевшей целью запятнать репутацию жертвы. Странно только, что Тритемий, на слова которого ссылались так часто и дружно, так и не бросил Фаусту этого обвинения.

Как мы знаем, несмотря на отсутствие упоминаний о сделке в современных Фаусту источниках, тексты начиная с 1580 года и далее в соответствии с христианской традицией связывают его предполагаемые магические подвиги с властью дьявола и договором, якобы с ним заключённым. Фауст из легенды приобретает черты протестанта: самое главное, что в конце истории Фауста забирают в ад, не говоря уже о множестве совпадений с тем, что было написано Лютером. В то же время даже малодушный Теофил, рассказ о котором оказывается общим местом в происхождении большинства историй о сделке с дьяволом, и тот сумел избежать вечного проклятия, впав в религиозный экстаз. Фауст не получил и этой поблажки. «Народная книга» о Фаусте учит тому, что всякий чародей, занимающийся практической магией, вступает в союз с Сатаной – и потому обречён гореть в аду. Начиная с XVI века протестантизм распространил такой взгляд не только на некромантов вроде Фауста, но также на иудеев, католиков и, разумеется, на всех несогласных.

Легенда, возникшая вокруг Фауста и, частности, вокруг договора с дьяволом и его последствий, постфактум стала выглядеть как суд над магом – или как запись его допроса. Избежав наказаний, навлекавшихся на Фауста врагами вроде Муциана Руфа, призывавшего богословов «обрушиться» на него, Фауст из легенды оказался движущей силой возмездия. Неизвестные авторы «Вольфенбюттельской рукописи» и «Истории», опубликованной Шписом, переписали события так, как им этого хотелось. Фауста постигла та же участь, что и чёрного мага из Эрфурта. Нежась в своих постелях, добропорядочные бюргеры с удовольствием вдыхали запах горелой плоти очередного грешника, а их сердца согревал его неостывший пепел. По сути, это отражало крайне отрицательное восприятие того, что Фауст мог практиковать столь ужасное занятие, как некромантия, – и при этом не был наказан ни громом небесным, ни слугами Господними на земле.

Поводом для беспокойства была власть, которой обладал Фауст. Глубоко укоренившийся страх простых людей перед магией усугублялся не только нечестивым образом жизни Фауста, но также и тем, что он мог совершать многие удивительные чудеса, выходившие далеко за рамки способностей обычного человека. Учитывая интеллектуальную раскрепощённость и сексуальную распущенность Фауста, можно представить, что в нём нашли живое воплощение все ужасы, мерещившиеся христианину XVI века. Если в тексте Тритемия оскорбления и передергивания выглядели вполне осязаемыми, то в ««народной книге» о Фаусте всё те же самое было вполне органично вписано в сюжет. В «народной книге» дьявол появляется на сцене почти так же, как Сатана в книге Иова: это рука Господа, простёртая для наказания. Автор «народной книги» о Фаусте и другие писатели превратили дьявола в инструмент, необходимый, чтобы покарать Фауста. В результате легенда о Фаусте являет собой одну длинную протестантскую проповедь. Впрочем, этого не скажешь о жизни Фауста.

Центральным элементом христианства была необходимость отбросить все прочие веры, всецело следуя за Господом и строго соблюдая заповеди Его, чтобы в конце насладиться райским блаженством. Договор с дьяволом представляет инвертированную форму того соглашения, по которому каждый верующий человек взаимодействует с Господом. Идея сделки с дьяволом возникла как проявление глубоко запрятанного страха о том, что за договор лежит в самой основе христианства. В основу любых экономических обменов положен принцип «услуга за услугу». Не составляют исключения договоры, которые мы можем назвать религиозной меной: в них вы получаете вечное блаженство в обмен на безусловную веру. Такой принцип на самом деле действует почти в любых верованиях. Но это также является источником чувства вины или беспокойства. Что, если я не смогу (или не пожелаю) выполнить свою часть сделки? Что, если Бог не даст того, что он обещал? Возможно, на самом деле центральным элементом сделки с дьяволом является стремление двух сторон к обману? Христианин или другой верующий хочет жить как считает нужным – и одновременно пытается обосновать своё стремление религиозными терминами.

Из сказанного можно сделать всего один обоснованный вывод: то, что Фауст подписал договор с дьяволом, «обнаружили» только после его смерти. На самом деле его спутали с виттенбергским студентом и другими людьми – теми, кто был вынужден признаться в заключении подобной сделки, служившей интересам религиозных пропагандистов конца XVI века. Хотя Лерхеймер рассказывал о договоре Фауста, а также о Валерии Глокнере, но в «народную книгу» вошла только его история про Фауста. Некоторые писатели той поры относились к фактам весьма пренебрежительно и сосредоточивались скорее на нравственной стороне, чем на точности изложения. Фальшивая биография Фауста, опубликованная Шписом в 1587 году, оказалась художественным средством, направленным на усиление развлекательной и нравственной составляющих произведения. Ясно также другое: несмотря на доказанную несостоятельность идеи о договоре, публика продолжает верить в то, что Фауст действительно заключил сделку. Эта история приобрела слишком уверенный ход, чтобы затормозиться под действием одной лишь исторической точности. Но если мы желаем освободить настоящего Фауста от клещей протестантского мифотворчества, то должны отказаться от темы, ставшей главной частью его проклятия.

10. Философский камень (1516)

Примерно в 1516 году Фауст, которого вскоре после 1513 года выдворили из Эрфурта, перебрался чуть ближе к дому. Последние несколько лет прошли под знаком перемен, войны и опасности, грозившей всем путешествовавшим по большим и малым дорогам империи. В 1515 году на французский престол взошёл король Франциск I, закончивший Итальянскую кампанию победой в битве при Мариньяно и вернувший Милан под власть короны. В обществе нарастал широкий раскол. Из Бургундии депортировали цыган. По слухам, три месяца в Женеве казнили за колдовство более пятисот человек. Жена фон Зиккингена скончалась при родах, пытаясь дать жизнь седьмому ребёнку. Не исключено, что Фауста просили облегчить её участь при помощи астрологической медицины – или хотели вызвать тень умершей с помощью некромантии.

Умершего Фердинанда II Арагонского сменил Карл (позднее ставший императором Карлом V), приехавший для коронации только в 1517 году. В 1516 году Максимилиан I вернулся в Италию и занял Милан. Впрочем, в Милане он провёл всего один день, после чего у императора кончились деньги, а наёмники дезертировали. Османы успешно покорили Сирию. Тогда же Эразм опубликовал новое издание Нового Завета, а на Пятом Латеранском соборе решили, что проповеди помогут обуздать распространение ереси и волхвования.

Если верить местной легенде, примерно в тот же период Фауст нашёл убежище в Маульброннском монастыре, настоятелем которого был Иоганн Энтенфус из Эвисхейма, в наши дни носящего название Унтерэвисхейм{197}. На этом фоне Маульбронн выглядит полнейшей неожиданностью. Вопреки ожиданиям, монастырь ничем не напоминает заброшенные руины, поросшие ежевикой. Это обнесённый стеной город, защищённый рвом и подъёмным мостом. Непосредственно за узкими воротами внутреннее пространство монастыря распахивается вширь и образует просторный двор, разделённый надвое группой более новых построек, относящихся к XVII и XVIII векам. Во дворе находятся предприятия местной торговли и муниципалитет Маульбронна. На противоположной стороне посетитель видит перед собой церковь и здание монашеской обители. Когда в 1516 году сюда попал Фауст, ему пришлось миновать трое ворот, ни одни из которых не сохранились до наших дней, и его взгляд, брошенный через двор, должен был упереться в большой сарай, который позднее был снесён.

Монастырь основали в 1147 году, когда монахи находившегося поблизости Экенвейхерского монастыря, придя к выводу, что они выбрали для обители неудачное место, решили перебраться в узкую долину реки Зальцах. Когда-то по долине проходил старый римский тракт, но ко времени, когда сюда пришли монахи, здесь располагалась важная императорская дорога (рейхсштрассе). По преданию, место для монастыря нашёл Вальтер фон Ломерсхейм, шедший впереди мула, нагруженного сумой с золотом. Как бывает, мул неожиданно заупрямился, сбросил ношу и пнул копытом землю, откуда тут же ключом забила вода. Упав на колени, фон Ломерсхейм возблагодарил Бога, давшего знак, и основал на этом месте монастырь. Название Маульбронн не без юмора связывают с мулом и немецким словом Brunnen, означающим «фонтан или родник».

Религиозный пыл монахов принёс свои плоды. После нескольких лет тяжёлой работы в обитель пришёл достаток, благодаря торговле превратившийся в богатство. Маульброннский монастырь начал расти вширь и строиться, со временем превратившись в готическую крепость на римском фундаменте. Маульбронн был и по сей день остаётся завидным приобретением. В 1993 году монастырь стал объектом культурного наследия ЮНЕСКО. Ко времени прибытия Фауста владельцем монастыря был герцог Ульрих Вюртембергский. Начав агрессивную кампанию по расширению своих владений за счёт Палатината, Ульрих в 1504 году с успехом осадил монастырь, захватив находившийся рядом Книтлинген.

Есть небольшая вероятность, что Фауст и Энтенфус могли быть старыми школьными друзьями, по крайней мере, источник XVII века называет Энтенфуса «коллегой» Фауста{198}. По преданию, на аббата подействовало обещание Фауста добыть много золота с помощью алхимии{199}. Настоятеля буквально обуревала идея строительства, и он нуждался в средствах.

За недолгие шесть лет, пока он был аббатом, Энтенфус построил «Господский дом» (1512–1514) с комнатами для высоких гостей и помпезный зал для празднеств, с балконным окном, из которого открывался роскошный вид на его владения. Позже он построил винтовую лестницу, которая вела из «Господского дома» в локуторий (длинный зал, где монахам дозволялось вести беседы), а также купальню и зимнюю трапезную, довершив всё сооружением жемчужины монастыря – фонтанного дома. Своды трапезной были со вкусом украшены рисунками в технике сангины, по предположению выполненными самим Йоргом Ратгебом. По преданию, один из рисунков изображал Ульриха Вюртембергского.

Возможно, Энтенфус действительно хотел оставить след в истории, но аббата запомнили вовсе не благодаря размаху предпринятого им строительства. Местные предания по сей день хранят память о Фаусте: его именем названа башня старой монастырской стены («Башня Фауста»), в монастыре есть «кухня Фауста», а во время моего визита нынешний настоятель показал тайную комнату, которую называют «Фаустовой норой». Поговаривают, что в монастырь был прорыт секретный ход, уходивший за стены, и Фауст нередко пользовался этим ходом, сбегая на тайные попойки{200}.

Оказавшись в зале для празднеств «Господского дома», где в наши дни находится эфорат монастыря, Фауст должен был увидеть два ряда каменных колонн, поддерживавших потолок с деревянными балочными перекрытиями. На первом справа столбе был вырезан герб Энтенфуса, а в конце зала Фауст наверняка видел фигуру самого аббата.

В зале для празднеств Энтенфус принимал мирских посетителей или занимался хозяйственными вопросами. Здесь Фауст передал аббату свою визитную карточку, заинтересовавшую Вирдунга и вызвавшую язвительные насмешки Тритемия. Само собой, Энтенфус что-то слышал об искусствах, которыми владел Фауст, а в библиотеке аббата могли храниться редкие или запрещённые рукописи. Фауст мог повторить заявления, согласно Тритемию, сделанные в Бад-Кройцнахе, где он якобы называл себя величайшим из всех доныне живших алхимиков и уверял, что может и готов выполнить все, что угодно{201}. Перед Энтенфусом был человек, который мог помочь аббату в его амбициозных намерениях.

Энтенфус знал, что отношение к алхимии всегда было отрицательным и, что ещё хуже, церковь запрещала занятие алхимией. Практическую алхимию запретил римский папа Иоанн XXII в булле 1313 года Spondent partier. Авторы «Молота ведьм» говорили об алхимии столь же отрицательно: «Мастера алхимии знают о невозможности истинной Трансмутации»{202}. Неприятие алхимии высказывала не только церковь: сами алхимики высказывали недовольство теми, кто опорочил их профессию. Известный алхимик Джордж Рипли (умер в 1490 году) в работе «Алхимический Состав, или Двенадцать Врат, приводящих к открытию Камня Философов» предупреждал начинающих о том, что нужно опасаться «мультипликаторов» с изъеденными пальцами и покрасневшими глазами. Даже Парацельс сокрушался, что искусство алхимии «покрыто бесчестьем»{203}.

В толпе заурядных шарлатанов попадались и настоящие алхимики. Как известно, алхимиками были два английских короля, Генрих VI и Карл II, шотландский король Яков IV, французская королева Мария Медичи, а также правители Священной Римской империи: герцог Баварский Вильгельм IV (1493–1550) и курфюрст Пфальцский Отто-Генрих (умер в 1559 году). В целом Энтенфус был подходящей компанией, а блеск золота мог ослепить любого, кто сомневался в возможностях алхимии.

Лаборатория

Если Энтенфус рассчитывал, что Фауст сможет наладить производство золота, ему следовало обеспечить учёного приличной лабораторией. Вероятно, особая комната, скрытая от взоров любознательных монахов, располагалась в удобном месте и имела трубу для устройства хорошей вытяжки. Неужели Фауст оборудовал место для экспериментов прямо под сводчатым потолком? «Башня Фауста» казалась удобным местом, поскольку находилась вдали от других строений. Это не только избавляло от пожарной опасности и лишних подозрений, но также обеспечивало доступ из «Господского дома», где находились покои аббата. Но выбор места заботил Фауста едва ли не в последнюю очередь: важнее всего было то, как он собирался производить золото.

Фауст наверняка был в курсе последних теоретических веяний и практических рецептов, которые он мог почерпнуть из таких работ, как Pretiosissimum Donum Dei, или «Драгоценнейший дар Господа». Сегодня известно более 60 рукописных версий этого значительного алхимического исследования, опубликованного на латинском, греческом, немецком, французском, итальянском и английском языках, причём самый ранний манускрипт датируется XV веком{204}. Автором некоторых рукописей, датированных 1475 годом, считают Георгия Аураха (или Анраха) де Аргентина. Существует дополнение к этой рукописи, вроде бы составленное в Германии неким дворянином из Трира. Текст, о котором идёт речь, был написан в 1453 году и считался «лучшей и самой правдивой книгой о камне философов»{205}.

Также известны «Алхимические пословицы» XV века, исполненные в виде одного листа с большой цветной картиной, изображающей нечто вроде печи в окружении фигур короля на троне, Солнца, Луны и льва{206}. В 1433 году Иоганн Байройтский, старший сын Фридриха Бранденбургского, разрешил печатание «Книги Святой Троицы», сохранившейся в виде копий, выполненных около 1467 и 1492 годов{207}. Также в виде рукописей циркулировали алхимические рецепты, приписываемые Арнольду из Виллановы и Андреа де Фарлинио{208}, работа Раймонда Луллия Compendium Animae Transmutationis Artis Metallorum («Компендиум души искусства трансмутации металлов»){209} и работа Николауса Парижского Vom silber und vom golde («О серебре и золоте»){210}. Желающие отыскать секрет философов могут изучить 147 статей Omne bonum из Domino deo est середины XV века{211} или перелистать страницы так называемой «алхимической книги» Мартина Вретера и прочитать знаменитые тексты Tabula Smaragdina («Изумрудная Скрижаль») Гермеса Трисмегиста либо «Розарий философов»{212}. В Германии у Фауста не было возможности читать любые алхимические тексты, но с какой из работ он ознакомился?

Фауст мог знать способы{213}, детально описанные Рипли в книге «Композиция алхимии» (1471). Рипли учился в Риме и Лёвене, много путешествовал по Европе и, по слухам, производил золото для ордена госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского на Родосе. Процесс, изобретённый Рипли, был длительным, и если Энтенфус ждал немедленного результата, то его ждало разочарование. Искусство алхимии противно любой спешке. Но у Фауста явно возникала потребность в оборудовании: он едва ли мог перевезти аппаратуру из Эрфурта, даже при наличии демонического транспорта. Для работы требовались химикаты. Если Энтенфус надеялся ограничиться запасом свинца, ему следовало вспомнить алхимическую максиму: «Чтобы делать золото, нужно иметь золото» или – в конкретном случае – гульдены, очень много гульденов. Интересно, предвкушая будущие несметные богатства, Энтенфус открыл монастырские сундуки, или он обратился к финансовым ресурсам Ульриха Вюртембергского?

Хотя, по словам Рипли, для его метода требовался «один состав, одна посуда и одна печь», само собой, что список оборудования был длинным и дорогостоящим{214}. Пример всего необходимого можно найти в материалах археологических раскопок в Оберстоксталле/Кирхберге-на-Ваграме, в Австрии. Здесь, под помещением ризницы в церкви, примыкавшей к зданию муниципалитета, были найдены фрагменты алхимического оборудования – в общей сложности около 800 артефактов, датируемых начиная с XVI века. Фауст, как и другие алхимики того времени, работал с агрессивными материалами, подвергавшимися воздействию высоких температур, и ему требовалось особое оборудование.

Устройство лаборатории не могло пройти совершенно незамеченным. Всё полагалось делать по правилам. Алхимику требовались посуда из особого стекла, высококачественная керамика и горелки; для производства экзотических приспособлений были нужны воздуходувки и тигли. Даже если эти приспособления изготавливались в мастерских Маульбронна, монахи, послушники и жители соседних деревень не могли не знать об этих приготовлениях. Путешественники, двигавшиеся по императорской дороге, могли слышать разные истории и рассказывали об этом в соседней деревне, распространяя сплетни. Представьте, какая энергия проходила через сонный монастырь, когда местные ремесленники привозили сюда свои загадочные приспособления или когда монахи, наводившие порядок, вносили или выносили оборудование из башни и тайной комнаты.

Теперь представьте лабораторию Фауста, устроенную по образцу гравюры «Алхимик» Питера Брейгеля Старшего (1558). Вы увидите комнату, полную различного оборудования, и алхимика, который сидит у печи в рабочей одежде и читает колдовскую книгу. Его помощник, сидящий у печи, подсыпает в тигель какое-то вещество. Мы видим ёмкости с неизвестными субстанциями, из которых торчат ложки для перемешивания. За помощником стоит большой сосуд, а перед ним в вытяжку уходит струя густого чёрного дыма. Если бы алхимик решил воспользоваться описанием из книги Иеронима Брауншвейгского по искусству дистилляции (1512) и получить перегонкой немного aqua vitae, ему пришлось бы собрать из стеклянных трубочек сложную систему, включающую установленный в центре вертикальный цилиндр и два перегонных куба, подогреваемые раздельными горелками. На гравюре из книги Брауншвейгского алхимик бережно держит стеклянную посудину, а его пышно одетый помощник, напоминающий ландскнехта, наливает искомую жидкость из краника в виде головы дракона, расположенного у основания главной трубы.

Историческая модель лаборатории из музея Фауста в Книтлингене демонстрирует типичную сцену с узкогорлыми химическими посудинами и объёмистыми дистилляторами (вероятно, один из приборов собран по описанию Брауншвейгского), с которыми управляются сразу три помощника. Алхимик, уединившийся в матерчатой палатке, погружён в книги по своей мудрёной науке. К потолочной балке подвешено чучело крокодила, рядом с чучелом покачивается человеческий скелет.

Гравюра Брейгеля имела скорее сатирическую направленность. Между фигурами алхимика и его помощника изображены женщина и паяц, что никак не предвещает удачного исхода. Женщина высыпает себе в руку содержимое кошелька, судя по хитрому выражению, ей не принадлежащего, а паяц, укрывшийся под столом алхимика, яростно работает мехами, нагоняя облака дыма ей под юбку. На заднем плане изображён ребёнок с котелком на голове, помогающий двум другим вскарабкаться на комод. Хотя поза алхимика говорит о том, что он погружён в размышления, и помощник алхимика вроде бы занят делом, вся сцена полна хаоса, а песочные часы, стоящие по левую руку от помощника, отмеряют лишь бесцельно потраченное время.

На картине «Алхимик» Яна ван Стратена (1570) показана другая, куда более упорядоченная сцена. Алхимик, изображённый в одеянии врача и очках, даёт указания помощникам. На переднем плане мальчик толчёт препарат в ступе. Человек с мешалкой в руках внимательно изучает стеклянный сосуд, в то время как другой с мрачным видом копошится у печи. Однако в центре картины вовсе не алхимик. Внимание наблюдателя занимает хилого вида молодой человек, сжимающий в руках объёмистый пузатый сосуд. На взгляд алхимика, он мог быть гермафродитом, то есть ребёнком, согласно его науке, рождённым от союза Солнца и Луны. На белом одеянии изображена Луна и Меркурий, а золотистые волосы напоминают о Солнце, и собственно о философском эликсире. Из-под руки молодого человека выглядывает кот с широко, будто бы от страха открытыми глазами. На гравюрах изображено трудоёмкое производство, требующее большого количества оборудования и сопровождающееся неприятными запахами, испарениями и шумом, но при этом в центре картины оказывается вычурный персонаж – гермафродит.

И «Башня Фауста», и тайная комната Маульброннского монастыря одинаково малы, чтобы вместить палатку алхимика или чучело крокодила. Пространство, имевшееся в распоряжении Фауста, позволяло разместить лишь самое необходимое: дистиллятор и печь. Дистиллятор, который алхимики привычно называли перегонным кубом, или алембиком, представлял собой сложную конструкцию, описанную Брауншвейгом, или более простой вариант, авторство которого приписывают Геберу (или Джабиру). Название «алембик» произошло от арабского слова «аль-анбик», в свою очередь происшедшего из греческого ambix, что означало чашку, стакан или в конкретном случае самую верхнюю часть дистиллятора. Впоследствии это название стали применять ко всему перегонному аппарату. Другим важным элементом оснащения была специальная алхимическая печь, или атанор. Название печи также имеет арабское происхождение («аль-таннур») и означает «бессмертный», потому что огонь, разведенный в такой печи, мог гореть непрерывно до окончания процесса.

Помимо этого Фаусту требовались реторты – круглые сосуды с узким вытянутым горлом, а также круглые стеклянные сосуды с загнутым горлышком, похожие на аиста, и тигли – керамические чаши с узким дном и широким верхом, выдерживавшие нагрев до высоких температур.

Тигли в больших количествах продавали по всей Европе: в одном только Оберстоксталле из раскопа извлекли 300 тиглей характерной треугольной формы. Интересно, что мы относительно мало знаем о производстве тиглей и причинах, по которым их ценили так высоко. Изучив поперечный срез керамического тигля, найденного в Оберстоксталле, при помощи оптического и сканирующего электронного микроскопов, учёные из университетского колледжа в Лондоне выяснили, что тигель сделан из керамической смеси, «значительно отличающейся от других видов керамики». Оказалось, что к огнеупорной глине было добавлено некоторое количество песка и шамота, а в некоторых случаях – толчёный графит, улучшавший термическую и химическую стойкость лабораторной посуды. Графит обеспечивал высокую теплопроводность тиглей и устойчивость к воздействию агрессивных веществ. После формовки и обжига в дымной печи поверхность тиглей становилась чёрной, как сажа{215}.

Стеклянная посуда требовалась Фаусту для очистки реактивов, а в тиглях он мог плавить металлы. Вероятнее всего, для осаждения и растворения Фауст располагал несколькими стеклянными плошками вроде пиал; возможно, у него имелся циркуляционный дистиллятор с двумя боковыми отводами, из-за формы прозванный «пеликаном», а также другой стеклянный сосуд, выполненный в форме восьмёрки, верхняя колба которого имела тонкий отвод. Неглубокие керамические тарелки служили для нескольких операций, в том числе для оксидирования свинцового слитка и расплавления металла перед его очисткой.

Хотя иногда встречались работы, в которых более или менее подробно описывались аппаратура и технические приёмы алхимии (например, у Брауншвейга или в сочинении Гебера Alchemiae Gebri Arabis), собственно алхимические тексты всегда были практически нечитаемыми. Один из выдающихся алхимиков Николя Фламель писал: «…Эта операция – самый настоящий лабиринт»{216}. Что же сделал Фауст, когда в башне или тайной комнате появилось оборудование, необходимые химикаты и посуда? Настал его час разжечь огонь в атаноре.

Великое Делание

Интересно, чего добивался алхимик, изучивший секреты Гебера и Арнольда из Виллановы, когда поздней ночью с кадилом и ретортой он корпел над своей печью, весь перепачканный сажей и надышавшийся ядовитыми сернистыми испарениями? Хотел ли он золота? Искал ли бессмертия? Или пытался открыть другие тайны Вселенной? Жадность и гений, слава и богатство, знание и сила – всё это в равной мере двигало алхимиком, ломавшим голову над полубезумными, загадочными текстами об аллегорических красных королях и зелёных львах. Впрочем, бывало, что эти бесконечные эксперименты ставились в научных целях, а иногда – ради духовного развития. Но главным событием его жизни всегда было Великое Делание – процесс, целиком посвящённый нахождению эликсира, или философского камня, lapis phihsophorum. Считалось, что элексир, будучи очень плотной субстанцией, даёт магическую силу, необходимую для универсального преобразования или трансмутации. Говорили также, что философский камень способен превращать «несовершенные» металлы в «совершенный» металл – золото и обладает также другими «побочными» магическими свойствами: может исцелять болезни, давать бессмертие и очищать душу от греха, то есть как бы «исцеляет» всё, что не является идеальным.

Но каким человеком был этот алхимик?{217} Алхимик был учёным, точнее, предтечей современного учёного, и всякий алхимик также являлся мистиком. Не зная науки в современном понимании, алхимик мог ставить химические эксперименты над духами. Алхимики изучали способы преобразования металлов и точно так же искали способ изменить человеческую душу. В этом смысле алхимия, как процесс духовный, приобретала статус, близкий к религии. Хотя Роджер Бэкон (ок. 1214 – ок. 1294) ввёл понятия «практической» и «умозрительной» (теоретической) алхимии, практический алхимик едва ли мог разделить свои действия на освященные и богохульные – ведь алхимические операции не были ни духовными, ни мирскими. Интересно, что все эксперименты алхимиков были, как правило, связаны с неким высшим содержанием, по их представлению присутствовавшим и в природе, и в человеке. Как хорошо известно, А.Э. Уэйт в 1908 году назвал высшие формы алхимии «йогой Запада», но, по моему мнению, учитывая сексуальную подоплёку метафоры, лучше было бы назвать алхимию «тантрой химии».

Но смог ли кто-либо из алхимиков реализовать эти высокие цели? Некоторые утверждали, что такое случалось. Фламель сообщал, как после многих лет напряжённой работы он достиг невозможного, в 1382 году получив то, что было названо «чистым золотом»{218}. Ближе к временам Фауста, в XV веке, неизвестный немецкий алхимик написал «Книгу Альце», в которой признавался, что «дошёл до точки отчаяния и был уже готов всё бросить… но рассказал о своём открытии другу, который в точности повторил указания и благополучно довёл работу до конца»{219}. Современник Фауста Парацельс также заявлял о том, что изготовил золото. В отличие от обычных научных опытов, алхимические эксперименты не воспроизводятся с той же лёгкостью. Алхимия лишь манит секретами прошлого, которые на деле защищены витиеватым и малопонятным жаргоном.

После всех обещаний Фауст должен был выдать некий практический результат – конечно, если он не собирался отказаться от гостеприимства Маульброннского монастыря. В лаборатории имелось нужное оборудование, а на пороге стоял Энтенфус, требовавший золота. Имея на руках книгу Рипли или другое подобное руководство, Фауст должен был следовать устоявшейся алхимической технологии. Процесс Рипли состоял из 12 этапов – или, по его терминологии, «двенадцати врат», которые вели в воображаемый «замок философов». Для полного завершения всех операций требовалось более года. Фауст зажёг уголь, атанор ожил, и алхимическое Делание началось.

1. Фауст должен был начать с этапа кальцинирования (прокаливания, или «превращения в пепел»), стадии, занимавшей год и даже более, которую Рипли именовал «очищением нашего Камня». От алхимика требовалось превратить землю в воду, воду в воздух, воздух в огонь, а затем произвести обратное превращение и повторить весь процесс дважды. В случае успеха Фауст должен был получить результат, который все называли по-разному: «головой ворона», «вороньим клювом», «пеплом дерева Гермеса», «земной жабой, съевшей своё нутро» или «духом, отравленным ядом»{220}.

В конце года, ещё до того, как Фауст смог закончить кальцинирование, неожиданно исчезла заноза, глубоко сидевшая в его боку: умер Тритемий. Аббат скончался у себя в Вюрцбургском монастыре 23 декабря 1516 года, в день святой Люсии. На церемонии похорон присутствовал Иоганн Бутцбах, прочитавший хвалебную речь в то самое время, когда тело его друга опускали в холодную землю Шоттенкирхе. На надгробии был высечен портрет Тритемия работы Тильмана Рименшнейдера с помпезной надписью, вполне отвечавшей характеру покойного. Между прочим, в надписи были и такие слова: «Да минуют его подозрения в демонической магии»{221}. Едва ли Фауст мог присоединиться к пожеланию.

2. Теперь Фаусту предстояло объединение «твёрдого и сухого» в едином процессе растворения или разложения, в ходе которого «мы растворяем [вещество] в воде, которая не смачивает рук» до тех пор, пока оно не станет «жидким». По объяснению Рипли, «…всякий металл был когда-то водным минералом – и, следовательно, вода превратит эти металлы в водные».

3. Далее Фауст переходил к отделению «неуловимого от значительного, разреженного от плотного». Эта операция должна была дать Фаусту воду (менее плотную субстанцию) и масло (более плотную субстанцию). Затем Фаусту требовалось семь раз добавить в смесь дистиллированную воду. Часто это изображали в виде птиц, взлетевших со своих гнёзд, как, например, в гравюрах Viridarium chymicum, опубликованных во Франкфурте в 1624 году. Об этом говорилось и в тексте Рипли: птицы должны улететь из гнёзд, а затем их нужно вернуть назад.

4. Далее Фаусту следовало взять четыре элемента: Землю, Воду, Воздух и Огонь – и связать их в процессе, «по сути представлявшем Совокупление». На этой стадии «женское» оплодотворяется «мужским» – иначе говоря, ртуть соединяется с серой. Ртуть – серебристый жидкий металл, который в Средние века называли «живым серебром», в текстах Рипли приобретал черты женской натуры: «Её черты… полны непостоянства». В химической теории того времени ртуть считали матерью металлов, а сера была их отцом. В одном из самых известных алхимических текстов, так называемом «Розарии философов» (Rosarium philosophorum), опубликованном в 1550 году во Франкфурте, этот союз изображался буквально как соитие «короля» и «королевы».

Далее «женское» следовало поместить в закрытый сосуд, оставив в печи на пять месяцев. Впрочем, алхимик не мог рассчитывать на отдых: всё это время он должен был заботиться о созревавшей субстанции. Рипли советовал: «Закрой матрицу, храни росток, выдерживай время и ровное тепло».

Ко времени, когда Фауст завершил процесс соединения (если завершил), давно наступил 1517 год, снег сошёл, и за Тритемия уже принялись черви. После того как турки захватили Египет, римский папа Лев X начал собирать новый крестовый поход. В то время будущий император находился в Испании, где стал испанским королём Карлом I, заодно собрав неплохую коллекцию – например, доставшиеся от умершего деда титулы короля Арагона, Майорки и Валенсии, или графа Барселонского, – и получив от матери, Хуаны I Безумной, корону Кастилии и Леона. Хотя император Максимилиан I увенчал Ульриха фон Гуттена лаврами поэта, Гуттен явно не был автором последнего из магических текстов – «Истинного гримуара» (Grimorium Verum); скорее всего, эта работа была написана уже в XVIII веке. В германском обществе начались глубочайшие перемены, и Мартин Лютер прибил к воротам собора, находившегося рядом с Виттенбергским замком, список из своих 95 тезисов. Уединившись в лаборатории и прилежно работая у печи, Фауст не имел представления о том, что происходило за пределами «матрицы».

5. Работа алхимика продолжилась этапом разложения. Фауст должен был осмотреть «стеклянную гробницу», добавить «влажности» и держать смесь в ровном тепле 90 суток, пока он не увидит, что субстанция наконец приобретает чёрный цвет. После этого Фаусту следовало увеличить нагрев, чтобы начать «очищение», когда субстанция станет похожа на «жидкую смолу» и будет «волноваться, бурлить, оседать и разлагаться». Затем Фауст увидит, как «женское» расцветёт всеми красками радуги, образовав так называемый «павлиний хвост» и побелев в самом конце стадии.

6. Далее Фаусту следовало преобразовать жидкую субстанцию в твёрдое вещество путём сгущения, состоявшего в «затвердевании Белого и конденсации летучих Духов». Возможно, что именно эту стадию Гебер называл коагуляцией, которую он определял как «сведение Жидкой субстанции к состоянию Твёрдой, путём отбора Влажности». В результате должно было получиться нечто плотное и, согласно текстам Мартина Руланда, похожее на «лёд на воде». Впрочем, Рипли не заботило качество продукта: «Не нужно много беспокойства; все элементы соединятся вскоре»{222}.

7. На этой стадии Фауст приступал к возвращению материала в исходное твёрдое состояние. Мартин Ортолан (Hortulanus) в тексте «Охота на зелёного льва» сравнивал ферментацию с кормлением алхимического чада (он называл эту операцию cibatio, или «питание»). Напротив, Рипли считал такую операцию отдельной предварительной стадией. Также Рипли называл процесс «питанием нашей влажной субстанции» и упоминал «молоко и мясо», которые следовало добавлять с умеренностью. Попеременно добавляя то и другое и стараясь не перебарщивать, Фауст мог следить сначала за увеличением массы «чёрной чешуи», а затем за её уменьшением и превращением в белую воскообразную субстанцию, «более всего напоминавшую листья боярышника». Рипли указывал, что полученное вещество – «магнезия», или «наша Белая Сера, лишённая горючести».

8. На стадию сублимации требовалось ещё 40 дней «умеренного тепла». Ожидалось, что после этого субстанция вновь изменит цвет, на сей раз став чёрной или коричневой. Фауст был должен внимательно наблюдать за тем, как «наружу выходит душа и без сомнения вместе с нею выходит то, что трудно различимо», и как «в воздухе появляется наше дитя». Далее Фаусту следовало вернуть эту душу назад в тело и повторить процесс семь раз, пока субстанция не окажется «белее снега».

9. Если верить Рипли, «лишь единицы владеют истинной ферментацией». До ферментации Фауст должен был подвергнуть полученную им субстанцию гниению, полностью уничтожавшему все прежние свойства вещества. Рипли очень туманно говорит о том, как производится ферментация, но вероятно, что операция была связана с добавлением некоторого количества серы и ртути, необходимых для придания субстанции воскообразного состояния. Процедура «ферментации» повторялась трижды, причём с дополнительным условием: «Своё золото ты должен ферментировать золотом». Далее Фаусту следовало наблюдать смену цветов: зелёного, красного и белого – до тех пор, пока в результате не получалось благоухающее масло, которое «излечивало все человеческие недуги».

10. После этого Фауст переходил к сублимации другого вида, так называемой «экзальтации», суть которой Рипли объяснял словами, будто бы сказанными Иисусом: «Если буду вознесён, Все будет предано Мне Отцом Моим». «Мужское» и «женское» следовало захоронить, после чего «оживут они от Духа Жизни» и «вознесутся на небеса, где прославлены будут телом и духом». Затем они «снизойдут вместе с ангелами» в облаках чистоты. В результате «мужское» и «женское» очистят все другие вещества, придав им свои благородные свойства. Хотя Рипли использовал термины «освобождение», «разложение», «сублимирование» и «прокаливание», вполне можно предположить, что здесь имеется в виду испарение с последующей конденсацией. По утверждению Рипли, полученная Фаустом странная субстанция была теперь куда более ценной, нежели золото.

11. Следующая стадия называлась мультипликацией и заключалась в повторе ферментации, питания и добавления ртути; Фауст наблюдал рост имевшейся субстанции «по цвету, по запаху, по качеству и по количеству». В случае успеха Фауст мог заметить, как в его стеклянном сосуде начало расти пресловутое «древо Гермеса». Огонь в атаноре продолжал гореть, и при условии постепенного добавления ртути Фауст должен был получить «больше, чем можно потратить». Здесь в тексте Рипли добавлено наставление, призывающее алхимика «предлагать своё искусство в помощь нуждающимся». Хотя предполагалось, что процесс трансформации в золото приносит результаты уже на данной стадии, работа Фауста этим не заканчивалась.

12. Теперь Фауст был готов для проекции, то есть для трансмутации несовершенного металла с помощью произведённой субстанции. По имевшейся инструкции он должен был взять готовое «снадобье» и «нанести» его на металлы, предварительно очищенные во избежание ухудшения свойств, от которого они могли стать «ломкими, синими и чёрными». Фауст мог воспользоваться плодами своих долгих трудов: «Проекция должна показать, окупятся ли наши занятия».

Нам остаётся лишь вообразить, как Энтенфус торопливо пересекает небольшой монастырский сад, чтобы задать один вопрос: «Готово?» – и как Фауст, истекая потом у печи в башне или тайной комнате, отвечает: «Ещё нет» или «Нужно добавить угля». Но если день судьбоносной проекции так или иначе наступил, то каким был результат?

Сегодня господствует мнение, что процесс заведомо не мог принести золото, а все заверения тех, кто якобы добился результата, можно отбросить как пустую болтовню глупцов или мошенников. Приняв такую точку зрения, стоит задаться вопросом: как алхимия могла несколько сотен лет упорно заниматься столь пустой темой? Многие продолжают верить в достижимость обещанного алхимией, но если это в основном вопрос веры, то алхимию нужно считать скорее религией, чем предтечей научной химии. Какого мнения стоит придерживаться, рассуждая о Рипли и других алхимиках? Следует ли полагать, что эти люди были заблудшими приверженцами ложного учения? Неужели у Фауста не было никакого шанса на успех?

Трансмутация

Ответ состоит в том, что алхимия могла принести золото. Алхимия давала результат, не отвечавший сегодняшним требованиям и не кажущийся достаточно хорошим с позиций химической науки, но по меркам XVI века этого было вполне достаточно.

Возможно, что древние египтяне изобрели технологию удвоения количества золота, получившую название «диплоза», ещё во времена фараонов (некоторые полагают, что именно египтяне заимствовали у арабов слово «алхимия»). Впрочем, самым убедительным из дошедших до нашего времени свидетельств является «Лейденский папирус X» – греко-египетский рецепт, относящийся к III или IV веку н. э. В этом документе для удвоения количества золота предлагалось изготовить сплав, состоявший из двух частей золота, одной части серебра и одной части меди. Египтяне верили, что золото, использовавшееся при такой операции, играло роль семени. Они считали, что золото, «посеянное» в серебро и медь, прорастало и передавало сплаву свои ценные качества. При добавлении одной меди получался сплав красноватого оттенка; серебро давало светло-серый оттенок, и полученный в результате сплав было трудно отличить от чистого металла. Данный рецепт придаёт осмысленное звучание словам Рипли о «ферментации золота золотом» и «смешивании золота с золотом».

Полученный сплав выглядел как золото, и обычно результат принимали за золото. Проблема алхимии и общества заключалась в том, что в те времена не существовало ясного определения золота. Испытания чистоты этого металла находились в зачаточном состоянии. По этой причине в случаях, когда изготавливался сплав, было трудно определить, что мы имеем дело со сплавом, а не с чистым металлом. В основном проверка выполнялась с помощью достаточно твёрдого чёрного камня, называемого пробирным. Если провести по пробирному камню кусочком сплава, то на камне останется след металла, по яркости которой опытный человек может оценить процент содержания золота в образце – обычно в сравнении с образцом известного качества. Чистое золото оставляет яркую полоску жёлтого цвета, в то время как пирит, который называют «золотом дураков», оставляет зелёно-чёрный след. Но пробирный камень не определял точного содержания золота и не отличал менее ценный металл, покрытый золотом.

Способ очистки золота был открыт в Месопотамии не позднее 1500 года до н. э. Процесс, получивший название «купелирование», состоял в плавлении неочищенного золота в керамической чашке (по-французски – coupelle). Неблагородные металлы превращали в расплавленные окислы, которые поглощались пористым материалом чашки, тогда как благородные металлы оставались на её поверхности. Позднее некоторые алхимики, не понимавшие сути процесса, могли решить, что они «изготавливают» золото. Взяв некоторое количество свинца и расплавив этот свинец в купели, вполне возможно получить малое количество золота. Как известно, свинцовая руда всегда содержит следы золота или серебра, и плавление такой руды в чашке со временем могло дать частицы драгоценного металла.

Окрашивание или тонирование «под золото» могло выполняться при помощи тинктуры, о которой упоминал Рипли и которая, как считали, обладала силой немедленной трансмутации. В Средние века было известно, что для изготовления «золотого олова» можно применить жёлтый лак, сделанный из шафрана и называвшийся «доратура», который наносили на обычное олово. Парацельс знал об этом способе и, как утверждали, применял его.

Говорили, что Парацельс превратил обычную кухонную вилку в «золотую» путём нанесения «жёлтой мази». Хотя столь чудесное превращение явно представляло собой тонирование, это также относят к случаям алхимического изготовления золота. Если одно изменение в цвете уже могло расцениваться в качестве действительной трансформации, то большинство алхимиков, к числу которых мы относим Парацельса и Альберта Великого, отмечали различие качеств «химического золота», или «нашего золота», – и «обыкновенного золота». Тем не менее они считали полученный результат золотом, а золотых дел мастера были готовы платить за производимый ими металл хорошие деньги{223}.

Существует возможность того, что Фауст действительно изготовил что-либо, похожее на золото и являвшееся таковым по меркам XVI века. Для этого он мог использовать диплоз, купелирование или окрашивание. Похоже, Фауст нуждался в данной возможности. К концу процесса Фауст потратил на операцию по изготовлению золота почти два года и немалые средства, предоставленные Энтенфусом (или Ульрихом). Атанор и дистиллятор обошлись недёшево, а в дополнение к этому Фауст использовал тигли и хрупкую стеклянную посуду. Наконец, процесс поглощал недешёвую серу и ртуть, иногда – сурьму (как рекомендовал алхимик Василий Валентин) и при необходимости даже золото.

К тому же мы ещё не затрагивали вопрос о стоимости поддержания огня в атаноре в течение столь длительного времени. В 1557 году алхимик Томас Чарнок написал, что тратил на поддержание горения более 3 фунтов в неделю и что за 9 месяцев его расходы на эксперимент составили более 100 фунтов. Если принять во внимание инфляцию{224}, то 100 фунтов 1557 года окажутся равными примерно 7000 сегодняшних фунтов. Используя похожие расчёты, можно определить, что сегодня Фауст потратил бы около 20 000 фунтов примерно в течение 24 месяцев. Хотя при его жизни в Маульброннском монастыре была всего одна обогреваемая комната, в холодные месяцы Фаусту приходилось непрерывно греть атанор.

В этом случае ему приходилось оплачивать труд подсобных рабочих – ведь пока алхимик спал, кто-то поддерживал огонь в атаноре. В работе 1477 года The Ordinall Of Alchimy алхимик из Бристоля Томас Нортон указывал, что алхимику требовалось восемь помощников – или, в крайнем случае, никак не менее четырёх. По его словам, такое число объяснялось тем, что «половина должна была работать, пока остальные спали или ходили в церковь»{225}. Прибавив к этому квартиру, а также стол для Фауста (и, вероятно, для каждого из его помощников), нетрудно понять, что, хотя Фауст мог использовать труд монахов, содержание личного алхимика было весьма дорогим удовольствием. Правда, многие монастыри располагали излишками, да и что такое одна-другая лопата угля для Маульброннского монастыря, самостоятельно обеспечивавшего свои потребности и приносившего неплохой доход?

Однако это были значительные расходы. Неизвестно, что именно было причиной – высокая цена, характер самого процесса или что-то ещё, – но в 1518 году события приняли самый решительный оборот. Энтенфус был смещён со своего поста. Причина этого достоверно неизвестна. Хотя в списке прежних аббатов, составленном в XVIII веке, против имени Энтенфуса написаны всего два слова: «святая простота» (sancta simplicitas), что оставляет простор для толкования, однако аббат современного Маульброннского монастыря склонен думать, что причина заключалась в финансовой растрате. Монастырь покинул не только Энтенфус. Если в 1440 году в обители насчитывалось 130 монахов и послушников, то уже к 1530 году население Маульбронна сократилось до 24 человек. Последним церковным зданием монастыря стал «Господский дом», постройка которого завершилась в 1517 году. Скорее всего, Маульбронн привёли к разорению не странные друзья Энтенфуса, а его страсть к дорогостоящему строительству.

11. Придворный чародей (1519–1522)

После Маульбронна следы Фауста теряются. Немногочисленные легенды и отдельные датируемые события позволяют увидеть Фауста в компании людей благородного происхождения, деятелей церкви и даже в роли придворного чародея самого императора. Путешествуя по дорогам империи в поисках удачи и славы, Фауст появляется в Гейльбронне, а также в Боксберге, во Франкфурте, Бамберге и Инсбруке. Однако его визиты часто оказываются лишь слухами. Слухов было много, а из них быстро вырастали легенды.

Фиалковый сад

В одной такой легенде рассказывалось о том, как Фауст побывал в Гейльбронне и в окрестностях замка Боксберг. Хотя в истории нет упоминания о дате, но, поскольку Гейльбронн находится в относительной близости от Маульбронна, вполне можно предположить, что описываемые события имели место вскоре после отъезда Фауста из монастыря.

Если ехать по современной дороге, Боксберг находится примерно в 60 километрах на север от Гейльбронна и примерно на вдвое большем расстоянии от Маульбронна. Замок возвели в XII веке, а ещё через столетие окружавшее замок поселение стало городом и обрело права на торговлю. К концу XIII века замок перешёл под управление ордена госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского из района Вельхинген, получив статус комтурии. Ещё через сто лет орден продал владения в Боксберге знатному семейству фон Розенберг. В XV веке фон Розенберги, пренебрегавшие законами, доставляли немало беспокойства соседям. В 1470 году избирательный Палатинат (Kurpfalz), избирательный Майнц (Kurmainz) и епископство Вюрцбурга объединились против воинственного семейства фон Розенберг, разрушив все принадлежавшие им замки, включая замок Боксберг. Хотя со временем фон Розенберги вернули себе Боксберг и отстроили его заново, их семейству был нанесён серьёзный удар. В 1523 году Швабская лига выступила против Мельхиора фон Розенберга, разрушив Боксберг во второй раз. Город перешёл под власть Палатината. Альбрехт фон Розенберг вернул Боксберг в семейную собственность в только 1548 году, уже после смерти Фауста. Наконец, в 1561 году эти владения были проданы Палатинату, правившему Боксбергом вплоть до начала XIX века. На карте XVII века изображён внушительный замок, стоящий на горе над окружённым стеной городом{226}. Если Фауст действительно побывал в замке Боксберг, то до 1523 года он должен был оказаться в гостях у семейства фон Розенберг, возможно, у самого Мельхиора. Приехав после этой даты, Фауст мог воспользоваться гостеприимством электора – возможно, предупреждённого Вирдунгом. В 1940 году Карл Хофман, написавший поэму Dr. Faust auf Burg Boxberg («Доктор Фауст из города Боксберг»), отнёс эти события к 1523 году. К сожалению, Хофман не объяснил причины такой датировки, и разрушение замка Швабской лигой доказывает, что визит Фауста должен был произойти до 1523 года.

Судя по истории, впервые опубликованной Францем Йозефом Моне в 1838 году, Фауст частенько наведывался в замок. Как-то раз, в холодный зимний день, прогуливаясь по поместью в компании знатных господ и дам, Фауст по-рыцарски великодушно предложил страдавшим от мороза дамам свою защиту – и «наколдовал» им летний день среди деревьев с фруктами и благоухающих цветов. Пока дамы наслаждались прогулкой среди бурно цветущих фиалок, Фауст не мог удержаться от небольшого розыгрыша. Сделав так, что на виноградной лозе появились спелые кисти, он предложил спутникам выбрать по одной и приготовить ножи, чтобы каждый срезал свою кисть по его команде. Когда участники представления достали остро заточенные ножи, Фауст убрал чары, и все обнаружили, что держат друг друга за носы – в точности как было в истории про Эрфурт. Место, на котором произошли столь удивительные события, получило название «Фиалковый сад».

На этом приключения Фауста в Боксберге не закончились. В 1838 году была записана другая история про Фауста и его «призрачную повозку». Однажды Фауст, торопившийся до полуночи успеть из Боксберга на званый обед в Гейльбронн, запряг в свою повозку четырёх чёрных коней и помчался вперёд, как ветер. Однако без вмешательства магии было бы невозможно за 15 минут преодолеть расстояние в 60 километров. Говорят, что какие-то люди, работавшие в поле, видели, как Фауст мчался вперёд, сопровождаемый рогатыми духами, с бешеной скоростью мостившими перед ним дорогу, в то время как другие духи так же быстро убирали покрытие за повозкой.

Учитывая состояние тогдашних дорог, демоны-дорожники были весьма изящным объяснением того, как Фауст мог совершить столь молниеносное перемещение. Наряду с прочими магическими фокусами чудесные путешествия на огромные расстояния, совершаемые за невозможно короткие промежутки времени, стали обычным дополнением легенд о Фаусте. По другой версии, некоторые из камней так и остались лежать у дороги, напоминая о том, что здесь поработали злые духи. История является типичным народным объяснением необычности того или иного ландшафта.

В последней истории о визите в Боксберг есть одно обстоятельство, выделяющее этот замок на фоне легенд о пребывании Фауста во Франкфурте. По преданию, которое записал Хофман в 1940 году, Фауст как-то путешествовал вместе с группой торговцев, направлявшихся на Франкфуртскую ярмарку. Хотя в повествовании никак не упоминается связь Фауста с замком, в тексте есть фраза о том, что один из торговцев приходился родственником кастеляну и по этой причине торговцев пригласили заехать в Боксберг. Усевшись за богатый стол, они начали пировать и так увлеклись, что не обратили никакого внимания на внезапно разразившийся проливной дождь. В момент отъезда, когда неожиданно выяснилось, что дорога размыта и совершенно непригодна для движения, Фауст выглянул в окно. Обратившись к спутникам, он заявил, что предложит им радугу вместо дороги. Фауст, стоявший у окна (предположительно со стеклянной призмой в руках), действительно протянул к их ногам радугу, благородно отказавшись взять плату за проход. Как ни странно, никто из торговцев не доверился иллюзорному коромыслу, якобы способному перенести их во Франкфурт, за 146 километров от Боксберга. Вернув радугу на место, Фауст сказал, что не желает путешествовать в одиночестве. После такого заявления компания направилась во Франкфурт своим ходом.

Злоключения во Франкфурте (1519)

Во времена, когда во Франции хозяйничала чума, Эразм Роттердамский с энтузиазмом писал о скором наступлении золотого века. На это мало что указывало: повсюду царили война, колдовство и болезни. В 1518 году на тропу войны стал фон Зиккинген, захвативший город Гернсхайм, осадивший Дармштадт и вынудивший неопытного ландграфа Гессенского Филиппа I (1504–1567) заплатить огромную компенсацию. В Антверпене вышла новая книга, рассказывавшая историю Марии из Неймегена, во многом напоминавшую легенду о Фаусте. Если верить книге, Мария заключила договор с дьяволом, но спаслась, покаявшись в грехах самому римскому папе. В целом это был вполне традиционный рассказ о человеке, оступившемся, а затем покаявшемся. Примерно в то же время к западу от Гейдельберга, в Вальдзее, казнили ведьм. Если общество и питало какие-то надежды, они были связаны с избранием нового императора.

Максимилиан I, умерший в 1519 году, не успел назначить преемником своего внука, испанского короля Карла I, и императорский престол был свободен. На титул императора претендовал не только Карл. Претендентами были король Англии Генрих VIII, французский король Франциск I, король Венгрии и Богемии Людвиг II и три германских курфюрста. Кроме того, все знали, что Карл не пользовался поддержкой римского папы Льва X и, несмотря на все свои титулы, не мог оказать военного давления на Германию. Симпатии курфюрстов разделились: в конце концов, трое из них были архиепископами, и их интересы совпадали с целями Святейшего престола. Ставки были велики.

Развязка наступила 28 июня 1519 года во Франкфурте. На собрание курфюрстов съехались не только придворные лизоблюды, но и богатейшие представители всех знатных родов, многие из которых прибыли издалека. Фауст получил возможность применить свои способности: гадание было в цене, и все ждали чуда.

Людвиг II и Генрих VIII не имели достаточных средств, и их претензии выглядели, по сути, случайными. Франция оставалась самым богатым королевством Европы. По этой причине Франциск I вложил в выборную кампанию половину годового национального дохода. На стороне Франциска I выступил римский папа, благословение которого не могло не влиять на позицию князей-архиепископов. Желая привлечь на свою сторону германских князей, Франциск объявил, что является потомком самого Карла Великого и в его жилах течёт немецкая кровь. Впрочем, новая генеалогия Франциска I не могла оказать влияние на результаты выборов. Точно так же почти никто не считал немцем испанского короля Карла I. Карл I, до 1519 года ни разу не бывавший в Германии, не знал немецкого языка, но, как и Франциск I, объявил себя «немецким» кандидатом.

На императорский престол претендовали и действительно немецкие кандидаты. Курфюрст Саксонский Фридрих III Мудрый (1463–1525) был сильной фигурой, но придерживался осторожного курса. Фридрих не афишировал своих планов и пользовался широкой поддержкой в империи. До последнего момента его считали одним из претендентов на престол. Ещё одним претендентом на императорскую корону был старый покровитель Тритемия, курфюрст Бранденбургский Иоахим I. При этом за голос курфюрста одновременно боролись и сторонники Франциска I, и сторонники Карла I.

Впрочем, кандидатов интересовали не только голоса курфюрстов. Не менее сильными фигурами были рыцари вроде фон Зиккингена. Желая привлечь фон Зиккингена на свою сторону, Франциск I пригласил его в Седан, отрядив в качестве посланника и сопровождающего самого Роберта III, графа де ла Марка, герцога Болонского и правителя Седана и Флеранжа. Фон Зиккинген принял приглашение. Из Седана он совершил путешествие в замок Шато д, Амбуаз на Луаре ко двору Франциска I.

Предложение короля составило 30 000 кронен-талеров наличными плюс ещё 8000 в год на расходы. Хотя драматург Лассаль изобразил, как рыцарь мужественно отказывается от взятки, на самом деле фон Зиккинген получил все наличные, которые Франциск мог предложить. Дело в том, что банки Германии отказывались платить по французским авизо, а власти немецких городов под страхом смерти запрещали торговцам такие операции. По сути, сделка не была обеспеченной.

В отличие от Франциска, Карл I заслуживал доверия. Получая гарантированный доход из Кастилии и Тироля, он полагался на поддержку банкиров Максимилиана I из дома Фуггеров. В отличие от Франциска, Карл предложил фон Зиккингену 40 000 флоринов. В характерном для него стиле фон Зиккинген немедленно собрал отряд из нескольких тысяч ландскнехтов и двинулся в направлении Франкфурта. С ним был легендарный Георг фон Фрундсберг (1473–1528), барон цу Миндельхайм, прозванный «отцом ландскнехтов».

Неуёмный Ульрих Вюртембергский решил, что выборы императора предоставляют ему удобный момент для нападения на город Ройтлинген. По слухам, он действовал в интересах Франции. Швабская лига также собрала армию и захватила Вюртемберг, а фон Зиккинген, по-видимому, действовавший заодно с ними, использовал ситуацию и подверг разграблению Маульброннский монастырь. С помощью подкупа агенты Карла I убедили Лигу выступить под знамёнами Габсбургов против курфюрста Палатината, находившегося в Гейдельберге. Ещё одна сумма в 30 000 флоринов привлекла на сторону Карла швейцарцев, больше не доверявших Ульриху. Заручившись поддержкой фон Зиккингена, Лиги и в последнюю очередь швейцарцев, Карл обеспечил себе мощное военное присутствие в Германии.

В этот момент Франциск I сыграл против себя с поистине катастрофическим результатом. Преждевременная кончина герцога Урбино Лоренцо ди Пьетро де Медичи, умершего от последствий сифилиса, подтолкнула Франциска I к решению заявить права на герцогство Урбино, находившееся под властью Ватикана. Взбешенный таким поворотом, римский папа вышел из оппозиции к Карлу. Князья-архиепископы немедленно получили сигнал, что можно не беспокоиться по поводу взяток, получаемых от Карла.

Обстановка вокруг избирательной коллегии во Франкфурте быстро накалялась. Среди горожан поползли слухи о предстоявшем решении. Во Франкфурте быстро распространилась чума, и курфюрстам не терпелось уехать из города. Поскольку Людвиг II был молод и это могло сказаться при голосовании, в последний момент его профранцузского советника заменили сторонником Карла I. Действия курфюрста Палатината связывала стоявшая на пороге армия Швабской лиги. Теперь враги Карла сплотились вокруг Фридриха Саксонского. Английский дипломат Ричард Пейс, приехавший во Франкфурт на время выборов, докладывал, что, «хотя Фридриха избрали королём Рима, он отклонил титул, не будучи уверен, что сумеет его удержать»{227}. С учётом слуха о стоявшей на горизонте швейцарской армии и реальной угрозе в лице фон Зиккингена, разбившего лагерь всего в трёх километрах от города, именно угроза оружия повлияла на исход голосования.

Рассовав по карманам толстые пачки банковских билетов Фуггеров и заручившись письменным обещанием Карла провести в жизнь императорскую реформу, которую отверг Максимилиан I, курфюрсты проголосовали за избрание Карла I императором и спешно покинули город, пропитанный мятежом и чумным духом. Карл, находившийся в это время в Испании, мог праздновать победу. Впрочем, он нуждался в услугах алхимика больше других. Предвыборная кампания обошлась Карлу в 835 000 флоринов, из которых почти половина осела в кошелях курфюрстов. Как написал Пейс всего через несколько дней после выборов, императорский титул Карла был «самым желанным из когда-либо продававшихся товаров – и, по моему мнению, мог стать худшим из всех, приобретённых им когда-либо»{228}.
Фон Зиккингена за его особую роль сделали камергером и членом императорского совета. Можно предположить, что за фон Зиккингеном последовал и Фауст. Что же, фон Зиккинген оказался достоин своей репутации, если он действительно не забыл о бывшем протеже из-за скандала, имевшего место в Кройцнахе и повергшего в шок местных бюргеров. Поскольку из-за смещения Энтенфуса отношения между алхимиком и монастырём резко изменились, то не исключено, что Фауст сыграл какую-то роль в нападении фон Зиккингена на Маульбронн. Однако избрание нового императора открывало уникальную возможность – особенно в ситуации, когда вокруг крутилось столько конкурентов. Предсказание будущего не могло не пользоваться спросом потому, что курфюрсты и высшая знать остро нуждались в информации о том, чья сторона одержит верх. В итоге благодаря предполагаемой дружбе с фон Зиккингеном Фауст мог оказаться в том месте и примерно в то время, о которых повествовала одна из многочисленных легенд о Фаусте.

Франкфуртская ярмарка

Война и драматические события политики заслонили от нас судьбу Фауста. Если при Энтенфусе он пользовался гостеприимством Маульбронна, то неудивительно, что после ухода настоятеля Фауст также не задержался в монастыре. Существует вероятность, что он мог направиться в Виттенберг. Лерхеймер пишет о том, что в Виттенберге Фауст нанёс визит Меланхтону. Но Меланхтона не было в городе до 1518 года, и, по имеющимся свидетельствам, Фауст посетил Виттенберг несколько позднее, в 1527 или 1530 году. Несмотря на кончину Тритемия, о возвращении в Кройцнах не могло быть и речи, да и в Вюрцбурге Фауста вряд ли впустили бы в городские ворота. Вычислять Фауста на просторах империи ничуть не легче, чем искать иголку в стоге сена.

Поскольку в легенде, связанной с Бамбергом есть указание на «добычу из Франкфурта», а текст датируется 1520 годом, это позволяет предположить, что Фауст побывал во Франкфурте до 1520 года. Хотя предание не могло служить достоверным источником и Фауст мог посетить Франкфурт после 1520 года, мы можем рискнуть, чтобы попытаться использовать франкфуртскую историю для заполнения досадного пробела в исторических записях о Фаусте.

Эта история, связанная с конкуренцией, в итоге заканчивается убийством. Удивительнее всего выглядит как раз убийство, так как прочие простофили, населяющие байки о Фаусте, кажутся скорее шутами, чем преступниками (если забыть о привычке воровать у господ, имеющей в народе своё оправдание). Наряду с этим в истории прослеживается определённый намёк на фокус, вполне доступный странствующему чародею.

Судя по тому, что написал автор, скрывавшийся под инициалами P.F., Фауст приехал на ярмарку во время Великого поста и вскоре обнаружил, что до него туда же прибыло четверо «фокусников», которые развлекали публику тем, что отрезали друг у друга головы и отдавали эти головы парикмахеру для стрижки. Раздосадованный этими слухами Фауст, который считал себя «единственным петушком в корзине дьявола», решил подловить конкурентов{229}.

Фауст заметил, что, когда один из магов отрезал первую голову, в стакане с водой появилась лилия, которую старший из магов назвал «древом жизни» (лилия всегда считалась символом Воскресения). Отрезанную голову вымыли и постригли, после чего маг водрузил её на тело, чудесным образом оживив своего коллегу. Как только это было сделано, лилия в стакане исчезла. Фокус повторили с участием другого мага. Фауст терпеливо ждал, когда настанет черёд старшего мага. Подобно прочим, его голова также была отделена от тела и отдана парикмахеру. Тут Фауст незаметно отрезал цветок лилии от стебля, и, когда фокусники водрузили голову своего старшины на место, все увидели, что он мёртв.

Эта история была опубликована примерно в 1580-х годах. В версии, опубликованной Шписом в 1587 году, добавлен нравоучительный вывод о том, что, как только старшина магов был убит, «дьявол поступил с остальными точно так же и утащил их прочь»{230}. В «народной книге» о Фаусте трюк с отрезанными головами подаётся таким образом, будто для его исполнения привлекались сверхъестественные силы, что подразумевало вмешательство дьявола. Было также понятно, что существовали бродячие маги или иллюзионисты, показывавшие фокусы примерно так же, как это делают современные чародеи, выступая на сцене. На картине 1565 года «Святой Иоанн и волшебник Гермоген» Питера Брейгеля Старшего изображена сцена, где среди скачущих духов видна фигура, распростёртая на столе, рядом с которой на блюде лежит отрезанная голова.

В 1584 году Реджинальд Скотт опубликовал способ исполнения подобного фокуса, названного «обезглавливанием Иоанна Крестителя». Для фокуса требовалось два помощника, один из которых изображал тело, а второй – отрубленную голову, а также стол специальной конструкции, с двумя отверстиями. Скотт писал, что эффект можно было усилить, обрызгав лицо кровью или придав коже мертвенный оттенок, для чего помощника, исполнявшего роль «головы», следовало окурить серой. Если франкфуртские «волшебники» использовали аналогичные способы, легко представить, сколь жуткое впечатление производил их спектакль. Как ни странно, абсурдность подобных историй иногда неожиданно обнаруживает то, что в их основе могли лежат реальные события.

Известно несколько свидетельств о пребывании Фауста во Франкфурте. Два случая рассказал около 1570 г. Кристоф Росхирт, но были и другие истории, в своё время популярные в тех местах. В XVIII веке путешественник Рудольф Ланг писал о том, что во Франкфурте он слышал похожие рассказы о Фаусте{231}. Благодаря популярности и значению Франкфуртская ярмарка была подходящим местом для Фауста. Учитывая большое количество дошедших до нас легенд, можно думать, что Фауст действительно побывал во Франкфурте. Впрочем, мы никогда не узнаем, так ли это.

Одна из рассказанных Росхиртом историй вошла в Вольфенбюттельскую рукопись, после чего попала в книгу Шписа 1587 года и версию P.F. 1592 года. Позже ссылка на Франкфурт была утрачена, а история была по неизвестной причине объединёна с сюжетом о мюнхенской свадьбе (которую мы ещё обсудим). В целом это типичная байка, представляющая в дурном свете как евреев, так и Фауста. Поскольку разоблачение шарлатанов всегда считалось предметом заботы общества, такие истории вызывали живой отклик.

Как-то, будучи на постоялом дворе, куда частенько захаживали евреи, Фауст решил сыграть шутку с одним из постояльцев. Фауст занял у еврея денег и вместо залога предложил собственную ногу, которую тот унёс с собой. Когда еврей выбросил «залог» из опасений, что нога начнёт гнить и провоняет весь дом, Фауст отказался возвращать деньги. Пожалуй, юмор довольно сомнительный, но байка обрела широкую популярность и дошла до нас в трёх вариантах, не считая истории о торговце лошадьми из Пфейферинга. Кто усомнится, что такой фокус по силам магу и чародею?

Астрология для епископа (1520)

В каких-то 200 километрах к востоку от Франкфурта, в Бамберге, мы находим ещё одно свидетельство, хорошо укладывающееся в общую картину. Речь идёт о приходно-расходных книгах епископа Бамбергского. В каллиграфически выполненных рукописных заметках управляющего епископа Ганса Мюллера, сделанных в период между Вальпургиевой ночью 1519 года и Вальпургиевой ночью 1520 года, есть запись под заголовком «Разное» от 12 февраля 1520 года:

«Расход. Выдано 10 (десять) гульденов досточтимому философу доктору Фаусту, составившему моему господину заключение или карту. Уплачено в воскресенье после [дня] [св.] Схоластики по приказу его преподобия»{232}.

Несомненно, что упомянутое «заключение или карта» было астрологическим предсказанием, а неопределённость слов казначея могла означать либо незнание терминологии, либо нежелание раскрывать некую тайную информацию. Принимая во внимание злобные письма Тритемия (1507) и Муциана (1513), можно лишь удивляться тому, что Фауст мог оказывать услуги епископу. Это также доказывает, что, несмотря на все старания своих врагов, Фауст обладал авторитетом и мог завоевать расположение сильных мира сего. Кстати, это нашло отклик в «народной книге» о Фаусте, где, помимо нравоучений, говорится: «Стал он хорошим астрономом или астрологом, человеком ученым и искусным, наученным своим духом читать по звездам и составлять предсказания погоды, и, как известно многим, все, что он написал, снискало ему похвалы среди математиков»{233}.

По своему значению пост епископа Бамбергского заметно выделялся на фоне других епархий Германии. Епископы Бамберга значились в церковной иерархии сразу за архиепископами ещё с тех пор, как Генрих I фон Бильверсхайм (занимавший эту должность в 1242–1257 годах) получил от императора титул князя-епископа и некоторые суверенные права, унаследованные его преемниками. Клиентом Фауста был не просто епископ, а первейший из германских епископов того времени.

В 1520 году во главе епархии стоял Георг III Шенк фон Лимбург, 40-й епископ Бамберга. Георг, родившийся в 1470 году в знатной дворянской семье, был ненамного старше Фауста и получил хорошее образование. Он поступил в университет Ингольштадта в возрасте 16 лет, успев послужить каноником в соборах Бамберга, Вюрцбурга и Страсбурга. Летний семестр 1490 года он провёл в университете Базеля. Записей об окончании одного или другого университета не сохранилось, но известно, что в 1505 году Георг стал епископом.

Начиная с 1251 года резиденцией епископов Бамбергских была возвышавшаяся над городом крепость Альтенбург. Чтобы попасть внутрь, Фауст должен был перейти по узкому мосту через оборонительный ров и миновать дом с воротами, над которыми угрожающе возвышалась башня-донжон. Дворец епископа, очевидная цель его визита, располагался во внутреннем дворе слева. Полученная Фаустом сумма позволяет косвенно судить об оказанном ему приёме. Он вошёл как почётный гость и как высоко ценимый астролог. Он пришёл ко двору епископа как учёный, а не как торговец, которого пропустили бы через боковую дверь.

Епископ был во многих смыслах нежелательным клиентом. Его высокое положение в церковной иерархии заставляло думать, что епископу не стоило прибегать к услугам астролога, тем более астролога-некроманта. При такой высокой должности Георг III непосредственно участвовал в борьбе церкви против магии. В 1507 году он выпустил новые законы, среди прочего резко ограничившие применение магии. Георг III объявил практическую магию серьёзным преступлением, разрешив использовать пытки и определив наказанием смерть подсудимого через сожжение. Могло показаться, что Фауст вошел в логово льва.

Явное несоответствие между тем, что Георг III, с одной стороны, преследовал магию и, с другой стороны, пригласил Фауста для составления гороскопа, заставляет предположить, что епископ не считал Фауста магом-практиком (или не имел доказательств). В противном случае Фауст с неизбежностью подпадал под действие закона. Даже в начале XVII века это влекло за собой самые страшные последствия для человека. Едва ли можно предположить, что Георг хотел рискнуть своей репутацией и проконсультироваться именно с Фаустом: в Бамберге хватало и других астрологов. Единственный вывод может состоять в том, что среди заявлений Фауста, сделанных (по словам Тритемия) в 1507 году, было нечто, весьма ценное с точки зрения Георга III. Мы можем предположить, что Фауст делал упор на свои философские и астрологические возможности, а вовсе не на некромантию и заклинания. Очевидно, за 13 лет Фауст добился большего, чем предполагали враги.

Несмотря на принятые им новые законы против магии, Георг III был необычайно просвещённым епископом. Двор епископа в величественном Альтенбурге стал раем для художников и высокообразованных людей, таких как гуманист и бамбергский каноник Лоренц Бехайм и Ульрих фон Гуттен. Фон Гуттен вместе с гофмейстером епископа Иоганном фон Шварценбергом собирались даже переводить Цицерона на немецкий. Впоследствии Ульрих фон Гуттен посвятил епископу свою речь о турецкой проблеме, опубликованную в 1518 году. При дворе Георга III часто бывали братья Андреас и Якоб Фуксы – гуманисты и бывшие ученики Крота Рубиана, служившие в учреждениях церкви в Бамберге. Георг спонсировал художников. Взяв в придворные художники Ганса Вольфа, епископ также обеспечивал заказами скульптора Лоя Геринга, а также Альбрехта Дюрера. Переплётчиком у Георга служил почтенный Иоганн Шёнер (Шёнерус, 1477–1547), географ и астролог, позднее ставший профессором математики и астрологии Нюрнбергского университета.

Шёнер был выпускником Эрфуртского университета и вёл собственные исследования в области астрономии и астрологии в Нюрнберге. На старинной гравюре Шёнер изображён в докторском одеянии, с короткой чёлкой, открывавшей высокий лоб, и со слегка удлинённой причёской, смыкавшейся с бородой, как будто состоявшей из отдельных косичек. Мешки под глазами заставляют предположить, что учёный ночи напролёт вглядывался в небо. Перебравшись в Бамберг, Шёнер занялся изготовлением глобусов, на которых изображал последние открытия Нового Света, а в 1515 году напечатал свою книгу по географии, которую посвятил Георгу III. Шёнер питал большой интерес к астрологии, и его более поздние работы были в основном посвящены открытию закономерностей небесных сфер. К тому же Шёнер был довольно непредсказуемым человеком. Он прижил дочь от любовницы и до такой степени забросил свои церковные обязанности, что был лишён доходов от прихода в Бамберге. Но епископ, благоволивший Шёнеру, не оставил учёного без покровительства. Одной из несомненных привилегий была возможность доступа к епископальной библиотеке, где хранились рукописи, считавшиеся древними уже в XVII веке.

В то время Шёнер не был единственным астрологом Бамберга. Учёный-гуманист Лоренц Бехайм также считался специалистом по астрологии и вдобавок обладал незаурядной юридической хваткой. Виллибальд Пиркгеймер, считавший Бехайма самым образованным человеком своего круга, состоял с ним в длительной переписке, в которой обсуждались вопросы алхимии и астрологической медицины. Во время учёбы в Италии Бехайм встречался с Рейхлином, познакомившим его с тайнами Каббалы.

Важно, что, имея под рукой столь квалифицированных специалистов, епископ выбрал пришлого астролога – Фауста. Доподлинно неизвестно, советовался ли Георг III с Шёнером или Бехаймом, но эти астрологи, вхожие ко двору, могли предоставлять свои советы неофициально, в благодарность за покровительство. Понятно, что общее мнение о Шёнере и Бехайме было выше репутации, обычно приписываемой Фаусту, но то, что в 1520 году епископ выбрал Фауста, было ярчайшим доводом в пользу оклеветанного некроманта.

Роскошная сумма

Что касается суммы, поражают два обстоятельства: то, что деньги были «выданы и пожалованы в награду» и что это произошло в воскресенье. И то и другое предполагает некую публичную церемонию, хотя бы в узком придворном кругу. Вдобавок выплату зафиксировали в документах – значит, из этого не делали секрета. Наконец, интересен размер вознаграждения.

В 1520 году 10 гульденов были значительной суммой. Для сравнения достаточно сказать, что разнорабочий, поденщик получал менее 2 гульденов, ремесленник – 3 или 3,5 гульдена, а солдат – 3–4 гульдена месячного жалованья. При ценах середины XVI века кошелёк нормально питавшегося ландскнехта пустел так быстро, что у солдата не хватало на пиво. Даже вполне состоятельный базельский печатник Джон Аморбах мог тратить на питание и проживание сына, учившегося в университете, только 16 крон в год. Изучая местные экономические порядки, можно заметить, что Фаусту заплатили больше, чем причиталось художнику или переплётчику. Иоганн Шёнер получал за одну переплетённую книгу меньше 4 гульденов. Ганс Вольф, помогавший Альбрехту Дюреру писать портрет Георга III, заработал всего около 2 гульденов. Астрологи – современники Фауста могли зарабатывать большие суммы – по крайней мере, некоторые из них делали такие заявления. Итальянский учёный, инженер и астролог Джироламо Кардано (1501–1576) утверждал, что однажды получил 200 крон за один гороскоп. Более надёжные сведения сообщал Вирдунг, сделавший запись о том, что заплатил 4 венгерские золотые монеты математику Альберту Брудзевському за помощь в составлении астрологических натальных карт.

В XVI веке было трудно оценить точную величину суммы в 10 гульденов. Монета могла называться гульденом, гильдером или флорином, и все эти названия на самом деле относились к золотым монетам, впервые отчеканенным во Флоренции в 1252 году. В XVI веке гульдены чеканились скорее из серебра, чем из золота, а поскольку монеты не имели стандартной курсовой стоимости, то их хождение ограничивалось отдельными экономическими районами. Вообще говоря, гульдены считались монетой южных регионов империи; в Центральной Германии в ходу были талеры, а на севере – марки. Хотя в современных Фаусту письменных источниках и легендах о Фаусте можно встретить упоминания о гульдене, флорине и талере, эти названия не всегда означали одно и то же. Вплоть до 1559 года официальной валюты Священной Римской империи не существовало.

С трудом разобравшись с размером суммы, полученной Фаустом, мы встречаем по-настоящему серьёзную проблему при оценке того, за что конкретно ему заплатили. Несомненно, что Ганс Мюллер был грамотным управляющим, но хотелось бы знать больше подробностей о том, что скрывалось за предельно лаконичной записью в статье о расходах.

Прежние исследования отражают непонимание критически важных моментов. Большинство исследователей интерпретируют оказанную Фаустом услугу как «свидетельство» (Indicium), не предлагая никакого внятного объяснения этого термина. После изучения оригинального документа я пришёл к выводу, что управляющий епископа написал слово Judicium{234}. Термин Judicium означает «заключение» или «суждение» – по крайней мере, именно в этом смысле термин использован в названии текста 500 года н. э. Judicium Dei, или «Суд Божий», посвящённого применению ордалий (церковно-судебных испытаний), а также в тексте середины XIV века Judicium Pillorie. Ещё более знаменательным выглядит использование этого термина в названии работы Николаса Шадека Judicium Astronomicum издания 1524 года. Последнее относится к конкретной астрологической практике, так называемой astrologia judiciaria.

Такая практика, называвшаяся также гаданием по звёздам, имела целью определение человеческой судьбы и развивалась отдельно от направления, называвшегося «естественной астрологией» (или astrologia naturalis) и изучавшего способы астрологического предсказания погоды. Хотя астрология данного типа запрещалась каноническим законом из-за того, что в ней отрицалась свобода воли, епископ мог иметь своё особое мнение о каноническом законе, и, в конце концов, Фауст мог легко выйти из положения, прибегнув к известному тезису о том, что звёзды ходят по небосклону «без принуждения». Только в XVI веке римский папа Сикст V издал буллу, поставившую вне закона не только гадание по звёздам, но и все прочие виды магических искусств.

Шёнер мог оказать епископу такую услугу. Сохранилась также копия гороскопа, автором которого был немецкий историк, математик и астроном Иоганн Карион, впоследствии вместе со своим другом Меланхтоном составивший гороскоп Лютера. В 1547 году Карион опубликовал книгу, посвящённую гаданию по звёздам, – De Ivdiciis Nativitatum, предисловие к которой написал Меланхтон. Возможно, именно мысль о Лютере подтолкнула Георга III обратиться к пришлому астрологу?

Гороскоп

Скорее всего, Фауст начинал карьеру так же, как любой другой астролог XVI века, и мы можем проследить его шаги на примере других. Гороскопы того времени разительно отличались от современных вариантов. Вместо планет, изображённых на диске с размеченными по краю созвездиями, гороскоп XVI века представлял собой рисунок, выполненный в системе из квадрантов, с двенадцатью домами, расставленными по треугольнику вокруг центрального элемента и знаками зодиака, либо проставленными по краям, по три знака с каждой стороны рисунка, либо изображёнными у каждого из домов. Считалось, что поскольку каждый из домов управляет определённой сферой человеческой жизни, то присутствие планет и их взаимное влияние определяет то, как сложатся и в каком направлении разовьются те или иные аспекты человеческого существования.

Сложные средневековые гороскопы постепенно вытеснялись так называемыми эфемеридами, по сути представлявшими собой астрономические альманахи, в которых предсказывалось положение небесных тел. Положение объектов описывалось с указанием координат в градусах, минутах и секундах, что давало возможность определить, в каком знаке зодиака находится та или иная планета. Так, на 23 апреля 1466 года мы находим Солнце в позиции с координатами 11°7′33″, соответствующими знаку Тельца. Кроме того, астрологу приходилось вносить поправки, вычислявшиеся в зависимости от времени и места. Печатные таблицы – эфемериды обычно рассчитывались для крупных городов по состоянию на 12 часов дня, и астрологу приходилось учитывать все отклонения от этих параметров.

Получив начерченный в квадрантах гороскоп, Фауст мог решить несколько вопросов. Зная место и точную дату рождения епископа, Фауст мог составить полную натальную карту, отражавшую ход его жизни. Но Георг III уже чувствовал приближение смертного часа, или Domus Mortis. Не исключено, что Георг III поручил Фаусту создать астрологическую натальную карту, могущую стать чем-то вроде завета – по аналогии с тем, как Меланхтон подтвердил величие Лютера, составив гороскоп своего кумира. Впрочем, задача астролога не ограничивалась составлением натальной карты.

Гороскопы часто составлялись для того, чтобы определить последствия важных событий, в том числе коммерческих сделок и даже военных вторжений. Английский хронист Мэтью Парис сообщал, что император Фридрих II (правивший в 1215–1250 годах) привлекал астрологов для предсказания будущего и даже для принятия решения о женитьбе. В правление Габсбургов известно более 200 случаев, когда решения принимались в зависимости от совета астролога: от коронаций и брачных союзов до битв или подписания мира.

Но какие проблемы заботили Георга III? 1520 год явил множество бед в виде страданий и войн, обычных для эпохи Возрождения. Сознание верующего человека занимала череда событий, начавшихся ещё в 1517 году. Известно, что Георг III был крайне обеспокоен восстанием Лютера против власти Рима. На стороне Лютера оказались многие советники из непосредственного окружения Георга, и один из них, Лазарь Шпенглер, успел сообщить влиятельному Виллибальду Пиркгеймеру о том, что сам епископ на их стороне. После выхода папской буллы Шпенглера подвергли преследованиям. Вероятно, Георг III осознал нависшую над ним угрозу, и в письме от 5 ноября 1520 года Шпенглер с огорчением сообщил, что епископ изменил свою позицию. В 1518–1519 годах Георг III уже заплатил Лою Герингу за свою эпитафию и надгробие, так что епископа могли одолевать мысли о близкой кончине. К этому примешивалось беспокойство, вызванное противостоянием Лютера и Рима. Хотя в 1520 году епископу было всего 50 лет и он вполне мог не думать о смерти, всего через два года Георг III скончался.

Если предсказание Фауста касалось восстания Лютера против Рима, то его выводы не подводили епископа к мысли о поддержке мятежников; возможно даже, что именно эти выводы заставили Георга изменить позицию. К тому же, если прогноз Фауста говорил о Лютере и движении Реформации, тогда становится понятным, почему Георг III нанял для этого пришлого человека: ведь его самый квалифицированный астролог Шёнер был убеждённым лютеранином. То, что «гадание по звёздам» было делом незаконным или самое малое теологически вредным, придаёт решению епископа особый смысл. Если наша теория верна, вполне объяснимо и то, почему составленный Фаустом документ не сохранился до наших дней.

«Хорошие, жирные свиньи»

Помимо записей в документах в Бамберге также имелись свои, местные легенды о маге. Если верить Росхирту, приехав в город, Фауст нашёл радушный приём на одном из постоялых дворов. Случилось так, что там же был свинопас, как раз говоривший со своим помещиком и жаловавшийся, что никак не может найти себе стадо хороших, жирных свиней. Фауст из легенды не мог упустить отличную возможность провести деревенщину, особенно после того, как «франкфуртская добыча» чародея почти вся вышла (легенда не упоминала о щедрости епископа). Фауст тут же наколдовал целое стадо и продал его свинопасу, предупредив, чтобы тот не водил свиней по воде. Само собой, новый владелец пренебрёг советом, а когда попытался перевести стадо через реку, то обнаружил, что его свиньи превратились в охапки соломы. Это совершенно обычная, ничем не примечательная история о волшебстве. Рассказ о чародее, который попросту дурачит свинопаса, выглядит наивным и резко контрастирующим с образом Фауста, заключающего договор с дьяволом. Здесь магия Фауста принимается как данность: для него наколдовать стадо свиней – это обычное дело. Но история служила неявным подтверждением того, что магия – это обман, а от обманщиков нужно держаться подальше.

Хотя, имея в кармане золото, полученное от епископа, маг вряд ли стал бы обманывать свинопасов, преждевременная кончина Георга III лишила Фауста одного из наиболее влиятельных и важных клиентов. Фауст не только потерял будущие контракты, но также лишился опоры, на которой держалась его репутация. Одним голосом, способным выступить в защиту Фауста, стало меньше; в то же время громче и громче звучали голоса его врагов. При более удачном раскладе он мог получить место при дворе епископа, но теперь перед ним лежала только дорога.

Свадьба в Мюнхене (1521–1522)

В начале 1521 года Лютера отлучили от церкви. В письме, написанном из замка Вартбург в Тюрингии, Лютер утверждал, что его враги служат Сатане, а он прямо противостоит дьяволу. Не сдавшись, Лютер продолжил работу над переводом Нового Завета. Лютер не был единственной угрозой Риму. Всего через 12 месяцев после вступления на престол турецкий султан Сулейман I Великолепный (1494–1566) повёл турок-османов на штурм Белграда и овладел этим городом, совершив самое глубокое вторжение на территорию христианского мира. Как будто подав сигнал к отступлению и сдаче, неожиданно умер римский папа Лев X. Парацельс находился в Константинополе и, как он впоследствии утверждал, открыл в этом городе секрет философского камня. Конечно, в воздухе продолжал висеть страх колдовства. В работе De Strigimagorum Daemonumque Mirandis инквизитор Сильвестр Приериас приводил обширный список современных ему случаев колдовства, заставляя читателя поверить, что в XVI веке ведьмы процветали в Риме и центральной части Италии.

Скорее всего, Фауста мало интересовали обстоятельства жизни Лютера, и он вряд ли слышал об открытии Парацельса. Как учёный и маг, Фауст, без сомнения, считал, что занимает положение более высокое, чем заурядная позиция «колдуна». Никто из магов не лил слёз по поводу смерти римского папы, и у нас нет причин думать, будто Фауст мог оказаться в Белграде или его окрестностях: его вряд ли могли задеть события войны с турками. Многие «события мирового значения», ныне привлекающие интерес историков, не затрагивали обыденной жизни современников. Фауст сам устраивал собственную жизнь. Деньги епископа закончились. Маг нуждался в новом заказчике, новом деле, новом источнике денег.

В апреле 1521 года Франциск I объявил империи войну, и к наступлению лета фон Зиккинген сражался в Северной Франции, выполняя приказы императора. Заключив перемирие с Робером де ла Марком, фон Зиккинген сумел избежать опасности штурма хорошо укреплённого Седана. Музон, находившийся на левом фланге, сдался после короткой осады, открыв фон Зиккингену дорогу на Мезьер. Имея 35 000 человек против 2000 у противника, он мог не сомневаться в победе, но, по легенде, Пьер Террайль де Байярд, прозванный «рыцарем без страха и упрёка», хитростью прорвал осаду и рассеял войска фон Зиккингена. Фон Зиккингена вызвали в Императорский суд, находившийся в Брюсселе, где он встретил обвинения в предательстве и смутные обещания Карла V когда-нибудь покрыть расходы его военной кампании. Интересно, пошёл ли Фауст вместе с фон Зиккингеном, чтобы предсказывать течение военной кампании, или он дал астрологический прогноз до начала марша?

Всё ещё не успокоившись, фон Зиккинген выступил против архиепископа Трирского, с которым у него была давняя вражда. Это событие теперь считается частью «Рыцарского восстания» 1522–1523 годов. Если Фауст был с фон Зиккингеном в Мезьере, он мог следовать за ним и дальше. Однако, учитывая прошлое недоразумение в Кройцнахе и новоприобретённый протестантизм фон Зиккингена, между ним и Фаустом мог произойти раскол. Для авантюриста обещание богатой добычи, которую можно было захватить в Италии, казалось сладким зовом сирен, и 1522 год остался в истории в основном благодаря битве при Бикоке (близ Милана), а также турецкой осаде крепости ордена госпитальеров на острове Родос.

По преданию, Фауст присутствовал на свадьбе сына герцога Баварского в Мюнхене. Если Фауст действительно находился в Мюнхене (предположим, что это так) и это событие произошло 3 октября 1522 года, то у него было достаточно времени, чтобы сопровождать фон Зиккингена в походе на Францию.

Если верить «народной книге» о Фаусте, как-то его нашли «три благородных молодых графа», учившиеся в университете Виттенберга и страстно желавшие увидеть роскошь и великолепие свадьбы, которую устраивал своему сыну герцог Баварский{235}. Фауст пригласил этих графов в свой сад и, постелив на землю свой плащ, приказал им сесть. Фауст предупредил спутников, что никто из них не должен ни с кем разговаривать, даже с самим герцогом. Затем Фауст произнёс заклинание, и они взмыли в небо.

В этой истории никак не упоминается дьявольский конь Фауста. В отличие от лютеровского колдуна, Фауст не ездит на козле и не летает на метле. Фауст переносит молодых графов в Мюнхен, используя для этого удобный магический плащ. Здесь мы должны вспомнить о легендарной дыре в крыше дома на Шоссергассе в Эрфурте, проделанной как раз для того, чтобы Фауст мог вылетать из неё на магическом плаще.

Поддельная книга «Чёрный ворон», предположительно изданная в 1469 году в Лионе и приписываемая Фаусту, содержит необходимое для такого полёта заклинание, но, несмотря на якобы раннюю дату издания, похоже, что эта история заимствована из «народной книги» о Фаусте (а не наоборот). В главе под названием «Как доктор Иоганн Фаус летал на плаще» сказано, что маг должен постелить на землю просторное красное одеяние и начертить в центре магическую фигуру. Затем маг ступает на одеяние (крепко держа в руках другое изображение той же магической фигуры), занимая позицию в самом центре. Инструкция строго запрещала магу выходить из контура фигуры: в противном случае путешествие могло закончиться несчастьем. После этого маг должен был трижды призвать духа Азиеля. Глава заканчивается полезным советом: «Если хочешь покинуть комнату, убедись, что окна открыты».

Разумеется, Лютер имел своё мнение по поводу таких историй. Он писал: «Что же касается полётов на плаще, их, без сомнения, можно совершать как на короткие, так и на дальние расстояния»{236}. Вместе с тем Лютер высказывал сомнение, говоря, что такие полёты могут быть иллюзией, созданной дьяволом.

На фаустовском плаще можно было с удобством пролететь через внушительные ворота XIV века и через стены, окружавшие Мюнхен в XVI веке. В те времена ещё не придумали слогана München mag Dich («Мюнхен любит вас»). Как и в любом городе империи, в Мюнхене с подозрением относились к пришельцам. Чтобы пройти за его стены, гостю требовалось доказать, что в городе у него есть родственники, друзья или место, где он может остановиться.

Основанный в 1157–1158 годах герцогом Генрихом Львом (1129–1195) на торговом пути через реку Изар, по прошествии времени и многих кровавых войн Мюнхен превратился в столицу объединённой Баварии. Оказавшись над стенами и крышами этого, по выражению P.F., «поистине княжеского» города, Фауст и его благородные спутники увидели, что Мюнхен «выглядит совсем новым, с красивыми широкими улицами и разукрашенными домами»{237}. Особыми приметами Мюнхена были две «луковицы» на высоких шпилях ещё относительно новой, построенной в 1468–1488 годах Фрауэнкирхе (собор Святой Богородицы) и огромное здание городского магистрата.

У старого герцога Баварии Альбрехта IV (1447–1508) по прозвищу Мудрый и его жены Кунигунды Австрийской (дочери императора Священной Римской империи Фридриха III) было три сына: Вильгельм IV (1493–1550), Людвиг X (1495–1545) и Эрнст (1500–1560). Эрнст был священником. В 1522 году он служил в Пассау и впоследствии стал архиепископом Зальцбурга. И Вильгельм, и Людвиг носили титул герцога Баварии, несмотря на то обстоятельство, что по закону, принятому их отцом, престолонаследие осуществлялось в пользу старшего сына в княжеском роде. В 1516 году Людвиг, заручившись поддержкой матери и законодательного собрания, вынудил Вильгельма согласиться на совместное правление. Людвиг не оставил после себя наследника. Но Вильгельм, 3 октября женившийся на Марии фон Баден-Шпонхайм, в положенный срок обеспечил Баварии нового герцога.

Ненадёжность истории о трёх графах подчёркивается рассказом из «народной книги» о женитьбе сына герцога – в то время как сын был герцогом. К 1522 году Альбрехт уже много лет покоился во Фрауенкирхе. Ещё одно сомнение в подлинности вызывает фраза о том, что «здесь не подобает называть имён» благородных графов, составивших компанию Фаусту{238}.

Пролетая над рыночной площадью, путешественники не могли не обратить внимание на горящие факелы и радостный шум, доносившийся из «Водяного замка», выстроенного на месте нынешней резиденции баварских королей ещё в 1385 году. Резонно предположить, что Эрнст наверняка оставил церковные дела и приехал на церемонию, а нагловатый Людвиг тем более не мог пропустить свадьбу Вильгельма и Марии. По прибытии Фауста и его спутников встретили со всем радушием, разве что были несколько озадачены из-за их молчания.

Поскольку, вопреки написанному у P.F., «старый добрый герцог» не мог встретить гостей, их наверняка приветствовал 29-летний Вильгельм{239}. На групповом портрете 1534 года, изображавшем Вильгельма с семьёй, мы видим герцога уже 40-летним. Тщательно постриженные волосы украшает большая, щегольски сбитая на сторону чёрная шляпа. Герцог глубокомысленно смотрит в пространство мимо зрителя. Его супруга выглядит бледной и полноватой на лицо. Узкие губы поджаты, взгляд пуст. С её невыразительной внешностью контрастирует одежда, сверкающая золотом. Хотя портрет дышит роскошью, вид богатства вполне уравновешен серьёзностью и скованностью изображаемых персон.

Фауст, беспокоившийся о возможных последствиях, настоятельно советовал спутникам, «чтобы никто из них, пока они будут в отсутствии, не произнес ни слова и, когда они будут во дворце герцога Баварского и кто-либо с ними заговорит или о чем их спросит, чтобы они никому ничего не отвечали», а в случае, «если только крикнет он: вперед! – все они скорехонько должны были ухватиться за плащ и в ту же минуту исчезнуть оттуда» (См.: Жирмунский В.М. Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978). Предупреждения его были напрасны: один из молодых графов, которому передали бутыль с водой, чтобы омыть руки, вслух обратился к другому. Фауст крикнул, благородные графы прыгнули на плащ и взмыли в небо – все, кроме «проговорившегося», которого тут же схватили и посадили в темницу{240}.

Пленника немедленно допросили. Кто ты такой? Кто были другие, так загадочно исчезнувшие? Поскольку тот держал рот на замке, герцог велел на другой день подвесить упрямого гостя на дыбу. Перспектива медленного и мучительного выворачивания конечностей ужасала, и пленник понимал, что расскажет всё рано или поздно{241}. Но Фауст не забыл своего спутника. Явившись перед рассветом, он наслал на стражников глубокий сон и чудесным образом открыл замки (вероятно, при помощи заклинания вроде «Ключа Плутона» из «Кодекса 849»).

Впрочем, теперь в помощи Фауста нуждались не только «благородные» и бестолковые студенты, но также его прежний покровитель фон Зиккинген. В августе 1522 года он повёл отряд численностью около 8000 человек против яростного врага Реформации архиепископа Трирского Рихарда фон Грейффенклау цу Волльрата (1467–1531), но остался без подкрепления и был вынужден отойти в Эбернбург, по дороге разграбив владения архиепископа. Действия рыцаря объявили незаконными. Появились памфлеты, в которых фон Зиккингена называли союзником дьявола, а в одном случае в тексте было даже приведено его письмо, якобы адресованное Сатане. Фон Зиккинген послал курфюрсту Палатината враждебное послание и провёл серию набегов на Оттербах, Лютцельштайн и Кайзерслаутерн. Таким образом, рыцарь открыто демонстрировал императорскому правительству своё пренебрежение.

Могущество Священной Римской империи, осаждаемой турками, было подорвано междоусобицей. Против фон Зиккингена объединились курфюрсты Трира, Гессе и Палатината. Заручившись поддержкой Швабской лиги, курфюрсты окружили войско фон Зиккингена, у которого осталось всего 3000 человек, в его замке Нанштайн в Ландшуле. Вскоре после начала осады огнем орудий была разрушена главная башня. Смертельно раненный хозяин замка подписал капитуляцию. Фон Зиккинген умер на следующий день, 7 мая 1523 года. Фауст лишился ещё одного могущественного покровителя и, возможно, друга.

12. Соединение планет (1523–1525)

Вопреки обычной практике, астрологи предсказали, что солнечное затмение 23 августа 1523 года принёсёт добрые предзнаменования. Благосклонный Юпитер возьмёт верх над недоброжелательным Сатурном, и всё наладится. Но это было лишь затишьем перед бурей.

В 1523 году Рим обрёл нового папу: 18 ноября рыцарь Родоса и великий приор Капуи Джулио де Медичи (1478–1534), избранный римским папой (вторым в истории семьи Медичи), взял себе новое имя и стал Климентом VII. На одном из характерных портретов кисти Себастьяна Пьомбо папа римский Климент VII изображён с несколько припухшим лицом и набрякшими веками (что наводит на мысль о склонности к распутству). Его взгляд, направленный в сторону от наблюдателя, и едва уловимая усмешка выдают человека не слишком честного, каким он и запомнился.

Под впечатлением от действий инквизитора Болоньи, пытавшего и казнившего обвиняемых в ведовстве, Пико делла Мирандола поддержал жестокость, чинимую во имя христианства. В его книге Strix («Сова») приводится бесконечный список ужасающе подробных обвинений, выдвигавшихся против ведьм, в том числе детали якобы имевших место сексуальных контактов с инкубами и суккубами. В тот же период Бартоломео де Спина, также вдохновлённый казнями в Ферраре, где сожгли нескольких ведьм, написал работу Quaestio de Strigibus («Разыскание о колдовстве») в доказательство заблуждений тех, кто считал шабаши ведьм иллюзией. Де Спина полагал, что существование колдовства доказывается уже тем, что по этому обвинению в одной только епархии Комо было сожжено множество людей.

Гримуар

В 1523 году предположительно в Риме была опубликована небольшая, но сразу получившая известность книга о магии. Авторство книги, как и многих других работ, приписывали самому понтифику. Книга под названием «Энхиридион» (то есть сборник заклинаний и всякого рода магических рецептов) была не только написана в лучших традициях церемониальной магии, но и представляла собой справочник по магическим формулам и наговорам, а также включала тексты «Семи таинственных молитв». Хотя, по преданию, «Энхиридион» был подарен римским папой Львом III самому Карлу Великому после коронации императора в Риме, в реальность этого верится с трудом. Несмотря на то что книгу осуждали, считая пособием по чёрной магии, текст «Энхиридиона» кажется вполне невинным.

В тот же период на книжном рынке были представлены гораздо более нечестивые произведения. Так, приписывавшаяся Фаусту книга «Фаустово заклятие адских духов» (Doctorfohannis Fausti Manual-Höllenzwang), по слухам, была отпечатана в Виттенберге в 1524 году.

Обложку украшало изображение чёрной птицы. Текст книги, напоминавшей «Черного ворона», по утверждениям, изданного в Лионе в 1469 году, начинался с мрачного предупреждения:

Не читай меня вслух без защитного круга,

Потому что большая опасность ожидает тебя{242}.

Батлер считала книгу подлинным изданием «Адского заклятия», ведь эта работа действительно появилась раньше «Чёрного ворона» с его заведомо слишком ранней датировкой. Однако факт публикации этой книги в 1524 году также вызывает сомнения. Такое сочинение должно было появиться в конце столетия, уже после того, как имя Фауста оказалось прочно связанным с идеей договора с дьяволом. Тем не менее духа здесь зовут Азиель, а не Мефистофель, и то, что в книге вообще нет упоминания о Мефистофеля, указывает скорее на XVI век, когда имя Мефистофеля ещё не получило устойчивой связи с Фаустом. Самым чётким свидетельством того, что эта работа не является подлинной, оказывается употребление в тексте имени Johannis вместо Georgius. Как и в случаях с остальными текстами, мы не должны слепо верить указанным в книгах датам и местам опубликования.

Под знаком Рыб

Хотя до конца неизвестно, работал ли Фауст над приписываемым ему «Адским заклятием», можно с уверенностью сказать, что одно событие ускользнуло из поля его внимания. Предсказанное на февраль 1524 года соединение семи планет в знаке Рыб, всегда служившее источником тревоги, не могло быть секретом для такого искушённого в своём деле астролога, как Фауст. Все ждали ужасных событий. Считалось, что в 1484 году к ужасающему распространению сифилиса привело именно соединение Сатурна и Юпитера в знаке Скорпиона. Появление в знаке Рыб необычно большого количества планет заставляло многих предсказывать скорое наводнение библейского масштаба.

К тому же незадолго до этого, в 1499 году, Иоганн Штоффлер и Якоб Пфлаум в своём «Альманахе нова» предсказали наступление конца света в 1524 году:

«Определённые изменения и трансформации охватят весь мир… изменения, о которых не слышали ни историки, ни наши предки»{243}.

Предсказание Штоффлера и Пфлаума, в значительной мере отредактированное, разошлось в основном по научным кругам. Ситуацию в корне изменил знаменитый итальянский астролог Лука Гаурико (1476–1558), в 1512 году отправивший свой прогноз в рейхстаг Трира. Гаурико, изобразивший по-настоящему живую картину грозящей катастрофы в работе Prognosticon ah incarnationis, стал первым, кто заговорил о потопе, вызванном соединением планет. Встревоженный Людвиг V приказал Штоффлеру и Вирдунгу разобраться в этой ситуации, а вдохновлённый Леонардо да Винчи написал необычайно яркую картину бушующих водоворотов.

За несколько лет до этого Фауст находился в Гейдельберге, где мог обсуждать проблему с Вирдунгом, а Вирдунг определённо писал о грозящей катастрофе в 1520 году при обсуждении явлений в небе над Веной. Он раскрыл эту тему в работе «Практика» 1521 года. Вирдунг считал, что эффект соединения планет проявится в 1523 году и уже в 1524 году это приведёт к уничтожению пищи на земле и кораблей на море. Он, однако, не принадлежал к партии «Ноева ковчега» и склонялся к мысли о том, что наводнение не приведёт к долговременным последствиям. Вирдунг вычислил, что последствия потопа будут давать о себе знать ещё около 40 лет, интервалами, с точно рассчитанными до 1563 года.

Одним из наиболее влиятельных произведений того времени считается книга предсказаний Mirabilis Liber, или «Чудесная книга». Хотя авторство книги приписывали астрологу Фридриха III Иоганну Лихтенбергеру (1440–1503), работа была написана явно позднее и включала не только работу Лихтенбергера Prognosticatio («Предсказание») 1488 года, но также отрывки из «Краткого изложения откровений» Савонаролы 1495 года. Prognosticatio Лихтенбергера пользовалась успехом; выдержав 32 издания, эта работа до 1530 года разошлась тиражом около 10 000 экземпляров. Книга Mirabilis Liber впервые опубликованная в 1522 году, была вскоре перепечатана в Лионе Жаном Бессоном (в 1523 году, хотя на книге указан 1524 год) и не раз переиздавалась впоследствии. Тема катастрофы была у всех на слуху. В главе с названием «Ещё одно пророчество Хуана Ватигуеро» говорилось, что «… многие города и крепости на реках По, Тибр, Рона, Рейн и Луара будут разрушены сильнейшими наводнениями и землетрясениями».

Обложку астрологической «Практики» Леонарда Рейнмана, где рассказывалось «о великом и многообразном соединении планет» (1523), украшала картина, изображавшая планеты внутри гигантской рыбы, которая извергала на Землю потоки воды, уносившей с собой дома, церкви и мёртвые тела. Даже не столь радикально настроенные астрологи предсказывали выпадение необычайно обильных осадков в виде дождя и снега. Лишь немногие прогнозы противоречили общему мнению. Ещё в 1519 году племянник Пико делла Мирандолы, Агостиньо Нифо, написал работу «О ложном предсказании потопа», где отстаивал мысль, что затмение 1523 года не повлияет на эффект соединения планет. Нифо верил, что его контрпредсказание избавит людей от навязчивого страха потопа. Надежда оказалась напрасной. Вопрос в том, находился ли Фауст на стороне радикальных или умеренных астрологов. Независимо от позиции, его предсказания были забыты.

Пророки могли ещё 25 лет распространять вести о предстоящей катастрофе, и у людей было ровно столько же времени для переживаний. С изобретением книгопечатания открылась возможность с необычайной скоростью донести сигнал о приближающейся катастрофе до всех уголков Европы. Количество публикаций достигло пика в период с 1519 по 1523 год, когда 60 разных авторов написали на эту тему около 160 работ, тиражированных в количестве приблизительно 160 000 копий{244}.

По мнению известного хрониста XIX века Чарльза Маккея, изучавшего наиболее выдающиеся заблуждения и безумства человечества, в XVI веке Лондон заполонил целый «…рой… предсказателей и астрологов, с утра до вечера раскрывавших секреты будущего людям из всех общественных слоёв»{245}. Уже в июне 1523 года предсказатели достигли единства в том, что 1 февраля 1524 года Темза выйдет из берегов и грязные, несущие заразу воды затопят весь город и смоют до 10 000 домов. Если такое событие имело место, это значило, что ввиду полного отсутствия англоязычных публикаций по теме английским астрологам пришлось обратиться к литературе на иностранных языках{246}. Как бы там ни было, предсказание вызвало общую панику, нараставшую по мере приближения отмеченной даты, – и тонкий ручеёк тех, кто заранее собрал вещи и отправился пережидать события в Кент или Эссекс, превратился в уверенный поток. К началу 1524 года исход приобрёл истинно библейские масштабы.

За первую половину января из Лондона уехало примерно 20 000 человек (в 1500 году население английской столицы насчитывало всего около 40 000 жителей). Те, кто имел средства, перебрались на возвышенности Хайгейта, Хемпстеда и Блэкхита. От аббатства Уолтхэм на севере до Крейдона к югу от Темзы выросли палаточные городки. Приор церкви Святого Бартоломью в Смитфилде по имени Болтон, известный своим богатством и в равной степени легковерием, построил в Хэрроу-Хилл настоящую крепость, где разместил запас продуктов на два месяца. На случай, если к убежищу начнёт подступать вода, он построил целую флотилию лодок и нанял команду опытных гребцов. За неделю до назначенного срока Болтон переехал в свою крепость.

1 февраля лучи утреннего солнца осветили собравшуюся на берегах Темзы толпу. Поскольку был предсказан медленный подъём воды, самые храбрые решили, что смогут безопасно понаблюдать за началом потопа и успеют спастись в случае чего. Вероятно, какое-то время они продолжали стоять, наблюдая за спокойным течением Темзы и за тем, как солнце взбирается выше и выше по небосклону. Воды Темзы невозмутимо продолжали свой путь. Ничего не происходило. Но даже когда солнце опустилось за горизонт, люди всё равно не уходили по домам, боясь, что наводнение застанет их врасплох. Многие не сомкнули глаз до утра. На следующий день все вернулись к обычной жизни. Панические настроения сменились чувством стыда и облегчения, а потом – злобы. Хотя вся каста предсказателей рисковала нырнуть в Темзу, астрологи избавили себя от этой участи, придумав простой ход. Было объявлено, что в расчёты вкралась ошибка: потоп переносили на 1624 год.

Скорее всего, такие сцены происходили по всей Европе. По свидетельству Mirabilis Liber, Париж был охвачен «грабежом и разрушением». В прошлом вырубка лесов в некоторых частях Италии уже приводила к серьёзным наводнениям, и обещанный потоп выглядел очень реальной угрозой. Весть о грядущей катастрофе приходила вместе со странствующими проповедниками, астрологами и уличными певцами, сеявшими панику в каждом сердце. Для избавления от грядущего несчастья повсюду устраивались крестные ходы, проводились различные обряды. Как и во времена эпидемии чумы, описанные у Джованни Боккаччо, богатые старались уехать в горы; остальные жители строили ковчеги. В Германии богатые люди также уезжали в горы. В 1521 году на эту проблему обратил внимание Иоганн Карион, посоветовавший курфюрсту Иоахиму I Бранденбургскому до наступления потопа отыскать в Кройцберге возвышенность. Люди продавали собственность и бросали незасеянными свои поля. Об этом говорил даже Лютер, сумевший превратить свою проповедь об обрезании в дискуссию об астрологии и предзнаменованиях.

Тем временем в Германии стояла прекрасная погода. Обещанная катастрофа так и не случилась, и к концу года астрологам представилась возможность сопоставить свои предсказания с погодными наблюдениями. Ежедневные метеорологические наблюдения астролога из Болоньи показывали, что хотя на Италию не обрушилось цунами, 1524 год на самом деле оказался дождливее обычного. Позднее Кардано самодовольно написал о своей оппозиции теории потопа, предложенной Штоффлером, добавив при этом, что «погода стояла исключительно спокойная», как он и предсказал, когда ему было всего 20 лет{247}. С окончанием года страх, владевший всеми, мало-помалу улетучился. На карнавалах 1525 года в Италии публику забавляли непристойными шутками на тему потопа. Это особенно касалось венецианских карнавалов, где от рассказов площадных шутов девицы краснели, а взрослые мужи от восторга били себя по ляжкам. Оглядываясь назад, можно сделать вывод, что эти кривлянья «крайне отрицательно влияли на положение астрологов»{248}. Гораздо более точные предсказания Нифо и Кардано ничуть не уменьшили общей злобы, направленной на тех, кто называл себя астрологом. Впрочем, астрология была ещё далека от своего конца. Хотя астрологи ошиблись в предсказании потопа, «определённые изменения и трансформации» не только назревали и были выражены в столь общих терминах, что просто не могли не осуществиться.

Земля, охваченная убийством и кровопролитием

На обложке «Практики» Рейнмана был изображён не только потоп. На горе два человека играли на флейте и барабане. Чуть ниже группа крестьян с косами, цепами и вилами противостояла священникам католической церкви. В памфлете Иоганна Кариона 1521 года, кроме изображения ужасных ливней, показан рыцарь, вместе с крестьянами предающий мечу группу священнослужителей. В этом же памфлете издания 1522 года мы видим женщину и ребёнка, которых ждёт та же участь. На обложке книги Иоганна Коппа Practica Teutsch siege издания 1523 года изображена пушка, обстреливающая город. Наконец, в предсказаниях Ватигуеро, вошедших в книгу Mirabilis Liber, сказано, что «звёзды начнут сталкиваться друг с другом – и это будет знаком разрушения и уничтожения, грозящих почти всему человечеству».

Рыбы оказались акулами, и с небес на землю лилась не вода, а кровь. Измученные предсказаниями несчастий, доведенные до отчаяния двухлетним неурожаем, обиженные на высокие налоги и оскорблённые социальной несправедливостью, простые люди, которых подстрекало «революционное» священство, почувствовали возможность рассчитаться за старые обиды – и подняли знамя с изображением башмака.

Грубый башмак из сыромятной кожи был обувью низших сословий. Разительный контраст этого весьма скромного изделия и обуви благородных дворян, носивших шпоры, сделал башмак символом народных восстаний, вошедших в историю под названием «Крестьянская война» 1524–1525 года. Кроме прочего, в этом была игра слов. Немецкое слово «башмак» (Bundschuh) намекало на то, что было общим для всех простых тружеников – на их оковы (Bund).

Хотя в одном из лозунгов предлагалось мазать дворян коровьим навозом, конфликт в целом был не только сословным{249}. Войну называли крестьянской, но в ней участвовали не только крестьяне. Бедных ремесленников и крестьян возмущали чрезмерное налоговое бремя и произвол властей. Поскольку рост цен, как настоящее проклятие века, затрагивал не только бедняков, то к восставшим примыкали даже представители среднего класса и дворянства. Ряды восставших пополняли оставшиеся без дела, битые жизнью ландскнехты, многие из которых в своё время вышли из крестьянского или ремесленного сословия. Это была революция.

Хотя XVI век часто считают временем, когда Ренессанс пересекся с Реформацией, а искусство с религией, всё же сердцем империи было восстание и борьба между личностями, определявшими ту эпоху. В те времена политика и религия были двумя сторонами одного и того же клинка. Однако народное восстание возглавлял не Лютер, а люди типа Ганса Дударя. В 1476 году около 40 000 паломников посетили деревню Никласхаузен, чтобы услышать проповедь этого молодого пастуха и музыканта. Его проповеди несли идеи революционного коммунизма, проникавшие в сердца слушателей. Это так сильно задело представителей священства, что взгляды Ганса объявили «дьявольщиной». Несмотря на то что Ганс привлёк на свою сторону огромную армию сторонников, Дударя вскоре арестовали, а его армию отвлекли обманным манёвром. Потом на сцену вышел Лютер, внесший вклад в борьбу проповедями, направленными против крестьян, в поддержку феодальной повинности. Лютер не был революционером.

В детстве Фауст наверняка не раз слышал рассказы о восстаниях и видел ссыльных калек, просящих милостыню. В молодости он мог наблюдать за «восстанием Бедного Конрада». С того времени пламя тлело около 30 лет, периодически разгораясь то в Шпейере, то в Брайсгау близ Штутгарта, то в долине Верхнего Рейна, пока всё не закончилось кровавым побоищем 1524–1526 годов.

По некоторым оценкам, в Германии при численности населения всего около 10 или 11 миллионов человек под «башмачными» знаменами маршировал чуть ли не один житель из каждых тридцати трех. Разумеется, современники сильно расходились в количественных оценках. Если в письме архиепископа Фердинанда его старшему брату – императору количество восставших оценивалось в 300 000, то записи Марио Санутоса ограничивают эту цифру до 200 000, а другие источники называют всего 100 000 человек. Современные оценки, базирующиеся на довольно скудных данных, дают итоговую цифру в 151 500 восставших плюс, возможно, ещё 30 000{250}.

Волнения начались в июне 1524 года при уборке урожая в ландграфстве Штюлинген (Южный Шварцвальд), вдали от мест, где тогда находился Фауст. Фольклор связывал начало восстания с прихотью графини, во время уборки урожая заставившей крестьян собирать улиток. Около тысячи крестьян, возмущённых произволом, взбунтовались и выбрали своим командиром ландскнехта Ганса Мюллера. Восстание быстро развивалось.

Фердинанд призвал на помощь Швабскую лигу, но ситуация вынудила архиепископа согласиться на переговоры с мятежниками. Быстрый рост армии мятежников повлиял на Итальянскую военную кампанию Карла V: многие остававшиеся у него ландскнехты переметнулись на сторону противника. Пытаясь выиграть время, Лига начала переговоры с восставшими, а в это время агенты, старавшиеся внести раскол в движение, предлагали двойное жалованье тем, кто согласится воевать в Италии. Завидев повстанцев у своих ворот, другие города начали учреждать особые суды, в которых рассматривались жалобы населения, но и эти меры служили лишь затягиванию времени. С приходом зимы тактика подействовала: ледяной ветер вернул многих несогласных к их очагам.

Лишённый престола герцог Ульрих увидел в этом возможность получить назад земли, отобранные у него в Вюртемберге. Приняв странный титул «Ульриха Крестьянского» и отказавшись от претензий к крестьянам, Ульрих выступил в новой для себя роли друга и защитника угнетённых. Зимой он собрал наёмную армию, пополнив ряды крестьянским отрядом фон Бульгенбаха, и в конце февраля 1525 года двинулся маршем на Штутгарт.

Несмотря на имевшиеся шансы, его старания вернуть герцогство потерпели неудачу. Из-за поражения Франции в Италии швейцарские наёмники покинули Ульриха, а оставшиеся у него добровольцы не могли противостоять профессиональным солдатам Швабской лиги. Вскоре Ульриху пришлось опять пуститься в бега. Впрочем, его поражение не принесло мира. Знамя народного гнева развевалось по-прежнему высоко.

Продолжая тянуть время, Лига начала переговоры с кузнецом Ульрихом Шмидтом, возглавлявшим Балтрингенский отряд из 10 000 человек. Вообразив, что теперь-то их услышат, повстанцы составили огромный список, куда вошло более 300 претензий. В начале марта подмастерье Себастьян Лотцер, хорошо знавший Библию, выразил жалобы в более лаконичной форме. Вскоре его «12 статей» были напечатаны и получили широчайший резонанс, став программным документом Крестьянской войны. Текст оговаривал вопросы назначения приходских священников, церковной десятины, личной зависимости, запрета свободно ловить дичь, птицу и рыбу, возможности пользоваться лесом, барщины и оброка, взаимоотношений господина и крестьянина, непомерной арендной платы, введения новых законов и отмены посмертного побора. Текст был выдержан в благочестивом тоне, а политические требования носили религиозный характер, что придавало всему документу удвоенную силу. За короткое время было отпечатано 25 000 экземпляров крестьянского манифеста. Главное требование было простым: отмена феодальной зависимости. По сути, речь шла о смене общественного порядка.

Крестьянские бунты продолжились в марте и апреле на всём пространстве от Боденского озера до стен Вюрцбурга. Число восставших снова увеличилось за счёт ландскнехтов, возвращавшихся домой после Итальянской кампании. Хотя повстанцы одержали много побед, испытав лишь несколько поражений, и их моральный дух был на высоте, на этот раз Лига оказалась готова к борьбе.

По дорогам маршировали колонны из тысяч пехотинцев, ветер доносил то звон оружия, то ржание лошадей. Над лесом из пик ландскнехтов развевалось знамя, хорошо заметное издалека. На золотом полотнище отчётливо различались три золотых льва. При виде знамени повстанцев одолевали тяжёлые мысли: герб принадлежал Георгу III Трухзесу (Стольнику) фон Вальдбургу (1488–1531), возглавлявшему армию Швабской лиги. Георг III, уже выбивший несговорчивого герцога Ульриха из Штутгарта, теперь намеревался разделаться с взбунтовавшимися крестьянами.

Для отвода глаз Георг III Трухзес (по прозвищу Крестьянский Георг) начал переговоры, чтобы отвлечь противника и получить время для развёртывания своих войск. В начале кампании произошли короткие столкновения с Балтрингенским отрядом и отрядом из Лейпгейма. 4 апреля 1525 года состоялось первое решительное сражение Крестьянской войны, в котором повстанцы были разбиты.

Трухзес одерживал победу за победой, однако война была далека от окончания. Восставшие продолжали захватывать города и замки, а их ряды пополняли новые сторонники. В одном только 1525 году было разрушено около 1000 замков и церковных зданий. В руках повстанцев оказались Гейльбронн, Штутгарт, Эрфурт и другие крупные города. Хотя Трухзес показал, что он в состоянии разгромить противника на поле боя, население охватила паника. Лютер в своих проповедях истерически порицал такие настроения. Придя в Виттенберг на проповедь, повстанцы заглушили речь Лютера звоном колоколов и бросили ему копии «12 статей». Лютер опасался, что крестьяне могут одержать верх, и боялся за свою безопасность. Назвав восставших орудием Сатаны, Лютер призывал дворян без жалости расправляться с бунтовщиками{251}.

В мае – июне 1525 года произошли кровопролитные сражения, решившие исход Крестьянской войны. Некоторые группы повстанцев продолжали сопротивляться, вспыхивали новые восстания, но в итоге крестьянская мечта о лучшем устройстве мира потонула в крови их братьев.

Хотя крестьяне превосходили армию Лиги числом, их отряды были разбросаны на большой территории. Силы повстанцев ослаблялись отсутствием единого командования и постоянными спорами между радикально и либерально настроенными командирами. К тому же в сравнении с командирами ландскнехтов им просто не хватало боевого опыта. Лига, продемонстрировавшая крестьянским вождям своё двуличие, при финансовой поддержке Фуггеров и Вельзеров, могла опереться на жестокого Трухзеса и на других закалённых бойцов, вроде Георга фон Фрундсберга. Готовность, с которой крестьянские вожди соглашались на переговоры, никогда не шла на пользу, а желание сражаться с превосходящими силами врага, при всей храбрости восставших, представляла грубую тактическую ошибку.

Если соединение планет не принесло библейского потопа, то в ретроспективе слова астролога можно было расценить как предсказание потоков крови и слёз. Почти то же предсказывал Лютер: «Земля, охваченная убийствами и кровопролитием»{252}. Считается, что за время Крестьянской войны погибло около 100 000 человек, причём далеко не все умерли на поле боя. В XVI веке не существовало Женевской конвенции. Жестокость была нормой. Пленных крестьян публично сжигали заживо, закапывали в землю, рубили им головы, вспарывали животы и колесовали. Призыв к свободе сменился криками наказуемых скорым судом. Потерпевшее поражение и втоптанное в грязь крестьянство оставалось под тяжким гнётом феодального рабства ещё два столетия.

Зная то, что мы знаем о Фаусте, нелегко определить, на какой стороне находились его симпатии. Связь с повстанцами могла погубить его карьеру – и, возможно, это произошло. Исторические документы, составленные после 1524–1526 годов, отражают более чем драматические события. Хотя Фауст мог держать в благоговейном ужасе любую аудиторию, его учёность направлялась в первую очередь на интеллектуалов – и тех, кто нуждался в его услугах. До начала Крестьянской войны Фауст был занят поиском покровителя или клиента благородного происхождения, такого как фон Зиккинген и епископ Бамбергский. Более поздние высказывания Фауста говорят о нём как о человеке с благородными целями. Но, как известно, некоторые дворяне перешли на сторону простого народа, и прежняя дружба Фауста с фон Зиккингеном могла добавить радикализма его политическому кредо. Образованные люди презирали крестьян за грубость и неграмотность, а учёных и студентов XVI века едва ли заботила социальная справедливость. Если Фауст сыграл какую-то роль, он мог быть только астрологом, но никак не повстанцем, и в этом случае его участие неизбежно вскрылось бы по окончании боевых действий. Вовлечение Фауста в революцию выглядит маловероятным. Впрочем, оказавшись в сельской местности, он вряд ли мог избежать пассивного участия, но, судя по преданию, в 1525 году Фауст находился вдали от войны.

Ауэрбахов погребок

Благодаря Гёте один случай, имевший место в Лейпциге в Ауэрбаховом винном погребе, оказался накрепко связан с именем Фауста. Две бронзовые статуи, охраняющие сегодня вход в этот винный погребок, напоминают о том моменте в истории здания, когда оно едва не исчезло. В 1911 году бывший постоялый двор Ауэрбаха купил богатый производитель чемоданов по имени Антон Мадлер, решивший снести здание, чтобы построить на его месте новый павильон. Неожиданно резко отрицательная реакция местного сообщества заставила Мадлера пересмотреть планы, и вместо чугунного шара он прибег к услугам художников. Оформление входа в погреб поручили скульптору Мэтью Молитору, и в 1913 году здесь были установлены его «Фауст и Мефистофель» и «Поющие студенты». Выставленная вперёд левая нога Фауста из скульптурной группы «Фауст и Мефистофель» натёрта до золотого блеска руками бесчисленных туристов, как говорят, «на удачу». В 1999 году Бернд Гобель завершил работу над скульптурами, изображающими Фауста и Маргариту и Мефистофеля и Марту, по сюжету Гёте. Женские фигуры, изваянные обнажёнными, как бы стараются защитить себя от приближения дьявольского дуэта. Но даже целая толпа скульптурных персонажей не в состоянии рассказать правду о визите Фауста в Ауэрбахов погреб.

Создавая впечатляющую картину разгула в Ауэрбаховом погребке, Гёте взял за основу эрфуртскую легенду о вине, вытекающем из стола, и эрфуртско-боксбергскую историю о чуть было не отрезанных носах. Но Гёте также использовал историю, которую нельзя обнаружить в каких-либо источниках: герой убегает из опасной ситуации верхом на бочке.

Хотя история, написанная пером бессмертного Гёте и воплощённая в бронзе, выглядит вполне монументально, уместен вопрос: а насколько она правдива? Современники Фауста никогда не говорили о его визите в Лейпциг. Хотя эта история впервые появилась в 1588 году в новом издании книги Шписа 1587 года, в ней не упоминалось названия Ауэрбахова погребка. Однако на стенах подвала представлены две фрески, изображающие события из легенды и датированные 1525 годом, а в Лейпцигской хронике XVII века есть упоминание о визите Фауста в этот город.

Неудивительно, что Фауст посещал этот подвал. Мы не раз видели его в гостиницах и трактирах – особенно в «народной книге» о Фаусте, где его почти всегда изображали в компании буйно веселящихся студентов. Находились такие, кто принимал всё за чистую монету, считая рассказ об Ауэрбаховом погребке очередным доводом против Фауста. Кроме преувеличений в таких историях есть доля правды: немцы, как правило, любят крепко выпить. Автор, скрывавшийся под инициалами P.F., называл Фауста «богом Бахусом». В его переводе «народной книги» сказано, что Фауст устроил пирушку на «обычный немецкий манер», когда все гости должны как следует напиться{253}. Это мнение время от времени подтверждали сами немцы. Так, в 1522 году Матеус Фридрих писал: «Больше чем другие страны Германия была и остаётся пораженной чумой – тем дьяволом, который заставляет людей пить»{254}. Осуждающий тон Фридриха и P.F. – это подход религиозного моралиста, и не стоит забывать, что переводной вариант «народной книги» о Фаусте был произведением религиозной направленности, а Фридрих, возможно, учился в Виттенберге у Лютера. Наконец, P.F. пишет об иностранцах и может позволить себе некоторые преувеличения. Всё же нельзя недооценивать роль алкоголя во времена Фауста. В начале XVI века в Германии культура пития занимала одно из центральных мест в жизни немцев. Питейные заведения были общественным институтом, по фактическому значению не уступавшим церкви. Мужчины встречались в трактирах, чтобы вести дела и заключали сделки под традиционный тост, тем самым определяя свои социальные роли{255}.

Трактиры и постоялые дворы были действенным каналом влияния, независимым от гильдии и городского совета, то есть официальных собраний, жёстко контролируемых властью. Естественно, что люди вроде Фауста нередко устраивали здесь свои дела. К примеру, Парацельс пропагандировал свои религиозные идеи как раз на постоялых дворах и в трактирах, встречая те же обвинения в пьянстве – особенно в тех случаях, когда его мнения не отвечали позиции местной власти. То, что более поздние авторы ставили Фаусту в вину, считая его шарлатаном, на самом деле представляло удобную среду, в которой Фауст преследовал свои цели. Известно несколько историй о Фаусте, где действие происходит на постоялом дворе. Так, в одном из рассказов Фауст сковал рты пьяных орущих крестьян{256}. Ещё более живучей оказалась история об Ауэрбаховом погребке – или о том, как Фауст прокатился на непочатой бочке с вином. Но почему именно в Лейпциге?

Уже в те времена Лейпциг был университетским городом. Лейпцигский университет, Alma mater Lipsiensis, официально учреждённый римским папой Александром V, открыл свои двери 2 декабря 1409 года. Доктор Симон Писторис-старший (1453–1523), профессор медицины Лейпцигского университета, был также известен как сторонник использования астрологии в медицине. Возможно, поэтому тогдашний нюрнбергский конкурент доктора Писториса, в прошлом астролог Мартин Поллиш (Меллерштадтский), в 1510 году или чуть ранее с некоторым раздражением написал: «Из-за того, что в Лейпциге астрологические суждения продаются по более высоким ценам, нежели в Нюрнберге, тамошних астрологов ценят выше, чем здешних»{257}. Странствующий учёный вроде Фауста, без сомнения, мог найти дорогу к дверям этого благородного учреждения с его астрологическими традициями и более дорогими ценами. Но там, где есть университет, там живут студенты, а где живут студенты – там пьют вино, и мы закономерно оказываемся у винного погреба.

Если Фауст действительно посетил Лейпциг, он должен был увидеть большой, шумный город. Уже с XII века Лейпциг получил известность своими ярмарками, а в XVI веке город процветал. По давней традиции ярмарки всегда проходили во время Пасхи и на праздник святого Михаила (29 сентября), а с 1458 года была учреждена ещё одна, новогодняя ярмарка. С 1507 года ярмарки получили статус государственных (Reichsmessen). Город был переполнен студентами, торговцами и ремесленниками, которых привлекали возможность учёбы, ярмарки и прочее. Многие из них хорошо знали дорогу к группе разнообразных зданий, располагавшихся около рыночной площади и принадлежавших некоему доктору Генриху Штромеру из Ауэрбаха (ок. 1478–1542). Здесь были устроены торговые ряды, предлагавшие, если верить Лейпцигской хронике, «великое множество товаров, продававшихся и покупавшихся с большой охотой»{258}.

Доктор Штромер – или, как его привыкли называть, Ауэрбах – был доктором философии и медицины, деканом медицинского колледжа, членом городского совета и, несколько позднее, личным врачом курфюрста Саксонии Фридриха III. Группа строений, со временем получившая название «Ауэрбахов двор», возводилась медленно и частям. Основное здание было построено в 1438 году, и первым владельцем стал судья, доктор Николаус Шультхесс. Это было солидное четырехэтажное строение, состоявшее наполовину из дерева. В 1519 году Ауэрбах купил этот дом у наследников городского советника Ганса Хоммельшайна. За несколько последующих лет Ауэрбах прикупил соседние здания, а в 1530 году начал стройку, закончившуюся только через 8 лет. К моменту окончания строительства здесь было устроено около сотни погребов, которые могли использоваться торговцами во время ярмарок, а также прилавки, две галереи, «удобные комнаты, гостиные и спальные помещения» и отличная конюшня. В 1525 году, незадолго до предполагаемого визита Фауста, Ауэрбах открыл ещё один винный погреб{259}.

Как отмечала Лейпцигская хроника, «некоторые говорят, что известный доктор Фауст, будучи в Лейпциге, останавливался у него [Ауэрбаха]». Впрочем, этот факт оспаривается{260}.

Хотя неизвестно, где на самом деле жил Фауст, легенда до сих пор связывает его с этим домом. Рисунки, сделанные на стенах, подписаны 1525 годом – и, как говорят, бочонок, хранящийся в погребе, в точности напоминает тот, на котором прокатился сам Фауст. Но, если Фауст и встречался с Ауэрбахом, тот предпочёл не увековечивать это событие.

В «народной книге» говорится, что Фауст пробовал рейнские вина, но отдавал предпочтение венгерским, из Будапешта, а также вину, полученному от одного трактирщика из Равенсбурга. Кроме того, Фауст хорошо изучил винные погреба герцогов Саксонского и Баварского и епископа Бамбергского, но никогда не пил больше, чем в Лейпциге. Если верить книге, во время волшебного путешествия по свету Фауст посещал Лейпциг и был в замке, где восторгался «большим сосудом», но это не были владения Ауэрбаха{261}.

Судя по «народной книге», Мефистофель одевал Фауста и его ассистента в самые лучшие одежды, и посещение Лейпцига не было случайным, поскольку этот город славился роскошными тканями. Говорили, что в городе у Фауста был друг по имени Виктори, врач по профессии, прежде учившийся в Виттенберге, которому он писал о космологии и о своём путешествии по свету. Хотя уже первые упоминания о Фаусте подтверждают информацию о визите в Лейпциг (по легендам XVI века), ни одно из этих упоминаний не связано напрямую с его чудесным катанием на бочке{262}.

К примеру, Видман добавил главу, названную «Доктор Фауст дарит студентам в Лейпциге бочку вина», когда пересказал эту легенду в издании 1599 года. В 1674 году Пфитцер переделал рассказ Видмана, несколько изменив текст и уменьшив размеры бочонка. В 1728 году появилась новая версия, а в 1839 году была записана народная легенда, повторявшая описание тех событий. Гёте, в бытность студентом регулярно посещавший погребок, обнаружил там экземпляр «народной книги», по традиции прикованный цепью к стене, и это побудило его написать знаменитую сцену{263}.

Приключение начиналось примерно так же, как путешествие Фауста в Мюнхен. Когда Фауст находился в Виттенберге, к нему обратились студенты (из Венгрии, Польши, Каринтии и Австрии) или, если верить Пфитцеру, польский дворянин, желавшие увидеть Лейпцигскую ярмарку. Кому-то хотелось просто удовлетворить любопытство, другие предполагали немного заработать. Мотивы Фауста остались неясны. По старому народному преданию, записанному в 1839 году, это Мефистофель подбил Фауста отправиться в Лейпциг: «Что ты всё один да один? Сидишь, как сыч на болоте»{264}. Фауста уговорили отправиться в Лейпциг.

В более поздних вариантах истории Фауст, как магический таксист, доставил своих приятелей в город. Если у Видмана вся компания прошла семьдесят километров пешком, то у Пфитцера Фауст «сделал колдовством» крестьянскую повозку и лошадей, куда его спутники «забрались с большим удовольствием и быстро отправились в путь». У Видмана путешествие прошло гладко. Если же верить Пфитцеру, очень близко от повозки пробежал заяц (примета неудачи), что навеяло «дурные предчувствия». Впрочем, все так долго спорили, дурное ли это предзнаменование или нет, что ещё до заката, «к великому изумлению», оказались в Лейпциге{265}.

На другой день, слоняясь по ярмарочным рядам, спутники подошли к винному погребу, где погребщики (которых звали «стрелками» или «белыми халатами», за их длинные белые одеяния) пытались достать из подвала огромную бочку. Если Видман утверждал, что бочка вмещала от 16 до 18 вёдер вина, то Пфитцер ограничил этот объём всего семью или восемью вёдрами. Какой бы ни была бочка, «стрелки» никак не могли с ней справиться. В варианте 1728 года Фауст и его приятели долго хохотали над неловкими погребщиками. По Пфитцеру, Фауст со всем ехидством осведомился: «Что это вы такие неловкие, не можете таким числом выкатить из погреба одну бочку? Вообще-то с этим и один человек может справиться, если поработает умеючи»{266}.

Нетрудно представить, чему это привело: забыв про бочку, «стрелки» принялись ругаться. Они-то и посоветовали Фаусту, если он такой смелый, выкатить бочку самому, «чёрт бы его побрал». Хозяин подвала, в этот момент появившийся на сцене, решил, что ничем не рискует поднял ставки, предложив бочку в качестве награды тому, кто сможет решить задачу. Собравшаяся толпа приготовилась увидеть чудо или драку. Фауст спустился в погреб. Через минуту он выскочил наверх, как пробка от шампанского, сидя верхом на пресловутой бочке. Возразив, что это было сделано «против природы», хозяин подвала с большой неохотой выполнил обещание. На этот раз Фауст, к его чести, поделился добычей. Он устроил грандиозную пирушку, продолжавшуюся несколько дней – до тех пор, пока из бочки не выпили всё до капли{267}.

13. Все победы в Италии (1521–1527)

«Теперь весь мир охвачен войной», – писал Бенвенуто Челлини{268}.

Кто-то, предположительно Меланхтон, высказал мысль, что Фауста не было ни в Лейпциге, ни вообще в Германии и он не мог наблюдать события Крестьянской войны, поскольку находился гораздо южнее вместе со столь востребованными солдатами Швабской лиги. Несомненно, спорадический характер Итальянской кампании допускал такую возможность. Однако, как писал Манлий со слов Меланхтона, «маг этот Фауст, гнусное чудовище и зловонное вместилище многих бесов, в хвастовстве своем дошел до такой нелепости, будто только ему и его чарам императорские войска обязаны всеми своими победами в Италии»{269}.

До начала 1520-х годов таких побед было не слишком много. Хотя Максимилиан I с успехом представлял себя «последним рыцарем», его военная кампания складывалась в основном неудачно. В период действий Камбрейской лиги с 1509 по 1515 год подавляющее большинство военных побед одержала Франция. Однако с воцарением Карла V военачальники империи увенчали себя победными лаврами. Начиная с 1522 по 1530 год Карл V и его союзники вырвали у французов целый ряд побед, и Фауст вполне мог заявить на них свои магические претензии. В частности, империя нанесла французам знаменательный удар в битве при Павии, где французы понесли потери, каких не испытывали со времён битвы при Азенкуре. Учитывая, что действия Максимилиана были слабыми и неэффективными, могло показаться, что магия действительно повлияла на армию империи самым неожиданным и решительным образом.

Само собой, Манлий утверждал, что Меланхтон не верил ни одному слову Фауста: «Это нелепейшая ложь; говорю об этом единственно с целью предостеречь юношей, дабы не спешили они доверяться подобным людям»{270}. Впрочем, мы тоже не обязаны принимать взгляды Меланхтона (или Манлия). Важно всего, что приписываемое Фаусту утверждение передано в форме некоего наставления ученикам, что делает маловероятным (но, конечно, не отрицает) возможность того, что Фауст говорил именно так. Хотя Меланхтон мог слышать это от других, однако расположение отрывка в тексте после описания приключений Фауста в Виттенберге наводит на мысль, что он, возможно, слышал эти слова от самого Фауста. Впоследствии Лерхеймер действительно утверждал, что Фауст познакомился с Меланхтоном, когда они оба находились в Виттенберге.

Если Фауст всё же сделал подобное заявление, то какого рода магию он имел в виду? Рассмотрев уже известные данные о его карьере, можно составить достоверную картину фаустовских магических услуг. Сотрудничество с фон Зиккингеном, не делавшим, как считали, ни одного шага без совета астролога, а затем составление письменного астрологического заключения для Георга III, епископа Бамбергского, допускало возможность службы Фауста в качестве военного астролога. К примеру, он мог определять дни, благоприятные для действий императорской армии. Но Меланхтон говорил конкретно о магии. При всех демонических способностях, плащах-самолётах и прочих магических силах, находившихся (по преданию) в его распоряжении, «князь некромантов» мог прибегнуть к самым разным запретным практикам, в том числе, возможно, к изготовлению алхимического золота, необходимого императору для его заграничных войн.

Оказавшись в Италии, Фауст мог обнаружить, что здешние воины интересуются тайными искусствами не меньше, чем его соотечественник фон Зиккинген. Как астролог, привыкший действовать в кругах высшего общества, к тому же искавший покровительства, Фауст должен был познакомиться с руководителями военной кампании: у него просто не было другого способа предложить свои услуги, чтобы пробиться к славе и богатству.

Один из таких руководителей – итальянский кондотьер Альфонсо д’Авалос, маркиз дель Васто, впоследствии ставший губернатором Милана (1538–1546) и увековеченный Тицианом. Известно, что после 1543 года дель Васто советовался с Кардано по поводу своего гороскопа и, вообще, проявлял большой интерес к оккультному. Он также покровительствовал Джулио Камилло Дельминио (1480–1544), которого чаще называли Джулио Камилло, создателю L’idea del theatro, или «театра памяти», – необыкновенного строения, специально созданного для доступа ко всем работам Цицерона, вплоть до отдельной фразы и слова, и организованного согласно представлениям автора о Вселенной. Говорили, что размеры модели, построенной Камилло, были достаточно велики, чтобы внутри «театра» могли одновременно находиться по крайней мере два человека. В 1532 году Виглий Зухениус в письме Эразму описал строение как «амфитеатр работы необыкновенной и весьма искусной», заметив, что «всякий, кто попадает туда в качестве зрителя, обретает способность держать речь о любом предмете, по гладкости сравнимую разве что с цицероновской»{271}. Однако изобретение представляло собой нечто большее, чем просто средство гармонизации речи.

Камилло, следовавший герметико-каббалистической традиции Пико делла Мирандолы, конструировал свой театр по этим принципам. Отражая порядок вечных истин, «театр» демонстрировал «универсум, разворачивающийся из первой причины через все стадии творения». В этой сложной пространственно-мнемонической системе универсум запоминался благодаря органической связи всех уровней – от ангелов до планетарных сфер и далее к человеку, – с подлежащим им вечным порядком. «Театр» Камилло был также необычайно сложной магической машиной. Строение украшали изображения планет, действовавшие в роли астральных талисманов и распространявшие своё влияние так, что оно могло быть направлено в нужное русло для совершения определённого действия. Считалось, что оператор «театра» мог использовать магическую силу Вселенной – разумеется, при условии овладения частью космической гармонии, воплощённой в его замысловатой структуре. Популярность творения Камилло была такова, что его описание, опубликованное в Венеции в 1520 году, переиздавали 10 раз. Италия, давшая миру герметическую традицию, стала благодатным местом для чародея эпохи Возрождения. Для Фауста это был поистине дом родной.

Не только Фауст заявлял о способности применять магию в военных целях. Изучить возможную активность в этом направлении позволяют некоторые прецеденты. Хартлиб описывал встречу с известным воином, в 1455 году рассказывавшим, что рыцари Тевтонского ордена всегда планировали военные кампании, гадая на гусиной грудной косточке, особенно ценной для предсказания погоды. Стандартной частью арсенала чародея было соединение магических армий. В «Книге священной магии мага Абрамелина» предусмотрена специальная формула как раз для этого случая. Чародей может вызвать целую армию из неопределённого количества «вооружённых людей» или даже, «в случае осады», вызвать духов. Авраам из Вормса, предположительно являющийся автором «Книги священной магии», утверждал, что однажды произнёс такое заклинание. По словам Авраама, он спас Фридриха I (1369–1428), курфюрста Саксонского, в одном из жестоких сражений периода Гуситских войн, вызвав заклинанием отряд из 2000 рыцарей.

Сочинения Авраама могли быть написаны примерно в XIV веке, однако более надёжно атрибутированный «Кодекс 489» также включает заклинания для немедленного вызова вооружённых отрядов. Произнеся особые заклинания, можно было прибавить к вооружённому отряду целую крепость с защитниками либо вызвать «вооружённые отряды неисчислимой силы». Подобно Аврааму из Вормса, составитель «Кодекса» также утверждал, что использовал заклинание и вызывал «бесчисленные орды» демонических рыцарей для нападения на императора и его свиту, которые охотились в глухом лесу, а затем чудесным образом возвёл замок, послуживший укрытием. Составитель «Кодекса» описывал это как проверку своих магических формул, но император и сопровождавшие его рыцари наверняка восприняли его действия как злую шутку: замок и нападавшие вдруг исчезли, а они остались стоять посреди болота. В «народных книгах» есть несколько примеров того, как Фауст вызывал эти сверхъестественные рати. Однако лучший примером того, как Фауст мог советовать военачальникам, даёт случай с Конрадом Киезером (1366 – ок. 1405) из Айхштетта.

Киезер был медиком по образованию, солдатом по случаю и дипломатом по должности. Он также был астрологом и вдобавок чародеем. Одно время Киезер служил у Стефана III, герцога Байерн-Ингольштадтского, пока не лишился места. В попытке задать своей карьере прежнее направление Киезер написал огромный трактат об оружии и других предметах, под названием Bellifortis (букв. «Сильный в войне») (ок. 1405){272}. В наши дни рукопись получила известность из-за технических иллюстраций. Однако в своём произведении автор не ограничивался инженерными описаниями, рассуждая о возможностях использования магии в военных целях. Киезер давал рекомендации по производству неугасимых факелов, о применении оленьей шкуры для защиты от раны в бою – и о том, как изготовить самонаводящиеся охотничьи стрелы с использованием перьев или меха убитых животных. В некоторых рецептах он ступал на зыбкую почву колдовства. Книга разошлась в огромном количестве копий, подделок и адаптаций, пользовавшихся популярностью вплоть до XVII века. Нет ничего не обычного в предположении, что Фауст мог ознакомиться с содержанием Bellifortis и использовать книгу в общении с потенциальными клиентами.

Если Фауст находился вместе с императорской армией, а не вдали от мест боевых действий, тогда в соответствии с его заявлениями он должен был следовать на юг. Резонно предположить, что Фауст раскидывал свои карты и делал предсказания исключительно для «высшего» военного руководства. Возможно, он встречался с Георгом фон Фрундсбергом, в период Итальянской кампании возглавлявшим наиболее крупные силы наёмников. Фон Фрундсберг не в первый раз был в Италии и вообще на войне. В 1499 году он сражался против французов в Милане. В 1504 году он участвовал в войне за Баварию – Ландсгут на стороне Максимилиана I. В 1519 году фон Фрундсберг вместе со своими людьми воевал против Ульриха Вюртембергского. В 1521 году фон Фрундсберг находился у стен Мезьера вместе с фон Зиккингеном, а это даёт основания полагать, что он был наслышан о Фаусте – и, возможно, даже встречался с ним. Год спустя фон Фрундсберг отличился в битве при Бикоке. На портрете кисти Кристофа Амбергера показан сильный человек в чёрных латах, с алебардой, зажатой рукой в железной перчатке, с открытым забралом и неожиданно дружелюбным лицом. Фон Фрундсберг изображён человеком действия, без обычного для ландскнехтов роскошного плюмажа. Но если, как уже говорилось, к возможностям магии прибегали даже рыцари Тевтонского ордена, несомненная твёрдость фон Фрундсберга не могла служить препятствием для общения с некромантом, особенно таким, которого хорошо знал его старый товарищ по оружию фон Зиккинген.

Четырёхлетняя война (1521–1525)

Пока император Карл V укреплял свои позиции, вступая в альянсы с римским папой Львом X и Генрихом VIII, Робер де ла Марк спешил к границам нынешних Голландии, Бельгии и Люксембурга вместе с Карлом, герцогом Гельдерским, а Генрих д’Альбре (Генрих II Наваррский) перешёл границу Франции и оказался в Испании. Какое-то время события развивались неудачно. Несмотря на успехи фон Зиккингена и испанских новобранцев, фортуна приняла сторону империи – в основном по вине самих французов. С этого момента мы и начнём, учитывая неопределённость заявлений Фауста, претендовавшего на «все победы».

Капитан армии Франциска I Оде де Фуа (1485–1528), виконт де Лотрек, немного получал удовольствия от жизни в Милане. Де Фуа уступил миланскую квартире сестре, в то время фаворитке Франциска, однако в 1521 году ему ещё придётся об этом пожалеть. На севере немецкие ландскнехты перешли Альпы и начали движение через Трентскую долину. На юге итальянский кондотьер, лейтенант императорской армии Фернандо д’Авалос (1489–1525), маркиз Пескары, оставил Неаполь. Армия императора осадила Парму, но вскоре сняла осаду из-за угрозы со стороны войск Альфонсо д’Эсте (1476–1534), герцога Феррары. На время показалось, что продвижению императорской армии положен предел, но герцог Феррара потерпел неудачу, и папский кондотьер Джованни де Медичи (1498–1526), нанёсший поражение венецианским союзникам Франции, открыл войскам Карла V дорогу на Милан.

Встреча императорской и папской армий привела к столкновениям между швейцарцами, сражавшимися теперь как за Францию, так и за империю. Обеспокоившись развитием событий, Швейцарская конфедерация приказала отозвать все свои воинские подразделения. К своему разочарованию, де Фуа обнаружил, что швейцарцы уходят – за исключением наёмников, получавших деньги от папы. Де Фуа вернулся в Милан, где обнаружил, что его меры пресечения не пользуются успехом у населения. Как только на горизонте появились флаги империи, в городе начались беспорядки. Де Фуа, опережаемый венецианскими союзниками, отступил из Милана в Комо.

Как всегда, ход войны определили деньги. К концу года были исчерпаны значительные средства, в 1521 году выделенные государствами Нижних земель. Хотя Карл V добился серьёзного дипломатического успеха в Англии, а по Виндзорскому договору обе стороны обязались вторгнуться в Италию в 1524 году, император вынужденно распустил большую часть своей армии. Некромант-одиночка остался не у дел. Что ещё хуже, кончина Льва X заставила швейцарцев отдать предпочтение французам, а оказавшиеся без работы немецкие ландскнехты с готовностью приняли золото от короля Франциска I. Баланс сил снова изменился неожиданно и драматически резко.

Весной 1522 года де Фуа двинулся на Милан, надеясь вновь захватить город. Однако он обнаружил, что заново построенные укрепления сделали Милан практически неприступным, а разъярённые жители ждут не дождутся возможности пустить французам кровь из носу. Беспокойство де Фуа усиливало ещё и то, что наёмники швейцарцы проявляли недовольство из-за задержек в выплате жалованья. 26 апреля недовольство переросло в открытый бунт. Швейцарцы потребовали атаковать, как они считали, слабые позиции императорских войск в Бикоке, совсем рядом с Миланом. Наёмники, предчувствовавшие лёгкую победу над более слабым противником, собирались погреть руки на добыче. 27 апреля де Фуа с неохотой повёл войско в бой. Атака французов была остановлена на подступах уничтожающим огнём из аркебуз и пушек{273}. В тот день с поля боя не вернулось около 3000 швейцарских наёмников де Фуа.

Швейцарцы, пождавши хвост, отправились по домам зализывать раны. «Они вернулись назад в горы, – сказал Гвиччардини, – понеся потери, но в ещё большей степени утратив мужество»{274}. Лишившись каких бы то ни было шансов в Милане, де Фуа был вынужден оставить Ломбардию.

Наступив на грабли в Бикоке, французы вновь столкнулись с армиями империи во время осады Генуи. Фернандо де Авалос и другой опытный наёмник, Просперо Колонна (1452–1523), отпрыск дворянской фамилии Колонна, 20 мая 1522 года подошли к городу, ворота которого демонстративно закрылись у них перед носом. Осада продолжалась до 30 мая, когда генуэзцы наконец сдались на милость победителей. Императорские войска тут же предались разгулу, грабежу и мародёрству.

Летом 1522 года английский флот и флот империи были спешно выдвинуты к побережью Британии и Нормандии. В то же время войска Карла в Италии вновь начали испытывать нехватку наличных средств. Средства, начавшие поступать из Кастилии после подавления восстания, были уже исчерпаны, так же как деньги, предоставленные государствами Нижних земель. Брат императора Фердинанд искал средства, необходимые для финансирования борьбы против турок, поскольку именно нехватка ресурсов привела к падению Родоса. По этой причине Франциск I изо всех сил стремился вновь овладеть Миланом. Однако его агрессивные притязания на герцогство Бурбон привели к разрыву отношений с могущественным коннетаблем Франции Карлом III, герцогом Бурбонским, предложившим империи 500 конных воинов с полным вооружением и 8000 пехотинцев. В сговоре с Генрихом VIII и Карлом V герцог Бурбонский вынашивал тайные планы раздела Франции.

Но заговор был раскрыт, и герцог не только лишился армии, но едва сумел сохранить себе жизнь. Союзники продолжали наступление: на севере герцог Суффолка и граф ван Бурен подошли к Парижу, до которого оставалось всего 80 километров, испанцы на юге продвинулись до Байонны, а немцы на востоке угрожали границе около Бресса (сегодня это административный район Рона-Альпы). После ряда первых успехов наступательная кампания быстро выдохлась из-за нехватки средств и отсутствия единого управления. В 1523 году французы вновь вторглись в Ломбардию, несмотря на то что, вопреки намеченному плану, осторожный Франциск не решился возглавить войска.

На Милан армию повёл адмирал Гильом Гуффье, сеньор де Бонниве и Буаси (ок. 1488–1525). Ввиду подавляющего численного превосходства врага наёмники Просперо Колонны благоразумно отступили из Милана, оставив французам всю западную часть герцогства. Фауст вполне мог находиться в Милане, и в случае наступления де Бонниве незащищённый город легко достался бы французам. Кроме Милана, империя продолжала удерживать Павию, Лоди и Кремону, и поэтому Колонна сосредоточил усилия на обороне этих городов. К моменту подхода французов Милан был уже готов к оккупации. В надежде на скорую победу Бонниве осадил город, отрядив де Байярда, старого врага фон Зиккингена, в поход на Лоди и Кремону.

Несмотря на сдачу Лоди, Кремона оказала стойкое сопротивление, и вскоре де Байярд был вынужден отвести свои войска. Состоявшееся 19 ноября 1523 года избрание Джулио де Медичи римским папой Климентом VII привлекло денежные и людские ресурсы на сторону империи. Прекратив осаду Милана, Бонниве отступил в Тичино. В декабре смерть Колонны обеспечила французам временное преимущество, и вице-король Неаполя Шарль де Ланну (1487–1527) вместе с маркизом Пескары устремились в прорыв. Получив подкрепления из Германии и заручившись поддержкой Венеции, войска империи повели наступление против Бонниве, вытеснив его отряды в Новару (регион Пьемонта). В итоге Бонниве потерпел поражение в битве на реке Сезии 30 апреля 1524 года. В арьергардном бою у Сезии погиб знаменитый Пьер дю Терайль де Байярд (1476–1524), которого современники называли «рыцарем без страха и упрека», обеспечивавший безопасный отход раненого Бонниве и остатков его армии.

Бурбон и Пескара продолжали наступление и вторглись в Прованс. 19 августа они осадили Марсель. Ренцо да Чери, капитан Орсини, организовал здесь весьма серьёзную оборону. Поддержку со стороны моря обеспечивали галеры Андреа Дориа. Франциск I поспешно собрал армию для разблокирования Марселя. Понимая, что время уходит, герцог Бурбон 4 сентября предпринял решительный штурм города. Однако, как оказалось, Марсель был надёжно защищён. Когда французские подкрепления были уже в пути, Пескара выступил против продолжения экспедиции, и Бурбон, вынужденно отдавший приказ к отступлению, отвёл войска дорогой, по которой он шёл вместе с наступавшим ему на пятки Анном де Монморанси (1493–1567). Войска империи продолжали удерживать города Милан, Александрию, Павию, Лоди и Кремону. До определённого момента это позволяло сдерживать Бонниве, но будет ли такая стратегия действенной с учётом изменений в итальянской политике?

Битва при Павии (1525)

Для некоторых историков это событие знаменовало окончание периода Средневековья, другие отмечают это как новый этап в развитии оружия, но определённо, что речь идёт об одной из наиболее драматических битв в истории. Французы осадили Павию в конце 1524 года, и с тех пор их лагерь стоял около города. «Король сказал: “Подождём, пока у них не кончится хлеб”»{275}.

С момента триумфального возвращения в Милан (гарнизон которого выкосила чума) французы, вошедшие в альянс с римским папой Климентом VII и Джованни де Медичи, уверенно двигались по Ломбардии до тех пор, пока на пути не возникло серьёзное препятствие в виде Павии. В Италии у Франциска I было примерно от 26 000 до 40 000 человек, но здесь, у стен этого хорошо укреплённого города движение французских войск застопорилось. Гарнизоном Павии численностью от 6000 до 9000 человек командовал Антонио де Лейва (1480–1536), герцог Терранова.

За время осады императорские войска сумели неплохо организоваться. Первым у Павии оказался герцог Бурбон, прошедший маршем от Лоди, находившегося к северо-востоку. В начале февраля к Павии подошла основная часть императорской армии в Италии во главе с командующим Шарлем де Ланнуа. Теперь итальянская армия императора имела перевес в пехоте; у Франциска I было преимущество в кавалерии и пушках.

Не желая допустить взятия Павии, де Ланнуа начал обстрел французского лагеря. Французы занимали хорошо защищённую позицию в охотничьем парке. Обстрел, продолжавшийся около месяца, не принёс заметных результатов. Из-за острой нехватки провизии, боеприпасов и падения боевого духа жителей города императорская армия была вынуждена перейти в наступление.

Сражение началось туманным утром, незадолго до рассвета. Первыми в бой выступили Альфонсо д’Авалос, возглавивший отряд аркебузеров, и императорская лёгкая кавалерия, скрестившая сабли с французами. Франциск I быстро перегруппировал силы, встретив противника огнём артиллерии, настолько интенсивным, что дым от пушечных выстрелов заслонил восход солнца. Стремясь сокрушить центр боевого порядка де Ланнуа, нетерпеливый Франциск повёл в атаку свою кавалерию, при этом оказавшись на линии обстрела и заблокировав огонь своей артиллерии. Франциск собственноручно перечеркнул те преимущества, которые обеспечивала его позиция. На болотистой местности французская тяжёлая конница оказалась в безвыходном положении. Цвет французской кавалерии был уничтожен плотным огнём испанских аркебузеров.

Де Лейва возглавил атаку осаждённого гарнизона, ударившего в тыл французов. Когда дым сражения рассеялся, стало очевидным, что де Ланнуа одержал убедительную победу. Франциск I попал в плен, а его армия была рассеяна и обратилась в бегство. Всё это произошло в день рождения императора Карла V.

Едва ли Фауст удивился такому исходу. Более того, он вполне мог предсказать результаты сражения. По мнению виттенбергского математика и астролога Эразма Рейнгольда (1511–1553), «те, у кого Марс находится в четвёртом доме, означающем позицию упадка, не счастливы в завоеваниях»{276}. Марс у Франциска I находился в четвёртом доме.

Вскоре испанский гуманист Альфонсо де Вальдес (1500–1532) восторженно написал: «Кажется, сам Господь чудесным образом даровал императору эту победу»{277}. Франциск отступил, но до конца войны было ещё далеко. Французов изрядно наказали в битве при Павии, и вскоре они вернулись за добавкой.

Де Вальдес выражал обеспокоенность по поводу «того турка», и на то были веские причины. Продолжение французской агрессии предоставило османскому султану Сулейману I редкую возможность, и он двинулся маршем на Белград во главе огромной армии, насчитывавшей от 70 до 100 000 солдат. Польша и Венеция заявили о нейтралитете, и венгерский король Ладислас II (1506–1526) остался один на один с приближающимся грозным врагом. Ладислас бросил против превосходящего противника всю свою кавалерию. Это было актом отчаяния и благородства, тем не менее обречённым на провал. Наступление Сулеймана на Европу ненадолго задержалось лишь из-за необходимости усмирить восстания в Сицилии и Марамании.

В предсказании, сделанном Августином Бадером из Аугсбурга в 1527 году и повторенном Парацельсом, говорилось, что турки дойдут до Рейна, уничтожив существующий порядок и создав империю, в которой объединятся христиане, иудеи, турки и язычники{278}. Сулейман Великолепный ещё вернётся.

Разграбление Рима (1527)

Если верить «народной книге», Фауст вместе с императорской армией дошёл до самого Рима. Обойдя вокруг Вечного города, Фауст вернулся на западный берег Тибра, где располагался комплекс зданий Ватикана, чтобы увидеть дворец римского папы и «все кушания и яства, которые подносились папе»{279}. Дворцовый комплекс, который должен был видеть Фауст, включал неоконченную крепость Николая III (правил в 1277–1280 годах), достроенную Николаем V (правил в 1447–1455 годах), а также библиотеку и знаменитую капеллу Сикста IV (1471–1484), Бельведерский дворец Иннокентия VIII (1484–1492), башню Борджиа Александра VI (1492–1503) и огромный Двор Бельведера Юлия II (1503–1513).

Однако Фауста не интересовала архитектура. Прогуливаясь в тени впечатляюще огромных каменных сооружений, «он и его Дух сделались невидимыми» и проскользнули мимо стражи, состоявшей из швейцарцев, «проникнув в папский дворец, в те самые покои, где был папа»{280}. Всякий, кто пожелал бы уподобиться Фаусту, мог, к примеру, воспользоваться одним из трёх заклинаний «невидимости» из «Кодекса 849».

В покоях Климента VII (правил с 1523 по 1534 год) Фауст и Мефистофель увидели «многих слуг его святейшества и многих лизоблюдов и подхалимов». Даже Фауст из «народной книги», привыкший к наилучшей одежде и самой изысканной пище, поразился «неимоверной роскоши» этого пиршества, сказав: «Фу ты, черт, почему не сделал ты меня папою?»{281} На этом сатира не заканчивается.

Оглядевшись, Фауст из «народной книги» увидел там многое, что напоминало его самого: «гордыня, дерзость, упрямство, обжорство, пьянство, распутство, прелюбодеяние и всякое безбожное безобразие». Удивившись столь беспутной компании, Фауст повернулся к Мефистофелю и посетовал: «Думал я, что я один стал свиньей или скотом дьявольским». Почувствовав себя как дома, Фауст решил задержаться на время{282}.

В «народной книге» Фауст оставался во дворце три дня, наблюдая за тем, как римский папа устраивает один роскошный приём за другим. Выражая позицию автора-протестанта, которому не нравилась привычка папы то и дело благословлять и крестить рот, невидимый Фауст влепил папе пощёчину и громко расхохотался. Ошарашенный папа быстро нашёлся, объяснив сей случай проделками неприкаянной души, и тут же распорядился произнести мессу, чтобы эта душа покинула чистилище. Махнув рукой, папа остался сидеть за обеденным столом. Когда подали следующее блюдо, Фауст схватил его – и со словами: «Это моё» – исчез. Мефистофелю он приказал доставить вина и собственный кубок папы: «Чтобы погулять назло папе и его жирным увальням-аббатам»{283}.

Обнаружив пропажу вина, папа и его компаньоны снова обвинили во всём «неприкаянную душу». Ещё было сказано устроить мессы во всех церквях, звонить с каждой римской колокольни да вдобавок предать этого духа анафеме с помощью колокола, книги и свечи – атрибутов католического отлучения:

Колокол, свечка и книжка; колокол, книжка и свечка.

И вперед и назад, гонят Фауста в ад?{284}

«Колокол, книга и свеча» – это фраза из церемонии отлучения, принятой в Римской католической церкви. Епископ должен произнести эту фразу перед алтарём в присутствии двенадцати священников. Считается, что отлучение – это наиболее сильное проклятие в христианстве. Жертва проклятия лишается покровительства Святой Троицы: Отца, Сына и Святого Духа – и предаётся аду.

Епископ звонит в колокол, оглашая весть о духовной смерти, и закрывает Священное Писание, что означает отрешение проклятого от церкви, а затем гасит свечу или свечи и стучит ими о пол, в знак отлучения души от Света Божьего. По сути, обряд – это духовный приговор, а всякий отлучённый, в течение года не попросивший об отпущении грехов, автоматически попадает в еретики. При всей серьёзности обряда Марло не удержался, чтобы не вывести сатирический образ римского папы и его окружения, заставив монахов петь: «Будь проклят тот, кто унес вино его святейшества!» (III.2.101–110). В «народной книге» Фауст не смущается звоном колоколов и монашеским пением, напротив, он с удовольствием вкусил папских яств, после чего вызвал ужасную грозу, и унёсся из Вечного города{285}.

В «народной книге» нет упоминания о событии, несомненно предсказанном Фаустом. Этим событием была ещё одна победа Карла V, одновременно ставшая позором императорской армии. К стыду императора, кульминацией и венцом Итальянской кампании стало так называемое «разрушение Рима» 1527 года. Двойная игра папы римского Климента VII, пытавшегося уйти от влияния императора Карла V, привела Святой престол к сокрушительному поражению.

Карл V принудил захваченного в плен французского короля Франциска I подписать 14 января 1526 года Мадридский договор, условия которого были подтверждены торжественной присягой и рыцарской клятвой французского короля. По условиям договора Франциск соглашался взять в жены сестру императора Элеонору и отказывался от прав на владение Миланом, Неаполем, Генуей, Асти, а также от сюзеренитета над Фландрией, Артуа и Турне. Кроме того, в нарушение традиционных связей Франциск I должен был передать Карлу Бургундию. Королю следовало помиловать герцога де Бурбон, вернуть все конфискованные земли и компенсировать понесённые издержки. Франциск обязывался вступить в союз с герцогом Гельдерским и соглашался со всеми притязаниями Генриха д, Альбре (Генриха II Наваррского). В качестве гарантии Франциск соглашался передать Карлу V двух своих сыновей с обещанием личной сдачи в случае невыполнения требований договора. Удовлетворившись словом чести, в феврале 1526 года Карл V отпустил Франциска I из плена.

Благополучно вернувшись в Париж, Франциск I тут же отказался от обещаний герцогу Бурбонскому, нарушил скреплённые клятвой условия Мадридского договора, отказался признать свое поражение под Павий и продал земли герцога де Бурбона другим французским дворянам – невзирая на тот факт, что он сам отдал Карлу V в заложники двух своих сыновей. В мае 1526 года Франциск организовал союз против императора, вступив в Коньякскую лигу вместе с Римом, Венецией, Миланом и Флоренцией. Вскоре армии Карла V предстояло вновь встретиться с Франциском I на поле битвы.

Дважды обманутый своим королём герцог де Бурбон обратился в Карлу V за финансовой помощью, однако император, занятый другими неотложными проблемами, пожаловал Бурбону титул герцога Миланского и назначил командовать новой большой армией, собранной для захвата Северной Италии. Весной 1526 года деньги кончились, и герцог де Бурбон начал терять контроль над этой армией. Чтобы расплатиться с наёмниками, герцог начал даже продавать фамильные ценности и ювелирные украшения.

Тем временем Карл V отправил к римскому папе своего посланника и, не добившись результата, обратился к семейству Колонна с предложением о возобновлении союза. Помпео Колонна сделал вид, что ищет мира – и, введя папскую армию в заблуждение, 20 сентября 1526 года неожиданно двинул своё войско на Рим. Пока наёмники грабили Ватикан, Климент был вынужден укрыться в замке Святого Ангела. Хотя Карл V не принял участия в этом наступлении, он сполна воспользовался ситуацией. Климент VII попал в безвыходное положение. Римский папа не знал, что предпринять: сначала он отказался от союза с Лигой в пользу империи, затем, после того как Лига добилась незначительных успехов, вновь обратился к ней. В итоге было подписано соглашение о восьмимесячном перемирии при условии, что папа немедленно выплатит Карлу компенсацию в 60 000 дукатов.

В начале 1527 года герцог де Бурбон продал все драгоценности и поэтому был вынужден закрыть глаза на действия своих солдат, грабивших соседние города. Императорские солдаты, с февраля по май безнаказанно опустошавшие Северную Италию, постоянно находились на грани бунта. Из церквей вынесли всё золото и серебро, которое могло быть переплавлено в звонкую монету для выплаты наёмникам; просьбы Бурбона о финансовой поддержке оставались без ответа. Даже фон Фрундсберг с трудом управлял своими людьми. В конце концов, возраст и болезни сделали своё дело. Фон Фрундсберг оставил командование и возвратился домой. Теперь, когда до солдат дошли слухи о 60 000 дукатах, призывы к мятежу зазвучали громче. Комиссары императора вновь пришли к Клименту VII, выжав из его запасов ещё 40 000 дукатов.

Обещанные дукаты не достались тому, кто своей доблестью обеспечил эту добычу. В апреле у Бурбона уже не оставалось иного выбора, как только пойти навстречу желанию своих людей и напасть на Рим, чтобы разграбить этот город с его сказочными богатствами. Римский папа Климент VII не чувствовал опасности. Находясь под прикрытием договоров и обещаний золота, он думал, что никто не дерзнёт штурмовать его город, неприкосновенную столицу христианского мира. Но когда к Риму приблизилась оголодавшая императорская армия, римский папа спешно приказал населению готовиться к защите города. На его призыв откликнулось лишь несколько тысяч граждан, которым предстояло сразиться с сильной двадцатитысячной армией, подошедшей к городу 5 мая. Растянутая по городским стенам тонкая цепь защитников, имевших лишь несколько старых пушек, едва ли могла отразить предстоящую атаку. Хотя для того, чтобы узнать итог, астролог не требовался, Фауст мог без проблем выдать нужное предсказание. Звезда Рима находилась в позиции упадка.

В тот год на небе появилась комета. С позиций астрологии это было предвестником катастрофических событий: войны, чумы, голода, землетрясений, пожаров и потопа. Были и другие знаки, которые могли пригодиться Фаусту. Наблюдался также феномен ложного солнца, при котором происходит резкое усиление света на краю солнечного диска, что приводит к возникновению иллюзии «двух солнц». Это явление наблюдалось как раз перед битвой. Если в явлении присутствовало число 3, это обычно связывали с Троицей, что, соответственно, указывало на победу христиан. Но предстоявшее сражение должно было происходить между христианами. Какая из сторон победит? Возможно, победят те, кто в большей степени отвечает идеям христианства? Кто победит, еретики-протестанты или распущенные и склонные к поклонению идолам римляне? Как обычно, провидение было на стороне больших пушек.

Ранним утром 6 мая, когда городские стены окутал густой туман, герцог де Бурбон отдал приказ к штурму. Наёмники ринулись вперёд, крича: «Убей, убей, кровь, кровь, Бурбон, Бурбон»{286}. Бурбона, храбро возглавившего штурм, почти немедленно сразила «пуля» одного из защитников Рима (должно быть, весом около 60 г. – Примеч. пер. ), выпущенная из аркебузы. Бурбон был убит. Позднее ответственность за смертельный выстрел взял на себя итальянский художник, музыкант и золотых дел мастер, знаменитый Бенвенуто Челлини (1500–1571). Несмотря на потерю своего военачальника, армия легко преодолела жидкое сопротивление защитников города и от души предалась самому жестокому разграблению города и его жителей.

Швейцарцы, храбро охранявшие римского папу, пали на ступенях собора Святого Петра, обеспечив Клименту возможность бегства по тайному подземному ходу, связывавшему Ватикан с замком Святого Ангела. Его спасение не имело далекоидущих последствий. В отсутствие других подземных ходов, ведущих из города, римский папа был вынужден отсиживаться в замке вплоть до 5 июня. Замок Святого Ангела стал папской тюрьмой, а комфортное существование Климента VII вполне окупила сумма в 400 000 дукатов.

В то же время многие из 55 000 жителей Рима были вынуждены бежать из города. Несколько тысяч из тех, кто не мог обеспечить себе подходящий подземный ход, были изрублены оставшейся без предводителя солдатнёй. По скромным оценкам, количество погибших достигло 4000 жителей. Их вероисповедание никого не интересовало: солдаты-католики и солдаты-протестанты уравняли в правах всех жителей Вечного города. Томас Мор (1478–1553) писал о том, что у пленников были вырваны гениталии. Женщины, даже находившиеся под защитой церкви, были изнасилованы, посольства были разграблены, за кардиналов требовали выкуп, церковных сановников и их обряды были преданы осмеянию, а сами солдаты беспрерывно дрались из-за трофеев. Церкви, гробницы и другие исторические памятники подверглись разграблению и в некоторых случаях были уничтожены. На стенах, расписанных Рафаэлем, осталось нацарапанным имя «Лютер». Было разграблено и утрачено значительное книжное собрание кардинала Эгидио Витербского. Укрывшись за стенами замка Святого Ангела, Челлини и другие наблюдали за «неописуемыми сценами насилия и беспорядков, разворачивавшимися внизу на городских улицах»{287}. Ярость атакующих обошла стороной лишь Сикстинскую капеллу, незадолго до этого расписанную Микеланджело. Там солдаты положили тело Шарля де Бурбона. Эффект ложного солнца обернулся лишь жадностью, похотью и убийством.

Когда до Карла V дошла весть о разграблении Рима, император немедленно принёс римскому папе свои глубочайшие извинения, заверив его святейшество в том, что армия изменника де Бурбона действовала не по его приказу. Возможно, Карл действительно сожалел о разграблении Рима и своей неспособности обуздать армию, но императора не мог не радовать факт, что его войска нанесли Клименту VII сокрушительное поражение.

Пропагандистская машина того времени сделала всё, чтобы имя Карла V связывалось с ужасами разграбления Рима. В «Диалогах» Альфонсо де Вальдес возлагал всю вину на папу, одновременно изображая Карла послушным своему долгу защитником, противостоящим милитаристу – поджигателю войны.

Когда Карл V после одержанной победы посетил Рим, Священную дорогу, проходившую через руины античного форума, вымостили заново, чтобы император согласно овеянной веками традиции мог с триумфом подняться на Капитолий. Вероятно, это было самой значительной победой Карла V, но его триумф знаменовал окончание эпохи Возрождения в Италии{288}.

Фауст мог ссылаться на победы, одержанные в 1522 году при Бикоке, в 1524 году при Сезии, в 1525 году при Павии и в 1527 году в Риме. Определяющим моментом стала битва при Павии, когда между собой столкнулись два гиганта; напротив, взятие Рима не имело большого военного значения, не являло собой никакого героизма и оставило скорее неприятное впечатление. Взятые вместе, четыре упомянутые битвы между сильнейшими европейскими правителями обеспечивали успех любого предсказания, прозвучавшего громко и не сулившего магу никакой опасности. Фауст мог объявить об этом лишь позднее, вернувшись с полей сражений (если он действительно находился в Италии). Он мог путешествовать по Италии с 1522 по 1527 год, повинуясь зову странствий и следуя за колоннами ландскнехтов, двигавшимися между полями боевых действий среди полей пшеницы.

В Италии могло быть одержано ещё много побед, и Фауст мог бы успешно применить свои способности для их предсказания. Но у нас есть целый ряд свидетельств, позволяющих считать, что после 1527 года Фауст находился за пределами Италии.

14. По дороге лишений (1527–1528)

С разграблением Рима над Европой повисла мрачная пелена. Даже такие убеждённые лютеране, как Меланхтон, сожалели о жестоком разбое, учинённом неуправляемой солдатнёй. В своё время Леонардо да Винчи прозорливо сказал, что «на земле можно наблюдать существ, всё время воюющих друг с другом ценой огромных лишений и потерь каждой из сторон»{289}. Дым от пушечных выстрелов едва ли поредел, когда Франция и Англия объединились в союз против Карла V и объявили войну империи. Спустя три месяца Оде де Фуа повёл новое войско на Милан. В довершение несчастий по Италии прокатилась эпидемия тифа, по некоторым оценкам, унесшая десятки тысяч человеческих жизней. Пока европейские монархи были заняты прежними играми, армии Сулеймана Великолепного готовились к последнему штурму христианского мира.

В Германии распространялась новая эпидемия колдовства и чародейства. В Вальдзее сожгли очередную жертву – четвёртого жителя из тех сорока трех, которых отправили в тюрьму или в огонь до конца XVI века. Генеральная визитация церкви Саксонии в 1527–1528 годах обнаружила церковное подполье, создававшее и хранившее работы, подобные «Кодексу 849». В 1543 году Лютер с негодованием вспоминал, что при визитации было найдено значительное количество магических книг, хранившихся у деревенских приходских священников и церковных старост, на которых были нанесены такие «дьявольские» надписи, как тетраграмматон и молитвы на древнееврейском языке.

Считается, что примерно в то же самое время появилось ещё одно интересное произведение, приписываемое Фаусту. Эта книга известна как «Практическая Магия Фауста» (Praxis Magica Faustiana). Батлер, датировавшая книгу 1527 или 1577 годом, указала лишь место публикации – Пассау, не предоставив другой информации. Её источником было уникальное книжное собрание Иоганна Шейбля, и несомненно, что речь идёт о документе под названием Praxis Magica Fausti 1571 года, опубликованном Шейблем в 1847 году. В 1875 году майор Герберт Ирвинг перевёл эту книгу на английский, однако воздержался от публикации (такая ситуация нередко повторялась вплоть до конца ХХ века). Оккультист А.Э. Уэйт (1857–1942) использовал рукопись Ирвинга и включил некоторые отрывки в свою книгу по церемониальной магии 1911 года. В 1924 году рукопись попала к юристу Джону Уайту (1845–1928), в конце концов завещавшему её Публичной библиотеке Кливленда (штат Огайо), где эта работа хранится до настоящего дня. Уэйт считал, что, судя по стилистическим особенностям это произведение могло быть написано в XVII веке. Уэйт оспаривал утверждение о заимствовании некоторых положений этой работы из рукописи, хранившейся в муниципальной библиотеке Веймара, поскольку в 1571 году в Веймаре ещё не было муниципальной библиотеки. Возможно, в Веймаре существовала какая-то библиотека, но упоминание о «муниципальной библиотеке» было ошибочным.

В целом Уэйт характеризовал работу как содержавшую «несколько интересных гравюр… и несколько маловразумительных и очень коротких заклинаний»{290}. Весь описываемый ритуал сосредоточен на вызове духа по имени Румоар – нового имени в фаустовском пантеоне. Этого имени нет ни в приписываемом Фаусту так называемом «Чёрном вороне», ни в перечне демонов из работы Вира «Псевдомонархия демонов». Хотя предполагается, что этот дух служит у Люцифера, из ритуала непонятно, чего именно ждать чародею; в тексте не указано ни уловок, свойственных этому демону, ни сферы его влияния. Как в большинстве ритуалов такого рода, избранный способ именования богов соответствует иудейско-христианской традиции, где приказы духу отдаются именем Бога, Иисуса или с использованием тетраграмматона.

Фауст едва ли располагал временем для составления подобного текста, но мы знаем, какой популярностью его имя пользовалось у составителей и продавцов сомнительной литературы по чёрной магии в течение всех последовавших веков.

Если 1528 год сложился неудачно для Европы и империи, то звёзды также не благоволили самому Фаусту. Хотя в 1528 году маг был оклеветан и изгнан из одного из важнейших баварских городов, после этого случая Фауст раскрыл новую и весьма поразительную информацию о себе. Впрочем, сначала было загадочное письмо Агриппы, из которого следовало, что в начале 1528 года Фауст мог находиться в Париже.

Школа грехов (1528)

«Древние обозначали заведомую глупость пословицей, а именно: “Соваться в Афины со своими совами”; не менее глупо, или даже нечестиво – посылать дьяволов в ад. Ты знаешь, что адом я называю именно эту школу грехов».

Негодующий оккультист Агриппа написал эти строки в Париже 13 февраля 1528 года. Письмо было адресовано «одному другу при дворе короля», которого с некоторым сомнением идентифицировали как королевского врача Жана Шаплена{291}. Определённо речь шла об одном из участников той «школы греховностей», вызвавшей негодование Агриппы, – о человеке, который остался неназванным, но которого нередко идентифицируют как Фауста{292}.

В тот год Агриппа с января оставался в Париже, стараясь освободиться от своих шпионских обязанностей, секретных донесений и вооружённого эскорта до границ Нижних земель. Путешествуя на север от Лиона, где он оставил семью, Агриппа безуспешно старался добраться до Антверпена и начать новую жизнь. Тем не менее у него оставалось время для установления связей с людьми, интересовавшимися оккультизмом и для сбора информации о том, что происходило при дворе. В одном из писем он сообщил, что «недавно с большими затратами привезли сюда из Германии некоего демонолога, то есть мага, которому подвластны духи»{293}.

Здесь связь с Фаустом весьма непрочна. Единственное, что даёт ключ, то, что этот маг, прибывший из Германии, заявлял о своих незаурядных способностях. Дополнительным аргументом служит его звание некроманта. В конце концов, Фауст действительно называл себя кладезем некромантии. Но в те времена, кроме Фауста, в Германии были и другие некроманты, и Агриппа несомненно считал себя одним из них.

Париж – город, который Бальзак называл «передней ада», с давних времён ассоциировался с колдовством{294}. Хотя на память тут же приходят особые суды, действовавшие в XVII веке, история парижского демонизма уходит в еще более далёкое прошлое. В начале XIII века Гильом Овернский утверждал, что в бытность парижским студентом видел запретные книги по некромантии. Несколько лет спустя, в 1277 году, епископ Парижский официально проклял все книги по некромантии. Через сто лет Парижский университет подтвердил этот курс, объявив ересью любого рода колдовство. Однако проблема продолжала вызывать большой интерес. В Париже вышло по меньшей мере два издания «Молота ведьм» у печатника Жана Пети (примерно в 1507 и 1510 годах) и ещё одно – в 1517 году у печатника Иоанна Парво.

В то время по Парижу ходили разговоры о недавнем случае демонической одержимости, имевшем место в монастыре Сен-Пьер в Лионе. Для совершения обряда экзорцизма над монахиней сестрой Алексис Тезье в монастырь были вызваны епископ и три священника, которым в итоге удалось вернуть духа обратно в ад. Полный драматизма отчёт об этом событии был опубликован Адриеном Монталембером в Париже в 1528 году. Автор рассказывал о всех обстоятельствах суда и казни Екатерины Пейретон, в 1519 году обвинённой в колдовстве в Монпезе, а также о следствии по двум случаям ликантропии и каннибализма в Безансоне в 1521 году.

Хотя Агриппа писал своё письмо в Париже, в 1528 году королевский двор находился выше по течению Сены, в Сен-Жерменском дворце. Робер де ла Марк описал эту резиденцию короля как «очень красивый дворец в пяти лигах от Парижа, с прекрасным парком и прекрасными охотничьими угодьями»{295}. В отличие от некоторых других резиденций, дворец был обставлен и использовался зимой. Подобно другим средневековым крепостям, дворец подвергся перестройке. Проект выполнил луарский архитектор Пьер де Шамбиг, и к 1528 году работы уже начались.

Здесь Фауст (а мы предполагаем, что это был он), до этого времени знавший короля лишь понаслышке, должен был встретиться с Франциском I лицом к лицу. Франциск всегда подчёркивал свою доступность. В личности короля – изворотливого политика и эмоционального, легко воспламенявшегося человека – прослеживалось сходство с его геральдическим символом, саламандрой. На известном портрете Франциска I работы художника Жана Клуэ Младшего, написанном примерно в 1530 году, король смотрит на зрителя с самодовольным прищуром. Его длинный крючковатый нос вполне соперничает с выдающимся подбородком Карла V Габсбурга. Может показаться, что высокомерный изгиб бровей и узкие губы, не допускающие и намёка на улыбку, скрывают насмешку. Костюм Франциска выглядит экстравагантно. Рукава с нарочито увеличенными буфами несколько искажают пропорции верхней части его тела, так что голова Франциска кажется несоразмерно маленькой на фоне плеч, достойных Геракла.

Чего король мог требовать от Фауста? Видел ли он в Фаусте нового Иамврия, как видел дьявола Киприан? «Ианний и Иамврий», о которых Агриппа упоминал в своём письме, – это египетские чародеи из Нового Завета, «люди, развращенные умом, невежды в вере», противившиеся Моисею и Аарону (2 Тим., 3: 8). Говоря об «Ианнии и Иамврии», противившимся Моисею, Агриппа имел в виду, что он сам должен противиться «Цезарю», подразумевая императора Карла V. Франциск искал вовсе не дешёвых эффектов или ярмарочных фокусов. Если верить Агриппе, король хотел знать «всё, что будет» и желал проникнуть в «тайные намерения». Здесь необходимо вспомнить о том, что в своё время было сказано Тритемием относительно его нового способа тайнописи, или стеганографии. Мог ли Фауст получить копию этой ценной рукописи или самостоятельно разработать аналогичный способ?

В тот период в мире происходили многие события, о которых хотел бы знать Франциск. 17 февраля 1528 года, спустя всего несколько дней после написания Агриппой упомянутого письма, императорская армия под командованием принца Оранского Филиберта де Шалона покинула Рим, предварительно удостоверившись, что в городе не осталось ничего ценного, и направилась навстречу войску де Фуа, уже овладевшему Александрией и Павией и обошедшему Милан, чтобы затем двинуться прямо на Рим. Хотя потери императорской армии во время взятия Рима оказались невелики, в новый поход вышло немногим более половины армии – всего 11 000 солдат. Вероятно, остальные были заняты вывозом награбленного. Де Фуа располагал численным перевесом, и Франциск несомненно надеялся, что сможет рассчитаться с Карлом за всё и сразу.

Интересно, применил ли Фауст свою магию, чтобы выяснить тайные намерения Филиберта де Шалона? Он мог узнать, что в предстоящие несколько месяцев принцу Филиберту придётся беспомощно отсиживаться в Неаполе, в то время как войска, посланные на выручку из Германии, будут ослаблены отсутствием средств, а также по иным причинам. Страна была настолько истощена, что банки не могли обналичить выделенные императором средства или выкупить обязательства. Несмотря на это, успешная кампания Франциска I в Италии продолжалась менее года.

Но Фауст заявлял не только о своей способности предсказывать будущее, но и утверждал, что может влиять на его ход. В письме Агриппы говорится о Елисее в Дофаиме и в этой связи упоминается гора, наполненная «конями и колесницами огненными» из Четвёртой книги Царств (6: 13–17). Если процитировать точнее, когда пророк Елисей молился Господу своему, «открыл Господь глаза слуге, и он увидел, и вот, вся гора наполнена конями и колесницами огненными кругом Елисея». Конечно, руководства по магии не могли обойти вниманием столь удивительные подвиги. И нет ничего странного в том, что Фауст делал похожие заявления. Фауст мог использовать возможность, чтобы сообщить французскому королю то, что было уже сказано Меланхтону, что все победы, одержанные в Италии, совершились не без его оккультного посредничества.

Кроме упоминания об осаде Павии, в письме говорилось и о других происходивших в то время событиях. По словам Агриппы, этот маг утверждал, что «в его власти доставить сюда обратно по воздуху королевских детей». Как мы знаем, два старших сына короля оставались у Карла V в заложниках с тех пор, как Франциск I отказался от данного в Мадриде слова чести. Предполагаемый наследник Франциск (1518–1536) и его брат, будущий король Франции Генрих (1519–1559), вернулись домой в 1528 году – не с помощью магии, а согласно договору и благодаря обещанию выплатить за их освобождение 2 миллиона крон в 1529 году.

По словам Агриппы, этот маг заявлял, «что ему открываются клады», а такое утверждение не могло пройти мимо ушей короля, учитывая его огромные расходы на Итальянскую кампанию. Опыт в любовной магии мог иметь особое значение для Франциска, чей отвислый нос по приметам выдавал любвеобильное сердце. Наконец, вполне конкретную пользу могла принести монарху упомянутая Агриппой способность этого мага «излечивать все неизлечимые недуги». По слухам, Франциск страдал от сифилиса. Рассказывали такую байку, будто Франциска нарочно заразил ревнивый муж одной из его пассий, передавший инфекцию через свою неверную супругу. Если к проблеме обращался такой учёный, как Парацельс, то почему этим не мог заняться Фауст?

Конечно же, Фауст из «народной книги» посещал Париж, но этот визит был коротким и не оставил документальных свидетельств. Вероятно, его приезд приветствовала академия, однако университет едва ли мог интересоваться Фаустом, учитывая консерватизм этого учебного заведения и тот факт, что ранее Парижский университет уже выступил с осуждением Рейхлина{296}. Агриппа воспользовался приездом этого неназванного мага для осуждения, как он считал, нечистоплотности придворных подхалимов, готовых «вызывать нечистых духов»{297}.

Независимо от отношения самого Франциска I, его придворные, по-видимому, были высокого мнения о Фаусте и искали его общества. Агриппа расписал «школу греховностей» самыми чёрными красками. Её членов он представлял сатанистами, отказавшимися от веры в Бога и поверившими в способность мага управлять миром.

Самой собой, Агриппа должен был сделать исключение, чтобы самому не пострадать от собственного проклятия. Для этого он вывел список «оккультных изобретений», не противных Господу и не приносящих ничего помимо здоровья, богатства и мудрости{298}. При этом Агриппа обещал проклятие всем представителям и покровителям «школы греховностей».

Хотя Агриппе довелось на себе прочувствовать «зубовный скрежет» этих «проклятых», но в итоге он добился своего{299}. Тон его обличительных речей против «немецкого колдуна» в чём-то напоминал выступления его учителя Тритемия против Фауста, что, может быть, ещё одним доводом в пользу идентичности неназванного мага. Здесь также чувствуется налёт профессиональной зависти. Между строк явственно проступало раздражение по поводу занятой конкурентом выгодной позиции. Несомненно, Агриппа жаждал денег, доставшихся этому «привезенному с большими затратами магу».

Когда Агриппа писал своё письмо, он был уже два года лишён благорасположения короля. Агриппа занимал слишком радикальную религиозную позицию, а политическая ситуация сделала его персоной нон грата. По-видимому, закат карьеры Агриппы был вызван его конфликтом с Луизой Савойской, королевой-матерью, начавшимся с отказа на её просьбу составить гороскоп Франциска I. Агриппа мог отказаться потому, что не хотел быть гонцом, приносящим дурные новости. Он даже написал сенешалю Бойе о том, что звёзды благорасположены не в отношении Франциска I, а, напротив, герцога де Бурбона. Более того, по свидетельству Клода де Белльевра, в мае 1527 года Агриппа заявил, что король умрёт через шесть месяцев вследствие пагубного влияния небес{300}. Пророчество о смерти монарха могло расцениваться как сознательная измена. Хотя к моменту появления Фауста Франциск I прожил более предсказанных шести месяцев, у короля могло возникнуть желание услышать другое мнение. Если Франциск I знал о мрачном предсказании Вирдунга его предшественнику Людовику XII, он мог заинтересоваться мнением коллеги Вирдунга о точности такого предсказания.

После вызывающего столько вопросов письма Агриппы след Фауста теряется вновь. В 1529 году Агриппа, отвергнув впечатляющее предложение Генриха VIII и канцлера императора Меркурино Гаттинары, получает приглашение ко двору Маргариты Австрийской – и больше не пишет писем по поводу непомерно дорогих услуг мага из Германии. Очередное упоминание о Фаусте мы находим шестью месяцами позднее в 800 километрах от Парижа.

Монах-метеоролог

Странным образом имя Фауста всплывает в журнале метеорологических наблюдениях некоего монаха. Кажется нелепым, что маг-некромант обращается к монаху, занимающемуся метеорологией. Но этот монах, по имени Килиан Лейб, действительно оставил в журнале наблюдений некоторые фрагменты беседы, состоявшейся между ним и Фаустом 5 июня 1528 года. Вопрос в том, относилась ли эта запись к письму от Фауста или о Фаусте либо к разговору о Фаусте с третьим лицом – или к личной встрече с самим Фаустом. События того же месяца указывают на их встречу.

Килиан Лейб был приором монастыря Ребдорф, располагавшегося в Баварии к северу от Дуная, рядом с Айхштеттом. Дорога от Айхштетта к монастырю проходила мимо грозного вида крепости Виллибальдсбург, возвышавшейся на крутом речном берегу. Монастырь Ребдорф располагался у дороги в природном парке Альтмюль. В наши дни здание монастыря Ребдорф занимает реальная школа. Это основательное здание строгой архитектуры с двумя шпилями.

Ребдорф принадлежал епископству Айхштетта, основанного в VIII веке н. э. святым Бонифацием. Епископство Айхштетт обладало сильной позицией и управляло не только Ребдорфом, но и Ингольштадтом. В отличие от других немецких княжеств XIII века, епископство Айхштетта, обладавшее суверенными правами, развивалось в XIV веке вполне независимо и занимало территорию, в одно время охватывавшую более чем 700 квадратных километров и 56 000 населённых пунктов. В XVI веке фон Гуттены также обладали здесь определённой властью. Когда здесь находился Фауст, епископом был Габриэль фон Эйб (1496–1535), которого в 1539 году сменил Мориц фон Гуттен (1503–1552).

Августинский монастырь Ребдорф был основан в 1159 году во многом благодаря заступничеству Фридриха I Барбароссы. Вскоре в монастыре возвели романскую церковь. Неф и два придела были построены в популярном в Баварии итальянском стиле. Две колокольни, построенные во второй четверти XIII века, в XV веке подверглись перестройке. Монастырь, достроенный во второй половине XV века и украшенный цветным стеклом, стал достопримечательностью благополучного и богатого Айхштетта. Позднее из-за смены общественных вкусов здание было переделано в барочном стиле, в каковом существует и поныне.

Лейб поступил в монастырь в 1486 году, когда ему было 15 лет. Он быстро освоился и начиная с 1497 года стал управляющим монастыря. В период с 1499 по 1503 год он сыграл ведущую роль в реформе монастыря Шамгауптен близ Aльтманштайна. В 1505 году Лейба выбрали настоятелем (приором) Ребдорфа. Улучшив финансовое положение монастыря, он смог раздавать щедрые пожертвования и, что более важно в политическом смысле, одалживать деньгами епископа Айхштетта и других нужных ему князьков.

Он был на короткой ноге с Виллибальдом Пиркгеймером, вёл обширную переписку со многими видными гуманистами своего времени: Эразмом, Иоганном Рейхлином, Кристофом Шойрлем, Томасом Венаториусом и Яковом Вимпфелингом. Знакомство Лейба с Фаустом произошло благодаря контактам с Даниэлем Штибаром.

Даниэль Штибарул, или Штибар (1503–1555), служивший судьёй, городским советником и каноником в Вюрцбурге, приходился дальним родственником епископу Бамбергскому, занявшему свой пост после Георга III. Хотя в 1536 году Иоахим Камерарий упоминал о дружбе между Штибаром и Фаустом, у нас есть кое-что помимо его лаконичной записи. Лейб хорошо знал, что Штибар – человек со связями. Хотя Фауст, епископ Бамбергский, Штибар и Лейб неоднократно контактировали, сейчас невозможно определить, кто из них был первым представлен другому и когда.

Интерес Лейба к астрологии побудил его начиная с 1513 года вести метеорологические наблюдения и отмечать положение небесных тел на полях штоффлеровского «Альманаха». Со временем у Лейба получился «Дневник погоды», который он старательно вёл на протяжении 28 лет. Соединение планет 1524 года в знаке Рыб, предупреждавшее о катастрофическом наводнении, было хорошей возможностью для наблюдения. Лейб, тщательно фиксировавший все погодные явления года, не обнаружил ничего необычного. В результате Лейб пришёл к выводу, что соединение планет было знаком пагубности религиозного обновления, или Реформации. В январе 1528 года он написал работу Gründtliche Anzaygung (нем. «Обстоятельное разъяснение»), в которой резко осуждал Реформацию, и разорвал дружбу с поддерживавшим Лютера Пиркгеймером.

Будучи самоучкой, Лейб никогда не учился в университете. Однако он обладал хорошими лингвистическими способностями и увлекался чтением классической литературы, в частности работ на латинском, греческом и даже арамейском языках. Испытывая страсть к писательству, Лейб создал две исторические работы – Annales maiores и Annales minores (лат. «Анналы большие» и «Анналы малые»), в которых отразил все события своего времени. Тем не менее он остался в истории в основном благодаря метеорологическому дневнику (Wettertagebuch).

В эпоху, предшествовавшую изобретению барометров, термометров и успехам земледелия, погода казалась непредсказуемой и жестокой силой. Погодные явления останавливали армии, разоряли торговцев и обрекали крестьян на голод. Погода давала почву для использования магии, начиная с гадания на гусиной косточке, по описанию Хартлиба, применявшегося рыцарями Тевтонского ордена.

При этом Лейб отличался научным подходом к проблеме. Хотя Лейб верил в возможности астрологии и занимался поиском данных, объяснявших погодные явления, его интересы не ограничивались изучением звёзд. Используя многотомный труд Региомонтана «Эфемериды», Лейб составил кросс-таблицы погодных явлений, сопоставленных с движением планет. Он записывал, в какой день прилетели первые ласточки, когда лопнули почки и когда он впервые поужинал без свечи. Лейб наблюдал за звёздным небом и следил за чередованием солнечных и дождливых дней. Он обнаружил, что хорошая видимость в сторону Альп предвещает неминуемый дождь. Он прислушивался к изменению звука колоколов, доносившегося из соседних деревень, к урчанию лягушек, к вою волков и записывал дни, когда пчёлы летали особенно активно. Он наблюдал за изморозью, записывая, как быстро выпадает иней на различных поверхностях. Лейб отмечал любые явления, включая грозы, засухи, ливни, эпидемии, преступления, рост цен на продукты, смерть кого-либо из монашеской братии или известных современников и любые необычные события. Среди прочих записей появление Фауста отмечено так, словно маг был небесным телом или феноменом природы.

Ещё один предсказатель

В Ребдорфе Фауст обнаружил богатый монастырь с обширными связями, которым управлял высокообразованный теолог-гуманист. В то время Ребдорф был значительным центром развития гуманизма. Фауст приехал с визитом к незаурядному человеку.

Лейб неразборчивым почерком сделал две пометки о Фаусте, которые нам предстоит изучить: одна касалась его астрологических представлений, другая указывала на место пребывания или статус. Вполне возможно, что Фауст и Лейб посвятили один вечер обсуждению плюсов и минусов астрологии. С одной стороны, осторожный Лейб с его записями, следящий за предсказаниями и наблюдающий реальные погодные условия; с другой – Фауст с его родовитыми клиентами, добившийся определённого успеха в обществе. Одной из возможных тем обсуждения могла стать протестная волна, поднятая Лютером и его сторонниками. В своей антилютеровской работе Лейб рассуждал о влиянии звёзд на это новое движение, которое он считал в высшей степени еретическим, и ему, возможно, хотелось услышать мнение Фауста по этому вопросу. Наконец, его действительно интересовали последствия соединения планет. Часть разговора Лейб записал в дневнике погоды:

«Георгий Фауст из Гельмштедта сказал 5 июня: “Когда солнце и Юпитер встречаются в одном созвездии, тогда родятся пророки” (то есть ему подобные)»{301}.

Хотя Лейб больше не верил в прямую зависимость погоды от соединения планет, он, так же как и Фауст, продолжал верить в то, что положения планет влияют на дела человеческие. Лейб и Фауст не были одиноки в этом мнении: теория соединения планет являлась частью и краеугольным камнем астрологии Возрождения. Соединения планет подразделялись на великие, средние и малые. Соединение Солнца и Юпитера считали великим и указывающим на события большого значения.

Если верить Лейбу, по этому вопросу Фауст придерживался общепринятого мнения. Вынесенный в скобки комментарий Лейба, «то есть ему подобные», дополняет информацию биографическими подробностями. Этим комментарием Лейб говорит нам, что Фаусту было астрологически предначертано стать пророком, так как он родился в период великого соединения. Меланхтон попытался сделать то же самое, когда составлял свою льстивую версию гороскопа Лютера.

Сходство позиций должно было подвигнуть Фауста и Лейба на обстоятельный разговор. Лейб пришёл к нескольким важным выводам, затрагивавшим самые основы астрологии. Во-первых, основываясь на наблюдениях своего «Погодного дневника», Лейб утверждал о невозможности предсказания погоды астрологическими или любыми другими способами. Во-вторых, он считал, что предсказание будущего ради обретения мирских благ является нарушением воли Божьей. В своих рассуждениях Лейб пошёл ещё дальше, утверждая, что негоже христианину использовать звёзды для предсказания собственного будущего. В доказательство Лейб цитировал Библию и мнение Пико делла Мирандолы – и одновременно считал уместным и возможным предсказание будущей ереси, подобной лютеровской, по звёздам. В конце концов он пришёл к выводу, что предсказания астрологов всегда ошибочны, поскольку они не в состоянии вычислить точное расположение планет.

Впрочем, Фауст мог возразить, что этот последний вывод оборачивается против самого Лейба. Если астрологи не могли знать точное расположение планет, то были неточны и астрологические карты, которые Лейб использовал в своих экспериментах, а вместе с ними были ошибочны и его выводы. Допуская двойное толкование в возможности предсказывать будущее, Лейб противоречил собственным выводам. Сделав верный шаг в сторону настоящей науки, Лейб поставил себя в уязвимое положение, в то время как репутация Фауста укрепилась после того, как он заработал 10 гульденов, составив гороскоп для епископа Бамбергского.

Едва ли рыцарь

На самом деле Лейб мог рассказать о Фаусте больше того, что он записал в «Дневник погоды». Коротко описав взгляды Фауста на соединение планет и предначертанный ему дар провидца, Лейб записал в «Дневник погоды» следующее:

«Он выдавал себя за комтура или учителя небольшого орденского дома иоаннитов на границе Каринтии, именуемого Галлештейн»{302}.

Во главе комтурии стоял коммандор, он же комтур; иногда эту же должность именовали «настоятель», «прокуратор» либо «учитель». Обычно комтурия представляла собой небольшой, хорошо укреплённый аванпост или путевую станцию с расположенной в ней церковью, с гарнизоном, численность которого отвечала ситуации. Должность контура была важной, но не слишком высокой.

Хотя на пространстве христианского мира действовало около 100 или более военных орденов, одним из самых влиятельных всегда считался Суверенный Военный орден госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского (орден иоаннитов){303}. Деятельность Мальтийского ордена обычно связывают с Мальтой и Родосом, но организации иоаннитов были распространены по всему христианскому миру. Хотя уже в VII веке существовала традиция устройства госпиталей или домов, где паломники могли подготовиться к паломничеству в Иерусалим, дождаться корабля, а также отдохнуть перед возвращением домой, впервые об этом ордене упоминается в булле Postulatio Voluntatis римского папы Пасхалия II от 5 февраля 1113 года. В XIII веке ордену принадлежало более 19 000 домов и поместий по всей Европе.

Организационная структура ордена сложилась в XIV веке после успешного завоевания Родоса. Орден делился по языковому (национальному) принципу на приораты, баливаты и комтурии. В ордене существовало 8 организаций, выделенных по национальному или языковому принципу, каждой из которых управлял бейлиф или пиллер; за каждую национальную организацию отвечал один из 8 высших сановников ордена: за Прованс – великий магистр; за Овернь – маршал; за Францию – великий госпитальер; за Арагон – знаменосец; за Кастилию – великий канцлер; за Италию – адмирал; за Германию – великий бейлиф; за Англию – туркоплиер. Во главе ордена стоял Великий Капитул, верховной властью в котором обладал великий магистр или гроссмейстер (термин был введён в 1489 году). Миссия ордена выражалась девизом Tuitio Fidei et Obsequium Pauperum и состояла в защите верующих и служении бедным и страждущим.

Рыцари должны были быть благородного происхождения (доказательства этого изучались весьма тщательно) и до своего назначения в комтурию проходили три «каравана», или кампании, что соответствовало солдатской повинности. Вступая в этот религиозный орден, рыцарь давал обеты бедности, целомудрия и послушания. На практике эти обеты не слишком тяготили христианских воинов. Комтуры в континентальной Европе мало зависели от приказов своего высшего руководства.

В 1528 году 44-м великим магистром ордена был Филипп Вилье де Лиль-Адан (1521–1534), искусный солдат и руководитель, имя которого осталось навсегда связанным с потерей Родоса. Прежде ордену удавалось противостоять туркам, и в 1480 году рыцари успешно отразили стремительное нападение войск османского султана Мехмета II. Однако 1522 году Сулейман I возобновил штурм, подойдя к Родосу с флотом, насчитывавшим от 400 до 700 кораблей. Войску Сулеймана, насчитывавшему от 140 до 200 000 человек, противостояли всего 6000 рыцарей и солдат вспомогательных подразделений. Сулейман был уверен в победе.

Шесть месяцев защитники острова героически отражали яростные атаки турок. Рыцари отступили, когда у них закончились припасы – и, что особенно обидно, из-за того, что правители Европы не смогли договориться об отправке подкреплений. Вилье де Лиль-Адану и его рыцарям предложили условия почётной сдачи: оставшиеся 180 рыцарей и 1500 наёмников должны были навсегда уйти с острова. Из уважения к храбрости защитников острова Сулейман отправил выживших в Европу на турецких кораблях.

С рыцарями-иоаннитами было связано много загадочных историй. Ходили слухи, что английский алхимик Джордж Рипли ежегодно производил на Родосе золота на сумму около 100 000 фунтов. Но, пожалуй, самым выдающимся достижением иоаннитов была стойкая защита Родоса против невероятно превосходящего противника. Когда весть о потере Родоса дошла до Карла V, император воскликнул: «Ни одна битва не была проиграна так достойно, как битва за Родос!» При всём восхищении мужеством защитников Карл V отказал Вилье де Лиль-Адану в поддержке его планов отбить Родос у турок. Хотя после 1528 года орден ещё шесть долгих лет оставался без какого-либо пристанища, Карл V в итоге ответил согласием на петиции иоаннитов – и подарил им острова Мальту, Гозо и Комино с условием, что рыцари обязуются защищать корабли христиан в этих водах.

Будучи рыцарем и комтуром ордена иоаннитов, Фауст должен был доказать своё благородное происхождение и пройти три обязательных кампании. Определение helmstet могло означать, что Фауст был потомком знатного рода фон Гельмштадт. Как известно, в немецком языке существовали строгие нормы для обозначения 16 степеней благородного происхождения, но в особых случаях допускались отклонения от этих правил. После падения Родоса и больших потерь, особенно значительных среди немецкого крыла ордена, требования к вновь вступающим рыцарям были смягчены{304}.

Упоминание о воинском звании заставляет вспомнить слова Меланхтона о причастности Фауста к победной кампании императора в Италии. Если во время Итальянской кампании Фауст действительно сделал то, что ему приписывали, он вполне мог получить в награду должность комтура. Не исключено, что Фауст мог оказаться на войне в Италии потому, что вступил в орден и должен был пройти испытание, чтобы стать рыцарем.

Если это действительно так, Фаусту следовало быть католиком, по крайней мере, номинально – или принадлежать культу Святого Иоанна, то есть быть иоаннитом. Не будет откровением сказать, что до Реформации почти все жители Европы были католиками, даже если они не могли написать своё имя и не понимали смысла произносимой на латыни католической мессы. Однако быть католиком в 1528 году, через 10 лет после того, как Лютер, согласно легенде, прибил к воротам церкви в Виттенберге свои знаменитые 95 тезисов, – это значило принять одну из сторон в самом громком конфликте того века. Реформация вызвала раскол даже внутри ордена иоаннитов. Магистр и рыцари баливата Бранденбурга, давно стремившиеся к независимости от Великого Приората Германии, приняли религиозные идеи Реформации, впрочем, отказавшись порвать связи с орденом. К тому же демонстрация католических взглядов несомненно сближала Фауста с противником Реформации Лейбом – и это могло повлиять на его решение приехать в Ребдорф.

Наконец, Фауст мог лгать. Если это была ложь, он хорошо всё продумал. В сказанном Фаустом не было ничего особенного, но такую информацию трудно проверить: комтурия, о которой шла речь, находилась в сотнях километров в опасной стране. С другой стороны, Фауст получал серьёзные выгоды: статус дворянина, доступ к ресурсам большой организации (с определённым риском) – и возможность прикрыться репутацией ордена. Однако данные, которые он сообщил, можно проверить.

По общему мнению, Фауст сказал Лейбу, что его комтурия Галлештейн находилась на границе с Каринтией. В XVI веке герцогство Каринтия, которым правили Габсбурги, обладало кое-какой независимостью в пределах Священной Римской империи германской нации. Но в Каринтии не было места под названием Галлештейн. Шоттенлохер полагал, что Лейб написал «Галлештейн», и хотя название, скорее всего, должно было читаться как «Гейленштейн», такого места также нет на современной карте.

Если орден иоаннитов держал комтурию где-то в Каринтии, она должна была относиться к Великому Приорату Богемии. Если Фауст действительно назначили на должность комтура, об этом должны были знать в Великом Приорате Праги. Как выяснилось, в Пражском государственном архиве действительно есть записи о «командории Гайленштейн». К сожалению, сохранившиеся записи начинаются лишь с 1564 года – и в них не содержится ничего относительно Фауста. Но след нельзя считать потерянным – по крайней мере, до изучения центрального архива ордена на Мальте. Брат Йозеф Мицци, в своё время работавший директором архива, провёл для Либри Бюллам поиск в документах, относившихся к периоду 1526–1534 годов, когда Фауст был предположительно назначен на должность комтура. В ответе Мицци написал следующее: «С сожалением информирую, что мною не обнаружено ни одного упоминания о докторе Фаусте»{305}.

Впрочем, если Фауст – это псевдоним, а не настоящая фамилия, маловероятно, чтобы мог найти о нём упоминание. Интересно, что в первом упоминании о Фаусте, сделанном Тритемием в 1507 году, говорится, что Фауст был в Гельнхаузене – городе, исторически связанном с орденом иоаннитов, причём Тритемий указывал, что Фауст называл себя магистром, а это могло быть не академическим, а военным термином. Однако у нас попросту нет данных, подтверждающих либо опровергающих слова Фауста.

Почти отчаявшись, я неожиданно откопал фотографию старого разрушенного поместья, расположенного на территории нынешней Словении. Как оказалось, фотография изображала «Град Rоменда/Гейленштейн/Галленштейн»{306}. Проблема в том, что этот Гелленштейн находился за пределами старого герцогства Каринтия. Гелленштейн находится поблизости от города Целье (в XVI веке использовали его старинное название Цилли), расположенного на реке Савинья, и во времена Фауста принадлежавшего герцогству Штирия.

Слово, в котором Шоттенлохер распознал название «Каринтия», в оригинале написано почти нечитаемыми каракулями. Здесь ключевой момент, что Лейб говорит о местоположении Галлештейна на границе того, что он называет «Каринтией». Если Лейб действительно написал «Каринтия», он мог иметь в виду место за пределами Каринтии, но находящееся вблизи границы – или, по определению Лейба, «на границе Каринтии». Комтурия Гейленштейн/Галленштейн в Штирии действительно находится вблизи старой границы Каринтии. Во времена Фауста герцогство Штирия принадлежало землям Габсбургов и входило в состав Священной Римской империи как часть королевства Богемия. Орден иоаннитов также относил эти места к Великому Приорату Богемия.

Герцогство Штирия, получившее жутковатую известность после выхода вампирского романа Джозефа Шеридана Ле Фаню «Кармилла» (1872), было образовано в X веке из части Каринтии. Когда-то эту область называли Каринтийской маркой, или Виндикской маркой, но со временем стали именовать Штирийской маркой, по фамилии правителей. В XII веке при правлении маркграфа Оттокара II (1164–1192) область стала герцогством. С XIII века, после того как угас род правителей герцогства, эти земли отошли Габсбургам. Регион Штирии расположен в горах, на самой границе Восточных Альп, где находится горный массив Дахштайн с вершинами высотой до 3000 метров. Так же как Каринтия, Штирия покрыта густыми лесами, богата ископаемыми и незабываемыми природными ландшафтами. В горах, расположенных вокруг Целье, не отмечено таких значительных залежей железной руды, какие встречаются на севере герцогства, но город стоит на важных торговых путях, ведущих от Петтау на восточной границе того, что осталось от Венгрии, до Триеста на Адриатике, а также в Венецианскую республику через Гарц и Удине, где этот маршрут сливается с главной коммерческой артерией, идущей из Филлаха и Гаштайна в Каринтии.

Град Коменда находится в горной лесистой местности, в местечке под названием Полцела. Сегодня вход в это основательное каменное здание с пустыми чёрными окнами без стёкол охраняют разбитые каменные львы. В 1170 году это здание было упомянуто как собственность Дегнардуса де Геленштейна, остававшаяся во владении семьи около 100 лет. Во второй половине XIII века этот дом был связан с фамилией Гартвига, настоятеля местной церкви или викария. С 1323 по 1780 год домом владел орден иоаннитов{307}. Хотя у нас по-прежнему нет документальных свидетельств, доказывающих, что Фауст руководил этой комтурией, мы, по крайней мере, знаем, что такое место реально существовало.

Если Фауст побывал в Ребдорфе, как об этом записано в «Дневнике погоды» Лейба, тогда нет ничего странного в том, что Фауст пришёл к приору Килиану Лейбу прежде всего как католик. Возможно, он пришёл в чёрной мантии с белым восьмиконечным крестом ордена, с рассказами о далёком «Галлештейне» и беспощадной войне против врагов Европы.

В Галленштейне Фауст должен был оказаться на передовой линии борьбы против орд Сулеймана I. Хотя битва при Мохаче (1526), которая привела к поражению Венгрии и гибели короля Ладисласа (Лайоша) II, происходила в 400 километрах от Штирии, в герцогстве видели угрозу со стороны Сулеймана с захватническими амбициями. Сложный рельеф обеспечивал Штирии хорошую защиту, но даже при этом герцогство испытывало постоянные нападения османских войск. Но в 1528 году Фауста не было в Штирии.

Высылка из Ингольштадта (1528)

Этот год отмечен в истории появлением фасоли, вывезенной из Нового Света Эрнандо Кортесом, «Общества любви» австрийского проповедника Якоба Хаттера, сожжением в Вене анабаптиста Бальтазара Губмайера (1481–1528), выходом книги Бальдассаре Кастильоне (1478–1529) «О придворном», книгой Парацельса «Малая хирургия», предложением Меланхтона о реформах образования и изгнанием Фауста. Несомненно, что Фауст встречался с Лейбом по дороге в Ингольштадт. Через десять дней после того, как Лейб сделал в «Дневнике погоды» запись о предсказателях и рыцарях ордена иоаннитов, Фауст был удостоен нового письменного упоминания – на этот раз в официальных документах города Ингольштадта:

«(a) Протокол постановлений магистрата города Ингольштадта.

Сегодня, в среду после дня св. Витуса, 1528. Прорицателя необходимо заставить уйти из города и тратить деньги в другом месте.

(b) Протокол о высылках из Ингольштадта.

В среду после Вита 1528 года приказано некоему человеку, называвшему себя доктором Георгом Фаустом из Гейдельберга, искать себе пропитания в другом месте и взято с него обещание властям за этот приказ не мстить и никаких неприятностей им не учинять»{308}.

В 1528 году день святого Вита праздновался 15 июня, так что среда пришлась на 17 июня. Фауст провёл в Ингольштадте меньше двух недель, но этого оказалось достаточно, чтобы нарваться на неприятности и предстать перед городским советом. Здесь нам предоставляется интересная возможность взглянуть на карьеру Фауста. Его характеризуют как «прорицателя» (Wahrsager) – человека, занимающегося предсказанием судьбы или гаданием. Это, очевидно, связано с тем, что Тритемий говорил о разнообразных провидческих способностях Фауста, а также с информацией о комиссионных, полученных от епископа Бамбергского, и служит ясным указанием на характер услуг, предлагавшихся Фаустом в этом городе. Важно, что случай разбирал именно городской совет Ингольштадта, а не университетский или церковный суд. Ситуацию можно было понимать в том смысле, что университет не хотел признать учёную степень Фауста; с другой стороны, его проступок не подпадал под юрисдикцию церкви: ведь это не было случаем ереси или колдовства. Формулировка «искать себе пропитания в другом месте» попахивала финансовым скандалом.

В 1539 году Бегарди написал, что многие жаловались ему, будто Фауст жульничал с ними и «из-за него многие потеряли свои деньги»{309}. Возможно, Фауста подозревали в фальшивомонетничестве. Опытный алхимик мог без особого труда увеличить количество золота, а чеканка монеты была в те годы довольно распространённым преступлением. Иезуит Дельрио не позднее 1599 года писал, что и Фауст, и Агриппа неоднократно расплачивались на постоялых дворах «колдовскими» монетами, которые впоследствии оборачивались неплатёжеспособными или фальшивыми. Возможно, происхождение этой истории следующее. То, что Реджинальд Скот (1584) называл «передачей денег», очевидно, было известным способом обмана. Скот объяснял, что существует метод обмана, при котором деньги могут появляться и исчезать по воле фокусника либо менять достоинство. Благодаря ловкости рук фокусник мог без особых проблем оплачивать своё питание и проживание монетами, не представлявшими никакой ценности. Формулировка решения о высылке из города была обычной для того периода. К примеру, настоятеля монастыря кармелитов Андреаса Штосса (1480–1540) с такими же словами выслали из Нюрнберга в 1522 году.

На этих скудных фактах впоследствии выросла легенда о том, чем Фауст занимался в Ингольштадте. Хотя в 1900 году в публикациях Тилле Ингольштадт упоминался 26 раз, большая часть этих ссылок происходила из очень немногих источников, как правило – Росхирта или Видмана. Байка, записанная Росхиртом спустя почти 50 лет после визита Фауста, рассказывает, что маг прочитал лекцию по философии и хиромантии в университете, а затем – в доме № 7 по Гардерштрассе, известном как «Фаустовский жилой дом»{310}.

Хотя официальные документы не говорят, чем Фауст занимался в городе, он мог устроить занятия для студентов за плату или в дополнение к сеансам гадания. Парацельс утверждал, что университет Ингольштадта принадлежал «старой схоластической школе». Вероятно, Парацельс, как Конрад Цельтис, был разочарован плохим пивом и бесконечными блюдами из турнепса в меню{311}.

Другие исследователи утверждали, что Фауст сам учился в этом университете. В работе от 1676 года Дурриус высказал мнение, что Фауст получил степень доктора медицины, а в «народной книге» о Фаусте XVIII века, автор которой подписался псевдонимом Верующий христианин, утверждалось, что Фаусту присвоили степень магистра университета Ингольштадта и что у Фауста была хорошая профессиональная репутация. Оба этих источника не заслуживают серьёзного внимания. Записей о том, что Фауст учился в университете Ингольштадта, нет. Работа Дурриуса – слишком поздний источник, а «народная книга» о Фаусте – скорее легенда, чем документ. Вполне возможно, что Фауста спутали с Иоганном Рейхлином, преподававшим в университете Ингольштадта греческий и еврейский языки с 1520 по 1521 год, до отъезда в Тюбинген. Необразованным людям часто казалось, что с греческим и еврейским языками связана некая тайна, и бывало, что на этой почве возникали слухи о магии{312}.

Сохранилась история, объединяющая фрагменты байки Росхирта о неудачливом еврее-заимодавце из Франкфурта и рассказа про обманутого бамбергского свинопаса. В истории говорится о месте, где произошёл инцидент, что нетипично для «народных книг» о Фаусте. В книге P.F. (1592) упомянут город Pheiffring; другие источники приводят название Pffeffering («Вольфенбюттельская рукопись», ок. 1580) или Pfeiffering (Шпис, 1588). Хотя на карте современной Германии нет этих названий, интересующий нас город – это несомненно Пфиферлинг, расположенный в 65 километрах к востоку от Ингольштадта.

Фауст якобы продал на городском рынке лошадь, сказав перекупщику, чтобы тот не ехал на лошади по воде. Не вняв предупреждению, покупатель заехал в пруд, где его лошадь превратилась в кипу сена. Едва не утонув, он в сердцах поспешил к Фаусту. Найдя Фауста спящим, покупатель грубо потряс его за ногу, но, к своему ужасу, увидел, что нога, за которую он взялся, разом отделилась от тела. Фауст издал пронзительный крик, а незадачливый покупатель в ужасе сбежал.

Хотя эту байку ни в коем случае нельзя принимать за реальное событие, с ней связаны кое-какие возможности. В данном эпизоде события происходят вблизи того места, где, судя по историческим документам бывал Фауст, и в описании приведены именно те виды деятельности, за которые Фауст был выслан из Ингольштадта. Несомненно, Фауста изгнали из города.

15. Развлечение для императора (1529–1530)

Пока городской совет Ингольшадта занимался Фаустом, Камбрейская лига подписала перемирие между Францией и империей, и Карл V почти немедленно вступил в военную конфронтацию со сторонниками Реформации. В 1529 году, выступая в рейхстаге Шпейера, Карл V ратовал за отзыв всех уступок сторонникам Лютера, но шесть княжеств и 14 городов заявили резкий протест, утверждая, что в делах совести и веры невозможно подчиняться решению большинства. С этого момента сторонников Реформации начали называть протестантами. Так же как во времена Крестьянской войны, все противоречия состояли именно в вопросе самоопределения. Протестанты сплотили ряды и в 1530 году образовали Шмалькальденский союз, угрожавший будущему католицизма в Германии.

В 1529 году повсюду ходили разговоры о новых мистических знаках и знамениях. В Бреслау (Вроцлав) Михаэль Бехайм написал, что в небе наблюдались «ужасные знаки». Судя по описанию, это была огромная звезда с фигурами старика и старухи. В небе над Лигницей наблюдали «огромное число вооружённых солдат с окровавленными мечами», но Бехайм не привёл никакой интерпретации этого явления{313}. Фаусту как профессиональному астрологу предстояла работа.

В Германии нарастали дебаты о «Картезианских пророчествах». Пророчества, открытые на стене картезианского монастыря в Нюрнберге, предсказывали конец папства, дворянского сословия и класса торговцев и приход «царствия Христова». Пророчества были открытой атакой на Лютера и его идеалы. Наконец, в Нюрнберг приехал Парацельс. Себастьян Франк (1499–1543), называвший Парацельса «человеком странным, но удивительным», отмечал, что «он в одиночку противостоит едва ли не всей гильдии медиков». В Нюрнберге Парацельс восстановил против себя городских врачей, заодно оскорбив их «цветущих упитанных жён»{314}.

Можно лишь догадываться, куда отправился Фауст после высылки из Ингольштадта. Во времена, когда все ждали астрологических предсказаний, маг вряд ли сомневался, что найдёт себе применение. Под итальянским небом разворачивались новые битвы, а императора ждали новые победы. Фауст не был свидетелем битвы при Ландриано, которую 20 июня 1528 года выиграл испанец Антонио де Лейва, поэтому не мог пустить в ход свои демонические способности; в то же время осада Флоренции (24 октября 1529 года) и жестокое сражение при Гавинане (3 августа 1530 года) могли стать победами императора, «успешно предсказанными» Фаустом. Изучая намёки и следы, пробиваясь через легенды и ложь, можно реконструировать предполагаемые события ещё нескольких лет жизни Фауста.

Каннибальская магия (Вена, 1529)

В XVI веке Вена была всем. Этот город служил воротами империи. Продвижение Сулеймана I облегчали разногласия между европейскими властителями. При всех разговорах о новом крестовом походе европейские правители были так озабочены решением обоюдных проблем, что позволили врагу насытиться венгерской кровью. Но их позиция – или, точнее, её отсутствие – привела к обратным результатам. Сулейман I продолжать жаждать крови. В период с 1516 по 1517 год Османская империя присоединила к своим владениям Сирию и Египет. С падением бастиона на острове Родос в 1522 году власть Османской империи не только распространилась на восточную часть Средиземного моря, но и начала угрожать морским торговым путям Южной Европы. Двигаясь с востока, турки могли проникнуть в самое сердце Европы. В 1521 году пал Белград, и османские армии получили возможность совершать набеги на Польшу, а в 1524 году их отряды дошли до Львова. В 1526 году османы захватили Буду. Разграбив город, турки вывезли несравненную библиотеку венгерского короля Матиаша I Корвина. Теперь войска Сулеймана двигались к Вене. Если Фауст ставил себе в заслугу все победы в Италии, разве он мог остановиться на достигнутом? Разве не мог он, отдав Италию императору, попытаться точно так же избавить христианский мир от турок?

В наши дни Вена с её многочисленными кафе и классической музыкой известна прежде всего как культурная столица. Эта репутация зародилась в XVI веке. Когда Фердинанд, брат Карла V, прибыл в Австрию, чтобы взять на себя управление семейными владениями, ему было только 18 лет. Фердинанд, родившийся и выросший в Испании, впервые оказался за границей. Он привёз за собой испанский двор и привил в Вене многие южные традиции. Однако не вся венская культура обязана своим развитием исключительно Фердинанду и его придворным. Здесь читал лекции выдающийся немецкий астроном и математик Региомонтан (Иоганн Мюллер), и идеи гуманизма, посеянные обществом «Данубиана», со временем дали всходы.

После многих лет упадка, происшедшего в XV веке из-за угрозы турецкого вторжения и ухода финансовых и торговых потоков в направлении Вест-Индии и недавно открытой Америки, Вена не была готова встретить испанцев с распростёртыми объятиями. Недовольные бюргеры, восставшие против Фердинанда и, как водится, потерпевшие поражение, лишились большей части своих прежних вольностей.

В посвящённом Фаусту монументальном 1152-страничном каталоге Тилле есть всего одно, причём очень короткое упоминание о Вене. Однако, по словам Манлия, текст исходил от Меланхтона, которого специалисты по Фаусту считали надёжным источником. Что особенно важно, автор отрывка был современником Фауста и вполне мог с ним встречаться. На первый взгляд история настолько нелепа, что почти не вызывает интереса. Хотя текст не содержит датировки и был записан лишь через 20 лет после смерти Фауста, всё же эта история была рассказана.

Вена находилась слишком далеко от уютных домиков Гельмштадта. Но Фауст был в расцвете лет и привык к странствиям. Он мог приехать с юга, из Штирии, где находилась его комтурия, но, учитывая, что незадолго до этого Фауста изгнали из Ингольштадта, наиболее вероятно, что он прибыл с запада. По пути он мог остановиться в «Замке Фауста» близ города Ашах в Австрии, дав жизнь местным легендам, дошедшим до наших дней.

Сегодня в этом массивном замке, построенном вокруг невысокой центральной башни с красной крышей и жёлтыми крашеными стенами, располагаются гостиница и ресторан. Замок стоит на невысоком обрыве на берегу Дуная; за замком от реки поднимается склон, поросший лесом. По одной легенде, этот замок построил для Фауста сам дьявол, и сегодня у гостей есть возможность провести ночь в «номере Фауста». По мнению Адальберта Депини, находясь в тех местах, Фауст поручил дьяволу несколько труднейших задач: быстро построить дорогу, построить мост перед его несущейся галопом лошадью – и даже устроить на поверхности воды дорожку кегельбана. Как говорят, Йохенштейн – это остатки одной из его кеглей. Здесь в легенде о Фаусте появляется новый элемент: оказывается, Фауст предлагал трудновыполнимые задачи нарочно, чтобы перехитрить дьявола и разорвать договор. Местные предания расходятся во мнении по поводу успеха его затеи: Фауст то ли спасся, то ли утонул в Дунае, то ли был разорван на части на вершине ближайшей горы.

В «народной книге» Фауст выбрал дорогу на Аугсбург, что в 74 километрах к югу от Ингольштадта, а затем двинулся по торговому пути в сторону Мюнхена и далее на Зальцбург, также упоминавшийся в легендах о Фаусте. Здесь дорога раздваивалась; один путь уходил на юг, в Каринтию и далее в Венецию, а другой шёл на северо-восток, в направлении Линца – и затем, следуя течению Дуная, приводил путника мимо «Замка Фауста» прямо в Вену. Протяжённость маршрута составляла более 500 километров. Зато на этом пути путешественник не мог погибнуть от жажды. По свидетельству P.F., вина в этих местах было больше, чем в Вене воды.

В обстоятельных комментариях к Библии, составленных Меланхтоном в период с 1549 по 1560 год, автор приводил своеобразный анекдот про дьявола, в котором присутствовало что-то вроде завистливого восхищения этим худшим из врагов человеческих:

«Дьявол удивительный мастер: может он творить такие художества, которые кажутся натуральными, так что мы и не знаем. Повествуют о многих чудесах магии, о чем я уже сказал в другом месте… Так и Фауст-маг пожрал в Вене другого мага, которого спустя немного дней нашли в каком-то месте. Дьявол может творить много удивительного. Однако и Церковь имеет свои чудеса»{315}.

Меланхтон сразу на двух языках, латинском и немецком, заявлял, что способности Фауста идут от дьявола. Хотя в его словах заметно неодобрение, Меланхтон не до конца раскрывает своё истинное отношение к магии Фауста. Интересно, Меланхтон считал это обычным фокусом или на самом деле думал, что всё было так, как описано в легенде? Указание на дьявола подразумевает, что Меланхтон верил в правдивость истории о том, как Фауст проглотил другого мага.

В «народной книге» мы читаем, что в Цвиккау Фауст сначала проглотил невероятное количество сена, а потом сделал так, что сено появилось на прежнем месте. Но этот фокус давно известен. Если верить чешскому хронисту, священнику Иоанну Дубравию, в 1389 году при дворе короля Богемии Венчеслава IV маг по имени Цито проглотил целиком своего конкурента, мага по имени Гоуин, от которого остались только грязные туфли. Хотя точно неизвестно, кого проглотил Фауст – конкурента или сообщника, но подобный фокус нельзя проделать без помощи со стороны «жертвы».

Меланхтон (в лице Манлия) не оставил сведений о времени события и о том, почему это случилось именно в Вене. В конечном счёте его целью была не историческая достоверность, а религиозная пропаганда. Фауст мог выполнить этот фокус когда угодно и где угодно, но, если верить дошедшим до нас сведениям о его карьере, он сделал это в Вене.

Венские легенды по сей день хранят странные воспоминания и картины пребывания Фауста. По слухам, он построил треугольный дом на Флосгассе, 7, в котором родился композитор Иоганн Штраус (1804–1849). Однако наибольшую известность получила легенда, связывавшая имя Фауста с постоялым двором «Ам Бюхель» близ улицы Тифер-Грабен (или «глубокий ров», в память о римских укреплениях). Эта легенда, впервые опубликованная Карлом Кальяно (1932–1936) и позднее дополненная Густавом Гугицем (1952), увлекает нас в подвал небольшого дома, где, как обычно, полно студентов, художников и бродячих артистов. Репутация мага и любителя шуток опережала Фауста, и в подвале его встретили с распростёртыми объятиями. Подвыпившая компания шумно требовала чуда, однако вначале полагалось утолить жажду. Слуга принёс Фаусту большой стакан, до краёв наполненный вином. По неосторожности слуга пролил вино, и Фауст шутя пригрозил, что сдерёт с него шкуру и съест живьём. Покривившись, слуга принёс ещё один наполненный до края стакан и снова пролил вино, на этот раз – не так уж случайно. Тут Фауст открыл рот пошире – и проглотил слугу целиком, не жуя, а только запив ведром воды. Враз онемев, выпивохи уставились на Фауста. Присутствие духа сохранил лишь хозяин постоялого двора, потребовавший немедленно вернуть слугу обратно. На это Фауст спокойно ответил: «Отвори дверь и посмотри на крыльце». Сделав, как ему было велено, хозяин обнаружил на верхней ступеньке промокшего до нитки слугу, у которого зуб на зуб не попадал от холода.

Сердито протопав в комнату, слуга заявил: «Я больше не стану ему подавать, потому что он сговорился с самим дьяволом!»

Фауст ответил: «Здесь дьявол и там дьявол – смотри, в другой раз наливай аккуратнее».

Услышав про дьявола, все, кто был на постоялом дворе, в один голос забормотали: «С нами крестная сила…» То ли вдохновившись, то ли поддавшись на эту провокацию, художник и гравёр по фамилии Хиршфогель, приехавший из Нюрнберга, встал и предложил нарисовать на стене дьявола. Прочие выпивохи, залившие за воротник явно больше положенного, расступились и освободили место. Взяв в печи кусочек угля, Хиршфогель быстро набросал на стене фигуру знатного человека, сидящего нога на ногу, в коротком плаще, развевающемся над плечами, как крылья дракона, и в шапке с залихватски торчащим петушиным пером. Выражение лица было очень сердитым. Когда художник закончил, Фауст, встав с места, сказал: «Теперь вы видите дьявола на стене, ну а я хочу показать его живьём». В подвале вдруг потемнело, и нарисованная фигура пришла в движение. Одежда, за исключением некоторых чёрных как сажа деталей, приобрела цвет красного пламени. Плащ стал зелёным. Глаза, как тлеющие уголья, мерцали на неестественно-сером лице. С грозным стуком фигура соскочила со стены, прямо к оторопевшим гулякам.

Шутки шутками, но это было слишком, и все посетители разом побежали прочь с постоялого двора. Фауст с хохотом бросил им вслед: «Теперь не будете дьявола на стене рисовать!» По преданию, этот случай дал жизнь известной пословице, а трактир получил название «У красного человека».

Хотя Меланхтон должен был слышать рассказы о подобных магических трюках, между ними есть несоответствия. Как и во многих других случаях, действие происходит на постоялом дворе, но здесь нет и следа упомянутого Меланхтоном второго мага или пещеры. Реально существовавший Августин Хиршфогель (1503–1553) перебрался в Вену только в 1544 году, и, судя всему, его роль в этой истории не менее сказочна, чем роль Фауста.

Тем временем Вене угрожало нашествие самой большой в Европе армии, выступавшей под знаменем ислама. По разным оценкам, численность армии составляла от 120 000 до 350 000 человек. Несмотря на столь широкий разброс, превосходство турок было несомненным. Когда граф Никлас фон Зальм (1459–1530) с отрядом численностью от 12 000 до 22 000 человек увидел турок на горизонте, их армия выглядела поистине неисчислимой.

Карл V, находившийся в Болонье вместе с римским папой Климентом VII, пытался заполучить железную корону Ломбардии; Фердинанд в ожидании результата был вынужден отступить в австрийский Линц. Защитные стены Вены требовали ремонта, а гарнизоном командовал вояка, которому уже исполнилось 70 лет. Город казался брошенным на произвол судьбы. В Вене могла повториться ситуация с разгромом Родоса. Спасение могло принести лишь чудо или нечто, похожее на магию. Возможно, Фауста не было в Вене, но его наверняка спрашивали о будущих событиях.

В том же году Сулейман I двинул свои войска на запад. Необычайно сильные дожди смыли мосты и превратили дороги в болота. Османская армия оказалась у цели лишь в сентябре 1529 года, растеряв по дороге тяжёлую артиллерию. Осада Вены началась в октябре, при быстро ухудшавшихся погодных условиях. Защитникам города не стоило гадать на гусиной косточке, чтобы узнать вероятного победителя. В отсутствие надёжного снабжения армии, глубоко вторгшейся в трудную для покорения местность, именно погода лишила Сулеймана I основных военных преимуществ. Его солдаты тысячами погибали под стенами Вены. В декабре 1529 года султан вернулся в Стамбул.

Возвращение Александра (Инсбрук, 1530)

Известна байка о том, как Фауст побывал при дворе императора Карла V в Инсбруке. Эту историю, впервые появившуюся в «Вольфенбюттельской рукописи» приблизительно в 1580 году, также перепечатали Шпис (1586), таинственный P.F. (1592), и, наконец, её использовал Марло в своей пьесе о Фаусте. В отсутствие документальных свидетельств о пребывании Фауста Меланхтон помещает Фауста именно в Вену, находящуюся почти в 500 километрах от нынешней границы Австрии.

Интересно также, что в «народной книге» о Фаусте упоминается Карл V, а не другой император. Было бы проще вспомнить предшественника Карла, императора Максимилиана I, и всё то, что накопилось в связи с Тритемием и его предполагаемыми магическими подвигами. Неплохими кандидатами выглядели правивший после Карла Фердинанд I (с 1558 по 1564 год), а также преемник Фердинанда Максимилиан II (правил с 1564 по 1576 год). В то же время более актуальным (и политически недальновидным) выглядело бы упоминание правившего в то время Рудольфа II (1576–1612). Выбор Рудольфа в качестве персонажа истории мог казаться естественным. Рудольф, у которого чередовались периоды активности и глубокой апатии, слыл чудаком, и однажды его объявили приспешником дьявола. В качестве лидера Контрреформации Рудольф был также удобной мишенью для нападок со стороны адептов протестантизма, таких как P.F. и Шпис. Несмотря на всё изложенное, составитель «народной книги» о Фаусте выбрал Карла V, то есть современника Фауста.

Но именно эта странная деталь служит указанием на истории о Фаусте, известные больше чем за одно поколение до выхода книг Шписа и P.F. Ни Шпис, ни те, кто пришёл после него, не продемонстрировали знания того, где и когда мог родиться Фауст. Они не дали никакой конкретики. Исключением были лишь книга Баттуса да имена некоторых персонажей. Среди этой туманной информации имя Карла V представляет исключение. Если упоминание имени Карла V не было случайным, это можно объяснить и другим способом. Для протестанта, например для Шписа, Карл V был врагом Реформации, и его контакты с неверующим чёрным магом, например Фаустом, доказывали намерение императора покровительствовать «дьявольским искусствам». Если так, тогда Шпис разыгрывал опасную партию. Нападение на императора было нападением на сам по себе институт императорской власти. Рудольф II едва ли мог приветствовать такое неуважение к своему предку, а франкфуртские власти, державшие под строгим контролем издательскую деятельность, знали о том, что нужно уважать мнение правителей. Шпис или слишком рисковал, или честно воспроизводил более ранние истории, в которых рассказывали о Фаусте. У Шписа вполне могло возникнуть желание включить императора-католика в рассказ о нечистой силе; вопрос состоит в том, какие детали истории он выдумал. Но вера Шписа не могла повлиять на более раннюю «Вольфенбюттельскую рукопись», в которой уже упоминалось имя Карла V. Хотя нельзя исключать того, что написавший текст «Вольфенбюттельской рукописи» мог использовать имя Карла V по политическим причинам, этим человеком был явно не Шпис.

В «народной книге» о Фаусте этот случай происходит до путешествия Фауста в Мюнхен, предположительно имевшего место 3 октября 1522 года; если так, то его встреча с императором произошла до названной даты. Но «народная книга» о Фаусте – текст слишком хаотичный, чтобы увязывать порядок следования глав с точной хронологией.

Хотя Карла V избрали императором в 1519 году, он не приезжал в Германию до самого 1520 года. В период с 1522 по 1529 год Карл постоянно находился в Испании. Это позволяет определить два временных «окна» для возможной встречи Фауста и императора в Инсбруке: где-то в период между 1520 и 1522 годами либо после 1529-го. Можно с определённостью говорить о приезде Фауста в Бамберг в начале 1520 года, а также о визите в Ингольштадт в 1528 году, но у него также было достаточно времени, чтобы отправиться на юг.

В октябре 1520 года Карл V находился в Аахене, где был коронован как император Священной Римской империи. Именно тогда Карл в первый раз ступил на немецкую землю. В январе 1521 года он был в Вормсе, где для выработки мер против Реформации собрался имперский сейм Священной Римской империи. Император поразил немецкую знать своим заграничным нарядом и почти свободным знанием немецкого языка. После обсуждения важнейших государственных вопросов Карл V призвал вынести решение по поводу неугомонного монаха по имени Мартин Лютер. Обсуждение продолжалось до самого апреля, пока Карл наконец не издал эдикт, согласно которому Лютер и его сторонники подвергались государственной опале, а сочинения реформатора – сожжению.

В 1522 году Карл V находился в Брюсселе, где представил своего брата Фердинанда на пост императорского регента Германии (по Брюссельскому соглашению), после чего направился в Испанию, по пути посетив Англию. В Испании Карла настолько одолели мысли о восстании и укреплении своей власти, что он оставил Германию с её проблемами в руках Фердинанда. При таком насыщенном режиме Карл едва ли мог найти время для увеселений, если он вообще встречался с Фаустом. Мы вправе рассматривать данную возможность всерьёз лишь применительно к более поздней дате, начиная хотя бы с 1529 года.

При жизни Фауста Карл всего ещё дважды находился в Германии: с апреля 1530 по январь 1531 года и с января 1532 по октябрь 1532 года. После коронации на престол императора в феврале 1530 года Карл отправился на север, на пути в Аугсбург посетив Трент и Инсбрук. Тогда император единственный раз при жизни Фауста посетил Инсбрук. Если Фауст действительно встречался с императором с Инсбруке, это событие могло произойти только в апреле 1530 года.

Колдовство в Инсбруке

Инсбрук был местом последнего упокоения отца Карла, императора Максимилиана I, в правление которого этот город стал важнейшим политическим и военным центром. Стратегическое положение Инсбрука на пути к горному перевалу Бреннер, находившемуся всего в 30 километрах к югу, делало город центром всей Итальянской кампании Максимилиана. Тирольские мастера снабжали армию императора вооружением. Серебряные и медные рудники обеспечивали поставки руды, а монетный двор в Галле превращал готовый металл в звонкую монету. В перерывах между военными кампаниями Максимилиан предавался любимому виду отдыха – охоте в сельской местности.

Как сказано в книге P.F., «император Карл, пятый этого имени», находился со своим двором в Инсбруке, где в то же самое время случилось быть доктору Фаусту. Нет ничего невероятного в том, что Фауст мог следовать за двором императора. Кардано писал о том, что во время визита Карла в Милан среди его сопровождения был фокусник, причём настолько умелый, что все считали его магом. По преданию, Фауста, «искусство и уменье» которого были хорошо известны «многим баронам и знатным лицам», пригласили ко двору для обеда в присутствии самого императора. Карл заметил Фауста, угадав по облику, что перед ним человек, похожий на мага. Возможно, Фауст применил одно из заклинаний «Кодекса 849», служившее для «приобретения почёта и славы». Очевидно, Карл был заинтригован его появлением. После обеда Фауста пригласили в императорские покои. «Фауст, я премного наслышан о тебе», – сказал император. Но Карл не верил, что Фауст якобы обеспечил все его победы в Италии, и хотел увидеть доказательство{316}.

Подтвердив, что готов повиноваться его императорскому величеству, Фауст (в пьесе Марло) произнёс: «Мой милостивый повелитель, я готов исполнить вашу просьбу и сделаю все, что в моих силах, с помощью подвластного мне духа» (перевод Е. Бируковой). Карл пожаловался, что его «предшественники и предки» недостижимы в своём величии, и попросил, чтобы Фауст вызвал для него тени Александра Великого и его супруги. Имея за плечами богатый опыт вызова древнегреческих героев в Эрфурте, Фауст согласился – и добавил к словам императора кое-что ещё. Фауст сказал, что может вызывать не самих умерших, а лишь духов, видевших Александра и его супругу и потому способных принять их облик{317}.

Этот новый подход достаточно интересен. Хотя в эрфуртских историях предполагалось, что Фауст вызывал из царства Аида реальных героев, в рассказе о Карле V чувствуется влияние современных Фаусту демонологов. Зритель видит не самого умершего человека, а его сверхъестественную проекцию. Это не что иное, как способ умалить власть мага: все его достижения представляют собой иллюзии, созданные дьяволом, следовательно, тени мёртвых также иллюзорны. Поэтому дело вовсе не в способностях Фауста, а если он действительно общается с духами, то едва ли может переносить это на клиента.

В «Молоте ведьм» пример с Симоном-магом (который, как считали, мог оживить голову умершего человека) использовался в качестве иллюстрации того, что оживление мёртвых – это трюк иллюзиониста, либо для обвинения некромантов. Так, применительно к волшебнице из Аэндора было сказано, что, «когда они думают, что вызывают из ада души умерших, перед ними на самом деле являются демоны в образе умерших и отвечают на их вопросы»{318}. Впрочем, «Молот ведьм» не внёс окончательной ясности, и в XVI веке практика вызова душ умерших продолжала существовать.

По преданию, Фауст добавил условие, чтобы Карл не пытался разговаривать с вызванными им духами. Карл согласился. Фауст открыл дверь, пригласив «великого и могучего императора Александра». Античный полководец прошёл в зал, полностью в том виде и образе, как он выглядел при жизни, во всём вооружении и отвесил Карлу V «низкий и почтительнейший поклон»{319}. Тут Фаусту пришлось остановить Карла, решившего было поприветствовать духа: такое было против этикета. Вдвоём они проследили за тем, как дух в обличье Александра поклонился ещё раз и вышел. Затем в зал вошла «прекрасная дама» в платье из синего бархата, вся в золоте и жемчуге; возможно, такое же платье было на духе, вызванном ко двору Максимилиана I в «Истории» Ганса Сакса 1564 года. Дама была высокой и стройной, с круглым лицом и «ярким, как кровь с молоком, румянцем»{320}.

Карл решил проверить видение, так же как до него поступил Максимилиан I, пожелавший убедиться, что явившаяся перед ним Мария Бургундская не была просто похожим духом. Вспомнив слышанную когда-то историю, что у супруги Александра была родинка на затылке, Карл решил это проверить – и нашёл у духа такую же «вполне подходящую» родинку{321}.

Ещё в детстве Карл V, с удовольствием читавший рассказы Оливье де ла Марша, нашёл в его произведениях вывод о том, что австрийские Габсбурги ведут род от правителей Трои. С тех пор Карл относился к античному миру в некотором смысле как к родине и считал его героев своими предками. Величайшим среди этих героев был Александр Великий.

В Средние века популярность Александра, при жизни ставшего легендой, росла благодаря литературным произведениям. Самым известным из текстов был псевдоисторический греческий роман «История Александра Великого», одну из версий которого приписывали Каллисфену из Олинфа – историку, сопровождавшему Александра в его походах (и действительно написавшему биографию Александра). В Средние века эта книга выдержала множество переделок и была переведена на многие европейские языки. Плутарх написал об Александре Великом в своей знаменитой работе «Сравнительные жизнеописания», где сопоставлял его с Цезарем. Не менее популярной была «История Александра Великого», написанная Квинтом Курцием Руфом (ок. 1470): в одной только Национальной библиотеке Франции хранится не менее 10 латинских изданий, вышедших до 1550 года.

Захватывавшие воображение триумфы Александра сделали этого полководца героем магических легенд, разбросанных во множестве произведений. Там встречались истории о заколдованных драгоценных камнях, о загадочном автомате, о магических подвигах Аристотеля – учителя Александра, а также о гримуаре «Секрет секретов», приписываемом Псевдо-Аристотелю.

Имя Александра Великого символизировало высочайшие достижения. Венгерского короля Матиаша Корвина, несколько раз подряд одержавшего верх над османами в Сербии и Богемии за период с 1479 по 1483 год, прямо сравнивали с Александром Великим. Родриго Борджиа, в 1492 году ставший римским папой, взял имя Александра VI, желая связать себя с древним царём Македонии. В обращении к новоизбранному римскому папе савойский посол Пьетро Кара назвал понтифика «новым Александром Великим»{322}. Римский папа украсил свои жилые апартаменты в Ватикане («Апартаменты Борджиа») фресками с изображением прославленного тёзки. В первой половине XVI века вилла Фарнезе в Риме была монументально украшена росписями на тему деяний Александра Великого. Франциск I точно так же декорировал свой любимый дворец в Фонтенбло. Алессандро (Александр) Фарнезе, римский папа Павел III (1534–1549), выбрал сцены из жизни Александра Великого для украшения своих апартаментов в замке Святого Ангела в Риме.

Александр Великий был не только одним из героев Античности, но также являлся персонажем популярных литературных и художественных произведений того времени и служил образцом для многих правителей эпохи Возрождения. Тогда далеко не случайным выглядит то, что ввиду нависшей угрозы османских армий Карл требовал от Фауста представить ему на обозрение настоящую икону рыцарских качеств: символ храбрости, щедрости, благородства, самоотречения и победы над нечестивыми язычниками.

Вполне очевидно сходство с более ранними инсбрукскими байками, пересказанными Гансом Саксом, а также с ходившим тогда слухом, что магом якобы был Тритемий. По этой причине студенты, изучающие историю литературы, склонны расценивать эти рассказы как повтор одного и того же сюжета с разными именами действующих лиц. Конечно, такое вполне допустимо, но при этом мы не берём во внимание одну важную особенность данного случая. Фауст сам объявил себя некромантом и даже «кладезем некромантии». Стоило ли ожидать, что он не попытается совершить магические подвиги, подобные тем, что могли иметь место в Эрфурте или Инсбруке? Некромант, который не вызывает души мёртвых, недостоин называться некромантом.

Если верить «народной книге», после того, как Фауст вызвал духов на глазах у императора, он стал участником ещё одной сцены, быстро превратившейся в фарс. Распростившись с духом Александра Великого, Фауст оставался без дела какое-то время, вероятно, ожидая, пока император хорошенько обдумает чудеса, свидетелем которых он оказался. В галерее Фауст решил было осмотреть сад и понаблюдать за придворными, как вдруг заметил одного рыцаря, прикорнувшего прямо в окне парадного зала. Не раздумывая, Фауст наколдовал рыцарю пару ветвистых оленьих рогов. Пробудившись ото сна, рыцарь попытался поднять голову и разбил стекло. Гулявшие по саду придворные увидели рыцаря и вместе с Фаустом принялись громко смеяться. Услышав шум, император вышел посмотреть, в чём дело, и, увидев беднягу рыцаря, застрявшего в окне, тоже рассмеялся. Император поздравил Фауста с удачной шуткой – и маг, поклонившись, освободил героя инцидента от столь неудобного головного убора. Однако рыцарь затаил обиду.

Когда по до конца неясным личным причинам Фауст покинул Инсбрук, его осыпали «множеством наград и подарков». Отъехав лиги на полторы от стен города и, вероятно, успев продекламировать строки Генриха Айзека (1450–1517) «Innsbruck, ich muss dich lassen» («Инсбрук, мне пора уезжать»), Фауст оказался в лесу, где был атакован тем самым рассерженным рыцарем. Рыцарь и его спутники ждали Фауста с грозно опущенными копьями. Превратив соседние кусты в конных воинов, Фауст направил свои войска в атаку на противника. К счастью для Фауста, кустов в лесу оказалось больше, чем друзей у рыцаря, и противник, не ожидавший такого поворота, сдался на милость победителя. Фауст великодушно пощадил обидчиков, «в наказание» снабдив каждого наездника парой козлиных рогов, а каждую лошадь – парой коровьих рогов{323}.

Хотя в своей пьесе Марло придумал этому безымянному рыцарю имя Бенволио, можно предположить, что у «Бенволио» был вполне реальный прототип. Рыцарь не только подвергся унижению перед самим императором, но также потерпел фиаско на глазах у товарищей по оружию. Хотя безымянный рыцарь представлен читателю так, словно его имя было скрыто нарочно, однако на полях книги Шписа издания 1587 года значится имя барона фон Гардека. Этого человека позднее идентифицировали как Фердинанда фон Гардегга (1549–1595) – австрийского графа, получившего сомнительную известность благодаря сдаче османам форта Гьор в Венгрии, находившегося под его командой и казнённого за предательство. Впрочем, когда в 1587 году Шпис впервые выпустил свою книгу, о фон Гардегге ещё никто не слышал, а упоминание его имени могло служить ближайшим целям борьбы с обвинениями, выдвинутыми другим человеком, неожиданно ставшим мишенью «Истории» Шписа{324}.

Спустя год после публикации барон Фабиан фон Дона предъявил Шпису обвинение в распространении клеветнических книг. Фон Дона был советником и командовал вооружёнными отрядами графа Иоганна Казимира в Гейдельберге, так что его слова имели вес. Шпис был вынужден направить барону фон Дона письмо с извинениями. После того как издатель убрал возмутительные пассажи из текста, городской совет посчитал дело закрытым. Впрочем, корни этой истории уходят в прошлое. Фон Дона возглавлял наёмные отряды Казимира во время похода во Францию для поддержки Генриха III Наваррского (позднее ставшего французским королём Генрихом IV) и, когда наёмники дезертировали, вернулся домой с позором. Фон Дона был признан ответственным за этот провал. Он начал полемику со своими критиками, заявив, что против него устроили заговор. Это в итоге привело к появлению обвинений против Шписа. Хотя получается, что Шпис и фон Дона связаны, истинная подоплёка этой истории не ограничивается только провалом военной экспедиции во Францию. Фон Дона был кальвинистом и сделал многое для вытеснения протестантов из Гейдельберга. Это считали актом возмездия за то, что он сам был изгнан лютеранами.

Таким образом, фон Дона мог появиться в книге Шписа, но только ли он внёс вклад в эту историю? Если в книге Шписа так мало фактов, почему мы должны придавать значение его нападкам на фон Дона? На самом деле такие же истории можно найти в более ранней «Вольфенбюттельской рукописи». Правда, Шпис не ничего выдумал, но в то же время он мог расставить акценты по своему усмотрению.

Трюк с оленьими рогами и окном несколько ранее проделывал чародей из Богемии по имени Цито, а это позволяет предположить, что мы имеем дело с типичной для своего времени байкой или с обычным магическим фокусом. Лютер писал о том, как неназванный маг высмеял императора Фридриха III (1415–1493), наделив его рожками; в сборнике Katzipori немецкого поэта Михаэля Линднера (1558) можно найти сюжет с рогами, наколдованными тем, кто выглянул из окна на ярмарочную площадь. Можно сказать, что магические рожки были частью стандартного репертуара чародея.

Иногда то, что выглядит странным с позиций современного читателя, имеет корни, уходящие далеко в традицию магии. Если верить старинным книгам, маги не только знали, но и практиковали вызов душ умерших и привлечение магических армий. Но свидетельства встречи Фауста и императора в Инсбруке целиком базируются на таком ненадёжном источнике, как «народная книга» о Фаусте.

16. Изгнанник (1530–1534)

Пока на севере Италии бушевала война, Бенвенуто Челлини наблюдал в римском Колизее драматическую и ужасную сцену вызова демонов. Впрочем, действие вёл вовсе не Фауст. Если оставить в стороне эксперименты Челлини, 1530 год не был удачным для оккультистов. Агриппа опубликовал трактат De incertitudine, посвящённый философии оккультизма времён его молодости. Книга Парацельса о сифилисе («французской болезни»), тайно изданная Фридрихом Пейпусом, наделала столько шума и крика, что Парацельс был изгнан из Нюрнберга. Публикацию его книги запретили.

Можно думать, что в тот год город Нюрнберг не был расположен принять ещё одного бродячего философа. Ингольштадт уже закрыл свои двери перед Фаустом. В случае возвращения в Эрфурт Фауста арестовали бы сторонники доктора Клинге. Вопрос о Кройцнахе также не возникал. Его прежние покровители умерли. Для Фауста Германия становилась всё меньше и меньше. Не исключено, что Фаусту удавалось находить работу, интерпретируя странные знаки, появлявшиеся в 1529 году, и он был отмечен успехом при дворе императора, но что дальше?

Если верить «народной книге», Фауст почти всегда находился в Виттенберге, где жил у своего дяди. Хотя здесь он учился, отсюда он отправился на свадьбу в Мюнхен, отсюда уехал в Лейпциг на ярмарку, однако исторических свидетельств его пребывания в городе очень немного. Хотя в 1591 году Морисону сообщили, что Фауст жил в этом городе примерно в 1500 году, эта дата не соответствует тому, что известно о его жизненном пути. Судя по конспектам лекций Меланхтона в Виттенберге, сделанным прилежным Манлием, к этому городу относится и первое упоминание о Фаусте, правда, не содержащее датировки.

Захарий Хогель, полагавшийся на источник XVI века, упоминал, что Фауст жил в Виттенберге, но в то же время читал лекции в Эрфурте (последнее событие можно датировать 1513 годом). В 1585 году Августин Лерхеймер также утверждал, что Фауст бывал в Виттенберге. Было бы странным думать, что Фауст жил в Виттенберге в то время, когда он читал лекции в другом городе, находившемся на расстоянии 200 километров. На это вряд ли согласился бы даже маг, известный своими полётами на дьявольском коне или плаще. Лерхеймер решает проблему, сводя Фауста и Меланхтона в одном месте.

Бегство из Виттенберга

То, что до самого 1518 года Меланхтона не было в Виттенберге, даёт нам самую раннюю дату возможного пребывания Фауста в этом городе. Если не считать несколько кратковременных отъездов, Меланхтон задержался в Виттенберге на целых 42 года, то есть до 1560-го. Это значит, что Меланхтон жил в городе ещё много лет после предполагаемой смерти Фауста. Таким образом, в запасе остаётся более 20 лет, в течение которых Фауст вполне мог посетить Меланхтона в Виттенберге. Если такой визит действительно имел место, Лерхеймер никоим образом не указывает его дату.

Но Меланхтон (через Манлия) предлагает нам другой ключ, говоря о важной роли, которую сыграл в этой истории «достославный герцог Иоганн»{325}. Этим герцогом был будущий курфюрст Саксонии Иоганн Твёрдый (1468–1532), сменивший на троне своего брата Фридриха III Саксонского и правивший с 1525 года до смерти, постигшей его в 1532 году. Это обстоятельство сужает период возможной встречи Фауста и Меланхтона до каких-то семи лет.

В 1530 году Меланхтона более всего заботила составленная им с одобрения Мартина Лютера так называемая Аугсбургская конфессия (Аугсбургское исповедание) – изложение основ лютеранства в 28 статьях, на немецком и латинском языках, в тот год представленная императору Карлу V на Аугсбургском рейхстаге. Иоганн должен был присутствовать на судьбоносном собрании, чтобы заявить о своей поддержке Реформации и заручиться покровительством влиятельных особ. В 1531 году Иоганн с головой погрузился в интриги. На этом фоне события жизни Фауста выглядели незаметными, особенно учитывая насыщенность 1530 и, возможно, 1531 годов, когда основные политические игроки были слишком заняты своими делами. Наиболее вероятным выглядит его появление в Виттенберге в конце 1520-х или начале 1530-х годов.

Оказавшись в городе, Фауст мог обнаружить значительное оживление. Виттенберг всегда привлекал художников работами Лукаса Кранаха и его сына, но у странствующего студента тоже были причины посетить этот город. На богословские лекции Меланхтона собирались целые толпы, насчитывавшие вначале от 500 до 600 студентов, но со временем разросшиеся до 15 000 слушателей. Хотя Фауста, как и остальных студентов, могли интересовать проводимые занятия, его вряд ли привлекали лекции по филологии – основному предмету, официально преподававшемуся Меланхтоном. Эти лекции едва ли пользовались большим вниманием публики. Но Меланхтон также преподавал астрологию, рассказывая студентам о тонкостях науки, игравшей важную роль в политической жизни того времени. Фауст мог ожидать, что его встретит тёплый приём, на какой вправе рассчитывать астролог от своего собрата по профессии.

Курфюрст Саксонии Фридрих Мудрый только что закончил тянувшееся 21 год строительство замка и соседней Schlosskirche, или Збмковой церкви (1490–1500). Збмковая церковь, также служившая церковью университета, вскоре завоевала широкую известность своими художественно оформленными интерьерами, а также благодаря уникальной коллекции древностей Фридриха Мудрого. В 1520 году коллекция Фридриха насчитывала 18 970 предметов. В церкви были во множестве представлены святые мощи, фрагменты «Истинного Креста» и прочие останки сомнительного происхождения. Первоначальное здание сгорело во время Семилетней войны в 1760 году; сегодняшняя Збмковая церковь ведёт свою историю с XIX века. По преданию, в 1517 году Лютер прибил свои 95 тезисов к воротам Збмковой церкви (обычно их использовали вместо доски для университетских объявлений), после чего Виттенберг стал центром движения Реформации.

Ко времени предполагаемого визита Фауста Виттенберг был центром бурной миссионерской деятельности. Здесь чувствовалось присутствие Лютера, жившего в бывшем монастыре с бывшей монахиней Катариной фон Бора, пресса цитировала его трактаты и гимны, а через городские ворота то и дело входили и выходили его ученики, благоговейно останавливавшиеся у тёмного пятна, где их идейный вождь сжёг папскую буллу. Фанатичным приверженцам Лютера не было никакого дела до бродившего среди них звездочёта, и Лерхеймер в 1597 году изобразил весьма убогий портрет прибывшего в Виттенберг Фауста: «Ни дома, ни двора у него ни в Виттенберге, ни в каком ином месте никогда не бывало, жил он как бездомный бродяга, пьянствовал и чревоугодничал, выманивая деньги своими мошенническими фокусами»{326}.

Лерхеймер был вынужден упомянуть о месте жительства Фауста и утверждал, что Фауст не мог иметь «дома и двора на Шергассе у наружных ворот», поскольку не было ни ворот, ни Шергассе{327}.

В 1546 году Лерхеймер закончил курс университета Виттенберга и слышал местные предания о Фаусте. Лерхеймер жил в то время, «когда многие еще помнили проделки этого чародея»{328}. Но осуждение Фауста имело объяснение. В третьем издании «Сомнений христианина» 1597 года, опубликованном в Шпейере, Лерхеймер яростно выступал против «Истории» Шписа 1587 года и отрицал тот факт, что Фауст посещал Виттенберг, учился в той же альма-матер, что и Лерхеймер, или позднее жил в его городе. Лерхеймер неожиданно открыто демонстрирует стремление отчистить свой университет и своих религиозных героев, Лютера и Меланхтона, от пятен, связанных с некромантом.

Но Лерхеймер противоречит сам себе, говоря, что «проделки этого чародея» ещё помнили во времена, когда в середине 1540 годов он учился в Виттенберге. В 1591 году Морисон видел не только почерневшее дерево, у которого Фауст, как говорили, показывал свои магические фокусы, но и предполагаемый дом Фауста. В XIX веке Густав Шваб (1792–1850) написал, что в преддверии окончания договора Фауст составил завещание, по которому оставил «дом и сад с железной решёткой на Шергассе возле городской стены» своему ассистенту Кристоферу Вагнеру{329}. По другому местному преданию, Фауст жил в Виттенберге на Бюргермейстергассе рядом с прежним домом Ганса Люфта – печатника, издавшего новую Библию в переводе Лютера. Катарина фон Бора, монахиня, убежавшая из монастыря в бочке из-под рыбы и впоследствии вышедшая замуж за Лютера, какое-то время жила на той же улице Бюргермейстергассе. Хотя то, что издатель Лютера и его будущая жена жили на одной улице, выглядит натяжкой, мы не можем выяснить, как было на самом деле. Ситуацию ещё больше запутывает табличка, прибитая над дверью книжного магазина на Коллегиенштрассе, 31. На табличке указано имя: «Иоганн Фауст».

Независимо от того, где остановился Фауст, он недолго пробыл в городе. В этом сходятся и Меланхтон, и Лерхеймер. По словам Лерхеймера, «зашёл он столь далеко, что его собирались арестовать», и, если верить Меланхтону, Иоганн даже выдал ордер, но, когда на Шергассе, Бюргермейстергассе или Коллегиенштрассе загрохотали башмаки, Фауст счёл за благо скрыться{330}.

Меланхтон не оставил никаких упоминаний о предполагаемой встрече, но кое-какие детали рассказал Лерхеймер.

«Непотребный дьявольский мошенник Фауст остановился на некоторое время в Виттенберге… Приходил он как-то к господину Филиппу Меланхтону, который говорил с ним по-хорошему, ругал и предупреждал его остановиться, пока не поздно, а иначе придёт он к ужасному концу, что и случилось. Но он даже не подумал об этом»{331}.

Трудно представить, чтобы болезненный человек вроде Меланхтона мог кого-то ругать, а тем более отчитывать такого печально известного некроманта, как Фауст; указанием на серьёзность и действенность упрёков служит тот факт, что Фауст «даже не помышлял» об их выполнении.

«В один из дней господин Филипп оставил свои учёные занятия, чтобы пойти обедать. С ним был Фауст, которого он яростно бранил. Тот возражал: “Господин Филипп, вы всегда шпыняете меня своими душными словами. Однажды будете вы сидеть за столом, а я заставлю все горшки на вашей кухне летать вокруг плиты, так что вам и вашим гостям ничего не достанется”»{332}.

Это была не то чтобы угроза, а скорее демонстрация того, с какой серьёзностью Фауст воспринимал нападки Меланхтона. По Лерхеймеру, этот умеренный сторонник Реформации восстал против ужасной перспективы остаться без обеда: «После этого господин Филипп ответил: “Не нужно этого делать, мне наплевать на вас и на ваше искусство”. И он ничего такого не сделал: дьявол не мог овладеть кухней этого святого человека»{333}.

В 1868 году Грассе опубликовал очень похожую историю о Меланхтоне и Фаусте, взяв большую часть деталей у Лерхеймера и добавив в тот же контекст другой случай. История не датирована, и в ней участвует Фауст и неназванный человек. Это несколько переработанная история, которую могли рассказывать о Меланхтоне или – несколько ранее – о докторе Клинге. Фауст ответил тем, что послал демона, который должен был напугать этого «богобоязненного человека» во время сна, но тот высмеял демона, заставив вернуться к своему хозяину с оправданиями{334}.

Это послужило оправданием для демона и ещё большим оправданием для другой истории, рассказывающей о силе веры. История появилась в «народной книге» о Фаусте, а действие, как всегда, происходит в Виттенберге{335}. Но Грассе также добавил ещё одну историю. Здесь нам опять необходимо ключевое имя, но в данном случае автор «народной книги» пользуется авторитетом самого Лерхеймера, что позволяет датировать историю периодом от 1522 до 1603 года: «Доктор Фауст, напротив того, стал … совращать других. Доктор Лерхеймер знал одного из его друзей, когда тот был уже в зрелом возрасте. У этого человека был кривой рот. Когда он хотел зайчатины, то шёл в лес, делал там свой фокус-покус – и зайцы сами шли к нему в руки»{336}.

Разумеется, что заяц был одним из созданий дьявола, с охотой предававшихся в руки его слуг. Кривой рот представлял собой знак искривления души: это считалось вполне доказанным с позиций тогдашней физиогномики, изучавшей связь характера и внешности. Если Лерхеймер действительно говорил, что был знаком с одним из друзей Фауста, это несколько добавляет веса его рассказам о маге.

Второй договор

Весь август и сентябрь 1531 года на небе светила яркая огненная полоска, вызывавшая суеверный ужас у большинства и радость у совсем немногих. Сегодня мы называем это небесное тело кометой Галлея, а в те времена верующие крестились, глядя в небо. Лютер был уверен, что явление кометы предвещало великие события. Меланхтон с восторгом говорил об этом в переписке с несколькими корреспондентами, спрашивая о новостях и передавая результаты общих наблюдений. Нюрнбергские астрологи Иоганн Шёнер и Иоахим Камерарий пытались расшифровать значение явления, получая в результате малопонятные тексты. В октябре 1531 года Камерарий писал Даниелю Штибару в Вюрцбург, что комета предвещает эпидемию чумы. В конце декабря Камерарий закончил написание работы Norica sive de ostentis, объяснявшей явление кометы на основе множества классических источников. Парацельс, также предложивший своё толкование, предсказывал массовое кровопролитие. Он посвятил работу предводителю швейцарской Реформации Ульриху Цвингли (1484–1531) и послал в Цюрих печатный экземпляр. Два месяца спустя Цвингли погиб в сражении на Каппельской равнине. Воинствующий реформатор из Цюриха потерпел сокрушительное поражение от объединённых сил католических кантонов. Победители не проявили уважения к погибшему: тело было четвертовано палачом, а затем сожжено на навозной куче.

Год был отмечен расцветом дьявольщины. В голландском издании Баттуса (1592) «народной книги» появляется информация о том, что Фауст 3 августа 1531 года подписал второй договор с дьяволом. В переводе P.F. новый договор датирован 25 июля. Хотя у нас нет причин считать, что второй договор действительно был подписан, вымысел всегда продаётся лучше правды. Теперь в «народной книге» появляется «старик», который «пытается убедить его отказаться от порочной жизни и покаяться»{337}. Если это не Меланхтон или доктор Клинге, то образ, несомненно, списан с такого же святоши.

Старик – несомненный христианин, благочестивый и добродетельный, почитающий Священное Писание. При виде множества студентов, приходящих к дверям Фауста, этот назойливый доброхот немедленно подозревает Фауста в «порочной жизни», как будто студенты – заведомый признак сатанизма. Притворившись другом, старик хитростью завлекает Фауста в свой дом на обед. На самом деле приглашение было ловушкой: как только трапеза закончилась, старик обрушил на Фауста обвинения в том, что тот отказался от Бога и продался дьяволу, став поэтому «ещё хуже язычника»{338}.

После такого изнурительного монолога Фауст из «народной книги» поблагодарил старика за обед, признал, что тот его убедил, и откланялся. Мы могли бы ожидать, что Фауст будет твёрдо отстаивать свои убеждения. Но известны и другие примеры, первый из которых – Агриппа, демонстрирующие, как оккультисты отстаивали свои взгляды, сопротивляясь давлению церкви. В «народной книге» Фауст испытывает душевные терзания и, промучившись ночь над словами соседа, решает раскаяться. Решившись, он должен отказаться от обещания, данного дьяволу.

Как нетрудно предположить, появляется недовольный этим Мефистофель, который устраивает Фаусту взбучку. Демон напоминает о договоре Фауста с дьяволом и обещании отречься от Бога: «И теперь ты начал слушать слабоумного старикашку». Мефистофель говорит Фаусту, что слишком поздно, что он не может отказаться от сделки, и под страхом смерти заставляет подписать новый договор. Фауст опять садится за стол, макает перо в кровь и пишет: «Я ещё раз подтверждаю, что целиком и полностью вверяю себя дьяволу, телом и душой». В новом договоре есть такой пункт: «Я никогда не послушаю другого человека, священника или мирянина, который предложит спасти мою душу»{339}.

Весь этот эпизод – изобретение составителя «народной книги». Хотя Фауст не подписывал ни первого договора, ни второго договора, ему вполне реально досаждали «добрые христиане». Находились и такие, кто преуспевал в подобном рвении. В 1531 году небо над Вальдзее почернело от дыма. Горели вязанки хвороста и тело Элизабет Муллерин, которую пытали и осудили на смерть за колдовство. Фауст ходил по лезвию опасной ереси: по одну сторону была инквизиция, по другую – сторонники Реформации. Вырвавшись из Виттенберга, Фауст мог лишь в очередной раз удивляться своему счастью.

Без охранной грамоты (Нюрнберг, 1532)

В городских документах Нюрнберга за 10 мая 1532 года имеется запись об отказе в посещении города нежелательному лицу, сделанная помощником бургомистра: «Доктор Фаусто, известный содомит и нигромант, из Фурра [охранная грамота]»{340}.

Иероним Хольцшуэр, сделавший эту запись, явно не был поклонником Фауста. Нам известно, что Фаусту не разрешили посещение Нюрнберга; но откуда он отправил свой запрос? Хольцшуэр записал, что «из Фурра». К сожалению, в Германии нет такого города. В первой половине XX века Франц Нойберт предположил, что это город Фюрт{341}. Такое объяснение возможно: Фюрт – это город, находящийся всего в 9 километрах от Нюрнберга.

Фюрт уютно расположился у слияния рек Регниц и Пегниц, на месте древнего поселения, известного по крайней мере с 1007 года. С 1440 года Фюрт стал центром европейского иудейства. Город перешёл в подчинение Нюрнберга в 1062 году, когда Генрих IV передал права организации ярмарок и чеканки монет от Фюрта Нюрнбергу. Хотя с 1307 года Фюрт находился под властью епископа Бамбергского, право владения городом оспаривали Нюрнберг и графы Нюрнбергские. Хотя вполне можно предположить некую связь с Бамбергом, где уже побывал Фауст, мы не можем этого утверждать.

Нюрнберг с его 9 воротами и 200 башнями, окружённый тремя рядами стен и сухим рвом, выглядел совершенно несокрушимым. В «народной книге» волшебному путешествию Фауста в Нюрнберг не могли помешать ни помощник бургомистра, ни неприступные стены. Возможно, Фаусту удалось как-то проникнуть за стены, хотя наверняка не в «роскошной одежде», которую, судя по народной книге», предоставлял Мефистофель (не только в Нюрнберге, но и повсюду){342}. Меланхтон (через Манлия) упоминал историю о том, как Фауст (неизвестно когда) чудом бежал из Нюрнберга – так же, как до этого из Виттенберга: «Удалось ему также скрыться из Нюрнберга: он собрался было пообедать, как вдруг его прошиб пот; тотчас вскочил он из-за стола, расплатился с хозяином и вышел из харчевни. Едва за ним закрылась дверь, как вошли искавшие его стражники»{343}.

Если эта история правдива, можно предположить, что Фауст сбежал в Фюрт, после чего ещё раз попросил впустить его в город либо для начала написал письмо, чтобы прощупать почву. Охранная грамота представляла собой раннюю форму паспорта, гарантировавшего свободу и безопасность во время путешествия. Лютеру была выписана такая охранная грамота, с которой он отправился на рейхстаг в Вормс (1521); в 1528 году такой же документ намеревался получить Агриппа, чтобы покинуть Францию. Понятно, что охранную грамоту просили лишь в ситуации реальной опасности и что Фауст имел причины заботиться о своей безопасности. Одно из возможных объяснений, почему Фаусту отказали в защите от возможного ареста со стороны городских властей, – то, что он уже бывал в Нюрнберге{344}. К сожалению, информация Меланхтона, переданная Манлием, была основана на слухах и не содержала хронологии.

Намерение Фауста посетить Нюрнберг выглядело естественным: это был один из крупнейших городов Германии. В середине XV века его население насчитывало около 20 000 человек, что для того периода было значительной цифрой. В начале XVI века город достиг своего расцвета. В результате Войны за ландсхутское наследство, в которой Нюрнберг участвовал на стороне герцога Баварско-Мюнхенского Альбрехта, городские владения значительно расширились. Политическое значение, промышленная мощь и развитие культуры сделали Нюрнберг поистине одним из сокровищ империи.

Выходцы из Нюрнберга – такие как Ганс Сакс или Альбрехт Дюрер – входили в когорту самых продуктивных и видных деятелей того времени. Город привлекал к себе наиболее выдающихся представителей научного мира, таких как Конрад Цельтис или братья Виллибальд и Каритас Пиркгеймеры. В 1471 году в город приехал известный математик и астролог Региомонтан. Если Фауст, находившийся в Фюрте, продолжал ждать решения о допуске в город, то Иоахим Камерарий и Иоганн Шёнер начиная с 1526 года обосновались в Нюрнберге. Оба занимали профессорские должности: Шёнер преподавал математику, а Камерарий – греческий и историю. Наконец, оба профессора занимались астрологией.

Вполне вероятно, что, когда тот, кто однажды дал астрологический совет епископу Бамбергскому, постучался в калитку возле их небольшого участка, Шёнер и Камерарий решили вместе держать конкурента на дистанции. Помощник бургомистра Хольцшуэр был знаком с Камерарием и наверняка информировал того о запросе Фауста. Камерарий и Шёнер не только дружили, но также были коллегами, и мы вправе предположить, что они вместе защищали общие интересы. Позже Камерарий и Фауст ещё столкнутся друг с другом (об этом говорят исторические документы), так что их соперничество или началось в Нюрнберге, или впервые открыто проявилось в этом городе.

Камерарий преподавал греческий в Эрфуртском университете в 1518 году, вскоре после визита Фауста в Эрфурт, и несомненно слышал истории о его магических подвигах. В 1521 году он перебрался в Виттенберг, где подружился с Меланхтоном. В филологии Камерарий разбирался лучше Меланхтона и со временем завоевал международную известность в этой области.

В Нюрнберге перед Камерарием открывалась прекрасная карьера учёного. Для своей книги «Астрология» он перевёл и отредактировал работы астролога Гефестиона Фиванского, произведения Гермеса Трисмегиста и тексты астролога II века Виттия Валенса. Он также пользовался рукописями Региомонтана из библиотеки Шёнера. Библиотека Шёнера считалась ценным собранием. Из этой библиотеки Камерарий опубликовал комментарий Теона Александрийского к астрономическим работам Птолемея. Он также работал над переводом и комментариями к греческому изданию астрологического трактата Птолемея, известного как «Тетрабиблос» и опубликованного в Нюрнберге в 1535 году. Помимо этой научной работы Камерарий занимался частными астрологическими консультациями, предназначенными для аристократии. Судя по опыту Фауста в Бамберге, это занятие приносило хороший доход – и Камерарий явно не желал появления конкурента.

Наконец, в тот год в Нюрнберге проходил рейхстаг. После того как в 1531 году князья-протестанты и города организовались в Шмалькальденский союз, император Карл V был вынужден вступить с ними в переговоры. Результатом стал договор о религиозном мире, подписанный в Нюрнберге 23 июля 1532 года. Протестанты получили гарантии, что их не будут притеснять до очередного собора или сейма, а Карл получил возможность начать военную кампанию против османов. Нюрнберг выставил вдвое больше солдат, чем обычно, и в сентябре армия турок начала отступление. Возможно, именно этот рейхстаг был причиной, побудившей Фауста к посещению Нюрнберга? Но какой политический смысл скрывался за решением не допускать Фауста в город, учитывая его прошлое знакомство с епископом Бамбергским?

В Нюрнберге на поверхность всплыло старое обвинение против Фауста. Его считали «известным содомитом». Итак, нам напомнили о старом пасквиле Тритемия. Теперь мы видим, насколько катастрофическими оказались последствия в своё время пущенных слухов. Но был ли Фауст «известным содомитом» и удалось ли Камерарию вместе с Шёнером посмеяться в рукав при виде того, как перед магом закрывают городские ворота?

Великий и могучий морской дух

Судя по тому, что напечатал издатель XVII века, в 1532 году Фауст уже умер. Он оставил всё мало-мальски ценное своему помощнику (издатель назвал этого человека Вернером, но чаще о нём говорят как о Вагнере), в том числе книгу по магии, которую издатель предлагал вниманию публики. Оказывается, этот Вернер потерял книгу Фауста. Книга переходила из рук в руки, пока наконец не оказалась у человека, сумевшего с её помощью добиться весьма большого успеха. В 1532 году этот человек надёжно спрятал книгу, возможно, потому, что испугался скрытой в ней силы. Книгу вновь обрели в 1661 году, и уже в 1692 году издатель представил ее публике как самое действенное и доступное руководство по фаустовским ритуалам.

Центральным элементом изданной в Амстердаме под названием «Великий и могучий морской дух доктора Фауста» был способ вызова самого Люцифера, а также морских духов Форнеуса, Вепара (Вепхара) и Залеуса. Был ещё один дух по имени Пэймон, появлявшийся без всякого вызова в качестве спутника Люцифера. Эта «чёртова команда» предлагала следующие услуги: «Теперь можешь требовать у Люцифера всё золото, и серебро, и другие ценности, какие лежат на дне морском, произрастают в море или тонут с погибшими кораблями – всё, что пожелаешь»{345}.

Хотя сомнительно, чтобы эта работа принадлежала Фаусту и датировалась (как утверждал издатель) XVI веком, тем не менее в ней были использованы имена духов, аутентичных эпохе Возрождения. Все четыре названных демона перечислены в работе Вира 1563 года, а их характеры совпадают с данными из описания.

На самом деле это лишь подразумевает, что в руках издателя «Морского духа» оказался экземпляр книги Вира или другой подобный текст. Книга даёт представление о демонологии того времени. Хотя имя Люцифера не требует комментариев, остальные четыре имени – Форнеус, Вепар, Залеус и Пэймон – нуждаются в пояснении. Вир утверждал, что использовал рукопись по демонологии под названием Liber officiorum spirituum (лат. «Книга духов-служителей»). Некоторые из духов, перечисленных Виром и упомянутых в рукописи Liber spirituum («Книга духов»), также обнаруживаются в «Кодексе 849». «Кодекс» включает в себя заклинания, относящиеся к вызову Люцифера и Пэймона, и не содержит заклинаний для вызова Форнеуса, Вепара и Залеуса.

В иерархии ада Форнеус имеет ранг маркиза и командует 29 легионами демонов, взятых из чинов престолов и ангелов. Его обычно описывают как «морское чудовище». Задача этого демона – наделять вызвавшего его способностями к риторике, увеличивать его власть, улучшать знание языков и обращать врагов в друзей. Вепар, известный также под именем Сепар, имеет ранг герцога и, подобно Форнеусу, командует 29 легионами подчинённых демонов. Несмотря на обращение «он», Вепар принимает вид наяды или русалки, а его задача – направлять течение вод и вести корабли, «нагруженные вооружением». В его власти сделать море бурным и штормящим, а также казаться заполненным кораблями. Он также способен «убить человека в три дня, от гниющих язв и ран, в которых заводятся черви». Залеус, которого иногда называют Залеос, или Салеос, имеет ранг графа ада и появляется с герцогской короной на голове. Под его командой не значится никаких легионов. Этот дух появляется один в образе храброго воина, сидящего верхом на крокодиле. Форнеус и Вепар – в чистом виде морские духи; что касается Залеуса, то единственное, что связывает его с водой, – это крокодил{346}. Основная сфера его деятельности – отыскание скрытых сокровищ. Морского духа отличает прежде всего способность действовать как на суше, так и в воде. С помощью морских духов маг, истощивший запасы земных недр, получает возможность для изыскания новых богатств. Однако, вопреки заявлению издателя книги, в 1532 году Фауст был жив.

Магия для архиепископа (1532)

Но куда отправился Фауст, не попав в Нюрнберг или чудом избежав ареста в этом городе? Не остаётся ничего другого, как предположить, что он остался в Фюрте, потому что Фюрт, находившийся рядом с Нюрнбергом, был для Фауста выбором лучшим из возможных. Мог ли он найти богатых покровителей? Мог ли собрать толпу доверчивых горожан? Где он мог собрать достаточно денег? Только в Нюрнберге.

Ответ содержится в письме 1583 года, написанном папским легатом Минуччи герцогу Баварскому Вильгельму. Минуччи сообщал герцогу, что «граф Герман фон Вид лично встречался с Фаусто и Агриппой в период своего отступничества, поскольку хотел научиться магическому искусству у этих весьма известных людей»{347}.

Герман фон Вид (1477–1552) был курфюрстом и архиепископом Кёльнским. «Отступничество», о котором упоминает Минуччи, – это переход Вида в протестантскую веру. Архиепископ был четвёртым сыном графа Фридриха фон Вида и с ранних лет связал себя с церковью. Он получил приходскую должность в кафедральном соборе Кёльна, а впоследствии стал курфюрстом – архиепископом Кёльна (1515) и епископом Падернборгским (1532–1547). Хотя многие вспоминали о нём как об энергичном и умном правителе, на этот счёт были и другие мнения. Поначалу фон Вид был настроен против лютеран и даже внёс вклад в появление первых мучеников Реформации, но позднее разногласия с римским папой заставили его изменить позицию. Фон Вид продолжал надеяться на скорое преобразование католической церкви изнутри, а не снаружи.

При поддержке Иоганна Кроппера (1503–1559) фон Вид с 1536 года начал реформы в своей епархии. Лютеране приветствовали этот шаг, а Шмалькальденский союз пообещал в случае чего защитить фон Вида. В дальнейшем позиции фон Вида были ослаблены победой Карла V над Вильгельмом, герцогом Клеве, и враждебным отношением жителей Кёльна. Будучи скорее последователем Эразма, чем Лютера, Кроппер со временем оказался в лагере, противоположном фон Виду. В 1542 году фон Вид призвал Мартина Буцера, старого капеллана фон Зиккингена, стоявшего ближе к Цвингли, чем к Лютеру, возглавить Реформацию, а в 1543 году пригласил к себе в сторонники Меланхтона. Как император, так и римский папа требовали встречи с фон Видом – в Брюсселе или Риме соответственно, чтобы разобраться с его поведением. В апреле 1546 года Павел III отлучил фон Вида от церкви, а в январе 1547 года он был смещён со своего поста Карлом V и заменён на графа Адольфа фон Шаумбурга. Фон Вид вернулся в свой замок – крепость Альтвид, где умер 15 августа 1552 года.

Обстоятельства карьеры фон Вида заставляют с подозрением относиться к любой информации, исходившей от папского легата. Хотя Минуччи мог иметь цель опорочить имя фон Вида, однако письмо было написано спустя 30 лет после смерти архиепископа, и в этом уже не было смысла. Теперь трудно судить о возможных мотивах Минуччи или источниках его информации. Но мы знаем, что архиепископ хранил экземпляр книги Агриппы «Оккультная философия» и другие книги по магии. Если архиепископ читал работу Агриппы, мог ли он отказаться от встречи с автором? А если он встречался с Агриппой, то почему не мог встретиться с Фаустом?

Если принять в качестве версии, что такая встреча могла произойти, логично задаться вопросом: где именно? Исходя из туманного указания Минуччи «в период своего отступничества», можно датировать это событие (если оно имело место) примерно 1536 годом. Ключевой момент для уточнения даты может быть связан с Агриппой. Его контакты с фон Видом можно считать доказанными: известно, что Агриппа побывал в гостях у архиепископа в его сельских владениях в Поппельсдорфе.

В начале 1531 года Агриппа находился в Антверпене, где просматривал отпечатанный Иеронимом Графеусом первый том своей «Оккультной философии». Книга была посвящена Герману фон Виду в невообразимо цветистых и витиеватых выражениях. Льстивое многословие Агриппы имело очевидную цель: он искал покровительства фон Вида{348}.

В начале 1531 года Агриппа отправился ко двору королевы Маргариты Австрийской в Мехелен близ Брюсселя, где проработал некоторое время придворным историком. Именно из Мехелена он в январе 1531 года написал просительное письмо фон Виду. Письмо было принято благосклонно, и в 1532 году Агриппу пригласили в Поппельсдорф.

В наше время Поппельсдорф – это уютный пригород Бонна с множеством домов в стиле модерн, за которыми видны горы Венусберг. Впрочем, городок всё ещё хранит память о своём сельском прошлом. Это особенно заметно в ботаническом саду, окружающем старую резиденцию архиепископа. Теперь это место называется «Збмок Клеменсруэ» (Schloss Clemensruhe). Прежний средневековый замок в XVI веке перестроили под более удобное жилище, а в XVIII веке здесь появился дворец в стиле барокко.

Шаг Агриппы полностью оправдался. Инквизитор Кёльна доминиканец Конрад Колин задержал публикацию двух оставшихся томов «Оккультной философии», но благодаря вмешательству архиепископа и некоторым уступкам со стороны Агриппы работа над изданием была продолжена, и в 1533 году вся книга увидела свет. Если в то время Фауст находился там же, где Агриппа, то наиболее вероятная дата – 1532 год. Но даже если они не встретились в Поппельсдорфе в одно и то же время (учитывая враждебность Агриппы по отношению к немецкому чародею, возможно Фаусту, во Франции), то, поскольку фон Вид испытывал жгучий интерес к оккультизму, он мог встретиться с Фаустом отдельно, приблизительно в тот же период.

Возможно, горожане и сбрасывали подозреваемых в ведовстве с городских стен, но архиепископ предпочитал ходить в баню в компании с магами. У этого церковника Агриппу ждал тёплый приём. В одном из сохранившихся писем Агриппа рассказывает, что он вместе с фон Видом отдыхали в банях Бертриха в Бонне, в обществе друзей и хороших книг. Фауста могло не быть в этой компании, но если его встреча с архиепископом всё же состоялась, мы можем предположить, что она проходила в похожей обстановке.

Пленник Батенбурга

Иоганн Вир рассказал забавную историю, происшедшую с Фаустом в небольшом городке Батенбург на территории нынешней Голландии. Батенбург расположен на реке Маас – той самой, что под именем Мёз протекает через Музон – город, который в своё время захватывал фон Зиккинген. Возможно, Фауст прибыл сюда по реке или пришёл – например, из Кёльна, находившегося в 165 километрах на юго-востоке, либо из Мюнстера, располагавшегося восточнее, в 190 километрах. В прошлом историки обычно датировали это небольшое приключение 1530 годом либо 1532–1533 годами{349}. Поскольку, как мы полагаем, Фауст находился в окрестностях Кёльна в 1532 году, а в Мюнстере он был в 1536 году, наиболее вероятна более поздняя дата его появления в Батенбурге. Хотя упомянутое событие должно было произойти в 1536 году или чуть позже, имеются данные, что после Мюнстера Фауст находился значительно южнее. Поэтому ради сохранения хронологического порядка мы можем рискнуть, датировав посещение Батенбурга 1522–1523 годами.

То, что Вир не испытывал симпатии к Фаусту, вовсе не удивительно; лишь немногие тянулись к этому опасному человеку. Вир начинает рассказ о Фаусте такими словами: «…Его искусство представляло собой только пустую похвальбу и вздорные посулы. Один пример тому я расскажу здесь при условии, что читатель даст слово не подражать ему»{350}.

Как пишет Вир, Фауст попал в тюрьму «в городе Батобурге на реке Маас, неподалеку от границ Гельдерна», то есть нынешнего Гелдерланда{351}. Почему-то Вир не указывает ни причин, ни обстоятельств ареста. Такое впечатление, что Фауста часто сажали в тюрьму. По-видимому, это произошло в отсутствие упомянутого барона Германа, во владениях которого находился Батенбург. Очевидно, Вир имел в виду Германа ван Бронкхорста, процветавшего в то время владельца Батенбурга. Ван Бронкхорст не играет большой роли в этой истории, где центральной фигурой оказывается капеллан, доктор Иоганн Дорстен.

Вероятно, оказавшись в тюрьме по неизвестно какому обвинению и готовясь предстать перед неизвестно каким судом (обвинения в содомии и некромантии грозили смертью), Фауст попытался овладеть ситуацией. По словам Вира, Фауст обещал Дорстену «обучить его многим наукам и искусствам». Дорстен же, «муж добрейший и простодушнейший», «благоволил к нему» и согласился стать его учеником. Капеллан «столь часто посылал в тюрьму вино, на которое Фауст был весьма падок, что запас его истощился». Когда Дорстен обмолвился, что собирается идти бриться в соседний город Граве, Фауст «пообещал открыть ему чудодейственное средство снимать бороду без бритвы, если капеллан раздобудет ему еще такого же вина». Дорстен согласился, и Фауст велел ему смазать бороду мышьяком, умолчав о необходимых предосторожностях. Намазав сразу всю бороду, капеллан сел ждать результата, но, к его ужасу, очень скоро «у него на подбородке сделалось такое воспаление, что не только волосы выпали, но заодно сошла и кожа с мясом». По утверждению Вира, «об этой мерзкой проделке мне неоднократно рассказывал с гневом сам капеллан»{352}.

Мы не узнали ничего нового. С точки зрения Вира, вся эта история доказывала злобный характер Фауста, так что в прошлом исследователи не придавали значения данному сообщению{353}. Как уже говорилось в начале книги, тексты Вира – это достаточно поздние и зачастую вторичные свидетельства, заслуживающие критического отношения. Если поверить Виру, утверждавшему, что об этом ему рассказал лично капеллан Дорстен, то историю следует признать подлинной. С другой стороны, Вир мог всё выдумать. Его рассказ не связан с другими, не содержит датировки и показывает Фауста только с отрицательной стороны. Фауст не смирился с заключением. Кто станет спокойно ждать суда, зная, что имеет возможность околпачить одного из стражей и, возможно, организовать своё освобождение? Этот случай вовсе не показывает Фауста законченным негодяем, скорее, он выглядит изобретательным человеком, попавшим в трудные обстоятельства. Вир не говорит о том, что произошло с Фаустом в Батенбурге. Ясно только, что Фауст не остался в городе. Пока Дорстен мучился от боли, Фауст запросто мог снять с его пояса ключи и выйти на волю – разумеется, если предположить, что история Вира хотя бы отчасти правдива.

Дополнительным объяснением отказа в посещении Нюрнберга и, возможно, ареста Фауста в Батенбурге могло быть изменение уголовного законодательства империи. В 1532 году Карл V обнародовал новое Уголовно-судебное уложение Священной Римской империи германской нации, названное в его честь «Каролина», в котором особое внимание уделялось наказанию за колдовство. Причинение ущерба или вреда путём колдовства каралось смертной казнью через сожжение; при отсутствии ущерба наказание определялось по усмотрению судьи «соответственно обстоятельствам дела».

Фауст вполне мог оказаться в незавидном положении, когда его участь как некроманта, не причинившего вреда никому, кроме Дорстена, целиком зависела от решения некоего судьи. Но у этой ситуации могли быть и другие корни.

Если в наши дни Гелдерланд – это ничем не примечательный регион, то в XVI веке всё выглядело несколько иначе. Какое-то время Гелдерланд был настоящей занозой, причинявшей империи немалое беспокойство. Карл Эгмонтский (1467–1538), герцог Гелдерский и граф Зютфенский, которого прозвали Ахиллом Гелдера и Бичом Голландии, вовсе не принадлежал к числу друзей Карла V. В 1492 году Эгмонт при военной поддержке Франции смог поднять в Гелдере восстание, имевшее целью вывести эту территорию из владений Габсбургов. Во время Четырёхлетней войны герцог вступил в союз с Францией, вместе с Робером де ла Марком устраивая опустошительные набеги на территории Нижних земель. Эгмонт был вдохновителем и спонсором беспорядков в регионе, поддерживавшим Длинного Питера – самозваного «короля Зуйдер-Зее», терроризировавшего прибрежные воды. Хотя в 1528 году герцог Эгмонт подписал с Карлом V мирный договор, отношения оставались напряжёнными, что привело к продолжительной войне за наследство 1534–1538 годов. С учётом ситуации немец, появившийся в Гелдере, мог быть арестован по политическим мотивам. Как бы там ни было, Фауст продолжил свой путь дальше, вероятно – в направлении Вюрцбурга и очередной компании знатных господ.

Приключения фон Гуттена (1534)

В начале 1540-х годов Филипп фон Гуттен написал из Венесуэлы своему старшему брату Морицу. В письме были последние новости о ходе его экспедиции: «Ну вот Вам обо всех морских странствиях понемножку, чтобы Вы могли видеть, что не нас одних до сих пор преследовали несчастья в Венесуэле: за три месяца погибли все флотилии, о которых я уже говорил, и те, которые вышли из Севильи раньше нас, и те, которые следовали за нами. Приходится мне признать, что предсказания философа Фауста сбылись почти полностью, ибо немало мы натерпелись здесь за это время»{354}.

Фон Гуттен знал, что обстоятельства не на его стороне, и у него на сердце тяжёлым грузом лежали предсказания Фауста. Но награда была очень высока. Перед глазами молодого конкистадора мерцало пресловутое золото Эльдорадо.

Легенда об Эльдорадо (по-испански – «из золота»), появившаяся в первой половине XVI века, как магнит влекла к себе людей, пересекавших океан и смертоносные джунгли в поисках места, не досягаемого поистине, как другая планета. Легенду об Эльдорадо связывают с «золотым человеком» – вождём племени южноамериканских индейцев, судя по рассказам, обсыпавшим себя золотой пудрой во время церемоний жертвоприношения, происходивших когда-то на месте построенного испанцами города Санта-Фе-де-Богота. Позднее в многочисленных пересказах Эльдорадо превратился в золотой город и даже целую золотую страну, в которой золото и драгоценные камни лежали повсюду и в огромном количестве.

За несколько лет до экспедиции фон Гуттена некто Мартинес, служивший под началом Диего де Ордаса, утверждал, будто потерпел кораблекрушение и побывал в Эльдорадо. В то время люди охотно верили подобным рассказам и считали, что Эльдорадо – реально существующая страна. В 1534 году название «Эльдорадо» маячило на горизонте, такое же реальное и золотое, как солнце. Мог ли молодой 20-летний человек избежать соблазна приключений?

Филипп рос рядом с сильными мира сего. Его юность прошла при дворе Карла V, где опекуном Филиппа был герцог Генрих фон Нассау (1483–1538), впоследствии дававший ему немало ответственных поручений. В 1534 году тяга к приключениям увлекла Филиппа в экспедицию, отправленную в Венесуэлу богатым банкирским домом Вельзеров. Вельзеры получили от Карла V право на колонизацию и разработку богатств Венесуэлы в счёт долгов императора, образовавшихся в ходе его предвыборной кампании. 22 августа 1534 года фон Гуттена пригласили на аудиенцию к Карлу V для обсуждения задач экспедиции. 19 октября он отплыл из Испании в Новый Свет вместе с Георгом Хоэрмутом фон Шпеером (1500–1540) и Николаусом Федерманом (1506–1542). Штормовая погода четырежды возвращала корабли в порт, пока 8 декабря они наконец не отправились в дальнее плавание.

Экспедицию провожали с почестями и церемониями: европейские правители вступали в эпоху больших приключений. На миниатюре Джерома Кодера (или Колера), выполненной по мотивам его путешествий 1533–1534 годов, изображены проводы экспедиции в Венесуэлу. Во главе процессии в порту Санкулар в Андалусии идут четверо ярко разодетых военных, один из которых дует в трубу, а остальные несут огромный флаг. Другая сцена изображает галеон, летящий вперёд под всеми парусами. Вдоль бортов выставлены пушки, где-то позади едва угадывается порт, а сам корабль сопровождают морские чудища{355}.

В феврале 1535 года корабль Филиппа La Santa Trinidad («Святая Троица») прибыл в Новый Свет и вошёл в порт Коро на побережье страны, известной тогдашним колонистам под названием «Маленькая Венеция» – по-испански «Венесуэла». Земля выглядела благодатной и зелёной, обильно украшенной цветущими после дождей деревьями арагуанеи – одним из национальных символов Венесуэлы. Казалось, жёлтые цветы prima vera, или «золотого дерева», обещали путешественникам золото. Но в воздухе, пронизанном тропическими ароматами, висела смерть. Первый губернатор тогдашней столицы Венесуэлы Ной-Аугсбурга (ныне – город Коро) Амброзиус Эингер (также Дальфингер, ок. 1500–1533) умер двумя годами ранее от отравленной стрелы. После прибытия должность губернатора занял Георг Хоэрмут фон Шпеер.

У фон Гуттена больше не осталось иллюзий: им предстояла жизнь, полная лишений и борьбы. Федерман, уже побывавший в этих местах, успел даже написать книгу, в которой обстоятельно рассказал о всех трудностях местной жизни. Но, невзирая на опасности, которые были отброшены с напускной бравадой, типичной для эпохи Возрождения, молодые авантюристы немедленно отправились в глубь страны на поиски золота.

Они отплыли в судьбоносную экспедицию, заручились не только благословением императора, но и советами астрологов. В этом не было ничего необычного. Прежде чем отправиться в путешествие, великий Магеллан советовался с астрологом по поводу расположения «острова пряностей», а позднее Колумб приписывал свои открытия не только знанию геометрии, навигации и арифметики, но также и астрологии.

Камерарий также сумел пробиться к кормушке. Он получил аудиенцию у братьев Филиппа и Морица фон Гуттенов. Камерарий имел общие с Морицем интересы в области гуманизма и астрологии и даже подтолкнул его к публикации рукописей двоюродного брата – знаменитого Ульриха фон Гуттена. В 1529 году, будучи в Нюрнберге, Филипп вызывал к себе Камерария и рассказывал тому последние новости о здоровье своего брата Морица. В 1535 году Камерарий опубликовал работу Erratum – по-видимому, в качестве ответа на критические высказывания Эразма (также интересовавшегося фон Гуттенами) о поэме, посвящённой Морицу. Первые строки поэмы касались будущего экспедиции Филиппа.

В целом поэма восхваляла Филиппа, обещая, что экспедиция послужит славе его семьи, императору и всей империи. Камерарий не предсказал никаких деталей экспедиции, но создал некий прогностический образ, судя по всему, устроивший заказчика.

В 1536 году Камерарий отправил Даниэлю Штибару письмо, внушавшее уверенность по поводу будущих результатов экспедиции Филиппа. По его словам, Филипп был «юношей, избранным для славы»; астролог также написал, что желает и предсказывает «исключительно благоприятный результат»{356}.

Фауст предсказывал результат, совершенно противоположный. Хотя Филипп не упоминал о составлении астрологического прогноза, вся предшествовавшая карьера Фауста указывала на такую возможность. Вопреки мнению Камерария, Филипп высоко ценил советы Фауста, которого называл отнюдь не шарлатаном, а «философом». Филипп не указывает, где и когда именно он встречался с Фаустом (если такая встреча состоялась). Однако неоднократное упоминание Вюрцбурга в его письмах Морицу наводит на мысль, что встреча с Фаустом могла произойти в этом городе. В одном из таких писем он просит брата передать привет Штибару и остальным своим друзьям при дворе в Вюрцбурге. Кроме того, Филипп родился неподалёку от Вюрцбурга, в замке Биркенфельд, и вполне мог посетить родные места перед отплытием из Испании. Наконец, оба – и Филипп, и Фауст – дружили со Штибаром, что могло свести их вместе, а самым подходящим местом для такой встречи был Вюрцбург.

В том, что касалось судьбы Филиппа, Фауст оказался лучшим провидцем. В декабре 1540 года фон Шпеер погиб, и Филипп фон Гуттен стал капитан-генералом Венесуэлы. Вскоре он отправился в новую экспедицию в глубь страны. Вернувшись после пятилетнего отсутствия, Филипп обнаружил, что вместо него губернатором назначен испанец Хуан де Карвахаль (или Карабахаль). К 1545 году Вельзеры, не сумевшие выполнить обязательств, взятых по договору с Карлом V, были лишены прав на эксплуатацию богатств Венесуэлы. Император объявил колонию своей собственностью. В апреле 1546 года фон Гуттен и его спутник Варфоломей Вельзер VI (Младший) были схвачены и казнены по приказу Карвахаля.

В церкви Пречистой Девы Зодденхеймской близ Вюрцбурга есть памятник с барельефом, на котором изображены две фигуры, преклонившие колена перед крестом. Это Мориц и Филипп. На заднем плане скульптор Лой Геринг в холодном гипсе запечатлел трагическую эпопею Филиппа в Венесуэле. По слухам, эпитафию составил Камерарий. Несмотря на неудачное предсказание, последнее слово осталось за ним.

17. Крещение кровью (1534–1535)

Казалось, что империя, страдавшая от многочисленных внутренних потрясений и внешних ударов, вот-вот развалится. В то время как внешняя угроза исходила от французов и турок-османов, подъём религиозных движений в германских княжествах выглядел прелюдией гражданской войны. Лютер уже закончил перевод Ветхого Завета и выпустил полное издание Библии на немецком языке. Германию наводнили французские агенты, обещавшие поддержку сторонникам Лютера и укреплявшие решимость лютеран противостоять императору.

После распада Швабской лиги Ульрих Вюртембергский получил ещё один шанс вернуть своё герцогство. В апреле 1534 года он при поддержке ландграфа Гессе Филиппа I и других протестантских князей вторгся в Вюртемберг. В мае он одержал решительную победу над Лауффеном и через пару недель вернул себе титул герцога под суверенитетом Австрии. Его правление было отмечено энергичным продвижением политики Реформации и жестоким грабежом духовенства, помимо своей воли пополнявшего опустевшую казну герцога. Одной из жертв его агрессивного подхода стал некогда приютивший Фауста Маульброннский монастырь. Монахов и аббата принудили оставить обитель; вскоре изгнанники нашли приют в небольшом цистерцианском приорстве Паирис в Эльзасе. Из-за непомерной жадности Ульрих поднял налоги, что подорвало его вновь обретённую популярность и посеяло семена будущего раскола. Мир, с юности знакомый Фаусту, перестал существовать.

Конец времён

Кроме лютеран, существовало и другое, более радикальное течение. Лютер называл его представителей словом Schtürmer, что означает «энтузиаст» или «фанатик». Цвингли, которого сам Лютер считал слишком большим экстремистом, именовал их «перекрещенцами». Сегодняшнее наименование это движение также получило от своих недругов. Название одного из наиболее радикальных течений сектантского типа – анабаптистов – произошло от греческого ana, то есть «вновь», и от термина, обозначающего крещение. Сами же его представители чаще именовали друг друга верующими христианами, или братьями. Если религия – это, по выражению Маркса, «опиум для народа», то анабаптизм можно было сравнить с кокаиновым крэком.

У анабаптистов были предшественники. Вальденцы, петробрусиане, генрикиане, альбигойцы, братство общинной жизни, гуситы, община богемских братьев Петра Хельчицкого – в анабаптизме отразились черты всех этих движений. Проблема существовала давно. Хотя идея перекрещения была впервые упомянута в документах II века, многие анабаптисты ссылаются на пример самого апостола Павла (Деян., 19). Во II и III веках Монтан (и его последователи-монтанисты), а также Тертуллиан, отвергавшие крещение во младенчестве, крестились во взрослом возрасте и считали всех прочих «еретиками». В IV веке последователи карфагенского епископа Доната (донатисты) повторно крестили тех, кто уже был крещён епископами, которых они считали отрекшимися от веры и, вопреки заветам Священного Писания, прибегавшими к помощи языческих богов или тех, кто запятнал себя сотрудничеством с такими епископами. Согласно Кодекса Юстиниана (529), перекрещение было преступлением, по политическим соображениям каравшимся смертью.

К ужасу Лютера, в 1521 году прихожане Виттенберга попали под влияние цвиккауских пророков, проповедников анабаптизма. Впрочем, основные принципы анабаптизма были сформулированы только в 1523 году швейцарским реформатором Конрадом Гребелем. Гребель проповедовал невозможность рождения в вере или то, что человек может стать членом церкви, только самолично приняв данное решение. Вхождение в церковь рассматривалось как добровольный шаг, на который могли пойти только взрослые люди путём обряда крещения. Таким образом, крещение младенцев считалось актом, не имевшим значения. Ни Гребель, ни его последователи не использовали терминов «перекрещение» или «анабаптизм», поскольку они отрицали, что обливание головы младенца водой составляет суть христианского крещения. К этим взглядам добавлялись примитивно-коммунистические и хилиастические представления, радикально противоречившие политической системе того времени и прямо угрожавшие социальной стабильности.

Всего за несколько лет влияние анабаптистов распространилось по всей империи. В 1529 году Карл V приказал любыми способами искоренить вредоносное учение. Вскоре последователи анабаптизма ушли в подполье. Они встречались тайно, узнавая друг друга по тайным знакам и став ещё большей угрозой для властей. Анабаптисты были уверены в приближении конца света, что в итоге и произошло в одном из городов севера Германии. Трагедия осады Мюнстера и весь ужас, последовавший за этим, не миновали Фауста.

Новый Иерусалим

Мюнстер был городом с высокими домами, увенчанными остроконечными крышами, с аркадами и другими памятниками, утверждавшими его святость. Население Мюнстера, насчитывавшее приблизительно 9000 жителей, чувствовало себя весьма спокойно за мощными стенами, окончательно разобранными лишь в XVIII веке. Город ведёт свою историю с IX века, когда приблизительно в 800 году Карл Великий послал в располагавшийся неподалёку монастырь нового епископа Саксонского Лиудгера. Поначалу это было изолированное и экономически неразвитое поселение. Поселение, в ту пору носившее другое название, располагалось вдали от крупных рек и важных торговых путей и потому развивалось крайне медленно. Наименование «Мюнстер» (от латинского «монастырь») возникло начиная примерно с XI века и со временем вытеснило прежнее название. В XII веке поселение обрело статус города. В XIII и XIV веках Мюнстер стал одним из крупнейших участников Ганзейского союза. Растущее богатство города шло на пользу церкви, и вскоре Мюнстер был застроен церковными зданиями. Как результат в городе появились собор, 10 церквей, 7 конвентов, 4 монастыря и 4 благотворительных общества.

Церковь находилась в сложных отношениях с городскими властями, более выгодными церкви, чем городу. Церковные организации не платили налогов, и на их членов не распространялась воинская повинность. Их самодостаточная экономика не приносила ничего в городскую казну, создавая при этом серьёзную конкуренцию местным фермерам, ремесленникам и торговцам. Следуя течению Крестьянской войны 1525 года, Мюнстер получил независимость от церкви, весьма неохотно предоставленную князем-епископом Фридрихом фон Виде, и в дальнейшем его процветание целиком зависело от городского совета и двух мэров.

Первые симптомы религиозной одержимости возникли в 1531 году, когда бывший священник и талантливый оратор Бернард Ротман, воодушевлённый идеями Лютера, призвал толпу уничтожить «идолов» в своей старой церкви Святого Морица. Взгляды Ротмана формировались под влиянием Меланхтона, однако впоследствии он пришёл к выводу о пассивном и чересчур академическом характере этого учения. Известно, что Меланхтон, обращаясь к Лютеру, как-то сказал, что Ротман проявит себя или «необычайно хорошо или необычайно плохо»{357}. Он не ошибся.

Опасаясь последствий, Ротман на время покинул Мюнстер. В начале 1532 года он вернулся в город для продолжения проповедей. В его речах то и дело возникали анабаптистские идеи, беспокоившие не только католиков, но и последователей Лютера. Опасаясь беспорядков, фон Виде приказал Ротману воздержаться от проповедования. Подчинившись, Ротман, однако, выдержал паузу всего в несколько недель. В это время епископ поручил бейлифу собора Дирку фон Мервельдту заставить городской совет изгнать возмутителя спокойствия из города. Но в совете у Ротмана нашлись сторонники, одним из которых стал торговец Бернард Книппердолинк.

Сговорившись на тайном собрании в доме Книппердолинка, Ротман и другие прошли маршем до церкви Святого Ламберта, где устроили погром, разрушив каменные саркофаги с останками давно умерших клириков. После этого возбуждённая толпа принялась бесчинствовать на улицах, жечь и громить церковное имущество, картины, гобелены и книги. Ротман бросил в огонь собственные проповеди, воскликнув при этом: «Пусть победит Слово Божье»{358}.

Казавшийся неизбежным военный конфликт предотвратила отставка фон Виде. Заболевшего фон Виде сменил Франц I фон Вальдек (1491–1553), имевший хорошую репутацию среди католиков Мюнстера, считавших его «храбрым и благочестивым рыцарем»{359}. Мнение лютеран было диаметрально противоположным. Они считали фон Вальдека распутником, любителем охоты, пьяницей, чванливым снобом и чем угодно ещё, кроме епископа. На самом деле, хотя фон Вальдек не был рукоположен в священство и имел нескольких детей, его симпатии были на стороне лютеран.

Его портрет изображает человека с тяжёлой челюстью и широкой бородой, с мечом в правой руке и посохом епископа в левой. На лице фон Вальдека застыло угрюмое и даже несколько агрессивное выражение. В истории он отметился своим беспутным образом жизни.

Новый епископ занял выжидательную позицию. Этим вскоре воспользовался Книппердолинк. Обеспечив Ротману охрану, он принудил городской совет отказать Римско-католической церкви в праве проводить службы на территории города. С кафедры самой большой мюнстерской церкви Святого Ламберта Ротман провозгласил, что его паства должна наслаждаться всеми радостями пищи и плоти, данными Господом. Свидетель тех событий Герман Керссенбрюк позднее описал религиозные службы Ротмана как ритуалы, скорее напоминавшие поклонение Ваалу или Сатане, чем христианские обряды.

Император, вместе с двором находившийся в далёком Регенсбурге, имел все основания для недовольства. Карл начал подозревать, что нерешительность фон Вальдека вызвана не слабостью, а наличием тайного умысла. Император требовал принятия действенных мер к возмутителям спокойствия.

Городской совет проигнорировал требование императора, и фон Вальдек подступил к городу. Разглядев угрозу своему благополучию, горожане обратились к ландграфу Филиппу I, сочувствовавшему лютеранам, с просьбой о помощи. Хотя члены совета отправили аналогичные просьбы в другие соседние города, поддержки они не получили. Обращение Филиппа к епископу также не принесло результата. Городу пришлось раскошелиться на наёмников.

26 декабря 1532 года, в день рождественских подарков, отряд из 900 вооружённых людей взял штурмом крепость епископа в Тельгте. Хотя штурм происходил ночью и нападавшие надеялись застать епископа врасплох, фон Вальдек в это время находился в своей резиденции в Биллербеке. Нападавшие вернулись восвояси, захватив 18 заложников, в числе которых были высокопоставленные служители церкви.

Епископ был вынужден начать переговоры. Город получил свободу вероисповедания, взамен обещав повиноваться и проявлять терпимость по отношению к католикам. Хотя Ротману были запрещены любые публичные выступления, он не обратил внимания на запрет. С одобрения других священников Ротман продолжал выступать с речами.

Беспорядки в Мюнстере отвлекали императора от более важных угроз, исходивших со стороны Франциска I и турок-османов. Слухи о положении в Мюнстере обсуждались по всей Германии. Появились листовки с проповедями Ротмана. Его призыв к обобществлению всякой собственности был обращён не только к верующим. Ротман писал, что в его городе беднейшие жители стали богатыми, а те, кого раньше презирали, занимают теперь самое высокое положение. Правда, к этой «морковке» он прилагал большую палку, предупреждая, что очень скоро Господь накажет «весь мир» и поэтому каждый должен «приготовиться войти в новый Иерусалим»{360}.

Эти листовки и слухи о новом проповеднике привлекали большое количество паломников, бедных людей и всех, кто считал, что в Мюнстере он ничего не потеряет, но многое приобретёт. По дорогам империи потянулись религиозные фанатики и неимущие, искавшие лучшей жизни, которую им предлагало «Общество Христа» в провозглашённом Ротманом новом «царстве Сиона». Им навстречу шли изгнанные из города католики и прочие, кому не требовался астролог, чтобы понять, что эта растущая толпа обездоленных предвещает несчастье.

Новости наверняка доходили до Фауста. Мы не имеем данных о религиозных предпочтениях Фауста, а его связи с протестантом фон Зиккингеном и католиком Георгом III предполагают, что маг не придавал большого значения вере – по крайней мере, в отношении клиентуры. Будучи одновременно и философом, искушённым в греческом языке и латыни, и герметиком-оккультистом, а заодно – астрологом, кропотливо изучающим движение планет, и алхимиком, занятым соединением и разложением природных веществ, Фауст не нуждался в помощи оголтелого проповедника для постижения физического мира или слова Божьего. Однако поскольку Фауст заявлял, что может творить чудеса, приписываемые Иисусу, и даже готов превзойти его в этой способности, то вполне возможно, что маг тоже отправился в поход на север. Его учёные собратья – Агриппа и Парацельс – вовсе не замкнулись на герметизме и приняли активно участие в религиозной дискуссии того времени – впрочем, не получив от этого никаких выгод.

Приток новых сторонников изменил соотношение сил в Мюнстере. На смену умеренным членам совета пришли радикалы. Были введены драконовские наказания за любые отступления от норм поведения. В конце 1533 года начались массовые обряды крещения, проводившиеся множеством новоприбывших проповедников вроде Иоанна Бокельсона (1509–1536), портного из Лейдена, вскоре прозванного Иоанном Лейденским. Всего за одну неделю обряду перекрещения подверглись 1400 человек. Бедняков тут же отправляли укреплять городские оборонительные сооружения. Способные носить оружие организовывались в отряды милиции. Хотя свобода, обретённая гражданами Мюнстера, на глазах превращалась в форму тирании, горожане слишком поздно сообразили, какое ярмо появилось у них на шее.

Между различными группами жителей нарастало напряжение. Протестанты и анабаптисты старательно избегали друг друга. Как уже бывало, все проблемы обострились на Ротмане. Когда один из двух мэров, протестант, распорядился арестовать и выставить из города Ротмана и его наиболее яростного приспешника Генри Ролла, в защиту проповедника выступили сотни вооружённых сторонников. Женщины-анабаптистки, требовавшие вернуть Ротмана, выкинули из церкви Святого Ламберта протестантского священника и забросали членов городского совета фекалиями.

Епископ, разгневанный нараставшим хаосом, разослал грозные письма, в том числе городскому совету и ландграфу Филиппу I. Он потребовал высылки анабаптистов, однако снова безрезультатно. Распространился слух, что епископ собрал войско и готовится напасть на город. Воспользовавшись предлогом, анабаптисты выступили против сторонников Лютера и оставшихся в городе католиков. Первый удар нанесли по городскому совету. Члены совета забаррикадировались в Überwasserkirche – «церкви над водой», находившейся под защитой милиции и вооружённых граждан. Тем временем в город вошли вооружённые крестьяне, решившие защитить католиков и выступить на стороне епископа. Возникла патовая ситуация, разрешившаяся лишь предательством одного из двух мэров, Тильбека. Отправившись на переговоры к епископу, Тильбек сжёг предложение о мире, заявив остальным переговорщикам, что единственная оставшаяся возможность – это отдать город анабаптистам. Умиротворившись жидкостями, которыми их потчевали в трактирах, крестьяне отступили без боя, и городской совет сдался анабаптистам. На закате горожане стали свидетелями явления паргелии – солнца, разделившегося на три пылающих диска, и огненных облаков. Мюнстер был облит золотым светом. Решив, что это знак благоволения Господа, анабаптисты отпраздновали победу диким разгулом. Керссенбрюк писал: «Едва ли можно вообразить зрелище более ужасное, более абсурдное и более комичное»{361}.

Вскоре были отправлены гонцы с призывами, убеждавшими анабаптистов собраться в Мюнстере. В город потянулись фанатичные приверженцы новой веры. Среди прочих в Мюнстер прибыл Иоанн Маттис. Бывший пекарь из Амстердама, Маттис в свои примерно 50 лет был высок, сутул, одевался всегда в чёрное и носил бороду. Своим видом он напоминал верхозаветного пророка, в глазах которого светился огонь «истинной веры». Маттис объявил себя новым Енохом, посланным возвестить о Втором пришествии. Его повсюду сопровождала красивая молодая женщина – беглая монахиня по имени Дивара, с чёрными волосами, одетая в белое. С появлением тирана режим Мюнстера стал настоящей тиранией.

Фауст едва ли мог рассчитывать на тёплую встречу у ворот города. На одной из проповедей Маттис с пеной у рта утверждал: «Где бы мы ни были, всюду вокруг нас собаки и колдуны, и блудницы, и убийцы, и безбожники, и приспешники лжи – и все те, кто с ними заодно»{362}. Маттис выгнал из города всех, кто не прошёл обряда крещения. От худшей участи их спасло лишь вмешательство Книппердолинка. Окажись Фауст в Мюнстере, он, на своё счастье, был бы несомненно выслан из города. Всё же, судя по некоторым признакам, Фауст находился вблизи Мюнстера.

Крепость могучая – наш Бог

После того как изгнанники покинули город, вышли из 10 ворот за двойные стены и перебрались через два рва, за которыми их ждала неизвестная пока судьба, епископ начал осаду. Епископ уже казнил нескольких встреченных поблизости от города анабаптистов, конфисковав принадлежавшее им имущество. Такие действия предательски выдавали его слабость: для штурма хорошо укреплённого Мюнстера у епископа просто не было сил. Поскольку войску не хватало артиллерии, пришлось занять у ландграфа Филиппа осадные орудия, известные под именами «Дьявол» и «Мать дьявола». Правители Клеве и Бентхайма вместе с архиепископом Кёльнским прислали 40 пушек меньшего калибра. Отовсюду подходили обозы, на которых везли почти 300 бочек чёрного пороха из Брабанта и Амстердама, селитру и серу из Менгена, чугунную дробь для мушкетов из Девентера, подводы с алебардами, копьями и ружьями, тачками и лопатами для сапёрных работ. Кроме пушек, войско епископа пополнялось солдатами, в основном – наёмниками. Около 8000 солдат, желавших продать жизнь за золотые гульдены, подошло из Рейнланда, Саксонии, Нижних земель и Дании. За ними следом прибывали обозы. Епископ договорился о займах со своими союзниками и поднял налоги, ведь только на ландскнехтов ежемесячно тратил около 34 000 гульденов.

Несмотря на то что легенды более поздних периодов обыкновенно изображали Фауста в компании студентов или учёных, в исторических документах он чаще появлялся среди рыцарей и правителей. При этом Фауст или хвастался, что одержал для императора все победы в Италии, или заявлял, что сам является рыцарем Военного ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Скорее, Фауст отправился в Мюнстер вместе с ландскнехтами, чем с фанатичными сторонниками анабаптистов. Он знал по опыту, что военные нередко обращают взор к небу в поисках знаков и предзнаменований, и потому на войне всегда есть место для астролога.

До окрестностей Мюнстера, где стала лагерем армия епископа, Фауст добирался или маршируя под дудку и барабан в компании со старинными приятелями, знакомыми ещё по временам Итальянских войн, или в одиночку преодолевая плохие дороги и ещё более ужасную погоду. Лагерь епископа, разделённый на семь частей и растянувшийся на четыре мили, сплошь состоял из палаток. Пока женщины стирали, а дети были заняты немудрёными играми, солдаты готовились к бою. Здесь же держали магазины местные торговцы. По сути, лагерь стал вторым Мюнстером, только сделанным из холста и верёвок вместо благородного дерева и камня.

В бездействии, испытывавшем нервы архиепископа Кёльнского и императора, прошло два месяца. Фон Вальдек начал задерживать выплату жалованья своим ландскнехтам, и некоторые предпочли дезертировать. Герт фон Мюнстер, получивший кличку Курильщик из-за пристрастия к только что открытому наркотику – табаку, вместе со своими солдатами перешёл на сторону анабаптистов. Солдаты епископа были заняты строевой подготовкой, караульной службой и патрулированием. Приходилось всё время быть начеку, чтобы отразить ночные вылазки и внезапные атаки. Анабаптисты готовились к войне. За внешне безмятежными стенами кипела работа. Горожане укрепляли защитные сооружения, изготовляли порох и древесный уголь, разбирали свинцовые крыши, чтобы выплавить пули, в кузницах перековывали железо на наконечники копий и мечи; на бастионы выставлялись баки со смолой и негашёной известью. Ещё осаждавшие слышали звуки труб и пение. Ветер доносил до них обрывки песни, напоминавшей гимн Лютера «Крепость могучая – наш Бог». Войску епископа предстояла необычная осада. Над городом время от времени поднимался дым от книг, массово сжигавшихся Маттисом, полагавшим, что его последователям не следует читать ничего, кроме Библии.

Маловероятно, чтобы Фауст находился среди ландскнехтов, изнывавших от безделья и безденежья. Скорее, он должен был искать встречи с епископом или с командующим его войсками Ульрихом фон Дауном либо с его заместителями – Иоганном фон Буреном, Германом фон Менгерсеном и Эбергардом фон Морриеном. «Вальдекская хроника» Прассера также упоминает Гензеля Хохстратена в качестве военного руководителя осады. В услугах Фауста нуждались лишь те, кто занимал достаточно высокое положение.

5 апреля 1534 года Фауст мог видеть, как вдохновившийся божественной силой Маттис в сопровождении не более чем десятка человек охраны выехал из Лудгерских ворот Мюнстера, решив вызвать на поединок рыцаря из войска фон Вальдека. Противник не оценил значения жеста. Епископ выставил на бой свою лучшую конницу: около 500 всадников в чёрных латах на чёрных конях. Давида XVI века взяли в кольцо и порубили на куски. Чёрный всадник провёз голову Маттиса перед стенами, после чего её водрузили на пику и поставили на виду у защитников города. Той же ночью к деревянным Лудгерским воротам приколотили кровавый комок отсеченных гениталий пророка.

Фон Вальдек был уверен, что смерть предводителя, к тому же позорная смерть, заставит Мюнстер сдаться. Однако этого не случилось. Ни Книппердолинк, ни Ротман не обладали потенциалом, достаточным, чтобы заменить лидера. На его место встал молодой Иоанн Лейденский, не только облекший себя властными полномочиями, но и взявший третьей женой свежеиспечённую вдову Маттиса Дивару.

Епископ продолжал бездействовать. Теперь для получения преимущества требовался серьёзный шаг: Иоанн Лейденский справился с хаосом, возникшим в Мюнстере после смерти прежнего лидера. Пассивные осады, когда осаждающая сторона ждёт, пока голод сделает своё дело, чаще всего завершаются успехом. Но Мюнстер был неплохо обеспечен припасами, и опытный командующий понимал, что город сдастся не скоро.

Возможно, Фауст стоял рядом с епископом, наблюдая за вздымавшимися над Мюнстером клубами пыли, когда осаждённые рушили городские колокольни – символы власти римского папы и епископа. Анабаптисты мало-помалу превращали «жемчужину Вестфалии» в руины, исключение было сделано лишь для церкви Святого Ламберта и нескольких других, на которых собирались установить пушки.

Произведя необходимые работы по осушению рва, епископ 22 мая предпринял решительный штурм. Штурм начался с четырехдневного артобстрела, в ходе которого на город упало около 700 ядер. Войска епископа подготовились основательно: в распоряжении штурмовых отрядов имелись крючья, длинные лестницы и соломенные маты для преодоления топкого рва. Но солдаты, которым было приказано атаковать на рассвете, с обеда принялись пить. Очнувшись к вечеру и увидев на горизонте красное солнце, они решили, что это восход. С криком «На штурм!» наёмники пьяной походкой двинулись вперёд. Забыв взять соломенные маты, они начали тонуть в грязи, став лёгкой мишенью для оборонявшихся. Епископ потерял около 200 солдат убитыми и ранеными. С противоположной стороны жертв почти не было.

В конце июля в городе произошло возмущение, за стенами слышались выстрелы и крики. Несогласные во главе с кузнецом Генрихом Молленхеке даже арестовали Иоанна Лейденского и заключили его в тюрьму, требуя отказаться от введения многожёнства. Лейденский, освобождённый своими сторонниками, установил диктатуру. Генрих Молленхеке и с ним ещё сорок восемь человек были казнены. Нерешительный епископ фон Вальдек упустил ещё одну возможность.

Несколько месяцев ушло на повторный отвод воды из рва, после чего епископ смог предпринять новый штурм. Возможно, обратился к Фаусту с вопросом: «Благоволят ли мне звёзды?» Каким бы ни был ответ, он потонул в пушечном грохоте, когда «Дьявол», «Мать дьявола» и многочисленные отпрыски начали обстрел города. Главные ворота Мюнстера были серьёзно повреждены, но ответный огонь анабаптистов не позволил солдатам епископа развить успех. За ночь осаждённые укрепили стену, а начавшиеся проливные дожди, превратившие землю в грязное болото, остановили вконец промокшую армию фон Вальдека.

В конце августа дожди наконец прекратились, и епископ смог атаковать. Закалённым в боях ветеранам, профессиональным убийцам, дали решительный отпор защитники города, большинство которых были верующими анабаптистами, далёкими от военных дел. Атака захлебнулась у внутренней стены, с которой на штурмующих лили кипящую смолу и негашёную известь. При отступлении наёмники попали в засаду и были истреблены. Епископ потерял 42 офицера и несколько сот солдат. Потери «Общества Христа» составили 15 человек. Лейденский продолжал удерживать город, и его сторонники вновь запели «Крепость могучая – наш Бог». Что, они не имели на это права?

Войско епископа, вначале насчитывавшее 8000 бойцов, за несколько месяцев осады уменьшилось вполовину. Хотя некоторые действительно погибли в атаках, не принесших никакого результата, большинство элементарно дезертировало. Эти люди были наёмниками, которые не получали жалованья и потому не считали, что должны идти в бой. Они ничем не были обязаны епископу, а епископ, напротив, задолжал им изрядную сумму. В конце октября в лагере осталось только 3000 солдат, ещё надеявшихся, что нанявший их епископ выполнит свои обещания. Если Фауст также полагался на деньги епископа, он, несомненно, испытывал жестокую нужду.

Тем временем анабаптисты снарядили секретную миссию, отправившуюся проповедовать в соседние города. Зациклившийся на своей религиозной мании Иоанн Лейденский, или «король Ян», как он себя теперь называл, пришёл к идее, что по его призыву должны подняться все окрестности. На рассвете город незаметно покинуло 27 человек. Они быстро нашли сочувствующих и провели обряды крещения в Косфельде, Оснабрюке и Варендорфе. Но епископ, на стороне которого была сила, убедил выдать ему анабаптистских проповедников. Лишь один человек из миссии избежал смерти, вернувшись в Мюнстер в цепях и при последнем издыхании. Находясь где-то в лагере епископа, Фауст мог отлично видеть всю ситуацию: только своевременные действия епископа и его готовность к насилию смогли остановить дальнейшее распространение анабаптистской заразы.

Вероятно, одной из причин тревоги епископа было осознание того, насколько проницаемыми оказались его кордоны, окружавшие город. Фауст мог наблюдать за возведением кольца, состоявшего из семи блокгаузов, соединённых валами. К декабрю Мюнстер был наконец полностью отрезан от внешнего мира. Тем не менее анабаптисты смогли каким-то образом отправить копии работ Ротмана ландграфу Филиппу I, Лютеру и Меланхтону. Филипп ответил с невозмутимостью и терпением, заметив, что мирное решение вопроса возможно и зависит от всех участников. В свою очередь, Лютер ответил, по обыкновению, яростным трактатом «О сатанистской секте второкрещенцев в Мюнстере». Тысяча экземпляров недавно законченной обличительной статьи Ротмана «Отмщение» была отправлена в Нижние земли с целью подъёма анабаптизма и вступления в войну против епископа.

Наступил опасный момент. Анабаптизм не замкнулся в пределах Мюнстера. Подобно своим оппонентам, это движение начало распространяться по Европе. Теперь под подозрение попадали любые странники: никто не мог с первого взгляда определить, являлись ли они агентами епископа или «короля Яна». Закон и порядок поддерживался исключительно решениями ускоренного суда. Такой человек, как Фауст, и в менее крутые времена не раз ускользавший от властей в последний момент, находился теперь в опасном положении. Его профессия стала смертельно опасной. В 1535 году в Гренобле при загадочных обстоятельствах умер Агриппа. Коллеге Фауста было всего 49 лет{363}.

Фауст был заведомо радикальной фигурой, а его заявления выглядели богохульными и еретическими на только для католической церкви, но также с позиций протестантов и анабаптистов. У Фауста не было друзей среди религиозных деятелей. С ним поддерживали отношения лишь несколько учёных-гуманистов. Опасаясь слухов о некромантии, города старались закрыть перед ним свои ворота. До поры его спасало лишь покровительство одной из высокопоставленных особ; в последнее время его визитной карточкой и охранной грамотой был гороскоп, составленный для епископа Бамбергского.

Донесение о медленном, но неумолимом истощении запасов Мюнстера укрепляло решимость епископа продолжать осаду. С комфортом устроившись в своём замке в Ибурге (Бад-Ибурге), находившемся всего в 41 километре от Мюнстера, епископ спокойно дожидался момента, когда зима переломит моральный дух защитников города. Но город никак не сдавался. Перед лицом ежедневно ужесточавшихся лишений анабаптисты стойко держали оборону. «Когда это кончится?» – такой вопрос епископ вполне мог задавать себе или Фаусту, конечно, если тот находился на его службе.

В середине апреля 1535 года Иоанн Лейденский разрешил голодающим жителям покидать город. Они уходили сотнями. Уходящим ставили единственное, но строгое условие: они не могли вернуться. Это вызывало беспокойство: они вовсе не собирались возвращаться назад. Однако епископ приказал солдатам стрелять в мужчин и разворачивать женщин и детей назад в город. С расчётливой жестокостью епископ видел в этих людях лишь средство, которое он мог обратить против анабаптистов, чтобы ослабить их способность к сопротивлению либо, вернув беглецов назад в город, скорее прикончить запасы.

Но не все исповедовали подход, достойный Макиавелли. Граф Ульрих фон Даун выступил против подобной жестокости. Проигнорировав возражения, епископ применил к анабаптистам тактику выжженной земли, украсив их мёртвыми телами столбы и тележные колёса. В начале июня в его руки попало около 800 мужчин и женщин и ещё больше детей, пойманных между стенами Мюнстера и защитными валами укреплений епископа. Палачи трудились без устали, убивая до 50 человек в день. Всё же, чтобы справиться с отчаявшейся человеческой массой, им требовалось какое-то время – и крайняя жестокость.

В конце концов, епископ слёг с лихорадкой и терпение фон Дауна лопнуло. Он отправил беглецов в тюрьму, отпустив только женщин из других стран, с которых взял обещание жить в мире и сдерживать чувства других до конца осады. Эта гуманная, но запоздалая акция не могла вернуть жизни 600–700 мужчин, уже подвергнутых смертной казни.

После 15-месячной дорогостоящей и изнурительной осады фон Вальдеку принесли на блюде ключи от «королевства Яна». Из города вышло несколько стражей, оставивших свой пост и скрывшихся под покровом ночи. Независимо друг от друга двое из беглецов не только описали защитные сооружения Мюнстера, но также рассказали о потайном ходе, ведущем за городские стены. Епископ тем не менее продолжал ждать. Он полагал, что Мюнстер должен сдаться. Его надежда была напрасной. Убив всех, кто хотел перейти на его сторону (лишь немногим удалось спастись благодаря фон Дауну или информации, которую они предоставили), епископ сам подтолкнул защитников города к решению сражаться до последнего вздоха.

Появление некроманта

В итоге 16-месячной осады епископ наконец решился овладеть городом. Пока фон Даун отдавал необходимые распоряжения, в частности о запрете употребления алкоголя, в лагерь прибыл неожиданный гость.

«Франциск [Франц] I, милостью Божьей, сын Филиппа II от второго брака, епископ Мюнстера, в год 1535-й, 25 июня, осадил и окружил занятый второкрещенцами город Мюнстер, и при поддержке князей во главе с Гензелем Хохстратеном, овладел им… В те времена известный чернокнижник доктор Фауст, который как раз в этот день проезжал через Корбах, предсказал, что город Мюнстер в ту самую ночь будет захвачен войсками епископа»{364}.

«Вальдекская хроника», из которой взят этот отрывок, представляет собой достаточно поздний текст, составленный примерно в 1650 году Даниэлем Прассером и не заслуживающий особого доверия. Несмотря на это, упоминание о Фаусте содержит не только дату, но и географическую привязку – в отличие от основной массы легендарного материала, возникшего явно после смерти Фауста. По этой причине мы не должны сбрасывать данную информацию со счетов, несмотря на невозможность её проверки.

Судя по тексту, Фауст прибыл в удачно выбранное время из городка под названием Corbachium. За этим латинизированным названием определённо скрывается современный Корбах, до которого от Мюнстера 148 километров по существующей дороге. В зависимости от способа, которым добирался Фауст, путешествие должно было занять около недели, учитывая, что в тексте нет указания на использование волшебного плаща или дьявольского коня. Резонно предположить, что Фауст держался на безопасной дистанции от превратностей Мюнстера, но, если верить свидетельству, о котором идёт речь, был хорошо осведомлен о ситуации. Уместно предположить, что за время необычайно продолжительной осады города Фауст не раз посещал лагерь и, возможно, другие окрестные поселения.

Корбах принадлежал графству Вальдек и находился на пересечении торговых путей, связывавших Кёльн с Лейпцигом и Франкфурт с Бременом. Город процветал за счёт торговли, состоял в Ганзейском союзе и был защищён надёжными двойными стенами с пятью хорошо охранявшимися воротами. В Корбахе находилась резиденция брата Франца I – графа Филиппа III (1486–1539) Вальдекского.

Можно представить, как Фауст прогуливался мимо готического «дома с привидениями», ведущего историю с 1335 года. Внешний вид старого складского здания с выходящим на улицу ступенчатым фронтоном, пунктирно размеченным зловещими чёрными провалами окон, вполне оправдывает его репутацию. Местные предания утверждают, что Фауст остановился в доме на Кирхштрассе, к несчастью, почти целиком разрушенному в 1965 году, кроме одной стены{365}. Смешавшись с местными жителями («серыми куропатками», как называли себя жители Корбаха) и проскользнув мимо ночных стражей (за чрезмерное служебное рвение их называли «порохоголовыми»), Фауст мог найти заинтересованных слушателей среди путешественников и торговцев и даже в лице брата епископа.

Оказавшись в лагере епископа, Фауст сделал верное предсказание. Пройдя по тайному ходу, группа солдат во время сильного ливня захватила городские ворота, легко преодолев сопротивление прятавшейся от дождя сонной стражи. Пока «коммандос» давили сопротивление анабаптистов, основные силы фон Дауна преодолели внешние стены и устремились на улицы города. Секретное оружие анабаптистов, мобильные крепости, обездвиженные из-за того, что осаждённые съели лошадей, были сданы их командиром в обмен на обещание сохранить жизнь.

Ландскнехты, ждавшие богатой добычи, испытали горькое разочарование. Больше года, невзирая на зимний холод, летнюю жару и финансовую несостоятельность епископа, они ждали возможности набить свои пустые мешки. Судя по описанию современника, Дитриха Лили, ответная реакция солдат XVI века была «неописуемо ужасной»{366}. Главари осаждённых были немедленно схвачены и посажены под арест. Епископ приготовил для них самое суровое наказание. «Вальдекская хроника» Прассера описывает казнь в общих чертах:

«Смехотворный Иоганн Лейденский, именовавший себя царём Израиля и Сиона, был подвергнут пытке вместе с Книппердолинком и Крехтингом, тела их разодрали железными клещами, раскалёнными добела, после чего заключили в железные клетки, которые подвесили на колокольне церкви Святого Ламберта 23 января года 1536-го»{367}.

Каждого из казнённых публично пытали в течение часа, после чего закололи в сердце. Хотя современник Фауста, протестантский богослов и инквизитор Антоний Корвин, писал о «мужестве, с которым вёл себя [“король Ян”], не издавший ни единого стона», восхищаться его стойкостью не позволял тот факт, что «Сатана несомненно способен наделять силой и мужеством тех, кто попал в его сети»{368}. Это не было частным мнением. Многие, особенно Лютер, верили, что силы добра и зла вступили в сражение за Мюнстер.

Растерзанные тела трёх предводителей анабаптистов были подняты на колокольню, стоявшую на северном краю рыночной площади, и подвешены для всеобщего обозрения на высоте около 60 метров. Вскоре птицы оставили от тел только кости, и хриплые крики ворон были единственным похоронным гимном еретикам. Клетки и поныне висят на своих местах, а в городском музее можно увидеть клещи, которые раскаляли добела во время казни.

18. За Шварцвальдом (1535–1536)

Старые противоречия между Францией, империей и Венецией, ослабившие христианский мир, побудили турок к новому нашествию в Европу. Повсюду шла война. Но где был Фауст? Решил ли он, как бывало прежде, служить императору? В то время Фауст давно разменял шестой десяток. Он видел смерть многих из своих бывших клиентов и, возможно, друзей. Фауст нуждался в покое, что означало деньги или должность, или в новом богатом покровителе. На этом жизненном отрезке мы увидим Фауста в нескольких городах и селениях, расположенных вблизи того места, где он предположительно закончил свой путь. Фауст больше не станет искать приключений в Италии или на опасных пространствах вблизи границ Османской империи. Под конец жизни он, скорее всего, отправится на юг, в Шварцвальд и далее.

Беспокойный постоялец

Странствуя по Европе, Фауст, скорее всего, не раз останавливался в приютах для путешествующих. В то время вдоль всех основных торговых путей существовала развитая сеть частных постоялых дворов. Впрочем, у этих густо населённых блохами убежищ была альтернатива – монастыри. Христианство сплело плотную сеть, раскинувшуюся по всей территории Европы, а там, где было хотя бы несколько монахов, путник всегда мог остаться на ночлег. Известно два свидетельства, указывающие, что Фауст пользовался гостеприимством монахов. Одно такое упоминание, исходившее от Иоганна Гаста (умер в 1552 году), было опубликовано во втором издании его «Застольных бесед» 1548 года. Рассказанная Гастом история заслуживает особого внимания, поскольку автор, по его собственному признанию, лично встречался с Фаустом. К сожалению, Гаст не указал ни даты, ни места, где происходили события. Несмотря на все уверения Гаста, к его рассказу следует относиться с долей осторожности. В конце концов, книга Гаста была не историческим исследованием, а сборником занимательных анекдотов, что, собственно, отразилось в названии.

Под заголовком «О Фаусте, некроманте» Гаст приводит следующую байку:

«Однажды Фауст остановился на ночлег в богатом монастыре. Монах-прислужник подал ему плохого вина, слабого и не очень-то приятного на вкус. Фауст просил его налить другого вина, которое обычно подавалось только знатным лицам»{369}.

Не следует забывать, что Фауст называл себя комтуром ордена иоаннитов, а эта должность предполагала благородное происхождение. Таким образом, его запросы вполне соответствовали его положению. Проблема в том, что у монаха не было ключей. По словам монаха, ключи остались у аббата: «Настоятель спит, а будить его грешно». Но Фауст, заметивший, что ключи лежат в углу, приказал: «Возьми их, нацеди мне вина из бочки слева и дай мне выпить». Монах отказался, объяснив, что настоятель не разрешает подавать гостям никакого другого вина. Фауст потерял терпение: «Насмотришься ты у меня диковинок, негостеприимный монашек»{370}.

Утром Фауст уехал, не попрощавшись, но это было лишь полбеды. Он послал в монастырь «беса неистового», без устали допекавшего монахов и, если верить Гасту, переворачивавшего все вверх дном и в церкви, и в кельях{371}. Очевидно, этот «бес неистовый» представлял собой что-то вроде так называемого полтергейста. Интереснее всего, что в этом рассказе Фаусту приписывалась способность посылать некое существо, по сути, завладевающее монастырём. Тем самым осуществилась угроза, якобы высказанная Меланхтону.

Но как Фауст мог вызвать такое существо? В третьем томе «Оккультной философии» Агриппа подразделяет некромантию на два вида: первый – это некромантия, способная вызывать «видимые оболочки»; второй он называет скиомантией (от греческих слов skia – «душа» и manteia – «прорицание»), которая служит для вызова призраков. Под действием заклинаний и благодаря оставшейся у них физической субстанции эти призраки могут помогать некроманту и в ряде случаев способны «разжигать похоть, вызывать галлюцинации, болезни, ненависть и другие схожие чувства»{372}. Если Фауст, как предполагали, был своего рода некромантом и мог наслать «беса неистового», значит, он владел определённым методом.

По утверждению Гаста, проблема настолько обострилась, что монахи собирались уйти из монастыря или даже разрушить его. Настоятель обратился за помощью к пфальцграфу, взявшему монастырь под защиту и переселившему монахов в другое место. Гаст писал, что граф время от времени снабжал монахов припасами. Судя по всему, бес перестал чинить беспокойство, но Гаст утверждал, что едва только монахи попытались вернуться, всё тут же возвратилось на круги своя.

Единственным указанием на место действия было упоминание о пфальцграфе. В тот период титул пфальцграфа принадлежал Людвигу V (правил в 1508–1544 годах), сыну Филиппа Честного, о котором уже упоминалось ранее. В его владении находилась огромная территория с разнообразными ландшафтами, вытянувшаяся вдоль Рейна к югу от Майнца и простиравшаяся далеко на запад. Размер этой территории не способствует точному определению места описанного Гастом события, но позволяет утверждать, что Фауст находился где-то на юго-западе Германии.

В «Циммерской хронике» XVI века мы находим сходное указание, на этот раз с географическим названием места.

«В Люксгеймский монастырь в Вассихин Фауст послал духа, от которого монахи никак не могли избавиться, а он им всячески досаждал, и единственно по той причине, что однажды они не дали Фаусту переночевать в монастыре, поэтому он и поселил у них беспокойного духа»{373}.

В наши дни вблизи Бонна расположен город Люксгейм (Lüxheim), но загадочный регион Вассихин по предположению должен находиться в Вогезских горах, то есть довольно далеко от Бонна. Бонн расположен в нескольких сотнях километров к северу от Пфальца, в то время как часть района Вогезских гор относилась к владениям Людвига V. В поисках подходящего названия я неожиданно наткнулся на крошечный городок Ликсхайм, расположенный к западу от Страсбурга в районе Вогезов, принадлежащем сегодня французской Лотарингии{374}. Судя по всему, Гаст и «Хроника» имели в виду именно Ликсхайм.

С 1107 года в этом городке располагался бенедиктинский монастырь или приорство. Можно предполагать, что к моменту появления Фауста монахи уже восстановили разрушения, причинённые в период Крестьянской войны. В 1550–1551 годах монастырь был превращён в светское заведение, а позднее был разрушен в ходе Тридцатилетней войны. Вплоть до XIX века в городке стояло два дома, известные как «сараи доктора Фауста»{375}.

В «Циммерской хронике» нет указания о датировке события; это просто ещё одна история о Фаусте. История в изложении Гаста текстуально мало отличается от его же рассказа о случае в Базеле; к тому же Базель и Ликсхайм расположены недалеко от Штауфена – того самого города, где, по общему мнению, умер Фауст. Всё это предполагает дату, близкую к концу жизни Фауста. Возможно, Фауст остановился в монастыре Ликсхайма по пути на юг из Мюнстера. Тогда Фауст мог оказаться в Ликсхайме самое раннее в 1535 году, но не позднее 1538 года.

Обед в Базеле (ок. 1535)

Вспомнив байку про случай с нечистой силой в Ликсхайме, Гаст приводит «другую историю о Фаусте»:

«Когда мы с ним обедали в Большой коллегии в Базеле, он отдал повару изжарить птиц, и не знаю, где он купил их или от кого получил в подарок, потому что их тогда нигде не продавали, да и птиц таких в Базеле не водилось. Были у него собака и конь, которые, полагаю, были бесами, ибо они могли выполнять все, что угодно. Слыхал я от людей, что собака иной раз оборачивалась слугой и доставляла хозяину еду»{376}.

Хотя место действия переместилось на юг, в новую местность, мы видим уже знакомые детали вроде колдовского пира и дьявольского коня, напоминающие о пребывании Фауста в Эрфурте или Праге. Добавление собаки перекликается с тем, что рассказывали об Агриппе, а позднее роль собаки затвердили в своих литературных произведениях Марло и Гёте. Меланхтон также рассказывает похожий случай, вероятно, впервые связав это с именем Агриппы: собака Фауста была дьяволом, а у Агриппы была собака по кличке Дьявол.

Гаст признаётся в тесном знакомстве с некромантом. В отличие от Муциана, Гаст встречается с Фаустом отнюдь не на постоялом дворе: они вместе обедают в «Большой коллегии» (Сollegium magnum). Базельский университет был основан в 1460 году в соответствии с хартией, подписанной римским папой Пием II. Обучение проходило по знакомой схеме: за факультетом искусств следовали факультеты права, медицины и богословия. В эти двери входил Парацельс, не раз возмущавший общее спокойствие, так что университет уже привык к неоднозначным визитёрам.

При населении около 10 000 человек, Базель с его знаменитым собором с двумя шпилями стал центром развития печати, фармакологии, гуманизма и общественных реформ. Базель, ранее входивший в Верхнерейнский имперский округ, в 1501 году вступил в союз со Швейцарской конфедерацией, получив независимость от Священной Римской империи. Здесь Иоганн Фробен (1460–1527) установил печатный станок, опубликовав работы не раз гостившего у него Эразма. Парацельс, приехавший в город в 1520-х годах, излечил Фробена от ужасных болей в ноге. Базель дал жизнь учению Цвингли; сам Иоганн Гаст также служил в этом городе протестантским священником. Впрочем, репутация Гаста держалась в основном на его «Застольных беседах» – собрании забавных анекдотов и небылиц.

В «народной книге» Фауст навещает Базель во время своего кругосветного путешествия и, ненадолго задержавшись в городе, узнаёт интересную легенду. По обыкновению, Фауст находит время для осмотра достопримечательностей, восхищаясь кирпичными стенами города и глубоким рвом{377}. Впрочем, название города кажется необычным, и Фауст интересуется у Мефистофеля его происхождением:

«Город этот, как он узнал от своего духа, получил свое имя от василиска, который здесь некогда жил»{378}.

Само собой, нашёлся благородный рыцарь, решивший сразиться с чудовищем. Рыцарь оказался не только храбрым, но и ловким: он соорудил себе латы из стекла, закрывавшие всё тело. Надев поверх лат чёрный плащ, он отправился на поиски зверя. Почуяв жертву, василиск медленно выполз из своего логова. Как только чудовище разинуло пасть, рыцарь сбросил плащ. Не успев испустить даже беспомощного крика, василиск разлетелся на тысячу кусков{379}. Базельские сказки не выглядели чем-то необычным. В конце 1530-х годов базельское общество зачитывалось языческими откровениями, опубликованными в любопытной работе швейцарского историка Гильга (Эгидия) Чуди (1505–1572). В его книге Die uralt warhafftig Alpisch Rhetia (нем. «Истинная древняя Альпийская Ретия»), опубликованной в 1538 году, содержалось детальное описание языческих обрядов плодородия, бытовавших тогда в Швейцарских Альпах. Чуди рассказывал о ежегодных обрядах, в которых участвовали группы мужчин в масках, называвшихся штопферами (пробойниками). Переходя от деревни к деревне с огромными дубинами в руках, они высоко подпрыгивали, делая вид, что ударяют друг друга своим оружием. Позднее реформатор Дурих Шампель опубликовал свою подборку схожих обрядов, целью которых было обеспечение хорошего урожая. То, что Чуди и Шампель объявляли языческим суеверием и заведомой бессмыслицей, было тем не менее живой традицией, продолжавшей существовать в далёких горных селениях. Хотя Фауст и штопферы принадлежали к очень разным мирам – высшая магия и народные обычаи никогда не дружили, – тем не менее борьба за искоренение народных традиций, которую вели как протестантские, так и католические священники, весьма сильно повлияла на превращение Фауста из мага в приверженца дьявола. Историю часто переписывали, причём далеко не сочувственной рукой.

Возможно, что, сидя вдвоём в трапезной «Большой коллегии», Гаст и Фауст говорили о работе Чуди или о недавних процессах над ведьмами.

За несколько лет до этого в городском поселении Пфеффинген, относившемся к Базельскому епископству, по обвинению в колдовстве осудили трёх женщин. В документах суда значилось, что «без принуждения или пытки» Агнеса Каллате, Ита Лихтермутт и Дильге Глазерин признались в сношениях с адскими воронами, обещавшими доставить любые яства, какие они пожелают{380}. Доставленные воронами яства, вишня, птица и вино, по сути, были аналогичны эффекту улучшения плодородия земли, обещанного скачущими штопферами. Несколько дальше в ряду аналогий стоит банкет самого Фауста и его магические эффекты, не соответствовавшие времени года. Возможно, это отдалённое эхо таких же ритуалов плодородия.

Подобная интерпретация не противоречит образу мысли эпохи Возрождения. В 1561 году швейцарский преподаватель, врач и учёный Конрад Геснер (1516–1565) написал своему другу, штатному врачу императора Фердинанда I Иоганну фон Крафтхайму об известном странствующем учёном по имени Фауст. Геснер хотел поделиться кое-какими интересными мыслями о «запретных искусствах», практикуемых личностями вроде Парацельса и Фауста. «На самом деле я подозреваю, – писал Геснер, – что их ритуалы происходят от друидов, от тех самых жрецов древних кельтов, учившихся у демонов в подземных пещерах. Такие обряды по сей день проходят в испанской Саламанке»{381}. Геснер, которого современники называли «швейцарским Плинием», оставил обширное научное наследие в области зоологии, ботаники, филологии, медицины и изучения классиков. Самой известной из его работ было исследование «тайных средств» алхимиков и эмпириков – и в 1537 году Геснер находился в Базеле. Примерно в это же время в Базеле побывал Фауст.

Примерно в тот же период в Базеле жил другой выдающийся представитель эпохи Возрождения – беспримерный Эразм. Незадолго до своей кончины постаревший и больной Эразм с радостью принял приглашение Марии Голландской переехать в Брабант. Уже собравшись в дорогу, Эразм неожиданно заболел дизентерией. Так и не оправившись от тяжёлой болезни, он вскоре скончался. Вопреки обычному правилу, учёный отказался от последнего причастия. Эразма похоронили в соборе Базеле с великими почестями в 1536 году. О смерти этого великого человека знали не только в Базеле, но и во многих других городах.

При жизни Эразм сторонился Агриппы (несмотря на то что Агриппа хотел такой встречи), и поэтому маловероятно, чтобы он принял Фауста. Но Базель был небольшим городом, и новости в нём обычно дополнялись слухами. Круг общения Гаста, вероятно, состоял из учёных вроде гебраиста и географа Себастьяна Мюнстера (1488–1552), гуманиста, музыканта и богослова Оттомара Люскиния (Отмар Нахтгалл, ок. 1478–1537) или священника и драматурга Валентина Больца (умер в 1560 году). Хотя Больц перебрался в Базель лишь в 1546 году, Фауст мог с большой вероятностью встретить других учёных. В те времена люди были компанейскими, и Гаст вряд ли стал бы обедать с Фаустом наедине. Впрочем, хотя самому Гасту могли нравиться истории о Фаусте, он закончил свой рассказ в знакомом и вовсе не благожелательном тоне: «Господь хранит нас, чтобы мы не начали служить дьяволу»{382}.

Слуги дьявола (1536)

В 1536 году Иоахим Камерарий находился в Тюбингене, куда его пригласили для участия в реорганизации университета. Однако его мысли были заняты совсем другим. Как нам уже известно, Камерарий определённо предсказал успех отправившейся в Новый Свет экспедиции Филиппа фон Гуттена. Возможно, одной из причин было наличие конкурента. В письме Даниелю Штибару Камерарий оправдывался, говоря о других астрологах и о том, что попытки ему помешать заранее обречены на провал: «Не думай, что следует относиться к предсказаниям астрологов или гаруспиков с большей верой, нежели к словам человека, мудрость которого не происходит из чего-то сверхъестественного, но основана на интуиции и способности предвидения»{383}.

В другом письме, адресованном Штибару, Камерарий прямо указывает на своего противника:

«Я пережил печальнейшую ночь 4 августа, когда Луна находилась в противостоянии Марсу в созвездии Рыб. Ибо твой Фауст причина того, что мне хочется с тобой об этом порассуждать. О, если бы он лучше научил тебя чему-нибудь из этого искусства, а не надул ветром суетнейшего суеверия или какими-то чарами держал тебя в ожидании. Но что же, в конце концов, он говорит? Что еще? Я знаю, что ты обо всем тщательно осведомился. Побеждает ли Цезарь? Так оно и должно быть…»{384}

Итак, Камерарий кое-что слышал о Фаусте. Письмо Филиппа фон Гуттена брату Морицу доказывает, что он консультировался с Фаустом относительно экспедиции, и Камерарий явно не испытывал радости по поводу вмешательства конкурента. Выражение «твой Фауст» (лат. tuus) подразумевает некие достаточно близкие отношения, существовавшие между Фаустом и Штибаром. Куда более обычным обвинением выглядело упоминание о «чарах». Что-то похожее говорил князь-епископ Франц фон Вальдек в 1534 году, в письме городскому совету Варендорфа об анабаптистах{385}.

Отрицая значимость предсказания Фауста, названного «суетнейшим суеверием», Камерарий пытается защититься и представить в выгодном свете свои способности, среди которых он числит «интуицию и предвидение». Познания Камерария в астрологии подкреплялись античными искусствами: sortes Homericae и sortes Virgilinae – гаданием по способу библиомантии, основанным на использовании работ Гомера и Вергилия. Прорицатель открывает подходящий текст, например «Илиаду», на случайной странице и толкует абзац, попавшийся ему на глаза, в контексте заданного ему вопроса. Отвечая на вопрос из письма Штибару о возможных победах Цезаря, Камерарий написал, что здесь лучше всего процитировать Гомера: «Честь скиптроносца от Зевса, и любит его промыслитель»{386}. Он напомнил Штибару о своём предсказании Карлу V, сделанном много лет назад, когда император был ещё ребёнком. Теперь Камерарий цитирует «Энеиду» Вергилия: «Перед приходом его уж ныне и Каспия царства, по прорицанью богов, страшатся, Меотии область, и семиструйного смутны устья дрожащие Нила»{387}.

Озабоченность Камерария по поводу будущих деяний императора разделяли многие. Старые враги уже развернули знамёна войны, и у границ империи вновь засверкала обнажённая сталь. Осенью 1534 года Карл V, готовившийся к началу военной кампании в Северной Африке, направил посланников для налаживания мирных переговоров с Францией. Но Франциск I вовсе не стремился к миру. Его эмиссар де ла Форе, пытавшийся найти средства и союзников для войны против империи, вместе с корсаром Барбароссой (ок. 1478–1546) побывал сначала в Алжире, а затем при дворе самого султана. Барбаросса, до того разбойничавший на побережье Италии, с успехом отбил Тунис у союзника испанцев султана Мулай Хасана, тем доказав свою способность доставить империи значительные неприятности. Когда весной 1535 года Франциск I встретился с очередным посланником Карла, выяснилось, что король Франции не только намерен сотрудничать, но и вступил в сговор с несколькими германскими князями. Тем временем Венеция упрашивала Сулеймана прервать военную кампанию в Месопотамии и выступить против Карла V в Средиземном море.

30 мая 1535 года Карл V покинул порт Барселоны и двинулся навстречу флотилиям Андреа Дориа (Генуя), рыцарей ордена иоаннитов (Мальта), Португалии, Сицилии и Италии, чтобы возглавить поход объединённых сил, насчитывавших более 400 кораблей, на Тунис. Хотя к августу Карл овладел городом, заставив Барбароссу вернуться в алжирское логово, эта новость могла не дойти до Камерария. Одержав победу, Карл со своей армией направился в Италию, чтобы перезимовать в Неаполе. В 1536 году император встретил Пасху в Риме.

В те времена Италию не раз охватывала паническая боязнь ведьм. По версии Реджинальда Скотта, такие события происходили в местечке Кассалис в Салассии (возможно, современная Казали близ Флоренции). Сразу несколько ведьм обвинили в том, что они распространяли чуму в этом районе. В период опустошительных эпидемий чумы, возникавших вплоть до XVII века, похожие случаи имели место в Генуе и Милане. В XIV веке во Франции и других странах в таких же преступлениях обвиняли прокажённых, которых истребляли под корень. В подстрекательстве к ведовству обвиняли евреев, за действиями которых многие аналитики усматривали мусульманский заговор. Мало что изменилось с тех пор. В 1536 году курфюрст Саксонии Иоганн Фридрих I по совету Лютера изгнал евреев из своих владений. Несчастья, наличие меньшинств и неведение создавали эффект смеси серы, селитры и древесного угля. Социологически распространение паники часто бывает связано с более масштабными кризисными явлениями.

В Риме Карл V уведомил римского папу Павла III о том, что Франциск I продолжает отвергать его предложения о мире. По мнению императора, дело шло к финальной схватке, которая положит конец турецкой экспансии в Европе. В феврале 1536 года вероломный Франциск вступил в союз с Сулейманом. В марте он вторгся в Савой и к началу апреля овладел Турином. Карл V ответил, вызвав Франциска драться один на один. Франциск, далёкий от понятия рыцарства, не принял вызов. Оставив планы по завоеванию Алжира (и неизбежно Константинополя), Карл во главе армии численностью от 50 до 60 000 человек вторгся в Прованс и подошёл к самым стенам Марселя.

Возможно, Камерарий был прав? Хотя военная кампания императора против североафриканских союзников турок была успешной, но овладев Экс-ан-Провансом Карл поставил свои войска в тупиковую ситуацию. Разделив армию на две части, командующий французов Монморанси занял хорошо укреплённые города Авиньон и Валанс. Таким образом, отказавшись уйти, он оставил захватчиков в систематически разграбленной сельской местности. Поколебавшись некоторое время, Карл V 13 сентября принял решение отступить. Возможно, у входа в Лионский залив стоял действительно мощный флот, но в конечном счёте Камерарий ошибся. Цезарь не побеждал. В декабре Карл V отплыл в Барселону.

В переписке со Штибаром Камерарий просто-напросто раздувал собственные успехи, заодно охаивая Фауста. Непомерное самомнение Камерария напоминало поведение его предшественников Тритемия и Муциана. Впрочем, его письма открывают некоторые подробности о том, что могло беспокоить интеллектуалов того периода.

Если Фауст действительно был комтуром иоаннитов, он не мог избежать конфликтов своего времени, особенно по причине турецких набегов на такие приграничные области, как Штирия. Поселения рыцарей-иоаннитов в Триполи и на Мальте (1530) были основаны Карлом V для обеспечения борьбы с корсарами, и корабли ордена участвовали в Тунисской кампании. Все эти данные свидетельствуют в пользу того, что Фауст находился в Южной Германии. Но если Фауст и участвовал в сражениях, эти дни остались в прошлом: магу было уже около 70 лет. Скорее всего, он больше не был комтуром (обычно эту должность занимали 5 или 10 лет) и либо ушёл в отставку, либо отправился за границу, чтобы попытаться заработать гаданием. Сняв мантию ордена, Фауст тем не менее оставался астрологом, однажды оказавшим услугу епископу Бамбергскому, и, несомненно, рассчитывал найти состоятельного клиента. Смена власти в Вюртемберге могла сделать этот город опасным для пребывания мага, а все крупные баварские города уже закрыли перед ним свои двери.

«Народная книга» по понятным причинам не отражает политики тех дней. Вместо этого нам показывают мага, на склоне лет наколдовавшего себе компанию прелестниц. Хотя, судя по «народной книге», Фауст должен был с самого начала вести разгульный образ жизни, с приближением срока договора он окончательно «впал в свинство и эпикурейство». Он приказал Мефистофелю доставить семь красивейших девиц, встретившихся им за время многочисленных путешествий. Согласно тексту P.F., Мефистофель в положенное время доставил «двух голландок, одну венгерку, одну англичанку, двух валлиек и одну франкийку». В «Вольфенбюттельской рукописи» вместо валлийки упоминается девушка из Швабии; кроме того, стоит сказать, что «франкийка» была привезена из Франконии, то есть из Германии, а не из Франции{388}. Должно быть, среди обширного гарема Фауст чувствовал себя не хуже Иоанна Лейденского: «Вот с этими-то прелестницами он и жил до самого своего конца»{389}. «Народная книга» о Фаусте датирует этот рассказ 20-м годом действия договора, что даёт нам 1534 год (согласно датам из голландского издания). Впрочем, к этим датам не стоит относиться слишком серьёзно.

К смертным грехам Фауста «народная книга» относила не только похоть, но и алчность. Неразвитость банковской системы того времени, доступной лишь для очень богатых или знатных особ, многие продолжали считать, что деньги следует зарывать в землю для лучшей сохранности. Подобно несчастливым искателям сокровищ из окрестностей Йены или слуге лейпцигского торговца Джона Георга Е., мечтавшего отыскать тайные богатства, многие наши современники тоже хотят сорвать куш и просаживают деньги в лотереях. Фауст из «народной книги» не избежал этой страсти. Он обратился к поиску зарытых в землю сокровищ на 21-й год договора, или, судя по датам из «народной книги», в 1536 году.

В «народной книге» Фауст возвращается в Виттенберг, чтобы тайком пробраться в развалины старой часовни, находившийся меньше чем в километре от города. Дьявол указал ему место. Едва начав копать, Фауст обнаружил «ярко сиявший» драгоценный клад, охраняемый «огромным и грозным змеем». Заколдовав змея, Фауст похитил сокровища. К своему огорчению, он обнаружил, что добыл из-под земли «только горящие уголья», да к тому же, копая, «слышал крики и видел многих мучеников ада». Не смутившись картиной грядущего проклятия, Фауст сохранил добычу и, когда вернулся в свою «нору», увидел, что горящие угли превратились в серебро и золото. Если верить «народной книге», после смерти Фауста его помощник Вагнер нашёл этот клад, стоивший около тысячи гульденов{390}.

Как видно, Фауст из «народной книги» не придавал большого значения мирским делам, а вместо этого был увлечён поиском сокровищ – и теми, кого «Вольфенбюттельская рукопись» называла его «бесовскими наложницами». В то же время реальный Фауст не мог оставаться в стороне от политических событий. Его пребывание на юго-западе Германии могло быть результатом неспокойной обстановки в Вюртемберге и ухудшения отношения к магу в Баварии, свидетельства которого мы наблюдаем сегодня в документах Ингольштадта, Нюрнберга и земли Саксония-Анхальт. К тому же этот регион мог стать опасным для мага из-за последствий выступления анабаптистов на севере. Для путешествия на значительное расстояние, Фауст мог воспользоваться водным путём от Батенбурга на реке Мёз (Маас) до Ликсхайма, заодно миновав бурлящий Вюртемберг. По Рейну он мог добраться до самого Базеля. Следуя этими маршрутами, Фауст мог быстро переместиться из Мюнстера, в окрестностях которого он находился в 1535 году, до того места, о котором упоминал Гаст, в течение всё того же 1535 года.

«Куманёк» дьявола

Небылицы о Фаусте проникли даже сквозь религиозный кокон, окружавший Лютера. Антоний Лаутербах оставил запись о разговоре, состоявшемся в 1537 году между Лютером и его сподвижниками.

Зашла речь об обманщиках и об искусстве магии, каким образом Сатана ослепляет людей. «Много говорилось о Фаусте, который называл черта своим куманьком и говаривал, что, если бы я, Мартин Лютер, протянул ему только руку, он бы меня сумел погубить. Но я не хотел его видеть и руку протянул бы ему во имя Господа, так что Бог был бы моим заступником»{391}.

В словах Лютера чувствуется вполне понятное опасение. Лютер полагал, что он может пострадать, если протянет руку Фаусту, что означало скорее не физический контакт, а некое соглашение. Признав это, Лютер немедленно переходит к утверждению, что он не боится протянуть Фаусту руку, а это означает, что он либо действительно боится Фауста, либо опасается, что его слова поймут в этом превратном смысле. Далее Лютер берёт другой курс, говоря, что протянул бы Фаусту руку во имя Господа потому, что Бог защитит его от любых поползновений со стороны Фауста вместе с силами Тьмы. Признав, что такие, как Фауст, обладают некоторой властью – в данном случае способностью «погубить», Лютер находит выход в утверждении, что заступничество Бога обладает гораздо большей силой.

Вир рассказывает историю с аналогичным подтекстом. Вир, изложивший историю Дорстена, продолжил тему и поведал о другом бородаче, который как-то повстречался с Фаустом: «Есть у меня еще один знакомый, борода у него черная, лицо темноватое, свидетельствующее о меланхолической конституции (вследствие болезни селезенки)». Увидев этого мрачного типа, Фауст тут же воскликнул: «До того ты похож на моего куманька, что я даже посмотрел тебе на ноги, не увижу ли длинных когтей». Вир не поленился объяснить читателю, что Фауст «принял его за дьявола, которого поджидал к себе и обычно называл куманьком»{392}. Этот анекдот про «куманька» больше смахивает на какую-нибудь бородатую шутку XVI века по поводу жены или тёщи – если у Фауста была жена и тёща. История явно притянута за уши и едва ли заслуживает навязываемого Виром мрачного подтекста.

Лютер и Вир не могли не знать о похожем сюжете из Библии. Во время спора с книжниками и фарисеями на горе Елеонской Иисус бросил своим оппонентам: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего» (Ин., 8: 44). Утверждение о том, что Фауст называл себя «куманьком» (или шурином) дьявола – лишь риторическая формула, необходимая, чтобы вывести его образ в чёрных тонах. Но из этого логически следовало, что Фауст связан с Князем Тьмы теснейшими узами и, по сути, состоит с ним в родстве.

Однако слова Лютера допускают и другую интерпретацию. Фраза Лютера «welcher den Teufel seinen schwoger hies» (нем. «чьим кумом был дьявол») могла также означать, что дьявол был наставником Фауста, то есть одним из тех, кто направлял его действия. Слово Schwoger – или обычно Schwager – может означать как «куманька», так и, в устаревшей интерпретации, возницу почтовой коляски. В данном контексте Фауст скорее должен идти на поводу у дьявола, но Вир, услышавший в байках про «куманька», изложил их на языке, не допускавшем двойного толкования, – латыни.

В результате смерти клиентов и вероятных покровителей, таких как Георг III и фон Зиккинген, и умножения числа религиозных фанатиков вроде Тритемия, Муциана и доктора Клинге, возобладало негативное восприятие личности Фауста. Гуманисты отступили под напором фанатиков. Когда Рейхлин предстал перед инквизицией по обвинению в популяризации еврейского языка, Лютер в своих речах с пеной у рта обрушивался на евреев. Реформация мало-помалу душила Возрождение.

Усиливавшееся неприятие Фауста протестантами могло повлиять на его решение отправиться на юг. Интересно, что услугами мага всегда пользовались или католические священники, например Георг III, а также, возможно, фон Вид и фон Вальдек, или знатные гуманисты – такие как фон Зиккинген и Филипп фон Гуттен. Впрочем, если верить Гасту, в городе Базеле, совсем не чуждом реформаторской мысли, Фаусту оказали вполне дружелюбный приём. Несмотря на то что Ульрих Вюртембергский разорил когда-то приютивший мага Маульбронн, Фауст, судя по истории в Ликсхайме, не отказался от услуг монастырей. Более поздние свидетельства указывают, что своё последнее убежище Фауст нашёл далеко в горах Шварцвальда, в Швабии.

19. Расплата за грех (1537–1538?)

«У немцев есть пословица: пусть чародей имеет всё, что он хочет, но придёт день, когда за него самого не дадут и пенса; именно так случилось с доктором Фаустом, во всём полагавшимся на дьявола» (P.F.){393}.

С приближением неизбежного финала Фауст из легенды нашёл успокоение в женщинах, точнее в одной женщине. Его похоть не удовлетворялась обществом «бесовских наложниц», но их смогла превзойти одна женщина. Если верить «народной книге», на 23-м году договора Фауст вызвал Елену Троянскую, сделав её своей женой. Какой могла стать плата за его грехи? Фауст получил всё, чего хотел: богатство и самую прекрасную из женщин. За грехи ему полагалось то же, что и всем нам: смерть (Рим., 6: 23).

В XVI веке мужчины смотрели на женщину как на ведьмин котёл, внутри которого кипели страх и желание. Лучше всего это показано в произведениях искусства того периода. Иероним Босх (1450–1516) запечатлел сотворение женщины на большом полотне, отображавшем события от падения Люцифера и восставших с ним ангелов до изгнания Адама и Евы из Эдемского сада; Люцифер пал из-за человека, а человек пал из-за женщины. Ганс Бальдунг, прозванный Грин (ок. 1484–1545), изобразил две противоположности, страсть и отвращение, в своей картине «Три возраста женщины и смерть». Картина была закончена в 1510 году; в том же году художник создал знаменитую гравюру «Шабаш ведьм», а позднее – гравюры «Ева, змея и смерть» (ок. 1520–1525) и «Смерть и девушка» (1518–1520). Нравственный посыл этих работ: показать тщетность земного существования, его мимолётный характер: с одной стороны, красота женщины, с другой – уготованная всем нам маска смерти.

В исторических документах не содержится данных, что у Фауста была жена или любовница – за исключением курьёзного предположения о том, что сам дьявол приходился ему родственником по женской линии. Впрочем, это предположение как-то не вяжется с частыми обвинениями в содомии. Обе идеи банальны и так же нелепы, как и все прочие обвинения из списанного на свалку репертуара XVI века. Легенда сама отвечает на этот вопрос. В пьесе Марло Фауст требует у Мефистофеля: «Достань мне жену, самую красивую девушку в Германии; я распутен и похотлив и не могу быть без жены»{394}. В «народной книге» Фауст не мог жениться. Это было запрещено наряженным как монах Мефистофелем, потому что «супружество прежде всего угодно Богу», а Фауст поклялся отречься от Бога{395}.

Снова возобладали доводы религии. В «народной книге» мы видим строки, представляющие инверсию протестантской идеи о том, что каждый мужчина должен жениться, чтобы разрушить идеал католического целибата – образ неженатого священника. Вполне очевидно, что нацеленная против Рима риторика исходила из уст дьявола, принявшего образ монаха. В своё время Фауст наверняка слышал такие речи. Он мог прочитать вышедшее в 1522 году сочинение Иоганна Эберлина фон Гюнцбурга (1465–1530) с необычайно длинным названием «О том, насколько это опасно, если у священника нет жены. А также о том, сколь нехристианскими и вредными для общего блага оказываются те, кто не позволяет священникам связывать себя узами брака». Фауст также мог стать объектом нападок какого-либо проповедника, например Андреаса Осиандера из Нюрнберга, в 1533 году наставлявшего детскую аудиторию такими словами: «Поэтому, мои дорогие чада, не нужно думать, будто вы вольны принимать решение жениться или не жениться… Потому, что Бог приказал, что все мы должны жениться»{396}.

Критическое отношение к католицизму подчёркивалось тем, что «народная книга» о Фаусте изображала Мефистофеля в монашеском одеянии. Реформатор Урбан Регий (1489–1541) всюду твердил: «Любой монах – тайный или явный развратник»{397}. Святой престол называли «вавилонской блудницей». Просвещённый Эразм также выступал в защиту христианского брака, но не с радикальных, а скорее – с полемических позиций: для него женитьба была актом, предписанным свыше, но противоречащим монашескому обету.

Однако за супружеские узы выступали не только лютеране. Изучив многочисленные полемические издания XVI века, вышедшие в Германии, мы обнаружим, что не только протестантские, но и католические писатели считали семью основой социального миропорядка, связывая происхождение религиозных и политических кризисов с разрушением устоев семьи и брака{398}. Таким образом, холостое положение Фауста было ещё одним вызовом общественному порядку. Это ещё больше отдаляло его от других людей. Особый статус Фауста лишний раз подчёркивался выбором особой любовницы. Насладившись радостью обладания гаремом из «дьявольских наложниц», Фауст из легенды возжелал чего-то более утончённого: «Он пожелал взять в наложницы прекрасную Елену Греческую»{399}.

Мефистофель делает ему это одолжение, ведь никто из них не говорил о женитьбе, и Фауст теряет голову: «Прекрасная Елена, дай изведать бессмертие в одном твоем лобзанье!» (Марло, перевод Н.Н. Амосовой). Насколько можно судить, Елена Троянская ответила на его чувства и, по выражению из «народной книги», «в положенный срок принесла ребёнка»{400}. Родившийся сын был наделён интуицией и способностью угадывать будущее, и Фауст назвал его «Иустом Фаустом».

Елена предстаёт в классическом образе Евы, чей лик не только «тысячи судов гнал в дальний путь», но и заставил Гектора и Ахиллеса, тех, кто «башни Илиона безверхие сжег некогда дотла», начать войну, охватившую весь античный мир (Марло, перевод Н.Н. Амосовой). Образ Елены также символизировал разрыв семейных отношений. Елена была замужем за царём Спарты Менелаем, но сбежала от мужа после того, как её соблазнил Парис, сын троянского царя. В мифе о Елене Прекрасной присутствовала даже тема яблока (яблока раздора): вначале Парису предлагают решить, кто из богинь прекраснее: Гера, Афина или Афродита, и он вручает победительнице (Афродите) золотое яблоко.

Отношения Елены и Фауста не особенно занимали составителя «народной книги». Елена появляется, они с Фаустом (или, по крайней мере, Фауст) влюбляются, у них рождается сын – вот, собственно, и весь сказ. Тем не менее у Елены совершенно особая роль. Она появляется в то время, когда Фауст уже овладел всеми знаниями мира, обрёл все богатства, какие только желал, – и Елена оказывается последним трофеем. Скромница Гретхен из поэмы Гёте – бледная тень экзотической античной царицы. Поскольку в Германии XVI века смерть ассоциировалась с образом женщины, Елена была знаком приближающегося конца. Там, где дева, там и смерть.

Когда приблизился час расплаты, Фауст из легенды позвал «нотариуса и с ним нескольких магистров» и выразил свою последнюю волю, оставив всё имущество преданному слуге Вагнеру. В этом якобы нотариальном документе значились дом с садом, «крестьянское владение», 1600 гульденов, золотая цепь, серебряная посуда и «домашняя утварь»{401}. В награду за верную службу Фауст обещал Вагнеру исполнить любое его желание. Вагнер пожелал получить его «уменье». Фауст обещал, но прибавил, что Вагнеру придётся хранить его книги при условии, что тот будет их «любить» и «изучать прилежно». Кроме этого Фауст отдал Вагнеру в услужение знакомого духа, которого в «Вольфенбюттельской рукописи» зовут Ауэрханом, а в переводе P.F. – Акеркоком. Фауст предложил ещё одно условие, по которому Вагнер должен был опубликовать «искусство, деяния и все, что [Фауст] делал», в виде истории, но только после смерти Фауста{402}. Эта хитрая уловка объясняла появление «народной книги» о Фаусте. Введение условия, выраженного от первого лица, придавало легенде вид, близкий к реальности. Неискушённый читатель XVI века должен был легко клюнуть на удочку. Возможно, даже издатель верил в то, что публикует собственные воспоминания Фауста.

Если даже Фаусту было что завещать, ничего из его наследия не сохранилось до наших дней. Инструменты его эзотерического ремесла, например – эфемериды, которые он использовал при составлении предсказаний для епископа Бамбергского и Филиппа фон Гуттена, бесследно исчезли. Экспонаты, демонстрируемые в «Доме Фауста» в Книтлингене, не могут считаться действительно подлинными вещами самого Фауста. По небрежности или умышленно все вещественные доказательства его жизни были утрачены.

Елена и Иуст не пережили Фауста. Они исчезли так же внезапно и странно, как появились, и оставили мир людей сразу, как только из груди Фауста вылетело последнее дыхание. Хотя в 1587 году Шпис хранил молчание по этому поводу, в 1599 году Видман счёл необходимым добавить к тексту что-то вроде объяснения, исходившего от Иуста: «Я вынужден уйти потому, что отец умер, и матери более незачем здесь оставаться»{403}. Вероятно, так Видман пытался объяснить, почему среди множества людей, носивших имя Фауст или Фаустус, не нашлось ни одного законного наследника человека, называвшего себя Георгием Сабеллико Фаустом.

«Народная книга» о Фаусте не содержит ни одного, даже самого неуловимого намёка, способного раскрыть правду о Елене, малыше Иусте или о последней воле Фауста. В реальности мы знаем о последних днях Фауста не больше, чем о других событиях его жизни.

Суд над доктором Фаустом

Одно из событий, возможных, но так и не случившихся при жизни Фауста, выглядит тем не менее весьма знаменательным. Фаусту так и не довелось предстать перед судом, церковным либо светским, по обвинению в занятии магией. В то же время магия подразумевала сношения с дьяволом – потому что образованные богословы отвергали саму возможность независимого обладания магической властью. Ведьм всегда обвиняли в связи дьяволом, и документы ведовских процессов дают немало свидетельств того, как обвиняемые признавались (обычно под пыткой) в том, что они были связаны договором. По собственному признанию Фауста, он занимался практической магией – и, следовательно, был обязан заключить договор с дьяволом. Этот вывод дополнительно подкрепляется эксцентричными высказываниями Фауста о его «куманьке», то есть дьяволе. Заключив договор, Фауст оказывался таким же виновным в ереси и отступничестве, как ведьмы. Но почему Фауста не постигла их участь?

По одному из предположений, сама инквизиция (и, пожалуй, всякий нормальный человек) опасалась преследовать Фауста ввиду его теснейшей связи с дьяволом{404}. Но обычно именно страх заставлял инквизицию сжигать еретиков на костре. Мы уже знаем, что поведение некоторых современников Фауста обернулось для них самым суровым наказанием. Фауста, которого выдворили из Ингольштадта, посадили в тюрьму в Батенбурге и едва не взяли врасплох в Виттенберге, спасал от петли палача вовсе не страх.

Благодаря докторской степени Фауст принадлежал к классу патрициев, как комтур ордена иоаннитов он должен был обладать происхождением, к тому же он вращался в кругу аристократов вроде фон Зиккингена, фон Гуттена и епископа Бамбергского. Могла ли близость к власти защитить от обвинений в колдовстве? В истории известно немало свидетельств, когда обвинения в колдовстве выдвигались против римских пап, королей, королев и их придворных, и если иммунитета не имели представители высшей духовной и светской власти, то несомненно, что это распространялось и на более низкие уровни феодального порядка. Несмотря на то что большинство ведьм принадлежали к низшим слоям общества, социальная иерархия не обеспечивала надёжной защиты.

Однако степень доктора – не важно, присуждённая официально или нет, – могла служить Фаусту своего рода профессиональным прикрытием. В 1983 году Лиланд Эстес написал о потрясающем факте. В ходе исследования он обнаружил, что по обвинению в колдовстве в Европе не было казнено ни одного профессионального врача с университетским образованием. По данным Кристины Лэрнер, внимательнейшим образом изучавшей охоту на ведьм в Шотландии, среди обвинявшихся в ведовстве были представители всех групп и слоёв общества, кроме врачей-терапевтов, хирургов и аптекарей. Столь особым эффектом обладала вовсе не степень доктора. Например, в 1453 году по обвинению в колдовстве был осуждён доктор богословия, а в 1589 году – доктор права. Решающим фактором была степень доктора медицины либо принадлежность какой-либо официально утверждённой медицинской программе. Медики обладали уровнем иммунитета, превосходившим иммунитет более высоких слоёв общества: их профессиональный статус был важнее социального положения.

Хотя Филипп Бегарди писал о выдающихся способностях Фауста в области медицины, современные ему источники указывают, что Фауст если он вообще был доктором, то доктором философии. Это несомненно означало, что он действовал под эгидой менее уважаемой профессии. Возможно, Фауст не попал в тюрьму лишь по воле случая. Мы слишком часто читали о том, что Фауст уехал в страшной спешке, и в одном таком случае в тексте прямо говорилось о том, что его собирались арестовать. К сожалению, мы не знаем, каковы были обвинения. Наконец, известно более или менее легендарное свидетельство о том, что Фауста всё же посадили тюрьму в Батенбурге. Точно так же репутации Фауста как чёрного мага и содомита оказалось достаточно, чтобы в 1532 году перед ним закрылись ворота Нюрнберга.

Другой тесно связанный фактор – это бродячий образ жизни Фауста. Обвинения в ведовстве по большей части выдвигались соседями или знакомыми предполагаемых ведьм, входивших с ними в одну компактную социальную группу. Их оговаривали из зависти, или они становились жертвами женской болтливости, а затем, под пыткой, оговор превращался в обвинение. Фауст, вечно бродивший между университетами и дворами знати, не участвовал местечковых разборках (даже если они происходили в крупных городах). Гендерная принадлежность обвиняемых в ведовстве, по-видимому, отражала то маргинальное и экономически непродуктивное положение женщины в обществе, о котором часто говорили сами женщины. Хотя, по статистике, мужчины гораздо реже попадали под обвинение в колдовстве, такое всё же случалось. Но ещё важнее был тот факт, что Фауст почти никогда не вмешивался в процессы разрешения локальных общественных конфликтов. Ни какая-нибудь торговка рыбой, ни прачка не могли питать к нему неприязни, которая могла бы оформиться в клевету. Напротив, обвинения сыпались на Фауста из его собственной среды, где обитали представители учёного мира и гуманизма.

Но Фауст не представлял исключения. Репутация, которой обладали Агриппа, Парацельс и даже сам Тритемий, могла легко привести каждого из них в суд по обвинению в колдовстве. Клеветники во главе с алхимиком и нумерологом Шарлем Булье заставили оправдываться даже Тритемия, о котором распустили слух, будто бы он занимается чёрной магией. Впрочем, несмотря на это, Тритемий продолжал консультировать императора по вопросам богословия и магии. Напротив, астрология была в моде, и должность придворного астролога, например Вирдунга, не выглядела чем-то исключительным. Не меньший интерес для властителей представляла алхимия. Обедневший учёный мог продать свои знания сильным мира сего, испытывавшим постоянные затруднения с наличностью. Как и Фауст, Агриппа и Парацельс были бродячими учёными, а Тритемий почти всю жизнь провёл в безопасности и комфорте. Этих людей вряд ли могли обвинить в том, что из-за них у соседской коровы сворачивается молоко.

Фауст и ему подобные в силу своего гендерного и профессионального статуса находились в позиции, более защищённой от обвинений в колдовстве. Если ведьмы, как правило, оказывались необразованными женщинами, жившими в условиях мизагонистского общества, то маги пользовались всеми преимуществами своих обширных познаний. Маги самостоятельно выработали защитный дискурс, позволявший им дистанцироваться от ведьм{405}. Такие, как Тритемий, могли привлекать в свою защиту довод о широкой образованности. При этом обладание магическими книгами не выглядело порочащим фактом и демонстрировало приверженность натуральной магии, вполне совместимой с идеями гуманистического христианства. В отличие от деревенских сплетниц, учёные-гуманисты и гуманисты-маги не обвиняли оппонентов в колдовстве. Обычно они использовали риторику, построенную на демонстрации глупости или недостойного сексуального поведения. Хотя с ходом Реформации отношение к магии изменилось (в основном под влиянием Лютера, во всём видевшего козни дьявола) и соответственно изменился подход к научной дискуссии, к этому времени земная жизнь Фауста близилась к концу, или, возможно, он был уже мёртв.

Фауст вполне мог закончить жизнь совсем иначе. В 1594 году Кёльнская газета Warhafftige newe Zeitung (нем. «Поистине новые вести») опубликовала отчёт о недавнем случае колдовства, в котором бывшего бургомистра Трира и доктора права называли «предводителем» или «царём» ведьм, занимавшимся «дьявольским колдовством», и напрямую сравнивали его с Фаустом{406}. В 1589 году доктора Дитриха Фладе (1534–1589) пытали и признали виновным. Была ли Фаусту уготована судьба Фладе?

Фладе был доктором, но доктором права, а не медицины или философии. Он также был профессором права Трирского университета, а позднее являлся деканом факультета и ректором. Фладе возглавлял светский суд Трира (одна из высших судебных должностей в Германии) и был советником Трирских архиепископов. Фладе не только занимал высокий пост, но к тому же был одним из богатейших людей в Трире. По слухам, его годовой доход превышал доход целого города. Однако ни профессиональная деятельность (правда, Фладе не имел отношения к медицине), ни общественное положение не спасли его от преследований фанатиков. Не помогли и его знания в области права. Вся хитроумная защита Фладе рухнула после неоднократных пыток и под давлением подтверждающих свидетельств, выбитых пытками из других обвиняемых. Обвинительный вердикт был неизбежен. Отличительными чертами дела Фладе являются его политическая мотивация и то, что суд происходил в конце XVI века, когда прошло много лет после смерти Фауста. Наступили другие времена. Фладе скорее напоминал легенду, созданную «народной книгой», чем реального Фауста.

В начале XVI века охота на ведьм в Европе на время утихла. Годы начиная с 1490-го по 1560-й прошли относительно спокойно. После 1517 года, когда началось движение Реформации, проблема борьбы с ведьмами ушла на второй план. Сам Лютер в 1535 году отметил происшедшие изменения, сказав:

«Когда я был ребёнком, повсюду были ведьмы и колдуны… Но теперь, когда у нас есть Евангелие, об этом слышишь не так часто»{407}.

Хотя Лютер закончил фразу резкими словами в адрес Рима, обвинив католическую церковь в «духовной магии» за поклонение святым, продажу индульгенций и другие действия, это всё же нельзя считать обвинением в колдовстве. В то же время реально существовало тайное движение, стремившееся к радикальному изменению существовавшего общественного и религиозного порядка и практиковавшее так называемую «чёрную мессу» – намеренную пародию на христианское богослужение. Это движение получило название «анабаптизм». От исследователей иногда ускользает тот факт, что начиная с 1520 и по 1565 год значительное число людей было казнено по обвинению в ереси. В этот период казнили около 3000 еретиков, причём 2/3 из них были анабаптистами. Обычно анабаптистов обвиняли (а они, в свою очередь, обвиняли других) в тех же преступлениях, что и ведьм, но особенно часто – в сговоре с Сатаной. Несмотря на пересечения, обвинения в религиозной ереси и колдовстве всегда несколько отстояли друг от друга. Так же как и ведьм, анабаптистов могли обвинять в сговоре с Сатаной, но их казнили именно за веру, а не за ведовство. Не следует забывать, что многие бунты времён Крестьянской войны возникали отчасти из-за религиозных разногласий или их участники выступали с религиозными требованиями. Погибшие в борьбе за крестьянскую христианскую веру или за примитивный коммунизм и самоопределение были также отступниками от линии традиционной церкви.

Хотя причины всех этих явлений весьма сложны, в определённом смысле происшедшее в конце XVI века нарастание борьбы с ведовством можно рассматривать как сублимированный ответ на происшедшее разделение христианского мира на протестантов и католиков. Вслед за периодом относительно мягкого сдерживания Реформации Карлом V, нуждавшимся в поддержке протестантских князей, движение протестантизма вышло на новый уровень. Богословские дискуссии освободили место аргументам толпы. Охота на ведьм была заменой агрессии по отношению к католикам, которых Реджинальд Скотт называл «ловцами ведьм» (witchmongers), или к еретикам-протестантам, а также служила необычайно грубым инструментом установления групповой идентичности обеих партий. К середине 1560-х годов «угроза» со стороны анабаптистов была устранена при помощи их массового уничтожения. Точно так же, силой оружия, уничтожили и хилиастические крестьянские движения, освободив место для тех самых мелких склок и диких обвинений, которые оказались настоящим бичом компактных сообществ. Суды того времени располагали утверждённой процедурой и опытом борьбы с ересью, вполне отвечавшими возникшей лет за сто лет до этого теории борьбы с еретическим колдовством, озвученной «Молотом ведьм».

Нельзя забывать и об уголовном преследовании колдовства. По статье 109 обнародованного в 1532 году Уголовно-судебного уложения Карла V «Каролина» колдунов подвергали смертной казни только за причинение вреда или ущерба другим людям. Хотя статья 44 гласит, что «нарочитое общение» с колдунами являет «достаточный повод для применения допроса под пыткой», статья 21 в явной форме исключает применение доказательств, полученные путём колдовства или гадания. Несмотря на то что Фауста могли обвинить в занятии колдовством (он сам утверждал, что является некромантом), мы не располагаем свидетельствами причинённого им вреда. Информация о несчастном приоре докторе Дорстене, «побритом» далеко не самым удачным способом, или надоедливый полтергейст в Ликсхайме не находят подтверждения в исторических документах и не могут быть проверены. Лишь в конце XVI века колдовство стало считаться преступлением само по себе, вне зависимости от причинённого кому-либо вреда. Заглянув в уголовное законодательство курфюршества Саксония от 1572 года, мы обнаружим, что к преступлениям относили не только «вредную» магию, но и любые формы договоров с дьяволом. В 1582 году такая же формулировка появилась в уголовном законе Палатината. Несомненно, что подход, принятый в начале XVI века, когда колдовство считали лишь частично уголовным преступлением, объяснялся относительно небольшим количеством судебных процессов над ведьмами.

При жизни Фауста обвиняли в мошенничестве, а не в сговоре с дьяволом. Его объявляли содомитом (что было тяжким преступлением, каравшимся смертью), но не колдуном. Его осуждали за некромантию, но не за ересь (впрочем, Тритемий вплотную подошёл к этому). То, что Фауст не разделил судьбу несчастного Фладе, объяснялось сочетанием нескольких факторов. Он жил во времена, когда гонения на ведьм не получили большого размаха, а отношение к магии оставалось сравнительно терпимым; как учёный, Фауст обладал привилегированным положением, и его жизнь проходила вдали от сообществ, в среде которых обычно выдвигались обвинения в колдовстве. Само по себе бродяжничество не гарантировало безопасности (об этом свидетельствует огромное число нищих, осуждённых за колдовство), но в комбинации с образом жизни учёного это обстоятельство обеспечивало Фаусту иммунитет профессионала и определённую социальную дистанцию. Имеющиеся документы доказывают, что клиенты (епископ Бамбергский и фон Гуттен) прибегали к астрологическим способностям Фауста. Несмотря на все обвинения Тритемия, окружающие относились к Фаусту вполне серьёзно, что усиливало защитный эффект его профессионального статуса.

То, что Фауста не осудили за колдовство, является одним из главных вопросов, возникающих при изучении его жизни. В 1563 году Вир с раздражением писал, что Фауст и другие «чародеи с дурной репутацией» ушли от наказания в то время, как сотни старух были посланы на смерть. Даже в легендах более позднего времени Фаусту приходилось говорить, что он избежал наказания не по воле судьи, а лишь благодаря дьяволу.

Расплата

Никто точно не знает, когда, где и как умер Фауст. Обычно в справочниках и энциклопедиях указывают 1540 год, но это лишь приблизительная дата, полученная в результате округления до 10 лет. Возможно, так вышло потому, что 24 сентября 1541 года умер Парацельс. Судя по «народной книге» Баттуса издания 1592 года, Фауст скончался 23 октября 1538 года. Если на сей раз «народная книга» ошиблась, то ненамного. В 1539 году о Фаусте самым нелестным образом отозвались в Index Sanitatis (лат. «Указатель благоразумия») Филиппа Бегарди, причём текст сообщения не оставлял сомнений в том, что Фауст был уже мёртв.

Бегарди, вероятно, написал свой труд в 1538 году: хотя книга вышла в свет 20 августа 1539 года, в посвящении значится «8 января 1539»; таким образом, слова «несколько лет назад» могли быть указанием на то, что Фауст умер в середине или конце 1530-х годов. Информация Бегарди может оказаться неточной. Случалось, что известных людей «хоронили» при жизни, а слухи об их смерти могли циркулировать ещё некоторое время. Слова Бегарди о том, что Фауст много путешествовал и мог предсказывать будущее, соответствуют действительности. Похоже, Бегарди знал людей, лично встречавшихся с Фаустом. Проблема в том, что Бегарди не написал прямо, что Фауст уже умер.

В 1568 году Вир приводил датировку, аналогичную той, что связана с сообщением Бегарди. У Вира сказано, что «за несколько лет до 1540 года он [Фауст] практиковал [занятие магией]»{408}. Конрад Геснер, в 1561 году писавший своему другу Иоганну Крато, туманно сообщал о «некоем Фаусте, скончавшемся не так давно»{409}. «Циммерская хроника» упоминает, что Фауст умер «примерно в это время», и, поскольку в тексте хроники говорится о состоявшемся в тот же год Регенсбургском рейхстаге, это может означать «около 1541». Диапазон возможных дат укладывается в три года – с 1538 по 1541 год, однако ни один из источников не является точным, и рассуждения подсказывают дату более раннюю, чем та, которая дана или придумана упомянутыми авторами. Вероятно, Фауст умер в период между последним датированным упоминанием о нём (в 1535 году он был жив) и самым ранним сообщением о его смерти (1538 год).

Всех писавших о Фаусте больше всего интересовал вопрос о том, как он умер. В 1548 году Гаст описывал подробности того, как Фауст покинул этот мир, – реальные либо воображаемые: «Злосчастный погиб ужасной смертью, ибо дьявол удушил его. Тело его все время лежало в гробу ничком, хотя его пять раз поворачивали на спину»{410}.

Гаст написал о смерти Фауста первым – и, разумеется, не был последним. В 1563 году Манлий опубликовал слова своего учителя Меланхтона, сказанные в период между 1554 и 1557 годами, что примечательно, исказив имя Фауста: «Последний день своей жизни, а было это несколько лет тому назад, этот Иоганнес Фауст провел в одной деревушке княжества Вюртембергского, погруженный в печальные думы. Хозяин спросил о причине такой печали, столь противной его нравам и привычкам (нужно сказать, что Фауст этот был, помимо всего прочего, негоднейшим вертопрахом и вел столь непристойный образ жизни, что не раз его пытались убить за распутство). В ответ он сказал: “Не пугайся нынче ночью”. Ровно в полночь дом закачался. Заметив на следующее утро, что Фауст не выходит из отведенной ему комнаты, и подождав до полудня, хозяин собрал людей и отважился войти к гостю. Он нашел его лежащим на полу ничком около постели; так умертвил его дьявол»{411}.

Хотя нет причин думать, что Гаст и Меланхтон (или Манлий) были знакомы друг с другом, рассказанные ими истории включают общий элемент: необычное состояние тела Фауста. Наибольшую известность приобрела версия Манлия. Вир в 1568 году дал почти такое же описание смерти Фауста: «Его нашли мертвым в одной деревне Вюртембергского княжества, лежащим около постели со свернутой головой. Говорят, что накануне в полночь дом этот вдруг зашатался»{412}.

Хотя совершенно ясно, откуда Вир почерпнул информацию, в его пересказе история становится ещё убедительнее. Через несколько лет сын Иоахима Камерария, Филипп Камерарий (1537–1624), процитировал Вира в качестве одного из источников{413}.

По-видимому, все эти независимые сообщения о том, что Фауст умер где-то недалеко от Вюртемберга, на самом деле основаны на данных Меланхтона. Слова Меланхтона, напечатанные в книге Манлия и статьях Андреаса Гондорфа, в конце XVII века неоднократно воспроизводились в других изданиях, что придало этой версии наибольший вес. Несомненно, на читателей произвёл глубокое впечатление рассказ об ужасной смерти Фауста, напечатанный в «Истории» Шписа 1587 года.

Маг и расплата

В 1555 году Меланхтон опубликовал одну из своих «воскресных лекций», на сей раз посвящённую «чародею и плате за его грехи». История повествовала о неназванном дворянине из Регенсбурга и была откровенной пропагандой религиозных взглядов Меланхтона. Многие моменты совпадали с деталями смерти Фауста, из-за чего два этих сообщения нередко путали и в итоге даже появились слухи о смерти Фауста в Регенсбурге. Оба текста рассказывают об одинаково беспутной жизни, о магии, о договоре с дьяволом и неестественно перекрученном трупе.

Дворянин вёл «до крайности грешную жизнь» и занимался магией, но после того, как в Регенсбурге возникло движение Реформации, он начал ходить церковь и каяться. Став образцом благочестия, он дожил до преклонных лет. Уже на смертном одре он позвал к себе друзей и признался, что заключил договор с дьяволом. Он пребывал в уверенности, что вновь обретённое благочестие должно спасти его душу, но предупредил друзей, что дьявол непременно «взбесится и выместит злобу на моём теле». Как только он испустил дух, «раздался грохот, и начался такой беспорядок, что казалось, дом вот-вот развалится». Друзья покойного в ужасе бросились прочь, а когда вернулись, обнаружили, что дьявол «сложил тело умершего пополам, так что его лицо смотрело в зад»{414}.

Конечно, христианина, а особенно – протестанта, успокаивала мысль о том, что маги и колдуны когда-нибудь предстанут перед Господом и ответят за прошлое. Даже сегодня это воспринимается как обещание награды за праведность в вере, а в истории христианства о спасении объявляли многие из тех, кто прежде занимался колдовством и магией.

Здесь мы, по крайней мере, видим, что сообщения о смерти Фауста соответствовали некоему образцу. Эти сообщения не следует считать ошибочными – судя по тексту, их авторы одинаково стремились выразить своё понимание веры и «наказать» (хотя бы в словесной форме) тех, кто посягает на некие нравственные идеалы. Ибо как гласит Священное Писание: «Смиренных возвышает Господь, а нечестивых унижает до земли» (Пс., 146: 6).

Хотя Меланхтон (с помощью Манлия) несколько раздул скромную сцену, описанную Гастом, нашего внимания заслуживает ненавязчивое упоминание об «одной деревушке княжества Вюртембергского». Место последнего приюта Фауста было названо сравнительно поздно, в «Циммерской хронике», датируемой около 1565 года: «В Брейсгау, в маленьком городке Штауфен или неподалеку от него, скончался Фауст. …Он дожил до старости и, говорят, погиб ужасной смертью» (перевод С.А. Акулянц). Хотя многие авторы считают местом кончины Фауста именно Штауфен, в «Циммерская хроника» высказывает более осторожное мнение: Фауст умер «в Брейсгау, в маленьком городке Штауфен или неподалеку от него»{415}.

В наше время Штауфен принадлежит земле Баден-Вюртемберг, но на картах середины XVI века регион Брейсгау был выделен как независимая область. Брейсгау относился к владениям Габсбургов и входил в Австрийский округ Священной Римской империи, также включавший Штирию. Данные Меланхтона не противоречили, но и не доказывали того, что Фауст умер именно в Штауфене (или неподалёку от Штауфена).

Проблема состояла в том, что сама по себе «Циммерская хроника» уже была частью легенды, мало-помалу возникавшей вокруг имени Фауста. Типичным возражением служили частые текстуальные совпадения с другими историями о Фаусте и других магах. Тем не менее «Хроника» заслуживает нашего внимания. Почти все источники, имеющиеся в нашем распоряжении, являются частью легенды о Фаусте и потому не могут считаться вполне объективными. Пересечение с другими историями о Фаусте и рассказами о других магах может говорить не о прямом заимствовании, а лишь о соблюдении традиций, унаследованных из одних и тех же книг по магии. Мы также имеем основания полагать, что автор «Хроники» знал предмет, о котором шла речь. Возможно, он сам занимался чёрной магией.

Автором «Циммерской хроники» были граф Фробен Кристоф фон Циммерн и его секретарь Ганс Мюллер (умер в 1600 году). Фон Циммерну досталась часть книжного собрания архиепископа Германа фон Вида, в том числе экземпляр «Оккультной философии» Агриппы, а как уже было сказано, архиепископ был лично знаком с Фаустом. Отец Кристофа, Иоганн Вернер II (1488–1548), живший в одно время с Фаустом, также интересовался «тайными искусствами». Перед смертью он сжёг все книги по магии и предупредил сыновей Иоганна Кристофа (1516 – ок. 1553), Фробена Кристофа и Готфрида Кристофа (ок. 1524 – ок. 1566), чтобы те остерегались ходить неверной дорогой. Вняв предупреждению, Иоганн и Готфрид избрали путь священства, став канониками сначала в Страсбурге, а затем в Кёльне. Фробен, однако, проявил интерес к отцовским увлечениям. Хотя Фробен, как и его отец, впоследствии отошёл от оккультизма, его «Хроника» в определённой степени отражает страх перед запретными искусствами, характерный для того периода. Судьбы Фробена и Фауста едва ли могли пересечься. В 1530-х годах молодой Фробен был студентом в Тюбингене (1533), Страсбурге и Бурже (1533–1534), Кёльне (1536–1537), Лёвене (1537–1539) и Париже (1539–1540), где, по слухам, участвовал в алхимических экспериментах{416}.

Лерхеймер повторил информацию Гаста и Вира о месте смерти Фауста, но был вынужден отвергнуть идею, бывшую у всех на слуху и подхваченную Шписом в издании 1587 года: «Удушил его дьявол в Вюртембергской земле, а вовсе не в Виттенбергской деревне Кимлих, ибо деревни под этим названием нигде нет. К тому же, после того как он бежал, чтобы не оказаться в тюрьме, он никогда не посмел бы возвратиться в Виттенберг»{417}.

Все варианты «народной книги» сходятся в одном, утверждая, что Фауст закончил свой путь в окрестностях Виттенберга и что под конец договора дьявол утащил его с собой. Хотя в «Вольфенбюттельской рукописи», книгах Шписа и P.F. упоминается Римлих, а не Кимлих (как считал Лерхеймер), в любом случае именно Лерхеймер был прав: «Ибо деревни под этим названием нигде нет». Английский путешественник Фэйнс Морисон, слышавший эту историю в 1591 году при посещении Виттенберга, изучил окрестности и не обнаружил похожего названия.

В огромном каталоге Faustsplitter Александра Тилле перечислено около 50 публикаций о смерти Фауста. Хотя многие упоминания были взяты из литературы, неудивительно, что у Тилле можно найти достаточно вариантов места, где Фауст нашёл свой последний приют. Среди прочих мы обнаруживаем Прагу, а также Кёльн, Регенсбург, Кёнигсберг (Калининград), Каппель на побережье Балтики, а в замке Варденберг (Варденбург) в Голландии есть даже такое «историческое» свидетельство, как несмываемое кровавое пятно. Сохранились также упоминания о небольшой деревушке Пратау, расположенной поблизости от Виттенберга: якобы здесь, в таверне под названием «Вольный стрелок», Фауст встретил смерть. В этой связи упоминают даже Книтлинген и Маульбронн{418}.

Ни один из этих вариантов не заслуживает особого доверия, так же как и все рассмотренные до этого предположения. Лишь сообщения Меланхтона и «Хроники» обнаруживают географическое сходство, наводящее на размышления. Учитывая искажения, ненадёжность и неполноту имеющихся данных, я склонен верить не преданиям, а Меланхтону и особенно «Хронике».

Внушительные руины замка на пологом холме похожи на старого растрёпанного ветром орла. Виноградники, спускающиеся вниз по склонам, придают городу Штауфену, раскинувшемуся у подножия холма, особое, романтическое очарование. Замок построили в XIII веке правители Штауфена, бейлифы монастыря Святого Трудперта. Под защитой замка поселение достигло своего расцвета и в XIV веке получило право называться городом. Со временем вокруг города построили ров и защитные стены с двумя воротами; один въезд находился на северной стороне, в «бюргерской башне», другой на южной – в «башне преступников». Хотя Штауфен по сей день производит впечатление процветающего города, дни, когда здесь добывали серебро, остались в прошлом. Рудники вокруг долины Мюнстерталь действовали с XI века и принадлежали роду фон Штауфенов. В XIII и XIV веках фон Штауфены получали с каждой тонны поднятой породы около 230 граммов серебра, производя пятую часть всего драгоценного металла, добываемого в Шварцвальде. К 1535 году эти казавшиеся богатыми запасы были выработаны.

Процессы над ведьмами, судя по документам, проходившие в 1523–1632 годах, резко увеличивали опасность уголовного преследования Фауста. Однако существует версия, что в город Фауста пригласил здешний правитель Антоний фон Штауфен (1523–1567). Это вполне объяснимо, поскольку доходы от добычи серебра упали, а Фауст имел репутацию алхимика{419}.

По информации из «Швабской хроники» Мартина Крузиуса (1526–1607), Антоний фон Штауфен был хорошо образованым и умным человеком. Хотя отзыв о нём написан в хвалебных тонах и должен восприниматься с известной осторожностью, всё же фон Штауфен получил университетское образование и целенаправленно расширял свои познания.

Лекции в университете он посещал вместе с Николаи фон дер Штроссом из Базеля. В 1537 году Николаи приобрёл отпечатанную в Базеле книгу Генриха Петера (или Петри, 1508–1579). Это был труд Себастьяна Мюнстера по проектированию солнечных часов, объединённый со второй редакцией Quadrans Apiani (лат. «Квадрант Апиана») – научной работы по астрономическим приборам, написанной Петером Апианом (1495–1552). На развороте книги – загадочная надпись, выведенная от руки почерком, отличным от почерка Николаи: «Zwanzig, Zwanzig nahest wan». Надпись постепенно сходит на нет – так, словно автора одолела какая-то дьявольская сила. Книгу через много лет нашли на чердаке дома фон Штауфенов на Шпитальштрассе. Число «двадцать» (zwanzig) могло относиться к сроку, оставшемуся до окончания пресловутого договора Фауста с дьяволом. Высказывалось предположение, что Фауст сделал эту надпись своей рукой в 1537 году, когда до срока оставалось четыре года{420}.

Как ни заманчиво такое предположение, оно основано на двух фактах, едва ли похожих на правду: что Фауст подписал договор с дьяволом и что он умер в 1541 году. К тому же надпись выполнена неразборчивым почерком, и для того, чтобы её разобрать, требуется немалое воображение. Всё же, учитывая возможный визит Фауста в город в конце 1530-х годов, нельзя сбрасывать со счетов его контакты с приехавшим из Базеля учёным.

Насколько можно знать, Николаи учился не в Базеле, а в университете Фрейбурга. Его имя стояло в одном списке с именем Эразма, в 1533 году занимавшего должность профессора богословия – и вместе с неким человеком по имени Wernherus Wyga de Zymern, которого идентифицировали как пресвитера епархии из Констанца. Благодаря второму браку отца Антоний фон Штауфен состоял с фон Циммернами в родственных отношениях. Антоний, которого зачислили в университет в 1534 году, и Николаи, поступивший в 1533 году, учились во Фрейбурге вместе с другим родственником Фробена – Готфридом фон Циммерном (поступившим в 1535 году). Должность ректора занимал тогда Вильгельм Вернер фон Циммерн. Теперь, проследив дружеские и родственные связи между семействами фон Штауфен и фон Циммерн, мы вправе предположить, что Фробен фон Циммерн получил информацию для своей «Хроники», или от Антония, или от кого-то из родственников.

В тот период, когда Антоний мог пригласить Фауста приехать в город, он был ещё очень молод, но после смерти отца (он умер в 1523 году) Антоний и его брат Ганс (1523–1545) стали наследниками, взяв на себя ответственность за семейную собственность. По неизвестной причине Фауста не пригласили остановиться у Антония в его замке. Постоялый двор, на котором предположительно остановился Фауст, ведёт историю с 1407 года и в 1536 году был достаточно старым, чтобы принять гостя с такой известностью. Но события развивались не по плану. Если верить одной из местных легенд, Фауст умер при взрыве, случившемся вскоре после его прибытия, а от мага не осталось ничего, кроме отпечатка на полу в ратуше – так называемого «дьявольского следа». Точно неизвестно, достиг ли он успеха в производстве золота. Судя по всему, нет: в 1549 году Антоний был вынужден продать недвижимость для оплаты скопившихся долгов{421}.

Разумеется, жители Штауфена твёрдо верят, что Фауст умер в их городе. На углу рыночной площади под изображением застывшего в прыжке льва расположена гостиница Zum Löwen. По местным преданиям, именно здесь почти 500 лет назад при загадочных обстоятельствах умер некий доктор Фауст. По традиции Фауст остановился в комнате номер 5, а умер в так называемой Fauststube, где, как считают, находилась его лаборатория. Это уютная комната, на три четверти обшитая деревянными панелями в псевдоготическом стиле начала XX века – недорогой подделкой под Средневековье. На обшивке висят шесть картин, изображающих сцены жизни и смерти доктора Фауста. Картины снабжены подписями. Снаружи гостиницу, выкрашенную в цвет розового лобстера, украшает большая фреска. Над готическим текстом, описывающим ужасную смерть Фауста, видна фигура человека, упавшего на колени. К фигуре тянет руки-крылья отвратительного вида дьявол; ещё один бес крепко держит мага за шею{422}.

Споры о дьяволе

Однако Фауст ещё не окончательно мёртв. В «народной книге» последние часы Фауста описаны с особым смаком. Фауст устраивает ещё один пир. Вначале он щедро наливает гостям вино, а затем объявляет, что «может рассказать немало удивительного». Фауст с воодушевлением произносит длинную речь, в которой признаётся, что за все свои успехи обещал душу и тело дьяволу, и что в этот «тягостный день заканчивается полный 24-летний срок договора», и что, когда настанет ночь, песочные часы его жизни будут пусты{423}.

Именно такое признание инквизитор мог выдавить из Фауста, подвешенного на дыбу. Если верить «народной книге», Фауст пригласил друзей не только чтобы попрощаться, но и желая предостеречь от такого же пагубного выбора. Фауст даже произнёс трогательную проповедь о том, что Господь всегда был рядом с ним, а он сам много раз приходил в церковь. Он закончил речь уже знакомыми нам словами о том, чтобы ночью гости не пугались странных звуков, и просил похоронить его по христианскому обряду: «Желаю вам спокойной ночи, которая для меня будет страшной и ужасной»{424}. Прекрасная, трогательная, но крайне фальшивая речь. В ней отчётливо слышно эхо слов, сказанных Гастом и меланхтоновским «дворянином из Регенсбурга».

Ошарашенные гости призывали мага покаяться, на что Фауст возразил, сказав, что его грехи, как и грехи Каина, слишком велики для прощения. Кроме того, он подписал договоры, скрепив сделку собственной кровью. Молясь и проливая слёзы, гости вышли из комнаты.

Фауст спокойно ждал, думая о прожитой жизни. Лёжа в постелях, его друзья не спали, с напряжением ожидая, чем дело кончится. С неумолимым тиканьем часов их напряжение несколько улеглось, когда между двенадцатью и часом ночи вдруг «неистовый ветер охватил дом со всех сторон». Вскочив с постелей, студенты, друзья Фауста, принялись успокаивать друг друга, не отваживаясь ничего предпринимать. В это же время хозяин, опасавшийся, что дом вот-вот рухнет, сбежал из своего дома в другой. Буря, шумевшая вокруг, продолжалась: «Они услышали страшное шипение и свист, будто дом был полон змей, гадюк и других вредоносных гадов. Тут дверь в комнату доктора Фауста распахнулась, и стал он кричать о помощи, но только вполголоса, и вскоре уж больше не стало его слышно»{425}. Утром, набравшись смелости, студенты вошли в комнату, где прошлым вечером находился Фауст. По описанию P.F., вся комната была забрызгана кровью. К стенам прилипли капли мозга, в одном углу валялись глаза, в другом – выбитые зубы. «Чудовищно вывернутое тело, на которое было страшно смотреть», нашли за домом на навозной куче{426}.

Сегодня едва ли найдётся много людей, которые действительно верят, что дьявол забил Фауста до смерти. Вероятно, по этой причине возникло несколько других версий. В 1930 году тайну попытался раскрыть Гарольд Мик, изучивший варианты естественной смерти Фауста, которая могла наступить в результате эпидемии, атеросклероза, почечной болезни и сифилиса, и ряд возможных причин его насильственной смерти – убийство, случайный взрыв и самоубийство (отравление стрихнином). Мик пришёл к выводу, что необычайно бурные вспышки, отмечавшиеся в конце карьеры Фауста, могли быть вызваны поражением мозга из-за сифилиса – и он мог покончить с собой, приняв смертельную дозу стрихнина. Диагноз Мика впечатляет красками. Последствия сифилиса объясняют некоторые особенности поведения мага, а действие стрихнина вполне могло стать причиной неестественного положения его мёртвого тела. Вывод о самоубийстве также объясняет отсутствие могилы. Относительно недавно, но не столь убедительно выступил Томас Вебер, предположивший, что Фауста задушили и ограбили – притом, что нет никаких свидетельств ограбления. Впрочем, хотя все эти версии возможны, существует куда более простое и убедительное объяснение.

Поскольку нам очень трудно доверять информации о поведении Фауста и состоянии его тела после смерти, все эти факторы не могут служить основой для выводов Мика. Реально никакого договора с дьяволом не существовало; дьявол не мог потребовать своей доли, и Фаусту не был нужен стрихнин. Его преклонный возраст был достаточным основанием для смерти. В «Циммерской хронике» говорится, что Фауст умер «глубоким стариком»{427}. На момент предполагаемой смерти Фаусту было около 70 лет, и он жил во времена, когда медицины в современном понимании ещё не существовало. Репутация Фауста служила вполне достаточным основанием отсутствия могилы.

В окружающем мире хватало событий, затмевавших жизнь и смерть этого чародея. Если набожный человек вроде Тритемия мог с такой лёгкостью заработать репутацию нечестивца, то кем, как не агентом Сатаны, должны были считать Фауста, всегда действовавшего вне институтов церкви? Смерть Фауста довершила превращение чародея эпохи Возрождения в чудовище времён Реформации.

В то время в германской литературе шла бурная дискуссия о религиозном возмездии, в центре которой стояла фигура дьявола – так называемая Teufelspolemik. Пока Меланхтон злорадствовал по поводу обстоятельств смерти Фауста, противники Реформации готовили ту же участь самим реформаторам. К примеру, Франческо Гуаццо писал следующее: «Доподлинно известно, что когда Лютер скончался в Эйслебене, на его похороны собирались демоны, оставившие тех, кто был одержим»{428}. Гуаццо высказывался даже более определённо: «В 1566 году, воспользовавшись одержимостью женщины по имени Лаон, из её уст над кальвинистами вовсю смеялся демон, кричавший, что ничего не боится потому, что они его друзья и союзники»{429}. В эпоху, когда католики и протестанты изображали друг друга и общих противников, например анабаптистов, приспешниками дьявола, такие люди, как Фауст, действовавшие на грани ереси и находившиеся вне церкви, были мишенью для аналогичных обвинений. Опасность, угрожавшая Фаусту, выглядит ещё серьёзнее в свете отношения церкви того времени к алхимии и астрологии. По свидетельству Вира, писавшего о «чародеях с дурной репутацией», Фауста считали одним из тех, кто говорил о существовании особого колдовского мира, тем самым противопоставляя себя всем остальным.

При всей очевидно пропагандистской направленности историй о Фаусте создаётся впечатление, что дьявол и впрямь унёс его в ад. Могилы Фауста не существует, ему не поставили надгробия и не составили эпитафии. Недруги уничтожили правду о последних минутах его жизни. Точно неизвестно, где, когда и при каких обстоятельствах он умер. Вот уже 500 лет Фауст живёт в легендарном образе величайшего и самого одиозного из чародеев эпохи Возрождения. Пожалуй, сегодня мы можем составить более точное представление о Фаусте, выделив правду из историй, долгие годы сопровождавших память об этом человеке.

Эпилог: Жизнь, достойная осуждения?

Хотя Фауст обрёл прижизненную известность в качестве чёрного мага, это несопоставимо с репутацией, которой он удостоился после смерти. Фауст считал себя князем некромантов, вторым по части магии и равным Иисусу, философом, достойным Платона и Аристотеля, способным предсказывать будущее лучше всех астрологов своего времени, и вполне очевидно, что он заявлял об этом своим слушателям. После смерти он превратился в чёрнейшего из чёрных магов.

Дьявольский образ Фауста возник в «Застольных речах» Лютера и его окружении, был подхвачен «Эрфуртской хроникой» (Рейхман – Вамбах, ок. 1570–1580), получил аргументацию стараниями Кристофа Росхирта (ок. 1570–1575), усилился благодаря «Вольфенбюттельской рукописи» (ок. 1580), затем был исправлен Лерхеймером (1585), зафиксирован в книге Шписа (1587), перенесён на английскую почву анонимным автором P.F. (1592) и дополнен Видманом (1599). Хотя Марло значительно дополнил образ Фауста, его основы были вытесаны из камня. Его гениальное произведение, созданное ещё в XVI веке, проникнуто энергией и жадным любопытством эпохи Возрождения, страхом и религиозным пылом Реформации и экспансионизмом времён правления королевы Елизаветы. Но при всей народности и литературных изысках созданного образа пьеса Марло была, по сути, той же охотой на ведьм, хотя и в отношении уже умершего человека.

Попытка отыскать реального Фауста, скрытого за мифом, была слишком запоздалой. Многие исследователи двинулись по бесконечной колее литературной критики, углубившись в споры о том, сколько Фаустов могло поместиться на кончике гётевского пера, и совершенно забыли о документальных источниках XVI века. Достойно сожаления, что немногие из писателей, обративших взор к исторической фигуре Фауста, часто подходили к вопросу некритически и молчаливо присоединялись к убийственной оценке, впервые выраженной у Тритемия.

Основываясь на всём, что было обнаружено в ходе данного исследования, мы можем утверждать, что, по всей вероятности, Фауст родился 23 апреля 1466 года в Гельмштадте или Гейдельберге, что с 1483 по 1487 год он учился в университете Гейдельберга, где преподавал ещё два положенных года, после чего выбрал карьеру странствующего учёного, посвятив себя великим наукам своего времени – астрологии, алхимии и магии, и также что в 1538 году он умер в окрестностях Штауфена. Остаётся лишь добавить, что имя Фауста до сих пор не отмыто от чернил, вылитых на него усилиями бесчестных и злопамятных клеветников.

Он не был никаким Иоганном Фаустом или Фаустусом. Его настоящее имя вписывали в документы Гейдельбергского университета всякий раз по-разному: Георгий Гельмштет, Jorio de Helmstat, Jeorius de Helmstat, Georio de Helmstadt и Jeorius Halmstadt. Впоследствии он взял в качестве псевдонима звучное имя Георгий Сабеллико Фауст-младший. В эпоху Возрождения псевдоним служил кодом, связывавшим его сразу с двумя известными гуманистами того времени: Марком Антонием Сабеллико и Публием Фаустом Андрелином. Позднее псевдоним сократили до простого имени доктор Фауст.

Он жил случайными заработками. Иногда ему улыбалась удача, иногда нет, но почти никогда Фауст не жил спокойной жизнью и не имел официальной должности. Дошедшие до нас факты из жизни Фауста доказывают, что он много путешествовал и побывал не только во многих городах Германии, но и в других странах, что он оказывал услуги именитым клиентам – и что церковники не жаловали его почётом. Не похоже, чтобы он когда-либо пытался вызывать духа по имени Мефистофель, и почти совершенно доказано, что он не подписывал договор с дьяволом и не считал возможным подписать такой договор с дьяволом или с каким-либо духом. Не подлежит сомнению, что Фауст имел более солидную репутацию, чем следует из разрозненных исторических документов. О Фаусте время от времени упоминали такие влиятельные люди, как Тритемий (он был вхож к императору), а также Лютер и его сподвижник Меланхтон. Хотя Фауст был по всем приметам склонен к хвастовству, он преуспел в этом не больше, чем его оппоненты. В наши дни серьёзным не выглядит ни одно из брошенных Фаусту обвинений.

Как обычно, история служит нам хорошим уроком, и XVI век не является исключением. Мы видим, что одна война порождает другую до тех пор, пока противники не растрачивают все имеющиеся ресурсы, духовные и материальные. Мы видим, что вера, не смягчаемая состраданием, порождает раздоры. Мы видим, что магия и наука оказываются частью единого проекта, цель которого – объяснение и предсказание капризов судьбы и в конечном счёте постижение устройства Вселенной. Мы также видим, что в эпоху Фауста магия находилась в фокусе главных научных и общественных процессов того времени. В поисках Фауста мы изучили малоизвестные события эпохи Возрождения и приоткрыли некоторые тайны того периода.

Хотя современная эпоха в значительной мере напоминает эпоху, в которую жил Фауст, не стоит искать параллелей в нацистской Германии, внешней политике Америки или разрушении окружающей среды: наши эпохи связывает конфликт между религиозным фундаментализмом и гуманистическим плюрализмом. Особенно поражает сходство между переплетением эзотерических теорий XVI века, представлявших головокружительную смесь герметизма, астрологии и магии, и происходящим в наши дни мощным всплеском оккультных и неоязыческих течений типа нью-эйдж. Если мы верим, что элементарные частицы, входящие в состав атомов, могут спонтанно появляться и исчезать и способны находиться в двух местах одновременно, то уместен вопрос: насколько мы ближе к пониманию Вселенной в сравнении с верованиями XVI века?

Сегодня можно без труда объяснить едва ли не любое из чудес, приписываемых Фаусту. Цветущий среди зимы сад, плоды, не соответствующие сезону, и «магический» пир – всё это может быть объяснено применением тех или иных технологий, известных в античные времена. На страницах книги Реджинальда Скотта «Открытие колдовства» подробно описана аппаратура, необходимая иллюзионисту, в том числе ножи с секретом, «волшебные ящики» и прочее. Как мы видели, даже успешная трансмутация несовершенных металлов в золото может объясняться или особой технологией выделения примесей, или несовершенством методов химического анализа того времени – без всяких обвинений в обмане.

Сегодня электроника делает всё, что, по предположению Тритемия, делалось с помощью духов. Можно даже изготовить золото, столкнув атомы свинца, разогнанные до огромных скоростей. Другие способы магии можно без колебаний называть гипнозом, психотерапией, нейролингвистическим программированием и парапсихологией, несмотря на то что в наше время эти явления пока не имеют объяснения. Несомненно, мы живём в мире, о котором мечтали чародеи эпохи Возрождения.

Но есть вещи, которые пока остаются непостижимыми. Всё ещё находятся люди, утверждающие, что они подписали соглашение с дьяволом и оно реально действует, а также люди, утверждающие, что посвятили себя дьяволу. Как-то я даже встретил человека, утверждавшего, что он видел чёрта. Да, людей продолжают интересовать тайные знания и тайные силы.

Пробившись сквозь плотную завесу серы, созданную усилиям Тритемия и раздутую «народной книгой» о Фаусте, миновав навеянный поэзией Гёте романтический туман и мрак шпенглеровского модернизма, мы открыли по возможности реальный образ настоящего Фауста. Вероятно, смысл нашего открытия в том, что правда всегда умирает, если служит политическим целям и интересам фанатиков. Если и вам встретятся такие, кто бесчестит другого ради собственных интересов, никогда не верьте этим наследникам Тритемия. Думая о Фаусте, вспоминайте его не как негодяя, заключившего договор с дьяволом, а как чародея эпохи Возрождения, ставшего представителем и жертвой своего времени.

Избранная библиография

Работы, приписываемые Фаусту

См. также Engel, 1884, Henning, 1966.

1407. Doctor Faustens dreyfacher Höllenzwang, Passau

1469. Dr Johann Faustens Miracul-Kunst– und Wunderbuch oder die schwarze Rabe auch der Dreifache Höllen Zwang genannt, Lyon

1501. D. I. Fausti dreyfacher Hoellen-Zwang, Rome

1501. 2nd ed., 1680. D. Faustus vierfacher Höllen-Zwang, Rome

1501. Tabellae Rabellinae Geister-Commando, Rome

1502. D. Fausts (Original) Geister Commando, Rome

1505. Doctoris Iohannis Fausti magiae naturalis et innaturalis. Erster Theil. Der Dreyfacher Höllenzwang genannt, Passau

1505. Doctoris Iohannis Fausti magiae naturalis et innaturalis. Anderer Theil. Sein letztes Testament genannt, Passau

1508. Doctor Faust\'s grosser und gewaltiger Höllenzwang, Paris

1509. Doctor Faust\'s grosser und gewaltiger Höllenzwang, Prague

1524. Doctor Johannis Fausti Manuel-Höllenzwang, Wittenberg

1527 or 1577. Praxis Magica Faustiana, Passau

1540. Fausti Höllenzwang, Wittenberg

1571. Praxis Magica Fausti, Passau

1575. Schlüssel zu Faust\'s dreifachem Höllenzwang, n.p.

1612. Doctoris Joannis Fausti Miracul und Wunderbuch, Passau, Überlingen (MS 187)

1612. Praxis cabalae nigrae doctoris Johannis Fausti… Magia naturalis et innaturalis oder unerforschlicher Höllenzwang… Passau

1692. Doctor Faust\'s grosser und gewaltiger Meergeist, Amsterdam

Основные исторические источники XVI века

Agrippa, Henricus Cornelius, von Nettesheim, 1528. \'Epistolarum lib.V ep. XXVI\', in: Cornelius Agrippa, 1600. Opera. Huic accesserunt Epistolarum ad familiares libri septem, et orationes decem ante hoc seorsim edita, Bering, 239

Begardi, Philipp, 1539. Index Sanitatis. Eyn Schöns vnd vast nützlichs Büchlin, genant Zeyger der gesundtheyt, Sebastianus Wagner, Bl. XVIIa

Bütner, Wolfgang, and Georg Steinhart, 1596. Epitome Historiarum, n.p.

Camerarius, Joachim, 1536. Letter of Joachim Camerarius to Daniel Stibar, 13 August 1536, in Joachim Camerarius, 1568. Libbellus Novus, Rhamba, fol. 161\'-162V

Camerarius, Philipp, 1591 [enlarged edition 1602 – 9]. Operae Horarum Subcisivarum…, Lochner and Hoffman

Gast, Johannes, 1548.\'De Fausto necromantico\' and \'Aliud de Fausto exemplum\', in: Johannes Gast, Sermones Convivales, vol. II, Nicolaus Brylinger

Georg III Schenk von Limpurg, Bishop of Bamberg, 1520. Rechnungsbuch Georg III. Fürstbischofs von Bamberg, 1519–1520, Staatsarchiv, Bamberg, Bestand A 231, Nr. 1741

Gesner, Conrad, 1577. Letter from Conrad Gesner to Johannes Crato von Krafftheim, Zurich, 16 August 1561, in: Conrad Gesner, Epistolae Medicinales, Froschauer

Hogel, Zacharias, 17th century. Chronica von Thüringen und der Stadt Erfurth insonderheit vom Jahr 320 bis 1628 (sections on Faustus derived from the lost Reichmann-Wambach Chronicle, c. 1580), in Siegfried Szamatуlski, 1895

Hondorff, Andreas, 1568. Promptuarium Exemplorum….Leipzig

Hutten, Philipp von, 1540. Letter from Philipp von Hutten to Moritz von Hutten, Coro, 16 January 1540, in: Johann Georg Meusel, 1785. Historisch-litterarisches Magazin, Th. 1, 51 – 117

Ingolstadt, Ratsprotokolle, 1523/94, fol. 70v und 1527/30, fol 49v, Stadtarchiv, Ingolstadt

Knittlingen, 1542. \'Kaufbrief [Bill of Sale] zur Erweiterung der Lateinschule in Knittlingen\', Faust Museum und Archiv, Knittlingen

Lercheimer, Augustin, 1585 [3rd ed., 1597]. Christlich bedencken und Erinnerung von Zauberey… Müller and Auen

Leib, Kilian, 1528. \'Wettertagebuch\', 1513–1531, (entry for July 1528), 4° L. impr. C. n. mss. 73, fol. 257r, Bayerische Staatsbibliothek, München

Luther, Martin, Lauterbach Extract, 1537. Reference to Faustus recorded by Antonius Lauterbach, published in Ernst Kroker, 1903. Luthers Tischreden in der Mathesischen Sammlung, Teubner

Luther, Martin, Aurifaber Extract, 1566. Reference to Faustus recorded by Johannes Aurifaber in Martin Luther, 1566. Tischreden oder Colloquia Mart. Luthers… ed.Johannes Aurifaber, Urban Gaubisch, Chap. 1, § 47

Manlius, Johannes, 1563. Locorum communium collectanea, Oporinus

Meigerius, Samuel, 1587. De Panurgia Lamiarum, Sagraum, Strigum ac Veneficarum, Totiusque Cohortis Magicae Cacodaemonia, Hans Binder

Meigerius, Samuel, 1598. Nucleus Historiarum Oder Außerlesene liebliche, denckwürdige und warhaffte Historien, Theodosius Wolder

Melanchthon, Philipp, 1549–1560, in: Philipp Melanchthon, 1594. Explicationes Melanchthoniae, Pars II and IV, Christopher Pezelius

Mutianus Rufus, Conradus, 1513. Letter of Conradus Mutianus Rufus to Henricus Urbanus, 3 October 1513. Cod. Lat. Oct. 8, fol. 97r, Stadt– und Universitätsbibliothek, Frankfurt am Main

Nuremberg, 1532. Geleit-Ablehnung durch die Stadt Nürnberg, 10 May 1532. Staatsarchiv, Nürnberg, Verlässe des inneren Rates, Nr. 810, fol. I2r

Roshirt, Christoff, the Elder, c. 1570–1575. Luthers Tischreden aus den Jahren 1535–1542, Anhang: Christoff Roshirt der Elter, Historien. Nach 1559, Hof– und Landsbibliothek, Karlsruhe, Handschrift 437

Seuter, Petrus, 1534. Letters of Dr Petrus Seuter to Nikolaus Ellenbog, 7 October 1534, Kempten, and Ellenbog to Seuter, 12 October 1534, Ottobeuren, Bibliothéque Nationale de Paris, Cod. Lat. Par. 8643 (II), fol. 125r-125v

Trithemius, Johannes, 1507. Letter of Trithemius to Johannes Virdung, Würzburg, 20 August 1507, Vatican Library, Rome, Codex Pal. lat. 730, 174r – 175r, in: Johannes Trithemius, 1536. Epistolae Familiares, Haganoae

Wierus [Wier or Weyer], Johannes, 1568. De Praestigiis Daemonum et Incantationibus ac Venificiis, 4th ed., Oporinus, 142 – 4

Zimmern, Froben Christoph von, c. 1565. Zimmerische Chronik, Württembergische Landesbibliothek, Stuttgart, Cod. Donaueschingen 580 and 581a; Karl August Barack, ed., Akademische Verlagsbuchhandlung von JCR Mohr, 1881, 2nd edition

Опубликованные работы

Agrippa, von Nettesheim, Heinrich Cornelius, 1530. De incertitudine, Grapheus

_____, 1533. De occulta philosophia libri tres, n.p.

_____, 1651. Three Books of Occult Philosophy, Gregory Moule

_____, 1974. Of the Vanitie and Vncertaintie of Artes and Sciences, ed. Catherine M. Dunn, Northridge

Aign, Walter, 1975.\'Faust im Leid\', Jahresgabe der Faust-Gesellschaft, I

Allen, Percy Stafford, 1914. The Age of Erasmus, Clarendon Press

Anon., 1589. A Ballad of the life and deathe of Doctor FFAUSTUS the great Cunngerer, n.p.

Anon., 1589. The seconde Reporte of Doctour JOHN FFAUSTUS, with the ende of WAGNERs life.

Anon., 1725. Das Faustbuch des Christlich Meynenden von 1725, ed. Günther Mahal, 1983, Faust-Archiv

Anstett, Peter R., 1995. Maulbronn Monastery, 2nd edition, trans. Dorothy Ann Schade, Deutscher Kunstverlag

Anstett-Janвßen, Marga, 1999. Maulbronn Monastery, trans. Katja Steiner and Bruce Almberg, Deutscher Kunstverlag

Aries, Philippe, and Georges Duby, 1989. A History of Private Life, vol. 3. Harvard University Press

Arnold, Klaus, 1971. Johannes Trithemius (1462–1516), vol. 23, Kommissionsverlag Ferdinand Schöningh Würzburg

Arthur, Anthony, 1999. The Tailor-King: The Rise and Fall of the Anabaptist Kingdom of Münster, Thomas Dunne Books

Ashmole, Elias, ed., 1652. Theatrum chemicum Britannicum, J. Grismond

Baader, Bernard, 1851. Volksagen aus dem Lande Baden und den angrenzenden Gegenden, Verlag der Herder\'schen Buchhandlung

Babinger, Franz, 1912.\'Der geschichtliche Faust\', Alemannia, 152ff

Bächtold-Stäubli, Hanns, and E. Hoffmann-Krayer, eds, 1927 – 42. Handwörterbuch des deutschen Aberglaubens, 10 vols. W. De Gruyter

Bailey, Michael D, 2003. Battling Demons: Witchcraft, Heresy, and Reform in the Late Middle Ages, Pennsylvania State University Press

Baron, Frank, 1978. Doctor Faustus: From History to Legend, Wilhelm Fink Verlag

_____, 1983.\'Which Faustus Died in Staufen? History and Legend in the Zimmerische Chronik\', German Studies Review, 6.2, 185 – 94

_____, 1989.\'Who Was the Historical Faustus? Interpreting an Overlooked Source\', Daphnis, 18, 297 – 302

_____, 1989b,\'Georg Lukács on the Origins of the Faust Legend\', in Peter Boerner and Sidney Johnson, eds, Faust Through Four Centuries, Max Niemeyer Verlag

_____, 1990. \'From Witchcraft to Doctor Faust\', in Karl-Ludwig Selig and Elizabeth Sears, eds, The Verbal and the Visual: Essays in Honor of William Sebastian Heckscher, Italica Press

_____, 1992. Faustus on Trial: The Origins of Johann Spies\'s \'Historia\' in an Age of Witch Hunting, Niemeyer

Baron, Frank, and Richard Auernheimer, eds, 2003. War Dr. Faustus in Kreuznach? Realität und Fiktion im Faust-Bild des Abtes Johannes Trithemius, Verlag der Rheinhessischen Druckwerkstätte

Bates, Paul A., 1969. Faust: Sources, Works, Criticism, Harcourt, Brace & World

Battus, Carolus, trans., 1592. Warachtighe Historie van Doctor Iohannes Faustus, Dordrecht

Bax, Ernest Belfort, 1915. German Culture Past and Present, George Allen & Unwin

_____, 1967. German Society at the Close of the Middle Ages, Kelley

Bechstein, Ludwig, 1930. Deutsches Sagenbuch, F.W. Hendel

Beckers, Hartmut, 1984. \'Eine spätmittelalterliche deutsche Anleitung zur Teufelsbeschwörung mit Runenschriftverwendung\', Zeitschrift für deutsches Altertum und deutsche Literatur, 113, 136 – 45

Bernstein, Eckhard, 2003.\'Homo mysticarum rerum percupidus…: Franz von Sickingens Interesse an Magie und Astrologie und sein Verhältnis zum historischen Faustus\', in Frank Baron and Richard Auernheimer, eds, War Dr. Faustus in Kreuznach? Verlag der Rheinhessischen Druckwerkstätte

Beutler, Ernst, 1936. \'Georg Faust aus Helmstadt\', Goethe-Kalender auf das Jahr, 170 – 210

Blume, Rudolf, 1914 ‘Dr. Faustus in der Geschichte. 1914 gewidmet dem Gasthaus zum Löwen in Staufen von Dr. Rudolf Blume in Freiburg i.B.\', unpublished

Bobrick, Benson, 2005. The Fated Sky: Astrology in History, Simon & Schuster

Borchardt, Frank L., 1990.\'The Magus as Renaissance Man\', Sixteenth Century Journal, 21.1, 57 – 76

Brann, Noel, 1981. The Abbot Trithemius (1462–1516): The Renaissance of Monastic Humanism, E.J. Brill

_____, 1999. Trithemius and Magical Theology, State University of New York Press

Britnell, Jennifer, and Derek Stubbs, 1986.\'The Mirabilis Liber: Its Compilation and Influence\', Journal of the Warburg and Courtauld Institutes, 49

Burdach, Konrad, 1912. Faust und Moses, Reimer

Burns, Edward McNall, et al., 1980. Western Civilizations: Their History and their Culture, vol. 1, WW. Norton & Company

Burr, George L., 1891.\'The Fate of Dietrich Flade\', Papers of the American Historical Association, 5, 3 – 57

Butler, Elizabeth M., 1948. The Myth of the Magus, Cambridge University Press

_____, 1949. Ritual Magic, Cambridge University Press

_____, 1952. The Fortunes of Faust, Cambridge University Press

Calliano, Carl, 1926–1936. Niederösterreichischer Sagenschatz, 5 vols, Baden-Verlag

Camerarius, Joachim, 1536. Commentarius captae urbis ductore Carolo Borbonio, J. Herwagen

Cardano, Girolamo, 2002. The Book of My Life, trans. Jean Stoner, New York Review of Books

Cellini, Benvenuto, 1910. The Autobiography of Benvenuto Cellini, trans. John Addington Symonds, The Harvard Classics, vol. 31, ed. Charles W. Eliot, P.F. Collier & Son

Chamberlin, Russell, 2003. The Bad Popes, Sutton

Charnock, Thomas, 1557. Breviary of Naturall Philosophy in: Elias Ashmole, ed., 1652. Theatrum chemicum Britannicum, J. Grismond, 291 – 302

Chmiel, Aadm, ed., 1892. Album studiosorum Universitatis Cracoviensis, vol. V, 1490–1551, Acad. Litterarum Cracoviensis

Clark, Stuart, 1997. Thinking with Demons, Oxford University Press

Clemen, Otto, 1912. \'Eine Erfurter Teufelsgeschichte von 1537\', Archiv für Kulturgeschichte, 10, 455 – 58

Crusius, Martin, 1733. Schwäbische Chronick, 2 vols, Metzler und Erhard

Decker-Hauf, Hansmartin, ed., 1972 – 3. Die Chronik der Grafen von Zimmern, 3 vols, Thorbecke

Depiny, Adalbert, 1932. Oberösterreichisches Sagenbuch, Pirngruber

Dotzauer, Winfried, 1999.\'War Dr.Johann Faust in Kreuznach? Der Brief des Abtes Johannes Trithemius an den Mathematiker Johann Virdung vom 20.8.1507\', Ebernburg-Hefte, 33,453 – 86

_____, 2003.\'War Dr.Johann Faust in Kreuznach? Der Brief des Abtes Johannes Trithemius an den Mathematiker Johann Virdung vom 20. August 1507\', in: Frank Baron and Richard Auernheimer, eds, War Dr. Faustus in Kreuznach? Verlag der Rheinhessischen Druckwerkstätte

Durrani, Osman, 1977. Faust and the Bible, Peter Lang

_____, 2004. Faust: Icon of Modern Culture, Helm Information

Durrius [Dürr], Johannes Conradus, 1676. \'Epistola Ad Dominum Georgivm Sigismvndvm Führervm, De Johanne Favsto Dissertatio Epistolica de Johanne Faustosto, M.Johannis Conradi Durrii, in: J.G. Schelhornius, ed., 1726. Amoenitates Literariae, Bartholomaei

Ellinger, Georg, 1889. \'Das Zeugnis des Camerarius über Faust\', Vierteljahresschrift für Litteraturgeschichte, 2, 314 – 9

Elton, Geoffrey R., 1972. Reformation Europe: 1517–1559, Fontana

Empson, William, 1987. Faustus and the Censor: The English Faust-Book and Marlowe\'s Doctor Faustus, Blackwell

Engel, Carl, 1885. Der Bibliotheca Faustiana, Schulze

Engels, Frederick, 1926. The Peasant War in Germany, trans. Moissaye J. Olgin, International Publishers

Estes, Leland, 1983.\'The Medical Origins of the European Witch Craze: A Hypothesis\', Journal of Social History, 17, 271 – 84

Fehrle, Eugen, and Ernst Schrom, 1953. Sagen aus Deutschland, Ueberreuter

Feinaug,Johannes, 1588. Ein wahrhafte und erschröckliche Geschicht von D.Johann Fausten, dem weitbeschreiten Zauberer und Schwarzkünstler, Alexander Hock

Flint, Valerie, 1994. The Rise of Magic in Early Medieval Europe, Princeton University Press

Füssel, Stephan, and Hans Joachim Kreutzer, eds, 1988. Historia von D.Johann Fausten. Reclam

Garin, Eugenio, 1983. Astrology in the Renaissance: The Zodiac of Life, Arkana

Gasiorowski, Antoni, et al., eds, 2004. Metryka Uniwersytetu Krakowskiego z lat 1400–1540, vols 1–2, Towarzystwo Naukowe

Geber, 1928. The Works of Geber Englished by Richard Russell, 1678, J.M. Dent and Sons

Geiges, Leif, 1981. Faust\'s Tod in Staufen: Sage – Dokumente, Kehrer Offset KG

Gillert, Karl, ed., 1890. Der Briefwechsel des Conrad Mutianus, Hendel

Ginzburg, Carlo, 1990. Ecstasies: Deciphering the Witches\' Sabbath, Hutchinson Radius

Godelmann Johann, 1591. De magis, veneficis et lamiis recta cognoscendis et puniendis libri III, Nicolai Bassaei

Goethe, Johann Wolfgang von, 1949. Faust: A Tragedy, trans. Bayard Taylor, Euphorion Books

_____, 2001. Faust: A Tragedy. Interpretative Notes, Contexts, Modern Criticism, 2nd edition, trans. Walter Arndt, ed. Cyrus Hamlin, WW Norton & Company

Grässe, Johann Georg Theodor, 1868. Sagenbuch des Preußischen Staats, vol. 1, Carl Flemming

Grafton, Anthony, 1999. Cardano\'s Cosmos, Harvard University Press

Grafton, Anthony, 2001.\'Der Magus und seine Geschichte(n) \' in Anthony Grafton and Moshe Idel, eds, Der Magus: Seine Ürsprünge und seine Geschichte in verschiedenen Kulturen, Akademie Verlag

Guazzo, Francesco Maria, 1608 [1988]. Compendium Maleficarum, trans. E. A. Ashwin, Dover

Gugitz, Gustav, 1952. Die Sagen und Legenden der Stadt Wien, Hollinek

Guicciardini, Francesco, 1579. The Historie of Guicciardin [sic] Conteining the Wanes of I talie and Other Partes, trans. Geffray Fenton, Vautroullier

Haile, Harry G., i960.\'Widman\'s Wahrhafftige Historia: Its Relevance to the Faust Book\', Proceedings of the Modern Language Association, 75.4, 350 – 8

Hale, John R., 1977. Renaissance Europe: Individual and Society, 1480–1520, University of California Press

_____, 1985. War and Society in Renaissance Europe, 1450–1620, Fontana

Hansen, Joseph, 1900. Zauberwahn, Inquisition und Hexenprozess im Mittelalter und die Entstehung der Grossen Hexenverfolgung, R. Oldenburg

_____, ed., 1901. Quellen und Untersuchungen zur Geschichte des Hexenwahns und der grossen Hexenverfolgung im Mittelalter, Georgi

Harrington, Joel, 1995. Reordering Marriage and Society in Reformation Germany, Cambridge University Press

Hartlieb, Johannes, 1998. Das Buch der Verbotenen Kunste, trans. Falk Eisermann and Eckhard Graf, Eugen Diedrichs Verlag

Hay, Denys, 1989. Europe in the Fourteenth and Fifteenth Centuries, 2nd ed, Longman

Henning, Hans, 1959.\'Faust als historische Gestalt\', Jahrbuch der Goethe-Gesellschaft, 21, 107 – 39

_____, 1966. Faust-Bibliographie, 5 vols, Aufbau-Verlag

Heumann, Christian August, 1742. \'D. Christ. Aug. Heumanns glaubwürdigste Nachricht von D. Fausten, In einem Schreiben an Herrn D. Haubern\', in: Eberhard David Hauber, ed., Bibliotheca, acta et scripta magica, vol. 3, Joh. Heinrich Meyer, 184 – 204

Hillgarth, J. N., 1996.\'The Image of Alexander VI and Cesare Borgia in the Sixteenth and Seventeenth Centuries\', Journal of the Warburg and Courtauld Institutes, 59, 119 – 129

Hofmann, Karl, 1934.\'Die Johanniter in Boxberg-Wölchingen\', in Mein Boxberg, 23, 28 – 38

_____, 1940. Mein Umpferland. Jahresheft des Heimatvereins Alt-Boxberg e. V, Kriegs-Ausgabe

Holmyard, Eric John, 1957. Alchemy, Penguin

Hoppmann, Jürgen G.H., 1998. Astrologie der Reformationszeit: Faust, Luther, Melanchthon und die Sternendeuterei, Verlag Clemens Zerling

Horst, Georg Conrad, 1821 – 6. Zauber-Bibliothek, 6 vols, Kupferberg

Hsia, R. Po-chia, 1988. The Myth of Ritual Murder: Jews and Magic in Reformation Germany, Yale University Press

Jacobi, Jolande, 1988. Paracelsus: Selected Writings, Princeton University Press

James VI and I, 1597. Demonologie, Robert Waldegrave

Jebens, Klaus, 2001. Die Burg in Staufen und ihre Bewohner, Lavori

Jenny, Beat Rudolf, 1959. Graf Froben Christoph von Zimmern, Thorbecke

Jirásek, Alois, 1931. Stories and Legends of Old Prague, trans. Mary Cochrane Vojáсek, Blackie & Son

John of Salisbury, 1938. Frivolities of Courtiers and Footprints of Philosophers, ed. Joseph B. Pike, Oxford University Press

Ben Joshua ben Meir, Joseph, 1836. The Chronicles of Rabbi Joseph ben Joshua ben Meir, The Sphardi, 2 vols, trans. C.H.F. Bialloblotzky, Oriental Translation Fund

Keefer, Michael H., ed., 2007. Doctor Faustus: A 1604 Version, Broadview Press

Kieckhefer, Richard, 1997. Forbidden Rites: A Necromancer\'s Manual of the Fifteenth Century, Sutton

_____, 2000. Magic in the Middle Ages, Canto

Kiesewetter, Karl, 1893. Faust in der Geschichte und Tradition, M. Spohr

Klingner, Erich, 1912. Luther und der deutsche Volksaberglaube, Mayer & Müller

Knecht, Robert, 2007. The Valois: Kings of France 1328–1589, Hambledon Continuum

Könneker, Barbara, 1991.\'Der Teufelspakt im Faustbuch\', in Richard Auernheimer and Frank Baron, eds, Das Faustbuch von 1587, Profil

Konstam, Angus, 1996. Pavia 1525, Osprey Publishing Kors, Alan C, and Edward Peters, 1991. Witchcraft in Europe 1100–1700, University of Pennsylvania Press

Kramer, Heinrich, and James [Jacob] Sprenger, 1486 [1996]. Malleus Maleficarum, trans. Montague Summers, Bracken Books

Kuhn, Adalbert, 1859. Sagen, Gebrauche und Märchen aus Westfalen und einigen andern, besonders den angrenzenden Gegenden Norddeutschlands, 2 vols, Brockhaus

Lang, Peter Thaddäus, 1985.\'Zur Biographie des historischen Faustus. Die Frage nach der Zuverlässigkeit einer Quelle aus Knittlingen\', Zeitschrift für Württemberg Landesgeschichte, 44, 308 – 15

Larner, Christina, 1981. Enemies of God: The Witch-hunt in Scotland, The John Hopkins University Press

Lassalle, Ferdinand, 1910. Franz von Sickingen, trans. Daniel de Leon, New York Labor News Company

Lavater, Ludwig, 1569. Von Gespänsten, Froschauer Le Roy Ladurie, Emmanuel, 1998. The Beggar and the Professor: A Sixteenth Century Family Saga, trans. Arthur Goldhammer, University of Chicago Press

Lea, Henry Charles, 1957. Materials Towards a History of Witchcraft, 3 vols, Thomas Yoseloff

Leitschuh, Franz Friedrich, 1888. Georg III., Schenk von Limpurg, der Bischofvon Bamberg in Goethes Götz von Berlichingen, F. Züberlein

Lercheimer, Augustin, 1888. Augustin Lercheimer und seine Schrift under den Hexenwahn, ed. Carl Binz, J. H. E. Heitz

Lilly, William, 1647. The World\'s Catastrophe, or Europe\'s Many Mutations untill, 1666, John Partridge and Humphrey Blunden

Lindsay, Jack, 1970. The Origins of Alchemy in Graeco-Roman Egypt, Muller

Lull, Raymond, 1953. Le Codicille de Raymond Tulle, Collections La Haute Science

Luther, Martin, 1524. Ein Sermon von der beschneydung, Jakob Schmidt

_____, 1566. Tischreden oder Colloquia Mart. Luthers, ed. Johannes Aurifaber, Urban Gaubisch

_____, 1912 – 21. Tischreden, Böhlau

_____, 1930. Werke, Briefwechsel, vol. I, Böhlau

_____, 1886. Selections from the Table Talk of Martin Luther, Cassell & Company

_____, 1957. Luther\'s Works, 55 Volumes, ed. Jaroslav Pelikan., Concordia Publishing House and Fortress Press

_____, 1998. Commentary on the Epistle to the Galatians, trans. Theodore Graebner, Project Gutenberg

Mackay, Charles, 1852. Memoirs of Extraordinary Popular Delusions and the Madness of Crowds, 2nd ed, Office of the National Illustrated Library

Mackenney, Richard, 1993. Sixteenth Century Europe, Macmillan

Mahal, Günther, n.d. Zu Tode gekommen in Staufen: Wer war Dr. Faust? Betrachtungen über die historische Faust-Figur, Kulturreferat Stadt Staufen

_____, ed., 1977. Der Tübinger Reim-Faust von 1587/88 aus dem Prosa-Faustbook "Historia von D. Johann Fausten" (1587J in Reime gebracht von Johannes Feinaug, J. Schweier

_____, 1979. Fausts Geburtstag. Eine Hypothese, privately published

_____, c. 1980. Faust der Mann aus Knittlingen, privately published

_____, 1980 [paperback ed., 1995]. Faust: Die Spuren eines geheimnisvollen Lebens, Scherz Verlag

_____, 1990. Fausts Tod, Sonderausstellung 1990, Faust Museum

_____, 1990b. Knittlingen. Versuch einer Spurensicherung, privately published

_____, 2006. Halbgott Faust, Attempo

Mansfeld, Markus, 1966. Gelnhöuser Tageblatt, Sonderausgabe, Dezember

Maltby, William, 2002. The Reign of Charles V, Palgrave

Marlowe, Christopher, 1604. The Tragicall History of D. Faustus, V. S[immes] for Thomas Bushell

_____, 1616. The Tragical History of the Life and Death of Doctor Faustus, Iohn Wright

Martinуn-Torres, Marcos, et al., 2003.\'A 16th Century Lab in a 21st Century Lab: Archaeometric Study of the Laboratory Equipment from Oberstockstall (Kirchberg am Wagram, Austria)\', Antiquity, 77.298

Mathers, Samuel Liddel MacGregor, 1900. The Book of the Sacred Magic of Abramelin the Mage, 2nd edition, John M. Watkins

_____, 1989. The Key of Solomon, Samuel Weiser

_____, 1997. The Goetia: The Lesser Key of Solomon the King, ed. Aleister Crowley and Hymenaeus Beta, 2nd edition, Samuel Weiser

Mayerhofer,J., 1890.\'Faust beim Fürstbischof von Bamberg\', Vierteljahrschrift für Litteraturgeschichte, 3, 177f

Mebane, John S., 1989. Renaissance Magic and the Return of the Golden Age, University of Nebraska Press

Medding, Wolfgang, 1980. Korbach, Wilhelm Bing

Meek, Harold, 1930. Johann Faust: The Man and the Myth, Oxford University Press

Meier, Andreas, 1990. Faustlibretti, Peter Lang

Midelfort, H.C. Erik, 2002. \'The Heartland of the Witchcraze\', in Darren Oldridge, ed., The Witchcraft Reader, Routledge, 113 – 9

_____, 2002b.\'The Devil and the German People\', in Darren Oldridge, ed., The Witchcraft Reader, Routledge, 240 – 5

Milchsack, Gustav, 1892. Historia D.Johannis Fausti, Zwissler

Miller, Douglas, 2003. Armies of the German Peasants\' War 1524 – 26, Osprey Publishing

Möller, Walther, 1936. Stamm-tafeln Westdeutscher Adels-geschlechter im Mittelalter, vol. III, Ilse Möller

Monikes, Wolfgang, 2003. Doktor Faust in Prag und europaweit, privately printed

Mone, Franz Joseph, 1838. Anzeiger für Kunde teutschen Vorzeit, Germanisches Museum

Monter, E.William, 1976. Witchcraft in France and Switzerland, Cornell University Press

_____, 1985. \'Sodomy and Heresy in Early Modern Switzerland\', in Salvatore Licata and Robert Petersen, eds, The Gay Past, Harrington Park Press, 1985, 41 – 55

_____, 1996. \'Heresy Executions in Reformation Europe, 1520–1565\', in: Ole Peter Grell and Bob Scribner, eds, Tolerance and Intolerance in the Reformation, Cambridge University Press

Moryson, Fynes, 1907. The Itinerary of Fynes Moryson, 4 vols, James MacLehose and Sons

Münch, Ernst, 1829. Franz von Sickingens Thaten, Pläne, Freunde und Ausgang, 3 vols, Johann Friedrich Cotta

Muir, M.M. Pattison, 1913. The Story of Alchemy and the Beginnings of Chemistry, Hodder and Stoughton

Nauert, Charles, 1965. Agrippa and the Crisis of Renaissance Thought, University of Illinois Press

Nelson, William, 1973. Fact or Fiction: The Dilemma of the Renaissance Storyteller. Harvard University Press Neubert, Franz, 1932. Vom Doctor Faustus zu Goethes Faust, J.J. Weber

Neumann, Johann Georgius, 1683. Disquisitio Historica Prior De Fausto Praestigiatore, Fincelius Niccoli, Ottavia, 1990. Prophecy and People in Renaissance Italy, Princeton University Press

Nicolle, David, 2001. Knight Hospitaller: 1306–1565, pt 2, Osprey

Norton, Thomas, 1477. The Ordinall of Alchimy, in: Elias Ashmole, ed., 1652. Theatrum chemicum Britannicum, J. Grismond, 1 – 106

Oehlke, A., 1913. \'Zum Namen Mephistopheles\', Goethejahrbuch, 34, 198 – 9

Oman, Charles, 1937. A History of the Art of War in the Sixteenth Century, Methuen & Co.

Osten, Sigrid von, 1998. Das Alchemistenlaboratorium von Oberstockstall, Universitätsverlag Wagner

Ostermair, Franz Xaver, 1872/73. \'Zur Faust-Sage. Doctor Faust 1528 in Ingolstadt\', Oberbayerisches Archiv für vaterländische Geschichte, 32, 336

\'P.F.\', 1592. The Historie of the Damnable Life, and the Deserved Death of Doctor Iohn Faustus, trans. P.F, Thomas Orwin

Palmer, Philip Mason, and Robert Pattison More, 1936 [reprint 1965]. The Sources of the Faust Tradition, Oxford University Press

Petsch, Robert, 1910.\'Der historische Faust\', Germanisch-Romanisch Monatsschrift, 2, 99 – 115

_____, ed., 1911. Das Faustbook vom Doctor Faust, Niemeyer

_____, ed., 1911b. Lessings Faustdichtung, Winter

_____, 1914. \'Lercheimer und das Faustbuch\', Beiträge, 39, 175 – 88

Peuckert, Will-Erich, 1936. Pansophie, Kohlhammer

Pfitzer, Johann Nicolaus, 1674. Das ärgerliche Leben und schreckliche Ende dess viel-berüchtigten Ertz-Schwartzkünstlers D.Johannis Fausti, Endter

Poeschel, Sabine, 1988. \'Alexander Magnus Maximus – neue Aspekte zur Ikonographie Alexanders des Grossen im Quattrocento\', Römisches Jahrbuch für Kunstgeschichte, 23–24, 62 – 74

Prasser, Daniel, c. 1650. Waldeckische Chronik, Nationale Forschungs– und Gedenkstätten der Klassischen Deutschen Literatur, Weimar, in Jahrbuch der Sammlung Kippenberg, I, 1921, 322

Prodolliet, Ernst, 1978. Faust im Kino. Universitätsverlag

Puff, Helmut, 2003. Sodomy in Reformation Germany and Switzerland, 1400–1600, University of Chicago Press

Radday, Yehuda T, 1997.\'Mephisto – hebräisch? \', Muttersprache, 107.2, 133 – 148

Radermacher, Ludwig, 1927. Griechische Quellen zur Faustsage. Sitzungsberichte der Akademie der Wissenschaften in Wien. Phil.-Hist. KX, Bd 206, Abhandlung 4, Hölder– Pichler-Tempsky in Komm

Rady, Martyn, 1990. The Emperor Charles V, Longman

Reuter, Simon Heinrich, 1715. \'Sultana a.z-.zulma [Alsatanija] \' das ist, Das mächtige, doch umschränckte Reich des Teufels, Henrich Wilhelm Meyer

Reynmann, Leonhard, 1523. Practica über die grossen vnd manigfeltigen Coniunction der Planeten, die im Jar M.D.XXIV, Hieronymus Höltzel

Richter, Erich, 1938. Die Welser landen in Venezuela, W. Goldmann

Ripley, George, 1471. The Compound of Alchymy, in: Elias Ashmole, ed., 1652. Theatrum chemicum Britannicum, J. Grismond

Roberts, Alexander, and James Donaldson, eds, 1867–1872. The Antе-Nicene Fathers, 8 vols, T & T Clark

Roberts, Gareth, 1994. The Mirror of Alchemy, The British Library

Roos, Keith L., 1972. Tlie Devil in Sixteenth-Century German Literature: The Teufelsbücher, Herbert Lang

Rudwin, Maximilian, 1989. The Devil in Legend and Literature, Open Court

Ruickbie, Leo, 2004. Witchcraft Out of the Shadows: A Complete History, Robert Hale

Rulandus, Martin, 1612. Lexicon alchemiae sive dictionarium alchemisticum, Zacharias Palthenius

Rummel, Erika, 2002. The Case Against Johann Reuchlin, University of Toronto Press

Russell, Jeffrey Burton, 1986. Mephistopheles: The Devil in the Modern World. Cornell University Press

Sabatini, Raphael, 1912. The Life of Cesare Borgia, S. Paul

Scheible, Johannes, ed., 1845 – 49. Das Kloster, 12 vols, Scheible/Expedition des Klosters

_____, ed., 1851. Doctor Faust\'s Büchershatz, Scheible

Schiebel, Johann Georg, 1685. M.foh. Georg Schiebels Neu-erbautes erbauliches historisches Lust-hauß, Rußworm

Schindler, Norbert, 2002. Rebellion, Community and Custom in Early Modern Germany, trans. Pamela

Selwyn, Cambridge University Press Schoener, Gustav-Adolf, 2004. \'The Coming of a "Little Prophet": Astrological Pamphlets and the Reformation\', Esoterica, 6, 59 – 66

_____, 2007. \'The Flood of 1524: The First Mass-media Event in European History\', Esoterica, 9, 166 – 78

Schottenloher, Karl, 1907.\'Johann Schöner und seine Hausdruckerei\', Zentralbibliothek für Bibliothekswesen, 24

_____, 1913. Münchener neuste Nachrichten, no. 338, 5 July

_____, 1913. Der Rebdorfer Prior, Kilian Leib, und sein Wettertagebuch von 1513 bis 1531, Friedrich Andreas Perthes A-G

Schreinert, Kurt, 1958.\'Neue Faustsplitter\', in: Hans Werner Seiffert, ed., Beiträge zur deutschen und nordischen Literatur, Akademie-Verlag, 69 – 95

Schulze, Winfried, 1987. Deutsche Geschichte im 16.Jahrhundert, Suhrkamp

Schwab, Gustav, 1836 – 7. Das Buch der schönsten Geschichten und Sagen für Alt und Jung, 2 vols. Leisching

Schwetschke, Gustav, 1855. \'Wer war Faustus senior? \' Deutsches Museum, 548 – 551

Scot, Reginald, 1584 [reprint 1972]. The Discoverie of Witchcraft, William Brome

Shuh, Willi, 1952. Goethe-Vertonungen. Ein Verzeichnis,Artemis

Shumaker, Wayne, 1979. The Occult Sciences in the Renaissance, University of California Press

Seward, Desmond, 1974. Prince of the Renaissance: The Life of Francois I, Cardinal

Sillig, Paul Hermann, 1992. Faust in Leipzig: A Concise Chronicle of Auerbach\'s Cellar, Leipziger Verlagsgesellschaft

Smith, Preserved, 1911. The Life and Letters of Martin Luther, Houghton Mifflin Company

Spies, Johann, 1587. Historia von D. Johann Fausten, dem weitbeschreyten Zauberer und Schwarzkünstler, Spies Stopar, Ivan, 1992. Grajske stavbe v vzhodni Sloveniji, Zaloћna Park

Stoudt, Debra L., 1995. \'Probatum est per me: The Heidelberg Electors as Practitioners and Patrons of the Medical and Magical Arts\', Cauda Pavonis, 14, 12 – 18

Strauss, Gerald, 1989.\'How to Read a Volksbuch. The Faust Book of 1587\', in: Peter Boerner and Sidney Johnson, eds, Faust Through Four Centuries, Niemeyer

Summers, Montague, 1927 [reprint 1973]. The Geography of Witchcraft, Kegan Paul

Symonds, John Addington, 1917. Sketches and Studies in Italy and Greece, John Murray

Szamatуlski, Siegfried, 1895.\'Faust in Erfurt\', Euphorion, 2, 39 – 57

_____, 1889. \'Der historische Faust\', Vierteljahrschrift fur Litteraturgeschichte, 2, 156 – 9

Tanner, Norman P., ed., 1990. Decrees of the Ecumenical Councils, Sheed & Ward

Taylor, Bayard, 1949. \'Introduction\', in: Faust: A Tragedy by Johann Wolfgang von Goethe, trans. Bayard Taylor, Euphorion

Taylor, F. Sherwood, 1953 – 54. \'Some Metallurgical Processes of the Early Sixteenth Century (1530) \', Transactions of the Newcomen Society, 29

Telepnef, Basilio de, 1991. Paracelsus, Banton Press

Theens, Karl, 1948. Geschichte der Faustgestalt vom 16. Jahrhundert, Westkulturverlag

Thomas, Keith, 1971. Religion and the Decline of Magic. Oxford University Press

Thorndike, Lynn, 1915,\'Some Medieval Conceptions of Magic\', The Monist, 25, 123

_____, 1923 – 58. History of Magic and Experimental Science, 8 vols, Columbia University Press

_____, 1936a. \'Johann Virdung of Hassfurt Again\', bis, 25, 363 – 71

_____, 1936b. \'Faust and Johann Virdung of Hassfurt\', Isis, 26, 321

_____, 1942 – 3. \'Another Virdung Manuscript\', Isis, 34, 291 – 2

_____, 1947. \'Johann Virdung of Hassfurt: Dates of Birth and Death\', bis, 37, 74

_____, 1975. University Records and Life in the Middle Ages, Columbia University Press

Tille, Alexander, 1900 [reprint 1980]. Die Faustsplitter in der Literatur des sechzehnten bis achtzehnten Jahrhunderts, Emil Felber

_____, ed., 1899. Bilderverzeichnis der Bode-Tilleschen Faust-Galerie, Schmitz

Tlusty, B.Ann, 2001. Bacchus and Civic Order: The Culture of Civic Drinking in Early Modern Germany, University Press of Virginia

Todd, John M., 1982. Luther: A Life, Crossroad

Toepke, Gustav, 1884. Die Matrikel der Universität Heidelberg, Winter

Trithemius, Johannes, 1515. Liber octo questionum ad Maximilianum Cesarem, Iohanis Hasselbergen

_____, 1518. Polygraphiae libri sex, Petri for Haselberger de Aia

_____, 1605. Antipalus maleficiorum, in Johannes Busaeus, ed., Paralipomena opusculum Petri Blesensis et Joannis Trithemii aliorumque, Balthassar Lipius

_____, 1690. Annales Hirsaugienses, 2 vols, J.G. Schlegel

_____, 1723. Nepiachus, in Johann Georg Eccard, ed., Corpus historicum medii aevi, 2 vols, Jo. Frid. Gleditschii B. Fil.

Virdung, Johannes, 1503. Practica Teutsch Etliche Jar werende, Matthias Hüpfuff

_____, 1506. Ußlegung und erclerung der wunderbarlichen kunftigen erschrocklichen Ding die uns der Stern mit dem Schwantzbeteutenist, Weissenburger

_____, 1506. Practica dudesch, Dorn

_____, 1514. Interpretatio Magistri Johannis Virdungi Hassfurdensis Mathematici, Schmidt

_____, 1521. Practica teutsch, Jakob Köbel

_____, 1532. Nova Medicinae Methodvs, Iohannem Sinapium

_____, 1542. Tabulae resolutae, ed. Johannes Curio, Petreius

Vitriaco, Jacobus de, 1894.\'Hist. occid.\' in: D.C. Munro, ed. \'The Medieval Student\', Translations and Reprints from the Original Sources of European History, vol. II, University of Pennsylvania Press

Voragine, Jacobus de, 1941. The Golden Legend, Longmans, Green & Co.

Waas, Glenn Elwood, 1941. The Legendary Character of Kaiser Maximilian, Columbia University Press

Waite, Arthur Edward, 1908.\'The Pictorial Symbols of Alchemy\', Occult Review, 8.5

_____, 1911 [reprint 1995]. The Book of Ceremonial Magic, Rider

Waite, Gary K., 2002.\'Between the Devil and the Inquisitor: Anabaptists, Diabolical Conspiracies and Magical Beliefs\', in: Darren Oldridge, ed., The Witchcraft Reader, Routledge

Walker, Daniel Pickering, 2000. Spiritual and Demonic Magic, Sutton

Walz, John A. 1927. \'An English Faustsplitter\', Modern Language Notes, 42.6, 353 – 365

Ward, Adolphus W., 1901.\'Introduction\', in: Adolphus W. Ward, (ed.), Marlowe: \'Tragical History of Dr. Faustus\ Greene: \'Honourable History of Friar Bacon and Friar Bungay\', 4th ed., Clarendon

Weber, Thomas, 1990.\'War Goethes "Faust" ein Helmstadter Kind? \', Heimatgeschichte zur 1200 – Jahr-Feier: Helmstadt 782 – 1990, Gemeinde Helmstadt

Widmann, Georg Rudolf, 1599. D. Johannes Faustus: ein weitberuffener Schwartzkünstler und Ertzzäuberer, Hermanni Molleri

Wierus [Wier or Weyer], Johannes, On Witchcraft, ed. Benjamin Kohl and Erik Midelfort. Pegasus, 1998

Wild, Klaus, 2006. Franz von Sickingen, Sutton

Wilson, Stephen, 2000. The Magical Universe, Hambledon & London

Witkowski, Georg, 1896/7.\'Der historische Faust\', Deutsche Zeitschrift für Geschichte, 1, 340

Wollasch, Joachim, 1984.\'Die Benediktinerabtei St. Georgen im Schwarzwald und ihre Beziehungen zu Klöstern westlich des Rheins\', in 900 Jahre Stadt St. Georgen im Schwarzwald 1084–1084, Stadt St. Georgen, 45 – 61

Wylie, James A., 1878. The History of Protestantism, Cassell and Company

Yates, Frances, 2001. The Art of Memory, University of Chicago Press

_____, 2003. The Occult Philosophy in the Elizabethan Age, Roudedge

Ziolkowski, Theodore, 2000. The Sin of Knowledge, Princeton University Press

Рукописи

Dresden, Sächsische Landesbibliothek, Staats– und Universitätsbibliothek, N 110

Gottingen, Niedersächsische Staats– und Universitätsbibliothek, Cod. MS philos. 63

Heidelberg, Heidelberg Universitätsarchiv, H-IV-101 – 3-S36V

Heidelberg, Heidelberg Universitätsarchiv, Akten der Artistenfakultät, 1445–1501, vol. II, I, 3, no. 49, fol. 113v 114r, 123r

Leipzig, Universitäts Bibliothek Leipzig, Stadtbibliothek, 935

Leyden, Rijksmuseum van Oudheden, Papyrus X London, British Library, Additional MS 10, 764, fol. 109v

London, British Library, Additional MS 15217, fol. 34v, 38

London, British Library, Additional MS 36674

London, British Library, Harley 6453

London, British Library, Sloane 1307

London, British Library, Sloane 3826, fol. 1r – 57r

Malta, National Library of Malta, Valletta, Archives of the Order of St. John, 412, fol. 183r

Manchester, John Rylands University Library of Manchester, Rylands Latin MS 105

Munich, Bayerische Staatsbibliothek MS Cgm 598

Munich, Bayerische Staatsbibliothek, CLM 849

Nuremberg, Germanisches Nationalmuseum, MS 33733, fol. 43 – 47v

Nuremberg, Germanisches Nationalmuseum, MS 33740, fol. 8v-10v, fol. I3v-14v

Nuremberg, Germanisches Nationalmuseum, MS 80061, fol. 156 – 160v

Nuremberg, Germanisches Nationalmuseum, MS 198353, fol. 123v-I24r

Oxford, Bodleian Library MS Ashmole 1487, II: 26, fol. 182 – 196

Oxford, Bodleian Libray, Rawlinson MS D 252

Oxford, Bodleian Library, Rawlinson MS D 893, fol. 103

Paris, Bibliothéque Nationale de Paris, Cod. Lat. Par. 8643 (II), fol. 125r-125v

Stuttgart, Hauptstaatsarchiv, A 502 (Kloster Maulbronn), Bü 24

Vatican, Vatic. Palat. Lat. 1375

Vatican, Vatic. Palat. Lat. 1439

Wolfenbüttel, Herzog-August-Bibliothek, MS Extrav. 286.1

Wolfenbtittel, Herzog-August-Bibliothek, MS Helmst. 1169

Wolfenbüttel, Herzog-August-Bibliothek, Cod. Guelf. 92 Extrav.

Würzburg, Stadtarchiv, Biographische Abteilung, cod. o. Sign., s.v. Trithemius

Würzburg, Universitätsbibliothek, M. p. th. F. 64b

Фото с вкладки

Доктор Фауст (предположительно). Неизвестный художник

Табличка на доме в Книтлингене, где, согласно легенде, родился Фауст

Музей Фауста в Книтлингене. Современный вид

Двор монастыря Маульбронн. Современный вид

Эрфурт. Гравюра конца XV в.

Иоахим Камерарий. Неизвестный художник

Иоганн Тритемий. Фрагмент надгробия

Франциск I. Художник Ж. Клуэ Младший

Климент VII. Художник С. Пьомбо

Георг фон Фрундсберг. Книжная иллюстрация XIX в.

Мартин Лютер. Художник Л. Кранах Старший

Знамя с башмаком. Гравюра XVI в.

Титульный лист «Народной книги о Фаусте»

Алхимик. Гравюра П. Брейгеля Старшего

Святой Иаков и волшебник Гермоген. Гравюра П. Брейгеля Старшего

Алхимическая лаборатория в Праге. Реконструкция

Дом Фауста в Праге

Мефистофель. Скульптор М.М. Антокольский

Фауст. Художник Рембрандт

Орудия пыток, использовавшиеся во время судов над ведьмами. Со старинной гравюры

Полет Фауста и Мефистофеля. Художник М.А. Врубель

Фауст и Маргарита в саду. Художник А. Шефер

Пирушка в «Погребе Ауэрбаха». Иллюстрация к «Фаусту» В. Гете П.-Й. фон Корнелиуса

Фигуры Фауста и Мефистофеля у «Погреба Ауэрбаха»

«Аптека Фауста» в Книтлингене

Скульптура Фауста у ратуши Книтлингена

Гостиница «Zum Löwen» в Штауфене

Картина, изображающая смерть Фауста, на стене гостиницы «Zum Löwen»

Фауст. Портрет анонимного немецкого художника XVII в.

Примечания

1. Ziolkowski, 2000; примерно то же говорил Russell, 1986:58.

2. Tille, 1899, 1900; Shuh, 1952; Aign, 1975; Prodolliet, 1978; Mahal, 1980:6; Meier, 1990: 685–820; Durrani, 2004:4.

3. Например, ни Shumaker, 1979, ни Walker, 2000, не упомянули о Фаусте в работах о магии эпохи Возрождения; Russell, 1986:58, посвятил Фаусту один абзац, а Mebane, 1989:53 и Clark, 1997:405 упомянули его лишь вскользь.

4. Würzburg cod. o. Sign., Brann, 1999:105.

5. Luther, 1912–1921, no. 1059.

6. «За»: Witkowski, 1896/7; Henning, 1959; Mahal, 1980. «Против»: Petsch, 1910; Beutler, 1936; Baron, 1983.

7. «Народная книга» (Volkshuch в Германии) – жанр популярной литературы, пересказывающей легенды о Фаусте.

8. Процитировано в Mackenney, 1993: 216–217.

9. Процитировано в Tille, 1900: 74–75.

10. В этом виде имя Фауста упоминается в «Истории» 1587 года.

11. Milchsack, 1892; Füssel, Kreutzer, 1988:224 – 33; Baron, 1992.

12. Например, Konneker, 1991 считает «Историю» развлекательной книгой, а Baron, 1992:155 придерживается иного мнения. Парадоксальную природу книги подчёркивают Füssel and Kreutzer, 1988:334.

13. Lercheimer, 1888:41–43; Baron, 1992:38, 55–58.

14. Henning, 1966:430–445.

15. Durrius (также Durrü, или Dürr), 1676 (опубликовано в 1726 году), а также, например, Neumann, 1683.

16. Из 48 источников XVI века, включавших письменные работы (без учёта выпущенных редакций), ссылки в литературе или театральные постановки, можно насчитать 38 таких, где упоминается имя Фаустус, и лишь три, в которых говорится о Фаусте. В остальных работах использованы различные производные от этих имён. Поскольку в немецких текстах использовалось написание «Фаустус», вопрос о его немецком либо латинском происхождении теряет смысл. Более того, именно Росхирт первым ввёл в обращение имя Фауст.

17. «Псевдо-Климентины» (группа памятников древнехристианской письменности, связываемых с именем святого Климента Римского или частично приписываемых ему), в том числе «Гомилии» (или «Беседы»), «Узнавания» (или «Встречи») и, в меньшей степени, «Каноны святых Апостолов». (Названия процитированы по книге: Сидоров А.И. Курс патрологии. М.: Русские огни, 1996. – Примеч. перев. ).

18. «Императорская хроника» – немецкая поэма середины XII века (ок. 1141), приписываемая священнику Конраду, дошедшая до нас в многочисленных рукописных копиях; см. также «Золотую легенду» XIII века – сочинение Иакова Ворагинского, к 1500 году выдержавшее 74 латинских издания и переведенное как на верхне-, так и на нижненемецкий языки.

19. В «Гомилиях» отца называют Фаустусом, двух братьев – Фаустинусом и Фаустинианусом.

20. Butler, 1948 обходит эту проблему. 1478 год приводят Mahal, 1979, c.1980:72, а также Hoppmann, 1998:185; Mahal, 1980:10 также приводит дату ок. 1480 года; другие упоминания включают варианты: Mahal, 1990b:74–26 декабря 1478; Beutler, 1936–1465 – 1468; Baron, 1978:18 – 1466 или 1467; Battus, 1592, fol. – 1491. См. также Henning, 1966:430, no. 3148.

21. По оценке автора.

22. См. замечания относительно имени Faustus.

23. Ward, 1901: n.p.

24. Sylke Titzmann, Stadtverwaltung Stadtroda, из личной беседы, 20 сентября 2006.

25. Определение Hedelbergensis нередко цитируется как Hedebergensis (см. например, Tille, 1900:5, а также Palmer, More, 1936:87), но после изучения оригинала я могу категорически утверждать, что, хотя Муциан не использовал заглавные буквы, Hedelbergensis – это правильное написание. Кроме того, здесь, как и в других источниках, части имени не разделены запятой.

26. См., например, Palmer and More, 1936:87; Butler, 1948:122; Bates, 1969:3.

27. Düntzer in Scheible, 1845 – 9, V:36.

28. Подразумевались также Helmstheus и Helnntheus. См. Baron, 1978:15. Идея, высказанная у Keefer, 2007:30, n. 1, не выглядит убедительной.

29. Babinger, 1912 пришёл к такому же выводу; см. также Beutler, 1936; Baron, 1978; Grafton, 1999 и 2001, а также Keefer, 2007.

30. Процитировано из: Manlius, 1563:44.

31. Mahal, 1980:225 – 6.

32. Tim Lorke, Архив и Музей Фауста в Книтлингене, 1 марта 2005.

33. Mahal, 1980:227, 1990:16, 1990b:81.

34. Frank Baron, директор центра германо-американских исследований Канзасского университета, личная беседа от 1 декабря 2008.

35. Записи датированы 1521, 1523 1545 годами. См. Mahal, 1980:228, 1990b:89.

36. Lang, 1985:308 – 15 высказывался также критически.

37. Paris, Cod. Lat. Par. 8643 (II), fol. 125r – 125v; Allen, 1914; Baron, 1978:92, n. 22, and 1989:297–302.

38. Möller, 1936.

39. Toepke, 1884:370; Heike Hamberger, директор Архива и Музея Фауста в Книтлингене, 2 марта 2005.

40. Бутцбах был типичным странствующим учёным и впоследствии стал приором монастыря. Его первая встреча с Тритемием произошла в 1496 году, в дальнейшем Бутцбах поддерживал контакты с Рейхлином и другими видными гуманистами. Allen, 1914:59, 76–77.

41. Процитировано в Tanner, I990: n.p.

42. Процитировано в Aries, Duby, 1989:173, исправленное издание.

43. Cato, Monosticha Catonis 4.

44. Процитировано в Allen, 1914:113.

45. Высказывания Иннокентия процитированы по: Burns et al., [980:353 – 7; de Vitriaco, 1894, II, 3: 19–20.

46. Процитировано в Pachter, 1951:93.

47. Luther, 2006:n.p.

48. R. Haasenbruch, Университет Галле-Виттенберга, личная беседа, 18 октября 2005.

49. Strauss, 1989:35.

50. Allen, 1914:87; Hale, 1977:286; Mahal, 1980:212.

51. Edyta Paruch, Jagiellonian University, Krakow (личная беседа от 8 февраля 2005 и 16 марта 2005) по моей просьбе ознакомилась с Chmiel, 1892, а также с Gariorowski, 2004.

52. Waite, 1911:103; Rudwin, 1989:186.

53. Связавшись со всеми наиболее вероятными университетами, я не успел получить ответы от всех. Из числа ответивших (в добавление к случаям, описанным в тексте) можно упомянуть Эрфурт, Фрайбург, Ингольштадт, Лейпциг, Тюбинген и Вюрцбург. Ранее аналогичное исследование провёл Henning, 1959:112 – 4.

54. Процитировано в работе: Baron, 1978:16, 92.

55. Wylie, 1878, vol. 1, bk 5, chap. 2.

56. Heidelberg, H-IV-101-3-S36v, опубликовано у Toepke, 1884, L467; Mahal, 1980:245 – 6.

57. Heidelberg, Akten der Artistenfakultät, fol. 113v, 114r; Toepke, 1884:370.

58. Baron, 1978:18-9.

59. Baron, 1978:19–21, 94, n. 17; Stoudt, 1995:12 – 8.

60. Heidelberg, Akten der Artistenfakultät, fol. 123r.

61. Toepke, 1884:397; Baron, 1978:18, 93, n. 4.

62. Seuter, 1534; Baron, 1989:301; Grafton, 1999:61.

63. Alien, 1914:214; Pachter, 1951:101, 178; Hale, 1977:24, 29–30; Garin, 1983:77.

64. Процитировано в работе: Hale, 1977:225.

65. Sabatini, 1912, ch. 8, а также Summers, 1927:42, оба источника приводят субъективное мнение Франческо Гвиччардини (1483–1540), итальянского историка времён Возрождения. Сабатини отвергает выдвинутые Гвиччардини обвинения, а Саммерс, как известно, склонен верить в такие вещи. В работе Symonds, 1917, III:191 – 8, предположение о экстиспиции во времена Адриана, так же как случай с Манфреди, обсуждается критически (высказывается мнение, что этот слух пустил древнеримский историк Кассий Дион). Версия об экстиспиции не поддерживается современными историками.

66. Scheible, 1845 – 49 V:1107 – 116, 1124 – 34; Henning, 1966:438 no. 3194, 443 no. 3217.

67. Хотя постоялый двор, где якобы останавливался Фауст, считается самым старым в Европе, письмо Тритемия едва ли может служить доказательством. Учитывая важное положение Гельнхаузена, можно уверенно предположить, что в городе находилось более одного постоялого двора. К тому же Тритемий тоже мог остановиться в другом месте – например, в приюте францисканского монастыря. Данные получены из разговоров с местными историками: Gudrun Kauck, 18 июня 2008; Uschi Flacke, 26 июня 2008 года; Vanessa Dippel, 26 июня 2008; Axel Obkircher, 28 июня 2008; также из общения с P. Rtihl, нынешним владельцем отеля «У льва», www.zum-loewen-gelnhausen.de, 18 июня 2008; см. также Mansfeld, 1966.

68. Trithemius, 1507 [1536:312].

69. Trithemius, 1507 [1536:312].

70. Trithemius, Würzburg cod. o. Sign., процитировано в работе: Brann, 1999:72 – 3.

71. Hartlieb, 1998:69.

72. Agrippa, 1651:489 – 90.

73. Тритемий в письме графу Вестербургскому, 1503, процитировано в работе: Brann, 1999:120.

74. Würzburg cod. o. Sign., процитировано в работе: Brann, 1999:72.

75. Agrippa, 1651:567ff.

76. Agrippa, 1651:524. В работе «Оккультная философия» Агриппа упомянул о Залмоксисе всего дважды, в сравнении с 14 упоминаниями о Заратустре.

77. Процитировано в работе: Lilly, 1647:42–56.

78. Roberts and Donaldson, 1867–1872, vol. I.

79. Trithemius, 1507 [1536:313].

80. Из письма Тритемия Иоганну Брахту, Вюрцбург, 31 октября 1506, процитировано в работе: Brann, 1981:56.

81. Trithemius, 1507 [1536:313].

82. Trithemius, 1507 [1536:313].

83. Trithemius, 1507 [1536:313].

84. Trithemius, 1690.

85. Данные о рукописи Codex 849 см. в работе: Kieckhefer, 1989; Begardi, 1539:17.

86. Trithemius, 1507 [1536:313].

87. Над дверью в подвал можно с трудом разобрать стёртую дату «15…».

88. Trithemius, 1507 [1536:313]

89. Процитировано в работе: Brann, 1999:70.

90. Процитировано в работе: Brann, 1999:70.

91. Процитировано в работе: Muir, 1913, ch. II.

92. Julius Reisek, Heimatwissenschaftliche Zentralbibliothek, разговор от 12 марта 2007; Dr Michael Vesper, Geschaftsfuhrer Bad Kreuznach Tourismus und Marketing, личный разговор от 12 и 20 марта 2007; Heinrich Laun, краевед из города Бад-Кройцнах, личный разговор от 13 марта 2007.

93. Trithemius, 1507 [1536:313].

94. Процитировано в работе: Wylie, 1878, vol. 1, bk 6, ch. 1.

95. Wylie, 1878, vol. 1, bk 6, ch. 1; Bax, 1967.

96. Lassalle, 1910:iii.

97. Trithemius, 1507 [1536:313].

98. Lercheimer, 1597:42.

99. Процитировано в работе: Manlius, 1563:44.

100. Puff, 2003:17, 28–30.

101. Kramer, Sprenger, 1485 (1996:55); Lea, 1957, L232; Monter, 1976:135 – 6, 197 – 8 and 1985:41–55; Puff, 2003:5, 7, 23.

102. Quoted in Brann, 1999:53.

103. Hartlieb, 1998:119.

104. John of Salisbury, 1938:146–147.

105. Trithemius, 1507 [1536:313 – 4].

106. Процитировано в работе: Puff, 2003:131.

107. Andreas Stiborius, согласно цитате из работы: Mahal, 1980:79.

108. Vatic. Palat. Lat. 1439, fol. 39r; см. также рукописи Вирдунга Vatic. Palat. Lat. 1375 and 1391.

109. Trithemius, 1518:103.

110. Письмо Тритемия, адресованное Рутгеру Сикамберу, 12 сентября 1506, процитировано в работе: Brann, 1981:51.

111. Guicciardini, 1579:405.

112. Процитировано в работе: Mackenney, 1993:91.

113. Опубликовано под заголовком Die Emeis, 1516.

114. Scheible, 1845 – 49, vol. II; Buder, 1949:159, 193, 197.

115.  Ландскнехты – пешие воины, пехотинцы; немецкие наемники эпохи Возрождения. В отличие от рыцарей, были в основном представителями низшего сословия.

116. Melanchthon, 1594:76 (перевод С.А. Акулянц. Процитировано в работе: Жирмунский В.М. Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978).

117. Manlius, 1563:43 (процитировано там же).

118. Mathers, 1989:73, 1997:44, 51, 57.

119. Kramer and Sprenger, 1996:105; Инститорис Генрих, Шпренгер Яков. Молот ведьм / Пер. с лат. Н. Цветков. Вступ. ст. С. Лозинского. Амфора, 2007.

120.  Там же.

121. Хотя Эразм написал книгу 1509 году, публикация осуществилась только в 1511-м.

122. Процитировано в работе: Brann, 1981:117.

123. Agrippa, To the Reader, 1651: n.p.

124. Agrippa, To the Reader, 1651: n.p.

125. Agrippa, 1651:2.

126. Agrippa, 1651:355.

127. Об этом сказано в «Вольфенбюттельской рукописи». См. также работы Tille, 1900:93; Bechstein, 1930:285.

128. Mutianus, 1513, fol. 97r.

129. Процитировано в работе: Gillert, 1890:382–383.

130.  Там же.

131. Процитировано в работе: Pachter, 1951:33.

132. Процитировано в работе: Szamatуlski, 1895:54.

133. Also Faust-Gäßchen. Grässe, 1868:339 – 40; Neubert, 1932:32; Fehrle and Schrom, 1953, Durrani, 2004:29.

134. Процитировано в работе: Szamatуlski, 1895:54.

135.  Там же.

136.  Там же.

137.  Там же.

138.  Там же.

139. Grässe, 1868:339 – 40.

140. P.F., 1592:71; Bechstein, 1930:285.

141. Процитировано в работе: Szamatуlski, 1895:55.

142.  Там же.

143.  Там же.

144.  Там же.

145.  Там же.

146. Grässe, 1868:339–340.

147. Lavater, 1569:92a.

148. Kramer and Sprenger, 1996:105.

149. Jirásek, 1931; Monikes, 2003; Holger Kempkens, личная беседа, 11 мая 2006.

150. Процитировано в работе: Szamatуlski, 1895:56.

151.  Там же.

152. Процитировано в работе: Kieckhefer, 1997:47.

153. Grässe, 1868:339 – 40.

154. Camerarius, 1591:315. Перевод С.А. Акулянц процитирован по книге: Жирмунский В.М. Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978.

155.  Там же.

156.  Там же.

157. Процитировано в работе: Szamatуlski, 1895:56.

158.  Там же. Позднее история о прибитых к воротам тезисах Лютера была опровергнута, и это обычно считают легендой, пущенной в оборот Меланхтоном.

159. Процитировано в работе: Szamatуlski, 1895:56.

160.  Там же.

161.  Там же.

162.  Там же.

163.  Там же.

164. Процитировано в работе: Tanner, 1991: n.p.

165. Процитировано в работе: Tanner, 1990: n.p.

166. P.F., 1592:2; Народная книга «История о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике». Перев. Р.В. Френкель (процитировано по книге: Жирмунский В.М. Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978).

167. Процитировано в работе: Walz, 1927:361. 3.P.F., 1592:2.

168. P.F., 1592:2.

169. P.F., 1592:3.

170. P.F., 1592:3.

171. Scheible,1845-49.

172. Goethe, 2001, 1.3.1335-6, 1338.

173. См. Beckers, 1984.

174. Bächtold-Stäubli, Hoffmann-Krayer, 1927–1942.

175. Dürrius (1676, опубликовано в 1726); см. также Tille, 1900:234; Bächtold-Stäubli, Hoffmann-Krayer, 1927 – 42.

176. Опровергнуто в работе: Kiesewetter, 1893. Bächtold-Stäubli, Hoffmann-Krayer, 1927 – 42; подтверждено в работе: Butler, 1948:132, 1949:164, Russell, 1986:61, Empson, 1987; Füssel, Kreutzer, 1988:188; Baron, 1992:125.

177. Burdach, 1912; Durrani, 1977.

178. См. Bächtold-Stäubli, Hoffmann-Krayer, 1927–1942.

179. Bächtold-Stäubli, Hoffmann-Krayer, 1927–1942.

180. Oehlke, 1913:198–199, повторено в работе: Radday, 1997:133–148.

181. Marlowe, 1616,11.1.32, перевод Н.Н. Амосовой; Goethe, 1949,1.4.1715, перевод Н. Холодковского.

182. P.F., 1592:6.

183. P.F., 1592:7.

184. Mat. 26:27 – 8; Mark 14:23 – 4; Luke 22:20; John 5:54.

185. Nibelungenlied 5.2054; Bachtold-Staubli, Hoffmann-Krayer, 1927 – 42,1:1430 – 42; Hsia 1988:8–9.

186. Scheible, 1845 – 49; Thorndike, 1915:123; Kieckhefer, 1989:162; Ruickbie, 2004:22 – 5.

187. Nider, Formicarius, процитировано в работе: Bailey, 2003:40, с исправлениями.

188. Kramer and Sprenger, 1996:76 (перевод С. Лозинского).

189. Trithemius, 1515:5; Francesco Maria Guazzo (1608 [1988:17]).

190. Agrippa, 1651:226.

191. Kors and Peters, 1991:238.

192. Процитировано из работы: De Voragine, 1941:312.

193. Процитировано из работы: Palmer, More, 1936:60–75.

194. Процитировано в работе: Hsia, 1988:133.

195. Baron, 1992:56 – 7.

196. P.F., 1592:6–7.

197. Эти два имени были впервые связаны в Fürstlich Wurttembergisches Dienerbuch XVII века; данные о визите Фауста в Маульбронн основываются на местной легенде, которую рассказал эфор Маульброннского монастыря Tobias Kuenzlen во время одной из моих поездок, 1 марта 2005 года. Автор работы Mahal, 1980:197 также убеждён, что Фауст был в этом монастыре.

198. Запись из Fürstlich Württembergisches Dienerbuch была позднее воспроизведена в рукописном виде. См.: Maulbronner Aktenverzeichnis, Stuttgart, Hauptstaatsarchiv, A 502 (Kloster Maulbronn), Bü 24.

199. Вероятно, впервые эту историю рассказал в 1849 году немецкий поэт Юстиниус Кернер (1786–1862), в своё время учившийся в школе Маульбронна.

200. Mahal, 1980:36, 196 – 8; Anstett-Janßen, 1999:43; исследование на месте, 1 марта 2005.

201. Trithemius, 1507 [1536:313].

202. Kramer, Sprenger, 1996:2.

203. Ashmole, 1652:107–193; Jacobi, 1988:84.

204. См. примеры в British Library MS Harley 6453.

205. Oxford, Бодлеанская библиотека Оксфордского университета, MS Ashmole 1487,11:26, fol. 182–196.

206. Бодлианская библиотека Оксфордского университета, MS Rawlinson D. 893, fol. 103.

207. Dresden N 110, Nuremberg 80061, fol. I56-I6Ov, Munich Cgm 598.

208. Nuremberg 33733, fol. 43 – 47v, около 1455–1457.

209. Nuremberg 33740, fol. 8v – 10v, fol. I3V–I4V, около 1556–1564.

210. Nuremberg 198353, fol. 123v – 124r, середина XV века.

211. Nuremberg 198353, fol. 8 – 55v, середина XV века.

212. Wolfenbüttel MS Extrav. 286.1, 1505–1507.

213. Датировано 1471, но впервые опубликовано в 1591.

214. Ashmole, 1652.

215. Martinуn-Torres, et al., 2003.

216. Процитировано в работе: Roberts, 1994:45.

217. Как правило, алхимиками были мужчины. Единственной отмеченной в истории женщиной-алхимиком была Мария Пророчица (фигура скорее аллегорическая).

218. Процитировано в работе: Holmyard, 1957:245.

219. Процитировано в работе: Shumaker, 1979:163.

220. Алхимические термины не были стандартизированы и отличаются разнообразием. Процитировано из: Ripley 1471:129 – 40, 144 – 50, 173 – 9,181 – 5, 286, 381.

221. Процитировано в работе: Brann, 1981:101. Первоначальная надпись была утрачена в 1720 году при переносе могилы Тритемия в Nothelferkapelle des Neumünsters.

222. Geber, 1928:110, Rulandus, 1612:167.

223. Pachter, 1951:114, 116, 305, 314.

224. По данным из работы: Shumaker, 1979:174.

225. Процитировано в работе: Ashmole, 1652:94.

226. Репродукция из работы: Hofmann, 1940: титульная страница.

227. Процитировано в работе: Rady 1990:20.

228. Процитировано в работе: Rady, 1990:20.

229. P.F., 1592:66 – 7.

230. Процитировано в работе: Butler, 1948:134.

231. Tille, 1900:1057 – 8.

232. Georg III, 1520.

233. P.F., 1592:22 – 3 (процитировано в работе: Жирмунский В.М . Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978).

234. См.: Tille, 1900:6, Palmer, More, 1965:88 – 9, Bates 1969:3, Baron, 1978:44, Mahal, 1980:365.

235. P.F., 1592:52 – 3.

236. Процитировано в работе: Lea, 1957,1:419.

237. P.F., 1592:40 – 1 (перевод С.А. Акулянц. Процитировано в работе: Жирмунский В.М . Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978).

238. P.F., 1592:53.

239. P.F., 1592:53.

240. P.F, 1592:53–54.

241. P.F., 1592:54.

242. Scheible, 1845 – 49, H:853 – 4.

243. Процитировано в работе: Grafton, 1999:53.

244. Schoener, 2007:174.

245. Mackay, 1841, ch. 5, n.p.

246. Thomas, 1971:288. Упоминаний в британских источниках за 1518–1525 годы не найдено.

247. Grafton, 1999:55.

248. Niccoli, 1990:167.

249. Процитировано в работе: Mackenney, 1993:27.

250. Miller, 2003:8, 9.

251. Письма Лютера (John Ruhel, 4 May 1525; Nicholas Amsdorf, 30 May 1525), процитировано в работе: Smith, 1911:162, 164 – 5.

252. Luther, 1957, 46:47–55.

253. P.F., 1592:60.

254. Процитировано в работе: Roos, 1972:54.

255. Tlusty, 2001:113; Aries, Duby, 1989:428.

256. P.F., 1592:57 – 8.

257. Процитировано в работе: Grafton, 1999:52.

258. Процитировано в работе: Sillig, 1992:5.

259. Sillig, 1992: 3–7, 11, 63, 78.

260. Sillig, 1992:3.

261. P.F., 1592:45.

262. P.E, 1592:9,29.

263. Sillig, 1992:24 – 6.

264. Процитировано в работе: Sillig, 1992:40.

265. Sillig, 1992:29.

266. Sillig, 1992:31, 39.

267. Sillig, 1992:31 – 2.

268. Cellini, 1910:XXXIV.

269. Manlius, 1563:44 (перевод С.А. Акулянц. Процитировано в работе: Жирмунский В.М . Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978).

270. Manlius, 1563:44 (процитировано там же).

271. Yates, 2001:135 (процитировано по: Френсис Йейтс. Искусство памяти / пер. Е. Малышкин, Фонд поддержки науки и образования «Университетская книга». СПб., 1997).

272. Gottingen Cod. MS philos. 63.

273.  Аркебуза ( фр. arquebuse) – гладкоствольное, фитильное дульнозарядное ружьё, один из первоначальных образцов ручного огнестрельного оружия, появившийся в первой трети XV века. Стрельбу вели с треноги или вилочной подставки.

274. Процитировано в работе: Oman, 1937:184.

275. Ben Joshua ben Meir, 1836.

276. Leipzig 935, fol. 15r.

277. Процитировано в работе: Rady, 1990:51.

278. Pachter, 1951:104–105.

279. P.F., 1592:36.

280. P.F., 1592:36.

281. P.F., 1592:36 (перевод С.А. Акулянц. Процитировано в работе: Жирмунский В.М . Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978).

282. P.F., 1592:36.

283. P.F., 1592:36.

284. Marlowe, 1616, III.2.97–98 (процитировано по: Кристофер Марло . Трагическая история доктора Фауста / Пер. Н. Н. Амосовой).

285. Процитировано в работе: Seward, 1974:149.

286.  Там же.

287. Cellini, 1910:XXXIV.

288. На этот счёт приводят различные мнения и даты.

289. Процитировано в работе: Mackenney, 1993:120.

290. Waite, 1911:112.

291. Nauert, 1965:216.

292. Например, Blume, 1914, а также Mahal, c. 1980:39.

293. Agrippa, 1651:561.

294. Процитировано в работе: Rudwin, 1989:69.

295. Процитировано в работе: Seward, 1974:34.

296. P.F., 1592:34.

297. Agrippa, 1651:564.

298. Agrippa, 1651:563.

299. Agrippa, 1651:566.

300. Nauert, 1965:94–96.

301. Leib, 1528; Schottenloher, 1913:92–93 (процитировано по работе: Жирмунский В.М . Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978).

302.  Там же.

303. Орден известен под многими названиями – например, Странноприимный Дом Иерусалимского Госпиталя, орден Святого Иоанна или Мальтийский орден.

304. Письмо о. Бернардиуса, написанное о. Георгу Шиллингу, 2 мая 1526 (Malta, 412, fol. 183r).

305. Процитировано в работе: Baron, 1978:47, 100, n. 14; Valeria Leonardi, Sovereign Military Order of Malta, личный контакт, 17 января 2006.

306. Destinacije.com, 13 January 2006.

307. Stopar, 1992.

308. Ingolstadt Ratsprotokolle, 1523/94, fol. 70v und 1527/30, fol 49v; Mahal, 1980:140 (перевод С. А. Акулянц).

309. Begardi, 1539:17a.

310. Mahal, 1980:139, 368; данные полевых исследований, 27–28 февраля 2005.

311. Процитировано в работе: Telepnef, 1991:24.

312. Отсутствие данных об учёбе Фауста подтвердил доктор Вольфганг Смолка из архива Университета имени Людвига Максимилиана в Мюнхене; разговор состоялся 24 января 2008 года.

313. Процитировано в работе: Wilson, 2000:381.

314. Процитировано в работе: Pachter, 1951:175, 176.

315. Melanchthon, 1594, pt IV (перевод С. А. Акулянц).

316. P.F., 1592:49, 50 (перевод С. А. Акулянц).

317. P.F., 1592:50.

318. Kramer and Sprenger, 1996:80, 126.

319. P.F. 1592:51.

320. P.F. 1592:51.

321. P.F. 1592:51.

322. Процитировано в работе: Poeschel, 1988.

323. P.F. 1592:52.

324. Baron, 1992:103 – 4.

325. Manlius, 1563:44 (перевод С. А. Акулянц).

326. Lercheimer, 1597:42 (перевод С. А. Акулянц).

327. Lercheimer, 1597:42.

328. Lercheimer, 1597:43.

329. Schwab, 1836 – 7:n.p.

330. Lercheimer, 1597:42.

331. Lercheimer, 1597:85.

332. Lercheimer, 1597:85. Лютер вспоминал похожий случай, см. Lea, 1957, I:420.

333. Lercheimer, 1597:85.

334. Grässe, 1868:391 – 2.

335. См. P.F., 1592:69–70, для примера.

336. Grässe, 1868:391 – 2.

337. P.F., 1592:67.

338. P.F, 1592:67 – 8.

339. P.F, 1592:68 – 9.

340. Nuremberg, 1532, fol. 12r.

341. Neubert, 1932:16.

342. P.F, 1592:9.

343. Manlius, 1563:44 (перевод С. А. Акулянц).

344. Доктор Хиршманн, директор городского архива Нюрнберга, см. в работе: Mahal, 1980:147.

345. Scheible, 1845 – 49,V:1142f.

346. Scot, 1584:217–225.

347. Минуччи Вильгельму Баварскому, 25 марта 1583, см. Tille, 1900:56.

348. Агриппа фон Виду, Мехелен, январь 1531, см. Agrippa, 1651.

349. Blume, 1914; Mahal, 1980:204 – 5.

350. Wierus, 1568:142 (перевод С. А. Акулянц).

351. Wierus, 1568:143; не Бабенберг, в отличие от Mahal, 1980:204.

352. Wierus, 1568:143.

353. Например, Butler, 1948:121 – 2.

354. Von Hutten, 1540 (процитировано в работе: Жирмунский В.М . Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978).

355. British Library, Add. 15217, fol. 34v, 38.

356. Camerarius, 1536:5.

357. Процитировано в работе: Arthur, 1999:15.

358. Arthur, 1999:17.

359. Arthur, 1999:18.

360. Arthur, 1999:61.

361. Arthur, 1999:29–33.

362. Arthur, 1999:40.

363. Nauert, 1965:113 – 4.

364. Prasser, c. 1650 [1921:322].

365. Это местная легенда, связанная с возрастом здания. См. Medding, 1980.

366. Arthur, 1999:165.

367. Prasser, c. 1650 [1921:322].

368. Arthur, 1999:178.

369. Gast, 1548:280 – 1.

370. Gast, 1548:280 – 1.

371. Gast, 1548:280 – 1.

372. Agrippa, 1651:490 – 1.

373. Von Zimmern, 1881,111:529 (процитировано в работе: Жирмунский В.М . Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978).

374. Карл Август Барак, редактор «Циммерской хроники» (1881), ранее уже идентифицировал этот город как Ликсхайм.

375. Mahal, 1980:210; Wollasch, 1984:45–61.

376. Gast, 1548:281.

377. P.F., 1592:38.

378. P.F., 1592:39.

379. P.F., 1592:39.

380. Процитировано в работе: Ginzburg, 1990:172.

381. Gesner, 1577, fol. 1a.

382. Gast, 1548:281.

383. Camerarius, 1536:4. Гаруспики (от слова ауспиции ) – римские священнослужители, наученный гаданию по внутренностям жертвенных животных.

384. Camerarius, 1568, fol. 161r – 162v.

385. Ellinger, 1889:318 – 9; Arthur, 1999:125.

386. Camerarius, 1536:4, Homer, Iliad, II.197 (процитировано по: Гомер. Илиада / Пер. с древнегреч. Н.И. Гнедича).

387. Camerarius, 1536:4, Virgil, Aeneid, VI.788–800 (процитировано по: Вергилий. Энеида (Отрывки). Эней в подземном царстве / Пер. А.В. Артюшкова ).

388. Wolfenbüttel MS, ch. 59.

389. P.F., 1592:73.

390. P.F., 1592:73.

391. Luther, Lauterbach Extract, 1537 (перевод С.А. Акулянц).

392. Wierus, 1568:143 (перевод С. А. Акулянц).

393. P.F., 1592:54.

394. Процитировано в работе: Durrani, 2004:78 (перевод Н.Н. Амосовой).

395. P.F., 1592:10.

396. Процитировано в работе: Schindler, 2002:186.

397. Процитировано в работе: 1989:105.

398. Harrington, 1995.

399. P.F., 1592:73.

400. P.F., 1592:74.

401. P.F., 1592:74.

402. P.F., 1592:75.

403. Scheible, 1845 – 49, 11:793.

404. Weber, 1990.

405. Thomas, 1971:227 – 31, Monter, 1976:29, Yates, 2003:83 – 4.

406. Burr, 1891:45–46.

407. Luther, I998:n.p.

408. Wierus, 1568:142.

409. Gesner, 1577, fol. ir.

410. Gast, 1548:281 (перевод С.А. Акулянц).

411. Manlius, 1563:43 (перевод С.А. Акулянц).

412. Wierus, 1568:144 (перевод С.А. Акулянц).

413. Camerarius, 1591:314.

414. Exempla insignia [etc.], Wolfenbuttel 1169, fol. 114v.

415. Von Zimmern, 1881, 111:529.

416. Jenny, 1959, passim.

417. Lercheimer, 1597:42 (перевод С.А. Акулянц).

418. Кроме Tille, 1900, см. также: Bechstein, 1930:113–114, Durrani, 2004:382–383.

419. Jebens, 2001:44–47.

420. Mahal, n.d., 13; Geiges, 1981:36–38. Книга Николаи хранится теперь в музее города Штауфен (Stubenhausmuseum).

421. Geiges, 1981:16, 21; Mahal, 1990:12; Jebens, 2001:47.

422. Информация получена от владельцев, а также во время поездки 23 февраля 2005 года.

423. P.F., 1592:81.

424. P.F., 1592:80.

425. P.E, 1592:81 (процитировано в работе: Жирмунский В.М. Легенда о докторе Фаусте. М.: Наука, 1978).

426. P.F., 1592:81.

427. Von Zimmern, 1881, 111:529.

428. Guazzo, 1608 (1988:112).

429. Guazzo, 1608 (1988:111).

Сноски

1

Здесь и далее текст Марло в переводе Н.Н. Амосовой.

Content

Руикби Лео Фауст

Лео Руикби Фауст

Благодарности

1. Скандал времён Ренессанса

2. Рождение дьявола (1466)

Загадочное рождение

3. Дьявольский факультет (1472–1489)

В башне из слоновой кости

4. Явление мага (1500–1506)

Папа-чернокнижник

Князь некромантов

Наследник Заратустры

Новый Ездра

Чудеса в Вюрцбурге

5. Преступления на сексуальной почве в Кройцнахе (1507)

«Весьма склонный ко всему мистическому»

Гнуснейший из пороков

6. Время заклятий (1507–1512)

При дворе курфюрста Палатината

Заклятие адских духов

Магия великая и ужасная

Заклятие Венеции

Глупость и философия

7. «Дьяволово отродье» в Эрфурте (1513)

Развлечения в доме «под якорем»

Магический пир

Проклятое дьявольское отродье

8. Встреча с Мефистофелем (1514)

Вызов демона

Разговор с дьяволом

Имя греха – слава греха

9. Сделка с дьяволом (1514)

Дьявол поднял его в воздух

Занятия, достойные осуждения

10. Философский камень (1516)

Лаборатория

Великое Делание

Трансмутация

11. Придворный чародей (1519–1522)

Фиалковый сад

Злоключения во Франкфурте (1519)

Франкфуртская ярмарка

Астрология для епископа (1520)

Роскошная сумма

Гороскоп

«Хорошие, жирные свиньи»

Свадьба в Мюнхене (1521–1522)

12. Соединение планет (1523–1525)

Гримуар

Под знаком Рыб

Земля, охваченная убийством и кровопролитием

Ауэрбахов погребок

13. Все победы в Италии (1521–1527)

Четырёхлетняя война (1521–1525)

Битва при Павии (1525)

Разграбление Рима (1527)

14. По дороге лишений (1527–1528)

Школа грехов (1528)

Монах-метеоролог

Ещё один предсказатель

Едва ли рыцарь

Высылка из Ингольштадта (1528)

15. Развлечение для императора (1529–1530)

Каннибальская магия (Вена, 1529)

Возвращение Александра (Инсбрук, 1530)

Колдовство в Инсбруке

16. Изгнанник (1530–1534)

Бегство из Виттенберга

Второй договор

Без охранной грамоты (Нюрнберг, 1532)

Великий и могучий морской дух

Магия для архиепископа (1532)

Пленник Батенбурга

Приключения фон Гуттена (1534)

17. Крещение кровью (1534–1535)

Конец времён

Новый Иерусалим

Крепость могучая – наш Бог

Появление некроманта

18. За Шварцвальдом (1535–1536)

Беспокойный постоялец

Обед в Базеле (ок. 1535)

Слуги дьявола (1536)

«Куманёк» дьявола

19. Расплата за грех (1537–1538?)

Суд над доктором Фаустом

Расплата

Маг и расплата

Споры о дьяволе

Эпилог: Жизнь, достойная осуждения?

Избранная библиография

Фото с вкладки

Примечания