Мальт Юлия

Скидневская Ирина

Господин Хансен, который переплыл море, и его дети

Ирина Скидневская, Юлия Мальт

Господин Хансен, который переплыл море, и его дети

В Осло Камилла улетела самолетом, обратно решила вернуться поездом, хотела в который раз полюбоваться яркими снегами Хардангервидды под огромным синим небом.

Поезд выскочил из туннеля, серебро замерзшей речки на миг ослепило, а затем словно воздуха стало больше – от всего голубого и белого. Этот ландшафт никогда не наскучит, столько действа в этих безбрежных снегах. Облака, притворяясь сугробами, меняют до неузнаваемости знакомые долины; снятые ветром со скал завесы тончайшей снежной пудры сверкают над пропастями, а вон там, вдалеке, цепочка крошечных лыжников старательно чертит две параллельные линии через гигантское девственное плато. После Финсе мистерия гор набрала полную силу, но приближение к дому всколыхнуло мысли о Томасе, об их жизни вдвоем.

Они были знакомы с детства. Однажды ее старший брат привел в дом светловолосого подростка с такими же, как у нее, серыми глазами. «Это Томас Хансен, – сказал брат. – Он приехал из деревни. У него в семье все утонули, и теперь он живет у бабки». Все утонули — в этом была какая-то тайна и сладкий ужас, которые делали Томаса Хансена героем в глазах друзей и школьных товарищей. Все утонули, значит, некому расспрашивать об уроках, заставлять надевать ненавистный костюм, когда в воскресенье семья отправляется в гости, – ведь бабушка старенькая и наверняка не будет такой занудой, как родители.

Правда, Томас не нуждался в послаблениях со стороны учителей, на какие вполне мог рассчитывать круглый сирота, – он был необыкновенно одарен, учился легко, блестяще сдавал все экзамены, и это был еще один повод для всеобщей зависти. Зависть эта, впрочем, вылилась только в присказку, которая прилипла к его фамилии: «который утонул в море». Постепенно ею стали пользоваться все. «Какой Хансен, у которого ротвейлер?» – «Да нет! Который утонул в море». Что же касается Камиллы, то она все альбомы изрисовала его портретами. Когда он приходил к брату, она, забившись в какой-нибудь уголок и мучительно краснея, если взгляд его вдруг падал на нее, мечтала скорей повзрослеть и выйти за него замуж.

Вряд ли он замечал ее, ребенка. Они росли в близких, но параллельных мирах, которые разошлись в его восемнадцать и ее пятнадцать самым жестоким для Камиллы образом: дальний-предальний родственник Томаса, дядя, как он его называл, известный офтальмолог, забрал Томаса в Осло. Там Томас успешно закончил медицинский факультет университета и разбил не одно девичье сердце. А Камилла за годы разлуки выучилась в местной Художественной Академии писать маслом картины и сделала аборт от подающего надежды мариниста, после чего не могла иметь детей. Художник, причина несчастья, куда-то быстро испарился.

Томас вернулся из Осло, приняв приглашение участвовать в проекте, касающемся перспективной темы в анестезиологии и хирургии, и одновременно практиковать в университетской клинике в отделении реанимации. Он был полон надежд и амбиций, его честолюбивые планы надежно подкреплялись знаниями, умом и так необходимым в науке чутьем экспериментатора. Все смотрели на Томаса как на будущее медицинское светило, начавшее величественное шествие по небосводу науки, a он благосклонно принимал восхищение – привык к нему с детства.

Когда они случайно встретились на одной вечеринке, выяснилось, что оба любят разгрызать семечки от яблок. Во вторую встречу вечно занятой Томас обратил внимание на то, что Камилла необыкновенно красива, танцует просто изумительно и пользуется грандиозным успехом у мужчин. Они стали встречаться почти каждый день, много разговаривать, гулять по окрестным горам, обсуждать любимые книги и фильмы. Он ничего не понимал в живописи, она – в медицине, но обоих это устраивало. Впрочем, он сумел ее удивить, играючи вторгшись на ее территорию. Она показала ему несколько базовых живописных приемов, и он почти шутя написал ее портрет. Правда, из-за острой нехватки времени этим его увлечение живописью закончилось. Но Камилла лишний раз убедилась в том, что талантливый человек талантлив во многом.

Однажды во время традиционного предрождественского праздника в университете к ним подошел приятель Томаса и шутливо поприветствовал его, назвав «тем самым Хансеном, который утонул в море». Камилла поправила: «Нет, он Хансен, который переплыл море». На следующий день Томас сделал ей предложение. Свадьбу сыграли быстро, на Пасху, в высокогорном отеле, предпочтя толпам малознакомых гостей праздник в тесном дружеском кругу и горнолыжные радости.

Камилла поднялась, прошла в конец вагона, налила себе еще кофе из большого термоса на столике в углу, снова откинулась на прохладную спинку пассажирского кресла. Благодарность за то, что имеешь, – непременное условие счастья, она была благодарна за многое: за то, что родилась в удивительном месте, за умение всюду видеть прекрасное и переносить его кистью на холст. За чудесных и мудрых родителей, за их с братом безоблачное детство. За добрый и родной дом над фьордом, за шум сада и пение птиц за окном. И за любимого мужа – ее первую любовь, щедрый ответ на ее страстные молитвы. Все сбылось, все так, как мечталось: работа, что приносит счастье, любовь, красота и здоровье, поездки в далекие страны. Все хорошо. И все же оставалась неопределенная, едва ощутимая тревога. Томас всегда страстно отдавался учебе, работе, в этом году защитил докторскую, но в последнее время он как одержимый. Он словно не видит ничего вокруг себя. И это его открытие… Лучше бы его никогда не было.

В конце февраля северный город жил предчувствием весны, запахи талого снега и первых цветов смешались с морским юго-западным ветром. Tут и там с балконов и из открытых окон доносились звуки вечеринок, а в уличных кафе вдоль набережной, укутавшись в толстые пледы, сидели первые вестники предстоящего туристического паломничества – японцы.

Томас, выбираясь из пробки, опоздал на двадцать минут, потом, сильно нервничая, искал место для парковки. Он выбежал на пустой перрон, держа в одной руке серебристый кейс, с которым никогда не расставался, а в другой – букет так называемых «пламенеющих роз», любимых цветов Камиллы. Они выглядели как живой огонь со всеми его оттенками оранжевого и красного.

Камилла стояла вдали, спиной к нему, в чудесном ярко-синем пальто с круглым черным воротником из искусственного меха, которое так ему нравилось. Слегка откинув назад голову, она смотрела в противоположную сторону, на горы. Налетавший под крышу вокзала ветер развевал длинные черные волосы, прямые и блестящие, у ног стояла дорожная сумка на колесиках. Улыбаясь, Томас легко зашагал по бетонным плитам.

Она всегда знала, как нужно поступить. Другая начала бы метаться, испуганно спрашивать в трубку: «Ты где? С тобой все в порядке? Дела?! А я так волнуюсь… Стою здесь, как дура… Вечно ты опаздываешь!» Ничего этого не было. Она ждала его на холодном перроне (почему на вокзалах всегда так дует?). Его белокожая фея с нежным лицом стояла твердо, как скала. За это он любил ее больше всего – за мягкость и доброту, странным образом сочетавшиеся с сильным характером и здравым смыслом. Она знала: не нужно уходить с перрона, это только все запутает, ведь Томас, который почему-то плохо ориентировался в общественных местах, пришел бы за нею сюда… Умница. Она была стопроцентной умницей. Легко к нему приспосабливалась, понимала с полуслова.

Они были женаты шестой год. По дороге на вокзал он думал об этом. Землетрясения измен расшатывали семейные пары, с которыми они были дружны; идеалы любви и верности рушились, как древние осажденные города, под грохот бьющейся посуды подводились безрадостные итоги. А они с Камиллой едва ли насчитали бы пять серьезных размолвок. Ему казалось, это всех раздражает. Но в прошлом году знойный ветер Содома и Гоморры пронесся и над их уютным семейным гнездышком. В течение целой недели он самым животным образом наслаждался в своем кабинете обществом пухленькой двадцатидвухлетней лаборантки. Навязав Камилле личную встречу, та в гадких подробностях поведала о жарких вечерах с профессором Хансеном под высокими университетскими сводами. И после всего этого – ни упрека, ни истерик. Камилла исчезла из дома, забрав незаконченную картину и чемодан с куклами, которых мастерила для частных коллекций.

Он не знал, что ему делать. Взял на работе отгулы, лежал одетым на их большой кровати и бессмысленно смотрел телевизор с выключенным звуком, потому что у него дико трещала голова. На прикроватной тумбочке стояла так и не распечатанная бутылка любимого напитка Джеймса Бонда, мартини. Несколько раз звонила лаборантка. Он смог только сказать: «Ты… ты…» – из остального вышли булькающие звуки, будто он шел ко дну. Это было к месту, ведь теперь он действительно был Хансеном из их родового проклятия, Хансеном, который утонул в море.

На третий день приехал Трим, его школьный приятель, у него была бензозаправка и четверо детей от разных жен. Томас лежал на кровати небритый, в мятой одежде. «Ты ей звонил?» – «Кому? – тупо переспросил Томас. – Лаборантке?» – «Слушай, гений, будущий лауреат Нобелевской премии, – сказал Трим, отобрав у него пульт от телевизора. – Ты хоть немного соображаешь? Или совсем дурак? Вставай, дубина. Иди в душ, приведи себя в порядок. А потом сразу к ней».

Начались унизительные визиты к друзьям, пьяные слезы и просьбы дать ее новый адрес. Теперь его понимали лучше, чем когда он был просто «гением, мужем Камиллы». Через полгода она вернулась, согласившись с формулировкой «Временно сошел с ума», но он не любил вспоминать, чего ему это стоило. В его тогдашнем тоскливом, убийственном одиночестве был один положительный момент. Он в этом взвинченном состоянии очень много, взахлеб, почти истерично, работал. Вывел несколько перспективных формул, сделал массу проб… Когда она вернулась, он вплотную приблизился к своему открытию. Все к лучшему, да, определенно, все к лучшему в этом лучшем из миров.

…Он подошел сзади, прижался, чтобы почувствовать ее тело, по которому уже соскучился, и, выставив вперед правую руку с букетом, уткнулся лицом в шелковистые волосы, вдохнул запахи духов и ветра. В носу защекотало, он чихнул. Камилла тихонько засмеялась, подхватывая возникшие перед нею цветы.

– Это вы? Господин Хансен, который переплыл море? – Голос у нее всегда был низким, но сейчас в нем проскальзывали хрипловатые нотки, которые так волновали его в постели. Им овладело нетерпение.

– Да-да, это он! – дурашливо пробасил Томас.

Она подставила губы для поцелуя, он торопливо прижался к ним. Помада была карамельно-сладкой, губы ледяными. Его огорчил ее усталый вид, глубокие тени под серыми подведенными глазами. Лицо на холоде не покраснело, напротив, стало еще белее. – Прости, Милла, я опоздал… Замерзла?

– Немного простудилась в Осло.

Проклиная свое опоздание, он выругался про себя.

Пока они шли к припаркованной машине, Томас дважды намеренно отстал, завозившись с ее сумкой, – исподтишка разглядывал Камиллу. Если в одежде появилось что-то новое, значит, она продала картину. Такая у них была игра. Как художница, она любила символы, хотела, чтобы он разгадывал всякие сложные метафоры. Нет, никаких изменений он не заметил. Когда она уезжала, на ней было это синее кашемировое пальто ниже колен, расширенное от талии, с черным лакированным пояском, та же сумочка через плечо, черные брючки, обувь на платформе. Какая смешная мода этой осенью – все носят коровьи копыта…

– Господин Хансен, у меня спина дымится от ваших взглядов, – сказала Камилла. Он чувствовал, что она улыбается.

– До сих пор не понимаю, как я сумел подцепить такую красотку…

– Я тоже, профессор. Выбор у вас был огромный.

С недавних пор он остерегался шутить на эту тему и перевел разговор на ее поездку. Но и Камилле не хотелось вспоминать, у нее, похоже, совсем разболелась голова, она спросила про работу. Все хорошо, ответил он, просто отлично, три успешных, м-м, реанимации за эту неделю. И быстро взглянул на нее, пока засовывал сумку в багажник. Ему не до споров. Если честно, он не хотел сейчас ни о чем не думать, не говорить. Ни о чем, кроме секса. В конце концов, они не виделись больше недели.

Они сели в машину.

– Я скучал по тебе, – с намеком сказал он, поворачивая ключ.

Машина завелась, неожиданно громко заиграло радио, страстно заныли скрипки. «Бесаме, бесаме мучо… Целуй меня, целуй меня крепче…» Камилла болезненно поморщилась, Томас убавил звук.

– Три случая? Ты с ума сошел, Томас. Это пахнет тюрьмой. Применение неразрешенного… даже непроверенного препарата. Если ты не остановишься…

Он перебил:

– Это пахнет «нобелевкой», и я не остановлюсь.

– Я не сомневаюсь, что ты ее достоин, но ты должен объявить о своем открытии. Чем скорее, тем лучше.

– Я должен все хорошо проверить, убедиться в стойкости эффекта. И, если хочешь, мое открытие выстрадано, я слишком много над ним работал, чтобы кому-то подарить.

Формально Томас был прав, но у Камиллы заныло в груди. Он тянул с объявлением об открытии. Что-то тут было не так.

– Берг делал намеки? Предлагал сотрудничество? – спросила она. Леон Берг был руководителем проекта, в котором работал Томас. – Он что-то понял?!

– Пока речь идет о комбинированном способе реанимации…

– Комбинированном?

– Я рассказывал об этом у Джобина, когда мы праздновали защиту его докторской, – сдерживая внезапно нахлынувшее раздражение, сказал Томас. – Ты там была.

Томас затронул больную тему. Камилла замолчала. Джобин славный парень, талантливый, такой же, как Томас, и подруга у него замечательная, оба умеют радоваться жизни и красиво отдыхать. Но разговоры врачей, само собой, крутятся вокруг непонятных ей тем. На вечеринках Камилла нередко чувствовала себя не в своей тарелке. Художница, жена ученого…

Стемнело. Над шестисотметровой глыбой горы Ульрикен, еще покрытой снегом, синел светящийся шпиль телебашни. Гора призраком нависала над городом. Она вроде бы совсем рядом, у подножия жилые кварталы, ярко освещенные улицы, и в то же время существует отдельно, невидимая в темноте. Днем на нее можно подняться по канатной дороге или узким тропинкам, которые и тропинками не назовешь, а ночью она неприступна…

«Может быть, в этот час поздний ты, осмелев, наконец поцелуешь меня…» – неслось из динамиков. Пролетев местный рай – Парадиз, автомобиль зашелестел шинами по узким дорогам другого фешенебельного района, Хупа. Здесь они жили уже несколько лет в домике покойной бабушки Томаса. Из гостиной открывался тот самый, неповторимый, знаменитый по туристическим проспектам вид на фьорд и Мраморные острова. Триста лет назад на островах пытались добывать мрамор. Подробности предприятия канули в Лету, но красивое название осталось.

– Значит, ты все-таки продала картину? – сказал Томас, чтобы сгладить резкость своих слов и разрядить затянувшееся молчание.

– Как ты узнал? – устало спросила Камилла.

– Новые духи.

Она кивнула. Томас надавил на газ, он любил погонять по старой пустынной дороге, обсаженной вязами. «Зима пройдет, и весна промелькнет… и весна промелькнет. Увянут все цветы, снегом их земетет…» Всякий раз, въезжая в эту аллею, Камилла представляла себе человека, который весь мир покорил песней девушки, бегущей на лыжах, – здесь неподалеку было его поместье. Вот и сейчас ей на мгновение представилось, будто мимо пронеслась конная коляска…

Головная боль изводила ее, хотелось побыстрее добраться до сумерек спальни и провалиться в исцеляющий сон. «Ты слишком быстро едешь, Томас, убавь скорость», – собралась сказать Камилла, но из динамиков неслось пронзительное: «И ты ко мне вернешься – мне сердце говорит… мне сердце говорит…», она заслушалась. Букет сполз с колен под ноги, Камилла хотела поднять, но мешал ремень безопасности.

Она взглянула на Томаса – на его лице застыло то блаженство, какое всегда давала ему быстрая езда. Дорога была залита мягким лунным светом, прорезанным лучами фар. «Тебе верна останусь, тобой лишь буду жить… тобой лишь буду жить…» Камилла быстро отстегнула ремень. В тот же миг завизжали тормоза, машину сильно тряхнуло. Камилла почувствовала удар в лицо и потеряла сознание.

…Очнулась она от резкого запаха нашатыря и обнаружила, что лежит в своем кресле, откинутом до горизонтального положения. Томас стоял снаружи. Дверца в салон была открыта, свежий воздух дул ей в голову, а Томас, склонившись над ней, держал ее за руку и считал пульс.

– Что случилось? – кое-как выговорила Камилла.

– Подушка безопасности сработала. Я уже убрал. Ну зачем ты отстегнулась?!

Она хотела сказать: «А зачем ты так гнал?», но на глаза набежали слезы, она всхлипнула.

– Ну, прости меня, прости, дорогая, – виновато забормотал он. – Как ты себя чувствуешь?

– Нос болит… и очень холодно…

– Сейчас дверь закрою, и будет нормально. Возможно, у тебя легкое сотрясение мозга, но давление и пульс в норме, это уже хорошо. В принципе, ничего страшного.

– Сколько я была в обмороке?

– Недолго. С минуту. Тебя не тошнит?

– Нет… Но что такое, Томас? Авария?

Он сказал с досадой:

– Какой-то зверь перебежал дорогу, одна фара разбита. Пойду посмотрю. Если живой, нужно оказать ему помощь. Ты полежи, я быстро.

Он ушел. Она слышала, как он ходит туда-сюда по дороге и недовольно бормочет, видимо, ищет сбитого зверя, потом все смолкло. Когда Томас закрыл дверцу и свет в салоне погас, на Камиллу напал ее всегдашний первобытный страх перед темнотой, перед ночным одиночеством. Тоска, тоска… Было невыносимо оставаться во мраке, она села на сиденье, открыла дверцу и осторожно выбралась наружу. Чувствовала она себя на удивление хорошо, голова не кружилась, прекратилась дрожь, и даже нос больше не болел. Но вот пальто, кажется, было безнадежно испачкано кровью.

Впереди, у обочины, сияло пятно света от фонаря. Томас сидел на корточках перед неподвижно лежащим зверем. Камилла бесшумно подошла и заметила, что он делает ему инъекцию в заднюю лапу.

– Томас?

От неожиданности он вздрогнул. Аккуратно закрыл шприц колпачком, спрятал в карман плаща.

– Ты меня напугала.

– О, извини, я не хотела… Кто это?

Она присела рядом с ним на корточки и стала разглядывать зверька. Он был похож на небольшую пушистую собаку – с черно-белой мордой и полосатым хвостом. Только лапы с длинными пальцами были слишком похожи на кисть, а разбитая в кровь мордочка – заостренной… Определенно, зверь был мертв, он не двигался и не дышал.

– Кажется, это енот.

– Он погиб? Бедный… Никогда не слышала, что у нас водятся еноты.

– Помнишь тот скандал? Из Дании незаконно ввезли енотов, сибирских белок, еще кого-то. Наверное, он из тех. Плодятся и шастают тут… – Томас поднялся с корточек. – Слава богу, ты совсем ожила. Не возьмешь фонарь? Надо отнести его в машину.

– Вдруг он какой-нибудь заразный? – заволновавшись, сказала Камилла. – Если от лисиц можно заразиться бешенством, то и от енотов тоже… Он весь в крови, Томас! Не поднимай его!

Но он уже нес енота в машину. Смирившись, она помогла ему: донесла фонарь, открыла багажник и вдруг почувствовала прилив крови к лицу, сигнал тревоги, который ее никогда не подводил. Ее беспокоила инъекция, которую муж поставил еноту. Ему понадобилось время, чтобы привести ее в порядок – откинуть сиденье, убрать подушку безопасности, достать нашатырь… они разговаривали, потом он искал енота – вышло гораздо больше, чем пять минут…

– Он же мертвый, Томас, – сказала она хрипло. – Все реанимационные сроки прошли. Зачем ты делал ему инъекцию? Поставил свою сыворотку, да? Зачем?

– Сядь в машину, – с внезапным раздражением бросил он, захлопнув багажник. – Зачем да почему. Ну и денек выдался. – Он сжал кулак и хотел ударить по багажнику, но сдержался и, не глядя на Камиллу, пошел садиться.
Мертвый енот окончательно испортил вечер. За короткие минуты пути, оставшиеся до их дома, они не проронили ни слова, молчала и магнитола, исчерпавшая запас лирики. Дома отчуждение не прошло. Камилла приняла душ и сразу легла, а Томас ушел смотреть телевизор в гостиной и провел ночь там же, на кожаном диване, в компании шерстяного пледа.
…Ее разбудил распространившийся по дому запах свежесваренного кофе. Кофе в семь утра – это начало рабочего дня Томаса. В выходной он вставал ровно на час позже. Камилла надеялась, что на сегодня он взял отгул, но, судя по тому, что был совершен утренний кофейный ритуал, Томас решил уехать. Вспомнив вчерашнюю встречу и тот неприятный тон, каким он велел ей сесть в машину, она решила, что сегодня ни за что не станет с ним ссориться. Ради чего? Она любит его, она поклялась быть с ним в горе и радости и должна его во всем поддерживать. Ей и так повезло, что ее полюбил мужчина, о котором она мечтала с детства. Лелея свои добрые намерения, она отправилась в ванную.

…В кофейнике был свежий кофе. Томас не любил пользоваться кофемашиной, варил сам. Камилла обжарила в тостере кусочек хлеба, налила полную кружку кофе и подошла к окну, выходившему из кухни во двор, чтобы помахать мужу на прощание.

Прошедший ночью снег выбелил двор, старые деревья, что росли вдоль заборчика, дорогу, убегавшую за соседские дома. Фьорд в эту пору года был покрыт пористым тающим льдом, Мраморные острова казались вереницей дрейфующих во льдах кораблей.

Томас, в светло-серой куртке и черной вязаной шапочке, подаренной ею на день рождения, неторопливо смахивал с машины снег щеткой на длинной ручке. Улыбаясь, она постучала по стеклу костяшками пальцев, он обернулся и с милой улыбкой, которую она обожала, помахал ей. Потом озабоченно крикнул, жестикулируя:

– Как голова?..

Камилла показала ему поднятый вверх большой палец. Он удовлетворенно кивнул, прощаясь, поднял руку, она помахала в ответ и отошла от окна. Томас уже завел машину, но вдруг, что-то вспомнив, вылез и пошел к багажнику. Камилла заметила это краем глаза. Вчерашняя сцена со злосчастным енотом встала перед глазами, как живая. За те несколько секунд, что Томас открывал багажник, в Камилле все оцепенело, она вдруг отчетливо увидела, что сейчас произойдет. Это было иррациональное предчувствие, мучительное, как внезапная вспышка в темноте. В чем-то это было очень похоже на вдохновение, побуждавшее ее писать картины, мастерить кукол, пойти и испечь пирог по только что придуманному рецепту. Тогда ее подхватывал и увлекал какой-то волшебный вихрь, сейчас – сердце готово было выпрыгнуть из груди, а видение приблизилось настолько, что она могла различить каждую белую ость в полосатом хвосте зверя, который вот-вот скользнет из машины на землю и рванет к аллее…

Она отпрянула от окна, чтобы Томас ее не видел, но не смогла отвести взгляд от поднимающейся белой крышки багажника. Когда пушистый зверь, перепачканный собственной кровью, выпрыгнул из машины и несколькими прыжками пересек двор, а потом выскочил через раскрытые ворота и вдарил по дороге, Томас негромко рассмеялся… Он обернулся, чтобы посмотреть, видела ли Камилла. Но она затаилась за портьерой. В превосходном настроении он сел в машину и уехал. Створки кованых ворот медленно сомкнулись, приведенные в движение автоматической системой.

Камилла не могла сойти с места. Чтобы унять бешеную карусель мыслей, она призвала на помощь одну-единственную, спасительную: все хорошо, это просто работа Томаса. Просто работа. Просто работа. Но почему-то ей вспомнилась гора Ульрикен. Как было бы хорошо оказаться сейчас там, наверху, под вечно ледяными ветрами, в совсем ином, иллюзорно-близком мире гор, окружающих город. Там, откуда любая земная проблема кажется маленькой и несущественной…
Через три недели
Бьорн Слеттен сидел в очереди в кабинет доктора Хансена и думал с сожалением о том, что для него жизнь вступила в ту странную фазу, о которой уже не слагают любовных песен. В сорок два года силы еще есть, но уже не те, с хромой ногой не побежишь стометровку на время. Мужественность и та какая-то надсадная. Приходится все время напрягаться, доказывая ее, а в это время безжалостный внутренний голос нашептывает про подмоченность пороха и седеющие виски.

Сегодня утром его подробно допрашивал следователь из прокуратуры. Как он оказался на месте покушения? Почему фру Ульсен в него выстрелила? Уверен ли он, что у них с фру Ульсен не было любовной связи? И прочая чушь. При этом никакой профессиональной солидарности или хотя бы сочувствия, а ведь почти коллеги. Ему не единожды было сказано, что фру Ульсен принадлежит к уважаемой семье и имеет общественное положение. Читай между строк, что Бьорн – ноль, всего лишь частный детектив, выслеживающий неверных жен и мужей. А то, что фру, определенно, страдает манией преследования и палит в первого встречного, который показался ей подозрительным, значения не имеет. А если, возразил следователь, это была самооборона?!

Эти мысли только взвинчивали нервы, Бьорн решил переключиться на что-нибудь приятное, например, на созерцание пейзажа. Он пересел поближе к окну, но пелена снега скрывала даже деревья больничного парка. По коридору ходили врачи и студенты в белых врачебных костюмах. Хирургическое отделение клиники – довольно оживленное место, не то что реанимация, куда он загремел две недели назад. Рядом кто-то со злостью бубнил, Бьорн ни слова не мог разобрать, но злоба удивила его, очень удивила. Человек находился на грани психического срыва, примерно как фру Ульсен. Он скользнул взглядом по очереди – все было спокойно. Бормотание заглохло.

Он снова вспомнил, как занимался наблюдением за объектом. Чтобы не вызвать подозрение, пришлось припарковаться у дороги, довольно далеко от дома, и задействовать бинокль. Объект – нагловатая девица с красной челкой и татуировкой на шее, 24 года, рост 179, постоянно ржет как лошадь. Содержанка, естественно. Квартира в дорогом районе, черный, со стальным отливом голландский «Спикер» за миллион шестьсот. Господи боже, неужели этим местом можно столько заработать? Красный кожаный салон и движок от «Кадиллака»… Да, пожалуй, он тоже весело ржал бы при таких доходах. Клиент нанял его, чтобы выследить ее любовника. Бьорн был почти уверен, что в свободное время девчонка подрабатывала на стороне, но не успел сообщить об этом клиенту – словил пулю от пухлой пятидесятишестилетней фру, медленно поравнявшейся с ним на своем «Лендкрузере», когда он сидел в засаде. Эта психопатка выстрелила в него в упор через опущенное стекло. Бьорн помнил, как сам вызвал карету «Скорой помощи», как его везли под завывание сирены. Но это все. Фру, которая оказалась соседкой девчонки, забрали, когда он уже лежал бездыханный на операционном столе. Она ждала полицию на месте, чтобы с нескрываемым злорадством доложить об уничтожении врага, и ела шоколадные конфеты.

Очередь уменьшилась на одного человека. Бьорн продвинулся по скамье к кабинету доктора Хансена и оказался напротив смуглого типа с усиками, лет тридцати, в хорошем сером костюме и голубой рубашке без галстука. Отличный типаж жиголо, красивый черноволосый испанец или португалец с горячей кровью. Как с картинки. Деньги есть, но не так чтобы много – слишком неспокойный взгляд. Тип смерил Бьорна с головы до ног, усики брезгливо дернулись. Старушка в кокетливой шляпке, похожая на королеву Елизавету, тоже рассеянно взглянула на него и снова погрузилась в изучение глянцевого журнала.

Прислонившись спиной к стене, Бьорн прикрыл глаза и вдруг услышал: …Почему я вынужден жить в этой сучьей дыре? Он открыл глаза, бормотание стихло. Тип напротив сидел, угрюмо уставившись в пол. Дама в шляпе почти долистала журнал. Из кабинета вышла девушка, и туда пригласили худосочного юношу с рюкзачком. В очереди остались только они трое – Бьорн, Елизавета и Жиголо.

…Охренеть, как все надоело… А больше всего эти разговоры о погоде. Чертово западное побережье. Может быть шторм, и может быть штиль, может быть ливень, а может – чертова метель или гололедица на узких горных дорогах, и все это может быть в один чертов день. Сдохните уже когда-нибудь, уроды, вместе со своей погодой, сделайте одолжение…

Бьорн сидел с закрытыми глазами, чувствуя лопатками холодную стену. Голос не умолкал. Если он звучит у него в голове, то это конец. Он не станет носить на плечах говорящую о своем голову – чтобы ее успокоить, хватит одной пули.

…Пресвятая дева Мария, как же я хочу домой, под теплое южное солнце, к морю, где на белом песке загорают такие горячие, гладкие, холеные, почти голые цыпочки… Почему они там, а я здесь?! Ну, да. Потому что у меня ни гроша, вот почему. Пришлось жениться на этой толстухе, набитой кронами, и переехать. И как я только пережил очередной осенне-зимний ад – бесконечный проливной дождь в темноте? Сплошная депрессия… Этот хромой урод затаился, будто слышит, о чем я думаю. Зайди, сучара, в туалет, там я с тобой поговорю от души… твоей палкой поговорю, по спине…

У Бьорна отлегло от сердца. Значит, он слышит мысли этого мерзкого типа, сидящего напротив. Он залез в его голову с пижонскими усиками, в самое ее гнилое нутро. Как такое могло случиться? Он открыл глаза. Жиголо смотрел на него в упор, но Бьорн уже был готов – напустил на себя такой сонный вид, будто вот-вот сползет на скамью и заснет. Вышел парнишка с рюкзаком, Елизавета засеменила в кабинет, оставив на сиденье журнал.

…Ненавижу ее чертовы белые кудряшки. Ходит, дура, с облаком на голове, думает, красиво. Интересно, почему она от меня скрывала, что у нее такая хорошая страховка?..

Бьорн не закрывал глаз, но по-прежнему слышал его сочившиеся ненавистью размышления. Жиголо тоже пережил клиническую смерть, примерно в то же время, что и Бьорн. Превысил скорость, занесло, врезался в фонарный столб – классика жанра. И все виноваты: машина, которая неправильно ехала, столб, который не отпрыгнул в сторону, страховая компания, которая отказала в выплате страховки… По следу, оставленному на дороге, дорожная полиция зафиксировала превышение скорости и в дополнение ко всему впаяла штраф.

Бьорн задумался, не слышит ли его Жи… Нет, не Жиголо – Грязный. Он напрягся и сделал мысленный посыл: «Эй, Грязный!» Никакой реакции.
…Елизавета не выходила из кабинета минут пятнадцать. За это время притворно дремавший Бьорн окончательно убедился, что в Грязного вселился дьявол. Альваро Санчес – так его звали – решил убить свою жену Розу и их трехлетнюю дочь, чтобы уехать обратно в Испанию и безбедно жить на полученную страховку. План был разработан в деталях. Когда Грязного наконец вызвали к доктору Хансену, Бьорна уже сильно тошнило, ему начинало казаться, что похожие на трупных червей мысли, копошащиеся в голове Грязного, переползают в его собственную голову

Грязный вышел из кабинета какой-то присмиревший, сразу направился к выходу. Бьорн смотрел ему вслед, и у него было такое чувство, что они обязательно снова встретятся.

В кабинете доктора Хансена не произошло ничего необычного. Доктор был довольно оживлен, спрашивал Бьорна о самочувствии. Бьорн в его быстрых руках и под натиском команд вертелся, как тряпичная кукла, послушно открывал рот, смотрел вправо-влево, в кучку, приседал и вставал, как в армии, позволил сфотографировать себя анфас и в профиль. Напоследок полежал на кушетке рядом с прибором, от которого тянулись к его голове провода с присосками. Тут его снова чуть не затошнило, но доктор Хансен принялся энергично мять его колено, которое сегодня, кстати, почти не болело. Он честно сказал об этом доктору. Тот еще больше повеселел, воткнул Бьорну между лопаток безболезненный укол и сразу его выпроводил.

…В себя Бьорн пришел только за рулем и по дороге домой напряженно размышлял. Конечно, он слышал про всяких телепатов, но считал, что это вранье вроде гадания на картах, еще один способ выжать из клиента деньги. И что же получается – теперь он стал одним из них? Он слышит мысли другого человека, или читает, все равно, как это назвать. Потрясение примерно такое же, как если бы ему сказали: собирайся, завтра летишь на Марс. Что его связывает с Альваро Санчесом? Недавно случившаяся клиническая смерть и доктор, который их вытащил с того света. Несчастье и спаситель. Впрочем, Бьорна больше занимало другое. Внутренний голос где-то на задворках сознания нашептывал, что он вляпался, что надо немедленно забыть о сегодняшней встрече с Грязным. Но Бьорн помнил себя прежнего, настоящего. Разве он не мечтал об этом, когда работал полицейским и выслеживал преступников, – знать их мысли, чтобы наказать, а еще лучше, предотвратить преступление? Они так и не нашли урода, который несколько лет подряд насиловал молодых девушек, не смогли раскрыть кое-какие запутанные дела. Возможно, сейчас настал его звездный час. Судьба бросает ему вызов: сможет ли он спокойно жить, зная, что готовится убийство Розы и маленького Бутончика?

В горле было сухо и противно, будто Бьорн наелся земли. Но в душе вдруг проснулось что-то весеннее. Да, это чудо спасет его от унылой жизни-спячки, в которую он впал, уйдя из полиции. Перед глазами мелькнула длинная вереница обманутых жен и мужей. Кое-кому из них он был полезен, да к тому же ему хорошо платили за услуги. Но эта работа не сделала его счастливее. Что ж, еще не поздно. И он должен шевелиться, потому что, черт возьми, у него так мало времени…

…Остаток дня Бьорн провел, изучая светскую хронику. Розе Санчес тридцать лет, она местная уроженка, пухлая блондинка с блестящими голубыми глазами и симпатичными ямочками на щеках. Блестяще училась в элитной школе, но этим ее образование ограничилось, поскольку о куске хлеба с колбасой позаботился ее отец, колбасный король. Много путешествовала. На одном из курортов Ниццы ее заприметил Альваро Санчес, смуглолицый красавец с повадками завзятого сердцееда, моложе ее на восемь месяцев. Скоропалительный роман закончился бракосочетанием и рождением дочки. Но, к горькому разочарованию молодого мужа, вдовый и неизлечимо больной отец Розы потребовал, чтобы она перестала болтаться по фешенебельным курортам и жила рядом с ним. Альваро он, естественно, в расчет не брал и не поленился самолично составить условия брачного контракта, который стал охранительной грамотой дочери. Роза любила отца и была признательна за тот образ жизни, который вела благодаря его деньгам. Они с Альваро тут же вернулись в ее родной город и поселились в белой вилле на горе. Роза не отличалась звездностью и зазнайством богачей, прессы избегала, занималась только дочерью, пухленькой румяной беляночкой, точной копией себя. Альваро, боясь разозлить старика, тоже старался не выпячиваться и считал дни до его кончины. Шли годы – старик не умирал. Бьорн помнил, как в коридоре больницы Альваро злобно размышлял о том, что присутствие любимой дочери и внучки молодит гнилую кровь тестя.

За годы работы Бьорн выработал привычку не светиться понапрасну, добывая нужные сведения, и, как правило, обходился минимальным объемом информации. Вот и сейчас, помимо светских сплетен, он разузнал только главное: общедоступные для любого гражданина адрес и номер телефона на вилле Санчесов. У него была квартира в одном из спальных районов, но он не поленился поехать в центр, чтобы поговорить с Розой из телефона-автомата в укромном местечке рядом с маленькой кофейней. Он знал в городе почти все такие места, где нет наружных камер наблюдения.

В пять часов вечера, в одном из своих маскировочных нарядов под названием «лопух деревенский», включавшем фальшивые усы и старую клетчатую кепку, Бьорн набрал номер виллы. После долгих длинных гудков, заставивших его понервничать, нежный женский голос ответил:

– Алло?

– Добрый вечер, – сказал Бьорн. – Я могу поговорить с Альваро?

– К сожалению, его нет. Кто спрашивает?

– Это Роза? – быстро спросил он.

– Да. С кем я разговариваю? – Она не то чтобы забеспокоилась, но начала досадовать на незнакомца, не потрудившегося представиться.

Слава богу, выдохнул Бьорн, она дома, и она жива.

– Пожалуйста, Роза, не вешайте [1] трубку. Я случайно узнал о грязных намерениях вашего мужа относительно вас…

– Вы журналист? – гневно спросила она. – Если вы не прекратите нас преследовать, мы встретимся с вами в суде! Мы с мужем живем душа в душу, и вообще, вас не касается наша личная жизнь!

– Я бывший полицейский. С вашим мужем я познакомился в реанимации, мы лежали в одной палате. В полубессознательном состоянии он несколько часов подряд рассказывал о себе. И о вас. – Эту легенду Бьорн придумал заранее. А как еще он мог объяснить свою осведомленность? – Так вот, он сделал дубликат ключа от сейфа, шарился в ваших документах и нашел страховой полис. Это все решило. Решило вашу судьбу и… и судьбу вашей дочери. Простите, что я вам это говорю, но у него самые жестокие намерения.

Это было так чудовищно, что она задохнулась от возмущения, Бьорн воспользовался этой заминкой и заговорил быстрее:

– Вы можете мне не верить, но я знаю много подробностей из вашей личной жизни, которые неизвестны прессе, знаю ваши любимые выражения, цвет вашего нижнего белья, имена кукол дочки. Фамилия приходящей горничной – Бакке, ей сорок шесть лет, у нее артроз нижних конечностей, она любит имбирные пирожные и всегда помогает вам искать тапочки, которые вы расшвыриваете по дому.

– Вы близко знакомы с Евой, и только, – раздраженно сказала Роза.

Он чувствовал, что она готова бросить трубку.

– Он не заметил, что рукав рубашки вымазан кетчупом, и испачкал полис! Идите и рассмотрите документ, а я перезвоню вам через десять минут.

В трубке раздались короткие гудки. Бьорн засек время и снова набрал номер. Она сразу ответила.

– Это я, – сказал Бьорн. – По средам вы отвозите девочку в бассейн…

– Подождите, не так быстро. Да, пятно есть, но с чего вы решили, что я вам поверю? Версия с близким другом Евы остается в силе. Альваро вышел из больницы неделю назад. Вы ждали целую неделю, чтобы предупредить меня? Вам не кажется это странным?

У Бьорна и на это был готов ответ.

– Дело в том, что я тоже был немного не в себе… лежал под системой, у меня случилась амнезия, я совсем забыл о том, что слышал. Сегодня мы столкнулись с Альваро у кабинета доктора Хансена, оба пришли на прием. И я его вспомнил. И его ужасные мысли. Слава богу, он меня не узнал.

В трубке был слышен какой-то посторонний шум, детский голосок. Она что-то сказала ребенку, потом вернулась к разговору:

– Ну, допустим… О чем вы хотели меня предупредить?

– Он предложит сопровождать вас с девочкой в бассейн, но вы поедете порознь, каждый на своей машине, потому что после обеда ему якобы нужно по делам, например снова на прием к доктору. Но когда вы тронетесь в путь, он позвонит и скажет, что по радио сообщили о ремонтных работах, и нужно свернуть на объездную дорогу. Роза?

– Я здесь, – сказала она сдавленным голосом.

– Простите меня. Пожалуйста. Мне ничего от вас не нужно. Я всего лишь хочу, чтобы с вами ничего не случилось…

– Дальше, – попросила она.

– Вы свернете, он – за вами. Там, в лесу, дорога поворачивает обратно на трассу, ведущую в город, на этом месте должен стоять знак. Он попросит вас остановиться. Это должно случиться там… Чуть выше в горах есть место, где проходит жила известняка. Под воздействием ветра и воды известняк выветривается и образует в скалах опасные трещины, провалы… Ну, в общем, вы понимаете, о чем я… После всего, что случится, он сам вызовет полицию, будет рыдать, рассказывать о несчастье. Вы остановились, потому что дочку укачало, она начала капризничать, вы не сдержались и повысили на нее голос, она к этому не привыкла, расплакалась и побежала в лес, вы за ней… И вы обе, у него на глазах, провалились в глубокую расщелину. Все поверят убитому горем мужу и отцу. Зачем вы завещали ему деньги по вашей страховке?

– Он упрекал меня, говорил, что не люблю, требовал доказательств…

– Кому-нибудь рассказали о страховом полисе?

– Нет, иначе не избежать тяжелых разговоров с отцом… А зачем я свернула с дороги в лес? Что он скажет полиции?

– Объяснит, что это было ваше решение. Он якобы увидел, что вы поворачиваете, и позвонил вам. Но он придумал хитрую подстраховку. Сначала вызовет службу спасения, а потом попробует спуститься за вами в провал и будет там сидеть на каком-нибудь уступе. Без посторонней помощи оттуда, наверное, не выбраться. А вот спуститься в принципе можно. Ободрать руки, изобразить, что тоже сорвался. Он будет героем. Как же… Рискуя жизнью, полез спасать жену и дочь в надежде, что они еще живы… Нет, такого невозможно заподозрить в чудовищном двойном убийстве.

– Я не верю… – Он слышал, как она всхлипывает. – Может, вы садист? Всякие бывают извращенцы… Или писатель. Они вполне способны на такое… чтобы собрать материал… Вы что, проводите эксперимент по криминальной психологии, или как там у вас называется?..

– Роза, – тихо сказал Бьорн. – Я вас прекрасно понимаю. Вы чудесная женщина и ничем не заслужили такого отношения. Просто ваш муж после аварии сошел с ума. Он одержим. Для него вы сейчас просто препятствие на пути к другой жизни. Он мечтает вернуться в Испанию.

– Ну почему, почему вы так говорите?! Разве ему здесь плохо?

Бьорн будто пробежал стометровку со своей хромой простреленной ногой, пот градом катился по лицу, хотя по заледеневшим мостовым на вечерних улицах мела поземка. Плохо ему здесь, Грязному, еще как плохо. Он все время думает об Инез, своей бывшей девушке, о родинке под ее левой грудью.

– Сейчас вы должны позаботиться о себе и о Бутончике, – твердо сказал он.

– О ком?

– О своей дочке. У меня привычка давать имена. Вы – Роза, она Бутончик.

– Подождите… Если он задумал это еще неделю назад, то почему он ждал так долго?

Она умна, отметил Бьорн. Даже в такую минуту способна здраво мыслить. Значит, есть шанс ее убедить.

– Вам просто повезло. Ему нужна была метель, как сегодня. Чтобы зарядило на три дня. Может, хочет, чтобы замело следы, а может, выглядит достовернее, если провал будет занесен снегом. Там южный склон, снег наверняка подтаял и просел. Когда он позвонит и предложит вам свернуть, сделайте вид, что связь плохая, вы его не слышите, и, ради бога, поезжайте вперед, никуда не сворачивая. Вы хорошо поняли? – Бьорн снова повторил эту мысль: – Если он позвонит с предложением повернуть – все, это сигнал, тревожная кнопка! Оторвитесь от него, затеряйтесь где-нибудь в городе, устройтесь в отеле или у подруги, только не возвращайтесь домой, слышите? К отцу тоже пока нельзя. Мой номер телефона… – Он продиктовал, она сказала, что запомнила, у нее хорошая память на цифры. – Скажите мне ваш. Роза?!

Бьорн услышал тихий щелчок – она положила трубку. Выждав, он снова набрал.

– Да? – раздался голос Грязного.

– Андерс, дружище, – заплетающимся языком пробормотал Бьорн. – Ты забыл у меня кепку… Я сейчас тебе занесу… Твоя мымра дома?
– Ошибся номером! – Грязный грязно выругался и бросил трубку. До Бьорна не сразу дошло, что первую фразу тот произнес, а остальное – подумал.
….Вилла Розы Санчес находилась в заоблачной выси, высоко на горе, с которой в ясную погоду открывался потрясающий вид на океан. Бьорн выехал затемно, в шесть часов утра. Вчерашняя метель сменилась на мелкий дождь, на скользкой дороге с крутыми поворотами приходилось соблюдать осторожность, и к концу пути Бьорн взмок от напряжения. Постепенно дождь, барабанивший по обледеневшему шоссе, унялся, рассеялась сероватая мгла вокруг.

Он припарковался у аккуратного магазинчика, встал так, чтобы сразу заметить автомобиль, выезжающий из ворот белой виллы. Маршрут изучил досконально, жаль только, не было времени посмотреть объездную дорогу. Вчера были сугробы, сегодня слякоть – если из-за этого Грязный изменит свои планы, нужно будет обязательно туда заехать. Бьорн заглушил двигатель и отвинтил крышку термоса, чтобы хлебнуть горячего кофе.

С вечера он почистил и зарядил пистолет. Он ни разу не применил его с тех пор, как купил лицензию. Сыщику-одиночке, для того чтобы вести негласное наблюдение и фотографировать, оружие ни к чему. Самой большой проблемой за эти три года стала фру Ульсен, выскочившая перед ним с короткостволом. Черт возьми, он же оказался к этому не готов. Перед глазами мелькнуло самодовольное лицо Брейвика, по которому блуждала нечеловеческая ироничная улыбка… Но в самом деле – если рассуждать здраво, как бы он поступил, будь у него пистолет с собой, а не дома, в сейфе, прикрученном к полу? Укокошил бы тетку и сел за превышение пределов необходимой самообороны? Из-за нее он пережил клиническую смерть, а вынужден оправдываться перед следователем, будто он какой-то злоумышленник. Бьорн допил кофе и нащупал на груди маленькую видеокамеру, которую обычно прикреплял с помощью кожаных ремешков. Глазок выглядывал из прорези для верхней петли на куртке, его от пуговицы с двух шагов не отличить. Камера висела сантиметров на пять выше того места, куда вошла пуля ненормальной Ульсен.

Через двадцать минут ожидания в остывшей машине, когда он уже в полной мере почувствовал на себе всю промозглость раннего утра, на дорогу выехал белый «Шевроле Тахо». Управлял машиной Грязный, рядом сидела Роза – бледная, напряженная, с собранными на затылке в пучок светлыми волосами. Бутончик, скорее всего, была пристроена на заднем сиденье, в детском креслице.

Сев в одну машину с женой, Грязный максимально упростил себе задачу, подстраховался и в результате стал хозяином положения. Худшего варианта и быть не могло…

Белый «Шевроле», притормозив на повороте, мигнул красными огнями и исчез, вслед за ним с ревом пронесся невесть откуда выскочивший «Вольво». Бьорн лихорадочно повернул ключ зажигания. Машина у него была хорошая, надежная, но, пока он выруливал, его обогнал серебристый «Юкон».

…Бьорн несся, стараясь нагнать «Шевроле», но полоса впереди по-прежнему была занята «Юконом». Когда через десять минут показался знак поворота на объездную, Бьорн свернул, почти не сбавляя скорости.

Дорогу чистили регулярно – по левому краю оплывали сугробы. Рассвело, но здесь было сумрачно, сосны заслоняли серое небо и, качаясь, роняли с ветвей серый снег. Проехав метров пятьсот, Бьорн обнаружил развернутый поперек дороги «Шевроле» с распахнутыми дверцами. Он подъехал, заглушил мотор и выскочил из машины.

Салон был пуст, с детского кресла свешивался белый шарфик. Чуть выше, на пологом каменистом склоне, тянулся между деревьями след из мокрого взрытого снега. Моля Бога, чтобы не опоздать, Бьорн, прихрамывая, побежал по склону, то увязая в снегу по колено, то скользя по мокрым проталинам. Вдоль следов были разбросаны красные флажки, Грязный, похоже, заранее пометил путь к провалу. Подготовился. Бьорн почувствовал прилив ярости и захромал с удвоенной энергией. Вскоре он услышал крики и увидел, как между деревьями мелькает желтое пятно – Роза в желтой куртке бежала за мужем, который нес на руках ребенка, и умоляла его остановиться. И крики Розы, и плач Бутончика, и гнусные проклятия Грязного терялись в холодном сумраке гор. Бьорн тоже закричал что-то бессмысленное, лишь бы они услышали. Но бег продолжался, Бьорн катастрофически не успевал.

Он выхватил из кармана «Вальтер», снял предохранитель и выстрелил в воздух. Грязный остановился и обернулся, на красивом лице застыло недоумение. Он был в светлой куртке, без головного убора, шарф размотался и висел на шее, как длинная черная змея. Напуганная до полусмерти девочка заплакала еще сильнее.

Эта заминка позволила Розе догнать мужа. Бьорн видел, как она из последних сил добралась до Грязного, вцепилась в дочку и успела дважды сильно ее дернуть к себе, пытаясь вырвать. Муж оттолкнул ее, но она снова бросилась на него, как тигрица, защищающая детеныша, тогда он ударил ее кулаком в лицо. Удар был такой силы, что Роза, довольно крупная женщина, упала на спину, раскинув руки, и больше не двигалась.

– Стой, урод! – заорал Бьорн на весь лес.

Грязный щерился. Из приоткрытого рта бежала слюна, взгляд блуждал. Сначала он пятился, закрываясь от пистолета девочкой, потом повернулся к Бьорну спиной.

Он уходил по тропе, усыпанной красными метками. Между ними оставалось метров двадцать. Бьорн боялся попасть в ребенка, поэтому стрелял с колена, тщательно целясь в ногу. Когда Грязный упал лицом вперед, девочка кувыркнулась через голову в сугроб. Бьорн добежал до них. Пуля вошла прямо в центр спины Грязного, по светлой куртке расползалось большое красное пятно. Первым делом нужно было позаботиться о ребенке, а потом думать, что делать дальше. Бьорн не сомневался, что Грязный мертв. Придется вызывать полицию. Он сгреб зареванного ребенка в охапку и бросился назад. Нести было неудобно, девочка болтавшимися ногами пинала Бьорна в живот.

Роза сидела на снегу, распухшее лицо было залито слезами, кровь из разбитого носа забрызгала ярко-желтую куртку и сиреневые брючки, заправленные в угги.

– Спасибо… спасибо… – с огромным облегчением повторяла она. – Вы спасли нас… Он сел ко мне в машину, отобрал телефон… Как вас зовут?

Бьорн тяжело дышал.

– Бьорн… Слеттен…

Он опустил плачущую девочку на снег, помог Розе подняться. Она схватила дочь на руки, и та крепко обхватила ее за шею.

– Мамочка…

И вдруг на лице Розы отразился ужас, она вскрикнула. Бьорн резко обернулся. Их настигал Грязный, с болтавшимся до колен шарфом. Он словно не чувствовал ранения и несся на них с какой-то неистовой, звериной яростью.

– Роза, бегите, – торопливо сказал Бьорн. – Садитесь в машину. Не выезжайте на трассу, пока не вытрете кровь. Умойтесь снегом!

– Хорошо!

– Будьте у отца! Никуда не звоните, ждите меня! Если я не появлюсь до завтра, сообщите в полицию!
Роза, с девочкой на руках, тяжело ступая, побежала вниз, а Бьорн шагнул навстречу Грязному, со всей силы ударив его плечом в корпус. Сцепившись, они повалились в снег.
Камилла долго ворочалась без сна, что-то мучило, какая-то тяжесть в душе, непокой. Она не дружила с ночью – ночь ходила в черном балахоне, ее языком пели волки, под ногами ее шелестели кусты. Камилла не любила разглядывать и никогда не рисовала ее жуткие траурные одежды. Лежать без сна – хуже не бывает… Тьма стала так невыносима, что, протянув руку, Камилла включила ночник, обычно едва освещавший край постели. Но сейчас свет лампы вдруг усилился, с каждой секундой он разгорался сильнее, и Камилла обнаружила, что Томаса нет рядом.

Она резко села. Ночник, как по команде, погас. Снова мрак… Может, задела провод? Камилла нашарила ногами тапочки, сунула в них ноги, накинула пеньюар и потихоньку вышла в коридор. Она не могла звать мужа, не могла сказать ему о своем страхе. Взрослая женщина боится темноты, это нелепо. Несколько шагов по направлению к кухне, выходящей в гостиную, и стало понятно: что-то таилось в темноте, между мойкой и кухонным островком, что-то скреблось и тяжко вздыхало. Ночь! Ночь скреблась своими длинными когтями, вздыхала ветром в каминной трубе. Камилла приросла к месту, чувствуя, как гуляет по голым ногам весенняя стужа. Дверь в сад открыта… Деревья в саду качают голыми ветвями, едва различимы в окне их силуэты. Где Томас?! Здесь ночь, Томас!

Из-за края стола медленно показались два горящих глаза – ночь пристально смотрела, как она стоит, прижавшись к косяку. Потом ночь приподнялась с колен, распрямила спину, чудовище в черном балахоне, вывалянное в снегу, мокрый снег налип на уши, полосами лег на лицо… Усы, господи, у ночи есть усы! Ночь раскрыла пасть, блеснули ее крепкие зубы… Камилла закричала от страха и… проснулась.

Сердце громко стучало в груди. Камилла протянула руку и зажгла ночник. Томаса нет, его постель не измята… Она с трудом вспомнила, что муж дежурит в больнице. В доме сегодня ночь, а его нет… Что-то тихо стукнуло, будто кто-то перевернул на кухонном столе жестяную банку с печеньем. Докатившийся звук был едва различим, но Камилла похолодела, она знала, что не ошиблась – кто-то был на кухне. Она нашарила тапочки, накинула пеньюар и тихими шагами пошла по коридору.

В гостиной луна светила в окно, деревья отбрасывали на стекла легкие призрачные тени; дверь на террасу была распахнута, вот откуда этот жуткий сквозняк. Ноги совсем заледенели…

Между мойкой и островом выросла темная гора, потом исчезла, тут же выставились два желтых горящих глаза. Камилла хватала ртом холодный воздух. В отчаянном приступе смелости она решила победить ночь или хотя бы побороться и нашарила на стене рядом с дверью выключатель. Когда вспыхнул свет, чудовище, прятавшееся на ее кухне, гремевшее ее банкой с печеньем, в два прыжка пересекло гостиную и кое-как, боком протиснувшись в дверь, выскочило в сад. Оно оказалось енотом невероятных размеров, с медведя, пожалуй, с полосатым хвостом и острой мордой…

…Томас, приехавший с работы в девять утра, встретил известие о ночном происшествии заливистым смехом, и Камилла вдруг почувствовала облегчение: если он смеется, значит, все в порядке. Подумаешь, енот. Не конец света. Она помнила, что не заперла дверь в сад на шпингалет. Голодному зверю пришлось просто толкнуть ее, чтобы проникнуть на кухню. Огромный, с медведя? Томас привлек ее к себе и поцеловал в макушку. «Енот, да не тот! У страха глаза велики, моя милая, моя дорогая Милла…» – «Спасибо», – ответила Камилла, испытывая к нему благодарность за здравомыслие.

Все эти дни после приезда из Осло она будто летала на крыльях, сама не понимая, что с ней. Ее переполняла любовь. Восторг, нежность, гордость, обожание – все эти чувства к мужу укрупнились многократно. Были минуты, когда она думала, что рухнет перед ним на колени и начнет целовать ему руки – а он просто сидел рядом на диване и читал какой-нибудь научный журнал, пока она смотрела фильм. Их ночи тоже стали горячи. Жарче, чем в медовый месяц. За утренним кофе он иногда пристально всматривался в ее лицо с распухшими губами, словно изучал нового пациента, она краснела, думая, что он вспоминает ее, ночную. Но ее смущение не забавляло его, он оставался серьезен.

Сейчас, после разговора о еноте, вломившемся в дом, когда Томас ушел отсыпаться после ночной смены, она встала за мольберт в своей мансардной мастерской и едва взялась за кисть, как воцарившийся в душе покой куда-то мгновенно улетучился. Всплыла ужасная истина, которую она так старательно загоняла внутрь, в которую не хотела бы верить. Енот был тот самый, которого воскресил Томас в злополучный вечер ее приезда, и этот енот вырос до огромных размеров. Она не подозревала это, она это знала .
Ночью ей так и не удалось заснуть. Сейчас нервное возбуждение отпустило, потянуло в сон. Камилла спустилась в спальню и легла рядом с мирно спящим мужем – его присутствие действовало лучше всякого успокоительного.
…Днем Томас уехал по делам. Камилла поднялась в мансарду. В открытое окно врывался свежий воздух, был виден кусочек поголубевшего неба. Весна все сильнее заявляла о себе: прохладно, но ясно, днем яркое солнце, ночью звезды, и все это сделал ненадолго прилетевший южный ветер.

Она поставила на мольберт большую картину, которую недавно начала тайком от мужа. На картине до горизонта простирался Океан всех оттенков серого и синего, окаймленный с трех сторон побережьями. Бесконечно тянулись солнечные песчаные пляжи, туман окутывал Золотые Ворота, а над клубами пара светилось последнее творение феи Морганы, город-мираж, город-прозрение на берегу вечности. Здесь бесчисленные речушки текли объединиться с Океаном – там глубоко врезались в сушу невероятной красоты фьорды, образуя по берегам причудливое каменное кружево, заполненное водой.

Человек вышел из воды. Все родственники Томаса Хансена туда возвращались, находя ее повсюду, не упуская ни одной возможности слиться с ней. В центре картины виднелся грозный мальстрем – гигантский водоворот, дорога в бездну. К нему со всех сторон устремлялись суда и суденышки, дракары викингов, старинные рыбацкие шхуны, современные яхты, катера, лодки. У берегов белели треугольные паруса виндсерферов – море неумолимо сбирало дань, не брезгуя слетевшими под волну смельчаками. Сколько всего было уплывших Хансенов, Камилла не знала, и имена многих ей не были известны, но их знало море, знал Океан, его ледяные волны в золотом закате, неумолимые, уволакивающие, гремящие, вечные…

Камилла изобразила «Титаник», протаранивший айсберг, на нем утонул один из прапрадедов, молодой еще человек, что работал клерком в судоходной компании. За «Титаником» плыла ванна с Хансеном, у которого прихватило сердце. На перевернутой кверху дном лодке плыла свекровь Камиллы и ее подруга, уехавшие отдыхать в Египет. Последним входил в воду дядя Томаса, поехавший на научный конгресс в Боливию и утонувший во время экскурсии к озеру Титикака. Рассказывали, что во время пикника, когда разноязычная компания офтальмологов шумно веселилась на берегу, он снял туфли, аккуратно отставил их в сторону, чтобы не замочить, и торжественно вступил в священные для индейцев аймара и кечуа воды. Он шел с простертыми руками, будто призвали его повелители пресной воды, стекающей с ледников. На берегу кричали и суетились, бегая взад-вперед, протрезвевшие офтальмологи, но было поздно – дядя Томаса уже занял очередь к мальстрему…

Дядю было особенно жалко, он хорошо относился к Камилле и боготворил Томаса. Офтальмолог с мировым именем, всего добившийся благодаря таланту и трудолюбию, он нашел в племяннике отражение себя, помог получить прекрасное образование, обучил хорошим манерам. «Не забывай, девочка, с кем тебе посчастливилось соединить свою судьбу, – говорил он Камилле. – У нас быстро специальное медицинское образование не получишь и карьеру не сделаешь. Я сам много и долго учился, но Томас превзойдет меня. Ты хоть понимаешь, что значит одновременно брать курсы для двух специализаций, по хирургии и анестезиологии? Мало быть гением, мальчик должен был пахать, как вол. Он нас всех удивит, вот увидишь». А Томасу он не раз напоминал, что у его жены чудная, нежная душа …

Для Томаса дядя был значительной фигурой и хорошим авторитетом. Он невольно скопировал многие его черты – быстрые движения, жестикуляцию, оживленную мимику и, конечно, легкую походку. В подражание ему, Томас много бегал для моциона и обожал горные лыжи. Хороший пример, достойная жизнь, и… такая странная смерть. Не поддающаяся никаким объяснениям. Все утонули… Из суеверного страха, Камилла, выходя замуж, оставила себе девичью фамилию, Твейт. Дядя, у которого больше не было родственников, завещал Томасу все свое состояние. Не зная, что с ним делать, Томас все перевел в деньги, разделил пополам и положил в банк, на их с Камиллой счета.

Камилла не прописывала лица, видны были только затылки, белокурые, рыжие, черноволосые. Тех, кто уже нырнул, водоворот выпускал из страшных объятий преображенными, с гладкими вытянутыми телами, в отливающей серебром коже. Огромная стая, резвящаяся в волнах, подзывала своих родственников переливчатым свистом, разносящимся под водой на многие морские мили.
Камилла не могла остановить уже ушедших – когда она писала их истории, ее рукой владел Рок. Но за жизнь одного человека, самого дорогого на Земле, она была готова спорить доступными художнику средствами. Все скандинавское побережье оградил от ненасытного океана зубчатый частокол густого леса, он обступил городок с возвышающейся над центром башенкой университетской церкви, укрыл от ветров и манящего блеска воды.
…День клонился к вечеру. Камилла все еще стояла перед мольбертом с кистью в руке, раздумывая, не закончить ли на сегодня работу. В эту минуту снизу донесся какой-то шум, к дому подъехала машина, хлопнули дверцы, снова взревел мотор, два женских голоса о чем-то заспорили. Одна из женщин была крайне взволнована, собеседница отвечала ей вяло и неохотно. Камилла положила кисть и спустилась вниз.

У калитки со стороны улицы стояла незнакомая женщина средних лет, скромно одетая, с расстроенным лицом. Увидев на пороге Камиллу, она еще больше разволновалась, достала из кармана пальто носовой платок и стала вытирать глаза. Камилла заметила светловолосую девушку в джинсах и ярко-красной куртке, которая со стремянки, стоявшей между двух кустов сирени, протирала белой тряпкой одно из двух кухонных окон. Движения у нее были ровные, монотонные.

– Что все это значит? – пробормотала Камилла. – Кто вы? Перестаньте! Что вы делаете?!

Но девушка не обращала на нее внимания и продолжала работать. Женщина у калитки стала делать робкие знаки, прося разрешения войти. Видя, что хозяйка не возражает, она прошла по дорожке к дому и, приблизившись, вымученно сказала:

– Это моя дочь… Пожалуйста… Вы не позволите к вам зайти? Я все объясню. Я вижу, что вы очень добрая женщина и не откажете…
Тихая, стеснительная женщина выглядела безобидной. Камилла бросила на девушку еще один взгляд, и они с женщиной вошли в дом.
– Ей хуже с каждым днем, но у меня рука не поднимается сдать ее в психушку… Вы видели, какие красные у нее глаза? Она же почти не спит. И все время моет, подтирает, начищает… Вы не думайте, у моей дочери очень хорошая работа, она бухгалтер строительной компании. Но вот – влюбилась, начали встречаться, все-таки ей уже двадцать восемь, и никого нет, а тут такой симпатичный парень, Синдре, так его зовут, цветы, свидания, она просто расцвела… просто расцвела… А потом пришла домой и говорит, что он ее бросил ради какой-то официантки, да, ради простой официантки, которая по вечерам мыла полы там же, в кафе. Я не уследила, она напилась таблеток, откачали, но… сами видите… По-моему, она сейчас пытается доказать, что она ничуть не хуже умеет работать, чем та уборщица. Такое прекрасное образование, а тут официантка… Знаете, меня тоже это мучает – чем официантка лучше? И что-то с памятью у моей доченьки… Кажется, она меня не помнит, смотрит мимо… – Фру Фосс заплакала навзрыд. – Теперь у нас дома все сверкает, как в рекламном ролике, ни соринки, ни пылинки… Она же набрасывается с веником на каждую упавшую крошку хлеба! Это так страшно, понимаете?

Камилла налила ей стакан воды.

– Выпейте.

Пока фру Фосс говорила, Камилла с тоской думала о том, что день безнадежно потерян. Конечно, она понимает эту несчастную женщину и девушке сочувствует, сама недавно была в похожем положении, как сейчас говорят, сидела на измене. Но что же делать? Как их отсюда отправить? Наверное, придется вызывать бригаду «Скорой помощи».

– Хотите моего совета? Обратитесь к врачу-психиатру, вашей дочери нужна квалифицированная помощь, – мягко сказала Камилла. – Ну, и меня вы тоже должны понять. Она моет мои окна. Наши соседи, конечно, очень порядочные люди, но вдруг увидит кто-нибудь из посторонних? Мне не нужны проблемы с налоговой. Они решат, что я нелегально наняла работницу, с этим сейчас строго.

– Да-да, разумеется, – торопливо сказала фру Фосс. – Я как раз хотела попросить, чтобы вы пригласили ее в дом. Тогда никто не увидит. А там, глядишь, и доктор Хансен подъедет.

Камилла помертвела.

– А при чем здесь мой муж?

– А он ее откачивал, когда она отравилась. Она если и начинает говорить, то только о нем. Что доктор самый хороший человек на свете, что он ее от смерти спас. Утром начала метаться по дому, искала его, я пообещала, что доктор обязательно приедет. Она тогда успокоилась и полдня сидела на диване, дремала. Ну а потом ее затрясло, подскочила, начала кричать, что надо ехать к доктору… Я побоялась везти ее в больницу, чтоб не забрали… Знакомого попросила, он нас подвез… Пусть ваш муж ее подлечит, а то ведь знаете, что она делает? – Фру Фосс трясущейся рукой промокнула глаза платком. – Понаставила по дому мышеловок, нашла где-то в подвале, поймала мышку и на глазах у отца съела – живую. Муж после этого ушел из дома, живет у друзей, а я не могу бросить мою девочку… Она у меня всегда была такой тихой, послушной… пока этот негодяй ей не встретился…

Камиллу затошнило, и она едва успела добежать до туалета.

Остаток дня прошел как в тумане. До позднего вечера дочь фру Фосс, анорексичная угловатая девушка с невыразительным лицом, на которое постоянно падали длинные спутанные волосы, мыла первый этаж. Ее мать сначала присела рядом с прилегшей в спальне Камиллой, но Камилла, отбросив все приличия и нервно прервав поток стенаний, продолжавших изливаться, попросила фру Фосс уйти в гостиную. Она пролежала до самого приезда Томаса с мокрым полотенцем на голове, не могла и не хотела ни о чем думать, настолько ей стало плохо. Разнылся зуб, кололо сердце, на душе была осень, ее самый слякотный и темный день.

Она не вышла к Томасу, он разговаривал с женщинами сам, потом зашел в спальню, пощупал Камилле голову, поправил плед.

– Они поживут у нас в комнате для гостей, если ты не возражаешь. Я должен понаблюдать девушку, возможно, проставлю кое-какие уколы, что-нибудь седативное, витамины… У нее явное переутомление и нервный срыв. Ты не против?

Он наклонился, нежно поцеловал Камиллу в губы, она обхватила его обеими руками за шею и сказала сквозь набежавшие слезы:

– Конечно нет, дорогой, когда я была против? Делай все, что нужно, ты же врач, кто еще поможет этой бедняжке?

– Ты мое золотко, – прочувствованно сказал Томас.

На следующий день он уехал на медицинский конгресс в Осло, где должен был читать доклад, и обещал вернуться завтра, а Камилла осталась в своем доме, вылизанном до тошнотворной чистоты, в компании девушки со шваброй и ее матери. Благодаря назначенной Томасом терапии, ночью младшая Фосс спала, а с утра принялась за наведение порядка.

Камилле удалось прийти к соглашению, что они не будут находиться вместе с ней в одной комнате, но все же невозможно было скрыться от их бесконечных диалогов на тему уборки, и она твердо решила уехать на весь день к подруге. Сборы прервал стук в дверь. Это было неожиданно, никто не приезжал к ним без предварительного звонка, даже соседи не приходили просто так.

Гость оказался светловолосым мужчиной лет тридцати пяти, в черном драповом полупальто и длинном сером шарфе, обмотанном вокруг шеи. У него были очень умные зеленоватые глаза и спокойный вид. Он поздоровался, представился Бьорном Слеттеном и спросил Томаса. Камилла вежливо ответила, что муж в отъезде. Из-за спины Камиллы донеслось:

– Пойду вымою пол в кухне.

– Ты мыла полчаса назад.

–  Она туда ходила, наверное, наследила.

– Да нет, тапочки у нее чистые, ты же сегодня их мыла.

– Я не помню, что мыла… Это было вчера. Я вчера их мыла… мыла вчера…

Лицо Камиллы перекосила страдальческая гримаса, она подумала, что ненормальная семейка Фосс, наверное, никогда не оставит ее в покое и что хорошо бы поскорее уехать из дома, сегодня так по-весеннему хорошо, небо совсем синее, и ставшие пористыми льды вокруг Мраморных островов поют и звенят на солнце. Да-да, на сильном солнце вода сквозь поры сочится наружу, и звон стоит, как от кузнечиков летом…

Мужчина деликатно выждал, отведя глаза, потом сказал:

– Вы не сочтете за дерзость, если я попрошу вас сесть в мою машину и выслушать? – Камилла оторопела. – Я пациент вашего мужа, и у меня очень важный разговор. Мне не хотелось бы разговаривать в присутствии фру и фрекен Фосс…

То, что незнакомец знал Фосс, неожиданно обернулось в его пользу, он словно перекинул к ней мостик своим неприятием этих женщин, захвативших ее дом. Камилла накинула куртку и пошла за ним по дорожке к машине, припаркованной у ограды. Обе Фосс, стоя на пороге, смотрели им вслед, а потом закрыли дверь.

– Мать безобидна? – почему-то спросил Слеттен.

– Вроде да, – удивленно ответила Камилла.

Но вдруг всплыли сомнения и неясная тревога. Вспомнились странные перемены с фру Фосс. Когда дочь натирала паркет, мать контролировала ее и давала отрывистые указания: получше отполировать здесь, вернуться и повторить там… Вчера она была подавлена, сегодня повеселела, ей доставляло огромное удовольствие наблюдать за действиями дочери. Но при появлении Камиллы в ее глазах появлялось неожиданное раздражение. Хотя, возможно, Камилле, с ее взвинченными нервами, это просто мерещилось.

В машине господин Слеттен сказал, что умер в результате огнестрельного ранения, и после реанимации, которую провел Томас, у него открылась способность к чтению мыслей некоторых людей. Камилла натянуто улыбнулась, уже жалея, что купилась на его обаятельную улыбку. У него почти зажила искалеченная нога, из-за которой он, собственно, и уволился из полиции, раньше он ходил с палочкой и сильно хромал, а сейчас может сплясать тарантеллу. Камилла приподняла брови – о, вон оно что… Один из реанимированных доктором Хансеном мужчин оказался неуязвим для пуль его пистолета, и это очень плохо. Он откинул полу пальто, чтобы показать кобуру. Она, сдерживая закипающую злость, взглянула на эту его кобуру и хотела сказать, чтобы он не сводил ее с ума всякими нелепыми россказнями и убирался к чертовой матери со своей кобурой, хромотой и телепатией, но тут он выдал, что младшая Фосс отравилась и после реанимационных мероприятий сбрендила, енот вырос, а она, Камилла, сегодня постоянно думает о том, почему у нее трехдневная задержка. Камилла была так потрясена и даже обессилена, что начала задыхаться. Слеттен приоткрыл окно, впустив в машину порцию свежего воздуха. Из окна кухни на них, не отрываясь, смотрели Фосс, младшая при этом терла стекло белой тряпкой.

Камилла лихорадочно размышляла, откуда он мог узнать про енота и остальное.

– От тебя, – невесело сказал Слеттен.

Она едва не вскрикнула от ужаса и смотрела на него, как на привидение. Но, похоже, все, о чем он говорил, было правдой. И он тоже был расстроен…

– Пожалуйста, расскажи мне про енота, Камилла. Вы с мужем его сбили? – Она нерешительно кивнула. – Ты теряла сознание?

– Ненадолго.

– После того случая с тобой происходит что-то необычное?

– Я вижу сны. Которые сбываются… – прошептала она. – Вы хотите сказать…

– Да, – ответил Слеттен. – Я слышу мысли реанимированных. Тебе было очень холодно, когда ты очнулась, правда?

– Смертельно, – сказала она и заплакала.

– Пожалуйста, не плачь, – сказал он серьезно. – Мы должны радоваться, ведь он вернул нас с того света. Твой муж изобрел какой-то новый препарат?

– Я так его люблю… Мне страшно… Сначала енот, потом эти Фосс, а теперь вы…

– Обещаю, что я ничего не сделаю ему во вред, напротив, всеми силами буду стараться помочь. Дома есть его компьютер?

У Камиллы кровь прилила к лицу.

– Нет, ни за что! Даже не думайте, я ни за что не стану вторгаться на личную территорию Томаса!

– Нам нужен список людей, которых он реанимировал. Мы же не хотим, чтобы его увезли из дома или с работы в наручниках? Как только он вернется, мы с ним сразу поговорим. А пока я должен убедиться, что среди воскрешенных нет всяких моральных уродов.

Этот бывший полицейский снова растопил ее недоверие. Она колебалась, но потом ответила, утирая слезы:

– Господи, неужели все так серьезно? Кажется, я могу попробовать… Помню, однажды Томас звонил мне из Дании с конференции, просил открыть его компьютер, ему нужны были данные по одной научной теме. Я знаю, он очень консервативен, годами держится старых привычек. Может, он до сих пор использует тот пароль…

– Я подожду здесь.

Но когда она повернулась к нему спиной и пошла по дорожке, ее снова охватил безотчетный страх, словно она поплыла на оторвавшейся от берега льдине. Она увидела впереди, в кухонном окне два бледных женских лица и окончательно поняла, что ее страх связан с домом и этими женщинами внутри.

– Камилла! – вдруг окликнул ее Слеттен. Она остановилась. К ее большому облегчению, он вылез из машины. – Мне что-то неспокойно. Пойдем вместе. Заодно посмотрю на эту младшую Фосс.

Они вошли в дом. Под пронзительным взглядом фру Фосс Камилла прошла в кабинет Томаса, закрылась там и включила компьютер. У нее все получилось, старый пароль сработал, в папке «Пациенты» нашелся файл со списком из двадцати одной фамилии. Напротив некоторых стояли галочки. Ее имени не было, зато значились в числе прочих фамилии Слеттен и Фосс. Распечатав список, она вышла из кабинета и, повинуясь какому-то безотчетному порыву, заперла дверь на ключ, который всегда торчал в замочной скважине и которым Томас никогда не пользовался. Ключ она положила в карман куртки. И никаких угрызений совести, подумала она.

В гостиной Слеттен со сдержанным любопытством наблюдал за младшей Фосс, яростно начищавшей деревянные подлокотники дивана. Фру Фосс была занята тем же. Камилла взяла свою сумку, с которой намеревалась поехать к подруге, и кивнула Слеттену: все получилось. Он повеселел и поднялся из кресла.

– Куда это вы собрались, Камилла? – неприязненно спросила фру Фосс.

– Вас это не касается, – ровным голосом ответила Камилла, хотя внутренне вся почему-то сжалась в комок.

– Нет, касается. Я считаю себя очень обязанной доктору Хансену и не позволю, чтобы в ее отсутствие его жена вертела хвостом перед другим мужчиной. Садилась к нему в машину, шушукалась за нашей спиной…

Воцарилось гробовое молчание. Камилла, онемев, смотрела на злобно щурившуюся фру Фосс. Слеттен, конечно, все слышал, но в этот момент младшая Фосс неожиданно подошла к матери, тронула ее за локоть и плаксиво протянула:

– Почему он залазит в мою голову?

–  Залазит в твою голову?  – грозно сказала фру Фосс, эта вчерашняя тихая мышка. – Я никому не позволю залазить в голову моей дочери, тем более какому-то мужчине. Ты помнишь Синдре? Он тоже залез в твою голову, и вот что из этого получилось.

– Нам пора, Камилла, – спокойно сказал Слеттен. – Надеюсь, когда твой муж вернется, эти дамы очень скоро покинут твой дом. – Он взял Камиллу под локоть и повел к двери.

– Да-да, как бы не так, – сказала им вслед фру Фосс. – Когда доктор Хансен вернется, он женится на моей девочке. У нее прекрасное образование, просто чудесное. И она не белоручка, как некоторые. Весь дом заср…ла. Художница. Шлящая.

– Не обращай внимания, – сказал Слеттен ахнувшей Камилле.

…В машине он пробежал список глазами и с кривой усмешкой сказал:

– О, знакомая фамилия… Фру Ульсен. Решительная дама.

– Ты ее знаешь?

– Теперь да. Это она в меня стреляла.

– Боже мой… Что же будет? Если честно, я просто в панике…

– Надо потерпеть. Все образуется. Из любого положения всегда есть выход.

– Ты думаешь?

– Уверен, – сказал Слеттен.

– Меня нет в списке. Томас не внес меня, потому что я не пациентка, да?

– Да, думаю, поэтому. Ты не пациентка, ты любимая жена.

– Я написала там, в конце, наши с Томасом номера телефонов…

– Хорошо.

Он включил зажигание.

– Они смотрят на нас? – спросила Камилла, пристегиваясь.

– В четыре глаза, – взглянув на дом, ответил Слеттен. – Мамаша сущая ведьма, намного опаснее дочери.

– Может быть, ты не понял, телепатически, – Камилла прикоснулась кончиками пальцев к виску, – но ее дочь ест живых мышей.

Слеттен брезгливо чертыхнулся.

Он отвез ее к подруге, жившей в небольшой уютной квартирке в городе, и уехал, пообещав держать в курсе событий. У Эмблы, так звали подругу, состоялась вечеринка, пришли несколько старых друзей, они пили вино, веселились, и это помогло Камилле развеяться. Звонил Томас, они хорошо поговорили. Он сказал, что его не нужно встречать и что завтра он заедет за ней к Эмбле. Она умолчала о Бьорне Слеттене и о том, как вела себя фру Фосс, полагая, что дурные вести нельзя сообщать человеку, находящемуся в отъезде. Она сказала, что очень ждет его возвращения, и это была истинная правда.

…В полдень позвонил Слеттен, чтобы узнать, когда приезжает Томас. Камилла ответила, что муж будет с минуты на минуту. Он сказал, что должен с ним немедленно встретиться для важного разговора, который нельзя откладывать. У Камиллы упало сердце.

– Это из-за списка?

– Ну…да, – нехотя признал он. – Давай без подробностей?

– А мне не нужны подробности, – задыхаясь, сказала Камилла, – я и без подробностей знаю, что все плохо, что все гораздо хуже, чем мы думали… Мне снились какие-то ужасные люди, они бранились, угрожали… какие-то тролли в синих шапочках… Было так омерзительно, так страшно… И ты был там, среди них, слышишь?!

– Успокойся, – попросил Слеттен расстроенным голосом. – Я скоро буду.

К счастью, Эмбла уехала на весь день в дальнюю деревушку выбирать пряжу, из которой она ткала чудесные ковры, имеющие успех, поэтому у Камиллы оставалось несколько минут, чтобы поплакать в одиночестве.

…Поездка на конгресс, определенно, удалась. Томас ворвался в квартиру, как вихрь, довольный, улыбающийся, в распахнутом плаще, с серебристым кейсом в одной руке и букетом ее любимых «пламенеющих» роз в другой. Как будто это она куда-то уезжала, а он встречал. Он любил дарить ей цветы…
Они поцеловались, крепко прильнув друг к другу. Его светлые волосы, немного длинные для того, чтобы называться короткой стрижкой, отливали золотом старинных голландских полотен, от приятного, до боли родного мужского парфюма, с ноткой весенней свежести, у Камиллы кружилась голова. Он спросил, как дела. В последнее время присутствие мужа действовало на нее, как бокал легкого вина, и она, приятно взволнованная встречей, едва не ответила, что все в порядке. Но в эту же секунду над ними, как гром с неба, раздался звонок.
– Слеттен? – Томас выступил из-за спины Камиллы, открывшей дверь.

– Здравствуйте, доктор, – сдержанно произнес Бьорн. – Я к вам по очень важному поводу. Вы позволите?

– Вообще-то я в гостях…

– У меня срочное дело, – настаивал Бьорн.

Доктор сделал приглашающий жест, снял плащ и прошел в комнату, но явно не обрадовался появлению нежданного гостя. Бьорн немного замешкался, снимая куртку. Ему не хотелось беседовать с доктором в присутствии Камиллы, разговор предстоял тяжелый, но как попросить ее уйти? Он взглянул на нее.

Камилла стояла, поникнув, прислонившись спиной к косяку. У нее была почти русалочья внешность: бледное лицо в обрамлении темных блестящих волос, огромные, чуть близорукие темно-серые глаза, из-за этого взгляд был немного затуманен. Белая сияющая кожа в узком вырезе платья, тонкие запястья, длинные нервные пальцы – от такой красоты у Бьорна щемило в груди. Хансены были очень эффектной парой…

Она перехватила его взгляд, все поняла и громко сказала:
– Пожалуй, я схожу в магазин, Томас! Нужно кое-что купить к обеду.
– Во-первых, в вашем доме поселились две дьяволицы, у них мозги работают в странном направлении. Младшая, та, что любит есть живых мышей, мечтает выйти за вас замуж, а мать ее поддерживает и твердо намерена извести вашу жену.

– Вы шутите? – Доктор недоверчиво улыбнулся. – Когда я уезжал, они были полны умиротворения.

Бьорн включил диктофон мобильного телефона.

– Когда доктор Хансен вернется, он женится на моей девочке. У нее прекрасное образование, просто чудесное. И она не белоручка, как некоторые. Весь дом заср…ла. Художница. Шлящая, – донеслось из динамика. Бьорн остановил запись.

У доктора вытянулось лицо.

– У меня профессиональная привычка все записывать, – поспешил объяснить Бьорн. – Если на моем пути встречается что-то неприятное или опасное, рука машинально тянется к кнопке. Но история с Фосс – это, так сказать, цветочки. Прошу меня заранее извинить за то, что я вынужден вам сообщить…

– Разве это не все? – По лицу доктора скользнула тень досады.

– Нет. Видите ли, доктор, после реанимации я почти избавился от хромоты, за что очень вам благодарен… – Бьорн подбирал слова. – И еще я обрел способность слышать мысли других реанимированных.

– О, да. Поздравляю, – процедил доктор. – Час от часу не легче.

– Я знаю о Камилле и еноте. Она видит пророческие сны, а енот очень вырос. Напомню, что пресса вовсю муссирует свидетельства очевидцев, которые видели в горах громадного енота-мутанта. Но бог с ней, с прессой. В мои руки попал список лиц, которых вы за последние три месяца реанимировали с помощью изобретенного вами препарата.

У доктора вырвался нервный смешок.

– Пожалуйста, выслушайте меня, – настойчиво произнес Бьорн. – Я ни с кем не обсуждал этот список, даже с вашей женой. Я начал обзванивать людей из списка, сначала тех, кто без галочки. Кроме меня, их шестеро. Кто-то был на работе, но мне удалось со всеми связаться, даже с пациентом, который уехал по делам в Японию.

– Йенсен, президент торговой обувной сети?

– Да.

– Ограбление, умер на столе. Как он?

– Прекрасно. В пятьдесят лет стал пользоваться невероятным успехом у женщин.

– Он сам вам об этом рассказывал? – Бьорн замялся. – Ах, да, извините, никак не могу привыкнуть к вашим телепатическим способностям, – с иронией сказал доктор. – Значит, у него все в порядке?

– Да. Говорит, что вы сотворили с ним чудо.

– Ну, я рад за него. Остальные?

– Все нормально с дамами Ольден, Яр и Одланд. Мужчина, Андерсен, стал ведущим на свадьбах, у него открылся дар красноречия. Едва не заговорил меня до смерти. Просил передать вам самые теплые пожелания, очень благодарил… К сожалению, на этом все хорошее кончается. Шестой, Нигор, постоянно конфликтовал с соседями. Ночью привез и открыл в квартире газовый баллон, а сам куда-то уехал. Все обошлось, сосед случайно увидел, как он затаскивал баллон в дом, был настороже и вовремя вызвал службу спасения. Этот тип сейчас в розыске.

– Раньше парень наблюдался у психиатра, – подумав, сказал доктор. Было заметно, что рассказ Бьорна его тревожит. – К нам он попал с попыткой суицида.

– Я понял. Без галочки, зато с белочкой, – мрачно пошутил Бьорн. – Перейду к другим таким же. Я полагаю, доктор, галочками вы отметили пациентов с превышенными реанимационными сроками. Давайте играть в открытую. Их вы реанимировали, когда они уже бесповоротно умерли.

Доктор откинулся в кресле и пристально смотрел на Бьорна.

– И что?

– Их четырнадцать человек. Двоих я знаю – девицу Фосс и Ульсен, которая в меня стреляла. Последняя сейчас в стационаре, но не исключено, что ее вот-вот выпустят. Остались двенадцать. Двое мужчин подошли к телефону и сняли трубку, но не отвечали, в голове у одного пугающая мешанина мыслей, мат, злоба на весь белый свет, второй не может ни о чем думать, кроме троллей в синих шапочках с бубенчиками. Еще за одного отвечала какая-то испуганная женщина, возможно, жена, она очень быстро положила трубку. До семерых не дозвонился, самый последний в списке пообещал отрезать мне язык и съесть сырым. А об одном типе я хотел поговорить отдельно, – через силу сказал Бьорн. – Его зовут Альваро Санчес. Если эти несколько человек стали такими, как он, то это катастрофа… – Он полез в карман, достал диск. – Вот видео, правда, не очень хорошего качества, камера прыгала, но главный момент снят хорошо – как я стрелял в него, но не причинил ему никакого вреда… И все же у меня руки в крови, доктор. С этим срочно нужно что-то делать. В первую очередь мы должны избавиться от трупа.
Доктор Хансен сидел неподвижно, с белым как мел лицом.
Камилла вернулась, когда они с доктором уже оделись, чтобы ехать на объездную дорогу. Бьорн пошел в машину, а доктор немного задержался. Спускаясь по лестнице, Бьорн слышал, как он что-то говорил жене, успокаивал, слышал, как она плакала.

Через час они добрались до места и поднялись в гору к месту провала. Здесь три дня назад Альваро Санчес пытался убить жену и дочь, здесь по-прежнему было тихо и сумрачно. Снег почти стаял, обнажил каменистые островки в толстой подстилке из сосновой хвои. Намокшие красные флажки пунктиром намечали тропу между частых стволов сосен.

Они почти не разговаривали. В машине Бьорн вкратце рассказал доктору суть дела. Роза поставила в известность свою приходящую горничную Еву Бакке о том, что они с Альваро уезжают за границу, и попросила присматривать за домом. Она собрала вещи и действительно уехала в Париж, где у нее имелась квартира с окнами на Монмартр. Ева, которая всегда подозревала в Альваро подлеца и всей душой его ненавидела, обрадовалась, а вот что пережил отец Розы, увидев дочь с разбитым лицом, с растерзанной душой, можно только догадываться. У старика тряслась голова, но он держался, был немногословен и выписал чек на огромную сумму. Бьорн чек отверг. Роза, паковавшая чемоданы, оторвалась от своего занятия, забрала у отца чек, молча засунула Бьорну в карман и крепко обняла его, решительно пресекая таким образом любые возражения. На случай, если заинтересуется полиция, они придумали, что Роза наняла Бьорна следить за мужем, поскольку подозревала того в неверности.

– Я понимаю, вы старались для меня, прикрывали в благодарность за то, что я спас вас от смерти, – выслушав, сказал доктор. – Но теперь вы знаете, что безумие Ульсен, которая в вас стреляла, возможно, вызвано моим препаратом. У нее был обширный инсульт, мне хотелось, чтобы она выкарабкалась. Так что я косвенный виновник вашей гибели, и вы по чистой случайности попали в реанимацию именно в мое дежурство. Почему бы сейчас не вызвать полицию и все им объяснить? Это была самооборона, вас не осудят.

– Во-первых, я не верю в случайности, а во-вторых, не хочу, чтобы вы пострадали. У вас добрые намерения, вы людей спасаете.

Доктор покачал головой.

– Если все обстоит именно так, как вы сказали, то я преступник. Я готов платить за свои ошибки. Но сначала я хочу увидеть тело Альваро.

И вот они стоят перед провалом, зияющим, как пасть лежащего на спине дракона. Бьорн в юности занимался в альпинистской секции, ловко управлялся со снаряжением – веревками, карабинами, зажимами и прочими приспособлениями, которые заранее одолжил у приятеля-альпиниста. Не прошло и десяти минут, как он стоял готовый к спуску, в прочных высокогорных ботинках и штормовом костюме, поверх которого была надета нижняя обвязка, – пояс на талию с ножными ремнями-обхватами. С собой Бьорн захватил фонарь, верхнюю обвязку в виде бабочки, ее он собирался надеть на труп, на плечо повесил свернутую кольцами тридцатиметровую веревку. Вторую веревку они с доктором привязали к ближайшей сосне, хорошенько обмотав ствол, пропустили через петлю на обвязке, и Бьорн начал спуск.

Узкая, всего метров пять шириной, трещина уходила вниз по склону глубоким коридором, сужаясь до тонкой щели. Бьорн спустился на несколько метров, послышался тихий шум воды – она текла где-то там, невидимая, растворяла и вымывала миллионнолетний мел. Он спустился еще ниже.

– Бьорн, как вы? – крикнул сверху доктор.

– Нормально! Здесь площадка, метра полтора шириной, я его вижу! Вижу Альваро!

Бьорн ускорил спуск и вскоре встал ногами на клиновидную площадку, благодаря которой труп не скатился в щель. Альваро лежал лицом к отвесной стене, в разорванной в нескольких местах светлой куртке, с засохшим бурым пятном на спине. Бьорн, надевая на него обвязку и переворачивая тело на спину, вспоминал, как они боролись у этого обрыва, словно Шерлок Холмс и профессор Мориарти на краю Рейхенбахского водопада, как в какой-то момент Санчес потерял бдительность, и Бьорну удалось столкнуть его вниз… Он перевернул закоченевший труп на спину. Поражала густая черная щетина, покрывшая сизые щеки. Глаза были плотно сомкнуты, но тень, падающая от головы Бьорна, и довольно существенный сумрак мешали рассмотреть все в деталях, поэтому он достал фонарь и навел свет на лицо трупа. Определенно, перед ним был мертвец.

Ледяной холод, царивший здесь, проникал через плотный защитный костюм, сквозь перчатки. Бьорн торопился, как мог. Он закрепил на трупе обвязку и вторую веревку, чтобы они с доктором могли вытащить его на поверхность. Подергав за крепления, чтобы окончательно убедиться в их прочности, Бьорн взглянул на труп перед тем, как начать подъем. Глаза у мертвеца были открыты, он смотрел на него. Попался, сука?

…Бьорн вылез из провала и без сил повалился на землю.
– Он жив… Закостеневший, но живой.
…Уезжая с Бьорном, Томас сказал, что едет проверить одну вещь. Через два часа он позвонил и сказал каким-то глухим голосом: «Мы вытащили Альваро. Кажется, Слеттен говорил правду. Не могла бы ты снова переночевать у Эмблы? Или у родителей?» И, не дождавшись ее согласия, положил трубку. Даже забыл, что ее родители сейчас путешествуют по Австралии. Камилла не знала, кто такой Альваро, но поняла, что сбываются самые худшие ее опасения. Все плыло перед глазами, ей казалось, что ее затягивает Мальстрем. Слава богу, Эмбла всегда отличалась тактичностью и не задавала лишних вопросов. Вечером Камилла сама попыталась дозвониться, но у Томаса был отключен телефон. Ночью ее мучил тягостный сон, снилось, что она подходит к своей картине, стоящей на мольберте в мастерской и завешенной белой тканью, срывает ткань, но тут сон начинается снова, как будто кто-то поставил его на бесконечный повтор.

Утром она позвонила Бьорну, поскольку Томас не снимал трубку. Бьорн сказал, что не стоит ни о чем беспокоиться и что Томас ей обязательно позвонит, а пока он очень занят. В это время кто-то очень громко взвизгнул рядом, раздались непонятные хлопки. «Кто там кричит?» – холодея, спросила она. «Никто», – ответил он и совсем, как Томас вчера, не попрощавшись, отключился.

Днем она сходила к врачу. Тошнота, головокружение? «Поздравляю, Камилла, – сказала врач, – у вас будет ребенок». И снова головокружение, но теперь от радости. Она была переполнена ею до краев и не могла носить ее в себе одна, ей непременно нужно было поделиться с Томасом. Но потом он позвонил и сказал, что возникли кое-какие проблемы и какое-то время они с Камиллой не смогут видеться. Камилла поняла, что не скажет ему – происходило что-то ужасное, и весть о ребенке не сможет ничего исправить. И еще она хотела рассказать ему об этом чудесном событии лично, глядя в его смеющиеся глаза, хотела, чтобы он обнял ее, поцеловал, ведь они так давно мечтали об этом…

Наступил поздний вечер. Камилла больше не могла выносить мучительное неведение, ее трясло, она ходила взад-вперед по квартире, как запертый в клетке зверь. От жалости к ней ее милую Эмблу тоже лихорадило. Камилла попросила у подруги ключи от машины и, подъехав к темному тихому дому, где она провела вместе с Томасом столько безоблачных лет, где была так счастлива, поняла, что все кончено. Ночь, давний враг, сказала ей: надежды больше нет.

Она толкнула дверь, вошла в темную прихожую. В ноздри ударил сильный сладковатый запах гниения, немытого тела, разлитого кетчупа, табачного дыма – все чужое и враждебное. По ногой что-то хрустнуло. Она включила свет, прошла в гостиную. В доме словно побывало дикое стадо: мебель сдвинута, шторы сорваны и валяются по всей гостиной, везде – на полу, на столах, на диване, в креслах – кучи объедков, бутылки из-под кока-колы, обертки, окурки, окровавленные бинты… Камилла стояла посреди смрада и разрушения, от ужаса прижав руки к груди.

Еле переставляя ноги, она поднялась по лестнице в мансарду. Здесь было чисто, все на местах, вот только на мольберте стояла ее картина, завешенная белой тканью.

– Нет, – сказала Камилла, – нет, пожалуйста, нет…

На столике с коробками красок лежали несколько распечатанных листов и свежий букет «пламенеющих» роз…

Она подошла к мольберту, медленно стянула ткань.
На первый взгляд в картине ничего не изменилось. Но Камилла слишком хорошо знала каждый свой мазок, чтобы не заметить новые. В правом верхнем углу, там, где тянулось северное побережье, изрезанное водой и льдами, буря повалила деревья в окружающем город лесу. Oт маленького мыса отходила крошечная белая яхта, а выше, у самого горизонта, рядом с гигантской воронкой Мальстрема, к огромной серебристой стае присоединился еще один веселый дельфин…
«…Моя любимая, моя дорогая. Никогда не вел дневник, такая трата времени казалась запредельной роскошью, но сейчас, когда в запасе осталось часа два, решил записать все, что происходит. Я хочу, чтобы ты меня поняла и простила.

Вчера мы с Бьорном достали Альваро Санчеса из провала. Он был похож на недельной давности труп с пулевым отверстием в груди. Разговаривать не мог, но Бьорн сказал, что слышит его мысли и что Альваро узнает и его, и меня. Я измерил ему артериальное давление: 30 на 20, температура тела +25. Поставил глюкозу и физраствор, ни на что другое не решился. Руки-ноги у Альваро почти не гнулись, нам пришлось тащить его под руки до машины, ноги при этом волочились по земле – непростая задача при его весе в девяносто килограммов. Кое-как уместив его на заднем сиденье, мы поехали к нам домой. Я рад, что ты была настолько разумной, что согласилась переночевать у Эмблы еще одну ночь. Мне очень не хотелось, чтобы ты увидела Альваро, вернее, то, во что он превратился.
Когда мы приехали, наступил поздний вечер, в гостиной горел верхний свет, но было тихо. Мы стали вытаскивать Альваро из машины. Оказалось, что он уже вполне ожил и, если можно так выразиться, потеплел. Лицо порозовело, он шевелил пальцами, работали мышцы лица, и он даже смог сказать кое-что Бьорну, не стану повторять эти ругательства. Бьорн зол на него, как черт, ответил, что не собирается избивать труп, что это статья. В общем, Альваро так быстро восстанавливался, что смог самостоятельно войти в дом, я поддерживал его под руку, но совсем чуть-чуть, потом он отчетливо произнес: «Спасибо, отец». Я не стал спорить, полагая, что после трехдневного пребывания в провале у него случилось помрачение рассудка.

Дома нас ждал сюрприз не из простых. Когда мы вошли, вместе с Альваро, который шатался, как пьяный, оказалось, что дом полон людей. Они молча сидели на диване, в креслах, на полу – везде неподвижные, застывшие фигуры, мужчины и женщины. В нашей маленькой гостиной яблоку было негде упасть. При моем появлении они все загомонили, но вперед выступила фру Фосс, твоя обидчица, и они, как по команде, замолчали, прислушиваясь к ее словам. Она сказала буквально следующее:

– Добро пожаловать, дорогой доктор! Мы сердечно рады видеть вас у себя дома, в добром здравии и в окружении ваших пациентов, ваших верных друзей. Мы все благоговейно взираем на вас в предвкушении долгих приятных вечеров в вашем обществе.

Я онемел, ошарашенный такими перспективами, Бьорн тоже, один Альваро, который валился с ног, подал голос.

– Заткнись, старая грымза, – прохрипел он, и я едва успел его подхватить, иначе он упал бы прямо на фру Фосс, запутавшись ногами в ковре.

Я действительно узнал во всех этих людях своих пациентов. Оказалось, фру Фосс взломала дверь кабинета, непонятно, как добралась до списка реанимированных и по телефону вызвала их к нам от моего имени. Они приехали один за другим, парковались на бесплатной стоянке перед аллеей Грига, оттуда пешком шли к дому. Когда рассеялось потрясение, я в кабинете поговорил с каждым наедине, выслушал жалобы. В первую очередь осмотрел Альваро. Кожные покровы бледные, речь замедленная, но уже внятная. Дыра от пули почти затянулась, он сказал, что крови вытекло совсем чуть-чуть. Я спросил, есть ли жалобы на здоровье, он ответил, что боли не чувствует, и попросил у меня разрешения… убить Бьорна. Так и сказал: «Отец, можно я убью этого урода?» Я сказал, что нельзя. «Почему?» – спросил он. Тут мне по-настоящему стало страшно, но я постарался найти вескую причину, объяснил, что Бьорн бывший полицейский и у него есть связи, которые могли бы нам пригодиться. Альваро сказал, что связи дело святое, и он, пожалуй, потерпит.

Забыл сказать, что всего в доме оказалось тринадцать посторонних человек, мы с Бьорном и фру Фосс, всего шестнадцать. Двоих «нормальных» я отпустил сразу. Они торопились, да и чувствовали себя неуютно в столь странной компании. Одна фрекен Фосс с ее наведением чистоты могла за десять минут свести с ума кого угодно. Чтобы ее унять, пришлось вколоть успокоительное. Бьорн не мог выносить «их» мысли, сказал, что чувствует себя запертым в сумасшедшем доме. Он уехал, пообещав вернуться рано утром.

Тут выяснилось, что остальные не собираются покидать наш дом. Была глубокая ночь, а я смертельно устал, поэтому решил оставить разбирательства на завтра. Это была очередная непростительная моя ошибка. Я отвлекся буквально на минуту, в это время фру Фосс коварно подсыпала мне в какао снотворное, а когда я заснул, они добрались до моего кейса и вкололи себе по порции «живина». И фру Фосс в том числе.

Хочу пояснить, Камилла, что действие «живина» основано на создании состояния, подобного анабиозу, когда резко снижается обмен веществ – это позволяет как можно более полно сохранить функции мозга. По достижении этой фазы, начинается собственно регенерация всего организма. Я совершил ошибку, когда реанимировал уже умерших, а сейчас эти люди дважды усугубили свое состояние. Мой препарат, призванный помочь, стал разрушителем – личности, психики… Честно сказать, сейчас мне совершенно непонятен механизм действия моего «живина», это в науке встречается, и довольно часто, но я самоуверенно полагал, что смогу обойти ловушки, расставленные природой. А может, следует говорить о вмешательстве свыше, и я напрасно избегаю слова «Бог»? Наивный, трижды безответственный болван! Я был настолько поглощен физиологией, что забыл о существовании души. О том, что тело – это сосуд, оболочка для таинственной, почти воздушной субстанции. Я нарушил их связь, их тонкое соединение и «в награду» получил монстров.

…Бьорн кое-как меня разбудил. Голова трещала. Из гостиной доносился шум, возбужденные выкрики и нервный смех, местами переходящий в вой. Бьорн сказал, что «дурики», это его слово, совсем спятили. Я поспешил туда. Хорошо, что Бьорн, с его трезвым взглядом и хладнокровием, был рядом. Так вот, вколов себе ночью «живин», они решили проверить, смертны ли, и занимались тем, что тыкали в себя ножами. Один умер, его скрюченный труп лежал у дивана, это был сорокалетний мужчина в зеленом спортивном костюме, инструктор по легкой атлетике. Двое мужчин и одна женщина растянулись на ковре, их конечности слабо подрагивали, на мои вопросы они не отвечали, но позже, когда я стал разговаривать с Альваро, который жарил мясо, они вдруг поднялись и уселись на диван. Еще один ходил по коридору и беседовал с кем-то невидимым, остальные баловались ножами. Фру Фосс сидела на полу и жадно ела из большого пакета чипсы. Взгляд был совершенно бессмысленным, как и у ее исхудавшей и равнодушной ко всему, кроме швабры и тряпки, дочери – та по-прежнему наводила чистоту.

А посреди всего этого безобразия с невозмутимым видом восседала на стуле другая моя пациентка, видимо, приехавшая только что, достопочтенная фру Ларсен, знаешь, такая старушка, похожая на английскую королеву Елизавету, и почти точно так же одетая, в сиреневом костюме, в шляпке и с сумочкой. Крайне приветливая и доброжелательная. Она сегодня мне очень помогла.

Я сразу предложил ей покинуть мой дом, потому что здесь небезопасно, но она категорически отказалась и спросила, что нужно делать. Позже она рассказала мне о своей клинической смерти, коротком отрезке между жизнью и смертью. Очутившись в плотном, серовато-белом тумане, она услышала разные голоса, они перекликались, о чем-то спорили. Не понимая, что с ней, она пыталась с ними заговорить, но ее игнорировали, и поэтому голоса вызывали у нее недовольство. Но потом заговорил другой Голос, спокойный и ровный, скорее, с мужской энергетикой, чем с женской. Другие голоса смолкли, все слушали. И она поняла, что этот голос – что-то настоящее и самое главное для ее души, что ее душа принадлежит этому Голосу. «Я поняла, – сказала мне фру Ларсен, – что на время меня отпускают в земной мир. Но после того, как я его покину, я снова окажусь там, под защитой Бога. Мы и здесь под Его защитой, но не все это понимают. Поэтому мне не страшны ни эти потерянные люди, ни их брань, ни угрозы, и я ни за что не оставлю вас в беде, потому что благодаря вам, доктор Хансен, я уверовала в Бога». Меня очень тронули эти слова, я счастлив знать, что кому-то все-таки помог мой препарат.

…Мы обнаружили мой растерзанный кейс, потом поотбирали у всех ножи, я стал осматривать и обрабатывать раны. Из разрезов почти не текла кровь, «их» это приводило в неописуемый восторг.

Я попросил Ханну (фру Ларсен) присмотреть за моими «детьми», а сам помчался в клинику – собрать и уничтожить все свои записи и остатки «живина», заодно взять пару отгулов, чтобы не подводить коллег с дежурствами.

Да, Камилла, «они» все называют меня отцом, я с этим смирился, ведь это я изменил их, я выпустил в мир этих странных существ. Трое были безучастны к происходящему, не помнили, как жили, как умерли, разум их в полном тумане. В действиях еще двоих наблюдался какой-то целесообразный след, но только на уровне примитивных инстинктов. У этих пятерых стали быстро гнить раны, по дому распространился ужасающий запах, и это послужило новой причиной для озлобления других. Группа во главе с Альваро отличалась крайней агрессией, эти постоянно грызлись друг с другом и задирали тех, безобидных. Они нуждались в еде и сне, но при этом на их телах не осталось ни единого следа от ножевых порезов. Они мечтали выйти наружу, но я строго-настрого запретил, и они беспрекословно подчинились. Смотрели телевизор и громко хохотали, когда кто-нибудь из них время от времени восклицал, что убил бы этого, и того, и эту…

Нельзя терять надежды ни при каких обстоятельствах, сказала мне Ханна, даже если нам кажется, что нас не слышат или не понимают – слово обладает огромной силой. Люди ведь и правда не могли не измениться, побывав на том свете. Возможно, там они попали в лапы какого-нибудь потустороннего властелина, который ими командует, и она попробует убедить их сопротивляться ему…

Они послушно сели вокруг Ханны в кружок, как я велел, и она заняла их разговорами. Могли ли дойти ее слова до их потухшего разума, когда она спросила:

– Как вы считаете, почему мы иногда думаем плохое? – Они молчали, ей пришлось самой ответить на свой вопрос: – Злые мысли посылает нам дьявол, и в этом нет ничего такого, если мы их гоним, боремся с ними и не творим зла.

По-моему, это было чудесное, самое нужное объяснение, я видел, как некоторые из них немного успокоились, их лица расслабились. Но я все равно боялся, что к моему возвращению кто-нибудь из моих «детей» пырнет Ханну чем-нибудь острым, хотя мы вынесли из дома все ножи и вилки.

Бьорна я отправил с поручением, меня самого не было около двух часов, но за это время проповеди Ханны «им» наскучили, они принялись высмеивать ее наряд и дергать за волосы. К счастью, она упомянула мое имя, на какое-то время оно подействовало, что дало ей возможность закрыться в ванной. Когда я подъехал, из окна вылез оживший труп, инструктор по легкой атлетике в зеленом костюме, и Бьорн гонялся за ним по саду. Мы вместе выловили его и заперли в гараже.

Моя дорогая Милла, не стану скрывать, что я сразу решил, как поступлю. Сегодня вечером, разговаривая с тобой по телефону, я знал, что уже никогда не услышу твой голос. Моя главная победа обернулась крахом, но я не хочу быть свидетелем публичных обсуждений этой истории, не хочу давать объяснений полиции. Тюрьма… я не пойду в тюрьму. И где-то на дне души живет страх, что мой секрет могут вытрясти из меня под действием какого-нибудь другого препарата или специальной методики выуживания чужих тайн и он попадет в нечистые руки… Нет, я решу все сразу. Ты знаешь, что я всегда хотел людям добра, и это единственное, хотя и очень слабое, оправдание моего поступка. Ты знаешь о проклятии моего рода, знаешь, что именно поэтому я стал реаниматором. Каждый раз, отвоевав жизнь человека у безглазой старухи с косой, я испытывал счастье, сравнимое только со счастьем быть любимым тобой, Камилла. Я служил науке, служил жизни, и я вправе сам наказать себя. Бьорн пересказал мне их мысли. Волосы встают дыбом. Они слышат голоса, которые велят им делать ужасные вещи. Я, как могу, стараюсь их успокоить, но, боюсь, скоро они перестанут подчиняться и мне. Я уведу «их» с собой, другого выхода нет.

Купил в Интернете подержанную яхту, договорился, что заберу сегодня вечером. Она стоит на Сутре, недалеко от домика продавца. Удобно, там выход в открытое море, надо только обогнуть парочку островов. К нашей большой компании полчаса назад присоединился енот (я сожалею, моя дорогая, что смеялся тогда над тобой, прости меня). Зверюга пришел сам, удалось заманить его в гараж чипсами, предварительно выпустив инструктора. Если бы он мог разговаривать, не исключено, что тоже назвал бы меня папой, – так ласкался ко мне, зараза… И смешно, и грустно. В общем, он с меня ростом, Милла. Пришлось купить микроавтобус – до Сутры надо ведь еще добраться… Бьорн уже пригнал его. Я просил его поддержать тебя и присматривать за другими моими «детьми», ведь несколько человек все еще где-то бродят. Тороплюсь, уже совсем стемнело. За стеной, в гостиной, шум и крики, по-моему, снова драка. Самое время посадить всех в автобус, добраться до яхты и уплыть подальше в море. С фру Ларсен я простился, а Бьорн проводит нас до самой Сутры. Не спрашивай, где я взял взрывчатку, ее немного, ровно столько, чтобы пробить дно. Осталось сказать тебе… нет, напомнить, как сильно я тебя люблю. Я знаю, дорогая моя, бесконечно любимая Милла, тебе будет плохо и больно, прости, скажи мне, что прощаешь. Твой Томас».

– Томас, ты переплыл море, – сквозь слезы повторяла Камилла. – Мой дорогой, мой самый любимый мореплаватель… Слышишь?

Примечания

1

В Норвегии, стране победившей социал-демократии, принято обращение на «ты» между незнакомыми людьми, начальниками, подчиненными и т. д. Это не выглядит грубо, поскольку является нормой. Но авторам кажется нормальным оставить для русскоязычной аудитории «вы» в разговорах между незнакомыми людьми.

Content

Мальт Юлия и др Господин Хансен, который переплыл море, и его дети

Ирина Скидневская, Юлия Мальт Господин Хансен, который переплыл море, и его дети