Эмиль Михайлович Офин

Тёплый ключ

Тёплый ключ

Глава первая

ЧТО-ТО ЛИРИКИ В ЗАГОНЕ…

«Лесная республика» расположена совсем недалеко от «Искорки». Их разделяет быстрый, кипящий в камнях ручей и берёзовая роща; за ней, на старой вырубке среди соснового молодняка и замшелых пней, начинается «Лесная республика». По утрам оттуда доносится песня горна — звонкая, переливчатая, как голос весёлой птицы.

Юра всегда ждёт, когда запоёт горн у соседей. Под звуки такого горна хочется шагать в дальний поход или пойти в разведку, кого-то выручить из беды и вообще что-то сделать. Что-то очень смелое.

У пионеров «Искорки» тоже играет горн. Ровно в восемь утра его голос слышен во всех углах лагеря, даже в медпункте и на кухне. Но этот горн просто-напросто напоминает, что сейчас будет завтрак или обед. Горн в «Искорке» и хрипит, и пищит, а когда он отыграл, ещё несколько секунд в репродукторах слышится шипение. Словом, это не живой голос, а автомат — запись на плёнке.

В пионерской комнате искровцев возле дружинного знамени висит отличный горн, он сверкает, как золотой, на нём красная шёлковая перевязь. Однажды Юра хотел снять его со стены, но Владимир Павлович, старший вожатый, сказал:

— Не трогай. Пусть висит.

— Я хочу позаниматься. Я умею, я в школе…

— Да брось! Всё равно ты никогда не научишься горнить по-настоящему.

Тут Владимир Павлович обвёл взглядом столпившихся пионеров; стёкла его очков гордо блеснули.

— Автоматика — великая вещь, дети! Горнист может проспать, забыть, наконец, заболеть, а наш автомат-сигнальщик всегда точен. Поверни выключатель — сигнал побежит по проводам в репродукторы, достанет вас в любом уголке.

— Да, а зато он неинтересный какой-то, — сказала Галя Котова. — Даже хрипит всегда в одном месте.

Владимир Павлович возмущённо пожал плечами.

— Да знаете ли вы, дети, кто записан на этой плёнке? Валя Спицын! Тот самый Валя Спицын! Он в прошлом году занял первое место на общегородском конкурсе горнистов и получил премию — серебряную трубу. А ты, Галя, говоришь — неинтересный.

Галя немножко смутилась и ничего не ответила. Спорить со старшим вожатым не дело.

Никто и не стал спорить. Только Саша Колечкин, редактор «Пионерского отдыха», ни к селу ни к городу зачем-то продекламировал, вернее, пробурчал себе под нос:

Что-то физики в почёте,

Что-то лирики в загоне…

А Юра подумал: «Ведь Галя права: что бы там ни говорил Владимир Павлович, но магнитофонную плёнку не сравнишь с живым горнистом из «Лесной республики».

Юра всегда соглашается с Галей. Ему нравится, как она смеётся и при этом машет соломенными косами. Всё-таки замечательно, что Юра попал в это лето именно в «Искорку»! А то, может, никогда не встретился бы с Галей Котовой…

«Искорка» — хороший лагерь, «образцово-показательный», как любит повторять Владимир Павлович. Койки здесь удобные — на каждой пенопластовый матрац и белое пикейное покрывало, а на полу — линолеум. И хотя по утрам эти койки заправляют сами пионеры, позднее является тётя Глаша и перестилает всё заново — так, чтобы подушки стояли торчком, а на всех покрывалах была одинаковая складка.

План работы и занятий в звеньях составляется сразу на всю смену; каждое утро Владимир Павлович объявляет «очередные мероприятия на текущий день», и никому не позволено отступать от этого плана. Ну, а если плохая погода, тогда, например, беседу на тему «Обходись без нянек, делай всё сам» переносят из Круглой беседки на закрытую веранду.

Однажды помощник вожатого младшего отряда Лиза Бабкина самовольно отменила читку «Пионерправды» и велела малышам закаляться: прыгать под дождём. Так что тут было! Весь отряд погнали в медпункт. И хотя у всех оказалось по тридцать шесть и шесть, Лизу всё равно чуть было не отправили из лагеря домой.

Удивительно, как ещё разрешают свободно купаться в ручье! Наверное, потому что он совсем мелкий, а погода стоит очень жаркая. Купаться хорошо, только обидно, что вода еле доходит до колена. Правда, садовник дядя Филипп — он постоянно живёт в этих местах — говорит, что иногда этот ручей бунтует — выходит из берегов, разливается. Вот бы дождаться, поймать такой момент!

Юра любит проводить свободное время у ручья. Там в зарослях ольшаника прохладный сумрак, мелькают светлые тени. В тихой заводи можно половить уклеек. А то — просто поваляться на траве, подсунув руку под голову, смотреть сквозь листья на синее небо и слушать, как поёт горн в соседней «Лесной республике».

Здесь Юра однажды неожиданно для себя сочинил стихотворение:

Из леса звуки горна долетали,

И мне хотелось с горном петь вдвоём.

Как хорошо дружить с тобою, Галя,

И помогать тебе во всём, во всём!

Идти в поход — нести твою лопатку,

Разбить для твоего звена палатку.

Варить картошку вместе на костре.

Участвовать с тобой в любой игре…

Но лето кончится, умолкнет горн весёлый,

И мы разъедемся, — как это пережить?..

Нет! Всё равно зайду в твою я школу,

А ты — в мою. И будем мы дружить!..

Звуки трубы послышались где-то совсем недалеко. Юра опёрся на руку, огляделся. Вокруг никого, только ворчит и бьётся в камнях ручей.

Юра поколебался немного — без разрешения Владимира Павловича выходить с территории «Искорки» запрещено, — потом решительно закатал брюки, снял тапки и вошёл в воду. Минуту спустя он уже выбрался на другой берег и зашагал к берёзовой роще на голос горна.

На залитой солнцем поляне, на пеньке, сидел белоголовый мальчик с горном. Его острые локти были подняты вровень с плечами, а красный галстук, повязанный вокруг голой шеи, топорщился и вздрагивал в такт быстрым отрывистым звукам. Белые волосы тоже вздрагивали всякий раз, когда он, набирая в грудь воздух, взмахивал головой перед началом новой гаммы.

Юра долго слушал. Мальчик наконец опустил локти, повернулся; солнце сверкнуло на его серебряной трубе.

Юра насторожился:

— Ты, может быть, Валя Спицын?

— Да. Ну и что же?

Некоторое время мальчишки молча разглядывали друг друга. Горнист — коренастый, широкоплечий, сильно загорелый — угрожающе поднялся с пенька:

— А ты откуда взялся?

— Из «Искорки». Здорово ты играешь. Вот бы мне так…

— Я сюда заниматься пришёл. А ты зачем? Мешать?

— Нет. Я всегда слушаю, как ты играешь. И в завтрак, и в обед, и в ужин. Вот бы мне так!

Белобрысый смягчился:

— Ну, тогда сиди и не вякай.

Он опять вскинул горн и принялся за свои упражнения. Звуки, сильные и звонкие, без единой трещинки, летели прямо в голубое небо, перекатывались через лесистые холмы и замирали вдалеке.

Глава вторая

НЕ НАДО ПРИНИМАТЬ МЕРЫ

Летние одноэтажные дома в «Искорке» разбросаны по территории лагеря далеко друг от друга. Дорожки между ними посыпаны жёлтым песком и обложены по краям белыми кирпичиками, через каждые двадцать метров стоят скамейки и урны для мусора. У этих урн автоматические крышки: нажал ногой педальку — и крышка поднимается. Скамейки красивые — они выкрашены в голубой цвет — и удобные, с выгнутыми спинками, но на них почему-то никто никогда не сидит. Ребята предпочитают кусты и всякие дикие полянки, которые Владимир Павлович ещё не успел «привести в культурный вид».

А больше всего нравится ребятам играть в зарослях на излучине ручья, возле домика, где помещается отряд малышей. Там стоит старая-престарая ива. Под её ветками, свисающими до самой земли, очень удобно сидеть — как в шатре. Здесь обычно собирается редколлегия «Пионерского отдыха».

Сегодня она заседает в полном составе. На это заседание пригласили и Юру.

— Ты, оказывается, поэт, — сердито говорит Саша Колечкин, потрясая тетрадочным листом. — Почему же ты до сих пор ничего не давал в нашу газету?

Юра смущён. Он узнаёт свой почерк на листке и укоризненно говорит Гале Котовой:

— Зачем ты показала? Ведь я написал для тебя…

— Почему только для неё? — возмущается редактор Саша. — Это годится для всех!..

— Подожди, Колечкин. Как же так? — вмешивается Лиза Бабкина. — Это неудобно — в газету. Там же ясно написано: «Как хорошо дружить с тобою, Галя».

— Ну и что? А дальше… — Саша читает вслух:

Идти в поход — нести твою лопатку,

Разбить для твоего звена палатку,

Варить картошку вместе на костре…

Это же лирика! Понимаешь, хорошие товарищеские чувства. Надо, чтобы все так относились… Возьмём хотя бы Пушкина: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты». Это он ведь написал тоже одному человеку, а читают все уже больше ста лет и ничего неудобного не находят, даже со сцены поют! А почему? Да потому, что, повторяю, это лирика, хорошие чувства!.. Одним словом, предлагаю поместить Юрино стихотворение целиком. Кто за?

Ребята, убеждённые горячей Сашиной речью, дружно поднимают руки.

И Галя согласно кивает, отчего её соломенные косы разлетаются в стороны.

Она ревниво говорит Юре:

— Куда это ты исчезаешь каждое утро после завтрака? Вот уже целую неделю.

— Правда! — подхватывает толстяк Митя Смирнов. — Я сегодня весь лагерь обыскал, чтобы позвать его на редколлегию. Так и не нашёл!

— Отставить посторонние разговоры! — перебивает Саша. — У нас на повестке ещё важный вопрос. Есть предложение написать заметку о том, что пора наконец устроить хотя бы один настоящий поход. А то что это такое — пионеров везут на автобусе, а сзади тащится грузовик с термосами, поварихой, медсестрой! Кто мы, в конце концов, пионеры или инкубаторные цыплята? Давайте…

Сашины слова заглушил сигнал горна. Он прогремел над головами ребят из репродуктора, укреплённого на стволе старой ивы.

Потом раздался голос Владимира Павловича:

— Внимание, внимание! По сведениям бюро погоды, ожидается гроза. Поэтому запланированная на животноводческую ферму экскурсия отменяется. Вместо неё будет проведена беседа на тему «Закаляйся, как сталь». Никуда не расходиться, прибыть на беседу без опоздания.

— Ну вот! — горько усмехнулся Саша. — Я же говорил, что мы как инкубаторные.

Ребята подняли головы к небу. На горизонте лежали розовые облака, похожие на взбитые сливки, над головой звенели мошки, ярко светило солнце.

— Какая там гроза, — насмешливо сказала Лиза Бабкина. — Чудесная погода!

* * *

Беседу проводила докторша Алла Игнатьевна. Она рассказала про стафилококков, которые миллионами заводятся в порезах и ссадинах, и что их убивает салициловый спирт. Но самое лучшее — беречься от царапин, тогда никакая салицилка не понадобится. Вообще, по словам Аллы Игнатьевны, получалось, будто воздух чуть ли не до стратосферы кишит микробами и всякими там вирусами, и нужно всего остерегаться круглые сутки.

На толстяка Митю Смирнова это произвело такое сильное впечатление, что он после беседы очень долго мыл руки и даже хотел облить хлоркой килограмм сухого компота, который ему в воскресенье привезла мама. Хорошо, что его вовремя удержали. И никто, в общем, так и не понял, почему беседа называлась «Закаляйся, как сталь».

А Юру эта беседа неожиданно вдохновила. Сразу после отбоя он забрался в постель и принялся сочинять стихотворение:

Разве так закаляться надо —

Всего бояться,

прятаться, как крот?

Пионер моего отряда,

Шагай своими ногами

в поход!..

Но дальше этих строчек дело не пошло. Юра вертелся, вертелся с боку на бок и сам не заметил, как уснул…

А проснулся он от страшного треска и грохота. Летний домик вздрагивал и трясся, его тонкие стенки скрипели, стёкла дребезжали.

Темень за окном разрывали вспышки молнии, деревья отчаянно бились на ветру и шумели.

Все ребята проснулись, повскакали с коек, кто-то даже захныкал. Юра тоже вскочил, прильнул к окну, потом набросил на плечи куртку и сунулся было к выходу, но не тут-то было: вода подступила к самому крыльцу; она казалась чёрной и, зловеще ворча, лезла на ступеньки.

«Ручей!.. — пронеслось в голове у Юры. — А как же младший отряд? Ведь их домик на самом берегу. И Галя с Лизой там…»

Юра повернул выключатель. Лампочка над крыльцом не загорелась. Репродуктор на стене тоже молчал.

Что же медлит старший вожатый? Надо немедленно подать горном сигнал общего сбора. По такому сигналу помощники вожатых обязаны вывести всех пионеров на центральную площадку лагеря, в столовую, это самое высокое место.

Юра рывком натянул куртку на голову и, не раздумывая, спрыгнул с крыльца…

В штабе лагеря тускло горели два фонаря «летучая мышь». Возле радиоустановки суетился Владимир Павлович — растерянно тыкал пальцами в какие-то кнопки, щёлкал выключателями. Вокруг него толпились взволнованные женщины: начальница лагеря, докторша Алла Игнатьевна и физрук, студентка Наташа.

— Да что вы там щёлкаете, Володя? — сердито спросила начальница. — Электричества-то нет.

— Сейчас… Сейчас я переключу установку на аварийные аккумуляторы…

— Не помогут ваши аккумуляторы! Иву свалило вместе с репродуктором!

Это крикнула с порога Лиза Бабкина, Она влетела в комнату босая, растрёпанная; с её мокрой чёлки текла вода.

— Там малыши! Вода уже на полу! С ними осталась Галя. Какая будет команда?

Владимир Павлович уронил очки и продолжал вслепую шарить по кнопкам магнитофона, невнятно бормоча: «Сейчас, сейчас…» — совсем, видно, растерялся.

Но на него никто уже не обращал внимания.

— Надо любым способом оповестить всех, чтобы шли в столовую. Надо бежать…

— Пока наш лагерь обежишь, всё зальёт!

Но начальница уже взяла себя в руки. Твёрдо приказала:

— Перестань кричать, Лиза. Неси сюда горн. Быстро! Ты, Наташа, беги немедля к малышам. А вам, Владимир Павлович, придётся трубить сбор.

— Мне?.. Я… Я не умею.

— А кто умеет?

— Н-не знаю. Мы никого не учили. У нас ведь автоматика…

— Эх вы, автоматика…

Испуганная Лиза снова появилась на пороге:

— Горна нет в пионерской! Он куда-то исчез…

Больше никто не успел ничего сказать.

Перекрывая раскаты грома и шум дождя, заиграл горн. Его звонкий голос словно вырвался из грохота бури и пробил бушующий мрак.

Все бросились к окну, распахнули его. Вместе с ветром и брызгами в комнату ворвался сигнал тревоги. Молния осветила линейку, мачту с приспущенным флагом и возле неё одинокую фигуру мальчика с поднятым к небу горном.

Секунда — и видение будто накрыло чёрным плащом. Опять вспышка — мальчик на месте. Его намокшая куртка блестит, как боевой панцирь, ветер яростно треплет перевязь горна. Мрак и свет чередуются с непостижимой быстротой, а сигнал общего сбора покрывает шум бури и как будто поднимается над нею.

— Ой, как красиво! — воскликнула Лиза.

К столовой начали стекаться ребята. Они бежали на голос трубы, как спешат затерянные в море на свет маяка. Наконец, гогоча и шлёпая по лужам, словно гуси, появляются малыши; их сопровождают старшие пионеры во главе с Галей Котовой, все промокшие до нитки, но весёлые.

— Все целы! Всё в порядке! — победно рапортует Галя.

— Какой же это порядок?! — возмущённо говорит докторша. — Надо немедленно затопить плиту, нужна горячая вода, сухое бельё, одеяла!

— Да-да! — спохватился Владимир Павлович. Он уже воспрянул духом, нашёл свои очки, они поблёскивают на его носу. — Надо принять меры…

— Не надо принимать меры! — закричали, перебивая друг друга, Лиза и Галя.

— Всё так интересно!

— Так здорово!

— Как в настоящем походе!

Глава третья

СОВЕЩАНИЕ С УЧАСТИЕМ ГАЙДАРА

От «Искорки» до железнодорожной станции — пять километров. Дорога тянется густым лесом. Далеко ли он раскинулся и что там в лесу — этого никто не знает. Порой издалека доносятся глухие выстрелы охотников и пронзительные гудки паровоза, частенько мимо изгороди пионерлагеря проходят грибники с полными корзинками грибов и ягод, отряды весёлых туристов с рюкзаками и скатками из одеял.

Смотреть на всё это обидно и завидно, — вот бы отправиться в настоящий поход! Сколько раз об этом говорили на совете дружины — просили, спорили, доказывали, ссылаясь на соседей из «Лесной республики»: вот, мол, эти-то ребята ходят же в такие походы. Всё впустую. Владимир Павлович и слышать об этом не хотел.

— Мало ли что соседи ходят, они нам не указка, — говорил он, поблёскивая очками и снимая какие-то невидимые пылинки со своего аккуратного серого костюма. — Вот напорются, допустим, на змею, или охотник случайно подстрелит кого-нибудь. А то ещё, чего доброго, попадёт кто-либо под леспромхозовский паровоз «кукушку». Вот тогда и схватятся, да поздно будет.

Знала ли об этих спорах-разговорах начальница лагеря Валентина Петровна — неизвестно. Может, и не знала. Она постоянно занята по хозяйству: то в бухгалтерии находится, то в медпункте или на кухне. А то в город уедет — хлопотать насчёт продуктов или там белья.

Но когда в «Пионерском отдыхе» появилась заметка под названием «Инкубаторные цыплята», Валентина Петровна назавтра же вызвала к себе актив стенгазеты.

На это совещание позвали и Юру, потому что его стихотворение «Разве так закаляться надо…» редактор Саша Колечкин тоже вставил в эту заметку. Кроме того, Юра теперь был горнистом, а горнист в пионерском лагере, уж конечно, актив.

В кабинете за простым некрашеным столом сидела Валентина Петровна и читала газету. Над столом висел портрет Гайдара, а вдоль стен стояли две садовые скамейки. На них и устроился актив.

Юра поспешил занять место рядом с Галей Котовой.

— Вот яблоко, Галка. У меня от завтрака осталось. Бери.

Галя немножко покраснела, но яблоко всё же взяла.

Только сразу разломила его и одну половинку отдала Лизе Бабкиной.

Валентина Петровна отложила газету.

— Ну, все собрались?

— Владимира Павловича ещё нет.

— Да, правда. Где же наш старший вожатый? — спросил Саша Колечкин. — Его и вчера весь день что-то не было видно.

— Владимир Павлович уехал в город, — сказала Валентина Петровна. — Его вызвали на приёмную комиссию. В институт поступает. Вероятно, он больше не вернётся.

Вот новость! Не вернётся! Это отчасти, пожалуй, хорошо: может быть, теперь разрешат устроить настоящий поход.

— Ну, а кто же всё-таки будет вместо Владимира Павловича?

— Этого я ещё не знаю, — сказала Валентина Петровна. — Вчера я сразу же созвонилась с горкомом комсомола. Мне обещали срочно прислать вожатого. Но, как видите, его ещё нет. Так что пока надо обходиться своими силами. Имейте в виду, я надеюсь на вас, товарищи.

Товарищи?.. Это очень неплохо звучит, когда начальница лагеря называет пионеров — товарищи. Не то что Владимир Павлович — всё дети да дети. Ничего себе дети! Вон Галя Котова такая сильная и высокая, выше даже взрослой физручки, студентки Наташи. А у Саши Колечкина уже начинают чернеть под носом усы.

— Можете на нас смело положиться, — ответил Саша басом. — А как же насчёт похода, Валентина Петровна?..

— Да, я прочитала вашу заметку, не всё в ней убедительно. Можно бы и поспорить кое о чём. Например, вы предлагаете отказаться в походе от автобуса…

— Но какой же поход — если на автобусе, Валентина Петровна? Это уже получается не поход, а поезд, — сострил толстяк Митя Смирнов.

— Ишь ты, поезд. Какое словцо придумал. Ну хорошо, допустим, без автобуса, у вас ноги молодые. А куда денется Полина Ивановна со своими кастрюлями и продуктами?

— Кастрюли и продукты разложим по рюкзакам, как настоящие туристы.

— А тётя Поля пусть остаётся в лагере. Мы сами обед сварим, на пионерском костре.

— Кто это — мы?

— Я могу, — сказала Галя. — Я дома помогаю маме. Ребятам велю начистить картошку, нарезать капусту. Положу в суп морковку, лук…

— А корешки? — спросила Валентина Петровна.

— Корешки тоже.

— А посолишь когда?

— Когда закипит.

— Ишь ты! — сказала Валентина Петровна.

Пионеры сидели довольные, улыбались. Молодец Галка! Ясно, она выдержала экзамен.

Начальница тоже улыбалась. Улыбалась-то она улыбалась, а всё-таки сказала:

— Без старшего вожатого разрешить поход не могу. Придётся ждать.

Опять ждать! Сколько же? Когда-а-а приедет новый вожатый! Да ещё какого пришлют? Может быть, кого-нибудь вроде Владимира Павловича.

Активисты совсем было приуныли, но тут выступил Саша Колечкин.

— У меня есть предложение, — сказал он. — Ведь, прежде чем устраивать поход, надо разведать обстановку. Ну, выбрать маршрут, отыскать подходящее место для привала, например: где удобно ставить палатки, и чтобы вода была недалеко, и валежник для костра. Ну, в общем, произвести разведку местности. Мы, актив, можем это сделать. А когда приедет новый вожатый, всё уже будет подготовлено. Останется только Юре протрубить сбор — и сразу в поход.

Всё это Саша старался говорить басом, а под конец, наверное, забыл про бас и попросил своим самым обыкновенным, даже, пожалуй, чуть-чуть жалобным голосом:

— Ну, разрешите нам, Валентина Петровна!

— Ну, пожалуйста, разрешите! — поддержали его Лиза Бабкина и толстяк Митя Смирнов.

А ещё Лиза посмотрела на портрет Гайдара и добавила с уверенностью:

— Вот он обязательно разрешил бы. И даже похвалил!

Начальница развела руками, усмехнулась:

— Ишь ты!..

Но не торопилась отвечать. Она обвела глазами актив, побарабанила пальцами по столу.

— Далеко от дороги в лес не забираться.

— Не будем!

— Через леспромхозовскую узкоколейку не переходить.

— Не будем.

— Купаться?

— Не будем.

— Держаться вместе?

— Будем!

— Ну, смотрите, — сказала Валентина Петровна.

Глава четвёртая

ПЯТЕРО ВХОДЯТ В ЛЕС

У километрового столба с цифрой «3» Саша Колечкин свернул с дороги на боковую тропку. Блеск и тепло раннего утра сразу сменились прохладой зелёного сумрака, пронизанного косыми лучами солнца. Кочковатая тропинка петляла между стволами кряжистых сосен, густо раскинувших свои узорчатые ветви, вилась среди молодых дубков и тонких берёз.

Прошлогодняя листва и жёлтые иглы зашуршали под ногами разведчиков.

— Здесь кто-то проходил. Видите, следы сапог на тропке, — сказал Юра. — Совсем свежие.

— Ой, гриб! — закричала Лиза Бабкина. — Настоящий подберёзовик. Да какой огромный!

— А вот ещё и ещё… Ох, сколько здесь грибов!

Галя и Лиза принялись собирать грибы.

— Идите сюда, — позвал толстяк Митя Смирнов, — тут черника. Скорее!

Он забрался на поросшую молодым ельником горушку и торопливо, обеими руками, обрывал спелые ягоды, тут же отправляя их в рот.

— А как же микробы? — напомнил ему Саша. — Надо бы сперва облить ягоды хлоркой.

Все засмеялись.

И Митя смеялся громче всех, даже похрюкивал. Ему было явно не до микробов; он прыгал на четвереньках, как выпущенный на волю поросёнок. Подбородок и губы у Мити уже сделались фиолетовыми.

Юра внимательно смотрел по сторонам: ему очень хотелось найти какой-нибудь цветок. Вон там торчат широколистые кустики ландыша, но цветков на них уже нет, видно, давно отцвели. А это что сверкнуло в траве красненькое? Юра нагнулся, отвёл в сторону острые шероховатые листья. Под ними висели на стебельке две рубиновые землянички.

— Галка, смотри! Бери.

Галя сразу же съела одну земляничку, а другую отдала Лизе.

— Если здесь, почти у самой дороги, столько грибов и ягод, сколько же их должно расти в глуши?

— А вот пойдём и увидим, — сказал Саша. — Не забывайте главную цель нашей разведки: найти подходящее место для привала.

Такое место вскоре нашлось.

Метрах в ста от дороги чаща расступилась, открывая взгляду небольшое озерцо, тихое и прозрачное; в нём по краям отражались неподвижные деревья, а в середине, будто в опрокинутом небе, плавали облака. У самой воды желтела полоска песчаного берега, чуть подальше раскинулась поляна, окружённая молодыми берёзками и кустами ольшаника; в кустах, сбегая к озеру, журчал ручей. Лучшего места для привала в походе и не придумаешь!

Митя Смирнов скинул тапки, подбежал к озеру, подрыгал ногой в воде.

— Тёплая!

Он прижмурился на яркое солнце, вытер разгорячённое лицо, размазывая ладонью черничные пятна, и принялся стаскивать с себя майку.

— Правильно, ребята! Давайте поплаваем! — воскликнули Лиза и Галя.

— Отставить, — сказал Саша.

— Вот ещё…

— Такая жара!

— Почему отставить?

— Нельзя, — сказал Саша. — А вдруг тут омут или водоворот? Сведёт судорогой ногу, может остановиться сердце.

— Ну-у-у… Только что смеялся над Митей: «микробы». А сам?

— Да что с тобой сделалось, Саша? Ты вроде Аллы Игнатьевны: судорога, сердце…

— При чём здесь Алла Игнатьевна? — обиделся Саша. — Думаете, мне искупаться неохота? А что сказала Валентина Петровна?

Что сказала начальница лагеря, все отлично помнили. Она назначила Сашу Колечкина старшим в разведывательной группе: «Слушайтесь его беспрекословно. Он отвечает за всех».

И вот сейчас Саша подумал: «И вовсе нет ничего смешного, что Алла Игнатьевна всегда беспокоится. Будешь беспокоиться, если отвечаешь за всех».

— Но нужно же в конце концов узнать, можно ли здесь купаться? Ведь мы разведчики, — рассудительно заметила Галя. — Кто же, кроме нас, это сделает. А как ты думаешь, Юра?

Юра не принимал участия в этом споре. Он всё осматривался: хотел всё-таки найти какой-нибудь цветок. А увидел…

— Тс-с-с… Ребята, смотрите.

Неподалёку на кусте ракитника висело полотенце, а под этим кустом в траве лежал человек; правда, видна была только его голова и под нею — рюкзак.

— Он спит… — шепнул Митя.

— Поспишь тут, когда вы подняли такой шум, — сказал человек. — А ещё разведчики. Пока вы спорили, вас всех можно было забрать в плен.

Разведчики смутились — что тут скажешь? Не растерялся только Саша Колечкин; как-никак, он всё же был начальником отряда. Он спросил басом:

— Что же, вы один забрали бы нас пятерых в плен, да?

— Конечно, — сказал незнакомец. — Ведь я вас видел, а вы меня — нет. Тот, кого не видят, всегда находится в выигрышном положении. Разве не так?

Парень в трусах и майке встал, зевнул, потянулся — загорелый парень, лет двадцати пяти. Волосы — белокурые, вьющиеся, а глаза серые, серьёзные и в то же время как будто немножко насмешливые.

— Ладно, не обижайся, — сказал он Саше. — Как начальник разведгруппы ты действовал в общем правильно: тут только у берега мелко, а дальше — сразу глубина. Кто из вас умеет плавать?

— Я!

— И я умею.

— И я…

— Да мы все умеем!

— Ну, тогда все и пошли в воду. Если ты, конечно, не возражаешь, Саша.

Нет, Саша не возражал: этот парень безусловно спортсмен; такой уверенный, сильный. С таким и Валентина Петровна разрешила бы купаться.

Пионеры мигом разделись. Юра протрубил в свой горн весёлый сигнал, и все запрыгали, заплескались в прозрачной озёрной воде. Пустились плыть наперегонки — кто кролем, кто брассом, кто на спине. Каждому вдруг захотелось показать, как он умеет плавать.

Хуже всех плавал толстяк Митя — только по-собачьи. Он сразу же отстал. Но неожиданно ему на выручку подоспел новый знакомый — вернулся к Мите и приказал:

— Держись за меня, не робей!

Чего уж тут робеть, когда рядом с тобой такая широкая и надёжная спина. Прямо кит!

Ребята совсем незаметно для себя подружились с этим человеком. Тут же в воде и познакомились с ним. Его звали Родионом. Вернее, Родионом Григорьевичем, но отчество к нему как-то не шло: уж очень он был простой и весёлый, а плавал — ну просто человек-амфибия! Уйдёт под воду надолго и выныривает вовсе не там, где ожидаешь. Никак его не поймать!

— Давай теперь ты ныряй, Саша, а мы тебя будем ловить, — предложил Родион.

Так получилась отличная игра «водяные прятки». Победителем в ней оказался Юра. Самый худой — грудь вдвое меньше, чем у Мити, например, — а удерживается под водой дольше всех. Удивительно.

— Ничего нет удивительного, — сказал Родион. — Ваш Юра — горнист, у него хорошо развиты лёгкие.

А потом Родион показал, как надо плавать стилем баттерфляй. Он сильно загребал одновременно обеими руками и продвигался вперёд — рывок за рывком, как огромный водяной жук, широко раскрывая при этом рот, чтобы захватить побольше воздуха.

Галя Котова смотрела на него во все глаза, а потом сама попробовала, и у неё сразу получилось. Главное — набирала воздух правильно: не задыхалась, не захлёбывалась, не отплёвывалась. В общем, переплюнула всех.

— О-о! Да ты потянешь на разряд, пожалуй, — сказал Родион. — С тобой стоит позаниматься.

Галя даже покраснела от удовольствия. А Лиза Бабкина шепнула Саше:

— Он, наверное, тренер по плаванью.

— Вполне возможно, — ответил Саша.

Глава пятая

СТО ДВОРОВ РАЗДЕЛИТЬ НА СЕМЬ ЧЕЛОВЕК

Когда вылезли из воды и пообсушились на солнце, выяснилось, что все хотят есть. Вмиг достали из мешка сухой паёк — три бутылки кефира, хлеб, сыр, котлеты и пирожки. Всё это разложили на траве, на куске чистой марли, которую выдала для похода Алла Игнатьевна.

У Родиона в рюкзаке оказались бутерброды с толстыми ломтями колбасы и две конфеты «Красный мак». Конфеты, не сговариваясь, отдали девочкам, а всё остальное стало общим достоянием.

— Хороши! — сказал Родион про пирожки. — С вишнёвой начинкой. Кто это печёт такие?

— Тётя Поля. Наша повариха, из «Искорки».

— Из «Искорки»?

— Ну да. Так называется наш лагерь.

— A-а… Отлично печёт. — И Родион с удовольствием съел ещё два пирожка.

Толстяк Митя угощал всех сухими фруктами. У него карманы вечно набиты чем-нибудь съедобным. На этот раз он прихватил с собой весь килограмм сухого компота.

Лиза с серьёзным видом отстранила Митину лапу с черносливом и изюмом.

— Я боюсь заболеть, — испуганно сказала она, хватаясь за живот.

Все, смеясь и перебивая друг друга, стали рассказывать Родиону про докторшу Аллу Игнатьевну, про её лекции о вирусах и про другие лагерные дела, происшествия. Например, про ночное наводнение.

Родион слушал с интересом, внимательно. Задавал вопросы о порядках в «Искорке». А насчёт ручья сказал:

— Его, наверное, можно запрудить. Тогда будет у вас хорошее купанье.

Так незаметно и весело прошёл завтрак.

Над лесом стояла тишина, в небе медленно курчавились и таяли дымные следы самолёта, похожие на облака. Хорошо было на этой поляне, никуда не хотелось уходить.

— Эх, мяч не догадались взять.

— А давайте поиграем в «отчего-почему-как?».

— Это викторина, что ли? — спросил Родион.

— О, мы вас научим! Нужно задавать вопросы. Только о том, что видишь вокруг. Например: какие это облака? Или: какое это дерево?

— Дерево?.. — Родион огляделся. — Ну, хорошо. Задаю вопрос: под каким деревом прячется пограничник во время дождя?

Все сразу примолкли, задумались.

— Под ёлкой, наверное, — неуверенно сказал Саша. — Она самая густая.

— Берёза гуще, — сказала Галя.

— Под клёном, — сказала Лиза.

Юра ничего не сказал. А Митя сказал:

— Н-не знаю.

— Не знаете, — подтвердил Родион. — Пограничник во время дождя прячется под мокрым деревом. Разве не так?

Все расхохотались.

— Ну-у, это нечестно, — сказал Саша. — Надо по-серьёзному спрашивать.

— Хорошо. Ещё вопрос: какие камни лежат в этом озере?

— Мокрые, мокрые! — хором закричали пионеры. — Больше не обманете!

— Опять не знаете. В этом озере нет камней. Дно у него песчаное, вон такое, как те дюны. — И Родион кивнул на дальние золотистые холмы.

А Саша сидел и думал, какой бы такой вопрос задать этому насмешливому Родиону, чтобы он не смог ответить? Саша внимательно оглядел небо, озеро, берёзки, окружавшие поляну… Ага, нашёл!

— Вот! Вот эти берёзки, ведь они все одинаковые, все зелёные, правда?..

— Нет, не все, — перебил Юра. — Вон у той кора какая-то бесцветная и ветки наполовину засохли. А вон и ещё одна такая же.

— Правильно, — сказал довольный Саша. — Вот и вопрос: почему это?

— Может, корни попорчены? — Галя вскочила, подбежала к деревцу.

— Отставить! — крикнул Саша. — Не тебе вопрос задан. — Он посмотрел на Родиона.

Тот поднялся с места, подошёл к берёзке, осмотрел её. Но не корни, а ствол осмотрел и постучал по нему пальцем.

— Вот она, причина.

Пионеры столпились вокруг. На гладкой коре виднелось несколько глубоких круглых дырочек.

— Правильно, — сказал Саша. — Жучок-древоед.

— Нет, брат, не жучок, — сказал Родион.

Пока заинтересованные ребята разглядывали отверстия, он достал из своего рюкзака нож, сильной рукой сделал продольный надрез в нежной древесине и выковырял оттуда металлический шарик, величиной с горошину.

— Дробина! — воскликнул Митя. — Как же она туда попала?

— Охотники, — коротко ответил Родион.

— Теперь деревцо погибнет. Как жаль… — Лиза вздохнула.

— Его ещё можно спасти, — сказал Родион, — вылечить. Бери, Саша, мой нож и делай надрезы, а вы, ребята, выковыривайте дробинки. Только поаккуратней — не портите зря кору и не поцарапайте руки.

Мальчишки сразу же взялись за работу. Вот настоящее дело! Вылечить дерево — это же здорово!! Можно будет рассказать в лагере на вечернем костре и в доказательство предъявить дробины.

— И заметку об этом написать можно будет, — обрадовался Саша-редактор.

Он руководил работой, важно приговаривая:

— Аккуратнее, аккуратнее. Сказано вам, беречь кору.

— А для вас, девчата, будет особое поручение, — сказал Родион. — Вон там, видите, растут ёлки. На них должна быть смола, такая жёлтая, прозрачная. Наберите-ка её побольше. Всё. Задание понятно?

— Понятно!

— Выполняйте.

Родион отдавал команду по-военному, а пионеры выполняли её тоже по-военному — быстро и без разговоров.

Вскоре все дробины — их оказалось девять штук — были извлечены из обеих берёзок, а дырки в стволах залеплены еловой смолой и сверху туго забинтованы марлей.

— Эту марлю надо будет через недельку-другую снять, чтобы повязка не мешала деревьям расти в ширину, — сказал Родион.

И откуда только он так хорошо всё это знает? Лиза Бабкина шепнула Саше:

— Наверное, он ботаник.

— Вполне возможно, — ответил Саша..

А Родион вдруг повернулся к кустам ольшаника и громко сказал:

— Выходите-ка, отец. Я ведь давно уже вас приметил. Чего вы там стоите?

Удивлённые пионеры услышали покашливанье в кустах. На поляну вышел сухонький невысокий дядька в брезентовом плаще и с дробовиком за плечами.

— Да шёл вот мимо, слышу, шумит молодёжь. Дай, думаю, погляжу, не костерком ли балуются. А вы, оказывается, вон что… — Он подошёл к берёзке, ощупал марлевую повязку. — И смолой залепили, как положено. Ну, молодцы! Будем знакомы. — Я — Егор Лукьяныч, здешний лесник. А вы откудова?

— Из пионерлагеря.

— Из «Искорки». Знаете?

— Как не знать.

Егор Лукьянович сдвинул на затылок мятую выгоревшую фуражку, достал из кармана папиросы, закурил. Спичку задул и ещё припечатал её ногой. Посмотрел сквозь табачный дым на пионеров выцветшими стариковскими глазами.

— Такие, как вы, теперь в диковинку. В лес больше приходят губители. Не столько грибов-ягод наберут, сколько наозорничают. Охотники — те палят; что в сук, что в тетёрку, им всё одно. Экскурсанты ёлок-палок наломают, веников надёргают, бутылки-банки пораскидают — срамота! А то ещё огонь разведут да не затопчут. Ноне два пожара было, вон как… Егор Лукьянович глубоко затянулся папиросой, прокашлялся. — Опять же браконьеры шкодят. Вот, к примеру, тут рядышком за ручьем растёт мачтовая сосна, сортная. Вчера ещё всё в порядке было, а сейчас иду — Два свежих пня белеют, ветки раскиданы, а стволов — тю-тю, нет. Стало быть, кто-то поработал ночью.

— Но ведь на таких управа есть, — сказал Родион. — За незаконную порубку — уголовная ответственность. Разве не так?

— Так-то так. А как ты его найдёшь, браконьера-то? Он деревья в посёлок увёз, распилил на жерди и сложил у себя во дворе. А дворов в посёлке около сотни. А я один. Пока всё обойдёшь… Вот не знаю, сегодня дотемна справлюсь ли?

Егор Лукьянович смял в пальцах окурок и затоптал его в траве.

Пионеры переглянулись, посмотрели на Родиона. А тот будто только и ждал этого — кивнул и сказал:

— Нас шесть человек. С лесником — семь. Подсчитайте-ка, разведчики, сколько дворов придётся на каждого? Быстро!

Быстрее всех подсчитала Лиза Бабкина; она ответила сразу же:

— Сто дворов разделить на семь человек, получается четырнадцать целых, два в остатке.

— Молодец, Лиза! — сказал Родион. — По четырнадцать дворов на брата — это же для нас сущие пустяки. Юра, играй походный сигнал.

Глава шестая

УЛИКИ И КЛУБНИЧНЫЙ МОРС

Ещё совсем недавно — ну, несколько минут назад — лес казался весёлым, светлым, добрым каким-то. А теперь он вдруг сразу переменился, словно облако набежало на солнце, — сделался таинственным, сумрачным; сосны стоят настороженно, как молчаливые часовые на посту, ели сердито ощетинились колючими лапами, даже ручей — и тот больше не звенит в камнях, а бормочет невнятно, будто предостерегает от чего-то.

Толстяку Мите, например, кажется, что вот-вот из-за какого-нибудь дерева покажется браконьер с острым топором в руках. Саша хмурит свои чёрные брови; лицо у него серьёзное, губы плотно сжаты, — теперь это уже не просто интересная весёлая прогулка, теперь это настоящая разведка!

Впереди с ружьём за плечами шагает лесник, за ним цепочкой — пионеры, строй замыкает Родион. Ребята то и дело оглядываются на него: он сразу изменился после того, как надел высокие сапоги, защитные брюки-галифе и такого же цвета гимнастёрку. Правда, гимнастёрка у него без погон, но всё равно в этой одежде он выглядит старше и строже, и теперь уже как-то не получается называть его просто Родион.

— Родион Григорьевич, — шёпотом спрашивает Лиза, — вы его арестуете, браконьера, да?..

На просеке, возле двух нетолстых пней, Егор Лукьянович остановился.

— Вот его работа, полюбуйтесь. Этим бы сосенкам стоять ещё и стоять, набирать силу. А он, злодей, без жалости их под топор, на жерди пустил.

Вокруг были раскиданы обрубленные ветви, белела свежая щепа, вдавленная в землю колёсами телеги.

— Глаза бы не глядели. — Лесник огорчённо махнул рукой. — Теперь пойдёмте в посёлок.

— Погодите, — сказал Родион. — Надо осмотреть это место, ребята. Не может быть, чтобы не осталось следов.

— Так вот же следы, Родион Григорьевич! От телеги.

— Во-первых, не от телеги, а от ручной тележки: лошадиных-то следов не видно. Во-вторых, эти следы мало что дают: на дороге они смешаются с другими, потеряются. Кроме того, мы уже знаем, что деревья увезены в посёлок. Больше ведь здесь везти, наверное, некуда. Разве не так, Егор Лукьянович?

— Так.

— А если так, значит, надо найти что-то более существенное. Такое, что могло бы послужить уликой. Например…

— Например, окурок! — закричал Митя. — Я нашёл окурок, Родион Григорьевич! Смотрите, написано «Север». Это улика!

Но Родион умерил Митин восторг:

— Слабая, — сказал он. — Ну-ка, подумайте сами, ребята, почему?

Саша наморщил лоб, свёл свои густые брови и почти сразу же догадался:

— Потому, что папиросы «Север» курят многие. Например, дядя Филипп, садовник из нашей «Искорки», да и мой папа тоже.

— Да и у меня такие же, — сказал лесник.

— Вот видите, — сказал Родион. — Надо продолжать обследование места преступления.

— Есть продолжать!

Пионеры принялись разгребать валежник, переворачивали каждую щепочку, заглядывали под каждую срубленную ветку и в конце концов нашли.

Вернее, Лиза Бабкина нашла.

— Пуговица! Родион Григорьевич, вот пуговица.

— Подумаешь, пуговица! — Толстяк Митя презрительно надул губы; ему было обидно, что «его» окурок признали негодной уликой. — Такие много кто носит. Обыкновенная чёрная пуговица.

— Нет, не обыкновенная, — сказал Родион и положил пуговицу на ладонь. — Глядите, на ней остался обрывок синего материала, и пришит он серой ниткой. Видно, браконьер второпях зацепился за ветку и выдрал пуговицу, как говорят, с мясом. Эта находка может послужить неопровержимой уликой.

Родион вынул из записной книжки листок, завернул в него пуговицу и отдал этот пакетик Лизе.

— Спрячь. Ну, а теперь ведите нас в посёлок, Егор Лукьянович.

Там, где просека выходила на дорогу, на месте недавно просохшей лужи, ясно отпечатались следы колёс и сапог браконьера. Рядом тянулись ещё какие-то следы — маленькие, частые и не такие глубокие.

— Собака! — воскликнул Юра. — Это собачьи следы.

— Верно, — сказал Родион. — Вот теперь уже мы можем предположить, что браконьер курит папиросы «Север», носит синюю одежду с чёрными пуговицами, пришитыми серой ниткой, и что у него собака — овчарка.

Ребята насторожились.

— А откуда вы знаете, что именно овчарка?

— Да уж знаю. Насмотрелся я на такие следы.

Лиза Бабкина шепнула Саше:

— Наверное, он работает в уголовном розыске.

— Вполне возможно, — ответил Саша.

Лесная, дорога привела к переезду узкоколейки, потом встретился горбатый мостик через ручей. Сосны поредели, появились полянки со стогами сена, круглая силосная башня, а за ней покосившийся бревенчатый домишко — кузница: оттуда нёсся звон металла.

Сквозь раскрытую дверь был виден бородатый кузнец, работающий у наковальни.

— Здравствуй, Прокофий! — крикнул Егор Лукьянович.

Кузнец кивнул бородой, сунул клещи с раскалённым железом в бочку и окутался облаком пара.

Разведчики вошли в посёлок.

Посёлок был зелёный, тенистый, — широкая немощёная улица, дома с верандами, с палисадниками, обнесённые штакетником, колодцы, над которыми, как стрелы подъёмных кранов, торчат деревянные журавли. В палисадниках — тополя, рябинки, сирень. Сушится на верёвках бельё, кое-где натянуты гамаки.

— Дачники наехали. Хорошие здесь места, грибные, — сказал Егор Лукьянович. — А жители большинство заняты на соседних гранитных разработках. У многих огородишки, ягоды. Неплохо живут, да вот беда, некоторых Жадность одолевает. Комнаты сдают, а себе времянки городят, вот и таскают из лесу деревья.

За забором зелёного свежеокрашенного дома в куче песка копошилось десятка полтора дошколят. Одни — помладше — формовали пироги, котлеты, а трое мальчишек лет по шести строили песчаную крепость. В гамаке сидела старая женщина с седыми стрижеными волосами, заправленными под белоснежную детскую панамку. На коленях у неё лежал раскрытый журнал. У ног женщины чёрный котёнок играл с чем придётся — подолом её платья, травинкой, щепкой…

Галя и Лиза сразу бросились тискать котёнка и с удивлением услышали, что старуха что-то напевает себе под нос.

— Здравствуйте, Дарья Матвеевна, — сказал лесник и приподнял на ходу свою мятую фуражку. — Как здоровье?

— Да ничего, Егор Лукьянович. По возрасту и здоровье, — ответила женщина, с любопытством разглядывая пионеров.

Дошколята тоже оторвались от своих совочков и ведёрок.

— Дай мне! — попросил один, протягивая обе руки к медному Юриному горну.

— Детсад, — пояснил пионерам Егор Лукьянович, когда миновали зелёный домик. — Недавно оборудовали.

— Вот так оборудовали! — Галя Котова оглянулась на оставшийся позади участок. — Пустой двор и куча песку. Хоть бы качели поставили для малышей или ещё что-нибудь.

— Так ведь на общественных началах, — сказал лесник. — Вон Дарья Матвеевна, пенсионерка, взялась дежурить через день. Спасибо и за это.

В центре посёлка на перекрёстке двух улиц маленький отряд остановился, чтобы пропустить два самосвала, нагруженных гранитной щебёнкой; машины прошли через перекрёсток по направлению к шоссе, подняв за собой облако пыли.

— Здесь назначим место сбора, — сказал Родион. — Отсюда расходимся в четырёх направлениях. Каждый отсчитает себе четырнадцать дворов и, возвращаясь назад, приступит к разведке. Местность тут просматривается хорошо, дворы небольшие. Это облегчает задачу. За калитки лучше не заходить: не забывайте о собаках. Тот, кто обнаружит свежие жерди, должен немедленно прийти сюда и ждать лесника или меня. Согласны вы с таким планом, Егор Лукьянович?

— Как не согласен. Спасибо вам, товарищи.

Родион посмотрел на часы.

— Сейчас половина двенадцатого. Если действовать оперативно, за час должны управиться. Задание понятно?

— Понятно, Родион Григорьевич! — хором ответили пионеры.

— Действовать приказываю осторожно и находчиво. Всё. Выполняйте.

И вот уже следопыты идут по двое вдоль палисадников, внимательно осматривая дворы сквозь просветы в штакетнике. Молча идут, неторопливо; ведь это настоящая, первая в жизни самостоятельная боевая разведка. Действовать приказано осторожно и находчиво.

Юра идёт в паре с Галей. Так хорошо шагать с нею рядом и не спорить, как обычно, о каких-то там отрядных делах, а, наоборот, быть молчаливым и решительным. Жаль только, вот палки подходящей нет, чтобы в случае чего защитить Галю. Ну, не беда, если откуда-нибудь выскочит собака, можно будет треснуть её медным горном по башке. Как следует треснуть… Юра искоса посматривает на Галю — на её соломенные косы, переплетённые голубой лентой, на сосредоточенное лицо: глаза серьёзные, лоб немножко наморщен. Волнуется, наверное, Галя, вон как теребит концы своего красного галстука. Хорошая!.. Пусть бы на неё попробовала наброситься хоть самая злющая овчарка, Юра бы ей показал. Уж он бы ей…

— Чего это ты размахиваешь горном, Юра?

— Так, ничего…

Эх, шагать бы и шагать рядом с Галей. Весь день шагать! Но вот уже отсчитано по четырнадцать домов слева и справа. Ничего не поделаешь, надо расставаться.

— Смотри, остерегайся собак, Галка.

— Ладно, сама знаю. Иди.

Юра хочет оглянуться, посмотреть на Галю ещё разок, но он пересиливает себя — так прощанье получится суровей и мужественней — и уходит размашистым твёрдым шагом, не оборачиваясь…

Дом, возле которого осталась Галя, был небольшой, чистенький и нарядный, весёлого канареечного цвета. Во дворе пожилая женщина выколачивала веником узорчатый половик. Она взглянула через плечо на Галю и опустила веник.

— Здравствуйте, — сказала Галя.

— Здравствуй! Старой бумаги у меня нет, ржавого железа — тоже. Всё уж обобрали сборщики.

— Нет, я не за утилём, тётя… Можно мне у вас напиться?

— Заходи.

Хозяйка, а вслед за нею Галя, поднялись на крыльцо, вошли в дом.

Первое, что увидела в комнате Галя, была лежащая на столе пачка «Севера». А больше Галя ничего не успела рассмотреть, потому что из-под стола вылезла овчарка — потянулась и зевнула, раскрыв страшную пасть.

Галя попятилась к двери.

— Не бойся, он смирный, — сказала хозяйка. — Ну-ка, Мартын, дружи!

Мартын вразвалку подошёл к Гале, обнюхал подол её платья, ткнул холодным носом в коленку и убрался обратно под стол.

Хозяйка между тем открыла буфет, налила из кувшина в стакан что-то красное.

— Пей.

— Мне бы воды…

— Пей, говорят.

Галя выпила.

— Что, вкусно?

— Очень. Спасибо.

— То-то. Из собственной клубники морс. Его мой Алёша обожает лучше всякого пива.

С фотографии, прибитой к стене между окон, на Галю смотрел скуластый сумрачный парень с недовольно надутыми губами, будто вот-вот заворчит. Под фотографией висела Почётная грамота.

Галя подошла и прочла:

«Передовику производства, члену бригады Коммунистического труда, взрывнику Алексею Ивановичу Фролову за внедрение эффективных методов скоростной разработки гранита»

— Вот какой он у меня. Нынче в комсомольские секретари выбрали, — сказала хозяйка.

— Спасибо за морс. Я пойду, — сказала Галя.

Проходя по двору, она даже не стала осматриваться. А зачем? Что из того, что Алексей Иванович курит «Север» и что у него овчарка? Такие люди всё равно ни за что не будут браконьерствовать. А морс-то какой вкусный…

Так подумала Галя, закрывая за собой калитку. И вдруг услышала лай — громкий, яростный, заливистый. Он доносился с конца улицы.

Туда ушёл Юра! Уж не он ли попал в беду?..

Глава седьмая

ДВА ПИРАТА

Расставшись с Галей, Юра пошёл в конец улицы быстро и решительно. Свои четырнадцать объектов он хотел обследовать поскорее, чтобы потом вернуться к Гале; быть может, он ещё успеет проверить вместе с нею два-три дома, поможет ей. А для этого надо было действовать оперативно, как сказал Родион.

Но оперативно не получалось: Юре, как назло, достались дворы, где росли густые берёзы, повсюду были понастроены сараюшки, какие-то будки, сушилось на верёвках бельё. Всё это затрудняло обзор, — попробуй-ка разгляди, что там, за этими препятствиями!

Вот, например, этот участок. К нему с дороги сворачивают свежие следы колёс, проходят во двор, тянутся между срубом колодца и недостроенной верандой, а потом скрываются за углом дома. А может, там, за этим углом, и лежат украденные сосенки? Как туда заглянешь?

Юра подходит вплотную к калитке, внимательно осматривает весь участок — двор, сад с парничками и дом. Дом крепкий, бревенчатый; вверху чернеет пустой проём чердачного окна, к нему приставлена лестница. А внизу окна плотно закрыты, белые занавески опущены, на двери в глубине крыльца висит большой замок.

Юра постоял немножко в нерешительности, просунул руку за калитку, нашарил задвижку и отодвинул её.

Теперь уже медлить было ни к чему. Он рывком распахнул калитку, промчался по двору, забежал за угол дома и увидел…

Ничего особенного он не увидел.

Следы сворачивали за дом, и в том месте, где они кончались, стояла, задрав кверху перекладину, обыкновенная двухколёсная ручная тележка. Пустая. И никаких украденных деревьев поблизости не было видно. Вот и всё.

Юра вздохнул и даже фыркнул от обиды. Вот тебе и оперативно! Столько времени ухлопал на осмотр этого дурацкого двора. Надо уходить отсюда, а то ещё хозяева вернутся. Спросят: «Ты зачем здесь, мальчик?» А что им отвечать?

Но попасть во двор оказалось легче, чем выбраться из него. Когда Юра вышел из-за дома, он увидел, что около открытой калитки лежит тёмно-бурая огромная овчарка.

Юра вздрогнул и застыл на месте, будто примёрз. Внутри у него сделалось холодно-холодно.

Положив морду на передние лапы, овчарка смотрела на Юру неподвижными жёлтыми глазами. Сама она тоже не двигалась. Но зато едва Юра только чуть-чуть сдвинулся с места, она подняла морду, оскалилась и глухо зарычала.

Вот так история! Что же делать?.. Лечь на землю и притвориться, будто ты умер? Нет, так только, кажется, медведей обманывают, а эту собаку не обманешь. Вон какие у неё хитрые, злющие глаза, а когти-то какие на лапах… Лучше уж стоять, не шевелиться. С таким зверем шутки плохи.

Но собака, видно, вовсе не собиралась набрасываться на Юру. Она просто следила за ним, и всё. Значит, пока он не двинется, особой опасности нет.

Юра немножко успокоился. Осторожно повернул голову вправо, влево и увидел прислонённую к дому лестницу. До неё не больше трёх шагов, — это спасенье…

Как он решился рвануться на эту лестницу, он даже сам не успел понять.

Он только почувствовал, как горн подпрыгнул на перевязи и больно ударил по спине, и услышал, как что-то тяжёлое плюхнулось об лестницу внизу у самых его ног.

Это была собака. Она успела лишь содрать тапку с правой Юриной ноги, а больше ничего ей не досталось.

Юра уселся на лестнице повыше от земли и показал овчарке фигу.

— Что, взяла? На-ка, выкуси!

Зажав в зубах тапку, собака мотала головой. Потом бросила свою ничтожную добычу, подпрыгнула, пытаясь достать до Юры, и, потерпев неудачу, принялась лаять, бесноваться, царапать когтями лестницу.

На всякий случай Юра поднялся ещё выше, заглянул в проём чердачного окна и тут же немедленно забыл о собаке: на потемневших от времени балках потолочного перекрытия лежали сосновые жерди.

Совсем свежие! От них так чудесно пахнет смолой и лесом. Но почему их — шесть? Ведь срублено всего было два дерева… Ах, понятно: деревья были тонкие, но высокие. Вот браконьер их и распилил, чтобы удобнее было и везти и спрятать.

Всё! Преступник обнаружен! И обнаружил его он, Юра. Эх, жаль, не видела Галя, как он перехитрил эту страшную овчарку, как ловко избежал смертельной опасности! Теперь надо срочно доложить Родиону, поспешить на условное место сбора, на перекрёсток…

Да, но как туда поспешить, когда внизу эта собака? Ишь как она беснуется. Разве с ней справишься? Такую, пожалуй, не треснешь по башке горном… Горном?

Юра быстро обеими руками ощупал за спиной горн — так быстро, что чуть было не свалился с лестницы. Как же это сразу ему в голову не пришло?

Он вытянулся во весь рост в проёме чердачного окна, откинул голову назад и поднёс к губам горн.

В сонную летнюю тишину посёлка ворвался тревожный сигнал пионерского сбора. Звуки, сильные и звонкие, без единой трещинки, летели прямо в голубое небо, перекатывались через лесистые холмы и замирали вдалеке.

Первой к месту происшествия подоспела Галя. Ещё издали было видно, как разлетаются на бегу её косы.

Юра опустил горн и уселся на верхушке лестницы с независимым видом. Теперь надо держаться достойно, не то подумает, что испугался. Но ведь он, Юра, вовсе не думал пугаться, а если и боится сейчас, так не за себя — за Галю.

— Галка, закрой калитку, а то собака выскочит!

Овчарка продолжала оглушительно лаять.

Галя поспешно затворила калитку, чуть отошла от изгороди и, заложив руки за спину, уставилась на Юру.

— Ты чего, туда залез?

— «Чего, чего»… Не видишь, я собаку перехитрил!

— Вот так перехитрил. Интересно, кто у кого в плену?

— А что мне было делать?

— А не заходить во двор. Вспомни, что говорил Родион Григорьевич? Вот он идёт. Сейчас тебе достанется.

Действительно, к дому скорым шагом приближались Родион и лесник. А в конце улицы показались и остальные разведчики; впереди бежал Саша Колечкин, за ним — Лиза Бабкина, а толстяк Митя Смирнов, как всегда, отставал.

— Родион Григорьевич! — закричал Юра. — Я нашёл жерди. Здесь, на чердаке!

— А ты уверен, что не ошибся?

— Уверен. Вот идите сюда, сами увидите.

Легко сказать — идите сюда. Галя с тревогой посмотрела на Родиона. Неужто отважится пройти за калитку? А пёс? Это ведь не то что добродушный Мартын, которого Галя видела в доме у Фроловых.

Неожиданную активность проявил Митя Смирнов:

— Надо её отвлечь, ребята!

Он побежал вдоль забора, достал из кармана горсть сухих фруктов и просунул руку между рейками. Вот дурак! Разве собаки едят компот?

Так и вышло — овчарка не обратила на Митю ни малейшего внимания. Она продолжала ожесточённо скрести лапами лестницу и громко лаяла при этом.

— Что здесь делается? Ты зачем забрался туда, хулиган? Вот я тебе сейчас покажу!

Все обернулись, как один. Занятые собакой, они и не заметили, как на улице появился рыжий дядька. Из кармана его спецовки торчала бутылка пива, в одной руке он держал авоську с хлебом, а другой, сжатой в кулак, грозил Юре. Дядька был грудастый, широкоплечий и роста огромного — на голову выше Родиона.

Однако это не смутило Родиона. Он внимательно оглядел рыжего с ног до головы и спросил спокойно:

— Зачем же вы называете мальчика хулиганом? Разве вы не видите на нём красный галстук?

— Галстук или не галстук, а нечего ему здесь делать в чужом доме. Топайте-ка отседова подобру-поздорову!

Дядька грозно выпятил грудь.

Родион отступил. Но лишь для того, чтобы шепнуть что-то леснику.

— Послушай, гражданин, — сказал Егор Лукьянович. — Уйми своего пса да ответь: знаешь ты меня?

Тон, каким были сказаны эти слова, подействовал на рыжего. Он подозрительно, с опаской оглядел лесника и буркнул недовольно:

— Не знаю. Вроде бы мы с тобой не выпивали.

— Грубишь, — сказал Егор Лукьянович. — Зря грубишь. Я ведь сюда не шутки с тобой шутить пришёл.

Он расстегнул свой брезентовый плащ и показал пришпиленную к пиджаку бляху — знак лесника.

И едва рыжий дядька увидал эту бляху, как с ним произошла поразительная перемена. Он перестал пыжиться, разжал кулак и вытер ладонь о спецовку. И вообще он весь как-то съёжился; ребятам даже показалось, что он вдруг сделался и ростом пониже.

— Что вам от меня надо?

— От тебя — ничего, про государственное будет спрос, — сурово сказал Егор Лукьянович. — Деревья в лесу срубил?

— Да вы что, граждане… Какие деревья?

— Обыкновенные. Сосны, стало быть.

— И не обыкновенные, а корабельные! — крикнул толстяк Митя Смирнов.

А Саша Колечкин добавил:

— Им бы ещё стоять и стоять, набирать силу. Правда, Егор Лукьянович?

— Чего тут спорить? — раздался сверху голос. — Вот эти деревья. Здесь они. Я же их нашёл!

Рыжий исподлобья метнул свирепый взгляд вверх. Но сказал совсем мирным, даже каким-то масленым голосом, будто он нежно любит Юру:

— Да что ты, милый? Там старые жерди. Я в лесу, пожалуй что, с весны не бывал.

Лесник посмотрел на Родиона. А Родион — на рыжего; только не на лицо, а на его спецовку посмотрел.

И ребята вдруг увидели, что на этой синей спецовке не хватает одной пуговицы — вместо неё чернеет дырка.

— Лиза, отдай ему пуговицу.

Дяденька недоуменно уставился на Лизу.

— Какую пуговицу?..

— Вашу, — вежливо сказала Лиза. — Вот она. Видите, как подходит. Берите, пожалуйста.

Рыжий машинально взял пуговицу с обрывком синей ткани, растерянно посмотрел на свою спецовку, потом опять на пуговицу и вдруг заорал во всю глотку на собаку:

— Замолчи, Пират, чтоб ты сдох! Пошёл вон!

Пират, ворча и огрызаясь, нехотя убрался под крыльцо.

— Юра, слезай! — крикнула Галя. — Путь свободен!

Юра мгновенно скатился вниз, подхватил свою тапку и присоединился к ребятам.

А Егор Лукьянович с неожиданным для его возраста проворством взобрался по лестнице, заглянул в чердачное окно. Потом медленно спустился на землю, достал из кармана затрёпанный блокнот и строго сказал браконьеру:

— Придётся акт составлять… Эх ты, пират.

Глава восьмая

КАЧЕЛИ

Егор Лукьянович присел к грубому садовому столу возле недостроенной веранды, сдвинул с потного лба фуражку на затылок и, старательно мусоля карандаш, принялся составлять акт. Рыжий браконьер нехотя вытаскивал с чердака жерди и, злобно ворча себе под нос, кидал их сверху на землю; он был похож сейчас на своего укрощённого Пирата, который, взъерошась, сидел под крыльцом и только сердито огрызался, а укусить трусил. В общем, победа была полная. Родион улыбался, разведчики посматривали друг на друга, гордые и довольные. Юра чувствовал себя героем.

— Ну, кто у кого оказался в плену? Что ты теперь скажешь, Галка?

Галя ничего не сказала. Она заинтересовалась скуластым парнем в ковбойке, который шёл по улице со спиннингом под мышкой и с двумя щурятами на прутке, продетом под жабры.

Парень замедлил шаги, вошёл в калитку. Пират на этот раз ограничился негромким коротким лаем.

— Здравствуйте, товарищи. Здравствуйте, Егор Лукьянович, — сказал парень и посмотрел на разбросанные по земле жерди. — Ого! Никак вы нарушителя зацапали?

— Здравствуй, Алёша. Не я поймал. Пионеры вот, спасибо им.

— А я вас знаю, Алексей Иванович, — сказала вдруг Галя. — Вы — бригадир взрывников, и вас недавно избрали секретарем ВЛКСМ.

Ребята удивлённо посмотрели на Галю. Но больше всех удивился сам Алексей Иванович.

— Ого! — сказал он. — А что ты ещё знаешь?

— Вашу маму. Она угостила меня морсом. И Мартына знаю; он добрый, не то что вот этот Пират.

— А они, между прочим, братья, только хозяева у них разные, — усмехнулся Алексей Иванович. Он протянул Родиону руку и коротко назвал себя: — Фролов.

Рыжий выглянул из проёма чердачного окна, увидел Фролова и совсем помрачнел. Последняя жердина шлёпнулась на землю, примяв куст сирени.

— Психуешь, Сидоркин, — заметил Фролов, оттаскивая жердь от покалеченного куста. — Сам нашкодил, а сирень при чём?

— Алексей Иванович, — сказал Родион, — поскольку вы являетесь секретарём ВЛКСМ, неплохо бы вам проявить инициативу: поставить качели в детском садике. Случай уж больно подходящий — строительный материал налицо. — И он кивнул на жерди. — Ведь можно их отдать детсаду, Егор Лукьянович. Разве не так?

— Так. Для хорошего дела можно.

— Ого! — сказал Фролов. — Это идея. — Он поскрёб свой вихор, подумал немножко. — Постойте, товарищи, я сейчас… — и ушёл скорым шагом.

Егор Лукьянович кончил, наконец, составлять акт. Под ним поставили подписи все пионеры и Родион.

Рыжему Сидоркину тоже пришлось подписаться; он сделал это не сразу — поломался, побурчал, а потом скрылся в доме, сильно хлопнув дверью.

Подумаешь! Скатертью дорога. Пусть там сидит в одиночку и пьёт своё пиво.

Раздался шум мотора. К дому подъехал самосвал, нагружённый щебёнкой; с его подножки спрыгнул Фролов, а из-за руля вылез загорелый парень в полосатой морской тельняшке.

Фролов объяснил:

— Вот приятель забросит попутно жердины в детсад и нас всех прихватит. Вася, не забудь остановить возле моего дома — инструмент возьму.

Мужчины в два счёта побросали жерди на щебёнку, сверху уселись разведчики, а Егор Лукьянович залез в кабину. Хлопнула дверца, полосатый шофёр включил передачу, и самосвал тронулся, провожаемый яростным лаем Пирата.

Ну и пусть лает, сколько влезет. Никому он не страшен теперь.

Победно гудел мотор. Встречный ветер надувал рубашки пионеров, трепал их красные галстуки. Солнце весело сверкало на медном Юрином горне, на стекле заднего оконца кабины; сквозь это окошко ребятам был виден приборный щиток автомобиля и на нём — часы. Часы показывали без пятнадцати минут час.

Все же удивительное это дело — время. Иногда оно тянется медленно, ну прямо-таки бесконечно. Вот, например, после утренней линейки, на которой Владимир Павлович объявлял «очередные мероприятия на текущий день». Слоняйся по аккуратным дорожкам туда-сюда: с «разучиванья новой песни» — на «читку газеты», с «химической викторины» — на беседу «Как помочь утопающему». А как ему поможешь, если в лагерном ручье воды всего-навсего по колено? Скучища! Просто не знаешь, как дождаться обеда. Посмотришь на электрические часы, а у них стрелки словно к месту примёрзли.

Иное дело — сегодня. Сегодня время летит, только успевай поворачиваться. И прошло-то его не так уж много, а сколько приключений!

С тех пор как ребята вышли из лагеря, события так и мелькали одно за другим, будто в кино… И это ещё не конец — киноплёнка продолжает крутиться. Крутит свою баранку шофёр, крутятся колёса автомобиля, нагружённого щебёнкой, жердями и разведчиками… Нет, теперь уже не разведчики, а строители!

Вот и к детсаду подъехали. Погромыхивая, летят с высокого кузова жерди, Фролов выволакивает из машины свой мешок с инструментом, пилу и лопату. Полосатый шофёр говорит: «До скорого, ребята!» — и уводит самосвал со щебёнкой. А Фролов достаёт из мешка блестящий топор, банку с гвоздями, молоток, стамеску и рубанок. Испуганный котёнок спасается под крыльцо, малыши, побросав свои совочки, таращат глаза: что здесь происходит? Дарья Матвеевна удивлённо разводит руками.

Не удивляйтесь, Дарья Матвеевна. Чего тут удивляться? А вы, мелюзга, не толпитесь, отойдите-ка. Ведь этот детсад — на общественных началах, будем строить для вас качели. Надо спешить. Поглядите-ка на часы, ребята. Ого, уже час дня — как летит время!

Качели. Кажется, что тут особенного? Два столба, сверху перекладина, к ней на верёвках подвешен кусок доски для сиденья — только и всего. Тысячу раз видели такие качели, тысячу раз качались на них.

Видели-то видели, качались-то качались, а вот…

— Саша, ты строил когда-нибудь качели?

— Нет. А ты, Юра?

— Дома как строят, видел. У меня брат инженер-строитель.

— Так то — дома, а тут — качели. С чего надо начинать?

— Эх вы! — сказала Галя. — Строители!

Ей-то легко насмехаться. А здесь не до смеха. Во-первых, какой глубины полагается выкопать ямки для столбов, чтобы они стояли прочно? И какой высоты должны быть эти столбы? А чем закрепить на них перекладину — просто гвоздями? Но ведь это, наверное, ненадёжно. Да и как будешь вколачивать огромные гвозди там, на высоте? Нужна лестница. А где она? Её что-то не видно.

Мальчишки с надеждой посмотрели на Родиона.

Но Родион держался в сторонке. Он пристроился возле колодца и, не торопясь, старательно точил топор на плоском камне.

— Внимание, бригада! — громко сказал Фролов. — Слушать меня. Качели будем собирать на земле, вот на этой ровной площадке. Столбы надо как следует обтесать, сиденье отстрогать и отшкурить, чтобы малыши не поцарапались, не занозились. Когда перекладина будет закреплена к столбам на манер буквы «П», поднимем эту самую «П» в воздух и зафитилим нижние концы в ямки, а потом уже поставим к столбам откосы. Понятно?

Понятно! Всё стало понятно. Мальчишки сразу же успокоились.

— Показывайте, Алексей Иванович, что нам делать?

Дело нашлось для каждого. Мите Смирнову поручили разметку материала — не самостоятельно, конечно, а под руководством Фролова. Зато вполне самостоятельная работа досталась Саше и Юре — распиливать поперечной пилой жерди на отрезки нужной длины: опоры, перекладины, откосы.

Егор Лукьянович поплевал на ладони, взял лопату.

— А я что ж, хуже других? Товарищ бригадир, где рыть ямки для столбов?

А Лиза Бабкина и Галя Котова — ну, те нашли особое занятие, что называется, по душе. Их ведь хлебом не корми, только дай повозиться с малышами; недаром же Валентина Петровна назначила этих девчат помощниками вожатых младшего отряда.

Глазастая Лиза сразу же заприметила карапуза, который уже ухитрился стащить из банки большой гвоздь.

— Не смейте трогать инструмент! — кричит Лиза. — Идёмте сюда, в сторонку.

Конечно, рядом с Лизой сразу оказывается Галя. Не проходит и десяти минут, как дошколята уже водят хоровод, ходят по кругу, переваливаясь с боку на бок, как утята, и дружно повторяют вслед за Галей и Лизой:

Просто-ква!

Просто-ша!

Простокваша хороша!

Громче всех выкрикивает считалку белоголовая девчонка-коротышка; видно, что она в полном восторге от новой игры и от новых людей.

А Дарья Матвеевна, оживлённая, весёлая, в лихо сдвинутой набекрень белой панамке, носится, спотыкаясь, по двору. То она около Алексея Ивановича — показывает, где бы лучше поставить качели, то возле колодца — нужно набрать воды для строителей, то в зелёном домике — по хозяйству.

Ответственное дело Фролов поручил Родиону. Сняв гимнастёрку, Родион обтёсывал столбы. В его руках топор, сверкая лезвием, взлетал и опускался на жердь то с силой, делая глубокие поперечные зарубки, то хлопотливо постукивал, как дятел, снимая ровные полоски коры. Смолистая щепа отлетала брызгами, капли пота блестели на спине Родиона, под загорелой кожей перекатывались мышцы.

— А может быть, он плотник? — шепнула Саше Лиза Бабкина.

— Вполне возможно, — сказал Саша. — А впрочем, нет…

— Почему?

— Да не знаю, как тебе объяснить… Такой находчивый, такой опытный организатор — и вдруг плотник.

— Дурак, — сказала Лиза. — Пётр Великий, как известно, тоже был плотником.

Да и Фролов и плотник и организатор хоть куда. Вот он, приспособившись на поленнице дров, как на верстаке, обстругивает доску для сиденья качелей; рубанок так и мелькает в его ловких руках, стружка кудрявится, летит под ноги, а доска из корявой и шершавой становится гладкой и чистой. А вот уже Фролов возле Юры и Саши, учит их, как правильно действовать поперечной пилой: не жмите, не толкайте, тяните легонько на себя, и она сама пойдёт… А потом бригадир проверяет глубину ямок, которые выкопал Егор Лукьянович, и принимается выдалбливать долотом шипы на концах жердей, чтобы плотно вогнать в них перекладину — зафитилить её, как он выражается. Всё у него спорится, везде он успевает да ещё улыбается при этом, скалит белые зубы, весело и азартно.

Галя просто засмотрелась на него.

— Алексей Иванович, — говорит она лукаво, — а ведь вы совсем не такой, как на фотографии. Там вы хмурый, недовольный. Почему это?

— Да так уж вышло, — отвечает Фролов. — У меня, понимаешь, взрывчатка в скалу заложена, люди расставлены — момент серьёзный. А тут нелёгкая принесла фотокорреспондента. «Стойте, — говорит, — спокойно, сделайте волевое, мужественное лицо». Ну, я и сделал, как умел.

Дарья Матвеевна, мурлыкая какую-то песенку, вытянула из колодца бадейку со свежей водой, перелила её в эмалированное ведро.

— Умойтесь, работники, отдохните. А вы, девочки, ведите малышей в дом. Сейчас они тоже вымоют лапы, пора их в самом деле простоквашей покормить.

Родион отложил топор, достал из кармана часы, взглянул на них, покачал головой и стал надевать гимнастёрку. Потом, присев на крыльцо, принялся завязывать свой заплечный мешок.

Пионеры с беспокойством посмотрели на него.

— Товарищи разведчики, надолго ли вас отпустили из лагеря?

— Мы обещали Валентине Петровне вернуться к восьми часам, — сказал Саша Колечкин.

— Ну, до восьми далеко. Оставайтесь тут, поработайте ещё.

— А вы, Родион Григорьевич? А вы?..

— Вы теперь в надёжных руках. Передаю вас бригадиру, как эстафету. А мне всё-таки надо двигаться. Ничего не поделаешь — служба.

Вот тебе и раз! Как же так?.. Пионеры растерянно смотрят друг на друга, на Родиона. Они совсем забыли, не думали, что должен наступить такой момент. И вот теперь он наступил: Родион уходит.

— А я думала, вы их пионервожатый, — сказала Дарья Матвеевна.

— Да и я так думал, — сказал Фролов.

— Алексей Иванович, ведь вы потом научите ребят, как лучше дойти до их лагеря, правда? — спросил Родион.

— Будьте спокойны, — откликнулся Фролов, — обеспечу доставку. Временем располагаю: у нас, у взрывников, работа начинается с вечера.

— Вот и отлично, — принимайте эстафету, — сказал Родион. — Будьте здоровы, Дарья Матвеевна, до свиданья, Егор Лукьянович. До встречи, ребята.

— До какой встречи? — забеспокоились пионеры.

Родион неопределённо махнул рукой, улыбнулся. Он вскинул рюкзак на плечо, вышел за калитку и зашагал по дороге к лесу.

Егор Лукьянович тоже начал прощаться: долго благодарил, приглашал в гости, в лесничество, — покажу, мол, грибные места — и ушёл по своим делам.

Солнце сдвинулось за печную трубу соседнего дома. Над посёлком всё ещё стояла знойная тишина, только рыканье самосвалов доносилось с перекрёстка да малыши вразброд топали и квакали понравившуюся им считалку:

Просто-ква,

Просто-ша…

— Обидно, — сказал Саша Колечкин. — Был Родион и нет Родиона.

Глава десятая

НАПАРНИКИ

После простокваши с творожной ватрушкой малышей уложили на тихий час. Утомлённые новыми впечатлениями, играми и необычным шумом, они только поморгали ресницами и тут же уснули. Карапуз, укравший длинный гвоздь, и белобрысая девчонка спали, смешно разинув рты.

— Как галки, правда, Галка? — сказал, хохоча, Юра.

— Тс-с-с… — Галя приложила палец к губам. — Разбудишь. — И показала зачем-то Юре язык.

«Веселятся, — подумал Саша. — А Родиона-то уже нет…» Он вздохнул и спросил:

— Алексей Иванович, что нам делать дальше с качелями?

— Качели подождут немножко, — сказал Фролов. — Основную работу мы с вами провернули. Вечером приведу комсомольцев, доделаем. — Он зевнул, потянулся. — Пойду домой на часок. И вам, ребята, не мешало бы отдохнуть перед дорогой. Наломались вы сегодня вдоволь.

Дарья Матвеевна с помощью Лизы Бабкиной вынесла пионерам по стакану простокваши и по куску ватрушки; толстяку Мите досталось даже две порции.

Девочки, не долго думая, залезли в гамак, а мальчишки расположились на траве среди щепок и кудрявых стружек. И Дарья Матвеевна уселась отдыхать на какой-то чурбачок, поближе к пионерам; лицо у неё было оживлённым, счастливым. Откуда-то выскочил чёрный котёнок, выгнул спину дугой, а хвост — вопросительным знаком, подпрыгнул сразу на всех четырёх лапках и принялся снова заигрывать с подолом Дарьи Матвеевны.

— Дарья Матвеевна, мы к вам ещё придём, — сказала Лиза. — Принесём плакаты-сказки, знаете? «Кот в сапогах», «Лиса и журавль» и про муху-цокотуху…

— А я сочиню новую считалку, — пообещал Юра.

— Правильно! — поддержала Галя. — Чтобы сразу и сочинил. Оперативно, по-пионерски.

— Эх, пионеры — милый народ… — вздохнула Дарья Матвеевна и вдруг запела тихим дребезжащим голоском:

Шагай вперёд, пионерское племя,

Шагай и пой, чтоб улыбки цвели.

Ребята от неожиданности прыснули. Но Дарья Матвеевна не обиделась нисколько.

— Чего смеётесь? — сказала она с вызовом. — Я ведь тоже когда-то была юной пионеркой.

— Вы, Дарья Матвеевна?

— Ой, как интересно!

— Ещё как интересно; запевалой я была в отряде. И голос у меня был…

Ребята молча смотрели на щупленькую седую Дарью Матвеевну, а она, опустив руки на колени, смотрела вдаль, куда-то за посёлок, поверх высокой гряды многолетних сосен.

— Песни тогда пели особенные, душевные. Правда, настоящих пионерских ещё не успели сложить, так мы взрослые песни пели. Например: «Смело, товарищи, в ногу…» или вот… — И Дарья Матвеевна опять запела тихонько:

Мы — дети рабочих кварталов,

Мы помним заветы отцов.

Мы вышли из тёмных подвалов

Буржуйских палат и дворцов…

И дворцов у нас ещё не было, как теперь у вас, скажем, бывший графа Аничкова дворец, и Артеков не было. Наш Петроградский отряд организовался на прядильно-ниточной фабрике барона Штиглица — это по-дореволюционному, конечно, она так называлась, теперь там комбинат имени Сергея Мироновича Кирова. И было нас поначалу в отряде немного: родители не пускали. Чему хорошему, говорили, научитесь в пионерах-то? С барабанами ходить по улицам да в бога не верить. А моя мать была набожная, все посты соблюдала, без молитвы за стол не садилась и от меня того же требовала. Так я тайком сбежала, три дня на фабрике прожила. Меня ребята сразу приняли в хор, потому что мой голос очень понравился. Никуда, говорят, тебя не отпустим. Спала я эти три ночи в Красном уголке на диване, пальтишком укрывалась. Потом уж наш вожатый Серёжа, бывший фронтовик, комсомолец, сам ко мне домой пошёл, маму уговаривать. Трудное это было дело, но Серёжа применил военную хитрость…

Дарья Матвеевна молодо засмеялась, подняла с земли свой журнал и легонько шлёпнула им котёнка по спине.

— Вечер устроили мы, пионеры, для рабочих фабрики. Ребята живую газету представляли — про недостатки, стихи читали, матросское «яблочко» станцевали. А под конец выступил хор… Сколько лет прошло, а вот закрою глаза и ясно-ясно вижу зал фабричного клуба, на сцене — хор, тридцать человек, а впереди всех — я, самая маленькая. Стою и жду, когда руководительница, тётя Оля, подаст знак. Вот она качнула головой, баян заиграл, и я запела: «Замучен тяжёлой неволей, ты славною смертью почил…» За мной вступил хор: «В борьбе за рабочее дело ты голову честно сложил…»

Я пою и смотрю в зал. Там полно рабочих, и они тоже поют; лица у всех строгие, серьёзные. А в первом ряду на скамейке возле вожатого Серёжи, вижу, сидит моя мама и всей пятернёй глаза утирает.

А потом Серёжа поднялся на сцену, вытянул левую руку, правую-то он на фронте оставил:

— Внимание, товарищи! Сейчас, — говорит, — состоится приём в юные пионеры.

Тут ударил барабан, на сцену вынесли знамя. Наши ребята построились и отдали салют. И сразу стало тихо. И Серёжа сказал:

— Принимаем в ряды революционной пионерской организации дочь погибшего красногвардейца, передового мастера нашей фабрики Матвея Шилова, вечная ему слава. Будь готова бороться за дело рабочего класса, за мировую революцию, за партию Ленина. Клянись, Даша.

Я сказала: «Клянусь!» И Сережа надел на меня красный галстук…

Дарья Матвеевна замолчала. Улыбнулась грустно, вздохнула.

Пионеры, присмирев, по-новому смотрели на Дарью Матвеевну. И когда в тишине скрипнула калитка, все вздрогнули и разом обернулись.

Во двор вбежал мальчишка в красном галстуке; следом, опираясь на палку, шёл худощавый сутулый старик. Его волосы и короткие усы были совсем белыми, пустой правый рукав засунут в карман пиджака.

— Эге, да у тебя здесь полно народу, мать, — сказал старик. — Откуда гости?

— Не гости — работники. Вон, видишь, качели сработали, помогли с малышами управиться… Ты обедал, Серёжа? Я тебе окрошку в холодке поставила.

— Нашёл, Дашенька. Мы вот с моим напарником, — он кивнул в сторону мальчишки, — уничтожили твою окрошку. Очень вкусно, спасибо.

Старик присел на крыльцо, прислонил палку рядом и освободившейся единственной рукой полез в карман за папиросами, чиркнул спичкой, ловко зажав коробок между коленями.

— Значит, работники? Это хорошо. Значит, помощники? Это по-нашему. Ну, здравствуйте, ребята.

— Вы — бывший пионервожатый Дарьи Матвеевны, правда? — смело сказал Саша. — Мы вас узнали.

Старик ни капельки не удивился. Он только поглядел на Дарью Матвеевну и усмехнулся.

— Так. Стало быть, уже успела, уже рассказала про нашу молодость. И песни, наверное, пела? «Мы — дети рабочих кварталов»?

— Да! И эту песню — тоже, — звонко сказала Галя Котова. — Она нам очень понравилась, мы её обязательно разучим и будем петь у нас в «Искорке».

Маленький «напарник» стоял в стороне, исподлобья застенчиво поглядывая на старших пионеров.

— Иди сюда, — окликнул его старик. — Знакомьтесь, ребята. Это — мой верный товарищ и моя правая рука. Вы не смотрите, что он ростом маловат. Он стоящий парень, орёл!

Толстяк Митя ревниво надул губы. Саша и Юра критически посмотрели на этого «орла». Да что же в нём орлиного? Нос — картошкой, рожица вся в веснушках. Молчит, стесняется чего-то. На вид ему лет десять, наверное, недавно приняли в пионеры. В общем, пузатая мелочь.

Опять скрипнула калитка — это вернулся Алексей Фролов.

— Ого, — сказал он. — Нашего полку прибыло. Здравствуйте, дядя Серёжа. Ребята, вам нынче везёт: ведь Сергей Сергеевич — старый большевик, к тому же старый рабкор, до сих пор пишет очерки в нашу районную газету.

Вот здорово! Нет, и впрямь сегодня необыкновенный день. День приключений и неожиданных встреч. Кто бы мог подумать, что здесь, в маленьком лесном посёлке, можно встретить таких людей?

— А про кого вы пишете? — спросил Юра.

— Про кого? Да хоть бы про вашего брата, пионеров.

— А где это можно прочитать?

Сергей Сергеевич о чём-то подумал, Переглянулся с Дарьей Матвеевной, посмотрел на своего маленького напарника.

— Лети-ка, орёл, ко мне домой. Там на столе лежит папка, такая коричневая. Неси её сюда.

Напарник пулей выскочил за калитку и припустил по улице.

Сергей Сергеевич склонился к Дарье Матвеевне и сказал ей что-то. Дарья Матвеевна закивала в ответ, усмехнулась.

Ребята ждали с нетерпением. Что-то принесёт им этот «орёл» в своём «клюве»? Наверняка что-нибудь интересное — такой уж сегодня день…

И вот коричневая папка уже в руках у Сергея Сергеевича. Он неторопливо развязывает тесёмки, вынимает из кармана очки.

Ребята усаживаются поближе к крыльцу и поудобнее, они готовы слушать.

Но тут Дарья Матвеевна вдруг совсем некстати спохватывается:

— А как же чашки? Они же после простокваши не вымыты. И бутылки тоже. Скоро проснутся малыши, дел пропасть. — Она огорчённо вздыхает, поднимается кряхтя, и говорит «орлу»: — Пойдём-ка, поможешь мне по хозяйству.

Ребята смущённо переглядываются. Особенно смущены девочки: как-никак, а ведь это их дело — хозяйство. Они с надеждой посматривают на напарника: может, он в самом деле пойдёт? Но тот и не думает никуда идти, стоит, смотрит на Дарью Матвеевну и говорит так жалобно:

— Можно, я сначала послушаю, а потом сделаю всё, что попросите?

Выручает Сергей Сергеевич. Папку он кладёт на колени, а освободившуюся руку — на плечо своего напарника.

— Придётся уж тебе пойти с Дарьей Матвеевной. Ребята — наши гости. А для тебя я хоть завтра почитаю, ты всегда под рукой. Ну, как?

По всему видно, что бедняге напарнику здорово неохота мыть сейчас чашки и бутылки. Он от огорчения даже пошмыгивает своим картофельным носом. Молча берёт эмалированное ведро с водой, снимает с верёвки полотенце, — должно быть, такая работа ему не впервые — и уходит за Дарьей Матвеевной в дом.

Сергей Сергеевич провожает их глазами, достаёт из папки небольшую рукопись и без всяких объяснений и предисловий начинает читать свой очерк.

Глава десятая

ОРЁЛ И КУКУШКА

(Очерк Сергея Сергеевича)

Когда же его, Валерку, примут, наконец, в пионеры?

Стать пионером — это значит, прежде всего, надеть красный галстук. Вот тогда уже никто не скажет про тебя «пузатая мелочь». Пионеров берут, например, в патруль, который следит, чтобы кто-нибудь из дачников не забрёл случайно в запрещённую зону гранитных разработок, когда там идёт подготовка к взрыву. Никто не прогоняет пионеров, когда играют в футбол, да ещё позволяют бегать за мячом, если он залетит за черту поля. И вообще у пионеров — хорошая жизнь, не то что у «пузатой мелочи».

А какой же Валерка «мелочь», если он уже целых две недели ходит в третий класс? И не по шоссе, как большинство школьников, а через лес, и не боится нисколько. А чего бояться? Волки в этих местах не водятся, змеи — тоже.

От Валеркиного дома до новой совхозной школы в Листвянке всего полтора километра. Но если идти лесом, то получается дальше. Зато пробираться по лесу гораздо интереснее, чем шагать по скучному шоссе: можно выломать крепкую ореховую палку и сшибать шишки с ёлок, можно и грибов насобирать. А когда выпадет снег, Валерка будет бегать в школу и из школы на лыжах — скользить между деревьями «бесшумной тенью».

Про бесшумную тень Валерка вычитал в книжке под названием «Люди в зелёных фуражках», и с тех пор по пути из школы он играет «в пограничника». Старается не наступать на сухие ветки, чтобы под ногами не трещало, переползает по-пластунски от сосны к сосне, ищет среди мха и валежника следы людей.

По леспромхозовской узкоколейке паровоз — «кукушка» таскает платформы с брёвнами. Здесь проходит лесная дорога, тяжёлые самосвалы возят по ней щебёнку из гранитного карьера; у переезда через рельсы они притормаживают, тогда Валерка просит: «Дяденька, возьмите в кабину». И нередко случается, что шофёр подвезёт попутно.

В кабине самосвала очень интересно. На щитке мигает красная лампочка, мелко дрожат зелёные стрелки приборов; их так много, что Валерка не успевает следить за всеми, и удивляется; как это шофёр успевает? А шофёр вовсе и не смотрит на приборы. Он смотрит вперёд, на дорогу, а сам в это время ловко двигает рычагами, нажимает педали, уверенно поворачивает рулевое колесо.

И Валерке уже хочется быть не пограничником, а шофёром. Жаль только, что ехать приходится недолго. Шофёр высаживает Валерку у развилки дорог, рядом с птицефермой, а там уже и до школы недалеко.

Есть и ещё одна причина, по которой Валерка любит ходить не по шоссе, а через лес. Эта причина появилась совсем недавно. В прошлое воскресенье мама подарила Валерке красный галстук. Новый, шёлковый, очень красивый… Но ведь его ещё нельзя носить: в пионеры-то будут принимать только Седьмого ноября. Ждать нужно почти два месяца.

— Ничего не поделаешь, — сказала мама. — Спрячь галстук в шкаф и наберись терпения.

Валерка не спрятал галстук в шкаф, а положил в сумку между тетрадок и сумку повесил на спинку кровати.

А утром встал рано-рано.

— Чего это ты? — спросила мама.

— Просто так, — сказал Валерка.

— Вот новости! Всегда тебя не добудиться, а тут вскочил ни свет ни заря.

Валерка промолчал. Он уже доедал на ходу бутерброд с колбасой.

— Подожди, — сказала мама, — нам ведь по дороге. Пойдём вместе.

— Не-е… Я сам.

По улице Валерка пронёсся во весь дух. Даже не задержался, как всегда, возле кузницы, чтобы поглядеть, как бородатый дядя Прокофий выбивает искры из железа. Пробежал мимо стога сена, мимо силосной башни и по мостику через ручей. За ручьём начинается лес; сначала густые заросли ольшаника, потом мелкий березняк. И вот уже надвинулись сосны, обступили Валерку со всех сторон.

Валерка остановился, отдышался — вокруг тихо. Только ветерок шуршит по верхушкам деревьев да невдалеке сидит на старом пне толстая чёрная ворона, греется на солнце и смотрит на Валерку сонными глазами.

В другое время Валерка обязательно попытался бы подползти к вороне по-пластунски, но сегодня не до того. Он достал из сумки галстук, расправил его. Красный, шёлковый, он так и вспыхнул на солнышке! Валерка огляделся и повязал галстук вокруг шеи — торжественно, будто сам себя принял в пионеры.

Удивительное дело, вроде ты сразу стал высоким и сильным! Жаль, что ребятам показаться нельзя.

Валерка повернулся к вороне и спросил:

— Ну, как?

Ворона сказала: «Ка-р-р-р…» — взмахнула крыльями и улетела.

— Эх ты, пузатая мелочь! — крикнул ей вслед Валерка.

Он вытянулся, отдал салют ближайшей сосне, звонко сказал: «Всегда готов!» — и пошёл по лесу, печатая шаг.

С тех пор Валерка надевал красный галстук каждый день по дороге в школу и обратно. Когда вдали между стволами сосен показывались белые домики птицефермы, он снимал галстук и прятал его в сумку. И после уроков на обратном пути, едва войдёт в лес, сразу же оглянется — нет ли поблизости кого, — повяжет галстук на шею — и пошёл.

Шагать в красном галстуке весело и интересно. И потом, это ведь тайна! Всё время надо опасаться, не увидел бы кто тебя, не вынырнул ли кто-нибудь из чащи.

Однажды Валерка услыхал чьи-то быстрые шаги. Он едва успел сдёрнуть галстук и спрятать его в сумку. Обернулся, а это, оказывается, собака. Обыкновенная дворняжка. Она испугалась не меньше Валерки, прянула в сторону и скрылась.

А в другой раз за стволами мелькнула чья-то тень. И опять Валерка едва успел сдёрнуть галстук.

Навстречу вышла женщина. Она поставила на землю корзинку, полную грибов, вытерла косынкой лоб и спросила:

— Мальчик, как пройти к станции?

Валерка указал:

— Вот по тропке через тот овраг. А дальше будет узкоколейка. По ней и дойдёте.

— Спасибо, — сказала женщина. Подняла свою корзинку и пошла.

Валерка посмотрел ей вслед. А потом увидел на земле ножик. Валерка поднял его. Отличный ножик — складной, пластмассовый, с двумя лезвиями.

Одно лезвие было открыто. Валерка вытер его об рукав — ух, как заблестело! Видно, хорошая сталь, любую палку сразу вырежешь.

Нет-нет… Валерка вовсе и не подумал тогда взять себе этот ножик. Он только немножко полюбовался им. Потом закрыл лезвие и пустился догонять женщину.

— Тётенька, постойте!..

Женщина остановилась. Посмотрела на ножик. И на Валерку очень внимательно посмотрела.

— Спасибо. Ты настоящий пионер.

Положила нож в корзинку, кивнула Валерке и пошла своей дорогой.

Валерка удивился: как же так, ведь на нём нет галстука, а она говорит — пионер, да ещё настоящий? Выходит, что можно быть пионером и без галстука? Но какой же это тогда пионер? Нет, наверное, она всё-таки успела увидеть, что на нём был красный галстук.

Валерка достал из сумки галстук, но надеть его почему-то не решился. Ведь получилось, что он обманул женщину. По правде, он же ещё не пионер, и этот галстук, получается, вроде как бы чужой.

И тут Валерка вспомнил, как в прошлом году Федька Рыжов нацепил на себя медаль «За отвагу» и явился в таком виде в класс. Что тогда было! Все ребята здорово смеялись над Федькой. Не смеялась только учительница.

Она спросила:

— Где ты взял её? Ведь, конечно, взял без спроса у отца. А знаешь ли ты, за что он получил медаль?

— Знаю, — гордо сказал Федька. — Мой батя на войне фашистский танк подбил.

— Но ведь он подбил, а не ты. Почему же ты носишь медаль?

На это Федька не знал, что сказать.

А учительница сказала:

— Сними её сейчас же и впредь не надевай. Иначе тебя не примут в пионеры.

Вот о чём вспомнил по дороге из школы домой Валерка. И вот почему больше не хотелось ему надевать красный галстук.

То есть очень хотелось, но ведь нельзя…

А что, если взять да и совершить подвиг? Тогда-то уж обязательно примут раньше в пионеры. Как, например, Валерий Быковский. Он полетел в космос, и его сразу же приняли в партию. А какой подвиг может совершить он, Валерка? В космос его ещё не пошлют, это ясно. А может, достаточно совершить какой-нибудь хороший, особенный поступок?..

Валерка вдруг остановился, словно споткнулся.

Как же это ему сразу в голову не пришло: ведь именно он, Валерка Громов, совершил особенный поступок! Сегодня совершил, здесь, в лесу, всего несколько минут назад…

Валерка даже подпрыгнул от радости. Поддал ногой еловую шишку и помчался по лесу. Надо скорее домой, к маме. Рассказать, спросить!

Замелькали стволы деревьев, зашуршали сухие иголки под ногами. Валерка выскочил из чащи на дорогу и пустился ещё быстрее.

Вот и развилка. С боковой дороги приближается самосвал; натужно воет мотор, — видно, везёт полный кузов щебёнки.

Валерка остановился, поднял руку.

— Дяденька, возьмите в кабину!

Шофёр затормозил, раскрыл дверцу.

— Залезай, если пятёрки несёшь. А если троечник — пешком иди. Мне такого груза не надо. Есть тройки, говори?

— Одна, по пению…

— Ладно, садись.

Хлопнула дверца, заворчал мотор, задрожали зелёные стрелки на приборах.

Но Валерке сегодня было не до стрелок. Он нерешительно посмотрел на шофёра — мускулистого парня в полосатой морской тельняшке.

— Дядя шофёр, можно я спрошу?

— Ну, спрашивай.

— Дядя шофёр, вот один мальчик… Нет, не так. Вот одна женщина обронила ножик, а один мальчик подобрал его. Такой, знаете, ножик! Два лезвия… Очень хороший, прямо отличный ножик…

Шофёр на секунду отвёл глаза от дороги, посмотрел на Валерку.

— Ну и что? Отдал ты его той женщине?

— Это не я, это тот мальчик…

— Я спрашиваю, отдал или нет?

— Отдал… Честное слово!

— Ну и правильно сделал.

— Дядя шофёр, а это как считается, хороший поступок, особенный?

— Чего же тут особенного? Нашёл чужую вещь — отдай. Обыкновенное дело.

Обыкновенное?.. Валерка сразу приуныл. Он так расстроился, что даже не заметил, как подкатили к переезду через узкоколейку и пришлось вылезать из машины.

— До свидания, — сказал шофёр. — Смотри не забудь исправить тройку.

Он подмигнул Валерке и захлопнул дверцу.

Тяжёлый самосвал тронулся с места, въехал на переезд; под огромными двойными колёсами прогнулись рельсы, что-то хрустнуло, заскрежетало. В лицо Валерке пахнуло бензиновым дымом.

А когда самосвал отъехал, Валерка увидел, что один рельс узкоколейки сдвинут на сторону. «Да ведь он лопнул!» — сразу же понял Валерка и закричал:

— Дяденька! Дядя шофёр, подождите!

Но самосвал уже скрылся за поворотом дороги.

Валерка постоял, подумал немножко, поискал глазами кому бы сказать. Сказать было некому. Он бросил сумку на землю и попробовал подвинуть рельс на место. Не вышло. Тогда он лёг на шпалы и упёрся в рельс ногами. Куда там — рельс даже не шевельнулся.

Что бы такое придумать? Валерка огляделся и увидел: в канаве лежит палка — толстая, берёзовая. Вот это дело! Такой палкой можно действовать, как ломом. Сейчас он пустит ее в ход.

Но палка лишь с виду казалась хорошей и крепкой. Как только Валерка засунул её под рельс, она сразу же треснула да так и осталась торчать между шпалой и рельсом. Нет, видно, самому тут ничего не сделать. Нужно скорее бежать на станцию, позвать кого-нибудь.

…А вдруг, пока он бегает, тут как раз «кукушка» пойдёт? Значит, надо сидеть здесь и дежурить. Ждать… А сколько ждать? Может, «кукушка» совсем и не пойдёт сегодня, кто её знает.

Что же всё-таки делать? Уходить нельзя — это ясно. Остаётся одно — дежурить. А что подумает мама? Подумает или не подумает — Валерка всё равно никуда не уйдёт с этого места, иначе он будет самая настоящая пузатая мелочь. Хоть до ночи просидит…

Рельс холодный, и сидеть на нём неприятно. Валерка устраивается на краю шпалы. Шпала тёплая, нагрелась от солнышка, и широкая, сидеть удобно. Только скучно… Эх, жаль, завтрак съел на большой перемене — пирожки с саго. Сейчас бы они пригодились. Теперь когда ещё попадёшь домой… Но ведь здесь дорога, должен же пройти кто-нибудь или самосвал проехать. Когда не надо, так они ездят туда-сюда, а сейчас, как назло, ни одного!

Валерка прислушивается, не раздастся ли шум мотора, вертит головой то вправо, то влево, посматривает на дорогу, на уходящие вдаль рельсы. Но вокруг по-прежнему пустынно; на солнце медленно наползает облако, становится прохладнее, а потом вовсе прохладно.

«А как же пограничники? — думает Валерка. — Они ведь дежурят во всякую погоду». Да, у пограничников тёплые бушлаты, а у Валерки только курточка. И сухой паёк, наверное, пограничники берут с собой в дозор. А может, в сумке остался хоть маленький кусочек пирожка с саго?

Валерка раскрывает сумку, но там только тетрадки, пенал и красный галстук. Надеть его, что ли?..

— Эй, пионер, ты чего там на рельсах делаешь?

Валерка вздрогнул, обернулся.

Из леса вышел старик в брезентовом плаще и с ружьём за плечами. Он перешагнул через канаву и сурово уставился на Валерку.

Валерка испугался: сейчас начнёт расспрашивать. Придётся сказать, что он, Валерка, ещё не пионер.

Но старик не стал ни о чём расспрашивать: он заметил лопнувший рельс.

— Вот-те на! Вот грех…

— Это грузовик разворотил, дяденька. А я увидел, а уйти побоялся…

Старик долгим взглядом посмотрел на Валерку.

— Значит, ты здесь дежурил?.. Ну вот что, теперь я подежурю, а ты беги к обходчику. Знаешь, где его будка?

— Знаю!

Валерка сорвался с места…

Путевой обходчик сидел в своей будке и пил чай из жестяной кружки.

Неожиданно дверь распахнулась, в будку вбежал мальчик.

— Дяденька! Дядя, там рельс треснул и сдвинулся!

— Где?..

— Да на переезде. Грузовик разворотил…

Обходчик поставил кружку на стол. Так поставил, что половина чая выплеснулась.

— И ты ушёл оттуда? Эх ты…

— Да я, дяденька… Да там…

Но обходчик уже не слушал. Он схватил из угла кирку и, чуть не сбив Валерку с ног, выскочил из будки, помчался по шпалам.

Валерка пустился за ним. Перед самым его носом мелькали сапоги обходчика, раскачивался на ремне, бился об куртку кожаный футляр с двумя флажками.

— Дяденька, да там же…

Обходчик только махнул рукой и припустил ещё быстрее. Валерка едва поспевал за ним, прыгая со шпалы на шпалу. Сколько этих шпал, кажется, конца, им не будет!.. Но вот рельсы пошли под уклон, бежать стало легче. Сейчас вон за этим закруглением покажется переезд. Вот уже показался. У переезда стоит, опираясь на ружьё, как часовой на посту, старик в брезентовом плаще.

Обходчик подбежал к старику первым.

— Ты здесь, Егор Лукьянович! Заметил? Дежуришь? Слава богу!

— Как же — богу, держи карман шире. Мальчику вот этому спасибо. Он заметил, он и дежурил.

— Дежурил, он? — Обходчик с уважением посмотрел на маленького Валерку. — Ну, молодчага. Орёл! Как же ты додумался?

— Я боялся, что «кукушка» пойдёт.

— Плохо бы пришлось той «кукушке», если б не этот орёл, — сказал Егор Лукьянович.

Обходчик между тем осмотрел рельс, звякнул по нему киркой.

— Тут дело серьёзное. Нужно вызвать бригаду.

— Дядя обходчик, можно я вызову? Я мигом до станции добегу.

— Спасибо. Беги.

Валерка побежал.

А Егор Лукьянович вдруг закричал:

— Эй, пионер! Ты хоть скажи, как тебя зовут?

«Пионер…» Опять его назвали пионером! Но на этот раз Валерке не стало стыдно. Теперь ему уже не показалось, что он обманул кого-то.

Глава одиннадцатая

ВАЛЕРКА

Сергей Сергеевич закрыл коричневую папку.

— Уже всё? Как жаль, — сказала Лиза.

И сейчас же посыпались вопросы:

— А что было потом с этим мальчиком?

— Приняли его в пионеры?

— Это всамделишный мальчик, или вы всё придумали? Сергей Сергеевич не успел ответить. Открылась дверь, из дома вышел с лоханкой в руках его маленький напарник. Он сбежал с крыльца и хотел было вылить воду в канаву, но тут в окне появилась Дарья Матвеевна. Она крикнула:

— Не туда, Валерка! Не трать зря воду. Иди за дом, вылей её под яблоньку.

Мальчик послушно пошёл за дом.

Ребята все, как один, повернули головы и посмотрели ему вслед. Потом опять повернули головы и посмотрели на Сергея Сергеевича.

В полной тишине толстяк Митя сказал:

— Я думал, он просто так орёл. А он, оказывается, не просто…

Сергей Сергеевич молча улыбался.

А Фролов сказал:

— Правду написали, дядя Серёжа! Всё так и было, ребята, уж я-то знаю. Прошлой осенью случилось.

Когда Валерка вернулся с пустой лоханью, Саша Колечкин вскочил с места и протянул ему руку.

— Давай дружить, Валерка. Приходи к нам в «Искорку» на костёр. Мы тебя со всеми ребятами познакомим.

— А я тебя выучу играть сигналы, — сказал Юра. — Хочешь подуть? На! — и протянул ему свой горн.

Галя поправила красный галстук на шее у Валерки, а Митя сунул ему последнюю горсть сухих фруктов.

— Ешь. Очень полезно. Витамины!

Валерка совсем растерялся. Откуда вдруг на него посыпались такие милости? В недоумении он посмотрел на Сергея Сергеевича.

Но Сергей Сергеевич всё ещё молчал и улыбался.

В этот момент с улицы донёсся гул мотора — и к детсаду подрулил самосвал со знакомым шофёром в тельняшке.

Фролов помахал ему рукой, взглянул на часы.

— Вот и Василий пожаловал, ребята. Собирайтесь. Я с ним договорился: он попутно подбросит вас до вашей «Искорки». Принимай эстафету, Вася, да смотри, поаккуратней, не растеряй пионеров. Я ведь знаю, как ты гоняешь, чёрт полосатый.

Василий вышел из кабины, уважительно поклонился Сергею Сергеевичу и с Валеркой поздоровался, и не просто поздоровался, а за руку, да ещё Валерием Петровичем назвал.

Лиза и Галя всё никак не могли расстаться с Дарьей Матвеевной. Напоследок они попросили её несколько раз повторить слова песни «Мы — дети рабочих кварталов…»

Василий терпеливо слушал, как девочки разучивают мотив этой песни. А потом коротко скомандовал:

— Эстафета, на погрузку.

Мальчишки полезли в кузов на щебёнку, а Лиза и Галя — в кабину.

Остались позади друзья за зелёным забором детсада. Валерка, стоя у калитки, махал рукой, долго махал, пока машина не скрылась из виду.

Ребятам немножко грустно. Но это ненадолго — ведь впереди могут, быть новые приключения…

Впрочем, какие уж теперь приключения, когда быстрый автомобиль везёт пионеров домой, в «Искорку»? Полосатый шофёр гонит машину и впрямь, как чёрт. Извилистая лесная дорога так и летит навстречу вместе с плотным ветром; на поворотах рыжие стволы сосен проносятся у самых бортов, даже сердце замирает. Мальчишки сидят на щебёнке и крепко держатся друг за друга. Надо быть начеку, не то ещё вылетишь, здесь ведь не в кабине. В кабине — Лиза и Галя. Им-то что! На мягком пружинном сиденье не трясёт, не колет, как на крупной острой щебёнке.

— Дядя Василий, а куда вы эту щебёнку возите? — спрашивает Лиза.

— На Тёплый ключ. Санаторий там строится, — отвечает шофёр и показывает на приближающуюся развилку дорог. — Вон, если свернуть налево.

Это интересно — Тёплый ключ. Девочки переглядываются. Галя тычет Лизу под бок. Раз ключ тёплый, значит, в нём можно искупаться. Ах, хорошо бы перед возвращением в лагерь поплавать ещё разок трудным стилем баттерфляй, которому выучил Родион!

— Сверните, дядя Василий.

— Так вам же направо, в «Искорку»?

— Нам к восьми, а сейчас ещё рано.

Развилка быстро приближается.

— Ладно, — говорит шофёр. — Заодно разгружусь. Посмотрите, что за Тёплый ключ. Ну, а если встретится там ещё и товарищ Рогач, архитектор, — тогда совсем интересно будет.

Самосвал встряхивает, визжат покрышки на повороте, возле самого окна кабины мелькают стволы сосен. Развилка остаётся позади.

Глава двенадцатая

ГОРЯЩИЕ КАМНИ И „СВЯТАЯ” ВОДИЦА

Собственно говоря, ещё никакого санатория нет. Есть только расчищенная от деревьев строительная площадка, на которой экскаваторы, лязгая чудовищными зубами, выгрызают траншеи. Повсюду громоздятся выкорчеванные пни, холмы песка и щебня, клетки кирпича, штабеля досок. Под толевыми навесами лежат бумажные мешки с цементом, а в стороне, отдыхая до поры до времени, растянулся на земле подъёмный кран. Для него монтажники ещё только укладывают рельсы по краю котлована. Оттуда, из глубины, уже поднимается ровная полоса гранитных глыб, скованных раствором, — основание будущих стен.

Всё это объяснил своим товарищам Юра. Недаром же его старший брат — инженер-строитель. И Юра будет строителем.

— А как же стихи? — спросила Галя и немножко покраснела почему-то. — Ведь ты мне говорил, что станешь поэтом.

— И поэтом тоже буду. Вот же Родион — и ботаник, и плотник, на все руки работник.

Прерывистый стук дизеля передвижной электростанции грохочет над лесом. Белым налётом извести покрыты стволы ближайших сосен и спецовки каменщиков. На дне траншеи два сварщика в защитных масках сваривают стыки канализационных труб; в фиолетовых вспышках плавится и закипает под электродами железо.

— Это ещё что за комиссия пожаловала? А ну-ка, отойдите сейчас же!

Пионеры обернулись.

Рядом стояла женщина — невысокая, ещё молодая, в выгоревшем шарфе, наверченном на голову по самые выгоревшие брови. На ногах у неё были измазанные глиной сапоги, короткая юбка открывала загорелые колени, из верхнего кармана жакетки торчал складной метр. Глаза у женщины были сердитые, жёлтые, как у кошки.

— На сварку смотреть нельзя. Пора бы знать, не маленькие. Откуда вы свалились?

— С самосвала… — растерянно пробормотал толстяк Митя. — Нас шофёр привёз. Вон он там разгружает щебёнку. Такой полосатый, знаете?

— Какой? — женщина рассмеялась.

И ребята сразу поняли: бояться нечего.

— Мы из пионерского лагеря, из «Искорки». Хотим посмотреть…

— Смотреть пока нечего. Построим санаторий, тогда приходите.

— А почему он называется — Тёплый ключ? — спросила Лиза.

А Галя сейчас же добавила:

— Да, правда, почему?

Женщина внимательно посмотрела на них своими жёлтыми глазами, хотела ответить, но вдруг закричала:

— Осторожно! Под бульдозер угодите. А ну-ка, пойдёмте отсюда.

На двери кирпичного домика висела фанерка с надписью «Прораб», а внутри помещение напоминало парокотельную: от металлического резервуара тянулись по бетонному полу и вдоль стен разной толщины трубы со всякими разветвлениями и горловинами, как у пожарных кранов. Возле окна стоял стол, заваленный планами, чертежами, поверх которых лежали вперемежку с карандашами и угольниками затвердевшие кусочки цемента, обломки облицовочной плитки.

Справа от стола ребята увидели на трёхногой подставке прикреплённый к фанерному щиту лист ватмана и на нём — чудесную картину: под высоким чистым небом в зелени стройных елей — белые стены пятиэтажного здания; оно кажется кружевным, потому что четырежды опоясано лёгкими балконами. Внизу цветочные газоны, круглые столики под яркими зонтами, спортивные площадки — баскетбольная, теннисная — и, наконец, главное чудо: в похожем на станцию метро прозрачном павильоне из стекла — большой плавательный бассейн…

Пионеры с трудом оторвали глаза от этой картины. Саша Колечкин посмотрел в окно, за которым в хаосе вздыбленных пней, в неразберихе земляных отвалов ветер кружил песчаную пыль.

— Неужели…

— Сомневаетесь? — спросила женщина. Она стояла, положив руку на резервуар, и тоже смотрела в окно. — Не сомневайтесь. Построим. Всё будет так, как здесь нарисовано.

Внизу на листе ватмана было написано: «Бальнеологический санаторий «Тёплый ключ». Автор проекта архитектор В.В. Рогач».

— Что означает — бальнеологический? — спросил Юра.

— Водолечебный.

— А товарищ Рогач? Это он сам рисовал? Где он? — спросил Митя.

— Здесь. Совсем близко.

— А Тёплый ключ, — напомнила Галя Котова. — Где же он?

— Тоже совсем близко. С него-то всё и началось… Вы знаете, что каждое лето отряды молодежи — да и не только молодежи — отправляются в туристские походы, в экспедиции. Они ищут и находят. Так разведчиками-следопытами были открыты богатейшие месторождения полезных ископаемых… всего не перечтёшь. Порой к находке приводит просто случай.

Вот, например, один рыболов наловил рыбы и задумал её испечь. На берегу реки было много камней; рыболов соорудил из них очаг, развёл в нём огонь и принялся кухарничать. Прошло немного времени, и вдруг камни, из которых был сложен очаг, загорелись. Рыболов удивился — каждый бы на его месте удивился, — он выгреб из очага валежник, весь до последней веточки, но камни продолжали гореть стойким синеватым пламенем. Так он и изжарил свою рыбу без дров, на горящих камнях. А потом набил рюкзак такими камнями и отнёс их в город к геологам.

Так было открыто крупное месторождение горючих сланцев — ценнейшего промышленного сырья. Да вы, наверное, учили в школе: из него химики получают жидкое топливо, пропиточные масла, лечебные препараты, а зола и шлак используются для изготовления кирпича и других строительных материалов. Вот какое открытие случайно сделал этот рыболов. — Женщина бросила взгляд на стенные часы-ходики и продолжала чуть-чуть быстрее: — Но не всегда дары природы попадают в честные руки. Вот, например, жил на селе человек. Больной он был, страдал много лет желудочными болями. И вдруг в один прекрасный день выздоровел. Ест всё, что придётся, и не хворает. Боли как рукой сняло. Люди спрашивают: как ты, мол, вылечился? А он отвечает: «Господь бог меня исцелил, послал мне святой водицы». — «Так дай её мне, благодетель, — говорит одна бабка. Я давно животом маюсь».

Дал он ей. Попила она сколько-то времени эту водицу и почувствовала облегчение, словно помолодела. Бабка за дедкой, дедка за бабкой — потянулись ещё больные, и вскоре разнёсся слух о чуде, что сотворил господь бог, а этого человека так прямо и стали называть: «божий благодетель». Несли ему в обмен на водицу цыплят, яйца, свинину — кто что мог. «Божий благодетель» ни от чего не отказывался и никому не отказывал. Зачерпнёт из большого бидона кружечку водицы, пошепчет над ней молитву и говорит больному:

«Пей во здравие. Только при мне пей, не то вода свою святую силу потеряет».

И так — по кружечке — три раза в день поил он своих пациентов. Попьют недельку-другую — полегчает. Ну, и славят «божьего благодетеля». А он в ответ: господа, мол, нашего славьте, не меня, я только исполнитель воли его.

— Но ведь это же неправда! Правда? — воскликнул взволнованно толстяк Митя. — Ведь никакого бога нет. А этот «благодетель» вовсе не благодетель, а просто обманщик!

Женщина кивнула ему вполне серьёзно.

— Вот так же рассудили и местные комсомольцы. Они давно уже приглядывались к «водяному благодетелю» и твёрдо решили вывести его на чистую воду. Комсомольцы стали рассуждать: раз вода помогает больным, стало быть, она и впрямь целебная. Значит, нужно узнать, где он её берёт. Установили наблюдение. Однако «благодетель» заметил, что за ним следят, и на время прекратил свою лечебную практику.

— Эх, не было там Родиона Григорьевича! — сказал Саша Колечкин. — Уж он бы в два счёта всё разузнал.

— Но комсомольцы не отступились. Среди них оказались настойчивые парни, такие, например, как демобилизованный матрос Василий Дьяков. Он предложил организовать отряды разведчиков-следопытов. Привлекли и школьников. Эти отряды взялись обследовать ручьи и водоёмы в радиусе нескольких километров. Пробы воды относили в районную больницу. Вода везде оказывалась обыкновенная, но следопыты не унывали; поиски шли всё лето. И вот однажды группа ребят забрела в распадок между гранитными увалами.

Ни ручья, ни болота. И все же в тишине отчётливо слышалось журчанье. Оно доносилось из-под толстого слоя будто нарочно наваленных сухих ветвей. Ребята раскидали завал, под ним блеснула вода — маленькая ничтожная лужица, но на редкость светлая и прозрачная. И самым удивительным было то, что вода эта оказалась тёплой. Не просто тёплой, а почти горячей — двадцать девять градусов по Цельсию, как выяснилось потом… Да вот, убедитесь сами.

Женщина сняла с полки ковш и гранёный стакан, повернула колёсико под резервуаром. В трубе зашипело, забулькало, из крана побежала светлая струйка.

— Пробуйте, ребята, не бойтесь.

Первым схватил стакан толстяк Митя. Думал, наверно, что вкусно, но тут же скривился.

Другие тоже попробовали. Вода была тёплая и на вкус горьковато-солёная. В общем, противная.

— Как всё равно «Ессентуки», — сказала Галя. — У меня мама пьёт такую.

— Да, похоже на «Ессентуки», — согласилась женщина. — Только эта вода ещё богаче по содержанию химических лечебных элементов. Теперь она будет лечить тысячи и тысячи больных.

Открылась дверь. На пороге появился шофёр.

— Вот она где, моя эстафета. А я всю стройку облазил, думал, не приключилось ли чего… Говорил же я вам, ребята, попадёте к архитектору Рогач — заслушаетесь. Извините, Вера Викентьевна, что оторвали вас от дела.

— Зачем же извиняться, товарищ Дьяков? Твои ребята молодцы, любознательные. Только наша вода им, видно, не очень понравилась. Вон как морщатся.

— Нет, нам здесь всё понравилось! — с жаром сказал Саша Колечкин. — Спасибо вам большое, Вера Викентьевна… — Тут Саша замялся, переглянулся со своими ребятами. — Мы просим вас, Вера Викентьевна, пожалуйста, приходите к нам в «Искорку» на костёр. Надо, чтобы все наши пионеры услышали про Тёплый ключ, а то только нам пришлось… Это несправедливо.

— Благодарю, — сказала Рогач и улыбнулась своими жёлтыми глазами. — Выберу время и обязательно приду. Здесь ведь не очень далеко, Василий?

— О чём разговор, Вера Викентьевна? Да вас любой из наших шофёров в момент подбросит.

— Вот вы и подбросите на самосвале, дядя Вася. Вы тоже расскажете на костре, как перехитрили «божьего благодетеля», — обрадовался ненасытный Саша и добавил басом: — Это будет антирелигиозная беседа.

Полосатый шофёр явно смутился.

— А ну, хватит беседовать, живо на погрузку! Ехать пора.

Вера Викентьевна снова взглянула на стенные часы и тоже заторопилась куда-то. Она сдёрнула с головы свою чалму из выцветшего шарфа, и вдруг оказалось, что волосы у неё светлые-светлые, как солома. Она взяла с полки мыльницу, сняла с гвоздя полотенце и помахала этим полотенцем на прощанье, когда самосвал тронулся по лесной дороге.

Пионеры стоят в пустом кузове огромной машины и держатся за высокие борта. Вот это место — ели да сосны, горные распадки, гранитные скалы, бывшая глушь. Сюда пришёл человек, чтобы взять у природы чудесное богатство — не для себя одного, для всех — Тёплый ключ.

Солнце прячется за высокие верхушки деревьев, становится прохладно. Семь часов — вот и день кончился. Ах, какой это был день! Повторится ли такой когда-нибудь? Есть о чём порассказать на вечернем костре. То-то ребята рты раскроют, когда услышат о приключениях: про победу над пиратами, про «орла» и «кукушку», про старушку пионерку Дарью Матвеевну.

Мы — дети рабочих кварталов,

Мы помним заветы отцов!.. —

запевает Галя громко и звонко, чтобы заглушить шум мотора, и все ребята подхватывают:

Мы вышли из тёмных подвалов

Буржуйских палат и дворцов!

Летит по дороге автомобиль, летит песня по лесу… Всё-таки жаль расставаться с зелёным лесом. Вот уж и развилку проехали, скоро лагерь. Теперь-то всё. Приключения окончились, сегодня больше ничего не произойдёт…

И всё-таки произошло — такой уж это был день.

Когда разведчики явились в комнату начальницы лагеря, чтобы доложить о своём благополучном возвращении, они вдруг увидели у её стола человека в защитной гимнастёрке…

— Вот, знакомьтесь, ребята, — сказала Валентина Петровна. — Это наш новый старший вожатый. Горком комсомола прислал. Демобилизованный пограничник Родион Григорьевич Корешков.

Глава тринадцатая

ИГОЛКА И МЕДНАЯ МОНЕТА

Знакомиться с новым вожатым пришли все — от отряда младших ребят до самых старших, восьмиклассников. Даже взрослые: докторша Алла Игнатьевна, садовник Филипп, шеф-повариха тётя Поля и, уж конечно, начальница лагеря — все пожаловали к большому костру.

Звено костровых поработало на славу; эти удалые ребята приволокли на центральную площадку скамейки с аккуратных дорожек лагеря, всё равно там на них никто не сидит. Был бы Владимир Павлович, он бы ни за что этого не разрешил. В придачу к скамейкам понатащили с хозяйственного двора всяких чурбачков и пустых ящиков, чтобы всем досталось место. Хвороста заготовили целую гору.

Искры от костра летят в вечернее небо, пламя трещит, колышется, на земле шевелятся причудливые тени; всё вокруг торжественно и немножко таинственно. Так и должно быть, ведь новый вожатый — бывший пограничник, а на границе, как известно, всё окутано тревожной тайной.

— Родион Григорьевич, расскажите что-нибудь о себе, — просит Валентина Петровна. — Наверное, у вас на границе были разные героические случаи. Ребятам это будет очень интересно.

Родион сидит на чурбачке среди пятерых разведчиков, они теперь не отходят от Родиона ни на шаг. Огонь костра освещает снизу его худое загорелое лицо.

— Вот вы просите рассказать о моей пограничной службе, а сами в душе улыбаетесь, наверное. Я-то знаю, почему вы улыбаетесь. Думаете: пограничный рассказ — это обязательно, во-первых, нарушитель границы, во-вторых, образцово-показательный солдат, который задерживает этого матёрого волка; ну тут, как водится, и помощь простых людей и, уж конечно, строгий волевой начальник заставы… Ну что ж, именно таким и будет мой скромный рассказ. Ничего не поделаешь: служба.

Родион весело усмехается. Бывшие разведчики прямо-таки с обожанием смотрят на своего нового-старого знакомого.

— Начну с начальника заставы, капитана Малышева Олега Фёдоровича. Он был у нас действительно строгий и не в меру дотошный. Говорю «не в меру», потому что ему в то время едва перевалило за тридцать, а придирчивости и ворчливости у него хватало на все пятьдесят. Беда, если попадёшься ему на глаза небритым, или там без пуговицы на гимнастёрке, или, скажем, в нечищеных сапогах. Сразу прищурится, поднимет одну бровь, посмотрит зачем-то на часы и начнёт читать мораль про дисциплину и про достоинство воина-пограничника, про нарушения, про инструкции и так далее, и тому подобное. Заодно тут же припомнит прежние промашки, ежели они у тебя были. А если не было, так скажет: вот на такой-то заставе был такой солдат, вроде вас, товарищ Корешков, неряха, и дошёл он, мол, до того… И пойдёт приводить разные некрасивые примеры. И всё это ровным, занудным голосом. Лучше бы уж сразу дал наряд вне очереди — на кухню картошку чистить — и делу конец.

А ещё наш капитан очень уважал глагол «доложить». Спрягал его, как говорится, во всех наклонениях. «Доложите, рядовой Корешков, как у вас обстоит дело с личной физической подготовкой? Вы вчера взяли стометровку, если не ошибаюсь, на четыре десятых секунды ниже вашего обычного времени». Или: «Товарищ старший лейтенант, у вас рядовой Макаров последние дни скучный ходит. Почему вы не доложили мне, что он бросил курить?»

Между прочим, вышел у меня однажды такой случай. Прогуливался я как-то в свободное время с одной девушкой из соседнего посёлка в берёзовом леске неподалёку от заставы. Вдруг, откуда ни возьмись, навстречу Олег Фёдорович. Я, конечно, вытянулся, как полагается при встрече с начальником. А девушка — Марусей её звали, шутница она была — тоже встала во фронт да ещё козырнула капитану.

Тот прищурился, поднял бровь и говорит:

— Товарищ Корешков, доложите, где находится ваш головной убор?

А моя зелёная фуражка находилась в это время на кудрявой Марусиной голове, потому что недавно прошёл дождик, с берёз капли валились, я фуражку-то Марусе и отдал. Ну, что тут скажешь? Стою, руки по швам, молчу.

Капитан ничего больше не сказал. Посмотрел на часы и пошёл своей дорогой. А вечером вызвал меня к себе.

— Товарищ Корешков, кто эта девушка? — спрашивает.

— Мария Тарасова, — говорю. — Медсестра из поселковой больницы.

— Почему вы не докладывали мне об этом знакомстве?

Ну, тут я разозлился. Вслух я, понятно, ничего не сказал, а только подумал: «Чего это он к Марусе прицепился? Наверно, всюду ему мерещатся шпионы и нарушители. Вот перестраховщик!»

Впрочем, нарушители границы мерещились, я думаю, не одному Олегу Фёдоровичу. Всем нашим хлопцам мерещились. Мне, например, в особенности. Похвастать тем, что самолично задержал нарушителя, я ещё не мог, не везло мне как-то по этой части. Например, взять хоть Лёшку Макарова. У того на счету целых два задержания, — почёт, уважение, всякие поощрения, вроде отпуска домой. А что он, Лёшка-то Макаров, особенный, что ли? Никакой он не был особенный против меня. Оба мы пришли на заставу с законченным средним образованием и оба служили по второму году; оба отличники боевой и политической подготовки и оба самбисты третьего разряда. Что же касается лыжного кросса, так я всегда раньше его приходил к финишу.

Просто Лёшке везло: обязательно он в наряде, когда нарушитель идёт, а я на отдыхе в это время. Обидно, но факт. И перед Марусей неловко. Она известная насмешница. «Доложите, рядовой Корешков, сколько вы задержали нарушителей за время вашей героической службы на энской заставе?» А мне по существу и ответить нечего.

Короче говоря, мне необходимо было задержать нарушителя. Прямо до зарезу. Мечтал я об этом и в свободное время и в несвободное тем более. Лежу, бывало, в секрете, смотрю на сопредельную сторону в темноту, до ломоты в глазах смотрю, ловлю ноздрями всякие запахи, слух напрягаю: ну, иди же, мол, сюда, иди, иди, милый, я тебя давно жду…

Так я ждал «своего» нарушителя. И дождался-таки. Произошло это точно, как в приключенческом рассказе или в кинофильме. Была зимняя вьюжная ночь; луна мчится в облаках, как угорелая, ветер со свистом прочёсывает лес, наметает сугробы. Ели машут лапами, будто хотят схватить меня и моего товарища Андрея Воронова. Мы с ним обходили вверенный нам участок. С трудом шли, наваливаясь на ветер, а он лупил нас по лицу, рвал маскхалаты.

Выбрались мы к перелеску и остановились возле толстой сосны — в дупле у неё имелась точка телефонной связи. Привалились к стволу, стоим, прислушиваемся.

Андрей шепчет мне:

— Вот ночка! Самая лафа для нарушителя…

Только он это сказал, как в глубине перелеска кто-то вроде раскашлялся. Должно быть, мы это одновременно услышали с Андреем, потому что он вцепился мне в руку, как клещами.

— Тс-с-с… — приказываю. — Ложись.

Затаились мы под сосной, смотрим, слушаем. Видим, пробирается между деревьями самый что ни на есть нарушитель; идёт с чужой стороны. Прямо на нас прёт, торопится; провалится в сугроб, упадёт, поднимется и дальше — от куста к кусту, от ствола к стволу перемётывается чёрной тенью. И луны не боится!

Я подал знак. Мой товарищ меня без слов понимает. Отползли мы друг от друга в разные стороны, залегли под ёлками, замерли. И едва наш ночной гость эту засаду миновал, тут мы его и взяли в оборот. В общем, он и пискнуть не успел, как мы ему связали руки, перевернули на спину и обыскали с головы до ног.

Оружия, кроме перочинного ножа в кармане полушубка, при нём не нашлось, и документов никаких. А вещей — только кисет с табаком, спички и носовой платок. Это мне сразу показалось подозрительным: вдруг — этот для отвода глаз, а настоящий волк уже проскочил? Вот был бы номер!

Пока я осматривался, нарушитель пришёл в себя, — кашляет, трясёт кудлатой головой, будто хочет сказать что-то и не может, только таращит испуганные глаза. А лицо у него бледное, небритое.

Я приказываю:

— Встать!

А он сидит в снегу и говорит что-то, а что именно — не поймёшь. Только и удалось мне разобрать: «Пан солдат! Милости прошу, пан солдат…» А сам давится словами, путает польские и русские, и трясёт его, как в лихорадке.

Я приказываю:

— Встать! Объясняться будете на заставе.

Тут он разом вскочил на ноги и закивал:

— Застава, застава! Прошу милости, пан солдат…

Ну, не буду приводить излишние подробности. Дальше мы действовали, как положено. Связались с дежурным по телефону, вызвали наряд пограничников. Словом, доставили нарушителя благополучно. На заставе нас уже ждали старший лейтенант Берёзкин и капитан Малышев. Тот ходил по своему кабинету из угла в угол, и вид у него был спросонок довольно-таки неприветливый…

Знаете, по дороге к заставе я всё время репетировал про себя, как буду сдавать задержанного. Представлял не без удовольствия, как замру на пороге кабинета, — дескать, товарищ капитан, докладывает рядовой Корешков: на вверенном нам участке мною и рядовым Вороновым обнаружен и задержан нарушитель государственной границы… Капитан пожмёт мне руку — спасибо, мол, за службу, Родион Григорьевич. А я отчеканю стальным голосом: «Служу Советскому Союзу!»

Так я представлял себе всё это. Но на деле получилось иначе. Нарушитель испортил мне, как говорится, всю обедню. Едва я привёл его в комнату, он рванулся к капитану:

— Пан офицер, пан офицер!.. — и затараторил по-своему.

Я и рта раскрыть не успел. Стою столб столбом и жду, что дальше будет.

А дальше было так: Олег Фёдорович послушал, оглядел нарушителя и попросил старшего лейтенанта:

— Товарищ Берёзкин, переведите, пожалуйста, что говорит этот человек.

И старший лейтенант перевёл:

— Этот человек говорит, что он есть польский гражданин Юзеф Рузовский, живёт у самой границы. По его словам, у него внезапно заболела жена, требуется неотложная медицинская помощь, а в деревне у них только старик фельдшер. До ближайшей больницы — сорок километров, дороги заметены снегом, а сюда — совсем близко. Вот он и решил просить помощи у советских друзей. Так он говорит.

— Спросите у него, знает ли он, что полагается за незаконный переход государственной границы?

Старший лейтенант спросил и опять перевёл:

— Он говорит: фельдшер сказал, что жена может умереть.

Пока шёл этот разговор, я глядел на поляка. Он чуть держался на ногах от усталости — длинный, худой, спина сутулая, и мне, откровенно говоря, ребята, стало жаль этого нарушителя. Я готов был поверить ему: уж очень открыто и с надеждой смотрел он на капитана.

Может быть, эти чувства довольно ясно отражались на моём лице, потому что капитан вдруг строго поглядел на меня.

— Рядовой Корешков, доложите, — говорит, — что найдено при задержанном и какое он оказал сопротивление?

Я смутился и ответил не по форме — торопливо и совсем не стальным чеканным голосом, а просто ответил:

— По правде говоря, никакого, товарищ капитан. А вещи — вот, все в носовом платке.

Олег Фёдорович развязал узелок, высыпал на стол табак из кисета, вытряхнул спички из коробка, внимательно осмотрел нож, открыл его, закрыл, потом неожиданно сам принялся обыскивать поляка. Делал он это быстро и умело, но дотошно, как и всё, что он делает, — каждую складку, каждый шов прощупал и нашёл-таки: иголку под бортом пиджака с накрученной на неё ниткой, а ещё — в кармане штанов, промеж хлебных крошек, мелкую монету. Я аж губу прикусил: мой ведь промах, не миновать выволочки.

Но Олег Фёдорович на этот раз почему-то замечания мне не сделал. Он даже посмотрел не на меня, а на стенные часы и задумался. Крепко, видать, задумался — прищурил один глаз, поднял бровь и колотит легонько пальцами по столу. А часы тикают. И стрелки на них показывают без одиннадцати минут час.

Мы со старшим лейтенантом товарищем Берёзкиным стоим, молчим, смотрим на капитана. И поляк на него смотрит.

А на самого поляка смотреть просто невозможно, до того он извёлся. А часы всё тикают.

Наконец Олег Фёдорович спросил:

— Ваше мнение, товарищ старший лейтенант?

Старший лейтенант ответил сразу же:

— Моё мнение такое, товарищ капитан: по-моему, этот человек говорит правду. Очень хочется… Надо бы ему помочь. И врач в поселковой больнице хороший — Нина Владимировна, чудесной души человек. Но…

Тут он замолчал и развёл руками.

Но я-то отлично понял, что это за «но». Ведь не шутка — послать людей через границу, да ещё ночью. Никакой инструкцией это не предусмотрено. Дураку ясно, что сначала надо сообщить в… Ну, куда следует, связаться с кем положено и получить не какое-нибудь, а двухстороннее разрешение. Сколько времени на это уйдёт? Кто разрешит такой вопрос сейчас, глубокой ночью? Тут столько всяких «но», что и не перечтёшь. Такой риск! Кто возьмёт на себя ответственность за возможные последствия? Уж во всяком случае, не наш капитан, который даже к мелочам, вроде нечищеных сапог, придирается, вспоминает инструкцию на каждом шагу и всех в чём-то подозревает. Ну, хоть взять Марусю Тарасову.

— Товарищ Корешков, — услышал я и увидел, что капитан смотрит на меня.

В этот момент часы гулко пробили один раз — час ночи. Олег Фёдорович перестал барабанить пальцами по столу.

— Товарищ Корешков, слушайте меня внимательно. Вам, надо полагать, известно, где живёт медсестра поселковой больницы, гражданка Мария Тарасова? Отправляйтесь немедленно в посёлок, найдите её, найдите врача Нину Владимировну. Доложите ей всё, что здесь видели и слышали, и передайте от моего имени личную просьбу… Товарищ старший лейтенант, как вы думаете, согласится Нина Владимировна?

— Так точно, согласится, товарищ капитан! — поспешно ответил старший лейтенант.

Очень уж поспешно ответил. Мне даже показалось, что капитан легонько усмехнулся.

— Ну, вот и хорошо. Передайте ей, Корешков, что через границу её будет сопровождать старший лейтенант товарищ Берёзкин. Он будет ждать вас троих в известном вам пункте, возле старой сосны с точкой телефонной связи. Всё. Задание понятно?

— Понятно, товарищ капитан. Разрешите выполнять?

— Выполняйте. А я постараюсь вам отсюда помочь.

И Олег Фёдорович положил руку на телефонную трубку…

…Родион умолкает, чтобы перевести дыхание. Становится слышно, как шипят ветки в догорающем костре; костровые забыли, что надо подкладывать хворост, они, как и другие слушатели, неотрывно глядят на рассказчика. В глазах у всех нетерпеливое ожидание…

— Ну вот, ребята. По сути дела, рассказать мне остаётся немного. Я нашёл Марусю Тарасову и Нину Владимировну. Они быстро собрали свой медицинский инструмент, медикаменты. Меня нагрузили стерилизаторами, кислородной подушкой. В назначенном пункте мы встретились со старшим лейтенантом Берёзкиным, с ним был и поляк Юзеф Рузовский. Его наш дотошный капитан успел проверить вдоль и поперёк. Созвонился, как положено, с польской заставой, уж будьте спокойны.

Конечно, это только на словах гладко получается, а на деле всё было не так уж просто. Ночь-то выдалась, как я уже говорил, морозная, вьюжная. Правда, Маруся — спортсменка, лыжница, ей хоть бы что; я тоже человек ко всему привычный. А вот докторше каково было преодолевать метровые сугробы? Её всю дорогу старший лейтенант почти на руках тащил.

Словом, худо ли, хорошо ли, добрались мы до польской деревушки. Там нас встретили фельдшер и бабка — мать заболевшей женщины.

Эта женщина действительно находилась в серьёзном положении — срочное хирургическое вмешательство потребовалось. Ну, да «у нашей Нины Владимировны золотые руки», как сказал старший лейтенант, товарищ Берёзкин. И не зря сказал: операция прошла хорошо. Лично я в ней принимал самое активное участие — по приказу Маруси таскал из колодца воду, кипятил инструмент. Ну, а остальное они уж там сами делали.

И вот в пять часов ноль-ноль по московскому времени я прибыл на заставу, замер на пороге кабинета и стальным чеканным голосом доложил:

— Товарищ капитан, докладывает рядовой Корешков. Ваше задание выполнено. Операция прошла удачно, больная польская гражданка вне опасности. В настоящее время старший лейтенант сопровождает медперсонал до посёлка, а меня к вам послал.

Тут капитан вышел из-за стола и пожал мне руку.

— Спасибо, — говорит, — за службу, Родион Григорьевич. С заданием вы справились отлично. Можете быть свободны… Да, вот ещё что. Доложите-ка старшине, что я приказал вам дать после отдыха наряд вне очереди. Знаете за что?

— Так точно, — говорю, — знаю, товарищ капитан. За иголку с ниткой и за медную монету.

— Ну, то-то.

Капитан прищурился, поднял одну бровь и в первый раз за эту хлопотливую ночь улыбнулся…

Родион замолк. Посмотрел на пионеров, на докторшу, на начальницу лагеря.

— Вот вы тоже улыбаетесь. И я улыбался тогда, хотя и получил наряд вне очереди — на кухню картошку чистить.

Глава четырнадцатая

ТЁПЛЫЙ КЛЮЧ

Столько событий! Надо бы срочно собрать редколлегию и подготовить экстренный выпуск «Пионерского отдыха». Но сейчас не до редколлегий. Да и само название лагерной стенгазеты звучит теперь как-то странно: какой там отдых, когда впереди столько работы!

Во-первых, Родион решил немедленно строить плотину. Да-да, перемычку через ручей. Получится замечательное водохранилище! Для него уже и название поэт Юра придумал — «Искроморье». Наконец-то можно будет по-настоящему купаться, нырять и плавать брассом, кролем, баттерфляем — как хочешь! А для малышей предусмотрена особая купальня; пусть себе там плещутся в загородке с полной безопасностью для жизни.

Сегодня с утра в Круглой беседке заседает штаб плотины. Создаются новые звенья. Теперь они уже не будут просто числительными, например, второе звено первого отряда, а получат определённые названия — Землекопов, Песконосов, Доскоискателей. Впоследствии эти звенья будут переименованы в наблюдающих за плотиной, спасателей-инструкторов, плотогонов, будет даже боцманская команда. Правда, чем именно эта команда будет заниматься, ребята ещё толком не знают, но это не беда: Родион-то знает.

Главным начальником работ он назначил восьмиклассника Костю Ярцева. Оказывается, этот Костя жил два года на строительстве Иркутской ГЭС — там работал его отец, — и никто до сих пор этого не знал. А вот Родион узнал каким-то образом. Вообще он всё узнает, стоит ему только поговорить с кем-нибудь «по душам». После таких разговоров нашлись и художники, и чертёжники, и плотники-столяры — ведь всему этому учат в районных Домах пионеров.

Строительством заинтересовались и взрослые. Валентина Петровна сказала.

— На хозяйственном дворе третий год лежат обрезки брёвен, чурбаки и старые доски. Забирайте-ка их, Доскоискатели.

А садовник Филипп — тот просто обрадовался.

— Наконец-то у меня, — говорит, — из подсобного огорода все камни будут повытасканы. Предоставляю полную волю. Мотыгами и лопатами обеспечу. Копать вам не перекопать.

Докторша Алла Игнатьевна заволновалась:

— Придётся дополнительно выписать йод, бинты, риванол.

— Ничего, мы постараемся обойтись малой кровью, — сказал Родион.

А докторша сказала:

— Какой ужас!

Никакого ужаса нет, Алла Игнатьевна. Идёт сражение со стихией, как всё равно в Асуане или на Зеравшане. Извольте и вы сражаться с вашими стафилококками. Ничего не поделаешь — служба, как говорит Родион.

Родион — придумщик и догадчик.

— Неужели, — говорит, — наш старый друг, лесник Егор Лукьянович, не даст нам каких-нибудь жердей для стройки? Или полосатый шофёр не привезёт машину щебёнки? Обязательно привезёт. Разве не так? И Фролов нам понадобится со своими комсомольцами. Только надо связаться с такими людьми.

Для этой цели Родион отрядил группу связных. В неё вошла испытанная пятёрка бывших разведчиков. Кроме того, им же он поручил подготовку к будущему большому походу.

— Отправимся через три дня. Приказываю немедленно разработать оперативный план общелагерного похода и сегодня в двадцать ноль-ноль представить его мне на утверждение. Задание понятно? Старшим назначаю тебя, Саша.

И вот опять — привычное излюбленное место.

В густых зарослях ивняка возле дома малышей на поваленной ветром старой иве сидят разведчики и разрабатывают оперативный план будущего похода.

Со времени последней редколлегии прошло всего четыре дня, а кажется, что это было давным-давно, — так всё изменилось с тех пор в «Искорке».

— Прямо как будто тёплый ключ прорвался из-под земли, — мечтательно говорит поэт Юра. — Впереди столько интересного: связная разведка, большой поход, плотина…

Толстяк Митя надувает губы.

— Ну хорошо, плотину мы построим. А потом уедем. И другой смене она достанется за так, да?

— Дурак! — говорит Лиза. От возмущения она делается краснее своего пионерского галстука. — Мы тебя сейчас исключим из разведчиков!

Даже лирически настроенный Юра и тот разгневан.

— А ты подумал, как тебе достался Дворец пионеров на Невском проспекте? Тоже ведь «за так», да? Вспомни мужа Дарьи Матвеевны, старого большевика. Он в революцию оставил на фронте руку, болван ты этакий!

Митя хоть и туго, но начинает соображать, что сказал большую глупость.

— Да я… Ребята, да я…

Больше он ничего не успел сказать: с соседней аллейки донёсся голос, при звуке которого все сразу же забыли про Митю. Голос говорил:

— Но ведь я не виноват, Валентина Петровна, что комиссия забраковала меня по зрению. Целых три дня гоняли по врачам и вот отпустили. А моё место, оказывается, занято. Это не по закону…

Саша осторожно раздвинул ветки ивняка, и ребята увидели: по аллейке медленно приближаются начальница лагеря и Владимир Павлович. Будто он и не уезжал никуда! На нём всегдашний аккуратный костюм, рубашка с галстуком, фетровая шляпа — всё серого цвета.

Владимир Павлович остановился, огляделся, поблёскивая очками.

— Безобразие! Все скамейки куда-то утащили, присесть не на чем.

— Закон-то на вашей стороне, — сказала начальница и вздохнула. — Но это формальность. А если рассудить по совести, Володя?..

— Но разве я плохо работал, Валентина Петровна? Расписание, график. Какой был образцовый порядок в столовой, в спальнях, в саду… Наглядная агитация, познавательные стенды. Ни споров, ни ссор. Дисциплина! Родители всегда были довольны.

— А дети?

— Что — дети? Не понимаю.

— То-то и оно… — Начальница опять вздохнула. — Вы задумывались когда-нибудь над тем, что такое работа с детьми? Ваше ли это призвание, Володя?

— Но, Валентина Петровна, я не понимаю…

— Вот и я тоже не понимала. Всё это время, что мы с вами вместе работали, не понимала. — Начальница медленно пошла по аллейке. — А теперь поняла. Когда увидела…

— Что она увидела? — шёпотом спросил Митя Смирнов.

— Замолчи! — шикнула на него Галя.

— …Конечно, по закону я обязана вернуть вам должность старшего вожатого, — донеслось издали. — Должность… Но мне кажется, вам не следует настаивать, Володя. Сейчас я попробую вам объяснить…

Валентина Петровна и Владимир Павлович скрылись за поворотом аллейки.

Саша опустил руку. Ветки ивняка с тихим шелестом плотно сомкнулись.

Ребята долго молчали. Наконец Лиза Бабкина сказала:

— А ну его, этот оперативный план. К чему он теперь?

— Как? Неужели ты думаешь, что…

— Да чего тут думать? Мы же сами слышали, как она ему сказала: «По закону я обязана…»

— Нет! Этого не будет! — взорвался Саша. — Я напишу письмо! В «Комсомольскую правду» напишу, вот куда…

* * *

Саше Колечкину не пришлось писать в «Комсомольскую правду». Чем закончился разговор начальницы с бывшим старшим вожатым — этого ребята не узнали. Но Владимира Павловича в «Искорке» больше никто не видел. Может быть, и в других лагерях его тоже не увидят. Пионеры построили плотину и побывали в походе. А потом Родион придумал ещё…

Но это уже новый и большой разговор. Важно, что теперь в «Искорке» есть настоящий старший вожатый, и это очень хорошо.

Разве не так?

Держись, Витька!

СЕКРЕТНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

Их нашли в парте у Витьки Буянова. Нашли случайно: уборщица тётя Нюся мыла пол, и из парты вывалились эти письма; вернее, не письма, а записки на тетрадочных листках. Тётя Нюся вовсе и не собиралась их читать, а сунула бы обратно в парту, если бы на листках не стояло: «Совершенно секретно», да ещё подчёркнуто красным карандашом. Словом, тётя Нюся, конечно, прочла. И отнесла эти записки воспитателю класса Полине Павловне.

Полина Павловна хорошо знала свой класс и сразу же определила, что это писал Витя Буянов. Настроение у неё испортилось.

Этот Витька Буянов вполне оправдывает свою фамилию: буянит без зазрения совести. Кто принёс на урок пения резиновую лягушку-прыгалку и сунул её за ворот Гале Бровкиной, первой ученице? Она, конечно, завизжала, расплакалась — и готово: урок сорван! А кто совсем недавно расквасил губу Толе Гончарову — подумать только! — Десятикласснику! А кто привязал авоську со старыми консервными банками к автобусу, который останавливается возле школы? Он, Витька! Нигде от него нет спасенья, ни в школе, ни дома. В ноябре мама его приходила со слезами: «Заперла, — говорит, — дома, чтобы уроки делал, так он удрал через окно, раскрыл и удрал, не пожалел материного труда: окно-то было уже на зиму законопачено. Совсем от рук отбился, помогите». А как ей поможешь, когда никакие уговоры не действуют. А угрозы — тем более. Уж его и на сборах отряда стыдили, и всем классом обсуждали — ничего не помогает, как с гуся вода. Сначала набычится, прищурит свои рыжие глаза, потом опустит вечно непричёсанную голову и молчит, слова из него не вытянешь. Всё выслушает, а после опять за своё. Недавно его мать снова приходила, плакалась: «Вот какое дело, — говорит, — придумал. В дровяной подвал лазить повадился. Забаррикадируется там со своими дружками, и не вытащишь его оттуда. Чем они там занимаются? Все дрова пораскидали. Жилец из третьей квартиры, Сазанов, грозился: в милицию, говорит, сволоку твоего обормота!»

Полина Павловна сидит сейчас в учительской и думает. Солнце ощутимо греет сквозь оконные стёкла, со двора доносятся ребячьи голоса, а в школе тихо. Уроки закончились, надо бы идти домой, но Полина Павловна не уходит. Барабанит пальцами по столу и смотрит в окно на мартовское голубое небо.

— Полина Павловна, здравствуйте.

Учительница поворачивает голову. В дверях стоит Анатолий Гончаров; невысокий, но крепкий, складный, и уже успел загореть где-то. Совсем взрослый парень, а за форменный школьный ремень ещё по-мальчишески засунуты общая тетрадь и какая-то книжка.

— Я думал, здесь учитель физкультуры. Извините, Полина Павловна…

— Здравствуй, Толя. Входи. Давно я тебя не видела. Присядь-ка.

Анатолий размашистыми упругими шагами подходит к столу, садится напротив учительницы.

— У нас было бюро. Вот задержался.

— Бюро… А помнишь, Толя, как твоя мама привела тебя ко мне в первый класс? Кажется, будто это было совсем недавно…

— Что вы, Полина Павловна, — басом говорит Анатолий. — Вот так недавно! Десять лет прошло.

Он улыбается и, пожалуй, снисходительно смотрит на свою бывшую учительницу.

А она смотрит на него. Воротник школьной гимнастёрки расстёгнут, видна мускулистая шея, над верхней губой пробиваются усы — так ещё, пушок, — а сама губа слегка припухлая и на ней темнеет засохшая ссадинка.

— Как же это ты, Толя, подрался с Витей Буяновым?

— Что вы, Полина Павловна! Никакой драки не было. Просто он меня ударил — и всё.

— Как это так — ударил? За что?

— Сам не знаю. Понимаете, иду я на переменке по коридору, вдруг кто-то мне раз — кулаком в спину. Я повернулся, смотрю, Витька. «Тебе чего, — спрашиваю, — жить надоело?» Я думал, он убежит, а он изловчился, подпрыгнул и р-раз меня кулаком по губе. А сам не убегает, ждёт чего-то.

— А что же ты?

— Ну, не драться же мне с ним, Полина Павловна. Он же ещё маленький, едва мне до пояса достаёт. А во-вторых, меня сразу же выгонят из боксёрской секции. Я сказал: «Ты, наверное, псих?» А он повернулся к своим пацанам:

«Смотрите, он меня боится, а я его — нет». Засунул руки в карманы и ушёл. Дурачок какой-то.

— И это всё?

— Всё.

— Вспомни, Толя, может, ты его когда-то обидел чем-нибудь?

— Что вы, Полина Павловна!. Какие у меня с ним дела? Младшеклассник ведь.

— Да-а… Странная история. Ударить человека, который намного старше и сильнее. Для этого смелость нужна и, уж во всяком случае, причина.

Анатолий молчал. Он лишь пожал широкими плечами и потрогал ссадинку на губе.

— Не трогай, — сказала Полина Павловна, — ещё сдерёшь. — Она взяла со стола две записки, принесённые уборщицей, и протянула их Анатолию. — Прочти.

Анатолий прочёл:

«Совершенно секретно. Комару.

Проверка на ловкость. Приказываю проползти на немецком по-пластунски от своей парты до Гришкиной и обратно. Два раза».

И вторую записку:

«Секретно. Головастику.

Подготовиться к испытанию на пиригрузку. Два дня не есть, даже эскимо. Только чай можно».

— Здорово! — сказал Анатолий. — Кто это писал?

— Буянов написал. Его почерк.

— Здесь в одном слове сразу две ошибки, Полина Павловна: «пиригрузку» — через «и» написано.

— Бог с ними, с ошибками. Что ты думаешь о содержании?

— Что ж тут думать, Полина Павловна?.. — сказал Анатолий и задумался. — Похоже, что в вашем классе действует какая-то подпольная организация, и её главарь — Витька Буянов.

— Допустим. А какие же задачи, по-твоему, ставит перед собой эта организация?

— Ну, это трудно догадаться, так сразу. Надо разобраться.

— Вот ты и разберись.

— Я?..

— А почему бы нет? Ведь ты живёшь в одном доме с Витей. Ты член комсомольского бюро. А я… Я, право, не знаю, как взяться за это дело. Тут надо обойтись без нравоучений и допросов, понимаешь? Ну, помоги мне, Толя.

Полина Павловна сидела за столом в простом тёмном платье, усталая и невесёлая. А раньше она носила светлые нарядные кофточки и вся была какая-то тоненькая, быстрая, как девчонка из десятого… Вот он, Анатолий, скоро окончит школу, уйдёт. Все уходят. А Полина Павловна остаётся и по-прежнему переживает из-за Витек Буяновых, Головастиков, Комаров…

— Ну ясно, помогу, Полина Павловна! Ну ясно. Но как? С чего начать?

Глаза учительницы оживились. Она даже рассмеялась, глядя на озабоченное Толино лицо. Потом сказала:

— Понимаешь, Толя, тут недавно приходила Витина мама. Жаловалась, что он лазает со своими дружками в дровяной подвал, и неизвестно, что они там творят… Прежде всего, нужно положить эти «секретные документы» обратно в парту. А потом, я вот ещё о чём сейчас думала. Ты Егора Захаровича, пенсионера из вашего дома, знаешь?

— Ясно, знаю. Его все знают.

— Правильно, он добрый человек, любит ребят. Может, нам с ним посоветоваться?

СТАРЫЙ ДОМ

Дом, где живёт Витя Буянов, — старый дом. Ему много лет. Пенсионеры, которые посиживают в скверике, говорят, что «он видел революцию, выстоял блокаду и ещё будет стоять и стоять». В революцию здесь на чердаке засели матросы и били с крыши по юнкерам. А в сорок первом году рядом с домом ухнула фашистская бомба — и стена дала трещину. Трещину потом заделали, но след от неё остался. Все ребята во дворе знают этот серый цементный след — от шестого до первого этажа — длинный, зигзагом, будто в дом ударила молния да так и припечаталась на стене.

Год назад в доме сделали большой ремонт. Печи отовсюду выкинули, вместо них провели центральное отопление, поставили в квартирах ванны, привели, наконец, в порядок лифты и пустили их. Старый кирпичный каретник во дворе разломали и на его месте разбили скверик с молоденькими тополями и кустами акации, с качелями для дошколят и скамейками. Весь дом заново оштукатурили и покрасили, и теперь трещины-молнии уже не видно. Только маленький кусок стены с улицы, возле парадной Гриши Головастика, не закрасили — оставили как есть. Там выцветшими корявыми буквами написано:

Эта сторона улицы при артобстреле наиболее опасна!

Под этой надписью торчит из асфальтового тротуара старинная чугунная тумба. На ней частенько отдыхает и греется на солнышке седоусый человек в потёртой фуражке с железнодорожным значком. Сидеть на тумбе не очень-то удобно; в скверике на широкой скамейке — гораздо удобнее. Но старик не идёт в скверик к другим пенсионерам, ему здесь, как видно, нравится больше. Сидит себе, зажав между колен суковатую палку с резиновым наконечником, и покуривает старую закопчённую трубку. И никому он не мешает, только Витьке Буянову почему-то помешал.

Однажды Витька говорит:

— Займу-ка я, ребята, его тумбу. Посмотрим, что он будет делать?

А Гриша тогда сказал:

— Не надо, Вить… Нехорошо.

И Комар сказал:

— Не надо. Огреет тебя палкой — и всё.

Витьке нельзя говорить такие слова. Он сразу же вскинул свою непричёсанную голову.

— Не боюсь я его палки! А вы с Головастиком, если трусите, то катитесь. Я займу позицию.

Витька расселся на тумбе. Гриша и Комар не отошли, тоже ждут.

Ждали старика долго, и вот он идёт наконец. Одной рукой на палку опирается, другой — трубку во рту придерживает. Подошёл, присмотрелся и говорит:

— А, это ты, Витя, здравствуй.

— Здравствуйте, — удивился Витька. — Откуда вы меня знаете?

— Ну как же, тебя все знают. Ты самый сильный, самый смелый парень не только в нашем доме, но и на всей улице.

Эти слова Витьке понравились; хоть он и смутился немножко, и удивился, честно говоря. И даже не заметил, как слез с тумбы.

— Вот спасибо, — сказал старик и сел на свою тумбу. — Я, знаешь, в трамвае сейчас ехал, так там один школьник сидел, а я всю дорогу стоял, и он не уступил мне места. Не то что ты.

— А почему вы знаете, что я самый сильный и смелый? — спросил Витька, а сам покосился на Комара и Головастика.

— Да ведь я уже старый и далеко вижу. Научился каждого мальчика видеть насквозь. — Старик усмехнулся. — Правда, Сазанов из третьей квартиры не согласен со мной. Пораскидали, говорит, в подвале все дрова. Где чьи — теперь не разберёшь. Жильцы перессорились. Сазанов грозится: покажу, мол, я этому Витьке, сволоку в милицию паршивца. А между прочим, этот Сазанов худой человек, от него можно всего ожидать.

— Не боюсь я никакого Сазанова, — говорит Витька. — Я сам ему покажу!

В это время мимо шла какая-то женщина. Она катила перед собой коляску; в коляске спал ребёнок, а снаружи к коляске была подвешена сумка с пустыми молочными бутылками; сумка раскачивалась, бутылки позвякивали.

— Здравствуйте, Клавдия, — сказал старик. — Вы в магазин? Оставьте Серёжку, я покараулю.

Женщина сразу остановилась.

— Ой, спасибо вам, Егор Захарович! Спасибо… — Она отцепила сумку от коляски, поправила Серёжкино одеяльце и пошла по тротуару.

Старик сказал:

— Витя, поверни коляску, а то солнце в глаза Серёжке светит.

Ребята все втроём повернули коляску. Осторожно повернули, чтобы Серёжка не проснулся.

А старик задумался, глядя женщине вслед. Глаза у него сделались такие, что Витька спросил:

— Дедушка, вы жалеете эту тётю Клавдию, да?

Старик взял Витькину руку, притянул его к себе, обнял за плечи.

— У тебя нет отца, это большое несчастье и для тебя и для твоей матери. Да ведь что поделаешь, болезнь унесла. А вот у этого Серёжки вроде бы и есть отец, да всё равно что нет его…

— Как это так? — пискнул Комар.

— А так. Уехал он куда-то в другой город — ищи ветра в поле. Бросил ребёнка. И Клавдии ничего не помогает. Она в одиночку мается…

Старик сердито покачал головой.

ИСПЫТАНИЕ НА ПЕРЕГРУЗКУ

Приходилось ли вам не есть целых два дня? Это очень трудно. И не только потому, что всё время хочется что-то пожевать и проглотить; с этим ещё можно как-то бороться: ну, пить побольше чая или, на худой конец, пососать палец, — медведи-то, например, сосут лапу всю зиму. Но как бороться с мамой, которая смотрит на тебя испуганными глазами, поминутно трогает ладонью твой лоб и норовит сунуть тебе под мышку градусник? А теперь вот ещё и ложку взяла со стола, сейчас будет нажимать на язык…

— Ну-ка, иди сюда. Открой рот, скажи а-а-а.

— А-а… Не болит у меня горло.

— Но это ненормально, Гриша! Ты и утром ни к чему не притронулся, только чай выпил. И сейчас — пустой чай.

Гриша опускает курчавую голову, чтобы не видеть румяных котлет на тарелке. Ах, как они вкусно пахнут!

— Я в школе поел. В буфете…

— Что же ты там ел?

— Ну… Ну, винегрет, простоквашу, кашу…

— Да ты кашу в рот не берёшь, ни рисовую, ни пшённую! Никакую. Что ты виляешь? Слышишь, Владимир?

Отец опускает газету.

— Может быть, берёзовой каши хочешь? — прищурившись, спрашивает он. — Садись немедленно за стол.

Гриша садится. Но не за стол, а на отцовское колено, обнимает тонкой рукой могучую шею Владимира Фёдоровича.

— Па-ап, почему у нас такая фамилия?

— Что?..

— Ну, фамилия у тебя почему такая — Головастов?

Гриша крутит пуговицу на рубашке отца, а сам смотрит ему в глаза.

— А что ж тут такого? — озадаченно спрашивает Владимир Фёдорович. — Обыкновенная фамилия.

— Да, обыкновенная! Меня ребята дразнят головастиком.

— Вот как? — Отец широко улыбается. — А я и не знал.

— Откуда тебе знать? — сердито говорит мама. — Ты, кроме своего завода, ничего знать не хочешь. Ни разу у сына в школе не был. — Она со звоном собирает посуду со стола и выходит из комнаты.

Владимир Фёдорович всей пятернёй берёт Гришину голову и прижимает её к своей твёрдой, гладко выбритой щеке, потом вместе со стулом поворачивается к шкафу. В шкафу — зеркало, оно отражает две курчавые головы; уши у обоих одинаковые, оттопыренные, лица скуластые, а носы — картошкой, только одна большая, а другая маленькая.

— Меня, брат, в школе тоже головастиком звали, а в институте — головастым. Какие у тебя отметки?

— По чтению лучше всех. Лучше даже, чем у Гали Бровкиной. А по остальным — четвёрки.

— Вот видишь. Не так уж плохо быть головастым.

Гриша смотрит на отца, — какие у него плечи, грудь, мускулы под рубашкой так и выпирают. Такой, наверное, может не есть не то что два дня — целую неделю.

— Пап, почему ты не летишь в космос?

— А почему я должен лететь?

— Ну, ты очень такой… Туда ведь только сильных берут и смелых. Вот Буян полетит.

— Какой ещё буян?

— Ну, мальчик из нашего класса, Витька. Он знаешь какой смелый? Ничего не боится. Поспорил, что Толю Гончарова ударит. Толя — десятиклассник, боксёр, первый юношеский имеет. А Витька подошёл и раз — ему в губу! И Толя Гончаров струсил, не стал драться.

— Молодец.

— Я же говорю!..

— Десятиклассник Толя — молодец. А твой Буян — барахло.

И отец вдруг потерял всякий интерес к разговору. Снова взялся за газету.

Гриша осмотрелся: посуда со стола убрана, из кухни доносится шипенье водогрея и плеск воды. Опасность миновала. Гриша выскользнул в коридор, быстро надел куртку, спустился по лестнице, перескакивая через три ступеньки. Опаздывать нельзя, не то от Витьки достанется.

Он выскочил из парадной, огляделся. Возле дома — никого. Только старик сидит на своей тумбе и рядом с ним опять стоит детская коляска. Ни Витьки, ни Комара не видно, значит, они уже там… Гриша прошмыгнул мимо старика и свернул под арку ворот.

Когда он, запыхавшийся, явился в подвал, Лёнька Комар уже висел вниз головой, привязанный за ноги к раме от старой железной кровати, поставленной «на попа». А Витька, взмахивая рукой, с деловым видом отсчитывал:

— …семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… Эй, Комар, руками в землю не упирайся, а то не в счёт пойдёт! Двадцать два, двадцать три…

— Не могу больше! — прохрипел Лёнька. — Отвяжи…

Даже при тусклом свете, проникавшем со двора через подвальное окошко, было видно, какие красные у Лёньки щёки, рот раскрыт, как у пойманного на крючок пескаря, а глаза вот-вот вылезут.

— Терпи, Комар, соколом будешь, — сказал неумолимый Витька. Досчитав до сорока, он отвязал Лёньку и только после этого повернулся к Грише. — Ты почему опаздываешь? Ел дома?

— Нет, Вить, ни крошки. Только сахара положил в чай четыре кусочка, а не два…

— Ладно, сахар не в счёт. А опаздывать больше не смей, из-за тебя дверь не закрыта.

Лёнька, раскинув ноги, сидел на земляном полу и, шумно дыша, растирал лоб обеими руками.

— В голове гудит.

Гриша с опаской посмотрел на железную раму, на свисавшие верёвки.

— Сейчас ты будешь висеть, — сказал Витька. — Только сначала надо закрыться, не то ещё Сазанов явится. А ну, задраивай люк!

Мальчики завалили дверь берёзовыми чурками и ещё для надёжности припёрли доской. В подвале было сумрачно, тихо, пахло трухлявым деревом. Повсюду, вперемежку с дровами, валялись ржавые кровати, ломаная мебель, какие-то ящики.

Витька повелительно взглянул на Гришу.

— Давай лезь в аппарат. Для первого раза повисишь до тридцати. Ну!

Гриша вздохнул, но послушно скинул куртку, подошёл к кровати и встал на руки. Комар, всё ещё тяжело дыша, и Витька поймали его за ноги, привязали к перекладине.

— Поднимай руки, ну!

Ох, как сразу заколотилось сердце, перед глазами замелькали страшные красные пятна. Гриша первый раз в жизни почувствовал, какой он тяжёлый-тяжёлый, а тяжелее всего — голова, прямо чугунная, и стучит в ней — тук-тук… Воздуха не хватает. Дышать, дышать! Гриша разинул рот, из глаз потекли слёзы. Сейчас он умрёт, задохнётся… «Шесть, семь, восемь…» — доносится откуда-то издали голос Витьки. Как медленно он считает… Теперь понятно, почему папа не летит в космос: переносить такое… Такую тяжесть, такие удары в голове и в груди…

— Не упирайся руками! — кричит Витька. — Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

Только ещё тринадцать? Нет, ему, Грише, не довисеть до тридцати. Ни за что не довисеть. Сейчас он умрёт, вот уже умирает, — в глазах совсем потемнело, даже пятна исчезли, в ушах звон и стук, словно кто-то стучит кулаком по голове, как по доске…

— Отвяжи! Не могу больше…

Испуганный шёпот Комара:

— Кто-то стучит, Витя.

— Молчи! Снимаем Головастика. Быстро…

— Отвяжите! Не могу-у…

Больше никто не успел ни сказать ничего, ни сделать. Чурки под сильным напором откатились от двери, доска с треском лопнула и отлетела в сторону. В подвал вломился широкоплечий парень… Толя Гончаров!

Секунду он стоял на пороге, потом одним прыжком перемахнул через валявшиеся на полу дрова, обхватил Гришу, приподнял его и свободной рукой стал развязывать верёвки.

— Что это вы придумали, идиоты?!

Комар попятился к двери. Витька остался стоять на месте. Он был готов к самому худшему — напрягся весь, сжал кулаки.

Но Толя не обращал на Витьку внимания: он занимался Гришей, ощупал, встряхнул его, взял за руки и несколько раз сделал ему искусственное дыхание.

— За что они тебя повесили?

— За ноги… — прохрипел Гриша.

— Да нет… Я спрашиваю — почему?

— Ну… Ну, это тренировка такая. Испытание на перегрузку.

— Ах, вот что. Тогда понятно: в космонавты готовитесь? — Толя подступил к Витьке. — Твоя затея?

Витька промолчал.

— Ну, и докуда бы он висел? — спросил Толя.

— До тридцати, — пискнул осмелевший Комар. — А я до сорока провисел!

— Ну, а ты до сколька можешь, Буян?

— До пятидесяти трёх, — сквозь зубы сказал Витька.

— Так… — Толя посмотрел на ребят, потом на верёвки, болтавшиеся на металлической раме. Глаза его озорно блеснули.

— Привязывай.

— Чего?.. — не понял Витька.

Толя уже сбросил пальто и шапку.

— Меня привязывай. — Он одним упругим толчком встал на руки, поднял ноги к самой перекладине железной кровати.

Гриша и Лёнька растерялись. А Витька не растерялся. Он сразу же взялся за верёвки.

— Учти, руками упираться нельзя.

— Учту. Привязывай, да покрепче, я ведь тяжелее вас. Вот так. Ну, теперь считай.

Витька начал считать:

— Раз, два, три…

А Толя всё командовал:

— Чего торопишься? Считай нормально, как по секундомеру.

Гриша восхищённо смотрел на повешенного. Вот кто наверняка не только боксом, но и гимнастикой занимается. Вот что значит первый юношеский разряд! Толя Гончаров не хрипит, не задыхается и не просит отвязать. Даже руками в землю не упёрся ни разу.

Витька досчитал до ста и замолчал.

— Чего же ты, Буян? Давай считай.

— Хватит, — хмуро сказал Витька.

Толя Гончаров согнулся, подтянулся, сложился пополам, ухватился руками за верхнюю перекладину рамы и сам себя отвязал.

— Вот это да! — сказали в один голос Гриша и Комар. А Витька промолчал.

— Надо на кольцах заниматься и на турнике, — сказал Толя. Он попрыгал на месте, разминаясь, раскинул руки, сделал несколько глубоких вздохов и присел на берёзовый чурбан. — Скажи, Буян, за что ты меня тогда ударил?

Витька опять промолчал. А что ему говорить? Гриша и Лёнька отлично видели, что нечего.

— Так за что же? Скажи, не трусь.

Витьке нельзя говорить такие слова. Он сразу же вскинул голову, набычился. А Гриша испугался: вдруг теперь Толя ударит Витьку? Да от Витьки ничего не останется. Гриша сказал скороговоркой:

— Ты, Толик, самый сильный в школе. Витя поспорил, что не побоится тебя…

— Да? — Толя Гончаров встал с чурбачка и упруго шагнул к Витьке.

Витька не отступил. Лишь быстро прикрыл лицо локтем, съёжился. А Толя весело засмеялся. Он протянул руку Витьке ладонью вверх.

— Мир?

— Мир, мир! — сразу же закричали Гриша и Лёнька.

— Мир, — сказал Витька и облизнул губы. Он вложил свою руку в пятерню Анатолия и тут же скорчился, скривился, несколько раз переступил с ноги на ногу, закряхтел, надулся, как пузырь, — вот-вот лопнет. — Пусти, больно…

— Разве? — невинно спросил Толя Гончаров. — Извини, я не рассчитал, хотелось покрепче пожать твою мужественную руку. — Он разжал пальцы и снова уселся на чурбачок. — Садитесь, пацаны, потолкуем.

Гриша и Лёнька сразу же охотно сели на пустой ящик, а Витька остался стоять; он переступал с ноги на ногу, потирая правую руку.

— Ты смелый, Витя, — сказал Анатолий. — Это я признаю. Но твоя смелость, понимаешь, какая-то шиворот-навыворот. Ведь посмотри, что получается? Мне ты разбил губу? Разбил. Ни за что, просто так, за здорово живёшь. Гале Бровкиной сунул за ворот лягушку; нашёл кого обижать, она ведь девочка, сдачи дать не может. А Грише приказал два дня не есть, да ещё подвесил голодного за ноги. А для чего всё это?

Гриша и Лёнька посмотрели друг на друга: «В самом деле, для чего?»

А Толя усмехнулся и продолжал:

— Прежде, чем сделать что-нибудь, надо подумать. Думать должен каждый. Этой способностью, между прочим, и отличается человек от животных — от свиньи или от барана, например.

Толя вынул из кармана пальто яблоко и сунул его Грише.

— На, подкрепись, несчастный голодающий.

Комар захихикал. Витька всё хмурился; он тёр и тёр свои пальцы, хотя они, наверно, уже не болели.

КТО ПОЛЕТИТ В КОСМОС

Витька сидел за своей партой задумчивый какой-то. Не вертелся, как обычно, не шептался с Лёнькой, не зубоскалил, не стрелял через трубку бумажными шариками, а на переменке не толкался и не дал никому ни одной подножки.

И это было так не похоже на него, что все удивились. Галя Бровкина даже спросила, не заболел ли он?

Галя спросила это не просто, а насмешливо, с улыбочкой. За такую улыбочку Витька влепил бы подзатыльник кому хочешь. А тут не влепил. Даже ничего не ответил.

— Чего ты к нему лезешь? — вмешался Лёнька Комар. — Вот я сейчас тебе…

Он хотел было схватить Галю за косу, но Витька неожиданно поймал его руку.

— Чего ты, Вить?

— Ничего… — пробормотал Витька.

Комар удивился. Да и Галя — тоже. Она так удивилась, что тоже спросила:

— Чего ты, Витя?

А Витька, не дождавшись конца переменки, ушёл в класс и уселся за свою парту.

Должно быть, и Полина Павловна заметила, что с Витькой творится что-то необычное. Она частенько поглядывала на него, но ничего не спрашивала. И только под самый конец урока вдруг вызвала Витьку к доске.

— Возьми мел, Витя, пиши…

И учительница продиктовала такую фразу: «Кто полетит в космос».

Ребята сразу притихли, начали переглядываться, — это что-то новое, интересное. А Витька насторожился.

— Ну, что же ты, Витя? Пиши.

Витька написал крупными буквами: «КТО ПОЛИТИТ В КОСМОС».

Полина Павловна мельком взглянула на доску и повернулась к классу.

— Кто может ответить на этот вопрос?

Первым поднял руку Гриша.

— В космос возьмут только сильных и смелых.

— Так. А ты, Галя, что хочешь сказать?

Галя Бровкина встала, отбросила за спину косу. Посмотрела сначала на доску, а после на Витьку; на этот раз без улыбочки.

— В космос возьмут таких, во-первых, кто пишет без ошибок. Ведь правда же, Полина Павловна?

Все ученики дружно засмеялись. И учительница улыбнулась.

— Правда, Галя. Молодец, садись. А ты, Витя, подожди, поправь прежде ошибку: надо писать — полЕтит.

Витька покраснел, запыхтел. Исправил ошибку и поплёлся на своё место.

А учительница продолжала улыбаться.

— Так кто же из вас, когда станете большими, хотел бы удостоиться такой чести — полететь в космос?

Оказалось, что все хотели бы полететь. Даже коротышка Коля Трещёткин, который носит очки, потому что близорукий. Даже бледненькая Тася Смирнова, которая чуть не каждую неделю ухитряется простуживаться и таскает с собой по два носовых платка, — и та подняла руку.

Ребята оживлённо заспорили между собой — кого возьмут, кого не возьмут в космонавты. Колю Трещётку, пожалуй, возьмут: он хотя и близорукий, зато в радиокружок ходит; Лиду Васильеву тоже могут взять: она фотографировать умеет, у неё есть «Смена-3». А уж Тася Смирнова не полетит: её просто мама не пустит!

Вот о чём говорили ребята. А Полина Павловна смотрела на своих учеников добрыми серьёзными глазами, и в классе постепенно стало тихо.

И тогда учительница сказала:

— Перед приёмом в отряд космонавтов каждого из вас обязательно спросят: а каким ты был в школе? Помогал ли в беде товарищу, не обижал ли слабых и маленьких? Не тратил ли ты время попусту на глупые выходки, от которых для окружающих только вред?

Так говорила Полина Павловна. И при этом она ни на кого в отдельности не смотрела. Она смотрела на весь класс, а все смотрели на неё и слушали. Только Витька смотрел куда-то в сторону.

Тут прозвенел звонок. Уроки кончились.

На дворе март. Ярко светит солнышко, но ещё холодно, морозно даже; с крыш капает, а на тротуарах — ледок, встречный ветер обжигает лицо. Мальчики идут, глубоко засунув руки в карманы, зажав портфели под мышкой и подняв воротники курток. У Лёньки Комара нос посинел.

— Пошли в подвал, ребята, — предлагает Гриша. — Там тепло.

Витька молчит. Видно, ему неохота идти в подвал. А Лёнька обиженно спрашивает:

— Почему ты за неё заступился? Я бы ей показал!..

— Да ну вас! — вдруг огрызается Витька.

Это неожиданно. Лёнька и Гриша удивлённо смотрят на Витьку: что-то их командир сегодня какой-то не такой.

Все трое идут некоторое время молча. Потом, не сговариваясь, останавливаются возле чугунной тумбы, над которой написано на стене:

Эта сторона улицы при артобстреле наиболее опасна!

Витька говорит:

— Я вчера маму спросил про дедушку Егора Захаровича. Мама сказала, что у него жену убило на этом месте. В блокаду, осколком.

Все трое опять молчат. Ни Гриша, ни Лёнька не знают, что сказать Витьке на это. Им жаль дедушку Егора Захаровича. Жаль его жену, которую они и в глаза-то никогда не видели. Лёнька с ужасом думает: вот так может убить и его, Лёнькину, маму, ведь она ходит всегда по этой стороне в магазин. Хорошо, что нет войны…

Раздался тоненький писк. Ребята обернулись. К ним приближалась детская коляска; её катила знакомая мальчикам молодая женщина. Но пищал вовсе не ребёнок, а несмазанные колёса пищали. В коляске никакого ребёнка не было, там лежали толстые короткие обрезки досок — штук восемь или десять.

— Здравствуйте, тётя Клавдия, — сказал Витька.

Женщина остановилась. Удивлённо посмотрела на ребят большими голубыми глазами.

— Здравствуйте, мальчики. Откуда вы меня знаете?

— Мы один раз с Егором Захаровичем вашего Серёжку караулили! — хвастливо пискнул Комар. — А ещё мы знаем, что вы одна маетесь…

— Замолчи, дурак! — оборвал его Витька.

А Гриша сказал:

— У вашей коляски пищат колёса. Я сейчас принесу маслёнку. Подождите, я быстро!.. — И Гриша юркнул в парадную.

— Спасибо, подожду. — Клавдия присела на тумбу.

— Зачем вам эти доски? Топить? — спросил Витька.

— Да. Дрова кончились. Хорошо, что Серёжа в яслях, в комнате холодища. Вот на стройке подобрала.

Витька посмотрел на доски, — этими обрезками много не натопишь, на день хватит, ну, на два, не больше. А Лёнька ни к селу ни к городу брякнул:

— А у нас паровое!

— Твоё счастье, — сказала женщина.

— Дурак! — сказал Витька.

Из парадной выскочил Гриша с маслёнкой от швейной машины. Деловито осмотрел колёса, попрыскал, куда следует, масло и катнул коляску несколько раз вперёд-назад.

— Вот! Теперь не пищит.

Мальчики проводили Клавдию до её дома, до самой квартиры, затащили в комнату доски, прямо к печке. Хотели и коляску затащить, но Клавдия сказала:

— Не стоит таскать её по лестнице, поставим в сарай. — И невесело усмехнулась. — Там места хватает.

Действительно, в маленьком Клавдином сарайчике в углу двора места хватало. Там валялась только дырявая кастрюля и больше ничего — ни одного полешка.

Даже замка на дверке не было; в скобку была просто засунута щепка.

Ребята аккуратно поставили коляску к стене.

— Спасибо вам, мальчики, — сказала Клавдия. — Вот леденцы, кушайте.

Комар протянул было руку к жестяной коробочке, но Гриша дёрнул его сзади за куртку.

— Не-е… — поспешно сказал Комар. — Мы уже ели сегодня. До свидания.

Когда вышли из ворот, навстречу неожиданно попалась Галя Бровкина. Впрочем, ничего неожиданного в этом не было: она живёт в том же доме, что и Клавдия.

Галя шла чинно, не торопясь. Её пальто было аккуратно застёгнуто на все пуговицы, а шарфик заколот брошкой наискосок, как у Полины Павловны, да и портфель она тоже держала, как Полина Павловна — не сбоку, а перед собой и двумя руками.

— Вот хорошо, что я тебя встретила, Головастов, — сказала она Грише. — Приходи сегодня на радиокружок. Ты будешь читать, а Коля Трещёткин запишет тебя на магнитофон. Придёшь?

— Ясно, приду! — сказал Гриша.

— До свидания, мальчики, — важно сказала Галя и свернула в ворота. На Витьку она даже не взглянула.

— Вот задавака! — пискнул Комар. — Подумаешь, учительницу из себя воображает.

А Витька посмотрел вслед Гале и ничего не сказал.

ВИТЬКА ДУМАЕТ

Если кого и примут в космонавты, так это Галку Бровкину: ведь она первая ученица по всем предметам, даже по немецкому пишет правильно. И вообще она «будет человеком», как сказала про неё Полина Павловна. Прошлым летом Галя была в Артеке и познакомилась там с девочкой из немецкого города Дрездена, школьницей Хильдой. Об этом знает весь класс, потому что Галка и Хильда с тех пор переписываются, и каждое письмо Галка приносит в школу и читает всем ребятам.

Оказалось, что там, в Дрездене, есть ещё девочка Марта и мальчик Генрих, которые тоже захотели переписываться с русскими ребятами, и это называется по-немецки — фройндшафт, что означает — дружба.

Из этих писем ребята узнали не только о школьных делах своих новых друзей. Узнали, например, про то, что в Дрездене — знаменитая на весь мир картинная галерея, вроде ленинградского Эрмитажа. Во время войны советские солдаты спасли эту галерею от фашистов, а потом прислали все картины обратно в Дрезден. И это тоже называется — фройндшафт.

А один раз немецкие школьники прислали магнитофонную ленту.

На ней было записано по-русски:

«Привет, милые совиетские пионирен!

Мы поздравляйт вас с Новый год и хотель желайт для вас веселий каникуль и ошень красивый ёлка».

Эту запись прослушали на школьном магнитофоне, и все были довольны и «ошень» смеялись. И Полина Павловна тоже посмеялась немножко, но после задумалась и сказала серьёзно:

— Ребята, давайте-ка пошлём, нашим друзьям свой учебник немецкого языка.

Все удивились: зачем немецкий учебник? Полина Павловна, наверное, ошиблась. Русский надо послать!

— Нет, именно немецкий, — сказала учительница. — Попросим их: пусть начитают на магнитофон с хорошей дикцией, с правильным произношением все тексты из нашего немецкого учебника — им ведь это легко. И пришлют эту ленту с записью нам. Подумайте, как это поможет в изучении немецкого языка. И не только нам, а и другим классам.

Такое предложение сразу понравилось. Ещё бы! Ведь это уже будет не просто интересная переписка, а настоящая дружеская помощь!

— Но и мы также должны помочь Хильде, и Генриху, и Марте, — сказала Полина Павловна, — а в чём помочь? Ну-ка, кто скажет?

— Да в том же самом! — сразу догадались ребята.

— Вот же у нас магнитофон!

— И Коля — радист!

— Правильно, — сказала Полина Павловна. — Пусть Галя Бровкина напишет своей немецкой подружке, чтобы прислала нам учебник русского языка. Гриша Головастой и Тася Смирнова начитают, а Коля Трещёткин запишет на магнитофон. Всё получится хорошо, я уверена.

Так и решили. Галя в письмах познакомила с немецкими ребятами Гришу, Тасю и Колю Трещёткина. А вот Витьку не познакомила. Наверное, потому, что он пишет с ошибками. А может, сердилась за ту лягушку, которую он сунул ей однажды за воротник.

Тогда Витьке было наплевать, — не познакомила и не нужно, обойдусь без фройндшафта. А теперь вдруг стало почему-то досадно. И зачем только он притащил в класс эту дурацкую лягушку?

Думать должен уметь каждый. Этим и отличается человек от животного — от свиньи или от барана, например, как сказал Толя Гончаров. Очень обидно сказал тогда в подвале. Витька этого никак не может забыть. Чего уж тут хорошего, когда тебя сравнивают с бараном или со свиньёй, да ещё при Лёньке и Гришке? Хорошо, что хоть Полина Павловна не слышала.

Нет, пусть ни Толя, ни Егор Захарович, ни Полина Павловна не думают, что Витька не умеет думать! Он только и делает в последнее время, что думает. Кажется, даже голова начала распухать.

Вот идёт Витька по улице, смотрит по сторонам и думает. Эх, хоть бы какая-нибудь маленькая девчонка попробовала бы перебежать дорогу, что ли. Витька бы спас эту девчонку от трамвая или автобуса. Схватил бы её за косу — ты куда лезешь? — и вытащил бы из-под самых колёс.

Он осматривается. Ага! Вот как раз такая девчонка. Маленькая, как цыплёнок, и косица из-под шапки торчит, — есть за что ухватить. Идёт, портфелем размахивает и подпрыгивает ни с того ни с сего на одной ноге.

Витька пошёл следом за ней. Идёт на некотором расстоянии, выжидает.

А девчонка всё подпрыгивает и, как видно, вовсе не собирается бросаться ни под трамвай, ни под автобус, ни даже вон под тот мотоцикл. Да-а-а, пожалуй, тут ничего героического не выйдет. Ну, тогда хоть полезное надо сделать.

Витька быстро догнал девчонку.

— Эй, ты! Хочешь, я тебя на ту сторону переведу? А то ещё под трамвай попадёшь. Давай руку.

Девочка так и остановилась — на одной ноге. Подозрительно посмотрела на Витьку.

— Мне не надо на ту сторону. Я на этой живу.

Такого Витька не ожидал. Он даже не нашёлся, что сказать.

А девочка сказала:

— Вон его переведи. — И показала на мужчину в чёрных очках.

Тот стоял на самом краю тротуара и постукивал перед собою палкой, не решаясь сойти на дорогу.

Витька подбежал к слепому.

— Дяденька, здесь переходить нельзя! Давайте руку.

Раньше Витька никогда не думал, где надо переходить улицу. Выждет момент и раз — на ту сторону. А сейчас он довёл слепого до пешеходки, подождал, пока зажёгся зелёный свет, и тогда уж перевёл через дорогу.

Слепой сказал:

— Спасибо тебе, мальчик, спасибо.

А милиционер — высокий, плечистый, — который стоял тут же на углу, посмотрел на Витьку, приложил руку к козырьку и сказал ему, как взрослому, на вы:

— Правильно сделали, гражданин. Спасибо.

Витька шёл дальше по улице и опять думал. Вот и Клавдия, та тоже сказала: «Спасибо вам, мальчики». А что они особенного сделали для неё? Подумаешь, смазали коляску и занесли в комнату обрезки досок — раз протопить. В комнате холодище. Хорошо, что Серёжка в яслях. Но ведь Клавдии после работы надо брать Серёжку домой? Где же она возьмёт дрова?..

Витька вдруг остановился — как споткнулся. Дрова… Да ведь в подвале их полно! Они зря валяются, мешают играть в космонавтов. А у Клавдии в сарайчике ни полешка, только дырявая кастрюля да Серёжкина коляска… Коляска?..

Витька постоял с минуту, потом пустился бежать. Как это ему сразу не пришло в голову? Вот лопух! Надо немедленно разыскать Комара и Головастика.

Он добежал до дома, влетел в Гришину парадную, наткнулся с разбегу на женщину, которая стояла на площадке, чуть не выбил у неё из рук сумку, полную картошки.

— Мальчик, погоди, — сказала женщина. — Ты наверх бежишь? Там, наверное, кто-то не закрыл дверь у лифта. Посмотри, пожалуйста. А то у меня нога болит, и сумка тяжёлая.

Гриша живёт во втором этаже, но Витька промчался мимо, перескакивая через две ступеньки.

Лифт стоял на шестом этаже. Дверь была открыта, в кабине сидели на корточках какие-то незнакомые мальчишки и курили папиросу — одну на двоих.

Витька шагнул в лифт.

— Вы чего?

— Ничего, — сказал один мальчишка и встал с корточек. — А ты кто?

— Никто.

Мальчишки засмеялись.

— На, и ты затянись, Никто! Хочешь? — сказал второй.

Вместо ответа Витька вышиб у него папиросу, щёлкнул его по носу и выпрыгнул из лифта.

Мальчишки выскочили за ним.

А Витьке только того и надо было. Он ведь сразу сообразил: силы неравные — двое против одного да и постарше они, — тут нужна военная хитрость.

И Витька применил эту хитрость: сделал вид, что удирает, пустился было вниз по лестнице.

Мальчишки, конечно, кинулись за ним в погоню, а он им раз — под ноги.

Оба преследователя споткнулись, кубарем перелетели через него, и пока они там барахтались на ступеньках, Витька вскочил в лифт, мгновенно захлопнул дверь, нажал кнопку и уехал.

Он спускался, довольный собой. Напасть на двоих, постарше себя — нужна смелость. Жаль, что не видел Толя Гончаров.

Женщина внизу сказала:

— Большое спасибо тебе, мальчик. Выручил ты меня.

А Витька вдруг насупился: он только сейчас вспомнил, что частенько и сам, бывало, нарочно не закрывал двери у лифта.

КОСМИЧЕСКОЕ 3ВЕНО

Всем ребятам известно, что Галя Бровкина, когда окончит школу, собирается стать, как Полина Павловна, учительницей. Однажды — это было давно — она сказала Витьке:

— Хочешь, Буянов, я с тобой буду заниматься по русскому? Давай останемся сегодня после уроков. А то из-за тебя позор всему классу. Хочешь?

Витька тогда не захотел. Как это из-за него позор всему классу? Задавака! Стыдит его, Витьку, который сильнее всех и вообще никого не боится!

— Вот ещё учительница нашлась! — сказал тогда Витька. — Посмотри сперва на свой нос, он у тебя облупленный, как луковица.

И Витька толкнул Галю плечом (правда, не сильно толкнул, ведь всё-таки она девчонка). Но этого ему показалось мало. И на следующий день он притащил в класс эту идиотскую лягушку и сунул её Гале за ворот. Пусть знает, как задаваться!..

А теперь жалеет. Вот сидит сейчас на уроке и не слушает, о чём говорит Полина Павловна, а смотрит вперёд на первую парту, на Галкину спину, и жалеет. И про лягушку жалеет. И про то, что не стал заниматься с Галкой.

И теперь Витька не знает, как поправить дело. Подойти, что ли, к Галке после уроков и сказать: «Знаешь, давай занимайся со мною по русскому». Нет, так не годится. Просить прощенья… Да ребята поднимут его на смех, скажут, струсил. Ведь все ещё, конечно, помнят, как после этой истории с лягушкой приходил в школу Галкин папа и грозился всыпать Витьке как следует.

А может, сама Галка уже давно забыла про лягушку и никакого прощения просить не надо? Просто подойти и сказать: «Занимайся со мной», — и всё, и больше ничего не говорить. Решено, Витька так и сделает. Сегодня же после звонка…

Прозвенел звонок. Все начали собирать тетради, захлопали крышками парт, повскакали с мест.

Но тут Полина Павловна сказала:

— Погодите, ребята. Задержимся на несколько минут. Сейчас к нам придёт Толя Гончаров.

Ребята сразу же уселись за парты. Толю Гончарова знают все. Во-первых, у него первый юношеский разряд по боксу; его и по телевизору показывали в спортивной передаче. Во-вторых, он член комсомольского бюро, а потом ещё помощник преподавательницы физкультуры. Толя хотя ростом и не велик, зато он сильный и ловкий и десятиклассник к тому же. Словом, это хорошо, что он придёт. Интересно, зачем?

Дверь раскрылась, вошёл Толя Гончаров. Быстро вошёл, лёгкой упругой походкой — широкоплечий, загорелый, за ремень засунута общая тетрадка. Остановился возле столика Полины Павловны, сказал: «Здравствуйте, товарищи», — и улыбнулся.

И все ребята заулыбались. Товарищи! Это ведь приятно, когда десятиклассник говорит: товарищи.

— Товарищи, — сказал Толя Гончаров, — мне Полина Павловна рассказала, что вы все хотели бы полететь в космос. Это очень здорово, ребята, что у вас есть такое желание. Подумайте, целый космический класс!

Ребята во все глаза смотрели на Толю Гончарова. Конечно, это здорово! И ясно, каждому охота полететь в космос.

Но ведь и каждому ясно, что сперва нужно вырасти, окончить школу, а там уж примут в космонавты или не примут — это как у кого получится. Они уже не такие маленькие, чтобы не понимать этого.

— Вы уже не маленькие, — продолжал Толя Гончаров, — и я не хочу рассказывать вам сказки, не для того я пришёл. Я пришёл, чтобы вам помочь. В космонавты надо себя готовить уже сейчас, в школе. Есть ведь среди вас и такие, про которых их мамы говорят: он, видите ли, слабенький, склонен к простуде. Пожалуйста, освободите его от физзанятий. Нет слабеньких! И нет «склонных к простуде». Такие и простужаются лишь потому, что не занимаются физкультурой.

Тут Толя Гончаров переглянулся с Полиной Павловной, и учительница кивнула ему одобрительно. А бледненькая Тася Смирнова вдруг чихнула в один из своих носовых платков — вот смехота!

— А другие — наоборот, чересчур занимаются. Придумывают всякие бесполезные и даже вредные для здоровья упражнения, вроде испытания на перегрузку — висят головой вниз, как обезьяна на ветке, или зачем-то приучают себя не есть по два дня.

Толя Гончаров опять замолчал, потому что по классу прошёл гул, смех. Ребята перешёптывались, переглядывались. Кто же это, интересно, висит головой вниз и голодает по два дня? Вот новость!

А Витька, Гриша и Лёнька сидели, уткнув носы в парту, и помалкивали.

— Короче говоря, товарищи, — сказал Толя Гончаров, — есть предложение: организуем в вашем классе космическое звено. Будем заниматься два раза в неделю. А потом — ну, когда немножко подготовимся, чтобы не стыдиться, — я поведу вас в своё спортивное общество, познакомлю с девочками и мальчиками, которых вы, наверное, видели по телевизору. Они научат вас — кого в теннис играть, кого плавать, работать на кольцах, на бревне и даже некоторых — художественной гимнастике. Для подготовки в космонавты всё это годится. Короче говоря, кто хочет, записывайтесь сейчас.

И Толя Гончаров вынул из-за ремня тетрадку — общую, новую, в клеёнчатом переплёте.

Что тут началось! Ребята закричали наперебой:

— Я хочу!

— Меня сначала, я — радист!

— Подумаешь, радист! Я раньше поднял руку!

— Тише, — сказала Полина Павловна. — Не спорьте, всех запишут.

И тут бледненькая Тася Смирнова тоже подняла руку и встала. И сделалась немножко румяная; стоит и комкает в руках носовой платок.

— Я хочу в космическое звено. Поговорите с моей мамой, Полина Павловна. Пусть она разрешит. Пожалуйста…

— Хорошо, Тася, — сказала Полина Павловна. — Обязательно поговорю с твоей мамой. Я думаю, что с таким руководителем, как Толя Гончаров, она разрешит.

— А кто будет ответственным за порядок в космическом звене и за сборы? — спросил Толя. — Надо сейчас выбрать звеньевого.

Ребята сразу замолчали. Снова начали переглядываться. Кто годится для такого важного, ответственного дела. Кто справится? Может быть, Галя Бровкина? Но она уже и так староста класса. А может, Лёньку выбрать? Нет, во-первых, он хвастун, а потом, у него голос тоненький; недаром его с самого первого класса зовут Комаром. Кого же выбрать? Может быть, Полина Павловна знает? Она всегда в затруднительных случаях подсказывает, а сейчас почему-то молчит.

Молчит и Толя Гончаров.

Но вот на первой парте подняла руку первая ученица Галя Бровкина.

— Ребята, — сказала она. — Давайте выберем Буянова Витю.

Вот уж этого никто не ожидал. Выбрать звеньевым самого недисциплинированного безобразника! И кто это предлагает? Галка! Та самая Галка, которую он всегда обижал. Да что она, с ума сошла, что ли? Все удивились, а больше всех — сам Витька. Он даже привстал с парты да так и застыл с открытым ртом.

А что скажет на это Полина Павловна? Неужели допустит такое? Почему она молчит?

— Я думаю, — сказал Толя Гончаров, — для такого дела Витя подойдёт. Он…

— Он пишет с ошибками! — крикнул кто-то.

— И за косы дёргает! — хором сказали девочки.

А Лида Васильева добавила:

— Мне один раз бант оборвал и в чернилах измазал, противный!

— А кто привязал к автобусу банки? — это ехидно спросил, блеснув очками, Коля Трещёткин.

Ну, тут уж подали голос Гриша и Комар:

— Ты сам болтаешь на уроках, тётка-трещотка! Известный ябеда!

— Не ссорьтесь, — вмешался Толя Гончаров. — Говорите дельное.

Витька сидел, опустив непричёсанную голову, весь красный; особенно жарко было ушам.

Сердце тяжело ухало в груди, как при испытании на перегрузку.

Опять встала Галя Бровкина. Она стояла и терпеливо ждала, когда станет тихо. И сказала:

— А по арифметике у него пятёрка в табеле. Ведь правда же, Полина Павловна? А по устному четвёрка. А по письменному он исправит ошибки, я буду с ним заниматься. Будешь, Витя?

— Буду, — сказал Витька тихо, он вдруг охрип чего-то.

— Лично я голосую за Витю, — сказал Толя Гончаров и поднял руку.

Галя, Гриша и Комар тоже подняли. А за ними — нерешительно, один за другим — и остальные ребята. Раз уж Толя — за и Полина Павловна, по всему видно, не против — значит, можно выбрать Витьку. Даже Коля Трещёткин проголосовал.

— Вот и хорошо, — сказал Толя Гончаров. — Держи эту тетрадь, Виктор. Да и сам держись. Ты теперь звеньевой. Придёшь ко мне в десятый «а» завтра на большой перемене. Ну, товарищи, физкультпривет! — И Толя Гончаров вышел из класса.

У Полины Павловны нет любимчиков. Она любит одинаково всех своих учеников, никого не выделяет. Но на этот раз, прежде чем уйти из класса, учительница, как бы невзначай, легонько провела пальцами по Галиной голове. А улыбнулась всем.

— До свиданья. До завтра.

Витька стоял с блестящими глазами, с красными ушами и крепко прижимал к груди клеёнчатую тетрадку. Сердце у него всё ещё стучало. Хотя, кажется, чего ему теперь-то стучать? Ведь всё окончилось хорошо. Выбрали звеньевым космического звена, помощником Толи Гончарова!

И Галка будет с ним заниматься. Сама сказала. И не надо теперь никакого прощения просить.

Сейчас надо поскорее идти домой, рассказать. Вот мама будет рада, не поверит, пожалуй, что его куда-то выбрали.

Но что-то мешало Витьке поскорей уйти домой. Он подождал в раздевалке, улучил момент, подошёл к Гале Бровкиной.

— Помнишь, Галка?.. Ну, про лягушку? Я… Я больше никогда…

А Галя на это ничего не сказала. Она сказала совсем про другое:

— А ты вчера привозил дрова в наш двор тёте Клавдии? С Гришей и с Лёнькой, на Серёжкиной коляске. Я видела в окно и сосчитала: шесть раз привезли. Моя мама тоже помогает ей.

ДЕРЖИСЬ, ВИТЬКА!

Удивительно, как быстро всё становится известным, словно бы кто-то специально по радио объявляет!

Никто, конечно, ни по какому радио ничего такого не объявлял, но уже назавтра все знали, что в школе появилось космическое звено.

Приходили мальчики и девочки из других классов, просили тоже записать их. Даже пацаны из третьего «б», например, — ведь маленькие ещё, а туда же лезут: запиши да запиши, — Витьку совсем замучили. И по шее-то дать нельзя никому, чтобы отвязались, ведь Толя Гончаров сказал: «Держись, ты теперь звеньевой».

Витька держался и старался. Причёсываться, например, начал. А один раз поднял Тасе Смирновой носовой платок, который та обронила на переменке. Он написал крупными буквами два объявления, что

В СУББОТУ В 16 ЧАСОВ СОСТОИТСЯ ПЕРВОЕ ЗАНЯТИЕ КОСМИЧЕСКОГО ЗВЕНА.

ВСЕМ ЯВИТСЯ БЕЗ ОПОЗДАНИЯ.

Звеньевой В. Буянов

Прежде чем повесить объявления, Витька показал их Гале Бровкиной — нет ли ошибок. Ошибка нашлась: оказывается, глагол «явиться» отвечает на вопрос «что сделать?» и пишется с мягким знаком. Пришлось переписать оба объявления, хотя Галя сказала, что и одного хватило бы, ведь все и так знают.

Это было в пятницу. А в субботу Витька прибежал из школы после уроков домой, как угорелый. Ел суп обжигаясь, а котлету запихал в рот целиком, чуть не подавился. Пришлось маме колотить его по спине.

Витька очень торопился. Ведь он написал в объявлениях «явиться без опоздания», и вдруг сам опоздает. Только этого не хватало! Он помылся холодной водой до пояса и взялся за зубную щётку. Мама поразилась: то его не заставишь раз в два дня почистить зубы, а тут чистит второй раз за один день. Чудеса!

Витька надел новые трусы, новую майку, а старые тапки начистил сапожной мазью, и они сделались как новые. Он выскочил из дома умытый, причёсанный, радостный и нетерпеливый. Выбежал из ворот, весело размахивая портфелем, в котором лежали тапки, клеёнчатая общая тетрадь и, на всякий случай, камера для баскетбольного мяча.

У Гришиной парадной возле чугунной тумбы, опираясь на палку, стоял старик, а на тумбе отдыхала пожилая женщина с сумкой, полной картошки.

— Здравствуйте, дедушка Егор Захарович! — крикнул на ходу Витька. — У нас космическое звено! Я бегу… — и припустил по улице.

Но не пробежал он и тридцати шагов, как вдруг чья-то рука цепко схватила его за ворот куртки и кто-то встряхнул Витьку так, что его ноги на какой-то момент оторвались от земли.

— Ага, наконец ты мне попался, паршивец!

Витька поднял глаза и увидел Сазанова — жильца из третьей квартиры. Лицо у него было красным и злым.

— Ну, сейчас я с собой разделаюсь, — сказал Сазанов. — Узнаешь, как воровать дрова! Кому ты их продал, говори?

Витька попробовал вырваться — отчаянно дёрнулся, всем телом, но куда там… Пальцы Сазанова, как железные, держали воротник.

— Я не продавал. Пустите, дядя! Я…

— Ах, ещё и врёшь? Ну, в милиции узнаем — продавал или не продавал.

И Сазанов без дальнейших разговоров потащил Витьку за собой по улице.

До милиции было недалеко, всего полквартала, каких-нибудь две минуты ходу. Но за эти две минуты Витька передумал столько, сколько и за день не передумаешь. Мысли одна за другой лезли в голову.

Что же теперь будет? Даже представить нельзя… Нет, можно. С милицией шутки плохи… А как же космическое звено? Теперь всё пропало. Теперь уже всё равно — опоздает он или не опоздает, — кому нужен такой звеньевой. Его не то что из космического звена, из школы выгонят… Но ведь он, Витька, не воровал дрова. Он просто взял их. Они же никому не нужны… Как объяснить? Кто сумеет объяснить, заступиться за Витьку? У Гриши — отец, Владимир Фёдорович, такой здоровый, могучий, он как дал бы этому Сазанову… у Лёньки — отец, у Галки — отец. А за Витьку некому заступиться… И Витька вспомнил, прямо-таки увидел своего папу, каким он был — ловким, весёлым, сильным — пока не заболел…

Витька так ушёл в свои горькие мысли, что и не заметил, как очутился перед отделением милиции. Сазанов опять сильно встряхнул его, и тут Витька вдруг увидел Галю Бровкину. Она стояла в нескольких шагах на тротуаре и широко открытыми, испуганными глазами смотрела на Сазанова, на Витьку.

«Галка! На космическое звено идёт… — пронеслось у него в голове. — Там Полина Павловна, Толя, все ребята. Всем расскажет, все узнают…»

Больше Витька ни о чём не успел подумать, потому что Сазанов уже втащил его в отделение, прямо в «детскую комнату», прямо к столу, за которым сидел милиционер и писал что-то.

— Вот, товарищ лейтенант, привёл до вас хулигана… Лейтенант перестал писать, поднял голову. Посмотрел на Витьку.

— Не трясите мальчика. Отпустите его, а сами садитесь. Не убежит он никуда.

— Убежит. Он уже вырывался от меня. Он вор!

— Вор? — Лейтенант нахмурился. — Что же он украл?

— Дрова из подвала. Понимаете, мои дрова. И продал их.

— Вы это сами видели?

— Ежели б я видел, я б ему… Я б его сразу привёл до вас, товарищ начальник. Гавриловна видела. Соседка, значит, из моей квартиры. В окно видела.

— Так… — лейтенант взял из папки чистый лист бумаги, побарабанил пальцами по столу, посмотрел на Витьку. Как-то удивлённо посмотрел.

Витька стоял бледный, взъерошенный, с плотно сжатыми губами. Портфель во время борьбы с Сазановым расстегнулся, и теперь из него торчала спортивная тапка.

Дверь раскрылась. В комнату вошла, прихрамывая, пожилая женщина с большой сумкой в руках, а следом вошёл Егор Захарович. Витька вздрогнул и опустил голову; его бледные щёки медленно покраснели.

Егор Захарович негромко кашлянул в кулак.

— Так что, извините, товарищ инспектор. То есть, мы видели, как гражданин Сазанов потащил сюда этого мальчика, Витю Буянова. Пришли, стало быть, поинтересоваться: за что он его?

— Садитесь, пожалуйста, товарищи, — сказал лейтенант.

Женщина и Егор Захарович сели. А Сазанов поспешно сказал:

— Вот и они могут подтвердить, что этот Витька — первый на весь дом безобразник и хулиган.

— Этот мальчик однажды выручил меня, — сказала женщина. — Пригнал мне лифт с шестого этажа.

Лейтенант опять посмотрел на Витьку и сказал Сазанову:

— Не похож он что-то на хулигана. Хулиганы слепых через улицу не переводят. А вот он перевёл. Я сам видел.

Сазанов поёрзал на стуле, сердито покосился на женщину; лицо его стало ещё краснее и злее.

— Лифт!.. Слепой!.. Ну и что из того? А дрова-то он, однако, стащил. Вы обязаны его привлечь, товарищ лейтенант. Я жаловаться буду!

— Не горячитесь, — спокойно сказал лейтенант. — Расскажите всё по порядку.

— Так я же и рассказываю…

Но рассказать Сазанову не удалось: дверь снова раскрылась. На этот раз в комнату вбежала девочка.

Это была Галка. Она тащила за руку Полину Павловну. А за Полиной Павловной вошёл Толя Гончаров; быстро вошёл, в пальто, накинутом прямо на тренировочный костюм.

А за Толей Гончаровым Витька увидел Гришу Головастика, и Лёньку Комара, и очкастого Колю Трещёткина; они не вошли, а только выглядывали из-за двери, стукаясь друг о друга головами.

— Целая делегация во главе с учительницей! — сказал лейтенант. Он вышел из-за стола, обдёрнул гимнастёрку и поздоровался за руку с Полиной Павловной. — Здравствуйте, товарищ Круглова. Значит, этот Витя Буянов — из вашего класса?

— Да, из моего. Что с ним произошло? — быстро спросила учительница.

— Он… Он… Он так тряс его! Как мешок всё равно! — крикнула Галя, указывая на Сазанова. Сама она уже стояла рядом с Витькой и непослушными от волнения пальцами старалась застегнуть его портфель, из которого торчали тапки.

Толя Гончаров сжал кулаки и шевельнул плечом.

— Жаль, что меня не было при этом. — Он посмотрел Сазанову прямо в глаза. — Нашли себе под силу? Мальчика бить!..

— Никто его не бил… — пробормотал Сазанов и невольно отодвинулся вместе со стулом от Толи Гончарова. Было похоже, что он уже и сам не рад, что заварил такую кашу; кто бы мог подумать, что за этого пацана вступится столько народа. — Товарищ начальник, что же это получается? Я к вам, можно сказать, нарушителя доставил, чтобы всё по закону было, а меня же ещё тут…

— Да что же он сделал, наконец, Витя наш? — перебила учительница.

— Успокойтесь, Полина Павловна, садитесь, — сказал лейтенант. — К сожалению, говорят, что ваш Виктор взял чужие дрова и продал их. Вот гражданин заявляет.

— Что?.. — Полина Павловна покраснела, повернулась к Витьке. — Это правда?

— Да… — тихо ответил Витька. — Но только я… — Он хотел ещё многое сказать, но не успел.

— Ага, сознался! — закричал Сазанов. — Никуда не денешься. Соседка Гавриловна всё видела. Говорит, трое их было, а этот командовал. Погрузили в коляску дрова и увезли. Несколько раз увозили. Кому ты их продал? Ну-ка, скажи.

Теперь Полина Павловна уже побледнела.

— Не может быть! Ни за что не поверю. Неужели это правда, что ты продал чужие дрова, Витя?

Витька ничего не успел сказать, потому что Галка сказала. Звонко сказала:

— Это неправда! Неправда, Полина Павловна! Витя их не продавал! Он отвёз их в наш двор, одной женщине — Клавдии. У неё есть маленький Серёжка, а дров нет…

— И она одна мается! — пискнул с порога Комар.

И рядом с ним сразу же встал Гриша Головастик.

— Это мы! Мы возили дрова вместе с Витей!

В комнате стало тихо. Витька поднял голову. Посмотрел сначала на Галку, потом на мальчиков, на учительницу посмотрел, на Егора Захаровича.

Егор Захарович опять негромко кашлянул в кулак.

— Товарищ инспектор, в нашем доме сделали ремонт, провели паровое. А дрова кое-какие в подвале остались. Никому они не нужны, гниют попросту. Вот и Прасковьи Ивановны там дрова валяются. Правда, Прасковья?

Женщина сняла с колен сумку, полную картошки, и встала.

— Возьми их себе, Сазанов. Все до полешка. Чтоб ты ими подавился.

— Зачем же — все до полешка? — рассудительно сказал лейтенант. — Пусть берёт столько, сколько у него взяли ребята. А остальное лучше, отдать той женщине, Клавдии. По крайней мере, польза будет. Как вы считаете, гражданин Сазанов?

А Сазанов действительно словно бы вдруг подавился. Он побагровел, открыл было рот, но, так ничего и не сказав, быстро пошёл к двери, бормоча что-то себе под нос.

Все посмотрели друг на друга, а потом на лейтенанта. А тот сказал:

— Конечно, это не резон — брать чужие дрова без спроса. Спросить надо было, объяснить. Запомним это на будущее. — Лейтенант посмотрел на Витьку и, как тогда на улице, приложил руку к козырьку фуражки. — Однако в этом особом случае вы действовали как гражданин. Можете быть свободны.

Первое занятие космического звена началось с опозданием на час. Но от этого оно не стало менее торжественным.

В светлом спортивном зале выстроилась шеренга будущих космонавтов. А когда включили радиолу и грянул марш, Витька, как звеньевой, шагал впереди всех.

И странно, ведь и на улице, когда Сазанов тащил его в отделение, и в «детской комнате», когда уже казалось, что всё пропало, — он ни разу не заплакал. А теперь, когда всё плохое позади, он вдруг почувствовал, что слёзы вот-вот полезут из глаз. Новое дело… Этого ещё не хватало…

И тут он заметил, что Толя Гончаров внимательно следит за ним.

— Раз, два, левой! Раз, два, левой! Равнение в затылок! — громко командовал Толя. И пошёл рядом с Витькой, нагнулся, шепнул ему на ухо: — Ты что это, брат? Смотри у меня, не распускать нюни. Мало ли что в жизни бывает. Ты ведь звеньевой. Держись, Витька!

Рассказы

ДО СВИДАНЬЯ, ЛАСТОЧКИ!

Зима наступила внезапно. Ещё в субботу Костя и Лена бегали в лёгких пальтишках — Ленка даже взяла в школу зонтик, — а потом всё изменилось в одну ночь. Оконные стёкла затянуло серебристыми узорами, да так сильно, что сквозь них с трудом пробивался свет.

Костя выскочил из-под одеяла, открыл форточку и увидал, что Фонтанка покрыта свеженьким ровным льдом.

— Вот здорово! Пойдём на коньках, Ленка?

Лена, как всегда, встала раньше брата. Она уже совсем готова — длинные коричневые чулки, короткое зелёное платье колокольчиком, тугие косички торчат в разные стороны, как ручка и носик у кофейника, который она только что внесла в комнату.

— Дурак! — сказала Лена. — Утонуть захотел, что ли?

Лена и Костя — близнецы и как две капли воды похожи друг на друга; их так все и называют: двойняшки. Но это лишь с виду они такие одинаковые, а на самом деле они совсем разные. Это Ленке надо бы родиться мальчиком, а Косте — наоборот. Костя питается, в основном, эскимо, слойками и творожными сырками с изюмом; Лена любит жареное мясо и хлеб, толсто намазанный маслом. Костя обожает, когда мама его целует или гладит по голове, а Лена терпеть не может «телячьих нежностей». Она сильная и решительная, решительнее многих мальчишек из четвёртого «б». Однажды, Петька Смородин бросил в волосы Кати Шавровой репейник; Катя захныкала, а Петька засмеялся. Но Лена схватила Петьку за нос и держала его до тех пор, пока у Петьки не полились слёзы, а нос сделался красный, как морковка. После этого Лену выбрали старостой класса. Она и сейчас староста, уже второй год.

— Не стой босиком на полу. И вообще отойди от форточки. Простудиться захотел, что ли?

Костя послушно отошёл от окна, принялся одеваться. С Ленкой спорить опасно: у неё в руках кофейник.

Чем бы, однако, заняться сегодня? Ну, в кино сходим. А потом чего делать? В воскресенье всегда скучно, когда мама уходит на дежурство в свою больницу.

Костя покормил рыбок в маленьком аквариуме — подсыпал им сухих червячков, потом покрутил ручку радиорепродуктора. Передавали объявления. Сначала про то, что идет в театрах, а после диктор сказал: «Сейчас температура воздуха в Ленинграде пятнадцать градусов мороза. А на юге нашей страны, на Черноморском побережье Кавказа, тепло и солнечно; отдыхающие принимают воздушные ванны, купаются в море. Граждане, пользуйтесь услугами Аэрофлота, приобретайте билеты по сниженному тарифу. Самолёт ИЛ-18 за три часа сорок минут доставит вас в Сочи…»

— Вот здорово! Вот бы искупаться… — мечтательно говорит Костя. — Лена, сколько это — по сниженному тарифу?

— Вот, двадцать копеек. Держи.

— Что?..

— Двадцать копеек, говорю. У нас, оказывается, нет хлеба. Купи батон и полкруглого, а я пока уберу в комнате. Ну, живо собирайся! Оглох ты, что ли?

Косте неохота тащиться в булочную, но спорить с Ленкой опасно: теперь у неё в руках швабра — он только спрашивает:

— А на эскимо, Лена?

— В такой мороз — и эскимо! Ангину захотел, что ли?

— Ну, Лена… — Костя пытается обнять сестру.

Но жестокая Лена неумолима.

— Давай без телячьих нежностей. Ну!.. — И она поднимает швабру.

Костя пулей вылетает в коридор, чуть не сбивает с ног соседскую бабушку.

— Куда разбежался? Оденься потеплее, — ворчит бабушка. И вздыхает: — Ну и климат. Вчера дождик, а сегодня вон как залютовало. И с чего бы это в такую рань?

Действительно, на улице холодища. И ветер. По гладкому льду Фонтанки несутся космы снежной пороши. Колет щёки, пощипывает в носу.

Костя надвинул шапку на лоб пониже, поднял воротник и поскорее свернул с набережной.

На Манежной площади возле кинотеатра уже с утра пораньше толпились ребята.

«А ведь и мы с Ленкой пойдём в кино, — вспомнил Костя. — Надо быстро слетать в булочную». Он прошмыгнул между скопившимися на стоянке автобусами, припустил напрямик через сквер. А это что?.. Под деревом у самых корней на голой промёрзшей земле лежат два комочка.

Костя остановился, нагнулся, посмотрел внимательно и сразу же забыл и про кино, и про булочную…

— Ты что так долго болтался? А где хлеб?

— Лена, я не принёс хлеба. Я вот чего принёс, смотри… — Костя раскрыл шапку. — Это ласточки. Видишь, какие хвостики, и брюшки белые.

— Откуда ты их взял? Они же совсем замёрзлые.

— Нет, не совсем. Я на них дышал, дышал, и они начали дёргать лапками… Вот опять, видишь?

— Вижу, что глаза у них мутные. Зря ты их принёс, — сказала Лена.

А Костя заплакал. Он и сам не понял, как это с ним получилось. Заплакал вдруг — и всё.

— Вытри нос, — сказала Лена. — Хуже девчонки. Иди-ка принеси наш треснутый рыбный аквариум.

Пока Костя ходил в кладовку, Лена достала вату из шкафа. Вату положили в аквариум, а на вату — ласточек и поставили аквариум на стол поближе к батарее. Костя вытер слёзы и принялся дышать на ласточек.

— Бедняжки, хорошие мои…

— Давай без телячьих нежностей, — сказала. Лена. — Сейчас же садись за стол. Сто раз мне подогревать, что ли?

Костя пил кофе с чёрствой булкой, а сам всё поглядывал на ласточек. Они ворочались, оживали; вот одна встала на лапки, за ней другая, обе встряхнулись, завертели головками.

— Надо бы их покормить, — сказал Костя. Он уже успел накрошить полное блюдечко булки.

— Не тронь, — сказала Лена. — Пусть отходят.

Через час ласточки настолько ожили, что принялись самостоятельно расхаживать по аквариуму. Лена на всякий случай прикрыла аквариум куском марли: ещё вылетят, нагадят в комнате, убирай потом!

— Смотри, Лена, они чистят пёрышки! Вон та, маленькая, как смешно залезает клювом под крыло!

Ожили-то ласточки ожили, но клевать ничего не хотели — ни булки, ни пшённых зёрнышек, ни сухих червячков. К блюдечку с водой и то не притронулись.

Даже бессердечная Лена забеспокоилась:

— Так они с голоду умрут.

Позвали соседскую бабушку. Та заохала, запричитала:

— Вот климат! Вот климат лютый! Вчера — дождик, сегодня — мороз. Не успели улететь птички божьи. Пропадут.

— А если их в настоящую клетку посадить? Будут они кушать в клетке?

— Ишь чего придумал — в клетку. Это тебе не канарейка. Ласточка — птица вольная, перелётная. Ей тёплый простор нужен, чтобы крылышками махать. А в неволе, хоть ты её тортом «Сюрприз» корми, всё одно пропадёт. — Бабушка махнула рукой и ушла в кухню.

— Что же нам делать, Лена? Может, их завтра в школу отнести? В зоологический уголок, к кроликам?

— Эх ты, кролик. Не слышал ты, что ли? Бабушка сказала: нужен простор.

Костя тоскливо оглядел небольшую комнату — потолок, стены. Его взгляд задержался на репродукторе. И хотя передавали совсем неинтересное — что-то про чугун, которого «выплавили на шестнадцать процентов больше, чем в прошлом квартале», — Костя продолжал смотреть на коричневый маленький ящичек. И Лена тоже смотрела на репродуктор.

А потом брат и сестра посмотрели друг на дружку, и Костя сказал:

— Граждане! Пользуйтесь услугами Аэрофлота…

И Лена вдруг засмеялась. Сначала тихонько, а потом всё громче. Запрыгала, затрясла косичками:

— Где у нас коробка из-под твоих новых ботинок? Надо проделать в крышке дырочки…

По широкому Московскому проспекту идёт автобус. На нём написано: «Манежная площадь — Аэропорт». А в автобусе едут двое ребят, как две капли воды похожих друг на друга; оба они в одинаковых тёплых куртках. И нельзя было бы разобрать, кто из них мальчик, а кто девочка, если бы у Лены из-под шапки не торчали косички.

Шофёр и пассажиры автобуса уже знают, куда и зачем едут эти двойняшки. Пассажиры оживлены, взволнованы.

Женщина в очках говорит:

— Надо завернуть коробку поплотнее в шарфик, а то ласточки замёрзнут.

А мужчина с бородой говорит:

— Надо немножко развернуть шарфик, а то ласточки задохнутся.

— Да снимите вы совсем этот шарфик! — кричит из своей стеклянной загородки шофёр. — Я же включил добавочный обогрев.

Но пассажиры не унимаются.

— Интересно, сколько сейчас градусов в Ялте? — говорит один.

— Теплее всего в Ашхабаде, — говорит военный.

— Эх, жаль, что я еду в Мурманск, — говорит морской офицер.

На Благодатном в автобус входит контролёрша. Пока она проверяет билеты, пассажиры успевают рассказать ей про ласточек, и она не хочет проверять билеты у двойняшек. Вместо этого она спрашивает:

— А на обратный проезд у вас есть?

Автобус проезжает станцию Шоссейную, сворачивает вправо, на прямую, как стрела, аллею. В конце аллеи здание с колоннами и с высокой белой башней — Аэропорт.

Один пассажир говорит другому:

— Аркадий Павлович, возьмите, пожалуйста, мой чемодан. Я пойду с детьми.

Он берёт близнецов за руки и ведёт их в вестибюль — мимо киоска «Союзпечать», мимо кафе с разноцветными пластмассовыми столиками, мимо ларька «Сувениры» — прямо в комнату к высокому седому человеку в лётной форме. Это, наверное, начальник — вон сколько у него нашивок на рукаве.

Начальник сразу всё сообразил. Он только приподнял крышку коробки, взглянул на ласточек, а потом нажал кнопку и спросил у репродуктора на столе:

— Алло, как там триста пятьдесят третий?

— Триста пятьдесят третий заканчивает, — ответил женским голосом репродуктор.

— Идёмте, — сказал начальник. — Быстро!

В вестибюле грохочет голос диктора: «Заканчивается посадка на самолёт, рейс триста пятьдесят третий, следующий по маршруту Ленинград — Адлер. Пассажиров просят пройти к самолёту. Выход на лётное поле только в сопровождении дежурного по аэродрому».

А Лену и Костю сопровождает сам начальник. Он держит их за руки, а Лена крепко держит коробку. Они выходят на лётное поле. Ух, сколько здесь самолётов, и какие большие! Но этот — больше всех, особенно вблизи. Размах его крыльев такой, что под ними свободно проезжает бензиновая цистерна, а сам он похож на огромную птицу, вставшую на чудовищные лапы. В её белом брюхе чернеет дыра, к дыре приставлена лесенка, на ступеньках стоит загорелая девушка в красивой форменной тужурке и в сдвинутой набекрень шапочке-пилотке.

— Надежда, вот тебе два безбилетника, — говорит начальник и отдаёт ей коробку с ласточками, — выпустишь их там. Привет югу.

— Привет югу! — кричит Лена.

— До свиданья, ласточки… — тихо говорит Костя.

…Ровно через три часа сорок минут под крылом самолёта замелькали зелёные холмы Адлера. Лёгкий толчок — и машина покатилась по бетону аэродрома. Первой на трап ступила стюардесса Надежда.

Она раскрыла коробку.

— Ну!..

И ласточки полетели. Они исчезли в тёплом просторе солнечного юга, и Надежда смотрела им вслед, держа в руке пустую коробку из-под Костиных ботинок.

Костя и Лена в это время сидели дома за столом и обедали.

В сиреневых ленинградских сумерках за окном крутилась метель. Костя то и дело проносил ложку мимо рта, потому что смотрел в учебник географии.

— Где теперь наши ласточки? Может, улетели в Турцию, а может в Африку… Они вернутся, Лена?

— Будешь ты, наконец, есть? — сердито спросила сестра. — Оставь сейчас же книжку.

Костя послушно закрыл учебник. Спорить с Леной опасно: у неё в руке поварёшка. Он только сказал:

— Ведь они тут родились…

А про себя подумал: куда бы они ни улетели — в Турцию или ещё дальше, — всё равно вернутся. Не такой уж климат в Ленинграде лютый, как думает соседская бабушка. До свиданья, ласточки!

ЦАРИЦА ТАМАРА

В то утро Елена Владимировна вошла в класс за пять минут до звонка, и не одна. Она привела с собой темноволосую девочку-худышку.

— Доброе утро, дети. Это — Валя Рыжова. Будет учиться с нами. Знакомьтесь.

Учительница ободряюще улыбнулась Вале, легонько подтолкнула её к ребятам, а сама вышла из класса.

Ребята смотрели на новенькую. Ничего особенного — школьница как школьница: коричневое платье, чёрный фартук, две косички с бантиками. Лицо тоже обыкновенное, только бледное чуть-чуть. А глаза большие, круглые и часто моргают — вроде бы испуганные.

— Чего ты топчешься возле дверей? Не бойся, иди сюда, — позвал Борька-Медведь.

Борька — самый сильный мальчик в классе, главный заводила и насмешник. Если, например, прыгать через парты или устроить кучу-малу, он первый. Впрочем, ученик он тоже первый. Может быть, поэтому он и насмешничает над отстающими и лентяями. Дразнит, задирает при всём классе, доводит по-всякому. А потом вдруг двоечник становится троечником, а то и четвёрки начинает хватать. И это у Борьки называется «взять на буксир». Волосы у Борьки кудлатые, на веснушчатом некрасивом лице почти всегда улыбочка. И если он обращается к кому-нибудь с этой улыбочкой да ещё нежным голосом, значит, наверняка жди подвоха: или за косу дёрнет, или подножку даст.

Именно таким нежным голосом он и сказал новенькой:

— Иди сюда, не бойся. Откуда ты взялась, мартышка?

Новенькая не обиделась на «мартышку». Держа перед собою портфель в обеих руках, она сделала два неуверенных шага к Борьке и ответила вежливо:

— Нам дали квартиру в этом районе. До моей старой школы теперь очень далеко… — И вздохнула.

— А ты не обидчивая, — сказал Борька.

— А может, она ябеда? — ревниво спросил Марик Дулов, закадычный Борькин дружок. — Ребята, давайте испытаем её!

Мальчишки тотчас же столпились вокруг новенькой. Она попятилась к двери.

— Как это?..

— А так. Посмотрим, будешь ты жаловаться Елене Владимировне! — И Марик первым подскочил к новенькой, намереваясь ухватить её за косы.

Но тут Борька ловко дал ему подножку. Марик, сбив с ног и другого мальчишку, растянулся на полу, об них споткнулись ещё двое — образовалась куча-мала.

Борька, не давая барахтающимся ребятам встать на ноги, победно подмигнул новенькой.

— Не бойся. Они пошутили.

— Глупые шутки! — сказала высокая красивая девочка. — Вечно ты, Медведев, придумаешь какую-нибудь гадость. Обязательно тебе нужно оскорбить кого-нибудь. А ещё староста! — Она подошла к новенькой и сильными руками обняла её за плечи. — Пойдём, Валя, ко мне за парту. Лиза Крючкова больна, будешь сидеть пока со мной. Меня зовут Тамара.

— Царица Тамара, — поправил Борька и насмешливо продекламировал:

Прекрасна, как ангел небесный,

Как демон, коварна и зла.

И девочки, и мальчики — все дружно засмеялись. А Тамара ничего не ответила Борьке, лишь свысока посмотрела на него и презрительно повела плечами.

У неё с Борькой вечные нелады. Тамара Брянцева — тоже отличница, особенно по арифметике. Трудные примеры на смешанные действия она сразу же решает в уме и очень гордится этим. С самого первого класса все о ней говорят, какая она пятёрочница, какие у неё аккуратные тетрадки, какой красивый воротничок на платье. А в школьном драмкружке ей дают только главные роли. И в позапрошлом, и в прошлом году Тамара была старостой класса, а этой осенью выбрали почему-то Борьку…

Раздался звонок. Вошла Елена Владимировна.

— Садитесь, дети. — Она быстро нашла глазами новенькую, приветливо кивнула ей. — Ну, как дела, Валя Рыжова? Познакомились уже? — Тут учительница подозрительно покосилась на Борьку. — Никто тебя не обижал? Давай-ка поищем тебе место.

Новенькая нерешительно подняла руку.

Марик толкнул Борьку под бок.

— Сейчас нажалуется, — зашипел он. — Я же говорил… Ну, мы ей покажем!

Но Валя не пожаловалась. Она даже не посмотрела на мальчишек. Она посмотрела на свою соседку — благодарно и преданно.

— Можно, Елена Владимировна, я буду сидеть с Тамарой? Можно?..

— Хорошо, сиди. Выздоровеет Лиза Крючкова, там увидим. — Учительница взглянула на часы, раскрыла классный журнал. — Симакова Вера, иди к доске.

Пока толстуха растеряха Вера неловко вылезала из-за парты и собирала разлетевшиеся тетрадки, Тамара Брянцева быстро подошла к доске, стёрла влажной тряпкой чёртика с рожками и так же быстро вернулась на место.

— Это надо было сделать до звонка, — сказала учительница.

— Так ведь не я дежурная, — скромно сказала Тамара. — Сегодня дежурная Лиза, а она больна.

— Так. А староста не позаботился назначить кого-нибудь, — сказала учительница. — Хорошо, Тамара, спасибо.

Борька покраснел под своими веснушками, поскрёб в кудлатой голове и, наверное, от растерянности повторил вслед за учительницей ни к селу ни к городу:

— А староста не позаботился…

Елена Владимировна невольно улыбнулась, а ребята громко засмеялись.

— Ладно, успокойтесь. Не будем отвлекаться. Вера, ты готова? Пиши: в колхоз привезли на четырёх грузовиках девятнадцать тонн минеральных удобрений…

Пока Вера Симакова решала задачу, Тамара шепнула своей новой соседке:

— Я думала, ты скажешь Елене Владимировне про «мартышку».

— Зачем?

— Значит, ты никогда-никогда не жалуешься?

— Нет.

— Да?.. — сказала Тамара. И больше она ничего не сказала.

Вера Симакова решила, наконец, задачу про минеральные удобрения. Учительница отпустила её.

— А теперь давайте порешаем устно примеры на все четыре действия. Ничего не записывайте, уберите тетрадки.

Елена Владимировна подошла к доске, взяла мел и написала крупно:

(45 + 39) : (71–67) х 3 =

— Сколько это будет?

Конечно, раньше всех подняли руки Борька и Тамара, а потом уже Марик Дулов и ещё кое-кто. Новенькая тоже подняла руку.

— Вот пусть Валя Рыжова и ответит.

Валя встала, но прежде чем она успела раскрыть рот, рядом раздался шёпот: «Шестьдесят два».

Валя заколебалась. Шёпот повторился настойчивее: «Шестьдесят два».

— Шестьдесят два, — неуверенно сказала Валя.

— Нет, — сказала учительница. — Не торопись, посчитай как следует и не слушай подсказок.

— Шестьдесят три, — сказала Валя.

— Вот теперь правильно. Что же ты сразу не ответила так, Валя? Тебе кто-то наверно подсказал, да?

Учительница оглядела класс. Все ребята смотрели на неё прямо, только Тамара Брянцева сидела, опустив глаза в учебник арифметики.

— Мне никто не подсказывал. Я сама…

— Её напугали перед уроком, вот она и путается теперь, — сказала толстуха Вера.

— Как это напугали? Кто? Ну-ка, скажи мне, Валя.

— Никто меня не пугал, Елена Владимировна. Правда!

Борька заёрзал на месте. А Марик за его спиной показал Вере кулак.

Толстуха Вера — известная ябеда. Она и соврёт — ей ничего не стоит. Это знают все, в том числе и Елена Владимировна.

— Садись, Валя. Продолжим урок. Голубкина Света, иди к доске…

После окончания занятий к Вале Рыжовой в раздевалке подошла Тамара.

— Ты чего здесь стоишь одна? Пойдём.

— Мама обещала прийти за мной.

— Да что ты, первоклашка, что ли?

— Мама сказала: первый раз в новую школу, незнакомые улицы…

— Вот ещё! — сказала Тамара. — Пойдём!.. — Она властно увлекла Валю за собой…

А на следующее утро Валя Рыжова не явилась в класс. Елена Владимировна тоже не пришла. То есть, она пришла, но минут через десять после звонка. Лицо у неё было расстроенное, губы плотно сжаты, а глаза непривычно колючие. Учительница не сказала, как обычно: «Доброе утро. Садитесь». Она коротко сказала: «Здравствуйте», и все ученики остались стоять. А потом учительница сказала:

— Вечером новенькая Валя Рыжова возвратилась после школы домой в намокшем, перепачканном пальто. Её портфель был также весь в грязи, тетрадки и учебники испорчены. Своей маме Валя сказала, что оступилась и упала в канаву возле новостройки. Но я этому не верю. Как Валя могла попасть к новостройке? Ведь это совсем в стороне! Скорее всего, её кто-то завёл туда и подтолкнул в канаву.

Ответом учительнице было полное и общее молчание. Все недоуменно переглядывались.

Елена Владимировна выдержала долгую, томительную паузу.

— Вчера Вера Симакова сказала, что перед уроком кто-то из вас напугал Валю. Я тогда не придала этому значения и очень сожалею сейчас… Вера, скажи, кто это сделал?

Вера-ябеда с готовностью ответила:

— Он её обозвал «мартышкой», — и указала пальцем на Борьку. — Они её хотели отодрать за косы, а потом я сама слышала, как они сказали: ну, мы ей ещё покажем!

— Садитесь все, — сказала Елена Владимировна, — а ты, Медведев, подожди. Ответь мне — это правда?

Борька так побледнел, что веснушки у него сделались какие-то выпуклые.

— Её никто пальцем не тронул, Елена Владимировна, честное слово. Мы с Мариком сразу после уроков пошли смотреть, замёрз уже каток или нет. Марик, скажи…

— Твой Марик всё, что ты захочешь, скажет! — крикнула Вера. — А зачем он мне вчера кулак показывал? Зачем?

— Как не стыдно, Медведев! — сказала румяная Света Голубкина. — Девочку обидеть, да ещё новенькую. Что её мама подумает про наш класс? Вот не ожидала от тебя. Ведь ты же — староста.

— Надо опять Тамару выбрать, — буркнула Вера.

— Ну, ты, подлиза! — крикнули с задней парты. — Может, это вовсе и не Борька.

Ребята начали спорить и ссориться. Большинство возмущалось и откровенно обвиняло Борьку: мало, что набезобразничал, так ещё, оказывается, и трус — боится сознаться. С девчонкой справился, нашёл себе под силу!

И только Тамара Брянцева не вмешивалась в этот спор. Она сидела одна за партой и внимательно слушала, но сама не произнесла ни слова.

Елена Владимировна хлопнула ладонью по столу.

— Прекратите шум! Так мы ничего не узнаем. А узнать правду необходимо. Света Голубкина правильно сказала, что это позор для всего класса. А я добавлю: и для школы позор. Мы должны найти безобразника. — Учительница посмотрела на Борьку Медведева и вздохнула. — Я надеялась, что у того, кто, скорее всего, необдуманно совершил гадкий поступок, хватит мужества честно сказать об этом своим товарищам. Но, видно, я ошиблась. Что ж, придётся всё выяснять не так, как мне хотелось бы… Валя Рыжова и её мама ждут в учительской. Сейчас я приведу Валю.

Учительница встала. Но она не спешила уходить. Она ещё раз посмотрела на Борьку Медведева.

Борька не смутился. Но и ничего не сказал.

Елена Владимировна вышла из класса. Стукнула дверь, наступила тишина. И в этой тишине отчётливо прозвучал голос Светы Голубкиной:

— Я не хочу, чтобы Медведев был старостой.

— И я не хочу, — сказал маленький Петя Сойкин. Обычно он помалкивает, а тут вдруг сказал, да ещё целую речь: — Хоть Борька мне и помогал по русскому, а всё равно не хочу. И пусть он больше мне не помогает ни по русскому, ни по арифметике, ни по чему!

— Тс-с-с… — Вера приложила палец к губам.

Послышались шаги, дверь раскрылась.

Вошла Елена Владимировна, она держала за руку Валю Рыжову.

Валя была такая же, как вчера, только ещё немножко бледнее.

— Положи, Валя, портфель пока на мой стол. Вот так. И скажи нам, почему ты вчера после уроков не подождала маму и ушла домой одна?

Валя не смотрела ни на кого. Она смотрела на свой потёртый коричневый ботинок, которым водила тихонько туда-сюда по паркету.

А ребята смотрели на Валю. И Борька смотрел как ни в чём не бывало, и Марик, и все мальчики и девочки. В классе было тихо-тихо.

— Каким образом ты попала на новостройку? — Елена Владимировна погладила Валю по голове. — Кто тебя толкнул в канаву? Скажи нам, не бойся.

Валя подняла глаза и заморгала часто-часто.

— Никто. Я сама…

— А может, всё-таки толкнули? — настойчиво спросила учительница. — Может быть, кто-нибудь из другого класса?

— Нет, я сама… — Подбородок у Вали немножко задрожал.

И тут вдруг Борька Медведев вскочил с места и крикнул на весь класс:

— Только бы мне узнать, кто её обидел, такую мартышку? Я бы ему нос откусил!

Голос у Борьки звенел, как звонок перед большой переменой, а глаза смотрели так, что всем сразу стало ясно: Борька не виноват. Не может же человек, в самом деле, так притворяться! Борька — заводила и насмешник, но никакой не артист; его и в драмкружок не приняли потому, что он простого деда-мороза сыграть не сумел. Нет, это не Борька…

Класс вздохнул с облегчением. Даже Елена Владимировна вздохнула. Она с трудом — все это отлично заметили — сдержала непрошеную улыбку.

— Хорошо. Отложим пока этот разговор. Валя, садись.

Валя взяла портфель со стола, переступила с ноги на ногу, замялась.

— Что же ты, Валя? Садись на своё место.

— Это не моё место, Елена Владимировна… Лиза Крючкова выздоровеет — потом опять пересаживаться… Ведь правда же?..

Ничего особенного Валя не сказала. То, что она сказала, было вполне естественно. Но все почему-то вдруг посмотрели на Тамару Брянцеву, которая сидела, опустив глаза в раскрытый учебник арифметики, и листала его, как будто урок уже начался.

Внимательно посмотрела на Тамару и учительница. Как-то удивлённо посмотрела.

— Ну, хорошо… — немножко растерянно сказала она. — Вот есть свободное место рядом с Петей Сойкиным. Садись с ним, Валя.

— А можно я буду сидеть вот с ним? — И Валя показала рукой на Борьку. — Можно?

Это было уже совсем неожиданно. Все удивились. А Елена Владимировна не удивилась. Она кивнула. И Борька обрадовался. Он подтолкнул своего соседа Марика.

— А ну, Марик, пересаживайся к Сойкину. Живо!

И Марик сразу его послушался.

Борька подбежал к Вале, взял у неё из рук портфель и утащил её за свою парту.

— Я сегодня пойду провожать её домой! — сказал он решительно. — И пусть только попробует кто-нибудь…

Борька сказал «кто-нибудь», но сам почему-то посмотрел на Тамару — посмотрел, как прицелился. И тут на его некрасивом веснушчатом лице появилась та самая улыбочка, от которой жди подвоха.

— Раз Валю здесь обидели, давайте попросим у неё прощенья. Все. Да, Елена Владимировна?

— Правильно, — сказала учительница.

И тогда Борька крикнул:

— А ну, встаньте! Живо!

Все охотно встали. Сразу же. Лишь Тамара Брянцева растерялась; все уже стоят, а она ещё сидит. Потом всё-таки тоже встала, медленно-медленно.

— Ну и ну… — сказала Елена Владимировна. — Садитесь…

Она зачем-то переставила с места на место чернильницу. А после долго смотрела в классный журнал, перелистывала в нём страницы вперёд-назад по нескольку раз и, наконец, сказала, ни к кому не обращаясь:

— Подумать только… Решили задачу на уравнение с одним неизвестным.

Никто ничего не понял.

— Какую задачу, Елена Владимировна?

Учительница широко улыбнулась — впервые в это утро.

— Такие задачи у нас ещё впереди. И в математике, и в жизни, — сказала она. — А пока, Петя Сойкин, иди к доске. Пиши: первая бригада шахтёров добыла за смену девятьсот четыре тонны угля… «Тонны» — пишется через два «н»…

Урок начался. Ребята глядели на доску. А на Тамару Брянцеву больше никто не глядел. Она сидела за своей партой одна и упорно не поднимала глаз от учебника арифметики.

* * *

Тамара до сих пор сидит одна. Лиза Крючкова, когда выздоровела, на второй же день ушла сидеть за другую парту. Даже подлиза Верка Симакова — и та не хочет сидеть с Тамарой, и больше не бурчит, что Тамару надо опять выбрать старостой.

Да кто её выберет? Уж в этом-то году, во всяком случае, — нет. Может быть, потом когда-нибудь…

СОРОК СЕКУНД

СЕРЁЖА СМОТРИТ В ОКНО

Серёжина парта возле окна. Серёжа частенько посматривает на улицу. А учительница частенько посматривает на Серёжу: «Мартынов, опять ты уставился в окно! Смотри-ка лучше на доску».

Однажды она попросила:

— Повтори, что я только что сказала?

Серёжа не смог повторить: ведь он смотрел в окно и не слышал, о чём говорила учительница.

А учительница сказала:

— Придётся пересадить тебя от окна. — И она медленно обвела глазами класс.

Тут все запросились:

— Елена Петровна, посадите меня к окошку!

— Нет, меня!

— Почему тебя? Я тоже хочу!

— Тише! — сказала Елена Петровна. И никого не пересадила на Серёжино место.

А ещё Серёжа умеет сочинять стихи. Он сам не знает, как это у него получается. Лучше всего получается, когда он смотрит в окно. Как-то он сочинил такое стихотворение:

По улице мчала

Автомашина

С рёвом мотора,

С визгом резины.

Автомашина

По улице мчала,

Скорость движенья

Она привышала;

Всех обогнала,

Всех напугала,

Всех оглушила

Воем сигнала.

В тот день писали сочиненье. Серёжа взял да и подал этот стишок.

Учительница пробежала листок глазами, а после прочла вслух:

— Написано гладко. И всего одна ошибка — «прИвышала». Но дело не в этом. Давайте-ка, ребята, разберём сочинение Серёжи Мартынова. О чём оно?

Миша Кружков сразу же поднял руку: у него отец работает шофёром. Миша быстро встал:

— Так не бывает, Елена Петровна! Сигналить в городе нельзя. — И добавил ехидно: — А за превышение скорости отбирают права. Вот!

— И зачем машина всех напугала? — спросил Лёва Гончарук, самый высокий мальчик в классе и первый пятёрочник. Он пожал своими широкими плечами. — За это шофёру тоже достанется от автоинспектора.

А староста класса — с двумя бантами в пышных волосах, любопытная Женя Привалова, которая сидит рядом с Серёжей и в общем-то с ним дружит — на этот раз даже отодвинулась от Серёжи на самый краешек парты и сказала недовольно:

— У этой твоей машины, наверное, водитель пьяный. И для чего про такое было писать сочиненье? Правда, Елена Петровна?

Учительница ничего не ответила. Но по её лицу — ну, как она улыбнулась и кивнула — было понятно, что она согласна с ребятами. Она поглядела на Серёжу: мол, что на это скажешь?

Серёжа встал и тихо сказал:

— Это машина была — пожарная.

МОЖЕШЬ ИСПРАВИТЬ ТРОЙКУ

В классе сразу наступило молчанье. Стало слышно, как за окном шуршат по проводам ролики троллейбуса. Лева Гончарук открыл было рот, но так ничего и не сказал. Женя Привалова покраснела и придвинулась обратно поближе к Серёже. А Миша Кружков медленно сел на своё место.

Даже учительница — и та немножко смутилась:

— Почему же ты, Серёжа, не написал в своём сочинении, что это был именно пожарный автомобиль? Тогда всем было бы всё понятно: и сигнал, и нарушение правил…

— А зачем пожарной машине нарушать правила? — спросила Лиза Ковалёва.

— Эх ты! — крикнул Миша. — Разве не понимаешь: если ждать на перекрёстке зелёного света или тащиться за автобусом, так, пока приедешь на пожар, там всё сгорит…

— Не обязательно — на пожар, — перебил Лёва. — Вот один раз я видел, как пожарные спасали из Фонтанки человека. Он провалился и никак не мог выбраться из полыньи; держался за кромку льда и кричал, кричал… Если б не успели примчаться пожарные, так утонул бы тот дяденька.

— Я, когда окончу школу, стану пожарным, — сказал Серёжа.

— Тебя не возьмут, ты маленького роста, — сказал Лёва и расправил свои широкие плечи.

— Подумаешь, длинный! — Женя показала Лёве язык и тряхнула бантами. — А зато Серёжа умеет сочинять хорошие стихи.

— Хватит шуметь, — сказала. Елена Петровна. — Так как, по-вашему, какую отметку надо поставить Серёже за сочинение?

— Пятёрку! — дружно ответили все.

— Ну, нет, — сказала Елена Петровна. — Во-первых, есть ошибка — «прИвышала», а потом — и это главное: в сочинении нет ничего о настоящем труде пожарных, а есть только, как они нарушают правила движенья. Ставлю тебе тройку. Но эту тройку, ты, Серёжа, можешь исправить. Потрудись, разузнай, как живут и работают пожарные. Вот тогда и напишешь.

СИГНАЛ

Хорошо после уроков выйти на улицу! Июньское солнышко отражается в витринах, блестит в лужах, отскакивает от автобусов светлыми юркими зайчиками на широкий асфальтовый тротуар. Ветерок вместе с запахом бензина доносит аромат сирени; её продают на каждом углу. Скоро летние каникулы!

«Поеду в лагерь. Буду загорать, заниматься спортом», — думает Лёва и поводит на ходу широкими плечами.

— Чего толкаешься, противный? — сердито говорит Женя. — Не может ходить, как человек! Серёжа, скажи ему…

Серёжа шагает молча. «Можешь исправить тройку». Это только легко сказать. А как её исправишь? Где увидеть пожарных? Вот если бы…

И тут — будто кто-то подслушал Серёжины мысли — вдалеке раздался сигнал; режущий и усиливающийся, он приближался, налетал, как ветер.

Милиционер-регулировщик поднял жезл и дал свисток. Послышался визг тормозов, всё движение остановилось; только одна замешкавшаяся «Волга» отчаянно шмыгнула в сторону, увёртываясь от влетевшей на перекрёсток огромной красной машины.

Мальчики, не сговариваясь, схватили Женю за руки и побежали в боковую улицу: туда свернула машина.

Эта улица была полна народа. Ребята протискались через толпу, посмотрели вверх да так и замерли…

БЕЗ ОГНЯ

В раскрытом окне третьего этажа стоял ребёнок. В одной ручонке он сжимал какую-то игрушку, другой держался за наличник окна.

У его ног на железном листе карниза сидела рыжая кошка и, обернув хвостом передние лапы, спокойно смотрела вниз на толпу. Ребёнок жмурился на солнце и заигрывал с кошкой — старался дотянуться до неё босой ногой.

Внизу, прямо под окном на тротуаре, два милиционера и ещё какие-то люди держали растянутый брезент. Вокруг было очень тихо. Толпа молчала. И в этой тишине ребята отчётливо услышали негромкий стук мотора.

Пожарная машина стояла поперёк улицы. Высокий темноволосый шофёр работал у подъёмного механизма; нажимая на ручку подачи газа, он смотрел, будто прицеливался лестницей в окно. Лестница вырастала, раздвигалась; на верхней перекладине, словно гимнаст на трапеции в цирке, прилепился человек в брезентовой куртке. Его каска висела у пояса, руки были протянуты к окну.

У Жени по спине побежали холодные мурашки.

Лестница, как видно, не понравилась кошке. Она навострила уши, развернула хвост и пошла в сторону от окна по карнизу. Ребёнок потянулся за ней. Секунду он стоял на самом краю подоконника, потом шагнул…

Крик толпы слился с шумом рявкнувшего мотора. Лестница устремилась вверх, как брошенное копьё; её конец вместе с пожарным, успевшим подхватить ребёнка, влетел в окно. Раздался звон и скрежет, осколки стекла и куски штукатурки посыпались на брезент.

А потом в окне опять появился пожарный. Он спустился по лестнице, прижимая к куртке орущего малыша.

— Кто из этого дома, граждане? Возьмите мальчонку. Там никого нет, квартира заперта.

— А печка у этих раззяв случаем не затоплена, Коля? — спросил шофёр.

— Никак нет, товарищ Лыков. На этот раз обошлось без огня, — весело ответил пожарный Коля.

Его окружили женщины. Они завёртывали ребёнка в чью-то шаль, ругая на все корки неосторожных родителей и хваля ловкость пожарных.

А Серёжа смотрел на шофёра.

Тот стоял в сторонке у машины и, вытирая лоб рукавом гимнастёрки, деловито следил, как укорачивается и ложится на своё место лестница.

У ПОЖАРНЫХ НЕ БЫВАЕТ ВОСКРЕСЕНЬЯ

На следующий день Женя Привалова и Лёва Гончарук пришли к Серёже домой. Серёжа сидел за столиком у окна и что-то сердито черкал в тетрадке. Любопытная Женя сразу же заглянула в эту тетрадку.

— Ты написал сочинение?

— А тебе какое дело?

— Как это — какое? Я — староста. У нас в классе не должно быть троечников. Скажи ему, Лёва!

Лёва сказал:

— Чего ты злишься, Сержик? Такой маленький и уже такой злой. Мы ведь пришли тебе помогать, Скажи, что у тебя не выходит?

— Ничего не выходит, ребята.

— Почему? Ты же видел вчера, как спасли мальчишку.

— А пожара-то я не видел. И как живут пожарные, я тоже не знаю.

Женя подумала немножко и вдруг сказала:

— Знаете что, мальчики… Это совсем недалеко. Давайте пойдём в пожарную часть.

Серёжа обрадовался, сразу вскочил со стула.

— А не погонят?

— Не знаю, — сказал Лёва. — Всё-таки пойдём.

— Захвати тетрадку и карандаш, — сказала Женя.

— А вдруг там закрыто? Ведь сегодня воскресенье.

— Вот чудак! — сказал Лёва. — У пожарных не бывает воскресенья.

Пожарная часть помещалась недалеко от школы, за сквером. Длинное низкое здание без окон, вместо окон — ворота; ребята насчитали пять таких ворот. Ворота были раскрыты, за ними виднелись красные машины.

Возле машин никого не было, только дежурный сидел за маленьким столиком и пил чай из большой красивой чашки; чашка была золотистая, с васильками, а дежурный была девушка, тоже красивая — в синей гимнастёрке и в синей пилотке на кудрявых волосах, а глаза — как васильки.

«Такая не погонит», — подумал Серёжа.

— А где же пожарные? — спросила Женя.

— А тебе зачем? — спросила дежурная.

Женя немножко растерялась, но тут выступил вперёд Лёва.

— Мы из четвёртого «б». Нам задали сочинение. Вот ему. Про пожарных.

— Ах, так, — сказала дежурная. — Тогда всё понятно. Постойте-ка здесь.

И она ушла куда-то в глубину гаража; каблуки гулко простучали по цементному полу.

В гараже было прохладно и сумрачно, пахло бензином и масляной краской. Громадные машины были похожи на затаившихся в пещере чудовищ.

Серёжа вытащил тетрадку и записал: «Кажется, что они спят. Но я знаю, они готовы к прыжку».

Тут раздался голос дежурной:

— Идите сюда, ребята!

СОРОК СЕКУНД

В соседней с гаражом большой светлой комнате люди в синих гимнастёрках отдыхали на топчанах, курили, читали, за длинным столом пили чай, стучали костяшками домино. Здесь было два больших окна, а между ними висела стенная газета с загадочным названием: «Сорок секунд». На комнатном бильярде гоняли шарики двое пожарных. Один из них взмахнул кием и сказал:

— Ого, нашего полку прибыло! Глядите-ка, братцы, три новых бойца.

Усатый дядька-великан сгрёб в охапку Лёву, ощупал его плечи, дал тумака в спину.

— Молодец! — рявкнул он басом. — Годишься в пожарные.

— Полегче, Петрович. Покалечишь парнишку раньше времени.

Это сказал темноволосый высокий человек с погонами сержанта. Серёжа посмотрел на этого сержанта и сказал:

— А я вас знаю, товарищ Лыков. Вы вчера спасли мальчика из окна. Здравствуйте.

— Ну, здравствуй. Только не я спас. Я поднимал лестницу, а спасал мой напарник, Коля Андреевич. Вон тот, что на бильярде играет.

Коля Андреевич отставил в сторонку кий и поманил Серёжу.

— Иди-ка сюда, брат. Я сейчас испытаю тебя на водонепроницаемость и огнеупорство.

— Да брось ты, Коля. Совсем напугаешь ребят, — сказал Лыков.

— Не напугает. Я ведь не маленький, — сказал маленький Серёжа.

Все дружно захохотали.

Вместе с пожарными смеялись и школьники. Им сразу понравились эти весёлые сильные люди. И большая светлая комната понравилась, и бильярд, и стенгазета с таким необычным названием.

— А что оно обозначает, это название? — спросила у сержанта любопытная Женя.

Сержант ответил не сразу. Он задумался немножко, посмотрел на своего напарника:

— Вот пусть Коля объяснит. У него складнее получится.

Пожарные поддержали:

— Правильно. Он мастер травить. Давай, Коля, расскажи про нашу работу, как положено.

— Ну что ж, я могу, — Коля Андреевич подмигнул школьникам. — Садитесь, слушайте…

— Лёва, что значит «травить»? — спросила шёпотом Женя.

— Это по-морскому означает — врать, — тихо ответил Лёва.

— Хватит вам!.. — шикнул на них Серёжа и поскорее достал свою тетрадку.

Коля Андреевич уселся между тем на табурет, посмотрел сначала зачем-то на потолок, потом на школьников, усмехнулся. Но тут же сделал серьёзное лицо.

— Так вот, значит… Один корреспондент решил написать очерк про нашего брата, пожарных. Приехал он к нам в часть, уселся за стол — вот на это самое место, где вы сидите, ребята, — достал блокнот и карандаш. Перво-наперво поинтересовался, как происходит выезд по тревоге. Ну, мы отвечаем: допустим, звонят, что случился пожар; диспетчер одной рукой ещё держит телефонную трубку, а другой — уже играет на кнопках сигнального пульта, как на баяне, и открываются ворота и выезжают пожарные. Словом, говорим, мы должны собраться за сорок секунд. «А когда же вы надеваете ваши каски и брезентовые куртки?» — спрашивает корреспондент. А мы отвечаем: в машинах надеваем, на ходу. Тут корреспондент посмотрел на наших хлопцев, а те — вот как сейчас — кто играет на бильярде, кто в домино; другие разлеглись на топчанах, курят, чай пьют. «И успеваете за сорок секунд? — спрашивает. — Что-то не верится…» Только он так сказал, вдруг — сигнал тревоги. Звонок довольно резкий. Корреспондент от неожиданности блокнот уронил. Пока он за ним под стол лазил, в комнате — никого! Только шарик по бильярду ещё легонько катится да чашки с недопитым чаем дымятся. Корреспондент выскочил в гараж, а там тоже пусто; лишь бензиновый дымок в воздухе висит, с перекрёстка сирена доносится, а дежурный, наша Галочка, уже ворота закрывает. «Извините, — говорит. — Выезд по тревоге положен в течение сорока секунд. А комсомольский расчёт сержанта Лыкова за двадцать пять уложился».

Коля Андреевич окончил рассказ и хитро подмигнул сержанту.

— Да ну тебя… — сказал сержант.

Пожарные смеялись. И громче всех хохотал сам Коля Андреевич. А школьники не знали, смеяться им или не смеяться.

Женя тихонько спросила у Лёвы:

— Как ты думаешь, травил он или нет?

— Трудно сказать, — сказал Лёва.

ОКАЗЫВАЕТСЯ, НЕ ТРАВИЛ

— Ребята, а ведь и вы можете помочь нашей работе, — сказал сержант Лыков. — Вот, например, недавно какие-то озорники пустили по речке Карповке самодельный плот с костром. А там впереди — лесопилка. Мог бы начаться пожар. Спасибо одной девочке: она увидела это и позвонила по телефону номер ноль один. Диспетчер дал команду, и пожарный катер потушил этот костёр.

— А как звали ту девочку? — спросила любопытная Женя.

— Имени её мы не узнали. Зато мы знаем, что это была настоящая советская девочка, — прогудел усатый Петрович.

Женя покраснела.

— Я тоже позвоню по телефону номер ноль один, если увижу плот с костром, — сказала она.

— Ну, такой случай может и не повториться, — сказал сержант. — А вот бывает, ребята часто балуют с увеличительными стёклами, знаете, ловят солнышко. Объясните им: от этого может произойти пожар. Всем известно, что мальчишки любят поджигать старую фотоплёнку. Это очень опасно: ветер подхватит горящую плёнку и занесёт её куда-нибудь. Или идёте вы по улице и видите: в урне дымится бумага. Не проходите мимо, залейте урну водой или позовите дворника. Вот в шестьдесят второй школе организовалось пионерское звено — «Борцы с огнём». Почему бы и вам у себя не сделать так?

— Сделаем, товарищ сержант! — сказал Лёва Гончарук. Он встал смирно и приложил руку к козырьку кепки. — Я буду звеньевой.

— А ну-ка, звеньевой, давай сыграем на бильярде, — предложил Коля Андреевич и сильно ударил кием по шару.

Лёва тоже взял кий, но…

Резкий продолжительный звонок затрещал на всю комнату, под потолком вспыхнули и замигали три красные лампочки.

От неожиданности Лёва уронил кий. Пока он лазил за ним под бильярд, в комнате не осталось ни одного пожарного. Только шарик ещё легонько катился по бильярду да дымились чашки с недопитым чаем.

Ребята выскочили в гараж. Красных машин и след простыл. Лишь сизый бензиновый дымок висел в воздухе, с перекрёстка доносился, удаляясь, вой сирены, а дежурная Галя медленно закрывала ворота.

Она поправила пилотку на своих кудрявых волосах и сказала:

— Выезд по тревоге полагается в течение сорока секунд, а боевой расчёт сержанта Лыкова, как всегда, за двадцать пять уложился.

Лёва и Женя переглянулись.

— Оказывается, не травил, — сказала Женя.

ГОТОВЫ К ДАЛЬНЕЙШЕЙ СЛУЖБЕ

Пожарные долго не возвращались. Но пионеры не уходили, сидели на скамейке у ворот и терпеливо ждали. Дежурная Галя принесла две кружки и налила чаю мальчикам, а Женю она напоила из своей красивой чашки с васильками. Лёва и Серёжа пили с сахаром, Жене досталась ириска «Тузик».

Ребята сказали:

— Спасибо.

А дежурная Галя сказала:

— Пейте на здоровье.

Чай был горячий, крепкий и очень вкусный, гораздо вкуснее, чем дома. Но всё равно время тянулось медленно. Лёва два раза бегал на перекрёсток — посмотреть, не едут ли пожарные.

В первый раз он не принёс никаких новостей, а во второй раз принёс четыре эскимо.

— Берите, пожалуйста, — сказал он Гале.

Дежурная Галя сказала:

— Спасибо.

А ребята сказали:

— Ешьте на здоровье.

Все ели на здоровье, только один Серёжа плохо ел; он всё писал в своей тетрадке. Так усердно писал, что эскимо у него растаяло.

— Что-то долго не едут, — сказал Лёва.

— А вдруг они там сгорят… — сказала Женя.

— Да нет… — сказала дежурная Галя. — Всё обойдётся. — И вздохнула. — Такая у них работа…

Но вот с перекрёстка донёсся звук сирены и вернулись пожарные. Красные машины, пофыркивая моторами, заползали в гараж на свои места, и под потолком над каждыми воротами вспыхивали и гасли зелёные лампочки.

— Это что за сигналы? — спросил Серёжа.

Дежурная Галя объяснила:

— Это такой прибор — фотоэлемент. Он сигнализирует диспетчеру, что колёса машин перешли через порог гаража. Теперь диспетчер знает, что пожарные вернулись в часть и готовы к дальнейшей службе.

«Как же готовы, когда они такие грязные?» — подумала Женя.

Действительно, брезентовые костюмы пожарных были покрыты сырыми тёмными пятнами, лица у всех закопчённые, у великана Петровича даже один ус подгорел, а у сержанта на руке белела свежая марлевая повязка.

Пожарные сразу же пошли в душ. А когда они появились в комнате отдыха, школьники заметили, что среди них нет весёлого Коли Андреевича.

— Хотите чаю, хлопцы? — спросила дежурная Галя. — Горячий!

— Не хотим, — буркнул Петрович. — Мы и так уже хватили горячего.

— А где же дядя Коля Андреевич? — спросил Лёва. И так как все молчали, тихонько добавил: — Он со мной хотел на бильярде поиграть…

Сержант вздохнул и сказал негромко:

— Балка там одна обвалилась… Ну, Колю немножко задело. Да ничего, не сильно задело. Скоро наш Коля поправится, опять с нами вместе будет.

Больше никто ничего не произнёс.

Только Серёжа вдруг сказал. Он сказал:

— Я напишу сочинение. Оно будет называться «Сорок секунд!» — и глаза у Серёжи при этом блестели, а щёки сделались красные.

— Ну что ж, название подходящее, — сказали пожарные.

А больше никто ничего не успел сказать: оглушительно затрещал звонок, замигали под потолком красные лампочки…

И опять в гараже висел бензиновый дымок и с перекрёстка доносились звуки сирены, а дежурная Галя медленно закрывала ворота пожарной части.

МУЖЧИНА

Наташа сидела на табурете, положив руки на колени. Её полные обветренные губы приоткрыты, румяное, совсем ещё детское лицо напряжено, глаза устремлены на бревенчатую стену, где вместо каких-то графиков и диаграмм она видит себя несущейся по степи за рулём грузовика, наполненного до бортов золотым зерном; встречные шофёры приветственно машут ей, почтительно уступают дорогу…

К действительности Наташу вернуло покашливание директора. Он вертел в пальцах её водительские права третьего класса — новенькие, старательно обёрнутые целлофаном.

— Ни одного пятнышка. Ездить-то умеешь?

— Да вы что, товарищ директор! У нас же в институте — кружок. Я окончила на хорошо! Семьдесят два часа практической езды!..

— Семьдесят два. Наши ребята об эту пору столько за сутки наезжают.

Директор поглядел на запылённые Наташины волосы и снял телефонную трубку.

— Граня? Ты почему не спишь?.. Да брось, ничего мне не сделается. Выберу момент, заскочу поем. Послушай, Граня, сейчас к тебе придёт одна студентка. Ты покорми её, пожалуйста, и уложи поспать.

— Я уже отоспалась, товарищ директор. В поезде и в степи. И поела, что было с собой. Давайте мне работу.

Директор положил трубку:

— Хорошо. Прочти вон там…

Под портретом Ленина висел лозунг, написанный чернилами на полосе бумаги: «Не дадим зерну зимовать в степи!»

— Это пионеры сюда повесили, чтобы у меня перед глазами было. Сами они помогают, сколько силёнки есть, — организовали патрули по охране зерна, подбирают его на дороге, сопровождают машины на элеватор. Элеватор-то у нас далеко. Но мы наладили временные ссыпные пункты — укрыли навесы толем, полы забетонировали; понаделали прицепы из списанных грузовиков, а некоторые подлатали… В общем, с техникой обойдёмся. А вот людей…

На улице раздался треск мотоцикла и смолк под окном. В комнату быстро вошёл человек в стёганке. Лицо его горело.

— У Лузгина заминка, Егор Фомич! Комбайны простаивают с полными бункерами.

— Что ты предпринял?

— Там корреспондент из областной газеты попался мне под руку, на своём «москвиче» приехал. Так я его на грузовик пересадил — уговорил поработать. Потом Лёшку с цистерны снял — тоже на трёхтонку. Дело улучшилось. Не знаю только, кто теперь воду в бригады повезёт?

— Вот она повезёт. Забирай её, Григорий.

— Как… Водовозом?.. — спросила Наташа.

— А ты что, руководящей работы захотела? Тогда меняйтесь. Ты согласен водовозом, Гриша?

— Ещё как!

— А ты — главным агрономом?

Наташа покраснела. Промолчала.

— На, возьми ключ от зажигания, — сказал Григорий. — Пойдём.

Над рядами одноэтажных домов за силосной башней занималась заря; она багрово отражалась в окнах, румянила изоляторы на столбах. Ветер доносил из ещё сумрачной степи рокот моторов. На широкой пыльной улице стояла брошенная посреди дороги автоцистерна, на её подножке сидел босоногий мальчишка в школьной фуражке, в рубахе с красным галстуком. Через плечо у него висела котомка, на руках — огромные шофёрские перчатки с крагами.

— Ты ещё здесь, Юрка? Оставь про это думать. Угробишь и себя и машину.

— Да вы испробуйте меня, дядя Гриша! Я же знаю, как скорости переключать, как всё… Ну дайте ключ…

— Нет. Поезжай вот с нею. Сначала на насосную, потом по бригадам. Она — человек новый, надо её в курс ввести. А для этого лучше тебя никого не найдёшь. Соглашайся, Юрий Петрович. — Агроном заискивающе похлопал мальчишку по плечу и пошёл к своему мотоциклу.

Юрка с ненавистью посмотрел на девушку.

— «Но-овый»! Много тут новых приезжает, а своим не доверяют. Учти, если в дороге что изломается, в гараже никого нет, все слесаря на уборке.

— Пугаешь? Эх ты, а ещё мужчина, — сказала Наташа. — И давно ты на целине живёшь, такой опытный?

— А с самых палаток. Уже в седьмой класс перешёл, а всё ещё не доверяют!

— Ну не злись, старожил. Я тебе порулить дам.

Юрка сразу повеселел. Забрался в кабину, хозяйственно повесил в угол на гвоздь свою котомку.

— А я тебе пирога отломаю. Мне мама полную сумку натолкала. Ты как заводишь — отжимаешь сцепление или на нейтралку ставишь?

Наташа включила передачу. Вздохнула, прощаясь с недавней мечтой, — вот тебе и машина, гружённая золотым зерном, — маленькая обшарпанная цистерна…

На насосной станции, пока Наташа проверяла масло, бензин, Юрка деловито следил за наполнением цистерны, потом, кряхтя от натуги, уложил приёмный рукав-гармошку в зажимы и покрыл люк лоскутом чистого холста; видно, всё это он проделывал уже не раз.

— У меня готово! Учти, ты обещала дать порулить.

— Ну, садись.

— Как… Прямо сейчас?

— Ну да… Только с места не дёргай.

Юрка дёрнул — дал слишком много газу, а педаль отпустил резко. Наташа ткнулась сначала затылком в стенку кабины, а потом — лбом в переднее стекло. Юрка умоляюще скосил на неё глаза.

— Не беда. Давай вторую, только газу поменьше. Понял?

— Понял!.. Бери же пирог. Вот в сумке.

Машина протарахтела по мосту через высохший ручей и, распугав подбиравших зёрна воробьёв, взяла разгон. Совхозные дома остались позади, надвинулась степь, рыжая в первых лучах солнца.

Впереди на дороге показалась чёрная точка, она вырастала на глазах. Наташа испуганно перехватила у Юрки руль и прижала цистерну к обочине. Мимо с рёвом и грохотом пронёсся грузовик с тремя прицепами. Он просвистел, как снаряд, и скрылся в облаках пыли.

Юрка чихнул, протёр глаза:

— Видала? Это — Лёва Королевич, бывший одесский шофёр. Вот это работа!

— Да уж не то, что наша с тобой — бочка… Ну, чего скалишься? Держи правее, ещё кого-то несёт.

Снова промчался автопоезд. Промелькнуло лицо водителя с зажатой в зубах папироской, красные галстуки ребят, сидящих на укрытых брезентом прицепах.

Юрка опять чихнул:

— А это — Костя Бондарчук. Ох, и гоняют же они с Королевичем — во всём спорят, другой раз дело до драки доходит. А комбайнеры всё равно недовольны, доказывают, что из-за шофёров задержка. Я люблю грузовики, но комбайны всё-таки мощнее! А ты?..

Цистерну встряхнуло, закачало, в ней захлюпала вода: Юрка свернул с дороги и поехал к косяку комбайнов, чернеющих на жёлтом фоне степи. Несколько пустых прицепов были разбросаны по полю, между ними затесалась легковушка — «москвич». Два грузовика принимали зерно из бункеров, остальные комбайны стояли.

Чубатый комбайнер окликнул Наташу:

— Ты зачем пацану руль доверила, барыня?

Наташа обиделась на «барыню».

— Ничего. Он ведь мужчина. Не как некоторые, не обзывает. — Но сама поспешно сказала Юрке: — Пусти-ка меня. Видишь, уже барыней обругали. Куда ехать-то?

Юрка неохотно вылез из-за руля:

— Во-он туда. Знаешь что — поезжай одна.

— А ты?..

— Да не бойся, я здесь возле комбайнов побуду. А потом нам — опять на дорогу, поедем на третье отделение.

Наташа включила передачу и погнала цистерну в отдаление, к раскинутым вокруг зелёного вагончика брезентовым навесам. А Юрка зашагал по стерне, внимательно осматриваясь, осторожно ступая босыми ногами, — стерня-то колючая.

Отличное зрелище — комбайн! Солнечные зайчики на краске, шелест колосьев, колючий вихрь вокруг барабана, а главное — комбайнер; его загорелые бугроватые руки орудуют рычагами, сапоги с подковками жмут на педали, — он выше всех на своём мостике в голубом и жёлтом просторе!.. Всё это так, когда комбайн в работе. Но если он стоит беспомощный, а дядя Фёдор закуривает уже, наверно, третью папиросу подряд и не отрываясь смотрит на пустынную дорогу, тогда комбайн не кажется Юрке таким красивым, тем более что на его грудастом кожухе, рядом с аккуратной заводской маркой написано мелом корявыми буквами: «Эх вы, шофёры!..»

Комбайнер выплюнул изжёванный окурок и затоптал его в стерню.

— Гляди-ка, уж и ты, Юрка, шофёром стал. Кругом шофёры, а возить зерно некому.

— Дядя Фёдор, послушайте, а нельзя ли опорожнить бункер вон в те прицепы?

— Ты один думал или со своей барыней? А как их подвезёшь к комбайну — на себе? Приходится ждать.

Комбайнер достал мятую пачку папирос, прикурил, ломая спички, и отвернулся.

Юрка хорошо понимал злость чубатого Фёдора: сколько ему ещё стоять вот так, заслонив от солнца глаза ладонью, и смотреть на дорогу — не покажется ли порожний грузовик.

Подъехала Наташа — косынка сбита на ухо, светлые волосы распушились, лицо красное, довольное.

— У меня порядок. Садись теперь опять ты, Юра. Покатили дальше!

Юрка сел за руль и вдруг развернул цистерну.

— Куда ты? Нам же опять на дорогу.

— Ладно.

— Так ты же сам говорил: нам на третье отделение!

— Ладно.

— Да не туда ты правишь! Ну зачем нам этот прицеп?..

— Да ладно тебе…

Ещё издали завидев цистерну, волокущую прицепы, комбайнеры замахали руками, закричали: «Сюда! Сюда! Эй, ко мне!..»

Чубатый обрадованно подскочил к Наташе.

— Ты откуда взялась, подруга? Будем знакомы: Лузгин Фёдор! — Он, громыхнув подковками сапог, прыгнул на мостик, рванул рычаг.

Ухнуло в прицеп зерно, забарабанило по доскам — сначала дробно, потом глуше, зашуршало, зашелестело.

Когда подошёл грузовик, его водителю — человеку в клетчатой ковбойке с фотоаппаратом через плечо — оставалось только забрать прицепы с зерном и сразу ехать на ток. К тому времени вернулись шофёры Королевич и Бондарчук; пока они принимали зерно в кузова своих семитонных машин, Юрка и Наташа подтаскивали их прицепы от дороги к другим комбайнам. Всё вокруг ожило, завертелось.

Юрка теперь сам охотно уступил Наташе место за баранкой. Увлечённый неожиданным горячим делом, он восхищался.

— Вот это работка, да? Что бочка, да? — соскакивал на ходу с подножки и, помогая Наташе осаживать цистерну к очередному прицепу, орал во всю глотку: — лево руля! Ещё левее, ещё… Стоп! Цепляю. Смотри не дёрни!

Наташа не дёргала. Она то вела прицеп на малом газу рядом с комбайном, то быстро ехала к дороге; пока Юрка отсоединяет дышло прицепа, девушка и двигатель — оба вздрагивают от нетерпения, жакетка давно уже валяется на сиденье, кофточка измялась. На бледном от зноя небе подпрыгивает солнце и с каждым поворотом руля заглядывает в кабину то слева, то справа.

Время неслось, будто подхваченное быстроходными машинами Бондарчука и Королевича. Шофёры разругались из-за прицепов: каждому хотелось забрать побольше. Они отталкивали друг друга и кричали обидные слова. Бондарчук яростно сопел и, набычив шею, норовил двинуть Лёву ногой.

В конце концов они сообразили — приволокли из совхоза ещё несколько прицепов, и теперь Наташа с Юркой работали как составители поездов — вытаскивали нагружённые зерном прицепы на дорогу и выстраивали в ряд; кто подоспел, тот и забирай.

И вот постепенно получалась обратная картина: комбайны, хоть и работали на полную мощность, уже не успевали выдавать зерно. К обеду на загонке собралось несколько грузовиков — они оказались на простое.

Лёва Королевич впервые за этот день заглушил мотор. Потянулся, разминаясь. Потом — руки в карманах, морская фуражка с капустой сдвинута набок — направился вразвалку к комбайну.

— Вы не находите, товарищ Лузгин, что ваше воззвание несколько устарело? Оно явно требует исправления. Коллега Бондарчук, у вас есть мел?

Фёдор Лузгин поспешно стёр рукавом надпись с кожуха и примирительно сказал:

— Будет тебе… Вон повариха уже флаг выкинула. Сегодня обед мы честно заработали. Особенно эта вот подруга и Юрка.

Юрка дёрнул Наташу за сарафан:

— А как же вода? Мы же водовозы! Ох и попадёт нам, учти…

Подъехал шофёр в ковбойке. Снимая с плеча фотоаппарат, он подошёл к Наташе:

— Как вам пришёл в голову этот номер с прицепами? Давно здесь работаете? Как фамилия?

— Да что вы? Это же не я, это вот он всё придумал…

Лёва Королевич оттеснил корреспондента.

— Интервью и фотосъёмка потом. Лично я не уважаю холодных щей. Извиняюсь… — Он изогнулся и осторожно взял Наташу под руку. — Прошу вас с нами обедать, коллега.

— Не могу. Ехать мне надо. Я ведь…

— Никуда мы тебя не отпустим! — перебил Лузгин. — У нас теперь высвобождается машина. Через час корреспондент уедет на своём «москвиче», а ты бери у него грузовик и орудуй с прицепами.

— А вода?

— Какая вода, коллега? Я что-то плохо её вижу. — Королевич сделал широкий жест рукой.

Все обернулись. Цистерна, подскакивая на кочках, полным ходом улепётывала к дороге.

Наташа испуганно вскрикнула, бросилась было следом, но Лузгин остановил её:

— Будет тебе. Здесь ведь ни светофоров, ни регулировщиков. Обойдётся. Ты же сама давеча сказала: он — мужчина.

УШАСТИК

Тот год, когда у нас появился Ушастик, был трудным годом. Недавно кончилась война, мама привезла нас с Шуркой обратно в Ленинград из далёкого сибирского городка Кемерово, где мы прожили у бабушки всю эвакуацию.

После войны у ленинградцев было очень много забот. И заново строить, и разрушенное поднимать, и людей кормить. Словом — восстанавливать город, налаживать мирную жизнь. А кормёжки было в обрез. Сахару, например, нам с Шуркой вовсе не хватало.

Пить чай лучше всего внакладку. Но это можно, только если в сахарнице вдоволь сахару, — накладывай его в чашку и размешивай ложечкой. А когда сахару мало, нужно пить чай вприкуску; это значит отгрызать по кусочку и держать во рту, и стараться, чтобы не таял. А бывало и так, что на маму, на Шурку и на меня оставался всего-навсего один маленький кубик. Тогда уж приходилось пить чуть ли не вприглядку. «Приглядыш» — так называла мама этот последний кусочек сахару. Шурка уступал его мне, как маленькой. А я откусывала от него половинку и возвращала Шурке. Потом мы оба откусывали от своих половинок по малюсенькой крошке и потихоньку совали Ушастику.

Мама уходила на работу, на свою фабрику, а мы отправлялись гулять. Мы жили за Смольным в старом деревянном доме. Теперь этого дома давно уже нет; на его месте выстроено красивое шестиэтажное здание, улицу нашу залили асфальтом, посадили вдоль тротуара деревца, поставили серебристые столбы с фонарями. А раньше наша улица была вымощена крупным булыжником, по которому громыхали тяжёлые грузовики. Невдалеке простирался зелёный пустырь, стояли лесные склады, огороженные дощатыми заборами. Мама говорила, что на пустыре перед самой войной собирались строить Дом пионеров, а вместо этого стали рыть противотанковые щели.

Больше всего мы любили бегать по зелёному пустырю и к Неве. Мальчишки постарше ловили рыбу или играли в войну среди штабелей брёвен. А мы, девчонки, чаще всего играли в обыкновенные прятки. Спрячешься в брёвнах, ни за что не найдут, особенно меня, такую худушку, — я в любую дырку пролезала.

По Неве плыли баржи с кирпичом, досками, песком; строительство и ремонт шли почти на каждой улице, в каждом дворе, в каждом доме.

К нашему берегу приставали плоты. Сплавщики разводили костёр, варили уху. Иногда угощали и нас, ребят. Уха казалась нам особенно вкусной, потому что пахла дымом.

Однажды весной к берегу причалил плот с шалашиком посередине. Из этого шалашика вышел небритый дядька в тельняшке, посмотрел на нас с Шуркой и сказал:

— А ну, пескари, давайте-ка сюда. Только глядите не оступитесь.

Шурка взял меня за воротник и повёл впереди себя. Так мы по узкой доске прошли на плот и остановились: из шалашика доносился писк.

— Не бойсь, — сказал дядька и подтолкнул меня в спину.

В шалашике на кучке сена что-то копошилось. Я пригляделась и увидела: щенок! Сам маленький, а уши большие, как два меховых лоскутка.

Мы с Шуркой разом присели на корточки и принялись гладить щенка. Он ткнулся мне в руку, лизнул ладошку и опять запищал — жалобно-жалобно.

— Вот, — сказал дядька, — молока просит. А где я возьму?

— А где его мама? — спросила я.

Дядька крякнул, поскрёб небритый подбородок.

— Его матку, понимаешь, бревном придавило. Вот… Хорошая была собака. Умная.

— Бедный ушастик! — сказала я и взяла щенка на руки.

А дядька сказал:

— Берите насовсем. Мне с ним не с руки вожжаться.

Мы вышли из шалаша на свет. Щенок оказался коричневый. Мордочка у него была широкая, нос — как пуговка, а глаза мутные — наверное, от голода.

— Побежим скорее домой, — сказал Шурка.

— Эй, постойте! — крикнул дядька. Он принёс из шалаша несколько сушёных воблин, продетых на верёвочку. — Возьмите, вот…

Мы уже отошли далеко. А когда оглянулись, он всё ещё стоял и смотрел нам вслед.

В тот год, казалось, главной заботой ленинградцев было досыта накормить ребят. В первую очередь таких, у кого отец не вернулся с фронта.

В школах, на фабриках и заводах были устроены детские столовые. Меня с Шуркой прикрепили к столовой на Суворовском проспекте при военном госпитале. Хромой солдат в белом колпаке, дядя Володя, накладывал из большого котла в наши миски овсяную или перловую кашу с куском селёдки, а бывало, и манную с ложечкой масла. В чашки наливал жидкий чай, а иногда густой бурый напиток — соевый шоколад, кажется, от которого пахло очень вкусно. Мы усаживались за длинные столы и поскорее выпивали сначала шоколад, а потом уже ели кашу с селёдкой.

Когда у нас появился Ушастик, мы стали таскать с собой кружку; одну порцию съедали в столовой пополам с Шуркой, а вторую уносили домой для щенка.

На третий день мама узнала про всё это и очень рассердилась:

— Сами досыта не едят, кожа да кости, а ещё дармоеда приволокли!

— Мама, у него же нет мамы, — сказал Шурка. — У него маму бревном придавило.

А я сказала:

— Мам, у него только уши большие, а сам-то он маленький. Много ли ему надо?

Но мама всё равно сердилась… Вообще-то наша мама была добрая. Но она всё ещё ждала известий от нашего папы. А их не было и не было. А ещё — она очень уставала на фабрике, работала с утра до вечера. Тогда все так работали, чтобы восстановить город.

— Чтоб я не видела здесь вашего заморыша. Несите его обратно, где взяли, — так велела мама.

А куда нам было его нести? Плот с небритым сплавщиком уже ушёл, а во-вторых, Ушастик был вовсе не заморыш. Его коричневая шёрстка была густая и тёплая, а глаза круглые и влажные — ну, прямо прелесть! И ласковый он был — всё лизал мои руки. А играл как забавно! Когда мы накормили его размоченным в чае хлебом, он завилял пушистым хвостом и подпрыгнул сразу на всех четырёх лапах и вдруг затявкал — тоненько и звонко. На меня затявкал, потому что я в это время скакала на одной ноге.

Мы с Шуркой принялись бегать по комнате, а Ушастик гонялся за нами, прыгал и мотал мохнатыми ушами. А потом остановился, как вкопанный, лапку поджал, одно ухо при поднял, голову наклонил набок и навострился весь, — смотрит то на Шурку, то на меня — за кем бы погнаться?

Нет, что бы там ни говорила мама, мы ни за что бы не согласились расстаться с Ушастиком.

И ребятам с нашего двора он тоже очень понравился; все хотели приласкать его, подержать на руках. Соседский Ромка всегда обзывал меня «мышонком» и дёргал за косу, а тут не стал дразниться, наоборот, два раза принёс для Ушастика лепёшки. А Зина Клочкова отдала свой гребешок с двумя ломаными зубьями.

Мы хотели причесать Ушастика, но ничего не вышло, потому что шёрстка была запутанная. Только ещё один зуб сломали у гребёнки.

Шурка предложил:

— Давайте-ка вымоем его.

Я думала, Ушастик испугается, будет сопротивляться. Но едва мы налили воду в большое мамино корыто, как он сам туда сразу прыгнул и стал плескаться, отфыркиваться, мотать головой — всех обрызгал. Вот смеху-то было! Барахтается в корыте, загребает лапами, как вёслами, а хвостом, как рулём, управляет. И вылезать не хочет, даже огрызается.

А после мы с Зиной причесали Ушастика, высушили на солнышке, и шерсть у него сделалась мягкая, прямо шёлковая, и заблестела, как шёлк.

Нет, что бы там ни говорила мама, мы с Шуркой просто не могли расстаться с Ушастиком.

В нашем коридоре стоял старый-престарый, дырявый, окованный железными полосками сундук. В нём валялись пустые рогожные мешки и верёвки, на которых мама сушила бельё.

Мы решили оставить Ушастика на ночь в сундуке — пусть это будет его спальня.

Но в первую же ночь я проснулась и Шурка тоже проснулся: из коридора доносился писк. Это Ушастику надоело сидеть взаперти; он царапался в стенку сундука и отчаянно пищал. Мы тихонько принесли его в комнату, и Шурка взял его к себе под одеяло.

Мне тоже хотелось взять к себе Ушастика — такого вымытого, пушистого, тёплого — но я не стала спорить, чтоб не разбудить маму.

Но мама спала крепко, она очень уставала на своей фабрике.

До революции фабрика не была маминой. Она принадлежала только одному человеку. Это потом она сделалась маминой и тёти Настиной, и тёти Глафириной и других работниц-прядильщиц, которые жили в нашем доме. Все они так и называли её — «наша фабрика».

Фабрика была даже моя и Шуркина, потому что, например, один раз мама принесла с работы красивый ситец в полоску и сказала, что «это с нашей фабрики дали — на Первое мая — вам, как детям фронтовика», и сшила из этого ситца мне платье, а Шурке рубаху. А в другой раз фабричные комсомольцы привезли нам дрова. Распилили их, раскололи и сложили в сарай. И нам хватило этих дров на всю зиму, ещё и осталось две поленницы.

Между этими поленницами мы устроили в сарае уютное местечко; натаскали туда травы с пустыря, набросали рогожных мешков, постелили старый овчинный тулуп. Здесь мы с Зиной любили играть в «домик», а Ушастик был нашим жильцом. Но он всё вырывался и убегал за Шуркой.

Ушастик очень любил Шурку, прямо ходил за ним по пятам. Бежит Шурка на Неву купаться, и Ушастик следом — бултых в воду!

Поплавает вдоволь, потом выскочит на берег, отряхнётся, положит голову на лапы и следит, как Шурка ныряет, — метёт хвостом по земле и повизгивает, будто боится за Шурку. Пойдёт Шурка в очередь за белым хлебом — и Ушастик туда же; терпеливо сидит, поджав хвост, ждёт, засматривает Шурке в глаза: даст ли ему Шурка кусочек булки.

Мама, бывало, спросит:

— Где довесок? Небось опять дармоеду отдал?

А Шурка отвечает:

— Не-е… Даша съела.

А Ушастик стоит тут же и хвостом виляет как ни в чём не бывало, и смотрит на Шурку преданными глазами.

Меня он тоже любил. Как-то соседский Ромка по привычке начал толкаться и гоняться за мной по дороге. А Ушастик зарычал, оскалился и вдруг вцепился Ромке в штаны. Ромка испугался, заревел на весь двор.

Зина Клочкова удивилась:

— Смотри, какой! Вступился за тебя. Не гляди, что маленький.

— Он вовсе уже не маленький, — сказал Шурка. — Разве не видите, как он вырос? Поглядите-ка хорошенько.

Я поглядела хорошенько и вдруг поняла, что Ушастик действительно вырос. Примерилась, а он мне почти уже до коленки, а если встанет на задние лапы — так и до пояса достаёт.

К осени Ушастик уже не тявкал, а рявкал басом, и, когда клал мне лапы на плечи, я едва удерживалась, чтобы не упасть, такой он сделался тяжёлый и сильный, и красивый при этом: грудь раздалась, шерсть удлинилась, голова квадратная, хвост гребёнкой, уши — как лопухи, и глаза большие. Я такой красивой собаки никогда прежде не встречала.

И никто не встречал. Соседи удивлялись, спрашивали маму: «Что за порода? Эка, вымахал! Чем вы его только кормите?»

А мама всё ещё сердилась, хотя и привыкла к собаке.

— Вот несчастье на мою голову! Не набраться же на него. Давно пора отдать кому-либо.

«Эх, скорее бы папа приехал, — думала я. — Уж он-то бы заступился за Ушастика».

Мы с Шуркой очень боялись, что мама отдаст Ушастика кому-нибудь. Ведь прокормить его становилось труднее и труднее. Ребята со всего двора несли Ушастику всё, что только могли: кости из супа, варёную картофелину, лепёшку, рыбёшек с Невы. И всё же не хватало ему еды. Он смотрел нам в рот, когда мы ели, и скулил, и ворчал басом.

А в воздухе уже кружились редкие снежинки и таяли в тёмной невской воде. Чайки над рекой жалобно кричали: нелегко им было высматривать в волнах маленькую рыбёшку. А нам-то и вовсе не удавалось больше вылавливать пескарей для Ушастика.

И вот однажды я расчесала его от ушей до хвоста, повязала ему вокруг шеи свою синюю ленту, а ещё взяла небольшое ведёрко, обмотала дужку тряпочкой, чтобы Ушастику не было больно держать в зубах, и приказала:

— Неси, Ушастик. Пойдём.

И мы с Шуркой взяли его с собой в госпиталь, в нашу столовую.

Подошли к двери, тихо стали в сторонке. Вперёд не лезем, ждём, что скажет хромой дядя Володя.

А он сказал:

— Ого, ого!.. — и крикнул в окошко повару: — Эй, Никифор, погляди, какого молодца привели ребята! С ленточкой и со своей тарой.

Повар Никифор подошёл к дверям и тоже удивился:

— Да это не пёс, а цельный телёнок! Хоть суп из него вари.

— Он сам хочет есть, дядя Никифор, — сказали мы с Шуркой. — Он голодный.

— Вижу, что хочет есть. А что он умеет?

Я очень волновалась. И Ушастик тоже: его ноздри раздувались, ведь из дверей доносились всякие вкусные запахи, — вдруг он захочет облизнуться и уронит ведёрко?

— Служи, Ушастик! — приказала я.

Ушастик поднялся на задние лапы, а передние согнул потешно и застыл так. Только ноздрями шевелит, а ведёрко, молодец, не уронил, держит его в зубах, а сам смотрит на повара. Понимает, умница, от кого ему ждать награды.

И дождался. Повар Никифор принёс большую миску костей. И пока он ходил за ними на кухню, Ушастик всё стоял столбиком, не выпускал из пасти ведёрко.

Дядя Володя сказал:

— Смотри-ка, стоит по стойке «смирно». Знает нашу солдатскую службу.

А повар сказал:

— Его бы в ученье надо, в хорошие руки. Молодой ещё. Приводите завтра, опять костей дам.

В ту зиму Шурка ходил в школу, уже во второй класс. А я ещё не ходила. Но мне не скучно было оставаться дома по утрам одной, как в прошлом году: теперь-то со мной был Ушастик. Мама ему разрешила всё-таки жить в коридоре: ведь он играл со мной и охранял. Ни один мальчишка не смел задирать меня, когда я выходила покататься на санках.

В санки я запрягала Ушастика. Он катал по пустырю меня и Зину Клочкову. И всех ребят катал по очереди, даже соседского Ромку, который прежде дёргал меня за косу.

Потом мы шли к школе встречать Шурку. Когда Шурка выходил из ворот, Ушастик прыгал на него, валил в сугроб и повизгивал от радости, а после брал в зубы Шуркину сумку, и мы втроём отправлялись в столовую. Повар Никифор и дядя Володя выносили кости для Ушастика всю зиму.

Снова наступило лето. Снова можно было целые дни играть во дворе, бегать на реку, ловить пескарей, загорать, плавать.

Правда, плавать я ещё не умела. Мы с Зиной и Ушастиком плескались у берега в тёплой воде возле мостков, рядом с будкой лесного склада: на этих мостках нам удобно было раздеваться. А после купанья грелись на песке.

Ушастик положит голову на вытянутые лапы, сощурится и смотрит сонными глазами на реку, на проходящие плоты… Может быть, он вспомнил своё щенячье детство, свою маму?

Шурка с соседским Ромкой и другими мальчишками всё плавали на спор — кто дальше заплывёт. Шурка умел плавать сажёнками и очень фасонил: «У берега плескаться неинтересно, что мы, детсадовцы?»

Мальчишки хорохорились:

— Это же Нева! Это тебе не залив! Детсадовцев и близко к Неве не подпускают. Там на середине, знаете, какая холодная вода?

— А на середине Невы ты вовсе никогда и не был, Шурка, — сказал однажды Ромка. — Тебе до середины никогда не доплыть!

— Давай на спор! Пошли вон до тех плотов, они как раз посередине идут! — крикнул с азартом Шурка и прыгнул в воду.

Ромка с Шуркой, как и все мальчишки, воображалы, вечно хвастаются. Я немножко посмотрела, как они разбрызгивают воду своими сажёнками, как поднимают фонтанчики ногами. А потом мне надоело смотреть.

Я говорю:

— Давай, Зина, выкупаем Ушастика. Смотри, какой он. Весь в песке перевалялся.

— Давай, — говорит Зина. — И расчешем потом.

— Иди сюда, Ушастик, — позвала я.

Ушастик почему-то не пошёл. Первый раз в жизни не послушал меня.

— Я кому сказала? Иди сюда сейчас же!

Но Ушастик опять не послушался. Он только встал на все четыре лапы, вытянул хвост назад, а голову вперёд и смотрит на реку.

Я тоже туда посмотрела и увидела, что Ромка плывёт к берегу. А Шурку сначала не увидела, потому что солнце слепило глаза, и река вся блестела. А когда всмотрелась как следует, вижу: Шурка плывёт к плотам. А до плотов ещё далеко…

Я заорала:

— Шурка! Шурка-а!.. Плыви назад, противный!

А Ушастик сразу же залаял.

И тут ещё кто-то закричал:

— Эй, пацан! Давай вертайся!

Это кричал сторож лесного склада. Наверное, услышал, как лает Ушастик. Сторож подбежал к самой воде и руки сложил рупором.

— Эй, пацан! Немедля назад!

Ушастик лаял очень громко, заливисто. Он носился взад-вперёд, рыл лапами песок, бил хвостом и всё лаял, лаял… И вдруг сделал огромный прыжок и исчез в реке… Нет, не исчез! Его голова сильными толчками двигалась вперёд, туда, к Шурке, прямо-таки разрезала воду. Вода бурлила вокруг Ушастика, а сзади оставался пенистый след.

На берег выбрался Ромка. Он трясся, стучал зубами, заикался:

— Я… Я говорю: плывём назад, холодно. А он плы… плывёт…

Я не слушала Ромку, потому что в это время Ушастик уже догнал Шурку. Вот перегнал его, повернулся и начал бить лапами по воде.

Мы с Зиной и с Ромкой закричали в один голос:

— Шурка-а! Шурка тонет!..

Откуда-то появился милиционер. Он на бегу сбросил гимнастёрку и принялся было стаскивать сапоги, но потом, заслонив рукой глаза от солнца, посмотрел на реку и сказал:

— Не кричите. Не тонет вовсе ваш Шурка. Просто собака загоняет его к берегу, не даёт заплывать. Вот умница! А лай-то какой подняла, я с поста услыхал.

Действительно, Ушастик гнал Шурку обратно; он всё колотил лапами по воде и даже лаял на Шурку, и даже толкал его к берегу. Так они плыли и приплыли, и оба благополучно вышли на берег. Шурка — сердитый, а Ушастик — довольный; он отряхнулся, обрызгал всех нас и начал прыгать вокруг Шурки, повалил его на песок и принялся лизать прямо в лицо. А Шурка сердито отмахивался.

— Если б не ты, я бы обязательно доплыл до середины!

— Скорее всего, пошёл бы ты на дно кормить окуней, дурачок, — сказал ему милиционер и погладил Ушастика. — Откуда он у вас, ребята? Это же очень редкая порода — водолаз.

Вот и всё про Ушастика. Больше нечего рассказывать. Разве что рассказать ещё про маму? Нет, лучше про милиционера расскажу, как он на следующий день привёл к нам инспектора служебного собаководства.

Этот инспектор попросил:

— Продайте, пожалуйста, нам вашу собаку. Мы её будем учить.

А мама сказала:

— Ни за что! Она мне дороже денег. — И обняла Ушастика, и поцеловала его при всех прямо в нос.

— Ну, тогда хоть позвольте взять его для ученья только на летний сбор, — попросил инспектор. — А потом мы его вам вернём.

На это мама согласилась. А Ушастик не согласился. Он на следующий же день убежал с летнего сбора и вернулся к нам с обрывком ремешка на шее.

И тогда инспектор опять пришёл. И порешили они с мамой, что Ушастика возьмут в служебное собаководство вместе с Шуркой.

На это Ушастик согласился. Он больше не убегал, и они с Шуркой прожили в служебном собаководстве всё лето. Мы с мамой ездили однажды к ним на Крестовский остров в гости. И мы удивились, каким интересным вещам научился и сам Шурка. Он нам так и заявил: «Когда вырасту, обязательно стану инструктором-дрессировщиком служебных собак».

Е 4

Сначала у нас в лагере никакой самодеятельности не было. Ребята понаехали из разных мест; неизвестно, кто что умеет, — ну, там петь, играть на каких-нибудь инструментах, танцевать или читать стихи с выражением. Выяснять это старшая вожатая поручила горнисту Славке Синицыну и Люсе Коркиной, ученице музыкальной школы. А ещё в эту комиссию вошёл я. Собрались мы втроём во время тихого часа на летней эстраде, уселись в уголке возле пианино и соображаем, как приступить к делу, с чего начать.

Я говорю:

— Нужно написать объявление и повесить в столовой.

А Славка говорит:

— Ещё писать и вешать! Лучше я протрублю сигнал общего сбора. Все сбегутся, тогда и поговорим.

А Люся Коркина открыла пианино и начала тихонько играть что-то немножко грустное, немножко весёлое; губа чуть прикушена, чёлка со лба откинута — вот-вот улетит, а пальцы так ловко бегают по клавишам, что не только слушать, но и просто смотреть на Люсю приятно.

Мы со Славкой засмотрелись. А тут вдруг появляется садовник дядя Лёша с мешком.

— Вишь, растяпы! Один день всего пожили, а уже успели разбросать по территории где что попало. Кто книжку под кустом забыл, кто косынку на траве, кто тапки у ручья. А я собирай…

Поворчал так дядя Лёша, плюхнул мешок в угол и ушёл. Тут Славка вскочил со стула и начал озираться по сторонам.

— Братцы, — говорит, — а где мой горн? Я его на куст рябины повесил, кажется…

Он хотел было спрыгнуть со сцены, но передумал и принялся рыться в мешке.

Чего там только не было! Книжки и тапки, ленты-банты и носовые платки, тетрадки, береты, расчёски. Горн, между прочим, тоже там оказался. Славка вытащил его из мешка и облегчённо вздохнул: «Уф-фф».

А Люся посмотрела на все эти трофеи и вдруг засмеялась.

— Мальчики, у меня идея! Устроим игру, интересно получится. Соберём всех растяп, ну, этих, которые растеряли свои вещи, и будем выдавать…

— Что же тут интересного?

— А то, что не просто выдавать, а пусть каждый прежде исполнит что-нибудь.

Тут до нас со Славкой дошло.

— Вот это да! Это ты, Люся, сильно придумала…

Мы вывесили объявление, что, мол, сегодня состоится открытие клуба «Растяп-Растерях». Пришло много ребят. Ещё бы! Ведь каждому интересно узнать, что это за клуб такой? Все скамейки перед летней эстрадой оказались заполненными. Славка Синицын чисто и звонко протрубил со сцены торжественный сигнал, я объявил вечер открытым и принялся вытаскивать трофеи из мешка.

Ребята охотно исполняли, кто что умел. Конечно, не у всех получалось хорошо, зато исполняли от души, и было весело. Попадались и такие, кто стеснялся. Например, одна девочка, Катя Воронова, которая забыла тапки у ручья.

— Неужели ты так ничего и не умеешь? — подбадривала её Люся. — Так не бывает, чтобы ничего не уметь…

Катя стояла вся красная и водила босою ногой по песку.

Тут один мальчик крикнул:

— Отдайте ей тапки! Я исполню за неё.

Мальчик взбежал на сцену, достал из кармана три пинг-понговых шарика и принялся жонглировать. А Люся сразу же начала подыгрывать ему на пианино. Он подбрасывал и ловил шарики — и из-за спины, и из-под ноги, и лёжа на полу — ну, как в цирке. А потом подбросил их высоко-высоко, и все три шарика, один за другим, попали в карман его куртки. Ох, и хлопали же этому жонглёру.

Особенно один белобрысый пацан. Я его давно заприметил; он сидел с краю на передней скамейке и прямо-таки тянулся к сцене. Глаза у него горели, а светлый чубчик на голове подпрыгивал в такт музыке. Ноги в зелёных носках и красных сандалиях свешивались со скамейки, потому что он не доставал ими до земли; лет десять ему было, не больше.

Я шепнул Люсе:

— Погляди вон на того белобрысого. Как переживает, вот умора! — и засмеялся.

А Люся не засмеялась. Она обратилась к белобрысому:

— Послушай, хочешь выступить?

— Хочу! — обрадовался тот и с готовностью спрыгнул со скамейки. Я втащил его за руку на сцену.

— Что ты умеешь?

— Хочу петь, — храбро сказал он. Повернулся к зрителям и сразу же запел:

…А я иду, шагаю по Москве,

И я пройти ещё могу…

Спору нет, вероятно, этот белобрысый мог шагать по Москве и даже, наверное, потом когда-нибудь мог бы пройти «и тундру, и тайгу». Но вот что касается пения… Петь он совершенно не мог. Это сразу стало ясно. Люся, как уж ни пыталась саккомпанировать, как ни металась пальцами по клавишам, всё не могла попасть ему в тон. Он то завывал, как голодный щенок, то кукарекал по-петушиному, то визжал, как котёнок, которому прищемили дверью хвост. Одним словом, оказался из тех, про кого говорят: ему слон на ухо наступил. Но он так старался! То на цыпочки привстанет, то руки откинет в сторону, даже его светлый чубчик прилип к вспотевшему лбу. На всё на это было и жалостно и в то же время смешно смотреть.

Ребята смотрели и слушали. А когда белобрысый докукарекал, наконец, песню и радостно поклонился, ответом ему было полное и общее молчание.

Он снова поклонился, — на этот раз прижал руку к сердцу, как заправский артист, но его пушистые ресницы неожиданно моргнули, и подбородок чуть дрыгнул.

И тогда ребята на скамейках вдруг захлопали. Сначала неуверенно, вразнобой, а потом всё дружнее. И засмеялись громко. Кто-то свистнул, а кто-то крикнул «бис!»

Вот тут белобрысый по-настоящему обрадовался. Он благодарно смотрел большими синими глазами на ребят и всё кланялся, кланялся. И чем больше кланялся, тем больше ребята смеялись и сильнее хлопали ему — сильнее даже, чем жонглёру. В общем, как это ни странно, получился самый удачный номер.

Словом, открытие клуба «Растяп-Растерях» прошло на пятёрку. И все пионеры единогласно решили: надо продолжать такие вечера.

Назавтра мы уже сами — то есть Славка, Люся и я — отправились собирать по лагерю забытые вещи. Освободили от этого дела дядю Лёшу. Мы насобирали полмешка всякой всячины; второй вечер клуба «Растяп-Растерях» был обеспечен. Он получился ещё интереснее. Появились новые участники: танцоры, чтец-декламаторша, солист на губной гармошке и ещё акробат. Всё шло как по маслу, пока я не вытащил из мешка зелёный носок. Я не успел ещё спросить, чей это носок, как с передней скамейки поднялся вчерашний белобрысый пацан. На его ноге был надет второй точно такой же.

— Это я… Это мой носок! — радостно заявил белобрысый и полез на сцену.

— Ой, не надо! — пискнула какая-то девочка.

Но её заглушил общий смех. Ребята азартно захлопали в ладоши, а белобрысый так и расплылся в довольной улыбке. Он дважды поклонился зрителям, стал в позу и кашлянул разок, прочищая горло.

— Подожди! — поспешно сказала Люся. — Может, ты лучше станцуешь?

— Я хочу петь, — твёрдо сказал белобрысый.

Ребята на скамейках опять засмеялись. Раздались возгласы:

— У него здорово получается!

— Пусть поёт!

— Переживём.

Делать было нечего. Пришлось уступить. Повторилась вчерашняя история, только с той разницей, что на этот раз белобрысый запел, вернее закукарекал:

Пусть всегда будет солнце,

Пусть всегда будет небо.

А когда он дошёл до слов: «Пусть всегда буду я», зрители прямо-таки схватились за животы, едва не попадали со скамеек. Успех был потрясающий. Ребята хохотали вволю, а белобрысый без конца им кланялся. Он, видно, искренне верил, что хорошо поёт.

На следующий день пионеры уже с утра спрашивали с ехидцей: будет ли и сегодня выступать белобрысый? Мы с Люсей и со Славкой не знали, что им ответить. Но между собой решили твёрдо: пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, но белобрысого больше не будет! Когда мы отправились в очередной рейд с мешком по лагерю, Люся предупредила:

— Смотрите, мальчики, в оба. Если появится зелёный носок или красная сандалия, — не брать.

Удивительно всё-таки, какие растеряхи бывают на свете! Мы много чего насобирали и при этом глядели в оба, но среди найденных вещей ни красных сандалий, ни вообще никаких носков не попалось.

Начался третий вечер клуба «Растяп-Растерях». Начался хорошо. Теперь уже наши лагерные артисты, видно, специально готовились к нему. Например, старшеклассница Лара Гутникова. Она не теряла никаких своих вещей, сама встала с места и заявила:

— Сейчас я буду рисовать. — У неё и свёрнутые в трубку листы бумаги уже оказались наготове под мышкой, и коробочка с кнопками в руке. — Ну-ка, ребята, помогайте мне.

Мальчишки мигом втащили на сцену стенд с демонстрационной шахматной доской, повернули её обратной стороной, прикрепили кнопками листы бумаги.

Лара взяла толстый угольный карандаш и широкими уверенными штрихами быстро нарисовала девочку. И все сразу же узнали в этой девочке Люсю Коркину. И вовсе не потому, что она сидела на рисунке за пианино, а потому, что сам рисунок получился живой: руки подняты над клавишами, спина чуть согнута и напряжена, чёлка со лба откинута — вот-вот улетит, а нижняя губа немного прикушена…

Лара рисовала и других ребят и девчонок — всех, кто просил, пока хватило бумаги. И тут же дарила эти рисунки.

Вот уж кому хлопали! Даже «ура!» кричали. И ещё кричали:

— Мы завтра принесём бумаги! Ты нарисуешь и нас, Лара?

Следующим номером я выудил из мешка книжку «Теория шахматной игры». Её забыл в беседке восьмиклассник Боря Кругликов. Он вразвалочку поднялся на сцену и сказал:

— Вызываю, кто хочет сыграть со мной? Любому даю вперёд пешку.

Желающие нашлись:

— Я хочу! И я! Чего расхвастался? Мы сами дадим тебе пешку.

— Кишка тонка, — сказал Боря и добавил с усмешкой: — Выбирайте хоть целую команду, я один против неё буду играть.

Это уже был обидный, ну просто нахальный вызов. Ребята на скамейках принялись спорить: кому идти. Надо же утереть нос хвастуну! А тут ещё раздался знакомый петушиный голос.

— Люся, посмотри в мешке. Там, наверное, есть моя рогатка, такая с красной резинкой, я её забыл возле фонтана. Пока они выбирают, можно я спою?

Многие засмеялись — главным образом, девочки. А мальчишки зашикали на белобрысого:

— Замри! Не до тебя тут. Сиди и не вякай!

Белобрысый заморгал светлыми ресницами, шмыгнул разок носом и опустился на своё место. На него никто больше не обращал внимания: команда из трёх шахматистов решительным шагом вышла на сцену.

Демонстрационную доску опять повернули, развесили по крючкам фигуры, Славка Синицын протрубил сигнал «Внимание, на старт!», и в этой торжественной обстановке Боря Кругликов сделал первый ход белой королевской пешкой.

Играл он хорошо — это прямо надо сказать, — только очень уж хвастливо держался. Пока его противники шептались, обсуждая очередной ход, он — руки в карманах, кепка на затылке — смотрел куда-то в сторону и беззаботно насвистывал, а после сразу же, не думая, делал ответный ход и снова отворачивался от доски да ещё подмигивал зрителям.

Все внимательно следили за игрой. Игра, к общему неудовольствию, складывалась в пользу Борьки. Вот уже обе стороны рокировались, и несколько разменов произошло, и у Борьки уже образовалась опасная проходная пешка. Туго приходится его противникам, того и гляди потеряют ещё и коня, тогда совсем труба.

Что-то очень уж долго обсуждает команда этот ход. Хочешь не хочешь, а партия, кажется, проиграна. Борька насмешливо улыбается. На скамейках тихо.

И вдруг в этой гнетущей тишине раздаётся негромкий обиженный голос:

— Походите слоном на е-четыре.

Это сказал белобрысый. Конечно, на него сразу же зашикали и тут же, по привычке, наверное засмеялись. И Славка Синицын засмеялся, и я, и Люся.

Не засмеялся только Борька Кругликов. Наоборот, он перестал улыбаться, нахмурился и вынул руки из карманов.

Все посмотрели на доску. И вот тогда каждому, кто мало-мальски разбирался в шахматах, постепенно стало ясно, что этот простой ход — слон на е4 — вовсе не простой, а очень даже хитрый: чёрные вызывают размен ещё одной пары лёгких фигур, нейтрализуют сильного слона белых, создают неотвратимую угрозу проходной пешке — короче, одним ударом лишают противника всех его преимуществ.

— Это не по правилам! — тонким голосом крикнул Борька. — На турнирах нельзя подсказывать!

— Ха-ха! — закричала команда. — Ты же сам вызвался играть против всех. Ура белобрысому!

— Ура белобрысому! — заорали на скамейках. — На сцену! На сцену иди!

— Чего туда идти? — сказал белобрысый. — Эту партию всё равно нельзя выиграть. Можно только…

Но ребята уже подхватили его на руки, втащили на сцену и поставили прямо против Борьки Кругликова.

— Послушай, — миролюбиво сказал ему белобрысый, — чего тут играть? Тебе некуда деваться от размена. А потом я съем пешку и пойду ладьёй на цэ-три. Полное упрощение позиции, через четыре хода — ничья. Согласен?

— Согласен, — вздохнул Борька.

Все ахнули:

— Вот так парень! Вот так мастер!

— Не мастер, а первая категория, — скромно поправил белобрысый.

И тут Борька Кругликов хлопнул себя по лбу.

— Постойте, ребята! Да это же, наверное, Коля Гребенщиков из сборной Дворца пионеров! Про него ещё в газетах было — «Десятилетний чемпион». Скажи, ты — Гребенщиков, да?

— Да, — сказал белобрысый Коля. — А что?

— Так ведь это здорово! — завопили шахматисты. — Давайте устроим сеанс одновременной игры. Пошли, ребята, принесём шахматы! Ты сыграешь с нами, Коля? Хочешь?

Коля переступил с ноги на ногу, посмотрел на Люсю, которая сидела за пианино, и просительно моргнул светлыми ресницами.

— Пока вы устанавливаете доски, я спою вам, ребята, а?

Ну, как тут было не засмеяться? Все засмеялись. И терпеливо слушали, пока он добросовестно кукарекал какую-то песню. Зато потом белобрысый Коля Гребенщиков дал сеанс одновременной игры на многих досках; из них он на двенадцати выиграл, три свёл вничью и не проиграл ни одной партии.

Content

Эмиль Михайлович Офин
Тёплый ключ

Тёплый ключ

Глава первая ЧТО-ТО ЛИРИКИ В ЗАГОНЕ…

Глава вторая НЕ НАДО ПРИНИМАТЬ МЕРЫ

Глава третья СОВЕЩАНИЕ С УЧАСТИЕМ ГАЙДАРА

Глава четвёртая ПЯТЕРО ВХОДЯТ В ЛЕС

Глава пятая СТО ДВОРОВ РАЗДЕЛИТЬ НА СЕМЬ ЧЕЛОВЕК

Глава шестая УЛИКИ И КЛУБНИЧНЫЙ МОРС

Глава седьмая ДВА ПИРАТА

Глава восьмая КАЧЕЛИ

Глава десятая НАПАРНИКИ

Глава десятая ОРЁЛ И КУКУШКА (Очерк Сергея Сергеевича)

Глава одиннадцатая ВАЛЕРКА

Глава двенадцатая ГОРЯЩИЕ КАМНИ И „СВЯТАЯ” ВОДИЦА

Глава тринадцатая ИГОЛКА И МЕДНАЯ МОНЕТА

Глава четырнадцатая ТЁПЛЫЙ КЛЮЧ

Держись, Витька!

СЕКРЕТНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

СТАРЫЙ ДОМ

ИСПЫТАНИЕ НА ПЕРЕГРУЗКУ

КТО ПОЛЕТИТ В КОСМОС

ВИТЬКА ДУМАЕТ

КОСМИЧЕСКОЕ 3ВЕНО

ДЕРЖИСЬ, ВИТЬКА!

Рассказы

ДО СВИДАНЬЯ, ЛАСТОЧКИ!

ЦАРИЦА ТАМАРА

СОРОК СЕКУНД

СЕРЁЖА СМОТРИТ В ОКНО

МОЖЕШЬ ИСПРАВИТЬ ТРОЙКУ

СИГНАЛ

БЕЗ ОГНЯ

У ПОЖАРНЫХ НЕ БЫВАЕТ ВОСКРЕСЕНЬЯ

СОРОК СЕКУНД

ОКАЗЫВАЕТСЯ, НЕ ТРАВИЛ

ГОТОВЫ К ДАЛЬНЕЙШЕЙ СЛУЖБЕ

МУЖЧИНА

УШАСТИК

Е 4