Мария Воронова

Уютная душа

Глава 1

Эти двадцать минут между доставкой больного в операционную и собственно началом операции были очень неприятным временем для молодого профессора Миллера. Вынужденное бездействие, пока больного вводят в наркоз, а сестра готовит инструменты, раздражало его. Дмитрий Дмитриевич начал сомневаться, правильно ли он определил показания к операции и составил ее план. При осмотре больного он мыслил четко и ясно, выделяя главные симптомы, группируя их и выстраивая алгоритмы. Пустопорожним размышлениям не было места в его стройных и логичных умозаключениях. Как только он брал в руки скальпель, сомнения вновь испарялись без следа, но уж в течение этой неизбежной паузы он успевал понервничать на славу! Между принятием решения и началом его претворения в жизнь Миллер несколько раз обливался холодным потом, думая, что в этот раз он наверняка ошибся и ошибка будет стоить больному жизни. Раньше он мог попросить совета у старших товарищей и таким образом разделить с ними ответственность за судьбу пациента, но теперь тридцатипятилетний профессор нейрохирургии сам был в клинике истиной в последней инстанции.

Стараясь скрыть от коллег неизменно охватывающую его панику, перед началом операции Миллер становился особенно невыносим. Иногда он скрывался в комнате дежурного врача и курил там, пока за ним не приходили, но чаще оставался в операционной и с каменным лицом наблюдал за приготовлениями.

Вот и сейчас, усевшись на высокий табурет в углу операционной, он демонстративно посмотрел на часы. Анестезиолог только проверял наркозный аппарат, а операционный стол еще даже не застелили стерильным бельем.

— А потом будут жаловаться, что мы долго оперируем! — веско произнес Миллер в пространство. — Хорошо еще, что нет кровотечения и ужасная организация работы оперблока не отразится на судьбе больного.

— Я пришел сразу, как только меня вызвали, — улыбнулся анестезиолог и дал больному маску с кислородом.

— Сестры, разумеется, должны допить свой чай. У них сначала дело, потом удовольствие, — язвительно продолжал профессор.

— Ладно вам… Дмитрий Дмитриевич, вы еще успеете покурить.

Это был не слишком тонкий намек. Но Миллер и сам понимал, что заставляет анестезиолога нервничать, поэтому нехотя слез с табурета и отправился на лестницу. В дверях он столкнулся с сестрой — маленькая, кругленькая, она неслась как на пожар.

— Ой, простите! Я сейчас все приготовлю.

Миллер отметил окающий волжский выговор и присмотрелся внимательнее — раньше он этой сестры не видел. Мужским взглядом он оценил точеные икры и щиколотки, маленькие ступни, обутые в босоножки на платформе. На этом, впрочем, внешние достоинства девушки исчерпывались. Одетая в аккуратный халатик, очень маленького роста, с развитой грудью и практически без талии, сестра напоминала яйцо в рюмочке. Миллер знал, что время обходится с такими фигурами особенно недружелюбно, и пожалел девушку, получившую от родителей столь неудачную конституцию. Лицо сестры было прикрыто хирургической шапочкой и маской, но Дмитрий Дмитриевич предположил, что оно весьма заурядно.

«Это вообще нормально, что женщины меня так мало интересуют? — вздохнул он. — Ну с этим колобком все понятно, мне нравятся только красивые. Но ведь среди сотрудниц есть настоящие красавицы, почему же ни одна не заводит меня? Наверное, зона в коре головного мозга, отвечающая за любовные переживания, находится у меня в состоянии атрофии. Ну и слава Богу!»

Миллер хмуро наблюдал, как сестра проворно раскладывает инструменты, и думал, что со стороны коллег это настоящее свинство — ставить новенькую в первый же день с таким требовательным и занудным хирургом, как он. Интересно, ей уже успели рассказать о его кошмарном нраве?

Дмитрий Дмитриевич прекрасно знал, что перед его операциями в сестринской разыгрываются настоящие баталии, кому идти с ним работать, поскольку каждая сестра стремилась избежать этой миссии.

— Нашли козу отпущения! — усмехнулся он и заметил, что праздные размышления отвлекли его от паники.

«Но какое все-таки безобразие! Пусть они не заботятся о новенькой, не собираются вводить ее в курс дела постепенно, но обо мне-то они должны думать! Предстоит сложная операция, и я не могу, просто не имею права отвлекаться на то, чтобы объяснять неопытной сестре ее обязанности. Если раньше она работала только в общей хирургии, то наверняка не знает названия специальных инструментов».

С этими названиями была такая морока! Почти все инструменты носили имена своих изобретателей, хирургов, но запомнить множество сложных, часто иностранных фамилий способны были лишь некоторые врачи, не говоря уже о сестрах, поэтому в ходу были жаргонные наименования. Миллер же принадлежал к числу педантов: он просил ножницы Купера, а не «кривые ножницы», зажим Де-Бейки, а не «бульдожку», и никогда не позволял себе заменять культурное «подайте зажим для почечной ножки Федорова» на краткое и понятное «Федора давай». И уж конечно, он считал дурным тоном шутки коллег по поводу инструментов Кохера, гениального хирурга и лауреата Нобелевской премии, построенные на созвучности его фамилии с известным русским словом. В результате молодые сестры не всегда понимали, что нужно профессору.

Однако новенькая приятно удивила его. В руке неизменно оказывался именно тот зажим, который он просил. К тому же она подавала так, что Миллеру не приходилось тратить время на перехватывание инструмента, — каким-то непостижимым образом девчонка знала, как ему удобно.

Все хирургические инструменты служили уже давно, и Миллер привык, что иглы вращаются в иглодержателях, а кровоостанавливающие зажимы имеют неприятное обыкновение «выстреливать», то есть внезапно раскрываться и сваливаться с захваченного участка. Сегодня ничего такого не происходило. Иглы сидели как влитые, не проворачивались даже в самом неудобном положении, и зажимы держали вполне удовлетворительно.

А когда Миллер попросил сестру заменить неудобный диссектор, то не услышал обычного нытья, что ради дурацкой прихоти придется открывать целый набор инструментов. «Момент», — весело сказала девчонка.

— Вы очень компетентная сестра, — буркнул он, принимая диссектор. Почему-то среди всех она выбрала именно тот, что был ему нужен — небольшой, круто изогнутый и без кремальер.

— Вы, Дмитрий Дмитриевич, не заболели? — с притворным участием спросил анестезиолог. — Наверное, у вас температура, раз вы решили человека похвалить.

— Я не похвалил, а констатировал факт. И прекратите посторонние разговоры во время операции!

Он как раз закончил рутинный этап трепанации черепа — физически сложное, но не таящее неприятных сюрпризов занятие, вскрыл твердую мозговую оболочку и аккуратно приступил к поиску опухоли. Теперь любое неосторожное движение могло привести к необратимым последствиям.

Дмитрия Дмитриевича всегда изумляло, что эта серая масса и есть вместилище человеческой мысли и переживаний. Неужели всем нашим радостям и печалям, всей красоте, которую дарит нам мир, мы обязаны вот этой малопривлекательной субстанции? От подобных размышлений у него кружилась голова, поэтому он заставлял себя думать, что имеет дело просто с объектом для лечения.

Вот и опухоль — плотный шарик, два сантиметра в диаметре. Ага, есть капсула, участок обызвествления — скорее всего опухоль доброкачественная, если это не эхинококк. Нужно работать очень аккуратно — и тогда после операции человек станет полностью здоровым.

Извлекая опухоль, Миллер продвигался медленно, по миллиметру. По его спине струился настоящий холодный пот — эта вегетативная реакция заменяла ему дрожь в коленках.

Наконец шарик оказался у него в руке.

— Препарат! — скомандовал он, и сестричка тут же протянула развернутую салфетку и новый скальпель.

«Вот молодец!» — подумал Миллер. Правила требовали, чтобы хирург, удалив опухоль, сразу же разрезал и визуально исследовал ее. Это полагалось делать отдельным скальпелем, чтобы потом не перенести в рану злокачественные клетки или патогенные микроорганизмы опухоли. Но, как правило, сестрам жалко было подавать новый скальпель, и они начинали уговаривать хирурга воспользоваться тем же самым, обещая после этого тщательно его протереть. Миллеру приходилось или добиваться своего со скандалом, или, в особо тяжелых случаях, откладывать вскрытие опухоли на «после операции». А новенькая сестра мало того, что знала правила, так еще и неукоснительно выполняла их.

Ответственный этап закончился, и Миллер с ассистентом приступили к механической работе — ушиванию раны. Обычно в эти пятнадцать минут нервное напряжение, испытанное всеми участниками операции, требует выхода. При удачном исходе доктора начинают похихикивать, перебрасываться глупыми шутками, и хирургическое вмешательство заканчивается под праздную болтовню.

…Непонятно, с чего все началось, но Миллер вдруг обнаружил себя втянутым в теософскую дискуссию. Почему его так задели слова анестезиолога, что Бог поможет пациенту поправиться?

— При чем тут Бог? Операцию сделал я, и судьба этого человека зависит от меня.

Услышав такую самодовольную реплику, новенькая вдруг засмеялась:

— Знаете, чем Бог отличается от хирурга? Бог знает, что он — не хирург.

— Очень остроумно, — буркнул Миллер и собрался было отчитать девчонку за развязное поведение, но вдруг понял, что на самом деле ему весело, а не обидно. — Если я все выполнил как надо, то больной поправится и без участия высших сил. А если нет, то в неблагоприятном исходе тоже буду виноват я, а не Бог!

— Ой, Дмитрий Дмитриевич, не скажите! — возразил анестезиолог. — Сколько раз бывало: все сделано идеально, а человек берет и помирает. И вы, и я можем вспомнить такие случаи.

— Вспоминая такие случаи, все равно нужно искать в них не промысел Божий, а врачебные ошибки. — Поверх маски Миллер бросил быстрый взгляд на анестезиолога. — Если Бог и есть, то он насылает на человека не загадочную смерть, а плохого доктора, который в силу невежества, лени или халатности не может принять адекватные меры! А если мы не хотим брать ответственность на себя, то по крайней мере должны искать причины неблагоприятного исхода не в действии потусторонних сил, а в физиологических законах. Чаще они бывают нашими союзниками — всем известна истина, что природа исправит две ошибки хирурга и не простит только третью. Но иногда действительно бывает: тяжелое сопутствующее заболевание, стресс, кровопотеря, которые трудно диагностируются… Приведу пример из моей практики. — Миллер поймал себя на том, что говорит, словно читает лекцию, однако продолжил в том же духе: — Я только окончил институт, поступил в аспирантуру. На первом году мне уже доверяли самостоятельно оперировать, и однажды наш завкафедрой попросил меня удалить липому головы своему другу. Казалось бы, нет операции проще — иссек кожу с липомой, остановил кровотечение и зашил рану. Я прооперировал и отпустил человека домой, не допуская и мысли, что могут быть осложнения. Вдруг на третий день он приходит с полным нагноением раны. Это после липомы! На голове, где практически никогда не бывает нагноений! Молодой здоровый мужик! Друг завкафедрой! Что было!.. — Миллер поежился, вспоминая. — Но мне помогала на операции опытнейшая сестра, она подтвердила заведующему, что я работал безупречно. Разумеется, все решили: это случилось из-за того, что пациент был другом заведующего, ведь какой врач не верит в примету «Бойся толстых, рыжих и блатных пациентов»? В общем, мистика и мистика. А через два месяца выяснилось, что у этого человека распространенный рак почки, и нагноение раны получило вполне разумное объяснение.

— С таким закоснелым атеистом неинтересно разговаривать, — пробормотал анестезиолог, проверяя показания монитора. — Наверное, если поднатужиться, всему на свете можно найти разумное объяснение, только станет ли от этого лучше жить? Я предпочитаю думать, что кто-то все-таки есть наверху…

— И считать себя игрушкой в руках судьбы? — неожиданно зло спросил Миллер. — Бог дает, Бог не дает. Ах, я не могу выйти замуж из-за венца безбрачия, а вовсе не потому, что у меня невыносимый характер! Но разве мы не должны сами отвечать за свою жизнь? А если признать, что Бог есть, то нужно признать и то, что он очень жестоко обходится с людьми, и просить у него милости бесполезно. Нет, Бога придумали сами люди, чтобы оправдывать свои слабости и темные стороны своей натуры. У меня есть знакомая, так вот ее мамаша, рассорив ее с очередным кавалером, неизменно говорила: «Это тебя Бог отвел». То есть не она виновата в несложившейся судьбе дочери, а некие мистические силы!..

Миллер сам не понимал, с чего это он так завелся. Конечно, речь его была глупой и детской, к тому же на самом деле он верил в Бога… И счеты у него были не к Богу, а к людям.

— Хирургический пинцет на кожу, — сурово скомандовал он. — И вот еще что, — ему было никак не остановиться, — если Бог есть, значит, согрешив, всегда можно покаяться, и он простит. Но я не могу поверить, что можно всю жизнь заниматься душегубством, а потом узреть истину, раскаяться и превратиться в праведника.

— Да что ж вы Богу покоя-то не даете! — осмелев, воскликнула сестричка.

Буквы «о» были у нее большими-пребольшими, как колеса у телеги, и профессор вдруг ясно представил себе Бога — уютного бородатого старичка, ворочающегося под лоскутным одеялом на печке. «Отстань, Димка, — бормотал старичок, натягивая на голову одеяло, — все тебе будет, дай поспать».

— Действительно, не стоит больше его тревожить, — Дмитрий Дмитриевич уже намазывал ушитую рану йодом, — а то разозлится еще и пришлет нам проверку из министерства.

Они с ассистентом пили чай. Миллер слегка забавлялся смущением молодого доктора, которому в присутствии светила нейрохирургии кусок в горло не лез. Потом они вместе записали протокол операции, и профессор, неожиданно для себя, вызвался отнести операционный журнал на место.

— А вы несите историю в реанимацию, — скомандовал он.

Вообще-то не царское дело — таскать меддокументы. Обычно Миллер поручал эту миссию молодым врачам, но сегодня он решил еще раз сам побывать в операционной.

«Я хочу увидеть старшую сестру и договориться, чтобы она все время ставила эту новенькую на мои операции. Думаю, никто не будет возражать, разве что сама девчонка… Но я ничем ее не обидел, а мои требования, завышенные, по мнению других сестер, показались ей нормальными. Никто, даже злейшие мои недруги, не может сказать, что я несправедлив и пристрастен или не умею держать себя в руках. Я строгий и занудливый, это да, но мои требования всегда разумны. И ей самой, раз она такая классная сестра, интереснее будет работать с опытным хирургом, чем с каким-нибудь молокососом».

В операционном блоке было пусто. Миллер прошелся по коридору, заглянул в операционные, в сестринскую — никого. Выглянул на лестницу: там всегда кто-то курил, но сейчас не обнаружилось ни души. Тогда Дмитрий Дмитриевич взгромоздился на высокий подоконник и закурил сам.

Внезапно раздался лязг, стук дверей хозяйственного лифта, и, толкая перед собой гигантскую телегу, груженную банками с антисептическими растворами, на площадке появилась новенькая сестра. Она была уже без шапочки и без маски, так что Миллер смог увидеть короткие, торчащие дыбом волосы (признак не неряшливости, но профессии: у того, кто проводит много времени в хирургическом колпаке, волосы электризуются и торчат в разные стороны) и простенькое веселое личико. Да, интуиция его не обманула: никакой особой красоты маска не скрывала. Глаза девчонки были абсолютно круглыми и радостно взирали на мир из-под высоко поднятых полукруглых бровей.

Она похожа не на яйцо в рюмочке, а на детский рисунок: «Точка, точка, запятая, минус — рожица кривая. Ножки, ручки, огуречик — вот и вышел человечек». Миллер ухмыльнулся и, потушив едва начатую сигарету, спрыгнул с подоконника.

Вдвоем они легко завезли каталку в материальную комнату, и сестра принялась расставлять емкости по полкам — ответственное занятие, требующее полной сосредоточенности. На полке, надписанной «Физиологический раствор», должен находиться только он, и ничто иное. Конечно, сестре, берущей со стеллажа флакон, следует обязательно прочесть этикетку на нем, а не только надпись на полке, а потом еще показать флакон хирургу, но никогда не следует надеяться на чужую аккуратность.

— Спасибо, — улыбнулась новенькая, и Миллер понял, что пора уходить. Помогать ей расставлять банки он не мог — негоже профессору выполнять даже не сестринскую, а санитарскую работу.

— Я хотел спросить, как вас зовут, — пробормотал он, глядя, как девушка залезает на стул, чтобы достать до верхних полок. — Мне нужно записать вашу фамилию в протокол операции.

— Таня Усова, — сказала она сверху и наклонилась за порцией банок с растворами. Халат обтянул попу, приподнялся сзади, открыв трогательные ямочки под коленками, и Миллер поспешно уставился в окно. Он вдруг ощутил неловкость — нет, не от вожделения, а от мысли, что хочет обойти девушку с другой стороны и увидеть, как при наклоне в вырезе халата открывается ее грудь. Это было странное, стыдное для взрослого мужчины желание, и, конечно, следовало немедленно уйти, но вместо этого Миллер стоял, прижавшись лицом к стеклу, и с непонятной для себя радостью переживал подростковое томление духа.

— А где все? — спросил он. — Я хотел поговорить со старшей сестрой, но никого на рабочем месте не обнаружил. Куда же они исчезли, Таня?

— Так распродажа сегодня!

— А… — Примерно раз в месяц предприимчивые ребята, мотающиеся в Финляндию, устраивали базар в фойе клиники. Продавали мартини, кофе, чистящие средства и одежду финского происхождения по приемлемым ценам. Иногда Миллер, если попадал на распродажу, тоже что-то покупал, но, как правило, никто не удосуживался сообщить ему, что приехали «челноки» и пора заняться шопингом. — Почему же вы не пошли?

— Как на грех уже сделала все покупки.

Миллер вздохнул. Он был прав: милые медсестры точно решили сделать из новенькой козу отпущения. Умотали на распродажу, отправили ее одну за растворами, хотя в одиночку очень тяжело тащить огромную каталку. И расставлять банки вдвоем гораздо удобнее — одна подает, другая ставит. «Решили отомстить ей за то, что она такая хорошая сестра? И за то, что я ее похвалил? Да, раньше я никого не хвалил, так и не за что было. А ну их всех к черту, пусть видят!»

И Миллер принялся подавать Тане Усовой банки с растворами.

— Ой, нет! — замахала она руками. — Не трудитесь!

— Что вы, какой труд!

— Дмитрий Дмитриевич, идите отдыхайте. Намаялись на операции.

— А вы? Вы же стояли рядом со мной.

Таня засмеялась:

— Сравнили мою работу и вашу! Мое дело маленькое — иглодержатели заряжать, а у вас такое нервное напряжение! Ведь жизнь человека от вас зависит, шутка ли?

— Странно, что вы это понимаете. Обычно наши сестры думают, что я оперирую исключительно ради собственного развлечения и на операции трудятся только они, а я получаю удовольствие.

— Как можно? Идите, Дмитрий Дмитриевич, отдыхайте, — повторила она. — Сейчас девочки вернутся, и мы тут за пять минут справимся.

Что ж, он попрощался и ушел, жалея, что люди, ценящие чужой труд больше, чем свой собственный, встречаются так редко.

В конце недели у Миллера было много дел в городе, и в пятницу он приехал в клинику только после обеда. Здороваясь с ним и принимая у него плащ и зонтик, молодая гардеробщица вдруг захихикала. Дмитрий Дмитриевич надменно шевельнул бровью, обернулся к зеркалу причесаться, и тут ему стала ясна причина ее веселья.

Его собственный большой фотопортрет, уже несколько лет висевший в холле клиники, был безнадежно испорчен. Неизвестный художник внес коррективы в мужественный облик профессора.

Миллер подошел ближе. Его персону снабдили лихо закрученными кавалерийскими усами, ленинской эспаньолкой, парочкой страшных зубов, торчащих изо рта, искривленного в гнуснейшей ухмылке, а также небольшими рожками. В качестве завершающего штриха пририсовали шкиперскую трубку.

Гардеробщица удостоилась редкого зрелища — она увидела, как надменный профессор смеется, глядя на свой изуродованный портрет.

А ему действительно было весело. Когда администрация вывешивала в холле его физиономию для придания большего престижа их скромному заведению, он яростно сопротивлялся, но в конце концов покорился и позволил использовать себя в рекламных целях. Однако при каждом взгляде на свой портрет в парадном костюме Миллеру казалось, что для полноты картины в холле не хватает еловых веток, черных муаровых лент и гроба с его собственным телом. Теперь это ощущение исчезло.

Подмигнув оторопевшей гардеробщице, профессор причесался несколькими энергичными движениями и отправился в отделение.

Миллера в коллективе уважали, но не любили. Такое сочетание встречается редко, на порядок реже, чем обратное, но с Дмитрием Дмитриевичем дело обстояло именно так. Он был превосходным хирургом, талантливым ученым, честным человеком. Не интриговал, не добивался повышения, и казалось, что роль второго профессора на кафедре нейрохирургии вполне его устраивает. На работе он проводил львиную долю своего времени, никогда не отказывал в помощи коллегам, часто выручал проштрафившихся докторов на ЛКК, но за десять лет работы в клинике ни с кем не подружился.

Эта странность легко объяснялась бы завистью менее успешных коллег, а также исконно русским недоверием к честным людям, если бы не одно обстоятельство — Миллера не любили и женщины, хоть он был молод, очень хорош собой и свободен.

Такое отношение слабого пола к красивому высокому мужчине с широкими плечами и стройными ногами не укладывалось в привычную картину мира. Но факт оставался фактом. Сотрудницы больницы, дамы за сорок, смотрели на Миллера с презрением и величали его Печориным недоделанным и Чайльд Гарольдом, а дамы помоложе, не столь перегруженные изучением классической литературы в школе, попросту называли его «фашистом». Отчасти этому способствовала классическая арийская внешность молодого профессора.

Миллер знал об этой нелестной кличке и даже считал, что заслужил ее, ибо не ведал по отношению к подчиненным ни жалости, ни сострадания. «Так лучше для дела», — всякий раз говорил он себе, когда начинал думать о том, что существует в полной психологической изоляции от коллег. Он был абсолютно убежден, что дружба на работе или, не дай Бог, роман ни к чему хорошему привести не может. Ведь рано или поздно друг или любовница начнут считать, что неформальные отношения дают право на поблажки, и тогда придется или самому исполнять их обязанности, или мириться с нарушениями трудовой дисциплины.

Особенно актуально это стало теперь, когда замаячила отставка старого профессора Криворучко. Официально приказа еще не было, но все знали, что через несколько месяцев Миллер возглавит кафедру вместо него. Естественно, многим хотелось бы подружиться с новым начальником, поэтому все попытки к сближению расценивались Миллером как подхалимство.

Вдруг хлынул ливень. От туч, быстро затянувших небо, стало темно, и хмурые корпуса клиники расцвели желтыми теплыми кляксами освещенных окон.

«В такую погоду нужно пить чай с многочисленным семейством, а не торчать на работе», — подумал профессор, закурил и уставился в окно. Недавно администрация клиники открыла хозрасчетный центр реабилитации больных, перенесших инсульт, и сотрудникам пришлось изрядно потесниться. Больше всех пострадал Миллер, которому из роскошного кабинета со старинной дубовой мебелью, настоящей обители ученого, пришлось перебираться в крохотную каморку на первом этаже. Повозмущавшись для порядка, Дмитрий Дмитриевич собрал вещи и переехал. Дубовые раритеты остались хозрасчетникам — в новый кабинет еле поместились сам Миллер, компьютерный стол, стеллаж и кушетка для пациентов.

«Интересно, кто поглумился над моим портретом? — лениво размышлял он, глядя в окно своей каморки. — Ординатор какой-нибудь, а может, пациент из наркоманов… Или медсестра в меня влюбилась? А что, вполне возможно. Молоденькая дура после училища ходила, вздыхала, потом поняла, что ничего не светит, и отомстила, как могла. Хотя… что-то не замечал я в последнее время влюбленных женских взглядов. И молоденьких сестер тоже, кстати».

Он сдвинул горшки с цветами и уселся на подоконник. Глупо было тратить рабочие часы на размышления о неизвестном художнике, вместо того чтобы закончить статью, но Миллер ничего не мог с собой поделать. Он внимательно наблюдал, как тяжелые капли дождя срывают с веток последние листья, а дорожка между корпусами превращается в ручей.

Say good bye to rainy days — всплыла в памяти строчка из популярной песни его юности. «Скажи «прощай» дождливым дням»… Песня нравилась Миллеру, но он не мог понять слов, кроме первой строки припева. Черт его знает, о чем там шла речь на самом деле, но ему хотелось думать, что о человеке, для которого прошло время невзгод и тяжелых испытаний и наступила радостная, безмятежная пора.

На дорожке появилась женщина; занятый своими размышлениями, Миллер не заметил, откуда она взялась. Вроде бы секунду назад никого не было — и вот, пожалуйста, перескакивает с одного камушка на другой, как горная коза. Женщина вымокла до нитки и зонтик над головой держала скорее из принципа, ведь понятно было, что он не защищает от ливня.

Присмотревшись, Миллер узнал свою бывшую любовь Веронику Смысловскую.

Он бесстрашно распахнул окно и позвал ее. Пришлось орать во все горло, чтобы перекрыть шум дождя, и Вероника сразу его услышала. Прыгая по условно-сухим местам дорожки, как балерина на пуантах, она приблизилась к окну.

— Здравствуй, Дима.

— Здравствуй! Сейчас, погоди минутку… — Миллер взял офисный стул и спустил его на улицу, под окно, так что получилось крылечко. — Забирайся.

Он помог Веронике влезть в окно, забрал с улицы стул и закрыл створки.

— Вот, возьми полотенце, вытрись. Сейчас сделаю чай.

Она энергично вытерла голову, отчего стала похожа на удода. Но несколько взмахов расчески тут же вернули Смысловской ее обычный безупречный облик.

— Как ты здесь очутилась? — Миллер расставлял на компьютерном столе чашки и нехитрое угощение.

— Анализы сдавала.

— Проблемы со здоровьем?

Вероника сплюнула через плечо и постучала по столешнице.

— Плановое обследование. Решила сделать анализы и пройти специалистов в вашем хозрасчетном центре, а не мыкаться по поликлинике.

Бессмысленно было спрашивать, почему Вероника Смысловская, главврач одной из питерских больниц, не прошла обследование по месту работы. В отношении служебного положения она была болезненно щепетильна.

Миллер загляделся на Веронику. Ее живот был уже очень заметен, лицо округлилось, губы вспухли, как это обычно бывает у беременных. Вдруг он подумал, что ни одна женщина не носила под сердцем его дитя, и расстроился. Но огорчило его не отсутствие потомства, а то, что ему ни разу не пришлось быть виновником этой загадочной метаморфозы, происходящей в женщине, когда она ждет ребенка.

Он не слышал, как жену тошнит по утрам, не видел, как растет ее живот, как смягчается лицо, теряя определенность черт… Не держал руку на животе, ожидая, пока ребенок пошевелится…

Чтобы Вероника не заметила его грусти, Миллер преувеличенно бодро спросил, кого они ждут.

— Не знаю, на УЗИ не видно. Да нам все равно, Дима.

Она сняла промокшие туфли и пристроила их к батарее. Дмитрий Дмитриевич опытным взглядом отметил отеки ног — края обуви оставили на ступнях глубокие борозды.

— Знаешь, чаю я тебе, пожалуй, не дам. В твоем положении нужно ограничивать прием жидкости.

— Угу, — мрачно согласилась Вероника. — Если тебе надоест работать нейрохирургом, ты всегда сможешь рассчитывать на место в женской консультации. Основной постулат ведения беременных ты знаешь. Ни грамма воды!

— А вот сушку можешь взять.

Она взяла, но, вместо того чтобы съесть, принялась играть с ней. Узнав о своей беременности, Вероника бросила курить, и теперь ей нужно было постоянно что-то крутить в пальцах вместо сигареты.

— Сам-то пей, не обращай на меня внимания.

— Не так уж и хотелось, — буркнул он, полотенцем вытирая лужу под подоконником. Ливень ворвался в комнату вместе с Вероникой, на профессора тоже попало, но ему было лень сушиться.

— Да, плохой из меня теперь компаньон, — вздохнула Вероника. — Ни покурить, ни чаю выпить. Даже поговорить не о чем, я способна думать только о своей беременности. Я так боюсь, Дима…

— Брось. Все женщины через это проходят. Человечество вымерло бы, если бы роды были невыносимо болезненны.

— Да не боли я боюсь! Я готова терпеть любые муки, лишь бы только родился живой и здоровый ребенок. Мне ведь почти сорок. Высокий риск болезни Дауна…

Миллер махнул рукой. С другой стороны, с кем Вероника еще могла обсудить свои страхи? Муж, конечно, мог приободрить ее, но он был очень далек от медицины.

— Вот сама рассуди. Раньше рожали по десять-двенадцать детей, правда? У моей бабушки по отцу было семеро братьев и еще две сестры умерли в детстве. А с маминой стороны прабабушка родила тринадцать детей.

— К чему это ты? Мне столько уже не успеть…

— Просто обычная арифметика. Если даже начинать карьеру многодетной матери в шестнадцать лет, последний ребенок как раз к сорока подоспеет. И это в девятнадцатом веке были не уникальные случаи, а повсеместная практика, но что-то я не читал о широком распространении синдрома Дауна в царской России. Все нормально у тебя будет! — Миллер вдруг хищно ухмыльнулся. — Должно же тебе счастье привалить после стольких лет одиночества и мучительного романа с таким негодяем, как я.

— И то правда. — Вероника ласково улыбнулась ему в ответ.

— У детей с синдромом Дауна обязательно присутствуют пороки развития, которые видно на УЗИ. Тебе же ничего такого не сказали?

— Нет.

— Ну вот, значит, все в порядке.

Миллеру очень хотелось курить, но в присутствии беременной женщины это было не комильфо, поэтому он решил выпить кофе и заново включил чайник.

— Вообще-то мальчик лучше, — убежденно сказал он. — Девочка — это тихий ужас. Сначала эти бантики чертовы, косички «как у Таньки», а откуда я знаю, как у Таньки? А потом… Как говорится, что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом! Старшим братом in loco parentes[1] не легче, доложу тебе. Месячные, непременно совпадающие с каждым уроком физкультуры, истерики из-за фигуры… А сколько слез было пролито на моем плече от того, что она не может выглядеть круче всех на дискотеке! Ниагарский водопад отдыхает. Потом эта борьба за девственность… Ты не представляешь себе, сколько сил мне пришлось потратить, чтобы довести сестру чистой до брачной постели. Она была красивой девицей, и вокруг нее постоянно вились какие-то проходимцы, с каждым из которых она готова была лишиться невинности.

Вероника изумленно посмотрела на Миллера. Она никак не думала, что его так занимал этот аспект воспитания младшей сестры.

— Дима, но сейчас все девчонки пробуют…

— Вот именно! Она мечтала избавиться от своей девственности больше, чем иные от подростковых прыщей. С кем угодно, без любви, без нежности, подвергая свое здоровье опасности, лишь бы не быть хуже одноклассниц! Лишь бы не стоять с глупым видом, когда эти шалавы малолетние на переменках обсуждают подробности… Хорошо еще, соседка мне на нее постоянно стучала, так что я в последний момент успевал, а иначе не уберег бы.

— Это было для тебя так важно, Дима? — спросила Вероника. — В конце концов…

— Никаких концов я не знаю и знать не хочу! — Миллер говорил так пылко, будто проблема еще не потеряла актуальности. — Я не мог допустить, чтобы моя сестра опозорила мой род. Как бы я потом смотрел в глаза ее мужу?

— Но это же средневековье какое-то, — пробормотала Вероника и почувствовала, что краснеет. — Объясни, почему для тебя это так важно?

— Потому что я сам не мог бы жениться на женщине, которая готова разделить с мужчиной постель, но не готова разделить с ним жизнь. Если она была с кем-то до меня и эти отношения ни к чему не привели, о чем я должен думать?

— Мало ли о чем… Разные бывают ситуации.

— Да не смущайся ты! — Миллер наконец улыбнулся. — Во-первых, о присутствующих не говорят, а во-вторых, ты всегда была для меня чистой и порядочной женщиной. В тебе есть внутреннее достоинство.

— Спасибо. Но часто бывает, что женщина надеется выйти замуж, а мужчина обманывает ее.

— Камень в мой огород?

— Боже упаси.

— Я тебе скажу, ничто не мешает этой женщине подождать до бракосочетания. Если мужчина любит, он поймет и оценит, какой бы средневековой дикостью это тебе ни казалось. А если женщина идет на все, лишь бы только на ней женились, значит, у нее проблемы с чувством собственного достоинства. Постелью не удержишь — это вечная и незыблемая истина.

Вероника скорчила смешную рожу и запричитала:

— Слушай, как же ты будешь жениться-то? В нашем-то грешном мире? Это ж тебе в начальной школе невесту искать придется!

Чайник закипел, и Миллер мстительно приготовил себе растворимый кофе. Потом вспомнил, что этот напиток обладает мощным мочегонным действием, и приготовил полчашечки Веронике. Лишний диуретик пойдет ей только на пользу.

— Это надо же, какие мысли всерьез занимают тебя! — продолжала Вероника. — Нашел главный принцип выбора жены! Выбираешь по единственному критерию, который, кстати, исчезнет после первой брачной ночи, а все остальное, извини, останется. И с этим остальным придется жить. Нет, ты делай, конечно, как знаешь, просто мне это кажется глупым. В конце концов, если бы все хранили целомудрие, с кем бы ты грешил?

Миллер вдруг зачарованно уставился на нее и улыбнулся так ласково…

— А я ни с кем, кроме тебя, и не грешил, — сказал он.

— Да ладно!

— Честное пионерское. Ты была моей первой женщиной. Просто ты тоже была не особо искушена, поэтому и не поняла. Потом, когда мы расстались, я жил монахом несколько лет, переживал половое созревание сестры.

— Слушай, а у тебя же была невеста, фотомодель, — вспомнила Вероника. — Наташа, да? И у нее был ребенок, что как-то не вяжется с твоими прокламациями невинности… Или ты тогда еще не знал, откуда берутся дети?

Миллер хотел прекратить этот вечер воспоминаний, а потом подумал: почему бы и нет? Дождь не переставал, и выгнать под него только что обсохшую Веронику было бы жестоко. Даже если вызвать машину, ее все равно не пропустят на территорию клиники, а пока Вероника дойдет до ворот, снова вымокнет до нитки. И почему бы, в конце концов, не обсудить свою жизнь с человеком, которого он всегда уважал и ценил? Которого мог бы полюбить, если бы строго-настрого не запретил себе это делать?

— Наташа была очень красивая, — объяснил он, — просто обалдеть какая, да ты сама ее видела. А я как раз только что выдал замуж сестру, похоронил мать. Остался один, как Дункан Маклауд. Думаю, вот она, свобода! Хочу — в Москву еду, хочу — бабу к себе веду! И я решил поставить эксперимент. Выбрал самую красивую девушку, и все сразу получилось. А потом она мне о себе рассказала, и, знаешь, я ее так зауважал… Прекрасная хозяйка, ответственная мать, честная женщина. Оступилась по юности, но урок усвоила, нашла силы подняться, сохранить себя. Разве она виновата, что рядом с ней не было такого брата-цербера, как я? Все было у нас хорошо, но я ее не любил. Уговаривал себя, что внебрачные дети ничего не значат, но уговорить так и не смог. А потом… потом она быстро выскочила замуж…

— А ты ко мне приехал, — натянуто сказала Вероника, — к проверенному кадру. Но у тебя ведь после Наташи был еще один короткий роман, я знаю.

Шум ливня стих, и Дмитрий Дмитриевич прижался лицом к окну, посмотреть, не кончился ли дождь. Нет, на поверхности луж весело кипели пузыри.

Пользуясь тем, что он отвернулся, Вероника быстро приготовила себе еще кофе.

— Но когда и он не удался, ты решил, что эпизодический секс без любви подойдет тебе лучше всего, вот и прикатил ко мне в Москву.

— Какой смысл говорить об этом сейчас? Ты ведь счастлива со своим мужем?

Вероника кивнула и погладила его по руке.

— Вот я тебя послушала и подумала: каким прекрасным отцом семейства ты мог бы стать! Ты просто создан быть главой патриархальной бюргерской семьи с домовитой женой и кучей детей. Ты такой ответственный, порядочный, нравственный! Но вместо того чтобы искать себе жену, руководствуясь разумом, ты дожидаешься, пока к тебе придет любовь. Ты не можешь признаться себе в том, что не способен на это чувство. Просто природа у тебя такая.

Миллер хотел сказать, что Вероника специально так говорит, чтобы обидеть его, а потом задумался над ее словами. Он умел конструктивно воспринимать критику. Любые замечания были для него в первую очередь информацией к размышлению. «Вполне возможно, что Вероника права, — признал он. — Даже в моей юности не было женщины, ради которой я готов был умереть. Так зачем я столько лет жду чуда? Я эмоционально холоден от природы и, кроме того, озлоблен свалившимися на меня в юности бедами и предательством родных. Я не могу влюбиться страстно и мучительно. Нужно признать это и заняться поисками подходящей жены, если я вообще хочу жениться».

Почему-то подумалось о Тане Усовой. Чем не жена? Веселая, уютная… Хорошая хозяйка, судя по тому, в каком порядке у нее операционный стол.

* * *

…Поздним вечером, сидя дома перед телевизором, он представлял, как Таня Усова готовит ему ужин.

Глупые мысли, ведь после ужина люди ложатся в постель, а как женщина она совсем ему не нравилась.

На следующее утро он долго не мог понять, почему ему так хочется на работу.

— Нет, это не потому, что я снова увижу Таню Усову, — строго сказал он своему отражению в зеркале, бреясь, — она, конечно, очень милая девушка и хорошая сестра, но влюбляться я не собираюсь. Я же ее совсем не знаю, она вполне может оказаться непроходимой дурой. Скорее всего так оно и есть, иначе сложно объяснить ее жизнерадостность. Пожалуй, я не буду просить Ирину Анатольевну закрепить ее за мной. Слишком много чести! Не такая уж она выдающаяся мастерица своего дела, просто выделяется на общем фоне плохо подготовленных невоспитанных сестер.

У него не было плановых операций, и целый день Миллер убеждал себя, что ему совсем не хочется зайти в оперблок посмотреть на Таню. Но идти все же пришлось.

Обычно самые героические поступки совершаются в конце рабочего дня. Именно часам к трем доктора начинают соображать, что с их пациентами происходит что-то неладное. Сколько раз было, что Миллер целый день изнывал от безделья, но стоило собраться домой, как прибегал молодой врач и аварийным шепотом докладывал, что у такого-то больного нарастает очаговая симптоматика и, наверное, придется оперировать. Вот и сегодня.

Миллер спустился в оперблок.

— Ирина Анатольевна, мне нужна операционная.

— Идите в экстренную, — пожала плечами старшая сестра, — мы уже все размываем.

— Но предстоит сложное вмешательство, а в экстренной ни света нормального, ни инструментов, вы знаете.

Старшая фыркнула и демонстративно переложила сигареты из кармана халата в сумку.

— Где же вы раньше были? У нас через час рабочий день кончается. И не надо мне говорить про священный долг, — замахала она руками, хотя Миллер ни слова не сказал. — Никакого героизма мы не собираемся проявлять, ибо героизм есть обратная сторона идиотизма, собственного или чужого. Вы проспали больного, а я теперь что, до ночи должна на службе торчать из-за вас?

— Не из-за меня. Из-за пациента. Наша экстренная операционная приспособлена только для самых незатейливых вмешательств. Я просто боюсь оперировать там.

— Подождите до завтра. Обещаю, найду вам место прямо с утра.

— Нет, такую ответственность я на себя не возьму. До завтра больной может умереть.

— Я могу вас пустить, — вдруг просунулась в дверь круглая рожица. — Ирина Анатольевна, я стол еще не разбирала. Пусть везут, а после операции я сама все помою и запру. Ключи на вахту сдам.

Старшая болезненно поморщилась. Ясно было, что ей не хотелось создавать прецедент, но теперь ее отказ выглядел бы самодурством.

Миллер вышел в коридор.

— Спасибо вам, Таня.

— Не за что пока.

— Можно подавать больного?

Девушка смешно насупилась.

— Так, — сказала она после недолгих размышлений. — Минут через пятнадцать везите, не раньше, я пока стол протру и анестезиологам позвоню. Вы дайте мне свой номер мобильного, я вам эсэмэску пришлю, когда можно будет идти оперировать.

Он смотрел на нее во все глаза. Наверное, так бывает удивлен молодой муж, обнаружив, что жена не только великолепная кулинарка, но еще футбольная болельщица и фанатка подледной рыбалки.

— Вы хотите сказать, что сами все организуете? — недоверчиво переспросил он. — А мне останется только оперировать?

— Да, а что такого? Ведь не поп за службой, а служба за попом ходит.

Первое впечатление не обмануло. Как ни стремился Миллер убедить себя в обратном, следовало признать, что в Тане он нашел компетентную, неутомимую и веселую помощницу.

Операция длилась уже шесть часов, рабочий день давным-давно закончился, но Миллер не услышал ни одной жалобы, ни одного упрека в свой адрес. Наоборот, те немногие слова, которые Таня позволила себе сказать во время операции, действовали на него как глоток крепкого кофе. Ближе к концу, когда профессор был уже измотан и никак не мог найти источник кровотечения, он раздраженно потребовал поменять ему перчатки: эти якобы расползлись и мешают оперировать. На самом деле перчатки были как перчатки, просто Миллеру требовались хотя бы две минуты тайм-аута. Он был готов к возражениям, что перчаток и так мало и нечего менять, если не рваные, но Таня безропотно отошла с ним к большому столу и переодела.

— Любой каприз! — сказала она весело, и Миллер вдруг почувствовал прилив сил.

Да, Таня Усова оказалась редкостным бриллиантом, и он радовался, что разглядел ее раньше других и успел зарезервировать за собой.

Она всегда находилась в полной боевой готовности и превосходном расположении духа. Теперь, когда речь заходила о дополнительной операции, Миллер слышал не «О Госсссподи!», как раньше, а «Хорошо, везите». Ему не сразу удалось к этому привыкнуть.

Его операции, особенно вмешательства на позвоночнике, часто продолжались по многу часов. Сверхурочные не оплачивались и не компенсировались отгулами, предполагалось, что если профессор не успевает закончить операцию до конца рабочего дня, то он сам дурак и так ему и надо. Поэтому Миллер привык, что после трех часов дня операционная сестра начинает ныть, подгонять его и жаловаться на свою тяжелую долю. В принципе Дмитрий Дмитриевич признавал за ней это право и не одергивал, если сестра держалась в рамках приличия.

Каково же было его удивление, когда в положенное время он не услышал от Тани ни слова упрека! Он даже почувствовал себя неуютно. Чего-то не хватало, и Миллер внезапно принялся оправдываться:

— Очень сложный случай, поэтому так долго… Тут сплошные рубцы в зоне плечевого сплетения, пока нервы в них выделишь…

— Вы, главное, не волнуйтесь, — сказала Таня. — Работайте, на нас внимания не обращайте.

Профессор чуть ножницы не выронил.

Вообще-то язычок у нее был острый. Но грубоватые шутки, которые Таня иногда позволяла себе, почему-то не обижали.

Однажды Миллер ставил металлическую конструкцию при переломе позвоночника. Чертова конструкция, ничем не примечательный на вид набор железок, стоила три тысячи долларов, и профессор очень волновался, что может испортить такую дорогую вещь.

— Только бы не накосяпорить, — напряженно бубнил его ассистент Чесноков, у которого от мысли о том, какими огромными деньгами они сейчас ворочают, пропала вся обычная жизнерадостность и невозмутимость.

Миллер молча скрипел зубами, стараясь не думать, что с ним сделают родственники больного, если он неправильно прикрутит какую-нибудь гайку. Он вообще не любил синтетические конструкции. Насколько хорошо он понимал и ощущал человеческие ткани, настолько же беспомощным чувствовал себя лицом к лицу с техническим прогрессом. Поэтому он и взял в помощники Чеснокова, который в свободное время торговал на авторынке красками, имел автомобиль и считался среди женского коллектива крупным авторитетом по вбиванию гвоздей и закручиванию гаек. Хуже всего было то, что конструкция не подлежала повторной стерилизации, вскрытие упаковки до начала операции запрещалось, поэтому нельзя было заранее в спокойной обстановке изучить, как она устроена. Ознакомиться с ней удалось лишь перед самым началом операции, когда все уже надели стерильные халаты и перчатки, а Таня выложила элементы конструкции на свой столик. Изучая их, приходилось соблюдать конспиративные меры, ибо больной еще не получил наркоза и его могли насторожить восклицания вроде: «А эту хрень куда? Блин, как тут все непонятно! Вот чертова бандура!»

Но они справились! Миллер перенервничал, но конструкция поместилась как надо.

Для проверки профессор сделал интраоперационную рентгенограмму и, прежде чем ушивать рану, с законной гордостью полюбовался безупречным снимком. Конструкция встала как влитая.

— Ах, какой я молодец! Как у меня все хорошо стоит! — воскликнул Миллер и услышал в ответ:

— Рада за вас!

Таня откровенно смеялась, но профессор, вместо того чтобы отчитать ее за неуместную шутку, вдруг расхохотался сам.

Многие хирурги обращаются к операционным сестрам не по имени, а ласковыми прозвищами. Миллер никогда не нуждался в «лапочках», «детках» и «уважаемых». Обладая хорошей памятью, он знал по имени-отчеству всех сотрудников клиники.

Но вдруг обнаружил, что, называя новую сестру «Таня», неизменно думает о ней что-то вроде «солнышко мое».

Он решил, что с этим пора завязывать.

«Да, она милая и отзывчивая, но мы совершенно разные люди, — строго говорил он себе. — Она простая медсестра, к тому же много моложе меня, и этим все сказано. Допустим, я приглашу ее на свидание. О чем мы будем разговаривать? Ну сначала она расскажет о себе, потом я. Я, понятно, не скажу ей правды, и она скорее всего тоже. А потом? Обсудим сериалы? Леонардо Ди Каприо? Или без долгих предисловий ляжем в постель? Но я ее не хочу. Странно, мне хочется ее видеть, стоять с ней бок о бок на операции, но в постели я скорее всего потерплю позорное фиаско».

Дмитрий Дмитриевич представлял себе раздетую Таню — короткая шея, большая грудь, выпуклый мягкий живот… Нет, эти прелести не для него.

Глава 2

Понукаемый профессором Криворучко, Миллер поехал на заседание нейрохирургического общества. Валериан Павлович считал, что теперь Диме необходимо обрастать новыми полезными знакомствами и показывать себя. «Скоро ты будешь представлять всю кафедру, поэтому не имеешь права сидеть в своей норе! Яви себя миру!» — призывал заведующий. Миллер мог бы ответить, что прекрасно заявляет о себе регулярными публикациями в солидных журналах, но вместо этого собрался и поехал в Поленовский институт.

Бывая на разного рода научных конференциях, он всегда испытывал сложное чувство. Большинство коллег были, безусловно, могучими хирургами и прекрасными учеными, их выступления помогали Миллеру в его собственных научных изысканиях. Но в кулуарах маститые так любили хвастаться! Они вещали о том, как убрали метастаз из ромбовидной ямки, как сделали резекцию позвоночника при раке легкого… Миллер знал, какой адский труд стоит за всем этим, и убеждал себя, что человек, сутки простоявший у операционного стола, имеет право говорить о своих достижениях, но все же слушать коллег было почему-то неприятно. Дмитрию Дмитриевичу казалось: они вовсе не думают о том, что за каждой операцией стоит человеческая жизнь и судьба. Нельзя, думал он, так весело и гордо вещать о своих достижениях, будто ты оперируешь кроликов, а не людей. Он давно понял, что на научные сборища люди ходят не набраться новых знаний, а показать себя с лучшей стороны, пустить коллегам пыль в глаза.

Сам Миллер никогда не хвастался, но и не восхищался хирургическими подвигами других. Чтобы его не трогали, в перерывах между заседаниями он обычно курил с самым надменным выражением лица, чем прочно снискал себе репутацию гордеца и нелюдима.

Он устроился в последнем ряду. Огляделся — народ сидел жидковато, рядом с ним вообще никого не было, поэтому он с чистой совестью достал свой новый мобильный телефон.

Первый мобильник он приобрел, когда обходиться без него стало уже неприличным. Все, даже практикантки из училища, давным-давно не мыслили без него своего существования, а устанавливать местонахождение в клинике профессора Миллера приходилось по старинке — с помощью коммутатора и личного сыска. Кончилось тем, что администрация обязала его приобрести сотовый. В то время как раз проходила рекламная кампания новой сети, и Миллеру удалось почти бесплатно обзавестись простеньким телефоном. Дешевая сеть предоставляла абонентам связь ужасного качества, но для того чтобы понять, что коллеги нуждаются в помощи, ее вполне хватало.

Однажды ему позвонил Чесноков. Миллер традиционно побегал по комнате, крича «Алло, алло!» в поисках сигнала, и вдруг услышал:

— Вот жмот несчастный! Задолбал своей дешевой связью, немецкая морда! Охрипнешь, пока его дозовешься!

Дмитрий Дмитриевич изумленно уставился на трубку. Он не сразу сообразил, что Чесноков не слышал его, из чего заключил, что Миллер не слышит его тоже, вот и высказался от души.

— Своеобразно вы просите профессора о помощи, — сказал он холодно, придя в операционную, где Чесноков маялся в поисках плечевого нерва. — Вам что нужно, звонок другу или помощь зала?

Первое обозначало, что требуется простой совет от более опытного доктора, а помощь зала подразумевала, что более опытный доктор должен помыться на операцию и оказать практическую помощь растерявшемуся коллеге.

— Лучше уберите два неверных варианта, — хмыкнул Чесноков. Извиниться он даже не подумал.

После этого случая Миллер поменял оператора. Связь стала намного лучше, появились разные экзотические и, в общем, ненужные ему услуги, вроде фиксации непринятых звонков и голосовой почты, но зато и плата непомерно возросла. Раньше он покупал карточку за 150 рублей и надолго забывал об оплате, а сейчас… Только-только вырвал из бюджета пятисотенную, и пожалуйста — «вы приближаетесь к порогу отключения». Не слишком ли большая цена, чтобы его не называли жмотом и немецкой мордой?

Кроме того, купив телефон, Миллер вдруг понял, что людей, которым ему хотелось бы дать свой номер, очень мало. Звонили ему только по работе. Оказывается, он даже более одинок, чем думал…

Но недавно, повинуясь какой-то детской зависти, Дмитрий Дмитриевич поменял своего дедушку мобильных телефонов на роскошную, по его понятиям, модель. Его вдруг задело, что у клинического ординатора Чеснокова телефон на порядок лучше, чем у него, ведущего нейрохирурга города.

Истратив почти десять тысяч на продвинутый аппарат, Миллер тут же пожалел об этом. Познать все функции новой игрушки ему было не дано. Какой-то блютуз, MMS, выход в Интернет… «Да уж, как человек пользуется всего одним-двумя процентами своего мозга, так и я владею одним процентом опций своего мобильного», — вздыхал профессор, с трудом научившийся фотографировать с помощью телефона.

Сейчас, когда слушать докладчика было невыносимо скучно, Миллер занялся изучением меню.

Выступал профессор Максимов. Он был старше Миллера лет на десять, но тоже еще считался молодым профессором. Миллер знал его со своих студенческих времен.

Это был высокий худой брюнет, которого природа замыслила создать красавцем, но с задачей не справилась. Казалось бы, все в порядке — высокий лоб, большие черные глаза, крупный прямой нос и чувственный рот. Максимов не лысел, его густые волосы лежали красивой аккуратной волной. Но что-то смутное, неуловимое делало это лицо неприятным. Омерзительным, говорил прямолинейный Криворучко. Может быть, скошенный подбородок или слишком яркие губы, которые Максимов пытался замаскировать усами? Или мрачный взгляд тусклых глаз? Валериан Павлович выходил из себя при каждом упоминании о профессоре Максимове, называл его «гнида» и «ржавые мозги» и без колебаний определял у него эпилептоидный склад личности.

У них имелись основания не любить Максимова. В свое время он был назначен официальным оппонентом на защите докторской диссертации Миллера.

Как было принято, Дмитрий Дмитриевич повез ему экземпляр работы, бутылку хорошего коньяка и «болванку» максимовского отзыва. Обычно коньяк выпивается, диссертация проглядывается по диагонали, в отзыв вписываются замечания, «не снижающие научной ценности работы», а потом оппонент выступает на заседании ученого совета, участвует в банкете, и на этом его обязанности завершаются. Но профессор Максимов был не из таковских!

Работа Миллера была новаторской. Хирургия метастатических опухолей позвоночника находилась еще в зачаточном состоянии, и вполне рядовые для современного человека вещи выглядели тогда дерзким вызовом официальной медицине.

— Я не могу согласиться с вашими идеями, — сообщил Максимов. — То, что вы предлагаете, — это утопия, дикость, бред.

— Вы и не должны соглашаться! На то вы и ученый, чтобы иметь свое мнение.

Но вместо того чтобы написать отзыв, Максимов стал требовать переделать работу. Он считал, что необходимо сравнить отдаленные результаты у больных, перенесших операцию, и тех, кто получал симптоматическое лечение. Но это было невозможно, поскольку операции, которым посвящалась диссертация Миллера, стали проводиться всего три года назад, и не прошло еще достаточно времени, чтобы отследить отдаленные результаты. Кроме того, операции эти делались обычно по жизненным показаниям, то есть в первую очередь Миллер устранял непосредственную опасность для жизни больного, а потом уже задумывался о влиянии операции на избавление от опухоли.

Диссертацию сняли с защиты. Из-за бюрократической процедуры поменять содержание работы было проще, чем оппонента, и Миллер, скрипя зубами, принялся переписывать ее. Он часами сидел в сыром и холодном архиве, перебирая кучи историй болезни, чтобы подтвердить вполне очевидную истину — люди с метастатическими опухолями позвоночника, не получив специального лечения, быстро становятся инвалидами и умирают.

За два месяца диссертация была переделана. По мнению научного консультанта Криворучко, она изменилась к худшему, глава об отдаленных результатах выглядела уродливым грибом-паразитом на стройном дереве миллеровской хирургической мысли, но с этим уже ничего нельзя было поделать.

Однако Максимов не угомонился. Изучив переделанную работу, он сказал, что все равно идеи Миллера псевдонаучны, поэтому отзыва он писать не будет.

«Все-таки вы еще очень молоды для докторской диссертации, — снисходительно улыбнулся он. — Давайте поступим так: принесите мне все, что написали, я посмотрю, посоветую…»

Между тем день защиты был уже назначен.

— Вы не можете отказаться дать отзыв, — сказал Миллер, — поскольку это входит в круг ваших должностных обязанностей. Но вы имеете полное право дать отрицательный отзыв. Пишите все, что считаете нужным. Я даже не буду настаивать на том, чтобы вы заранее ознакомили меня с содержанием отзыва, хотя это тоже ваша обязанность. Встретимся на защите, и пусть члены ученого совета нас рассудят.

И Максимов струсил! Понимая, что в честной схватке Миллер легко одержит победу и, если захочет, выставит его, Максимова, идиотом, он написал положительный отзыв, причем в разделе «замечания» указал лишь на стилистические неточности.

Защита прошла блестяще.

С тех пор утекло немало воды, но два профессора продолжали здороваться сквозь зубы. В принципе Миллер не держал зла на несчастного Максимова и даже уважал его за трудолюбие и упорство. Максимов действительно пахал как проклятый, но вспахивал он, увы, бесплодную почву… Это был классический случай человека не на своем месте. Наверное, он и сам понимал, что до профессорского уровня не дотягивает, ведь ученый должен быть не только добросовестным статистиком, но еще и генератором идей. А у Максимова, кажется, не хватало даже фантазии своровать научную мысль у какого-нибудь молодого талантливого ученого.

Но Криворучко при упоминании Максимова заводился с пол-оборота.

«Выше галстука он настоящий Буратино! То есть голова у него деревянная, — пояснял профессор для непонятливых. — Наш доблестный друг вползает в науку задницей вперед, собирая и обобщая никому не нужный материал, в сто пятый раз доказывая очевидные истины. Изливает чернильные облака, как осьминог, дурость свою маскирует».

Максимов был профессором медицинского факультета университета, недавно его назначили главным нейрохирургом города. Миллер не знал, имел ли он покровителя или достиг своего положения благодаря трудолюбию. Как бы то ни было, Дмитрий Дмитриевич считал себя обязанным уважать человека, добившегося таких успехов.

Хирургом Максимов был слабым, самостоятельно делал только самые простые операции, из-за чего в городе над ним подшучивали. Миллер, наоборот, считал, что трезво оценивать свои возможности и не рисковать чужой жизнью в угоду собственным амбициям — прекрасное качество.

…Несколько минут он честно слушал оратора — вдруг порадует общественность свежей научной идеей? Увы, чуда не случилось, шел обычный нудный бубнеж о применении новых методов физиотерапии в лечении корешкового синдрома. От скуки Миллер послал шутливую эсэмэску Веронике Смысловской, потом попытался освоить игру «Черви», но ничего не понял и отказался от этой затеи. Убрав телефон, он уставился на докладчика, лениво размышляя, почему его так бесят хорошие манеры Максимова и его пристрастие к классическому стилю в одежде.

Максимов неизменно носил костюмы с галстуками и невыносимо напоминал в них гробовщика, даже если костюм был не черным. Миллер не считал себя знатоком мужской моды и не мог определить, куплен костюм в хорошем магазине или на ближайшем вещевом рынке, но каково бы ни было его происхождение, на максимовской фигуре он всегда сидел уныло.

Сам Дмитрий Дмитриевич рос в семье с петербургскими аристократическими корнями и до автокатастрофы, унесшей жизнь отца и рассудок матери, успел получить хорошее воспитание. Казалось бы, он должен был ценить манеры коллеги, который всегда вставал, если в комнату входила женщина, и никогда не путал, следует подать руку самому или дождаться, пока это сделает старший товарищ. Речь Максимова изобиловала интеллигентскими: «соблаговолите» и «окажите любезность», но почему в его обществе Миллер чувствовал себя так, словно тот беспрерывно скребет вилкой по тарелке? Почему, когда Максимов подавал старой профессорше руку, помогая сойти с трибуны, всем казалось, будто происходит что-то неприличное?

Сегодня Миллер твердо решил избежать личного общения с Максимовым. После доклада он взял портфель и направился к выходу.

— Дмитрий Дмитриевич, куда же вы? — остановил его сладкий голос.

— В клинику. Я очень спешу, — совсем по-д'Артаньяновски ответил Миллер.

— А как же чай? Попробуйте, здешние сотрудники заваривают его великолепно. Заодно и побеседуем. Вы ведь не откажете в беседе главному нейрохирургу города? — И, ухватив Миллера под локоть, Максимов увлек его в широкий коридор, где по традиции стоял чайный стол.

Симпатичная девушка — скорее всего аспирантка, — улыбаясь, подавала чашки. Оценив очаровательные ямочки на ее щеках, Миллер на всякий случай далеко отходить не стал.

— Дмитрий Дмитриевич, прежде ответьте, почему вы не отреагировали на мой запрос, а потом уж будете флиртовать с девушкой.

— Какой запрос?

— Вы должны были сообщить мне о структуре заболеваемости у пациентов, поступивших в клинику за последние полгода.

— Что вы говорите… Я не знал.

— Разве вы не получили мое письмо? Я послал его на имя Криворучко, но он должен был поручить это дело вам.

Насколько Миллер знал своего шефа, письмо давным-давно покоилось в мусорной корзине. Скорее всего Криворучко, увидев на конверте фамилию отправителя, даже не стал его распечатывать.

— Я не знал, что мы с профессором Криворучко что-то вам должны. — Миллер не удержался от хамства.

— Но разве вы не знали, что меня назначили главным нейрохирургом города?

— Знали. Но мы знаем и круг обязанностей для этой должности. Это консультативный пост. Помогать в лечении сложных случаев, быть арбитром на ЛКК — милости просим. Но вы же не стали нашим начальником, правда?

Миллер заметил, что стоящие неподалеку коллеги прислушиваются к их разговору.

— В первый раз встречаю такого авантюриста, даже флибустьера от хирургии! — Максимов напряженно хохотнул и посмотрел на коллег, приглашая посмеяться над собственной шуткой.

Миллер пожал плечами и покосился на аспирантку, подававшую чай. Девушка поймала его взгляд и игриво улыбнулась. Она была такая хорошенькая на фоне высокого стрельчатого окна… Тонкие пушистые волосы выбились из прически и золотились легким облачком в солнечных лучах. Неожиданно Миллер вспомнил о Тане Усовой и понял, что знакомиться с этой аспиранточкой не станет…

— Пусть я не имею права вам приказывать, но просьбу старшего товарища вы могли выполнить? — продолжал Максимов. — Или вы не желаете заниматься нашими пигмейскими делами, а только решаете проблемы мирового масштаба?

«Представь себе, решаю, — хотел огрызнуться Миллер. — Во всяком случае, ты не публиковался ни в одном иностранном журнале, а у меня таких статей больше десятка!» Но вслух он миролюбиво произнес, что не стоит ссориться из-за всяких бумажек. Аргумент оказался не слишком удачным, и Максимов легко парировал его:

— Это не всякие бумажки, а важная и ответственная часть нашей работы. И если вы игнорируете ее, это еще не значит, что с другими частями вы справляетесь лучше других.

— Да, наверное, — пробормотал Миллер, но все же не удержался и спросил: — Я лично не видел вашего письма, скажите, какой запрос в нем содержался?

— Я всем руководителям клиник разослал одинаковые запросы. Не ответили только вы.

Коллеги, прислушивающиеся к разговору, посмотрели на Миллера с завистью. Им, измордованным бюрократической перепиской, наверное, не приходило в голову, что не на все запросы необходимо отвечать.

Выслушав пространные объяснения Максимова, Дмитрий Дмитриевич вздохнул и сказал:

— Боюсь, я все равно не смог бы ответить на ваш запрос. Как я могу судить о структуре заболеваемости на примере пациентов нашей клиники? Изучать заболеваемость в клинике — то же самое, что изучать частоту наступления беременности на примере пациенток роддома. Или частоту смертности в морге. Может быть, вы имели в виду нозологическую характеристику[2] больных?

— Не ваше дело, что я имел в виду! — вспылил Максимов и кинул на Миллера тяжелый взгляд.

— В таком случае я вообще не понимаю, что вам от меня было нужно. Извините, я действительно спешу.

Вернув чашку девушке, Миллер отправился на выход. Кажется, его провожали восхищенные взгляды.

В клинике он рассказал Валериану Павловичу о стычке с Максимовым. Криворучко рассмеялся, но потом помрачнел.

— Зря ты так, — пробормотал он, открывая нижний ящик письменного стола, где всегда хранилась бутылка коньяка для экстренных случаев.

— У вас же сегодня прием, — напомнил Миллер.

— Прием спиртных напитков, — парировал старый профессор. — Подождут, не сахарные.

Миллер поморщился. Оба профессора не любили вести амбулаторный прием. Теоретически это был способ заработать, но подавляющее большинство пациентов, судя по одежде и аксессуарам, людей отнюдь не бедных, заявляло, что они от профессора такого-то или депутата сякого-то, и это означало, что платы с них брать нельзя. Бывало, что на прием приезжали тяжелые больные, которым трудно было ждать в очереди, но другие пациенты практически никогда не пропускали их вперед. Однажды девушка с недиагностированной вовремя внутричерепной гематомой досиделась до дислокационного синдрома[3], и Миллеру пришлось срочно ее оперировать. Прежде чем девушка упала в коридоре, она долго жаловалась на тошноту и головокружение, но никто не пропустил ее без очереди.

— Напрасно ты злобишь Максимова, — тяжело вздохнул Криворучко. — Он очень злопамятный. Пока ты под моим крылом, он не сможет тебе напакостить, но ведь скоро ситуация изменится.

— Может быть, вы еще поработаете?

— Нет, возрастной ценз, сам знаешь. Да и достала меня уже руководящая работа. А тебе надо расти, Дима. Человек должен постоянно развиваться. Если ты к тридцати годам достиг того, к чему другие приходят только к концу жизни, это не значит, что теперь ты можешь почивать на лаврах. Стоит только расслабиться, моментально деградируешь. Да и кафедре нужна молодая кровь!

Миллер махнул рукой и поднялся помыть рюмки.

— Иногда, Валериан Павлович, я чувствую себя старше вас, — сказал он. — Да, я, простите за нескромность, хороший хирург и ученый, но это еще не значит, что я буду хорошим руководителем. Тем более в коллективе меня не любят.

— А это и не нужно, — хмыкнул Криворучко. — Тебя уважают и боятся, значит, не посмеют игнорировать твои распоряжения.

— Но будут ли мои распоряжения полезными?

— Начальник, Дима, всегда прав, — гордо заявил Криворучко. — Как-нибудь справишься. Я помогу на первых порах, ведь профессором-консультантом ты меня оставишь?

Миллер пообещал, что возьмет Криворучко на любую должность, которую тот пожелает, и отправился к себе.

— Таня? — обрадовался он, увидев возле своей двери кругленькую фигурку.

— Дмитрий Дмитриевич, я хочу вам сказать…

— Сейчас… — Миллер завозился с ключами. Сердце его, казалось, увеличилось в размерах и колотилось быстро-быстро, словно он только что пробежал кросс. — Выпьете со мной чаю? — Ему с трудом удавалось сохранять свой обычный холодный тон.

— Ой, что вы! Это неудобно…

— Очень удобно. Вы сколько раз угощали нас после операций?

Конфузясь, Таня зашла в кабинет.

— Не будем считаться визитами, — улыбнулась она и села на краешек стула. — Я просто хотела сказать…

— Сначала чай! — невежливо перебил Миллер.

— Дмитрий Дмитриевич, я зашла предупредить, что уеду на несколько дней. До конца недели вам придется работать с другими сестрами. По плану у вас две трепанации и одна операция на плечевом сплетении. Я укомплектовала все три набора, положила ваши любимые инструменты, так что вы предупредите сестру, которая будет с вами работать.

Она поднялась со стула, но Миллер решительно взял ее за локоть и усадил обратно.

— Куда же вы? Чайник вскипел. И, если не секрет, куда вы уезжаете?

Она хихикнула:

— Отправляют на учебу.

— Вас учить — только портить.

Миллер налил Тане чаю в парадную чашку. Эта невесомая, почти прозрачная чашка со строгим греческим рисунком досталась ему от бабушки. Миллер редко пил из нее, боялся разбить. Глядя на чашку, он вспоминал бабушкины руки, ласковые и нежные, с безупречным маникюром и множеством старинных колец. Поэтому и привез вещицу в клинику, где проводил большую долю времени.

— Спасибо за комплимент, но без этих курсов мне не подтвердят категорию.

— У вас уже есть категория? — удивился он.

— Конечно! — Напористое «оканье» казалось Миллеру дивной музыкой. Ему хотелось, чтобы она говорила, говорила без умолку, четко и распевно выговаривая гласные. — Высшая, я ведь уже тринадцать лет работаю.

Он недоверчиво уставился на медсестру.

— Вы что, сразу после детсада попали в училище? Вам же лет двадцать, наверное?

— Двадцать девять.

— Не может быть!

— Это я из-за маленького роста так молодо выгляжу.

— Не только из-за роста. Никогда не встречал у дам ваших лет такого задорного взгляда, — буркнул Миллер. — Но это же очень хорошо, что вы взрослая. Теперь я смогу держаться с вами на равных, а то мне все время хотелось погладить вас по головке и купить вам воздушный шарик.

Таня засмеялась. К чаю она не притронулась: то ли стеснялась, то ли поймала нервные взгляды, которые Миллер бросал на любимую чашку.

— Хорошо, что не в угол поставить. Но вообще-то двадцать лет тоже вполне солидный возраст.

Дмитрий Дмитриевич презрительно приподнял бровь, и тут, как по заказу, дверь кабинета приоткрылась. С несвойственной ему резвостью в помещение вбежал Чесноков, обычно передвигавшийся по клинике со скоростью черепахи.

Халат клинического ординатора был расстегнут, на его шее болтались сразу две хирургические маски, а голову венчал женский одноразовый медицинский берет.

— Вот полюбуйтесь, Таня, на человека в солидном, по вашему мнению, возрасте. Что за вид? Почему у вас берет на голове?

— Смейтесь-смейтесь, — пробасил Чесноков и бесцеремонно плюхнулся на свободный стул. — В супермаркете «Максихауз» теракт! Чаю мне здесь дадут?

Два года назад Чесноков спас Миллера от ножа впавшего в безумие больного и с тех пор стал обращаться с профессором, как с любимым, но, увы, слабоумным дядюшкой. Дмитрий Дмитриевич хотел бы покончить с этой фамильярностью, но не мог — всякий раз он вспоминал, как хладнокровно Чесноков скрутил алкоголика, привезенного в клинику с черепно-мозговой травмой. Неизвестно, сколько народу тот успел бы ранить до появления охраны, если бы не мужество ординатора.

— Самообслуживание. — Миллер показал на чайник и заварку. — Какой еще теракт, Стас?

— Черт его знает. Распорядились всех оповестить насчет боевой готовности. У вас мобильный опять не работает, вот я и прибежал. С ног сбился. Когда вы наконец освоите сотовую связь?

— Что, уже везут пациентов?

— Вроде нет пока.

— Ой, а я что сижу? — спохватилась Таня. — Мне надо в оперблок, наверное, девчонки уже дополнительные операционные разворачивают.

И она умчалась.

— Кто главный? — Миллер достал сигареты, угостил Чеснокова и закурил сам.

— Криворучко, само собой. Он побежал в приемное отделение, разгонять плановых больных. Невропатологов обязал остаться на рабочих местах — они будут ассистировать на операциях при массовом потоке больных. Вы с ним будете на сортировке пострадавших, как самые опытные, а мы уж в операционной займемся.

Миллеру очень хотелось сказать, что ставить Чеснокова самостоятельно оперировать — это тоже теракт, но сейчас, в преддверии тяжелой и долгой работы, обижать его было нельзя. Да и на кого еще можно было рассчитывать? Опытные хирурги должны принимать пострадавших и решать — кого сразу в операционную, кто может подождать, а кто требует только консервативной терапии. Это азы медицины катастроф. Значит, они с Криворучко работают в приемном покое, а все остальные доктора у них примерно такие же, как Чесноков. Просто Чесноков не цитирует с умным видом иностранные журналы и не злоупотребляет медицинскими терминами. Если показать миелограмму[4] ему и другому клиническому ординатору, Белову, и спросить, что они на ней видят, Чесноков скажет: «Хрен его знает», а Белов с важным видом произнесет: «Безусловно, какой-то патологический процесс присутствует». Смысл, конечно, один и тот же, но Стас считается туповатым парнем, а Белов — интеллигентным, мыслящим юношей.

— Я надеюсь на вас, Стас. Только прошу: работайте аккуратно, не спешите, сколько бы каталок с больными ни стояло под дверью. Помните, если я не привезу пациента сам и не потребую немедленно освободить для него стол, значит, время у вас есть. И не обращайте внимания, если анестезиолог или медсестра начнут упрекать вас в медлительности и неловкости. Впрочем, разумный совет лучше принять.

Миллер вздохнул и полез в портфель за бутербродами:

— Давайте-ка поедим. Война войной, а обед по расписанию.

Чесноков вонзил крепкие зубы в бутерброд с колбасой.

Неизвестно, сколько времени им придется провести на ногах. Оба положили себе в чай по четыре ложки сахару, и на всякий случай Миллер открыл коробку шоколадных конфет. Конфеты были старыми, наверняка коробка прошла сложный жизненный путь, прежде чем попала к профессору, но зато каждая конфета была завернута в фольгу, и Дмитрий Дмитриевич положил несколько штук в карман — подкрепляться в ходе работы.

— А вы в курсе, что вы — комбустиолог[5]? — спросил Чесноков с набитым ртом.

— Я? — оторопел Миллер. — Первый раз слышу. Я вообще в ожогах не разбираюсь, даже не помню, как площадь определять.

— Придется вспоминать. На период массовых поступлений вы отвечаете за пострадавших с термическими поражениями. Криворучко главный вообще, вы — по ожогам, Татьяна Всеволодовна — по переливанию крови. Она так ругалась, когда я ей об этом сообщил! Она же невропатолог, кровь последний раз лет двадцать назад переливала, а сейчас вообще методика другая. Но ничего, я к ней нашу процедурную сестру послал, она у меня обучена…

— Чесноков! — возмутился Миллер. — Вы что, не знаете, что хирург гибнет на трех вещах — на водке, женщинах и переливании крови?! Какая еще процедурная сестра?

Переливание крови является сугубо врачебной процедурой. Как говорил миллеровский преподаватель физиологии — это вам не фигня какая-нибудь, а пересадка ткани. При всей простоте проб на совместимость крови донора и реципиента, закон требует, чтобы их проводил дипломированный врач, прошедший специальные курсы. Занятие это нудное. Сначала нужно получить кровь в отделении переливания под роспись, потом взять пробу крови у пациента и прокрутить ее на центрифуге. Потом требуется еще раз определить группу донорской крови, содержащейся в пакете, смешать ее каплю с каплей сыворотки больного на стекле и в пробирке, выждать пять минут и проверить, нет ли агглютинации, то есть створаживания, а потом записать переливание в истории болезни и в двух журналах. Ясно, что желающих заниматься всем этим было мало, и отдуваться приходилось Чеснокову, как самому молодому. Вот он, значит, и нашел выход — подлизался к пожилой процедурной сестре, которая раньше, работая в сельской больнице, иногда вынужденно занималась совмещением крови. Поддавшись уговорам Чеснокова, она и в клинике взяла эту работу на себя. Ему оставалось только расписываться.

— Да вы что, Анне Петровне не доверяете? — удивился Чесноков.

Миллер сполоснул чашки и убрал их в шкаф.

— Если она ошибется, в тюрьму сядете вы, Стас. Ладно, пойдемте в приемное. Ну вы и гусь. В городе теракт, я, второй человек в клинике, сижу, ничего не знаю, а вы уже всем распорядились. Может, вы и кафедру возглавите вместо меня? Вы в институте как учились?

— На тройки в основном.

— Значит, будете прекрасным руководителем.

— Просто я давно тренируюсь на рынке; там, если всех в кулаке не держать, без прибыли останешься. Вы тоже научитесь. Мобильный только не выключайте, и все нормально будет.

В приемном все уже было готово. Больных подняли в отделения, из реанимации выкатили резервные аппараты ИВЛ[6], в комнате дежурного врача сидели анестезиологи с интубационными наборами наготове.

Возле диспетчерской страдал нейроофтальмолог, который, оказывается, числился главным специалистом по боевым отравляющим веществам.

— Я окулист! — набросился он на Миллера. — Откуда мне знать все эти зарины, заманы, фосгены? Хоть бы предупредили заранее, методичку какую бы выдали!

— Давай махнемся. Ты будешь ожоговедом, а я военным токсикологом.

— А смысл?

— Я не понимаю ни в том ни в другом, так, может быть, ты хоть ожоги знаешь?

Они вышли на крыльцо — посмотреть, не везут ли уже больных, а заодно и покурить.

Стоял теплый осенний вечер, солнце давно закатилось, в белом низком небе едва виднелся узкий серп месяца. На улице гудели застоявшиеся в пробках машины, нетерпеливо позванивали трамваи, и казалось странным, что вот-вот этот обычный гул будет перекрыт воем медицинских сирен.

Окулист сжал в зубах беломорину с таким видом, будто хотел не выкурить, а съесть ее.

Хлопнула дверь, и на крыльце появился Криворучко.

Он пыхтел, шумно переводил дух и тут же притопывал от нетерпения, соображая, куда бежать дальше.

Валериан Павлович был выдающимся стратегом и энергичным тактиком. Другими словами, он мог придумать прекрасный план действий, а потом активно мешать его исполнению, лично контролируя каждую мелочь и внося сумятицу в ряды коллег, перестающих понимать, за что же они отвечают. И в этой атмосфере хаоса Криворучко чувствовал себя как рыба в воде.

— Ты чего тут прохлаждаешься? — набросился он на офтальмолога. — По агентурным данным, террористы применили химическое оружие, так что иди давай, листай справочники. А ты, Дима, можешь расслабиться, пожара там вроде нет. Ожоговые не предвидятся.

— Эх, зря я не поменялся! — пожалел офтальмолог. — Но, Валериан Павлович, что же мне делать? Я…

— Да ладно, успокойся! — Криворучко неожиданно захохотал. — Сейчас позвонили, дали отбой. Никакого теракта, просто конкуренты подложили в супермаркет хлопушки с сероводородом. Но потренироваться лишний раз не вредно.

Он взял у Миллера сигарету, затянулся и посуровел:

— Выяснилось, что никто ив вас не знает своих специальностей по гражданской обороне. А если бы, не дай Бог… Что бы мы делали после газовой атаки или пожара?

— Но существуют специализированные центры, — сказал Миллер. — Токсикология есть в Институте скорой помощи, в Военно-медицинской академии, еще в паре больниц. И ожоговых центров несколько. Туда пусть и везут.

— Избаловались вы, ребятки. А если на соседней улице трагедия случится, да еще в час пик, когда по всему городу пробки? Пока до Купчино довезут, только патологоанатом будет нужен. Время такое, что мы должны быть готовы ко всему.

Пообещав исправиться и овладеть искусством лечения ожогов, Миллер отправился в операционные, хотя Криворучко настойчиво приглашал его навестить начатую бутылку коньяка.

— Хочу посмотреть, как они там расконсервировали запасной блок, — объяснил Дмитрий Дмитриевич.

В оперблоке все выглядело непривычно. Широкий коридор оказался заставлен аппаратами ИВЛ, сломанными операционными столами, передвижными лампами и прочим барахлом, вытащенным из резервной операционной.

Теперь предстояло все поставить на место, и старшая сестра Ирина Анатольевна последними словами ругала Криворучко, который не разобрался в ситуации и заставил женщин заниматься тяжелой и бессмысленной работой.

— Классическая ситуация: не спеши выполнять приказ начальства, его могут и отменить, — засмеялся Миллер. — Зато нам закрыли прием до десяти вечера.

— Радость-то какая! — фыркнула старшая сестра. — Сейчас бездельем маяться, чтобы потом всю ночь ишачить! — И, показывая пример подчиненным, она налегла плечом на наркозный аппарат.

По стандарту, все медицинское оборудование оснащено колесиками и является передвижным. Но у этих древних приборов колесики давно проржавели, а кое-где и отвалились, так что транспортировка действительно была трудным делом. Оборудование отчаянно скрипело, оставляло на плитке пола глубокие царапины и норовило рухнуть на грузчиков поневоле.

Миллер вызвался помогать. Держась как можно непринужденнее, он пристроился в пару к Тане.

«Она совсем мне не нравится, — думал профессор, при каждом мимолетном прикосновении к ней ощущая волнение плоти, — то есть абсолютно не в моем вкусе. Хороший работник и приятный человек, но не секс-бомба».

Они взялись за операционный стол. Пытаясь сдвинуть с места этого мастодонта русской хирургии, Миллер смотрел, как на другом конце стола Таня морщится от напряжения, и голова его кружилась от желания…

«Поведу ее к себе, — решил он, — и будь что будет!»

Но пока он собирался с духом, переодевался, курил, Таня ушла домой. Миллер даже не успел попрощаться с ней перед ее курсами.

Глава 3

Оказывается, он был влюблен!

Клиника без Тани казалась ему пустыней, и Миллер, как подросток, считал дни до ее возвращения.

«Дело даже не в том, что она удивительно добрая и самоотверженная девушка, — думал он. — Мне хочется стать таким же, как она, хочется вновь полюбить мир. Рядом с ней мне удастся это сделать. Она потихоньку, исподволь, по капельке напитывает меня любовью к людям, как человека после долгого голодания начинают осторожно кормить — сначала по ложечке, потом еще и еще… Лишь бы ей было со мной хорошо».

Миллер намывал свои комнаты в коммуналке, стелил на кровать новое белье и ходил в магазин за хорошим кофе и шоколадом.

Первая часть воскресенья прошла за хозяйственными хлопотами. Вечером профессор начал размышлять, можно ли позвонить Тане на мобильный и пригласить ее в гости, или это неудобно.

«Она может обидеться, — думал он, понимая, что на самом деле боится сам. — Ведь по телефону всего не объяснишь. Вдруг она решит, что я просто хочу развлечься? Она ведь не знает, что я ее люблю. Говорят, что женщины всегда это чувствуют, но я очень сдержанный человек! Лучше завтра. Предложу ей отпраздновать окончание курсов. Черт с ним, сразу сделаю предложение. Женюсь! Какие могут быть игрушки?»

Миллер нервно похохатывал и боялся, что не дождется завтрашнего дня.

Утром он провел конференцию, сделал обход и отправился в оперблок. Тани нигде не было, и ему пришлось притворяться, что он пришел взглянуть на график операций.

«Может быть, она не вернулась с курсов? Она сказала, что обеспечила меня инструментами до конца недели, но ведь она не говорила, что выйдет на работу именно в понедельник. Значит, у меня есть легальный повод ей позвонить, узнать, когда она собирается на службу. Вот сейчас покурю и позвоню. Из своего кабинета, где нет любопытных ушей».

Он вышел на площадку черной лестницы. Серые бетонные ступени, перила из железных пластин, кое-где оторванных и торчащих в пролет железными щупальцами. На стенах с осыпающейся грязно-розовой краской — воззвания сексуального и политического толка. Угол возле помойного ведра в изобилии испещрен следами тушения сигарет. Миллеру стало противно, и он поднялся на один пролет. Там обнаружилась такая же картина. Тяжело вздохнув, он закурил.

Внизу хлопнула дверь, и послышались женские голоса — сестры вышли на перекур.

— Ну, Тань, как тебе с фашистом работается? — донеслось оттуда.

Миллер навострил уши. Подслушивать, конечно, нехорошо, но он же не знал, что они сюда придут! Чистая случайность. А после того как его назвали фашистом, обнаруживать себя просто неудобно, это сконфузит невоздержанную на язык сестру.

— Нормально. И почему вы все так его не любите? Странно даже.

В ответ раздался дружный смех.

— Знаешь, с тобой он стал как-то добрее. — Миллер узнал голос старшей сестры Ирины Анатольевны. — И не только к тебе, но и к нам, грешным. Разве мы могли представить, что он будет помогать нам таскать этот чертов хлам?

— Это уж точно, — подтвердила другая сестра, Дмитрий Дмитриевич не узнал ее по голосу. — Попроси мы его раньше, смерил бы нас уничтожающим взглядом и сказал: «Хорошо, я еще и инструменты за вас помою. А вы не окажете ли мне ответную любезность — не прооперируете ли аневризму сонной артерии?»

Миллер чуть не поперхнулся дымом. Именно так он бы и сказал, слово в слово.

— Не знаю, что это на него вдруг нашло, — продолжала неузнанная сестра. — Но боюсь, когда у него припадок доброты закончится, мы все огребем по полной. Уж он-то найдет способ наверстать свое, фашист недобитый.

— Девочки, а за что вы его фашистом зовете? — Голос Тани он не перепутал бы ни с чьим.

— Такой и есть! Вредный злобный гад. Конечно, ты ему угождаешь, и у него пока нет повода тебя гнобить. Но вообще не обольщайся, он ненавидит тебя так же, как все остальное человечество.

Миллер и не предполагал, что у Ирины Анатольевны, которую он уважал и ценил, сложилось такое нелестное мнение о его персоне!

— Нет, фашистом я бы его не назвала, — задумчиво протянула Таня. — И сдается мне, он совсем не злой. Просто бесстрастный и холодный человек. Так что если уж выбирать ему прозвище, то я бы предложила «мессир».

Опять раздался дружный хохот, а Дмитрий Дмитриевич подумал, что истина «подслушивающий человек рискует услышать много для себя неприятного» подтверждается на все сто.

— Нет, правда, девочки. Как и дьявол, наш Миллер не способен на сильные чувства. Зато холодность позволяет ему быть справедливым и объективным, а мы за это считаем его злым. На самом деле он просто несчастный человек, он завидует нам, как Воланд.

— Таня, что ты несешь? При чем тут Воланд?

— Воланд тоже бесстрастный и тоже завидует людям. Поэтому и вводит в искушение, играет на человеческих страстях, чтобы в очередной раз убедиться, что они толкают людей только на грех и некрасивые поступки. Наш, конечно, дьявольским промыслом не занимается, но ему тоже приятно лишний раз убедиться, насколько мерзок род людской.

Он не думал, что ему будет так больно слушать Таню! Вероника Смысловская сказала, что он не способен на любовь, но у нее были к тому основания. И бесстрастным она его не обзывала. А Таня, да как она могла? После того как он месяц проработал с ней бок о бок, и каждый его вздох, каждое движение были наполнены мучительной нежностью… Путь она не поняла его любви, но назвать его холодным… Наслушалась бабских россказней, только и всего!

— Ты тут целую философию развела, оперируешь вселенскими понятиями, а на самом деле все гораздо проще — твой любимый профессор просто злобный эгоист. Поэтому до сих пор и не женат.

— Вообще-то злобные эгоисты тоже имеют право на счастье, — заметила Таня. — Он же не виноват, что такой уродился.

— А женщина виновата? Чем жить с таким занудой, лучше сразу повеситься.

«Ну и повесься!» — злобно пожелал Миллер. А он-то думал, что, несмотря на ненависть к нему как к штатной единице, его жениховский рейтинг остается в коллективе высоким. До этого момента он был убежден, что любая сотрудница, получив от него предложение руки и сердца, ответит моментальным согласием.

— Он может быть очень счастлив в браке, — заступилась Таня. — Знаете же, один любит, другой позволяет себя любить. Позволять себя любить — это тоже дорогого стоит. Понять, как сильно тебя любят, принять чужую любовь и ответить на нее благодарностью — пожалуй, это даже труднее, чем любить самому. Обычно как бывает? Если человек влюбляется в нас, мы сразу же начинаем считать его своей собственностью и относимся к нему хуже, чем к верной собаке. Чем самоотверженнее он любит, тем сильнее мы презираем его, беззастенчиво пользуясь его услугами, а сами сохнем по какому-нибудь красавчику, который нас и знать не хочет. Мало у кого хватает мужества сказать: вот человек, для которого я — центр Вселенной. Спасибо ему, что он выбрал меня из всего остального человечества, что я — самый главный человек в его жизни. Я — обыкновенная женщина, стала для него чудом.

— Как поэтично! — фыркнула Ирина Анатольевна.

— Зато правда! — отрезала Таня. — Меня этому мама учила. Она выходила за отца без любви, он взял ее буквально измором, но я никогда не встречала более счастливой пары. Она вовремя поняла, что нужно быть благодарной за любовь.

Разговор плавно перетек на темы, не имеющие прямого отношения к Миллеру, и он осторожно поднялся на третий этаж, чтобы окольным путем пробраться к себе в кабинет. Встречаться с кошмарными тетками ему совершенно не хотелось.

Вернувшись в каморку, он вымыл лицо холодной водой, посмотрел в зеркало и строго сказал себе: «Любовь умерла!» Поймал себя на том, что у него появляется привычка разговаривать со своим отражением — верный признак полного одиночества, и расстроился окончательно.

«Надо же, чуть было не женился на сентиментальной дуре, которая верит книжным представлениям о любви, а на досуге размышляет о философских аспектах романа «Мастер и Маргарита». Причем размышления эти дают очень скудный результат! Вот нахалка, она еще пытается анализировать мою личность! Ни черта не зная обо мне, опираясь на сплетни глупых баб. Вылепила из меня героя слюнявого женского романа. Нет, такого бреда я давно уже не слышал!»

На душе было тошно. Миллер открыл шкаф, мечтая найти там что-нибудь успокоительное.

— Прошла любовь, завяли помидоры, сандальи жмут, и нам не по пути! — продекламировал он вслух, убедившись, что коварный Криворучко стащил у него все запасы.

«Значит, она записала меня в бесчувственные личности! А сама, надо понимать, крупный спец по любви! Господи, спасибо, что ты сделал меня невольным свидетелем этой душераздирающей беседы! Какого бы я свалял дурака, если бы сделал предложение! Эта экзальтированная особа тут же решила бы, что безмерно меня любит, и я должен был бы каждую минуту ценить ее чувства и благодарить за них. В мою любовь она бы никогда не поверила, потому что ей удобнее считать меня холодным и мрачным типом».

Тут обнаружилось, что у него кончились и сигареты. Он вспомнил о сотовом.

— Чесноков, это звонок другу. Можете зайти ко мне с парочкой сигарет?

— Не вопрос.

Миллер сел за стол, для солидности раскрыв перед собой диссертацию, требующую отзыва, и стал ждать.

«А вдруг она права? Ведь если бы я любил ее по-настоящему, то любил бы и ее бредовые высказывания. По сути, она не сказала обо мне ничего обидного. Просто начиталась сентиментальных романов, дурочка. Но дурочки, как и злобные эгоисты, тоже имеют право на счастье».

— А я гостя привел, — радостно объявил Чесноков, появляясь в дверях.

— Я вообще-то только сигареты просил… — Но, увидев вошедшего, Миллер заулыбался, поднялся из-за стола и вышел ему навстречу.

— Человек страдал возле вашего прежнего кабинета, — пояснил Стас, вынимая из кармана пачку «Петра I».

— Я уж испугался, шутка ли, целый этаж исчез с лица земли! — Яша Розенберг расцеловал Миллера в обе щеки. — А ты вот где окопался. Если бы не молодой человек, я бы до сих пор там торчал.

— Коммерческая медицина пожирает нас, бескорыстных врачей и ученых. Впрочем, прости, я забыл, что ты у нас представитель именно коммерческой медицины. Не прими на свой счет.

— Не приму, — улыбнулся Розенберг, доставая из кармана трубку и дорогую табакерку. Брошенные рядом с пачкой «Петра», они наглядно продемонстрировали преимущества частного капитала.

* * *

Услышав «Яша Розенберг», можно представить себе томного юношу с длинными черными волосами и скрипкой в руках, но данный Яша Розенберг никак не соответствовал этому имиджу. Невысокий, крепкий, стриженный почти под ноль, когда-то он учился на одном курсе с Миллером.

Старший ребенок из многодетной деревенской семьи, Яша жил в общежитии и одновременно с учебой пахал на двух работах, чтобы прокормиться самому и помочь родителям. Он был единственным однокурсником, с которым Миллера связывало подобие дружбы. Оба не могли участвовать в студенческих развлечениях и не имели ни времени, ни денег, чтобы ухаживать за девушками. Можно сказать, два одиночества пытались поддерживать друг друга. Чтобы сумасшедшая мать и маленькая сестра Миллера не оставались одни, когда Миллер дежурил, Яша ночевал у него. За это Миллер кормил его домашними обедами собственного приготовления и давал списывать пропущенные Розенбергом лекции. Когда Яша попал в больницу с гепатитом, Миллер возил ему диетические продукты, а Розенберг, в свою очередь, несколько раз забирал Олю, сестру Миллера, на лето в деревню, утверждая, что его мать просто не заметит среди своего многочисленного потомства еще одного ребенка. Эти поездки были для Оли настоящим благом, тощий бледный ребенок возвращался в сентябре крепкой девицей с румянцем во всю щеку. Правда, потом Миллеру приходилось отучать ее от использования матерных слов.

Оба знали, что всегда готовы прийти друг другу на помощь, но никогда не откровенничали. Наверное, Розенберг делал бы для Миллера гораздо больше, но тот, не желая оказаться в долгу, просил о помощи только в крайних случаях.

Яша трудился санитаром в ожоговом центре, после третьего курса его повысили до медбрата. На четвертом курсе он взбудоражил весь институт скоропалительной женитьбой на преподавательнице челюстно-лицевой хирургии, даме старше его лет на десять.

Студенты, не любившие строгую преподавательницу, мигом записали Розенберга в альфонсы. Ольгу Алексеевну фальшиво жалели, Яшу, и так-то не очень популярного на курсе, искренне презирали. Миллер тоже думал, что таким способом Яша решает свои карьерные проблемы, но не считал себя вправе осуждать его. На деле все было иначе.

В лето после похорон матери Миллер вместе с сестрой отдыхал на даче у Розенберга и был очень удивлен нежными взаимоотношениями супругов. Они называли друг друга «душа моя» и «ангел мой». В маленьком садовом доме тогда обреталось много народу — сами супруги, двое их маленьких общих детей, отец Ольги Алексеевны, ее дочка от первого брака и Миллер с сестрой. В доме царила спокойная доброжелательность, которая служила надежной защитой от скандалов и склок.

Бурные выяснения отношений свидетельствуют не о сильной любви, а о душевной распущенности, — постигал Миллер, мать которого до болезни любила побаловать домашних истерикой. Успокоившись, она объясняла свои выходки страстной любовью к мужу и сыну. Маленький Дима принимал это как должное, и до зрелого возраста любовь для него была неразрывно связана с громкими ссорами и страстными примирениями.

«Излишняя эмоциональность — не показатель великой любви, точно так же как бережливость еще не признак жадности», — думал он, наблюдая, как Ольга Алексеевна записывает в блокнот текущие расходы. Она экономила каждую копейку, штопала детские колготки, которым пора было на помойку, даже на взгляд нищего Миллера, и выдавливала зубную пасту из тюбика до последней молекулы.

Яша хотел стать общим хирургом, но места в ординатуре расхватали более значимые студенты, и с горя он подался в челюстно-лицевую хирургию, жене под крылышко. Очень скоро выяснилось, что у него настоящий талант, редкий дар пластического хирурга. Подтяжки, ринопластики, коррекция век — все это получалось у Яши замечательно, но его настоящее искусство проявлялось в другом. Он мог сделать лицо, обезображенное грубым рубцом или опухолью, нормальным.

Каким-то образом Розенбергу удалось найти спонсоров и открыть частную клинику. После тощих лет в семью пришло настоящее процветание. Старую дачу поменяли на просторный загородный дом, квартиру в «спальном районе» — на шикарные апартаменты на Крестовском острове, купили всем, включая дочку от первого брака, по автомобилю и зажили на широкую ногу.

Яша работал по пятнадцать часов в сутки, а Ольга Алексеевна, потрудившись пару лет начмедом в клинике мужа, оставила работу и посвятила себя семье.

В богатстве супруги оставались так же преданы друг другу, как и в бедности. Медицинский мир тесен, бывшие сокурсники завистливо следили за фантастической карьерой Розенберга и удивлялись отсутствию повода заподозрить его в изменах немолодой жене.

Три года назад Ольга Алексеевна отправилась в автосервис поменять резину. Пока она договаривалась с мастером, в сервис въехал «КамАЗ», управляемый пьяным водителем. Пострадали больше десяти человек, а Ольга Алексеевна скончалась на месте.

Миллер пытался как мог поддержать Розенберга в горе, занимался организацией похорон, потом искал подходящую прислугу, которая вела бы дом и занималась тремя детьми. Некоторое время он даже жил у Яши, пока не убедился, что тот немного оправился от удара. Но со временем они, по горло занятые работой, отдалились друг от друга и перезванивались только по праздникам.

Розенберг до сих пор вдовел и, похоже, женщинами всерьез не интересовался.

— Поедем ко мне, а? — сказал он, набивая трубку.

Это был настоящий ритуал. Сначала следовало усесться поудобнее, потом достать из табакерки щепотку строго определенного размера, потом долго утрамбовывать ее большим пальцем и, наконец, прикурить от специальной зажигалки, предназначенной только для трубок.

Обычно Миллера раздражали люди, устраивающие из своих слабостей ритуальные действа, обеспечивающие себя множеством лишних приспособлений типа портсигаров и табакерок, но Яше он все прощал.

— Куда — к тебе?

— В Петергоф. А хочешь, на Крестовский, все равно. Семья за городом, зато на острове сможем устроить маленькую холостяцкую вечеринку.

— Лучше в Петергоф, наверное? Ты же ночевать поедешь к детям?

— Само собой.

— И что за холостяцкая вечеринка, если ты не сможешь выпить?

— Водителя вызову, не проблема. Но лучше, конечно, дома. Милка, как узнала, что я к тебе поеду, стала ныть: мол, ужасно по тебе соскучилась. Переночуешь у нас, а завтра привезу тебя на работу в девять ноль-ноль. Поехали?

Дмитрий Дмитриевич кивнул и стал собираться.

— Учти, Димон, я не просто так тебя зову, а со шкурным интересом.

Миллер вздохнул:

— Кто бы сомневался…

— Есть одна сложная пациентка. Опухоль доброкачественная, но расположена очень неудачно, как раз в месте выхода лицевого нерва. Боюсь, после операции у нее рожу перекосит. Не хочешь помочь? Гонорар, естественно, заплачу, не обижу.

— Знаю, что не обидишь. Результаты обследования есть? Компьютерная томография, ядерно-магнитный резонанс?

— Все пучком! — Яша похлопал по своему дипломату. — Дома посмотрим, ладно?

Они заехали в гипермаркет, и Миллер завистливо наблюдал, как Розенберг, не раздумывая, швыряет в корзину красную икру, крабы и прочие деликатесы.

Вообще-то Миллер был человеком скромных потребностей, любил простую еду, и бедность его не угнетала, как не раздражал и коммунальный быт. Если бы его соседи были алкоголиками или наркоманами, он, конечно, попытался бы изменить ситуацию, но ему повезло, они оказались приличными людьми, а периодические жаркие диспуты в общей кухне были ему даже милее, чем затворничество в однокомнатной квартире где-нибудь у черта на куличках. Зарплаты вполне хватало на еду, книги и коммунальные услуги, оставалось на умеренные развлечения, и он был доволен жизнью.

Но сейчас ему показалось ужасно несправедливым, что два хирурга, имеющие одинаковый стаж, оба помногу работающие, оба лидеры в своих областях, зарабатывают настолько по-разному.

Неужели красота ценится на несколько порядков выше, чем жизнь и рассудок?

Давно не имевший дела с государственной медициной, Розенберг думал, что его друг зарабатывает почти так же много, как он сам, и даже завидовал его возможности делать сложные операции, бесплатно пользуясь государственным оборудованием и государственными расходными материалами, и получать за них «левые» гонорары.

Но Миллер никогда не требовал со своих пациентов деньги, слишком много конвертов ему самому пришлось раздать за время болезни матери, и он слишком хорошо помнил многозначительные паузы, тонкие улыбки, все эти «вы же понимаете…».

«Вдруг передо мной такой же отчаявшийся человек, каким был я? Вдруг для него достать десять тысяч рублей так же непросто, как луну с неба? Вдруг содержание больной матери уже съело все его сбережения и фамильные драгоценности?» — думал Миллер и раздраженно отмахивался, если его спрашивали, сколько это будет стоить.

Он неукоснительно следил, чтобы за операции, не связанные с устранением непосредственной опасности для жизни, пациенты платили в кассу, то есть соблюдал интересы клиники. Но брать деньги в безвыходной ситуации, когда стоит выбор между операцией или смертью, он считал безнравственным.

— Авокадо будешь? — спросил Розенберг, указывая на пупырчатую зеленую грушу. — Не ел никогда? Тогда кладем его в нашу потребительскую корзину. Что, на одних пельменях сидишь, не готовишь себе? Жениться вам, барин, надо.

— А вам, барин?

Загородный дом Розенберга находился в коттеджном поселке на границе между Петергофом и Стрельной. На пологом склоне, ведущем прямо к заливу, каскадом стояли дома — такие разные, что поселок смело можно было назвать музеем архитектуры. Тут были и средневековые белые домики, перечеркнутые крестами балок, и южные мазанки, выглядевшие голо и нелепо без оплетающего их винограда, и даже настоящие дворцы в стиле барокко. В центре поселка красовался настоящий костел, хотя на самом деле это тоже был жилой коттедж. Но больше всего Миллера забавлял дом, которому эксцентричные владельцы придали форму египетской пирамиды. «Либо жертвы дизайнера, либо экстрасенсы, — думал он, глядя на это нелепое сооружение. — Пирамиды якобы обладают уникальной энергетикой, вот хозяева и постарались. Идиоты, конечно».

Перед рощицей асфальтовая дорожка круто поворачивала вправо, но Миллер знал: если пойти по тропинке, то, миновав ряд тощих березок, выйдешь прямо к заливу. Яша говорил, что правление уже несколько лет собирается вымостить тропинку и устроить частный пляж, но грустное запустение нравилось Миллеру гораздо больше. Приезжая к Розенбергу на уик-энд, он непременно гулял по заливу один, бесстрашно ступая по топкому илистому берегу, а потом забирался на ржавый баркас, который, судя по тому, что из щелей в обшивке росли чахлые деревца, стоял здесь очень давно.

Странно, находясь на баркасе, он не чувствовал щемящей тоски, которая неизменно охватывает человека в заброшенных домах. Наоборот, в нем просыпался азарт, тяга к приключениям и романтике, и появлялась надежда, что все еще будет хорошо. Миллер подолгу сидел на перилах баркаса, дышал сырым воздухом залива, пока не прибегали младшие девочки с криками: «Верещагин, уходи с баркаса! Обедать пора!»

Выйдя из машины, Миллер огляделся. Фонари горели через один, и глупо было бы идти к заливу в кромешной тьме.

— Ладно, в следующий раз, — вздохнул он.

Пока Яша заезжал в гараж, пока они переобувались в прихожей, дети выбежали в холл встречать отца. Миллер привычно удивился красоте всех троих. Покойная Ольга Алексеевна красотой не отличалась. «Нет ли тут какой-нибудь душераздирающей семейной тайны?» — гадал Дмитрий Дмитриевич. Внешность всех трех девочек явно противоречила законам генетики. Приемная дочь Розенберга и его собственные дочери были очень похожи между собой, но в их лицах невозможно было обнаружить черты Ольги Алексеевны или самого Яши.

— Ты у нас давно не был, — сказала старшая Милка, вытирая овощи одноразовым полотенцем.

Оставив младших досматривать по телевизору «Прекрасную няню», они устроились втроем на кухне. Милка резала салат, Яша жарил котлеты, и только Миллер бездельничал с бокалом вина.

— Если б я мог, каждый день ходил бы к вам в гости, — искренне отозвался он.

— Кто мешает? — В тонких пальцах Милки нож казался особенно огромным, и помидоры будто сами распадались на куски под его взмахами. — Расскажи, как поживает твоя сестра Олечка.

— Звонила неделю назад. Она ждет ребенка, ты знаешь?

— Кто, Олька? — удивился Розенберг. — Она же еще совсем дитя!

— Она старше Милы на три года. Вполне нормальный, даже, я бы сказал, не слишком юный возраст для деторождения.

Повздыхав о том, как быстро бежит время, Яша вооружился специальной лопаточкой и принялся переворачивать котлеты.

Наверное, приятно готовить на шикарной плите, где нет конфорок, а кастрюли нагреваются будто бы на столе. Готовить в специальной посуде, в которой ничего не пригорает, и пользоваться целым арсеналом приспособлений, а не одним ножом на все случаи жизни. Ужинать не на уголке письменного стола, а в отдельной столовой, обставленной тяжелой дубовой мебелью.

Яша не признавал модных гибридов кухня-столовая-гостиная, у него, как у профессора Преображенского, каждая комната имела свое назначение. Но у Преображенского, как известно, не было библиотеки. Розенберг же оборудовал для себя настоящую обитель ученого — в готическом стиле, с каталожными шкафами и компьютером. «Господи, как же хорошо быть богатым!» — вздохнул Миллер.

— Милка, значит, ты тоже получаешься у нас взрослая женщина, да? — спросил Яша после некоторого раздумья. — Я-то привык тебя за маленькую держать… А тебе замуж пора, оказывается. Димон, присмотрись!

— Ты с ума сошел?

— Я серьезен, как никогда. Лучшего жениха для Милки не придумать. Смотри, Милусь, какой он красавец, глаз же не оторвать. И человек хороший!.. Умный, добрый, порядочный, теперь таких и не бывает, Вот Ольга Алексеевна порадовалась бы!

Миллер повертел пальцем у виска, а Милка покраснела. «Черт, влюблена она в меня, что ли?» — мрачно подумал он.

— Но наша Милочка тоже редкий бриллиант, — продолжал Розенберг. — Второй такой во всем городе не найдешь.

— Я знаю. Если бы мне было хотя бы двадцать пять…

— Не скромничай, ты дашь фору любому молокососу. Дим, сам подумай, как бы все удачно устроилось. Ты бы приобрел прекрасную жену, Милка — мужа, а старик Розенберг — покой. Потому что иначе старик Розенберг свихнется, думая, что Милочка достанется какому-нибудь проходимцу.

— У тебя котлеты горят, старик Розенберг, — сказала Милка замогильным голосом и взялась за перец. Разозленная и смущенная, она со страшной скоростью орудовала ножом, нарезая упругий сочный стручок на тоненькие, почти прозрачные кружочки.

Но даже перспектива остаться без ужина не отвлекла Яшу от матримониальных планов.

— Я приданое за ней хорошее даю, ты не думай. Квартира на Крестовском ваша будет, машину, Мил, тебе новую к свадьбе куплю.

— Если ты немедленно не прекратишь, я встану и уеду! Мила достойна большего, чем нищий старый холостяк с отвратительным характером.

— У тебя прекрасный характер, — заметила Милка.

— Не замечал. Правда, Мила, не слушай его. Я ж тебя с восьми лет помню. С твоих восьми, конечно. Бантики тебе завязывал.

Милка засмеялась и открыла холодильник:

— Ну что, брынзу с оливками класть в салат или так поедим?

— Клади, — распорядился Яша.

— Помню, кроме тебя, никто не умел французскую косу заплетать, а нам с Олей так хотелось… Мы, наверное, в то лето достали тебя этой косой.

— Я уж не помню.

Миллер проявил дипломатичность, потому что прекрасно помнил, как девчонки каждое утро являлись к нему с расческами и ворохом заколок. «Мила, перестань мучить Диму», — говорила Ольга Алексеевна, но ясно было, что делает она это только из вежливости.

— Как не помнишь, когда Яша целую балладу сочинил про эти косы?

— А ты-то как узнала? — удивился Миллер. — Она же с матерными словами была, и Ольга Алексеевна запретила ее декламировать.

— Да, моя Ольга Алексеевна вообще не разрешала мне знакомить детей с моим творчеством.

Милка достала из пакета авокадо и нерешительно покрутила его в руках.

— Давай, давай! — замахал на нее Яша. — Димка никогда его не ел.

Она аккуратно разрезала фрукт — или овощ? — на две половинки и достала большую косточку.

— Ничего себе! — возмутился Миллер. — В замороженном мясе, которое я покупаю в гастрономе, процент костной ткани и то меньше! Сколько остается вашего авокадо?

— Не шуми. Сейчас Милка все сделает.

Котлеты поджарились, и Розенберг убрал сковородку с огня. Он подошел к огромному, во всю стену, окну, с хрустом потянулся и на обратном пути подлил Миллеру вина.

— Мы все твои стишки наизусть знали, — сказала Милка, выскребая ложечкой мякоть авокадо из кожуры неестественно изумрудного цвета. — Похабщину утаить от детей невозможно. Это тебе не законы физики. Да, парадокс. Можно потратить годы на заучивание Тютчева или Пастернака, а матерные стихи запоминаются с первого раза и на всю жизнь. В этом году, например, все молодое поколение поселка просто бредит твоей «Балладой о члене».

Миллер поперхнулся, а Розенберг выглянул из кухни — убедиться, что дети их не слышат.

— Ты, Дим, знаешь байку про мальчика, у которого крайнюю плоть застежкой брюк прищемило? — спросил автор.

— Знаю. — Дмитрий Дмитриевич не утерпел, схватил кусочек авокадо и положил в рот. — Слушай, какая же гадость!

— Не спеши с выводами. Сейчас Милка приготовит салат, ты язык проглотишь… В общем, привозят несчастного ребенка в больницу, и доктор записывает в истории диагноз: поражение полового члена молнией.

Миллер вежливо улыбнулся. Анекдот был древним.

— А я написал как бы от имени женщины, которую бросил любовник. Ладно, чего скромничать, меня постоянно бросают девки, разочарованные, что я не хочу на них жениться. Вот я и обобщил их проклятия в свой адрес. Слушай.

Розенберг еще раз убедился, что дети смотрят телевизор, приосанился и с выражением прочел длинную «Балладу», в которой были такие строки:

Но Бог не фраер, видит правду он,

И молния с небес слетит, как птица,

Тебе в штаны под грома перезвон.

После чтения гость вежливо похлопал и спросил:

— Яша, а не боишься, что проклятие сработает? Ты же подвергаешься страшному риску!

Розенберг заржал.

— Почему бы действительно тебе не жениться? — продолжал Миллер. — Мне кажется, дети тебя поймут.

— Конечно, — сказала Милка, энергично растирая мякоть авокадо в миске толстого фарфора. Она скорчила страшную физиономию, и Миллер вспомнил, что эта привычка — строить гримасы, когда она занята физической работой, у нее с детства. — Были же у тебя приличные тетки, эта, например, которая ботоксом торговала.

Розенберг пригорюнился и допил вино из бокала Миллера.

— Я вам вот что скажу, — он закурил и молча сделал несколько глубоких затяжек, — женитьба не напасть, как бы после не пропасть. Знаешь, Милусь, Ольга Алексеевна до сих пор со мной. Вот мы сейчас готовим ужин, а я вспоминаю, что она любила, что не любила… Думаю, понравилась бы ей наша стряпня или нет. Ты не расстраивайся сейчас, Милусь, я знаю, ты тоже по маме скучаешь, но, видишь ли, потерять мать для человека естественно. Родители умирают раньше детей, а супруги должны быть вместе всю жизнь. И Ольга Алексеевна не покидает меня, слава Богу… Я не спорю, вокруг есть очень хорошие женщины, но они все чужие для меня. Короче, если я женюсь, то ни жену не осчастливлю, ни сам счастья не найду.

Милка вытерла руки о передник и погладила Розенберга по голове. «Господи, какой он счастливый! — остро позавидовал Миллер. — У него есть семья. Да, Ольга Алексеевна умерла, и он до сих пор горюет, но он окружен любимыми и любящими его людьми, и все они стараются быть друг для друга радостью и утешением».

Миллер подумал, как мог бы приходить в этот дом с Таней, как они сидели бы рядышком, прижавшись друг к другу, а потом, крепко держась за руки, шли бы по темным улочкам коттеджного поселка к заливу. Он бы подавал Тане пальто, а нескромный Розенберг шутил бы насчет предполагаемой Таниной беременности.

Ничего этого не будет.

Одиночество стало не только привычкой, а частью его личности. Наверное, потому он и обиделся на Таню — испугался, что если они сойдутся, ему придется не только привыкать жить вдвоем, нет, придется перестраивать себя. Не только менять вкусы и привычки, а из озлобленного эгоиста, затравленного одинокого волка превращаться в радостного семьянина.

Не так-то легко люди расстаются со своими бедами.

«Всю жизнь я, как дебил, мечтал о любви, а когда она пришла, оказалось, что это для меня кара небесная…»

— Господи, какой я дурак, — сказал он вслух, — ненормальный просто. Извини, Яша, мне срочно нужно позвонить.

…Танин номер был временно заблокирован. Миллеру так хотелось поговорить с ней, что он готов был бежать в любой салон сотовой связи, чтобы заплатить за ее телефон. Но потом он сообразил, что это будет бессмысленное действие — ведь Таня не узнает, что он пополнил ее счет.

* * *

На двери кабинета его дожидалась записка, залихватски приколотая иглой для люмбальных пункций.

— Понты дешевые, — проворчал Миллер, снимая послание.

«Срочно зайди! Немедленно! Прямо в пальто!» — подписи не было, но Дмитрий Дмитриевич узнал почерк Криворучко.

Он поморщился. Сам-то он хотел сразу бежать в оперблок к Тане и признаваться ей в любви. Наверняка Валериан Павлович звал его из-за какой-нибудь ерунды, у него любая мелочь была срочной и немедленной, но игнорировать призыв, особенно теперь, когда начальник и подчиненный вот-вот должны были поменяться ролями, щепетильный Миллер посчитал неприличным.

Кроме того, ему все равно нужно идти к Валериану Павловичу — отпрашиваться на пятницу. В этот день было решено оперировать у Розенберга, и следовало подготовить почву.

Пальто он все-таки снял и спокойно отправился наверх.

Криворучко выглядел ужасно. Миллер даже отпрянул, увидев потухшие глаза и безвольно обвисшую фигуру старого профессора.

Валериан Павлович сидел за письменным столом и крутил в руках шариковую ручку.

— А, Дим, заходи, — сказал он тусклым голосом.

Миллер испугался по-настоящему. Неужели Криворучко ходил к врачу и узнал о своем смертельном заболевании? Впрочем, это предположение было маловероятным. У Валериана Павловича не было медицинской карты, анализы во время диспансеризации за него сдавал Миллер, а штамп о флюорографии ему ставили по блату.

Дмитрий Дмитриевич взял себя в руки, чтобы своей тревогой еще больше не расстроить старого профессора, сел напротив него и попросил рассказать все как есть.

Криворучко вытащил сигареты, долго прикуривал. Тянул время, одним словом.

— Не томите уже! — От страха Миллер забыл о субординации.

— Короче, ты не будешь заведовать кафедрой!

— И все? Ну слава Богу, а я-то думал, вы заболели!

— Святая ты душа, Дима, — усмехнулся Криворучко. — Ты вообще понял, что я сказал?

— Да. Что мое заведование кафедрой отменяется.

— Хочешь знать почему? — Трагически-безысходный тон Валериана Павловича потихоньку сменялся оптимистично-ехидным. Видимо, спокойная реакция Миллера подбодрила его. — Наверху решили, что ты слишком молод для этой должности. Все-таки у нас старейшая кафедра нейрохирургии в стране.

— Я и сам так думаю.

— Не скромничай. К тому же, даже будучи грудным младенцем, ты все равно был бы лучше нашего нового заведующего. Угадай, кого нам назначают?

— Максимова, — угадал Миллер и пожалел об этом. Лишил старика эффектной реплики.

— Ты знал?

— Нет. Догадался.

Криворучко посмотрел на часы.

— Девять утра. Рановато, конечно… Давай хоть кофе попьем.

Он позвонил, мгновенно явилась сестра, молча подала завтрак и удалилась.

— Дима, ты на меня зла не держишь? Думаешь, наверное, что я мог тебя отстоять, но не захотел связываться?

— Ни в коем случае. Вы же не связаны с мафией, не вхожи в комитет. Как это ни обидно для вас, но вы мало что решаете.

— Нет, это просто вандализм! Если бы хоть у одного человека в нашем ГУЗЛе были какие-то иллюзии насчет этой гниды. Максимова то есть. Так нет, все уважающие себя люди плюются при одном упоминании его имени, а вот поди ж ты… У нас же как? Если человек показывает себя полным нулем в науке, бездарным педагогом и безруким хирургом, мы автоматически начинаем считать, что Бог за это наделил его недюжинным талантом администратора. Но после того как Максимов выгрыз себе должность главного нейрохирурга, у сильных мира сего развеялись даже эти иллюзии. Надо думать, что мы будем делать. Можно было бы возмутиться, но, к сожалению, народ не пойдет за тебя грудью на баррикады. Господи, за что мне наказание такое — передавать кафедру на поругание этому… — Профессор вскочил из-за стола и сделал несколько успокаивающих кругов по кабинету. — Лживый, злобный тип, ненавидящий всех людей…

— Но я ведь тоже мизантроп.

Криворучко притормозил. Задумался:

— Тебе просто нравится думать, что ты всех ненавидишь, а он ненавидит на самом деле. Или нет, не так. Ты не любишь человечество в целом, но готов протянуть руку помощи каждому в отдельности. А Максимов людей как бы любит, но руки им никогда не протягивает. Не перебивай, мне только психоанализа твоей персоны не хватает для полного счастья… Но весь сонм максимовских недостатков меркнет перед одним — он молодой! Если бы из него песок сыпался, я бы слова не сказал. За два-три года невозможно развалить работу, если она налажена так, как у нас. Но он будет руководить лет двадцать, если не совершит уголовное преступление или не помрет раньше положенного срока. И устроит из кафедры настоящее болото.

Миллер вздохнул и сделал глоток кофе. Стыдно сказать, но сейчас он гораздо больше думал о Тане, чем о Максимове. Хотелось оказаться в оперблоке, но уйти, пока Криворучко полностью не разрядится, было невежливо.

Может быть, это и к лучшему, думал Дмитрий Дмитриевич. Конечно, приятно представляться: профессор Миллер, завкафедрой, но за этим стоит уйма нудной и бессмысленной работы. Что он, по сути, приобрел бы, кроме титула и небольшой прибавки к зарплате? Кучу бумаг и циркуляров, контроль учебной части, аспирантов… Многочасовые заседания ученого совета. Выволочки у ректора. Пожалуй, все. К тому же коллеги, возглавившие кафедры лет в пятьдесят, никогда не стали бы считать его своим.

Сейчас он делал то, что умел и любил, выполнял работу, которую считал важной. И никто у него этого не отнимет. А бюрократию пусть берет на себя Максимов, он не против.

…Кофе почему-то казался противным, словно вместо сахара в нем была растворена металлическая стружка. Миллер хотел отбить этот вкус сигаретой, но от табака его и вовсе затошнило.

«Кажется, я заболеваю», — понял он.

— Не кисни, Дима. Я останусь консультантом, Максимов не сможет выпереть меня, как бы ему ни хотелось. Вдвоем создадим крепкую оппозицию.

— И он будет вынужден терпеть. Да что он, совсем дурак, рубить сук, на котором сидит? Мы с вами обеспечим кафедре приличный уровень хирургической активности и научных публикаций. — После этого программного заявления Дмитрий Дмитриевич оглушительно чихнул.

— Будь здоров. Давай пять капель для профилактики?

Миллер отмахнулся. Стандартная капля, как учили их на фармакологии, содержит две десятых миллилитра жидкости. Криворучко то ли прогулял в свое время это занятие, то ли неправильно расставил нолики и запятые в конспекте, но, предлагая данную порцию, неизменно наливал полстакана.

— Как хочешь, — разочарованно вздохнул старый профессор. — Ты прав, нам с тобой бояться нечего, мы свою торговую марку заработали. Настоящие лицензионные хирурги, не какие-нибудь китайские подделки.

Дмитрий Дмитриевич хмыкнул. Внучка профессора занималась мелким бизнесом — торговала куртками. Любящий дед снабдил ее стартовым капиталом, вник в процесс и, получив новые знания, полюбил проводить параллели между хирургией и рынком одежды.

Выходя от Криворучко, он уже точно знал, что заболел. Какие-то недружелюбные существа залили ему в голову ведро бетона и напихали в горло колючей проволоки. Во рту до сих пор стоял мерзкий вкус кофе, и больше всего на свете хотелось лечь в постель, закрыться с головой и уснуть дня на четыре. «Пожалуй, не стоит идти в оперблок, — решил он. — Не дай Бог, заражу Таню».

Вернувшись к себе, профессор уставился в зеркало. Выглядел он прекрасно, простуда окрасила щеки румянцем и сообщила глазам интересный блеск. Значит, болезнь будет тяжелой, понял он. При ОРЗ в легкой форме он бы уже выглядел, как слон-альбинос с похмелья — огромный распухший нос и заплывшие красные глазки. Но данный вирус решил порадовать миллеровский организм общей интоксикацией.

— Как не вовремя! — расстроился он и вызвал Чеснокова с градусником.

Тот примчался сразу, не преминув заметить, что становится Миллеру семейным врачом.

— Только вот семьи у меня нет, — проворчал профессор, вытирая казенный градусник полотенцем.

Пока он сидел с термометром под мышкой, Чесноков заварил чай, позвонил на пост выяснить, не осталось ли у девочек клюквенного варенья, и сообщил в приемное, что Миллер сегодня не работник.

Намерилось 40 и 3 — Дмитрий Дмитриевич даже подумал, что Чесноков принес ему сломанный градусник.

— Так и есть, — ординатор положил ему ладонь на лоб, — у вас на голове яичницу можно жарить. Так что давайте пейте чай, и я отвезу вас домой.

— Сам доберусь.

— Перестаньте. Пробок сейчас нет, домчу за пять минут. Вы только Валериану отзвонитесь.

«Интересно, почему он так заботится обо мне, подлизывается, что ли?» — подумал Миллер и спросил:

— Вы уже знаете, что я не буду заведовать кафедрой?

— Естественно, знаю. Слухи о том, что рулить будет Максимов, уже давно ходили, но мне неудобно было вам говорить.

— А что же вы тогда со мной так нянчитесь? Скоро вы закончите ординатуру, поступите на постоянную работу, и мы окажемся в равном служебном положении. Я буду отличаться от вас только учеными званиями. Вы прекрасно понимаете это, но заботитесь обо мне пуще родной матери. Почему?

Тяжело вздохнув, Чесноков вытащил из шкафа миллеровскую куртку и портфель:

— Злой вы человек, Дмитрий Дмитриевич, прямо неинтересно с вами разговаривать. Одевайтесь и поехали.

— Почему это я злой? — Миллер не тронулся с места.

— Были бы добрый, не спрашивали бы. Если бы для вас было естественно позаботиться о заболевшем человеке, вы и заботу о себе принимали бы как должное, а не маялись странными предположениями. Если человеку плохо, надо ему помочь — какие еще могут быть резоны?

— Простите, Стас. Просто у меня в жизни так получалось, что забота окружающих всегда выходила мне боком.

— Бывает. Ладно, погнали.

По дороге хозяйственный Чесноков остановился у гастронома и закупил для Миллера два пакета провизии, так что теперь он мог болеть с комфортом, не заботясь о хлебе насущном. Аппетита не было, но от безделья он все время что-то жевал — то яблоко, то конфету.

Первым делом он позвонил Розенбергу, попросил перенести операцию. Узнав о болезни друга, Яша расстроился и предложил командировать к нему Милку.

Миллер категорически отказался — не хватало еще заражать знакомых.

На следующее утро ему стало намного лучше. Следовало бы отыскать в секретере градусник — Миллер точно помнил, что когда-то он там был! — и измерить температуру, но профессор предпочел неизвестность.

Он встал, почистил зубы и побрился — вчерашней ломоты и озноба уже не было, зато в носу невыносимо свербило. Значит, вирус, поблуждав по организму, сосредоточился именно там.

«Еще три дня беспрерывных сморканий, и я поправлюсь», — обрадовался Миллер и решил использовать это время для завершения статьи в «Вестнике хирургии». Это была не совсем обычная работа: журнал издавался для общих хирургов, Дмитрию Дмитриевичу предстояло поведать им, как можно помочь опухолевым больным с метастазами в позвоночник. Обычно такие пациенты направлялись на симптоматическое лечение, даже если сама опухоль была операбельной, а Миллер хотел убедить докторов в том, что сочетание обычной и нейрохирургической операций может продлить больному жизнь и улучшить ее качество. Работа должна была содержать не только оптимистические результаты, но и призыв к сотрудничеству, позитивный заряд, поэтому ее автор задумывался над каждым словом.

Около трех часов в дверь позвонили. Миллер никого не ждал, поэтому даже не стал считать количество звонков, уверенный, что пришли к соседям.

Но через несколько секунд дверь его комнаты распахнулась, и на пороге возникла соседка Люся с привычными словами «Я к вам в швейцары не нанималась!». За ней робко переступала с ноги на ногу Таня Усова.

Миллер остолбенел. Наверное, если бы к нему на огонек заглянула Клаудиа Шиффер, он и то удивился бы меньше.

Сердце колотилось как бешеное, руки тряслись, а в мозгу тем временем хладнокровно щелкало: «Постель не убрана, я в пижаме, повсюду носовые платки и грязные чашки, а пыль я вообще не помню, когда вытирал!»

— Здравствуйте, — улыбнулась Таня, — я вам апельсинчиков принесла и малинового варенья.

— А-а-а!.. — На более осмысленные высказывания Миллер пока был неспособен.

— Вот, держите. — Она протянула пакет, продолжая стоять в дверях. Только тут он сообразил, что продолжает сидеть на диване вопреки всем правилам приличия. Но как он встанет, если в пижаме?

Попросив Таню отвернуться, Миллер надел махровый халат.

— Вы зачем сюда пришли? — поинтересовался он против собственной воли.

В голове была ужасная каша: она пришла — значит, он нравится ей, но это слишком хорошо, чтобы быть правдой. А почему бы и нет? Заметила, что профессор влюблен, и решила не упускать свой шанс. Искреннее чувство? Не смешите, выйдя из возраста Джульетты, женщина уже не способна на любовь. Ее заменяет стремление во что бы то ни стало создать семью.

— Что ж, ход ваших рассуждений мне понятен. — Сохранять холодный тон стоило Дмитрию Дмитриевичу нечеловеческих усилий. Больше всего на свете ему хотелось обнять ее и прижаться губами к русой макушке. — Одинокий профессор, тоскующий без женской ласки, да еще больной к тому же. Идеальный объект для обработки. Пришли, изобразили любовь и заботу, потрясли тут своими апельсинами — и готово! Разомлевший дурак тащит вас в ЗАГС.

Таня улыбнулась, и ее спокойствие уязвило Миллера. Если бы она покраснела, закричала «Как вы смеете!» или что-нибудь слюняво-книжное, он укрепился бы в мысли, что имеет дело с сентиментальной дурочкой, и, наверное, дал бы ей то, за чем она пришла, то есть предложил стать его женой. Но Танина невозмутимость говорила о том, что она, во-первых, умный и сильный противник и, во-вторых, нисколько в него не влюблена.

— Но я все-таки не настолько одинок и заброшен, чтобы кидаться на первую же девушку, вооруженную фальшивой заботой!

— Дмитрий Дмитриевич, я всего лишь хотела вас проведать. Должен был Чесноков, но у него на рынке какие-то проблемы, поэтому я согласилась подменить его. Мне все равно по дороге. А ваши предположения, что я хочу женить вас на себе, просто абсурдны.

— Да что вы говорите?

— Абсурдны хотя бы потому, что я давно замужем, — сказала она и ушла, оставив Миллера полностью сокрушенным.

Глава 4

Таня выросла в семье сельских врачей. Родители ее поженились немолодыми, причем до свадьбы оба были сугубо городскими жителями: отец работал травматологом в одной из городских больниц, а мать считалась выдающимся эндокринологом. Оба жили со своими родителями, причем ни та ни другая сторона не выразила желания видеть у себя в квартире нового жильца.

Какие-то накопления были у обоих, но на жилищный кооператив не хватало. Поэтому решено было купить дом в Ярославской области и устроиться в обычную больничку. Врачей там не было, люди признавали на все случаи жизни единственное лекарство, и Танины родители быстро стали настоящими звездами. Рядовой травматолог превратился в начмеда ЦРБ, а эндокринолог — в главного врача поликлиники. Они работали добросовестно и никогда не отказывали односельчанам, предпочитавшим вместо долгого сидения в поликлинической очереди являться за консультацией на дом, к вечернему чаю.

Когда родилась Таня, мать отказалась от должности, оставив за собой амбулаторный прием, а основные силы направила на хозяйство и воспитание дочери.

Тане дали хорошее образование — школа в райцентре была не хуже городской, и Дом пионеров функционировал исправно. Бальные танцы, английский язык — все это у Тани было.

…Потрясенная странной выходкой Миллера, Таня, убежденная трезвенница, купила в ларьке банку джина с тоником, зашла в Таврический сад и села на первую попавшуюся скамейку.

Золотая осень уже отошла, листья, еще неделю назад радовавшие глаз яркими красными и желтыми тонами, лежали теперь в унылых бурых кучах. Кусты и деревья тянули к небу голые ветки, а само небо, цвета столовской алюминиевой ложки, грозило вот-вот разразиться дождем. К Таниным ногам в ожидании еды слетелись голуби, но у нее не было ничего, кроме джин-тоника.

«Не самое удачное время для прогулок», — вздохнула Таня и сделала глоток.

— Дурой я была, дурой и осталась, — сказала она голубям.

…Жизнь в деревне — не сахар. По утрам вся семья Усовых спешила на автобус, и преодолеть эти пятьсот метров от дома до шоссе большую часть года было непростой задачей. Осенью и весной дорога превращалась в жидкую кашу, по которой можно было передвигаться лишь в высоких резиновых сапогах. Зимой снега наваливало чуть ли не по пояс, и тогда семейство брело гуськом по узкой тропинке. Автобусы ломались, водители запивали и не выходили на работу, так что в иные дни приходилось добираться на попутках. Обычно это бывали грузовики. Иногда все вместе ехали в кузове, а если нет — уезжали по одному в кабинах.

Мать заканчивала работу до обеда и возвращалась домой — хозяйничать, а отец оставался в больнице допоздна, дожидаясь, когда кончатся Танины кружки.

Быт был нелегким, но Таня не помнила, чтобы ее заставляли заниматься домашней работой. Просто иногда мать просила: если тебе не трудно, вымой пол. В огород тоже не выгоняли. Но, несмотря на полное отсутствие трудового воспитания, Таня выросла работящей девицей.

Она с младенчества ощущала себя равноправным членом семьи, а равные права предполагали и равные обязанности.

Когда мнение ребенка в семье не учитывается и взрослые лишь предлагают ему исполнять их решения, когда они берут на себя роль судей, достойных оценивать любой детский поступок, выносить вердикт и назначать наказание, — тогда домашний труд расценивается ребенком как рабство. А всем известно, что рабский труд человеку ненавистен. Ничего подобного в Танином детстве не было.

И еще одно важное обстоятельство — мать никогда не преподносила свои домашние хлопоты как тяжкий крест. Все делалось с улыбкой, а неизбежные Танины промахи сопровождались шутками и смехом.

Педагогических нотаций Тане тоже не читали и никогда не анализировали ее поведение в поисках возмутительных недостатков. В семье царило молчание, за день муж, жена и их дочь от силы обменивались десятком фраз…

Но это молчание никому не казалось тяжелым, напротив, оно происходило от умиротворения и понимания друг друга. Правда, по этой причине Таня начала «окать». Она слишком редко слышала по-ленинградски правильную речь родителей, а все остальные окружающие употребляли знаменитое волжское «о».

За семнадцать лет Тане ни разу не случилось стать ни свидетельницей, ни участницей ссоры или скандала. Редкие стычки между родителями возникали лишь тогда, когда кто-то из них решал, что другой работает слишком много, и пытался взять на себя чужой труд. Отец безуспешно отгонял мать от мясорубки, а та по-шпионски выскальзывала из супружеской постели, чтобы успеть наносить воды в баню прежде, чем муж проснется. Поэтому сама Таня всегда старалась прополоть как можно больше грядок.

«Одно из главных качеств человека — умение ценить чужую работу», — говорил папа. Наверное, поэтому его так любили сотрудники больницы.

Благодаря теплой атмосфере в семье Таня росла спокойно, без кризисов, и не ведала подросткового отчаяния и мрачной безысходности.

Душевное равновесие и уверенность в себе позволили ей, несмотря на маленький рост и заурядную внешность, стать авторитетным человеком в классе. Все дружили с веселой и отзывчивой девицей, но ухаживать не пробовал никто.

— Ты слишком хорошая, — говорила подруга Катька. — Парни видят в тебе верную подружку, и все.

Красивая от природы, сама Катька носила модную одежду и ярко красилась. Это сейчас высокий, намертво закрепленный лаком начес, черные стрелки возле глаз, красная помада, пластмассовые клипсы и туфли-мыльницы показались бы нелепыми и смешными, но в те времена первая красавица райцентра должна была соответствовать именно такому стандарту.

— А хорошая жена и должна быть верной подружкой, — замечала Танина мама, подливая девчонкам чаю.

Всей деревне было известно, что Катька гуляет с двадцатилетним парнем, но вопрос о женитьбе пока оставался открытым. Многие матери старались оградить своих дочерей от сомнительной дружбы, но Танина мама по-прежнему принимала Катьку в доме. Иногда она проводила с девчонкой профилактические беседы, но не упрекая ее, а лишь объясняя, почему такой образ жизни не сулит ей хорошего будущего.

— Только дай людям повод, и они отвернутся от тебя, — говорила она. — Никто не протянет тебе руку помощи. Знаешь почему? Потому что все мы не без греха. А самый простой способ забыть о собственных грехах — осудить грехи чужие. Мало кто устоит перед этим искушением. Редкая женщина признается, что она тоже ложилась в постель до свадьбы. Нет, тебя с радостью ославят проституткой, причем громче всех будут кричать именно женщины небезупречного поведения. Если бы ты жила в городе, где никто друг друга не знает, все было бы проще, но в деревне тебе будет очень сложно найти мужа.

В выпускном классе мама полюбила говорить с Таней о жизни. Материнские наставления были ненавязчивыми, но доходчивыми, и Танины поступки никогда не фигурировали в них в качестве отрицательных примеров. К этим речам прислушивалась даже Катька, непоколебимо убежденная в том, что все взрослые глупы.

А сама Таня твердо усвоила следующие постулаты.

Первое — женщина может быть счастливой только замужем. Если она одинока, то никакие карьеры, богатства и любовники не принесут ей радости и покоя.

— «Хоть плохонький, да свой». Не смейтесь над этим, девочки, — говорила Танина мама. — Не ждите принца. Займите активную позицию — сделайте принца из человека, живущего рядом с вами.

Второе — спать с мужчиной до свадьбы унизительно. Нельзя доверять свое тело тому, кто желает только мимолетного удовольствия. Для счастья нужно встретить человека, по-настоящему любящего, и суметь ответить любовью на любовь. И как раз желание мужчины жениться — безошибочный признак, по которому истинная любовь распознается.

Третье — брак ценен сам по себе. Вступая в брак, ты приобретаешь не только человека, который будет рядом с тобой, но и общественный статус. Ради этого стоит мириться с недостатками мужа, ибо идеальных людей не бывает.

Вооруженная столь добродетельным мировоззрением, Таня не особенно переживала из-за отсутствия любовных ухаживаний со стороны одноклассников. Зато она с золотой медалью окончила школу.

А в конце июня умерла Танина бабушка по отцу. Вместо выпускного вечера семья отправилась на похороны.

После бабушки осталась квартира на улице Петра Лаврова. Теперь Танины родители могли оставить сельскую практику и вернуться в город, но они уже обжились в деревне, поэтому ключи были торжественно вручены Тане, которая готовилась штурмовать медицинский институт.

Родители восстановили старые знакомства, к тому же медалистке и сельской жительнице было легче, чем другим, и она поступила с первого раза.

Уезжая обратно в деревню, родители не боялись оставить семнадцатилетнюю, не знавшую городской жизни дочь одну. Они верили в ее разумность и добродетельность. Мама только просила не проболтаться однокурсникам о том, что Таня живет одна в квартире: «Однокурсники будут без конца устраивать у тебя вечеринки, и ты оглянуться не успеешь, как квартира превратится в притон».

Поэтому Таня врала, что живет с теткой.

Времена были тяжелые, и, хоть родители исправно высылали деньги, уже на первом курсе она устроилась ночной санитаркой на кафедру нейрохирургии.

Училась она хорошо, считалась одной из лучших студенток на потоке, однако истинной ее целью была вовсе не учеба. «Нужно выходить замуж!» — она засыпала и просыпалась с этой мыслью.

Увы, среди сокурсников, как и раньше среди одноклассников, она не пользовалась успехом. У Тани не было ни одного ухажера, словно ее заколдовали!

Она перепробовала, кажется, все способы привлечь внимание молодых людей — тратила все присылаемые родителями деньги на одежду, красилась, репетировала перед зеркалом лукавые взгляды и озорные улыбки… Ничего не помогало.

Теперь, с высоты своих двадцати девяти лет, Таня могла объяснить свои тогдашние неудачи тем, что основная масса сокурсников была ориентирована на легкие, ни к чему не обязывающие отношения, а она была для этого слишком положительной.

Но человек склонен оценивать поступки других людей сквозь призму собственных приоритетов. Тогда Таня искренне считала, что мальчик, приглашающий ее однокурсницу в кафе, уже задумывается о женитьбе, и жестоко завидовала подружке.

К Восьмому марта она была близка к отчаянию. В активе не было ни одного поцелуя, ни одного медленного танца! Сокурсники даже не знали, как замечательно она танцует.

«А вдруг никто в меня никогда не влюбится?!» — эта страшная мысль будила ее по ночам, заставляла сердце бешено колотиться.

Среди однокурсников уже сложились постоянные пары, многие девчонки нашли ухажеров на стороне. Состоялось несколько свадеб, а одна девушка даже ходила с заметным животом.

Тогда Таня попыталась влюбиться сама, выбрав одного из самых ярких мальчиков на курсе. Несколько месяцев она старательно убеждала себя, что не может без него жить. Но здоровая психика сопротивлялась надуманным страданиям, и Тане пришлось отказаться от попыток заболеть неврозом под названием «безответная любовь».

* * *

…Банка джина опустела, но ей так и не удалось привести мысли в порядок. Она ведь так волновалась перед визитом к Миллеру! Почему-то ей казалось, что, переступив порог его дома, она попадет в волшебный мир, в другое измерение, где существуют любовь и радость, а не только свинцовое уныние привычки и долга. И пусть он заподозрил ее в корысти, эта обида тоже была из того недосягаемого мира, где возможна любовь. Даже сейчас, сидя на скамейке, Таня все еще находилась в сказке и не хотела расставаться с ней.

Ах, если бы тогда она не была так помешана на замужестве! Если бы это не было для нее целью, ради которой можно вытерпеть все, что угодно!

Новый доктор абсолютно не понравился ей. В глазах его плескалась ненависть к окружающим, и было непонятно, зачем он выбрал свою профессию. Он производил впечатление какой-то непромытости, запыленности, гораздо более неприятной, чем обычная холостяцкая неухоженность.

Привыкшая к мужскому равнодушию, Таня даже не подумала, что может ему понравиться.

На застолье по случаю Восьмого марта новенький сидел среди профессоров, много курил, вел научные беседы и презрительно посматривал на веселящихся от души коллег.

Он притиснул ее на лестнице, когда Таня собралась уходить.

— Ты мне нравишься, — сказал он снисходительно и поцеловал ее в губы.

От изумления Таня даже не стала вырываться. Влажные прикосновения полных мягких губ были неприятными. Зная от подружек, что целование — процесс обоюдный, она тоже пошевелила губами и тут же ощутила его язык у себя во рту. Это было мерзко, и она отпрянула.

— Ну ладно, иди домой, — неожиданно сказал он.

Бедная Таня не спала ночь, пытаясь понять, что с ней происходит.

Почему признание в любви и первый поцелуй оказались такими противными? Из-за того, что новый доктор не пошел провожать ее? Или из-за того, что он сказал «Ты мне нравишься» таким тоном, словно наградил ее орденом, причем незаслуженно. «Я снизошел до тебя, маленькая санитарка, и ты должна быть благодарной мне до гроба!» — вот был истинный текст его заявления. Или у нее чересчур чуткое ухо и она услышала то, чего не было?

К утру она заставила себя переменить мнение о нем. Наверное, он не так плох, раз смог разглядеть в неказистой санитарке привлекательную и хорошую девушку. К тому же отвергать поклонников — для нее непозволительная роскошь. Вдруг больше никто в нее не влюбится, и она останется старой девой?

Пусть плохонький, да свой. Потом, уже будучи замужем, Таня напомнила маме эту максиму. «Не настолько же плохонький», — еле слышно пробормотала мама, но дочь услышала.

Борис Владиславович не позвонил ей, хотя номера телефонов всех сотрудников висели возле поста. Он просто дождался, когда она придет в клинику на дежурство.

Они пили чай в сестринской, долго разговаривали, и к вечеру он уже казался Тане довольно милым. Ему было тридцать два года. Целоваться он больше не лез.

А через неделю они переспали. Таня пыталась отстаивать свою честь, но Борис Владиславович поведал ей, что люди перед свадьбой должны обязательно узнать друг друга, ибо существует такая вещь, как сексуальная несовместимость. Надо убедиться, что между ними ее нет, иначе придется всю жизнь мучиться. Да и вообще, некоторые его знакомые, слишком целомудренные девушки, горько раскаиваются в своей былой неприступности. И теперь мечтают только о том, чтобы хоть кто-нибудь, хоть в подъезде… (Этот аргумент подействовал на не избалованную мужским вниманием Таню особенно сильно.) Еще он сказал, что она оскорбляет его своим недоверием.

В общем, ему удалось внедрить в Танино сознание мысль, что она должна, просто обязана лечь с ним в постель.

Воодушевленная туманными обещаниями, похожими на обещание жениться, одурманенная ложным чувством долга, замученная комплексом неполноценности, Таня уступила.

Заниматься с ним любовью было так же противно, как и целоваться.

В те годы уже выяснилось, что секс в стране все-таки есть. Рынок был наводнен всевозможными научными, псевдонаучными и откровенно похабными изданиями, обещающими неземные удовольствия. Бедная Таня изучала наиболее фундаментальные, пытаясь понять, почему же ей-то физическая близость не приносит ничего, кроме омерзения, и как это можно исправить.

Но экспериментировать, как советовали авторы книг, не получалось. Борис не был щедр на нежности, да и вообще Таня удостаивалась его мужского внимания раза два в месяц, не чаще. А если она сама начинала ласкать его, просто обнимать, даже не желая вызвать близость, Борис обижался и говорил, что разнузданные приставания не украшают женщину. Будь Таня поопытнее, поняла бы, что ее любовник просто боится опозориться, но бесхитростная девушка во всем винила себя.

Борис переехал к ней, однако о женитьбе не заговаривал.

Проще всего было, конечно, сказать: или штамп в паспорте, или возвращайся в свою коммуналку. «Ну вернется он, — уныло думала Таня, — и останусь я совсем одна. Ладно, подожду еще».

Постоянно думая о том, женится он на ней или нет, и как бы так сделать, чтобы женился, она не находила ни секунды, чтобы поразмыслить, а нужен ли он ей вообще-то? Хочет ли она провести с ним всю жизнь? Задачей текущего момента было приобретение статуса замужней дамы любой ценой.

Отношения между тем складывались непросто. Борис сумел стать главным в их союзе и убедил Таню в том, что она кругом ему должна. Теперь он распоряжался ее жизнью. Незаметно для себя Таня попала в зависимость.

Материнские наставления сыграли с ней злую шутку. Мама говорила, что в браке люди должны уступать друг другу, ставить интересы партнера выше собственных. Если бы Таня встретила хорошего и доброго человека, эти советы, безусловно, помогли бы ей создать счастливую семью. Но в случае с Борисом они стали прутьями клетки, в которой она оказалась.

«У вас в семье абсолютная общность интересов, — позже говорила Танина мама. — Ты думаешь только о его желаниях и удобствах, и он тоже думает только о собственных желаниях и удобствах!»

Но это было еще не самое страшное. Среди мужчин полно эгоистов, и во многих семьях жена уступает чаще, чем муж. Но большинство эгоистов, если им не перечить, в быту остаются нормальными людьми.

Здесь был другой случай. Стремясь закрепить Танину покорность, Борис поселил в ее душе трех чудовищ — чувство долга, чувство собственной неполноценности и чувство вины.

С логикой он всегда был в ладах, поэтому легко находил аргументы, доказывающие, что Таня, во-первых, должна поступать так, как он скажет, во-вторых, она никому не нужна и, главное, сама во всем виновата. Он терпит ее, такую неумелую дурочку, из чистого милосердия, но его терпение на исходе и, если она хочет сохранить отношения, ей следует полностью подчиниться ему, опытному, умному и справедливому.

Лишь однажды Таня позволила себе очнуться от дурмана.

Она возвращалась домой со свадьбы своей однокурсницы. Радостный жених был так не похож на угрюмого Бориса, а веселая свадьба — на тягостное ожидание предложения от него, что по дороге она задумалась: «А так ли много я потеряю, если он уйдет?»

Дома Борис, не знавший о Таниных настроениях, обрушился на нее с упреками: как она смеет приезжать после полуночи, заставляя его нервничать?

— Ты вообще не должна была идти на эту свадьбу! — распалившись, заявил он.

— Почему?

— Потому что меня не пригласили.

Таня представила себе надутого Бориса на шумной студенческой свадьбе и чуть не рассмеялась.

— Если бы мы были женаты, тебя бы пригласили, — внезапно осмелела она. — И знаешь, я давно хотела сказать — или мы завтра идем в ЗАГС, или ты уезжаешь от меня.

Таня была уверена, что он уйдет. Но Борис Владиславович поступил гораздо хуже — он на ней женился.

Познакомившись с ним, родители расстроились. Им сразу же все стало ясно.

Таня тоже теперь многое понимала. Борис, конечно, врал, что мучается с ней — такой неудалой хозяйкой, на самом деле он ценил ее умение вести дом. Еще он ценил ее уступчивость и готовность во всем ему угождать, просто никогда не говорил об этом. Возможно, он даже любил ее, как, например, любил свой кожаный портфель. Удобная вещь, не больше. Сама по себе Таня была ему абсолютно неинтересна.

— У него было тяжелое детство, — защищала она мужа перед отцом. Они гуляли в сквере возле метро «Горьковская». По деревенской привычке отец ступал прямо в лужи, а Таня берегла туфли. — Мать ушла к другому, отец спился, Бориса воспитывала бабушка. Такие психические травмы не проходят бесследно, Но терпением и любовью мне удастся сделать из него человека. Он же видит, как я к нему отношусь…

— Сдается мне, он не ценит твоей заботы, — грустно вздохнул отец.

— Нужно время. Сам знаешь, любовь творит чудеса.

— Значит, ты думаешь: я люблю, он позволяет себя любить, но со временем оценит мои чувства и полюбит тоже. Нет! И знаешь почему? — Отец остановился, ожидая, пока она обойдет лужу. — Потому что он не позволяет, а заставляет себя любить! Это довольно распространенное явление — он отыгрывается на тебе за то, что в детстве его не любили родители. Они шпыняли его, он — тебя, никакой тут особой психологии нет.

Подойдя к отцу, Таня прижалась к его боку:

— Но он же не виноват, что рос в неблагополучной семье.

— В этом — нет. Виноват в том, что не живет по христианскому принципу «поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой». Думаешь, я говорю банальности? Видишь ли, многие понимают только негативную часть этого принципа и трактуют его в таком смысле: не поступай с другими так, как не хотел бы, чтобы поступали с тобой. Я не хочу, чтобы меня обокрали и убили, ладно, так и быть, сам не буду воровать и мочить людей. На самом деле нужно думать иначе. Я хочу, чтобы люди меня любили, помогали мне в трудную минуту, уступали бы мне и не ленились бы радовать всякими милыми пустячками. Прекрасно! Вот я и буду любить окружающих, уступать им, помогать и радовать. Это настоящий бумеранг, Таня. Начнешь поступать с людьми так, как хочешь, чтобы они поступали с тобой, и в один прекрасный день обнаружишь, что они действительно поступают с тобой, как ты хочешь. У твоего мужа уже было достаточно времени до этого додуматься.

Он достал из кармана пачку сигарет, чиркнул спичкой и прикурил из сложенных ковшиком рук, чтобы огонь не погас на ветру. Таня загляделась на его четкие движения. Наблюдая действия Бориса, она почему-то никогда не испытывала такого удовольствия.

— Если следовать твоей теории, — сказала она с улыбкой, — мне достаточно любить Борю и заботиться о нем, тогда он обязательно меня полюбит.

— Теоретически так. Но я вообще-то имел в виду другое. Твой муж мог бы сказать себе: я хочу, чтобы меня любили, ну и далее по тексту. Но похоже, вместо этого он решил: я мучился, пусть теперь и она помучается, что ж мне, одному страдать, что ли?

Она не развелась. То ли у нее была склонность к мазохизму, то ли настолько разросся в ней комплекс неполноценности, что, не любя, а временами даже презирая мужа, она не только не выгоняла его, но ужасно боялась, что он уйдет сам. Борис постоянно пугал ее этим. Периодически он скорбно качал головой и вздыхал: «Ох, пора мне произвести замену игрока в команде». По его мнению, это была угроза, облеченная в очень остроумную форму.

Едва ли не больше всего Таня страдала именно от потуг супруга прослыть блестящим острословом. Память у Бориса была превосходная, и он легко заучивал целые куски из разных книг, чтобы потом цитировать в разговоре. Обычно он выбирал действительно интересные, яркие места, но выслушивать их по сто пятьдесят раз было выше Таниных сил. При этом она не помнила, чтобы когда-нибудь Борис смеялся по-настоящему весело, все равно над чем — анекдотом, фильмом или забавной житейской ситуацией.

Однажды в доме отключили электричество. Убедившись, что света нет во всем квартале и аварийщики уже вызваны, Таня зажгла свечи, но Бориса это категорически не устроило. «Мне надо работать!» — возмутился он, нашел в записной книжке номер аварийной службы и, пылая гневом, набрал его.

— Может быть, вам интересно, что в доме номер восемь по Фурштадской отключили электричество! — сказал он с невыразимым сарказмом.

Увы, пар ушел в гудок. Борис попал в чью-то квартиру, аварийщики давно сменили номер. Таня засмеялась, из-за чего немедленно была зачислена в разряд безответственных женщин, равнодушных к проблемам собственного мужа.

Почему чувство юмора так важно для совместной жизни? Может быть, потому, что с ним тесно связаны такие качества, как умение переносить трудности, доброта и интерес к людям?

Муж живет с ней главным образом из-за того, что не может позволить себе домработницу, думала Таня. А она, в свою очередь, живет с ним потому, что не хочет статуса разведенной женщины и не питает надежд на новое замужество. Таким образом, они квиты.

Правда, иногда желание развестись с Борисом бывало настолько сильным, что Таня звонила в ЗАГС и узнавала часы работы. Но всегда оставалось время остыть, убедить себя, что все не так уж плохо…

Однажды Таня решила обратиться к религии. Идти на исповедь она постеснялась, поэтому встретилась с матерью сокурсника — воцерковленной и доброй женщиной.

Выслушав Таню, та задумчиво погладила ее по голове.

— Мужчины так просто не говорят о своих чувствах, — вздохнула она. — Может быть, на самом деле он любит тебя. А посоветовать — что я могу? Терпение и смирение. Такого, значит, мужа послал тебе Господь…

Таня терпела и смирялась, убеждая себя, что у них совсем неплохой брак, поскольку Борис не пьет. Что просто она сама слишком много о себе воображает, ведь все женщины после замужества превращаются в кухарок, прачек и уборщиц.

«Раз ты вышла замуж, значит, должна быть мужу верной союзницей», — говорила она себе.

Особенно часто это пришлось повторять, когда Борис поступил в аспирантуру. С деньгами стало туго, и муж уговорил ее бросить институт. «Потом восстановишься, — сказал он, — а сейчас нам не прожить на две стипендии и половину твоей санитарской ставки».

Тогда Тане даже в голову не пришло, что он мог бы пойти не в очную, а заочную аспирантуру. Его решение показалось ей даже справедливым — два с половиной года он кормил ее, теперь настала ее очередь. Она даже не подумала, что ее стипендия, половина санитарской ставки и родительские переводы в сумме были равны зарплате Бориса.

Узнав о Танином решении оставить учебу, отец срочно примчался в город. Пришлось врать, что это ее личное решение. Наука, мол, дается ей с огромным трудом.

Окончив третий курс института, Таня поступила операционной сестрой в тюремную больницу. Платили там больше, чем в других местах, но работа была тяжелой и опасной. Стоит ли говорить, что эту работу нашел для нее муж?

Таня мечтала родить, ей казалось, что тогда у них все изменится. Но Борис всегда находил предлоги «подождать». Сначала это был Танин институт, потом его аспирантура, потом докторская диссертация…

Потом в ход пошли такие аргументы, как безденежье и неблагоприятная экологическая обстановка. И лишь недавно до Тани дошло, что Борис просто не хочет детей.

Родители ни во что не вмешивались, но неприязни к зятю не скрывали. Они надеялись, что дочь опомнится, разведется и найдет себе другого мужа. Таня терзалась, что предает Бориса своим единодушием с родителями, и обвиняла себя в том, что никак не может искренне его полюбить.

Она уже не верила, что когда-нибудь станет счастливой, но старалась соблюдать отцовский завет — поступать с людьми так, как хотелось бы, чтобы поступали с ней.

Будильник, душ, каша, кофе, трамвай, проходная, операционная, проходная, трамвай, магазин, обед, посуда, пылесос, ужин, стирка, душ, сон — так протекали ее дни. Таня все больше ощущала себя мельничной клячей, которая всю жизнь ходит по кругу, двигая тяжелый жернов. Надо было хоть что-то изменить.

Она уволилась из тюремной больницы. Хотела восстановиться в институте, но Борис убедил ее, что в свои двадцать девять лет она будет выглядеть смешно среди студентов. Время ушло, безжалостно сказал он.

Наверное, он прав, думала Таня. Ну получит она диплом в тридцать три года, а дальше что? Серьезную специальность, где нужно проработать десять лет, прежде чем начнешь в ней разбираться, ей не потянуть, остаются профессии вроде физиотерапевта или гомеопата. Сидеть в поликлинике и назначать всем подряд УВЧ? Лучше уж подавать инструменты хирургам. Интереснее и пользы больше.

Она устроилась в клинику, благо та располагалась в пяти минутах ходьбы от дома.

Впервые увидев Миллера, Таня восхитилась его редкой красотой. Профессор ругался со старшей сестрой, требуя новые инструменты, и гнев чрезвычайно шел ему — он оживлял классические черты его лица. Наверное, на черно-белой фотографии с закрытыми глазами его запросто можно принять за древнеримский скульптурный портрет, подумала Таня, исподтишка наблюдая за красавцем.

Здравый смысл подсказывал, что мечтать о нем нельзя. Такой интересный мужчина ни при каких обстоятельствах не заинтересуется неказистой медсестрой. Тем более что сотрудницы уже просветили ее насчет особенностей его личности.

Слушая, как сестры наперебой рассказывают об ужасном характере Миллера, Таня скучно подумала: «Ясно, второй Боренька. Закоренелый эгоист, не интересующийся ничем, кроме собственных удобств. Только красивее, а значит, еще опаснее моего муженька. Мой поломал жизнь только мне, а этот наверняка мучает многих женщин, готовых на все, лишь бы быть рядом с таким неописуемым красавцем».

«А тебе-то до него какое дело? — спрашивал ее внутренний голос. — Он никогда тобой не заинтересуется. Но если даже случится такое чудо и у вас вдруг начнется роман, станет ли тебе от этого лучше? Вместо одного у тебя будут сосать кровь два упыря. Ну уж нет!»

…Но выкинуть Миллера из головы у нее так и не получилось. Осознав это, Таня ужасно рассердилась на себя и изуродовала висевший в холле его портрет.

А потом старшая сестра отправила Таню подавать ему на операции.

Сразу же выяснилось, что он совсем не такой, как ее муж. Мрачный вид, привычка начинать фразу со слов «Вы должны», угрожающее молчание, если приказ выполнялся недостаточно быстро, — да, все эти приметы мизантропа в Миллере присутствовали, но Таня почувствовала в нем и что-то еще… Светлое, теплое, тщательно скрываемое.

Старая истина — ничто не сближает людей так, как совместный труд. Поработав с Миллером несколько недель, Таня ощутила, что между ними протянулась тонкая, но прочная нить взаимопонимания и симпатии. Как ни странно, эта нить позволила ей избавиться от бесплодных романтических мечтаний. Почувствовав в Дмитрии Дмитриевиче надежного коллегу, она даже перестала воспринимать его как красивого мужчину.

Она представляла себе, как проработает с ним бок о бок много лет, поддерживая любые его начинания, все самые безумные проекты.

Избавившись от мимолетной влюбленности в мужчину, она искренне полюбила человека.

Тем не менее Таня страшно волновалась, прежде чем явиться к заболевшему Миллеру с миссией Красного Креста. Она думала, что он примет ее, напоит чаем, и это воображаемое дружеское чаепитие ее заранее разочаровывало. Дружба дружбой, но Таня знала, что обязательно будет разочарована. Она даже попыталась отдать малиновое варенье Ирине Анатольевне, но в ответ та лишь молча покрутила пальцем у виска.

«Судьба», — решила Таня и отправилась топить в профессорском чае последние надежды.

Дикая реакция Миллера изумила, но и обрадовала ее.

Просто коллега и друг не стал бы так беситься. Неужели влюблен?

— Ты, Таня, просто ужасная дура! — громко сказала она голубям. — Пересмотри исходные данные. Ты неверно записала условие задачи и получила неправильный ответ. С чего ты взяла, что ты друг Миллеру? Просто он ценит твою квалификацию, а на тебя саму ему наплевать. Вполне понятно, что вторжение постороннего человека взбесило его. Ну и пожалуйста. Надеюсь, он хотя бы поверил в искренность моих намерений, узнав, что я замужем. Впервые за десять лет замужество принесло мне пользу. Будем работать, словно ничего не случилось.

Закрыв за Таней дверь, Дмитрий Дмитриевич сел в кухне на подоконник и закурил. Почему он не подумал о том, что она может быть несвободна? Привык, что ли, к обществу одиноких дам, страстно желающих устроить свою жизнь?

Вот и все, вздохнул он и открыл форточку. Черт с ним, с воспалением легких! Пусть он тяжело заболеет, так будет даже лучше. Господи, сколько лет он сидит на этой кухне, глядя во двор-колодец, в котором никогда не бывает солнца…

Таня замужем, вот так сюрприз! И давно замужем, сказала она. Наверное, у нее и дети есть. Ну правильно, именно семейным благополучием и объясняются ее благожелательность и постоянно хорошее настроение. Ее отзывчивость и нежная женственность стали надежной гарантией прочного брака.

«Конечно, она счастлива. Почему я, самовлюбленный идиот, возомнил, что только мне удалось увидеть ее прекрасную душу? И что мне теперь делать?»

Разрушать чужую семью? Или сделать Таню своей любовницей, встречаться тайно, по углам, вздрагивая от каждого звонка мобильного телефона? Как скоро они возненавидят друг друга, вымазанные грязью адюльтера?

Миллер закашлялся. Раньше, думая о Тане, он боялся, что отношения будут складываться непросто, в первую очередь из-за его скверного характера. Но он не думал, что придется отказаться от Тани, даже не объяснившись!

Последние дни он часто представлял себе, как Таня готовит ему ужин, как они, взявшись за руки, гуляют в Петергофе…

Теперь ясно, что ничего этого не будет.

Глава 5

Миллер так боялся встречи с Таней, что даже не хотел выздоравливать. Это была не просто неловкость человека, позволившего себе бестактность — нет, его терзал настоящий страх. Ужас перед болью, которую он испытает, увидев ее, такую любимую и такую недостижимую.

Выздоровев, он решил отсрочить этот момент. Проассистировал Розенбергу на сложной, очень интересной операции, взял за свой счет две недели отпуска и полетел к сестре.

С тех пор как Ольга вышла замуж и уехала на Дальний Восток, прошло уже шесть лет, за которые им не довелось ни разу увидеться. Миллер не скучал по ней, для его душевного спокойствия достаточно было знать, что у нее все в порядке. Ему и в голову не приходило нестись на другой конец страны только для того, чтобы обнять сестру. Но сейчас, потерпев крах своих надежд, он, видимо, инстинктивно потянулся к единственному родному человеку на земле.

За последнее время в Ольгиной жизни произошли большие перемены. Она выходила замуж за военного, с комнатой в офицерском общежитии, но два года назад Всеволод ушел в бизнес, преуспел и обзавелся собственной квартирой. Ольга окончила заочное отделение пединститута, а теперь вот ждала ребенка.

Всеволод встретил его в аэропорту, привез домой, но сам к обеду не остался — извинившись, уехал по делам.

Пообедав, брат с сестрой устроились пить чай в большой кухне, оборудованной по последнему слову евро-стандарта. Отделку квартиры закончили недавно, и теперь она, с натяжными потолками, шелковистыми обоями, дорогой мебелью и сверкающей сантехникой, была похожа на гостиничный номер. Пройдя по комнатам, Миллер с удивлением обнаружил на стене в гостиной свою увеличенную фотографию.

— Какой ты молодец, что приехал! — в который раз повторила сестра, наполняя его чашку. — Я уже сама думала лететь к тебе, пока маленький срок. А то, думаю, родится ребеночек, и я тебя еще лет пять не увижу. С маленьким ведь так трудно выбраться.

— Да уж, занесло тебя на край света…

Сестра поднялась и прижалась к нему, легонько целуя в макушку. После мамы его никто так не обнимал. Он и сам не любил лишних физических контактов: сторонился людей, имеющих привычку приобнимать собеседника, да и женщин быстро отучал лезть к нему с нежностями. Но сейчас ему было очень приятно…

Он осторожно привалился к теплому Олиному боку и положил руку ей на живот:

— Толкается уже?

— Знаешь, да! По срокам до первого шевеления еще далеко, но я чувствую малыша. Будто у меня там рыбка бьется, что ли.

— Оль, а почему вы так долго детей не заводили? Ждали, когда с жильем вопрос решится?

Она грустно помотала головой:

— Не получалось. Я себя даже предательницей чувствовала.

— Ты о чем? Не понимаю.

— У нас все девчонки в общежитии рожали. Комната шкафом перегорожена, в ней две семьи с младенцами — обычное дело. Заходишь в душевую, а там из кабинок только попы торчат — все пеленки стирают. Коляска одна на несколько семей — не только потому, что денег нет, но и потому, что ставить негде. Детские вещи циркулируют по общаге. После первого отдают, а ко второму комбинезончики, одеяльца и кроватки обратно возвращаются. Я тоже всего этого хотела, Дим. Но не получалось. А теперь, когда трудности позади, бац…

Миллер засмеялся.

— Думаю, ты честно заслужила право растить своего ребенка в благоустроенной квартире. Намыкалась уже по гарнизонам.

— Да не мыкалась я! Дим, это была не жизнь, а сплошное веселье! Нам все было смешно. И гнилые макароны, и хозяйственное мыло…

Осторожно посадив сестру на стул, Миллер посмотрел на нее с удивлением:

— Что веселого в хозяйственном мыле?

— Чтобы им стирать, мы сначала сушили его на батарее, а потом терли на мелкой терке. А чтобы не вдыхать этот порошок, надевали на голову полиэтиленовый пакет.

Дмитрий Дмитриевич пожал плечами. Однако в свое время этот способ так развеселил Олю, что она и сейчас не удержалась от смеха:

— А один раз Севке весь паек выдали горчичным порошком. Так я по общаге собрала майонезные банки, приготовила горчицу и продавала у вокзала. Классно было! А селедка в банках, знаешь, железных, плоских, здоровенных таких. Нас как отоварят, мы потом всей общагой ими в коридоре в дискобола играем. Ты не представляешь, сколько блюд я умею из этой селедки готовить! Например, если взять две селедочки, пачку плавленого сыра и две сырые морковки и провернуть через мясорубку, получается суперский паштет. Да, сейчас у нас и квартира есть, и деньги, но, знаешь, это благополучие не принесло бы мне столько радости, если бы не нищие годы в общежитии. Мне есть с чем сравнивать.

— Да, — кивнул Миллер. — За все в жизни приходится платить, так уж лучше стопроцентная предоплата, правда?

Рассмеявшись, Оля снова включила чайник.

— Ужинать еще не хочешь?

— Да мы же только что пообедали!

— Чем бы таким тебя угостить? — спросила она, изучая глубины холодильника. — Дим, а ты не сердишься на меня?

— За что?

— Если честно, я боялась с тобой встречаться. — Оля отошла от холодильника и снова села за стол. — Мне так стыдно, Дима. Просто не знаю, как смотреть тебе в глаза.

— Да почему?

— Ты думаешь, я не понимаю, какой я была противной девицей? Грубила тебе, по дому никогда не помогала… И вообще считала тебя самым главным врагом. Человеком, который не дает мне жить так, как я хочу, исключительно из-за самодурства.

Он хмыкнул и вышел на балкон покурить. Дом стоял почти на самом берегу бухты, и с балкона открывался великолепный вид на океан. У Миллера перехватило дыхание. Он стоял, смотрел и не мог поверить, что находится на кромке материка, на краю огромного водного пространства.

— Да нормальная ты была девчонка, — сказал он, выбросив окурок. — Переходный возраст, дело известное. Я никогда не сердился на тебя. Знал, что ты перебесишься и станешь хорошим человеком.

Оля поежилась.

— Что — переходный возраст? Ты тоже был подростком, когда все случилось.

Они вернулись на кухню. Как ему нравилось просто быть с ней рядом! Молча смотреть на родное лицо, так похожее на его собственное, и не тратить время на бессмысленные разговоры. Тепло ее рук говорило ему гораздо больше, чем любые слова, но женщины так уж устроены, что любят рассуждать о чувствах.

— В шестнадцать лет я был точно таким же, как ты, просто жизненные обстоятельства заставили меня скрывать свои эмоции, — сказал он после недолгого раздумья. — Вот и результат — загнанные в угол, демоны до сих пор сидят в моей душе. А ты могла выплескивать чувства. И слава Богу!

— Прости меня, Дима…

— Вот заладила! Раз и навсегда запомни, ты ни в чем не виновата передо мной. И вот еще что. Ты говоришь, что считала меня врагом. Наверное, ты имела на это право. Из-за бытовых забот у меня недоставало сил тебя любить. Я просто исполнял свой долг по отношению к тебе.

— Дим, этого вполне достаточно.

Она снова обняла его, и Миллер почувствовал, как на макушку упала теплая капля.

— Не плачь. Если бы я тогда любил тебя по-настоящему, ты тоже была бы добрее ко мне. Да вот и сейчас… Если бы я не влюбился, наверное, не заскучал бы по тебе так сильно.

Слезы моментально высохли:

— Ты влюбился? Ну-ка, ну-ка…

Сестра уселась напротив и подперла щеки кулачками, приготовившись выслушать душераздирающую love story.

— Нечего рассказывать. Она замужем. Так что любовь придется вытравить, как тараканов.

— Как многолетняя обитательница общаги, авторитетно заявляю, что тараканов вытравить невозможно. Это утопия. Видно, не по-детски тебя скрутило, раз ты сбежал на другой конец страны.

Миллер грустно кивнул.

— Знаешь, говорят, жена не стена. То есть муж, — опустив глаза, сказала Ольга.

— И кто я тогда буду? Жалкий пес, которому время от времени кидают косточку с хозяйского стола? Нет уж, любовниками мы не станем. Так мы сможем сохранить уважение друг к другу. Знаешь, пока ты не нарушил принципы морали, они кажутся глупыми и косными. Но переступив через них, понимаешь, что на самом деле это предостережения, призванные сохранить твой душевный покой. Отношения, замешенные на лжи и стыде, обречены. Я говорю прописные истины?

Не поднимая глаз, Оля водила черенком вилки по скатерти.

— За годы жизни с тобой у меня чуть голова от твоих прописных истин не лопнула.

— А я думал, она у тебя бронированная. По-моему, от нее все со звоном отскакивало. Ну что же ты? — Он поспешил взять сестру за руку, заметив, что ее глаза снова наполняются слезами. — Все у нас с тобой было нормально, по-другому не бывает.

— Но хоть поухаживать ты можешь? Попытка не пытка. Вдруг она не любит мужа или он изменяет ей? Или уводить жену от мужа ты тоже считаешь безнравственным? Глупо. Если она несчастна в браке, все равно уйдет.

— Она производит впечатление счастливой женщины. Зачем я буду смущать ее покой? Смешно: всю жизнь я был окружен женщинами, мечтающими выйти за меня замуж, а когда захотел жениться сам, выбрал ту единственную, которая несвободна.

— Жизнь не школа гуманизма, — вздохнула сестра.

Все дни отпуска Миллер вел бездумную, почти растительную жизнь. Много спал, ел по четыре раза в день, а остальное время отдавал прогулкам с сестрой.

Они исходили почти весь город — от старых прибрежных домов до новостроек. Владивосток стоит на сопках, которые скрадывают длину пути. Иногда казалось, что до намеченной цели они доберутся за двадцать минут, а шли два часа, но их это не пугало. Ольге нужно было много ходить из-за беременности, а ее брат с детства любил пешие прогулки — они помогали ему сосредоточиться и навести в голове порядок.

— А помнишь, как ты приезжал ко мне в санаторий? — спросила Ольга, когда они неспешно прогуливались по набережной с мороженым в руках.

— Это сразу после аварии? Да, тогда я сдал тебя в санаторий «Солнышко», чтобы ты не видела того ужаса, что у нас происходит. Я думал, ты забыла.

— Прекрасно помню. Ты приехал, взял меня сразу после тихого часа, и мы пошли на Финский залив. Сколько там было топляка!

— Какого топляка?

— Ну этих… водорослей, что ли. Такие трубочки, на солому похожи, только круглые. Весь берег был ими усеян, они так красиво лежали. Как рисунок волны. Я старалась наступать на них, чтобы хрустели. И куски снега на песке, плотные, как пемза. Я еще удивлялась, как это — снег на пляже. Мне тогда казалось, что на пляже всегда бывает лето. Довольно мрачная была прогулочка, ты молчишь, с залива ветер дует, и небо такое низкое, вот-вот снег повалит. И тут вдруг — пони! Живой пони, до сих пор не знаю, откуда он там взялся. Я к нему побежала, стала по морде гладить, думала, ты сейчас ругаться начнешь, а ты подошел, тоже погладил его и вдруг достал из кармана бутерброды. Мне протягиваешь и говоришь: «Покорми его, только давай с ладони, а то он тебе пальцы откусит». Он у меня с ладони хлеб собрал, и такие у него были мягкие губы! До сих пор помню, мягче шелка…

Мороженое стало таять, и Оля держала его на отлете, смешно вытягивая шею и хватая губами расплывшиеся кусочки. Выглянуло солнце, серая вода в заливе засверкала, и стало понятно, почему бухта называется Золотой Рог.

Миллер попытался вспомнить, как они с сестрой кормили пони. Да, было что-то такое: низкие корпуса санатория, неистребимый запах манной каши и бочкового кофе — эти ароматы присутствовали во всех детских учреждениях, где Миллеру приходилось бывать. На бледно-зеленой стене — небрежно намалеванный Винни-Пух и сестра, в вытянувшихся на коленях колготках и казенном фланелевом халатике с неотстирывающимися пятнами на груди.

— А как ты в больницу приезжал? — допытывалась она. — Когда мне аденоиды вырывали, помнишь?

— Не вырывали, а удаляли. Не помню. А тебе три года всего было, так что ты тоже вряд ли помнишь. Мама рассказала?

— Вовсе нет. Помню как сейчас. Я в коридор вышла, вдруг смотрю — дверь открывается и ты заходишь. В школьной форме и голубой водолазке. Я к тебе побежала, кричу: «Дима, Дима…» Но сестры меня мигом скрутили и обратно в палату запихнули. Оказывается, перед операцией родственники к детям не допускались. Ты мне тогда мороженое принес. Все такие надежды возлагали на это мороженое, которое дают после удаления аденоидов!.. Оно даже отчасти примиряло с операцией. А меня обманули, не дали мороженого. Наверное, оно растаяло или потерялось.

— Бедная… Хочешь, сейчас тебе еще одно куплю?

— Хочу.

«Наверное, нас потому и тянет к родным, — подумал Дмитрий Дмитриевич. — Они помнят о нас то, что мы сами давным-давно забыли…»

Таня устроилась на кухне с книжкой. Как-то получилось, что в двухкомнатной квартире ей было больше негде притулиться. Маленькой комнатой Борис безраздельно пользовался как кабинетом, и Тане дозволялось заходить туда только для уборки. Большая комната теоретически была общей, но Таня чувствовала, что раздражает мужа, мешает ему спокойно отдыхать. Что лукавить, ей самой было неуютно лежать рядом с ним, тупо глядя в телевизор. Она оборудовала себе уголок на кухне — бра, мягкое кресло. Если попадалась интересная книжка, можно было даже забыть о существовании Бориса.

Она приготовила себе кофе с молоком в огромной цилиндрической кружке и потихоньку прихлебывала его, стараясь не думать о рогаликах в хлебнице. Борис постоянно напоминал ей о лишнем весе, и Тане приходилось дома изображать, что она сидит на диете.

— Татьяна, что это такое? — Муж внезапно возник в дверях кухни.

— Паста зубная, а что? — миролюбиво ответила Таня, хотя тон Бориса не предвещал ничего хорошего.

— А то, что я миллион раз говорил тебе: не открывай новый тюбик, пока не кончился старый.

Таня тяжело вздохнула и закрыла книгу. Уединение кончилось.

— Может быть, там и оставалось сколько-нибудь пасты, но извлечь ее без помощи гидравлического пресса и электрофореза мне не удалось. — Она попыталась улыбнуться, но почувствовала, что у нее получилась натянутая и жалкая гримаса.

— Не остри. У тебя все равно не получается. Сколько раз я должен объяснять, что начинать тюбик надо с конца, а не давить на него посередине всей пятерней, как это делаешь ты! Упорно делаешь, несмотря на все мои замечания!

— Борь, но он же пластиковый, а не железный.

— Это не важно. Надо все делать методично, а не хватать как попало. В этом ты вся! — вдруг с пафосом заключил ее муж.

Таня обиделась. Ничего себе вся! Почему ее, человека, можно сказать, венец творения, созданный по образу и подобию Божьему, уравняли с каким-то автоматом по добыче зубной пасты из тюбика! Конечно, ученый на то и ученый, чтобы на основе разрозненных фактов выявить общую закономерность, но Тане казалось, что ее поведение подвергается слишком уж недоброжелательному анализу. Почему, если ей изредка случалось в чем-то упрекнуть мужа, это называлось «ты поливаешь меня грязью»? Почему, если она иногда уходила на дежурство, не вылизав накануне квартиру до блеска и не оставив Борису два завтрака, обед и ужин, ее встречали заявлением «ты игнорируешь домашнее хозяйство»? И почему, в конце концов, принимая утром кофе в постель, Борис ни разу не сказал «какая ты заботливая!»?

В семейной жизни при желании всегда можно найти повод как для скандала, так и для благодарности. Все зависит от того, чего ты хочешь.

— Не успеваешь положить пасту, как она кончается! — продолжал Борис. — Я не говорю уже про мыло, шампуни, твои средства бытовой химии. Они расходуются с такой скоростью, будто у нас живет не два человека, а десять.

— Борь, того количества пасты, которое осталось в выброшенном тюбике, точно не хватит еще на восемь человек. — Таня улыбнулась и отпила глоток.

Сделала она это зря.

— А кофе твой! Завариваешь огромную бадью, потом отхлебнешь пару глотков, и все! Забываешь, кофе твой остывает, и получается, что ты его варишь для унитаза. Ты думаешь: ах, какая ерунда, ложка кофе тут, ложка там, пастой больше, пастой меньше… Ошибаешься, дорогая моя. Эти копейки складываются в приличную сумму. Пусть, я беру по минимуму, двести рублей в месяц, но и эти двести рублей никто не принесет тебе просто так.

Он продолжал стоять над ней, и это бесило Таню даже больше, чем экономические изыскания новоявленного Адама Смита и Карла Маркса в одном флаконе. Почему бы не сесть напротив нее, не накрыть мягко ее руки своими и не сказать: «Дорогая, давай попробуем экономить моющие средства и кофе»?

— Я же твоих сигарет не считаю, — огрызнулась она. — Полторы пачки «Парламента» в день — это сколько? Рублей пятьдесят? Полторы тысячи в месяц!

— Что? — опешил Борис.

Он не привык к возражениям, обычной реакцией жены на упреки были слезы и обещания исправиться.

Но конечно, Танин аргумент был слабоват для нокаута…

— Я кормлю семью! — предпринял Борис новую атаку. — Если человек работает как проклятый, он имеет право на маленькие слабости.

— Но я тоже работаю, получаю зарплату и трачу ее только на семью. — Почему-то на этот раз Таня не спешила сдаваться.

Муж зловеще расхохотался.

— С твоей получки мы бы ноги протянули. А сравнивать твою работу с моей просто смешно. Я, не самый последний врач и ученый в этом городе, вынужден к тому же руководить хозяйством в собственном доме, потому что жена не желает ничего делать. А кто она такая, позвольте узнать? Может быть, академик? Или бизнесвумен, владелица прибыльного бизнеса? Или, на худой конец, депутат? Отнюдь! Она обычная медсестра.

— Благодаря тебе, — парировала Таня. — Кто заставил меня уйти из института? Хорошо, пусть труд медсестры ничтожен, а зарплата — капля по сравнению с твоими гигантскими доходами, но именно на нее ты жил, пока учился в аспирантуре.

— Вот как ты заговорила? Смотри не зарвись!

И Борис уставился на нее своим фирменным гипнотизирующим взглядом. Он был убежден, что именно так смотрит сильный человек, способный подчинить себе чужую волю. И десять лет Таня притворялась, что боится этого взгляда и подчиняется ему, хотя на самом деле ей просто было неприятно смотреть на напряженно надутую физиономию мужа. Гораздо проще было уступить и признать себя побежденной, потому что Борис мирился с ней только на условиях полной и безоговорочной капитуляции.

— Тоже мне потеря, — фыркнул он, когда она опустила взгляд. — Лучше быть хорошей медсестрой, чем плохим врачом. Я с тобой не работал, не знаю, какая ты медсестра, но врача из тебя бы точно не вышло. Ну стала бы участковым терапевтом, моталась бы по вызовам, дальше что? Так что ты спасибо мне должна сказать. И что это за потуги на сарказм: «гигантские доходы»? Кто давал тебе право издеваться над моей работой?

Господи, как ей надоело это слушать! Сколько можно убеждать ее, что она полное ничтожество? И зачем?

— Ладно, хватит уже. Я все поняла. Прости меня.

Но ему этого было мало. Борис выдержал эффектную паузу и решил окончательно добить провинившуюся супругу.

— Ты просишь прощения не потому, что действительно чувствуешь себя виноватой! (Какая проницательность! — восхитилась Таня). Когда преступников ловят, они тоже начинают раскаиваться, но лишь затем, чтобы избежать наказания.

Раньше он говорил ей и гораздо худшие вещи. Неизвестно почему на этот раз она не вытерпела.

— Да пошел ты! — сказала Таня.

Высказывание произвело эффект разорвавшейся бомбы. Изумленный Борис даже не сразу нашелся, что ответить. После паузы он ледяным тоном уведомил Таню, что не желает общаться с женщиной, которая ведет себя, как уличная девка, развернулся и вышел.

А потом высокие моральные устои не позволили ему пустить уличную девку в супружескую постель. Тане пришлось коротать ночь на импровизированном ложе, которое она создала из двух кресел и табуретки. Ничего, на дежурствах ей приходилось спать и на столах, и на медицинских каталках.

«А что ж это он меня выгнал из кровати? — думала она, пытаясь устроиться так, чтобы попа не сползала в щель между креслом и табуреткой. — Если ему так невыносимо находиться рядом со мной, спал бы на кресле сам. — Она покосилась на диван, где с комфортом почивал ее муж, — вечерний скандал не перебил ему сна. — В принципе не такой уж он плохой человек, — пришла в голову миролюбивая мысль, когда Таня, отчаявшись заснуть, поднялась выпить чаю. — Борис ругает меня и мучает только потому, что я позволяю ему это делать. Сама виновата. Потом, я же ни одного дня не была влюблена в него! У нас не было ухаживаний, свиданий… Конечно, после свадьбы все это немедленно бы прекратилось. Наша анестезистка уверена, что ухаживал за ней один человек, а женился — другой, настолько изменилось поведение любимого после свадьбы. Но у нее хотя бы был период романтики! И сохранились воспоминания, которые могут стать надежным спасательным кругом во время ссоры.

А что могу вспомнить я? Как Борис отказался целоваться со мной на нашей скромной свадьбе? Когда закричали «горько», он замахал руками и демонстративно отвернулся. Пусть это пошлый обычай, не спорю, но после этого всю свадьбу мне было по-настоящему горько».

Чайник уютно зашумел. Воровато оглядевшись, Таня положила в чашку свежий пакетик, хотя два его собрата кисли в заварочном чайнике, дожидаясь повторного использования.

«Мы экономим чай, но вторичный продукт использую только я! Стоп, Таня, это уже паранойя. Наверняка Борис тоже берет использованные пакетики, просто я никогда раньше не задумывалась над этим. И вообще напрасно я приписываю ему все существующие пороки, он обычный среднестатистический мужик. Просто у нас с ним нет ни одного общего драгоценного воспоминания — вот в чем дело. Наверное, если бы я любила его, все было бы иначе. Но я лишь изображаю любовь и нежность точно так же, как в постели имитирую оргазм… И он это чувствует.

Так что я сама виновата. Я обманула его. Я ведь с самого начала не питала иллюзий на его счет и вышла за него замуж только ради того, чтобы выйти замуж.

Возможно даже, что я, изображая внешне послушную и преданную жену, на самом деле злобная истеричка, анализирующая его поступки с гораздо большим пристрастием, чем он мои. Просто мне хочется презирать мужа, чтобы иметь возможность считать его справедливые замечания глупыми придирками. Разве мне приятно слышать, например, что из меня никогда не получился бы хороший врач? Но ведь, если разобраться, посмотреть непредвзято, высказывания Бориса логичны и не голословны…

Многие женщины выходят замуж за первого попавшегося — из неуверенности в себе, страха перед одиночеством. А потом всю жизнь мстят мужу, что он не такой, как им бы хотелось…

Послезавтра приедет Миллер! — неожиданно вспомнила она. — Господи, как я соскучилась… И что его понесло во Владивосток? Бедный, он, наверное, переживает из-за того, что нагрубил мне, когда я к нему явилась с этим злосчастным вареньем. Не из-за того, конечно, что влюблен… Просто он стыдится своей выходки. Гадает, как я его встречу…»

Дмитрий Дмитриевич вылетел из Владивостока в пятницу, чтобы за выходные привыкнуть к разнице во времени. Прощаясь, они с сестрой даже всплакнули, но, сев в самолет, он сразу принялся думать о Тане.

— Как хорошо, что ты есть, — шептал он, отвернувшись к иллюминатору и скользя взглядом по причудливым нагромождениям облаков. Самолет пробирался между ними, словно искал выход из лабиринта. — Ты открыла мне целый мир, полный нежности. И пусть душа болит, это ничего. Так болит нога, когда с нее снимают жгут и восстанавливают кровоток. Моя душа была ранена, и я затянул на ней жгут, чтобы не истечь кровью и не погибнуть… Долгие годы она существовала отдельно от меня. Я был уверен, что она отмерла, пока не пришла ты и не сняла этот жгут одним движением руки. Теперь она болит, оживает… Чего бы я ни отдал, чтобы провести жизнь вместе с тобой! Но даже просто знать, что ты существуешь, — уже счастье.

Глава 6

Женщина с маленьким ребенком на руках сидела на топчане перед смотровой. Жена, что ли? Миллер скользнул взглядом по неубранным длинным волосам, растянутому свитеру и отчаянно заискивающему лицу.

— Доктор, он же на своих ногах пришел в больницу! — сказала она, крепко схватив его за рукав халата. — С ним все будет хорошо, правда? Он же сам пришел!

— Простите, я должен идти к вашему мужу. Осмотрю его и все вам скажу.

— Но это же не опасно? Правда же, не опасно?

Бедная, как она измучилась ожиданием! Как ей хотелось услышать обнадеживающие слова!

— Потерпите десять минут. И зачем вы притащили в больницу ребенка? Позвоните кому-нибудь, пусть приедут, заберут.

Она растерянно покачала головой:

— У нас в этом городе никого нет…

Случай вполне обычный. По дороге домой на парня напали наркоманы. Слегка ударили по голове, отобрали бумажник. Парень решил, что отделался легким испугом, и пошел домой. Утром почувствовал себя неважно, обратился в травмпункт. Пока ждал в очереди, потерял сознание, начались судороги. Хорошо, что там сообразили не связываться со «скорой», а привезли на своем транспорте, все-таки немного времени сэкономили. Диагноз внутричерепной гематомы был ясен Миллеру еще до того, как он осмотрел больного. Нужна бы, конечно, компьютерная томография, но это значит — опять терять время, которое и так упущено…

Кома, констатировал он и быстро проверил рефлексы — уточнить локализацию гематомы. Сообщая жене о предстоящей операции, он старался не встречаться с ней взглядом. Шансов было очень мало.

— Брейте голову и в операционную, быстро, — скомандовал он диспетчерам приемного. — Девушку устройте где-нибудь, чтобы она тут с младенцем не отсвечивала.

Ему, конечно, ответили, что здесь больница, а не гостиница.

Миллер усмехнулся:

— Другого ответа я не ждал. Но вы хоть о себе подумайте. Ребенок проснется и начнет орать. И не говорите потом, что я вас не предупреждал.

В операционной Таня уже собирала стол. Миллер увидел ее впервые после отпуска. Некоторое время он просто стоял за дверью и смотрел, как она сосредоточенно пересчитывает инструменты, энергично кивая в такт каждому зажиму.

— Пилку Джильи не забудьте, — сказал он, входя, — и воск обязательно положите.

— Обязательно.

Пока она пересчитывала тампоны в пачке и доставала пилку из отдельного стерильного пакета, Миллер обработал руки в предоперационной.

Раньше мытье было настоящим священнодействием. Сначала три минуты трешь руки до локтя специальной щеткой с хозяйственным мылом, вытираешь стерильной салфеткой, а потом погружаешь их в ведро с первомуром (смесь перекиси водорода и то ли муравьиной кислоты, то ли альдегида, Миллер точно не помнил). Обычно хирург с ассистентом делали это одновременно, и совместное омовение странным образом сближало, они даже начинали лучше понимать друг друга. Зато через пару месяцев интенсивной работы руки становились, как у восьмидесятилетнего старика. Лет десять назад появились новые антисептики, и процедура подготовки рук значительно упростилась. Исчезли щетки, ведра. Теперь достаточно было помыть руки с мылом и потом два раза протереть их антисептиком. Удобно и быстро, но из жизни исчез целый ритуал.

Держа руки перед собой, Миллер вошел в операционную, следя, чтобы ни к чему не прикоснуться. Таня уже держала наготове стерильный халат.

Халат надевается на манер детской распашонки. Хирург протягивает руки, ныряет в рукава, а сзади него стоит санитарка, чтобы завязать полы на спине.

Маленькой Тане приходилось подниматься на носочки, чтобы помочь Миллеру одеться.

Двумя развернутыми марлевыми салфетками она завязала ему рукава халата на запястьях, и Дмитрию Дмитриевичу показалось, что ничего приятнее с ним никогда раньше не происходило.

Примчался ассистент, шумно выдохнул: «Я не опоздал?» — и тут же за дверью зашумела вода.

Анестезиолог еще возился с аппаратом ИВЛ, пристраивал интубационную трубку так, чтобы видеть место соединения с аппаратом после того, как Миллер закроет голову пациента стерильным бельем.

Минуты три у него было.

— Таня, — шепнул он, — вы сердитесь на меня?

— Нет, конечно.

— Но я обидел вас.

— Что было, то прошло. Давайте работать. — И она вручила ему корнцанг с салфеткой, пропитанной лизанином[7].

«Непростительная слабость — перед сложной операцией думать не о больном, а о собственных амурах с медсестрой, — ругал себя Миллер, методично обрабатывая операционное поле. — А парень скорее всего умрет у меня на столе. Господи, как быть с его женой? Как сказать, что она осталась совершенно одна с маленьким ребенком?»

…Несколько раз казалось, что надежды нет. Давление падало почти до нуля, с пульсом сорок ударов в минуту. Анестезиолог отгонял Миллера от стола, недоверчиво покачивая головой, вводил свои препараты, а Таня начинала излишне тщательно протирать инструменты и пересчитывать салфетки, лишь бы только не смотреть на пациента.

— Может, это… трансплантологов вызвать? — предложил ассистент. — Ясно же, что тут ловить нечего уже. А так и людям польза, и семье деньги.

— Я тебе вызову! — заорал Миллер, понимая, что ассистент абсолютно прав.

Один раз ему пришлось стать свидетелем выемки органов, так он потом неделю пил и не ходил на работу.

«Господи, пусть он останется жив! Пожалуйста, ибо я не смогу говорить с его женой! Пусть она не станет вдовой сегодня, умоляю тебя!»

Дмитрий Дмитриевич перевел взгляд с потолка на монитор. Ого, давление семьдесят!

Анестезиолог на всякий случай перепроверил давление вручную и сказал:

— Можно работать.

Миллер действовал осторожно, как сапер при разминировании снаряда неизвестной конструкции. С одной стороны, следовало торопиться, а с другой — каждое неосторожное движение могло привести к гипотонии, из которой пациент уже не выйдет.

— Вы поаккуратнее там, — шепнул анестезиолог, — он, может быть, выскочит. Так что давайте не по принципу «лишь бы на столе не помер».

— Без тебя знаю.

Профессор нейрохирургии Дмитрий Дмитриевич Миллер понимал: то, что парень дожил до конца операции и поехал в отделение интенсивной терапии с приличными показателями гемодинамики, объяснить можно было только чудом.

— Когда-нибудь мы вспомним это, и не поверится самим, — пропел анестезиолог, когда они совместными усилиями переложили больного на каталку. — Я думал, что все уже. Когда он давление начал кидать. Уверен был, что не вытащу, а он — бабах! Ворожил ему кто, что ли? А вы, Дмитрий Дмитриевич, говорили, что чудес не бывает. Пожалуйста, полюбуйтесь!

«Да, хорошая хирургическая бригада, — думал Миллер. — Да, опытный и внимательный анестезиолог. Но и гематома была такая, что парень почти неминуемо должен был погибнуть на этапе трепанации черепа. Неужели помогла моя молитва? Да ну, при чем здесь я! Жена удержала парня на земле».

Миллер вдруг вспомнил, как его бабушка часто повторяла: «Муж женой спасается», — и разозлился.

Вернувшись к себе, он понял, что страшно устал. Подумаешь, одна операция, причем не самая сложная технически, но почему-то он чувствовал себя так, будто неделю разгружал вагоны с углем.

В дверь осторожно постучали.

— Это я, — Таня робко просунула в кабинет голову, — все никак вас в покое не оставлю… Вы мобильный у нас в дежурке забыли, я принесла. Ой, а что вы такой бледный?

— Таня, вы как маленькая. На пороге мнетесь, вопросы задаете глупые. Ну что я бледный, сами-то как думаете? — Он изо всех сил старался не съехать с дружески-ворчливого тона. — Зайдите, посидите со мной. Чаю попьем.

— Я сделаю. — Таня ловко управилась с его хозяйством, достала чашки, салфетки. — Может, вам чего покрепче? Хотите, спиртику разведу из наших запасов?

— Его разве можно пить?

— А как же? У нас хороший, выдержанный. Пять звездочек, можно сказать. Внутривенно только вводить нельзя, а пить — сколько угодно, мы специально в аптеке узнавали.

Миллер отрицательно покачал головой.

— Чем-то вас взбодрить определенно надо, — продолжала Таня, — а то сидите, как выжатый лимон. Сил, наверное, нет даже до дому добраться?

— Ага.

— Кофе могу принести из буфета, будете? Там теперь машину поставили и нормальный кофе стали варить, не только растворимый. Я, правда, еще не пила, но пахнет вкусно.

Дмитрий Дмитриевич встал. Больше всего ему хотелось сейчас крепко-крепко обнять Таню и почувствовать, как бьется ее сердце.

— Я сам схожу в буфет. Куплю нам кренделек какой-нибудь. Ждите меня здесь.

Он долго мучил буфетчицу, выясняя, какой торт самый вкусный. Взял еще две чашки кофе, потом сообразил, что не унесет, но буфетчица любезно снабдила его подносом.

За чаепитием разговаривали мало, но чувствовали себя очень уютно.

«Хоть бы она каждый день приходила ко мне чай пить… Уже счастье. Как мне хорошо с ней, Боже ты мой! Словно я нашел недостающую часть себя. Лучшую часть. А то, что она живет с другим, ничего не значит».

Таня сидела в ванной и думала о Миллере. Ей показалось, или ему действительно не хотелось отпускать ее? А она… Тоже дура! Ах, чайку, ах, спиртику, ах, кофейку. Вот назойливая трещотка! В результате вынудила усталого человека идти в буфет. Почему она так глупо ведет себя рядом с ним, прямо как девочка-подросток?

Таня невольно улыбнулась, но тут же себя одернула.

«Чему ты радуешься, балда? Ты должна бояться его как огня и понимать, что отношения с ним не принесут тебе ничего, кроме боли. Вариантов всего два. Первый — он решил затеять с тобой легкую интрижку. Ничего серьезного у него нет на уме и быть не может. Это понятно хотя бы потому, что он пригласил тебя пить чай, лишь узнав, что ты замужем. Мужчины любят поразвлечься с замужними женщинами — меньше обязательств. И второй вариант — ни к чему не обязывающая дружба.

Ни первого, ни второго тебе не надо! Но ты не скажешь ему: «Нет, Дмитрий Дмитриевич, меня не устраивает то, что вы можете мне предложить». Вместо этого ты будешь обманывать себя, клянчить у него любви, а потом злиться, что он не может тебе ее дать.

Поэтому прекрати считать сегодняшнее чаепитие самым значительным событием своей жизни! Просто повторяй — у меня с ним никогда ничего не может быть!»

Нырнув в постель, она обнаружила, что муж расположен исполнить супружеский долг.

Только этого не хватало. Борис еще не простил ее грубость и последние дни ходил по квартире с надутым видом, презрительно цедя «да» или «нет» в ответ на ее робкие вопросы насчет обеда.

Но секс для него был всего лишь физиологической потребностью, и, если желание вдруг его посещало, ссора не служила препятствием к близости.

Отказать ему она не могла. Борис сразу разразился бы лекцией о том, что она пытается им манипулировать, используя секс в качестве кнута и пряника, и подобного обращения с собой он не допустит.

Таня покорно повернулась к мужу. В первые годы жизни она ласкала его и гладила, стараясь насытить нежностью. Ей казалось, что ее поцелуи способны смягчить его сердце. Но потом поняла, что ласки лишь раздражают его, и последнее время все происходило у них «без излишеств».

Минуту-другую Борис сосредоточенно двигался, а потом схватился за правый бок и упал рядом на кровать.

Вариант номер два, меланхолично подумала Таня. Сейчас скажет: «Что-то печенку прихватило».

— Что-то печенку прихватило, — сказал Борис.

Наверное, хорошая жена обняла бы его и пожалела. Вскочила бы за грелкой и таблеткой но-шпы. Подогрела бы минералку и, держа голову мужа на коленях, дала бы ему выпить маленькими глотками. Но Таня продолжала лежать, рассеянно глядя в потолок. Таким образом завершалась почти половина любовных поползновений ее супруга. «Может быть, он освоил специальные желче-пузырные оргазмы?» — меланхолично размышляла она под пыхтенье мужа, похожее на стоны беременной утки. Таня водила его на УЗИ и знала, что нет причины для таких страшных спазмов. Просто для Бориса — это способ достойно выйти из ситуации. А раньше он в таких случаях говорил: «Подустал на работе».

Она давно поняла, что у мужа неполадки в интимной сфере, и это — их общая проблема. Но у них не было опыта совместного преодоления трудностей. Да и потерпевший фиаско супруг уже не вызывал у Тани сочувствия.

Все-таки она поднялась за таблеткой, подала ее мужу вместе со стаканом воды, а сама вернулась на кухню.

Неумело закурила, чувствуя, как от табака ее начинает подташнивать.

Попыталась представить, что сейчас делает Миллер. Спит? Или читает? А может быть, тоже сидит на кухне и думает о ней? Смешно.

«Таня, если не хочешь окончательно свихнуться, раз и навсегда выкини его из головы», — строго сказала она себе.

— Что ты там сидишь, иди спать! — крикнул муж из комнаты. — Опять кофе свой хлещешь, что ли?

— Ага! — И Таня мстительно надавила на кнопку электрочайника.

Достала яблочное варенье, присланное мамой из деревни, булочку, масло.

— Жрешь опять? — Наверное, муж решил получить если не физическое, то хотя бы моральное удовлетворение. Всклокоченный, в красном махровом халате, он навис над Таней грозной тенью. — Ты на себя посмотри. Вот что это? — Его рука бесцеремонно схватила ее за складку на животе и больно дернула. — Сало! И здесь сало! И здесь! — Рука ущипнула ее за бедро, за попу и за бок. — Сплошное сало. Смотреть противно. А этот жирный загривок… Худеть надо, милая моя, а не плюшки по ночам трескать.

Таня поморщилась. Конечно, она не идеал стройности, кто же спорит, но зачем трогать ее так неприязненно, так равнодушно, словно поросенка на бойне? Что-то она сомневалась, что станет супругу намного милее, если похудеет. Брр! Умеет же человек выбирать выражения — «сало, жирный загривок». Он всю жизнь смотрит на нее будто через специальные очки, которые пять лишних килограммов превращают в патологическое ожирение, а одну невыметенную мусоринку — в чудовищно грязный пол.

Борис уставился на нее долгим оценивающим взором.

— Да уж, не завидую я патологоанатому, которому придется тебя вскрывать, — резюмировал он. — Ты же медик, видела, как отвратительно выглядит жир на аутопсии.

Таня испугалась. Здоровому человеку, как бы он ни ненавидел жену, такие ассоциации в голову прийти не могут.

— Ты в порядке? — осторожно спросила она. — Голова не болит?

— При чем тут моя голова?

— Но ты несешь бред! Неужели ты и вправду думаешь о моем вскрытии?

— Не передергивай. Я просто хочу, чтоб ты поняла, насколько кошмарно выглядишь.

— Как же ты, наверное, страдаешь, бедняга. — Она фальшиво вздохнула. — Мучаешься со мной.

— Наконец-то ты это поняла!

— Да, слава Богу. Так зачем этот мазохизм? Тратить бешеные деньги на зубную пасту… Превозмогая отвращение, пытаться заняться со мной любовью, — у нее не хватило такта не выделить слово «пытаться», — когда ты спокойно можешь уйти и зажить счастливо со стройной женщиной…

— Я-то заживу, а вот ты не найдешь второго такого, как я!

— Это точно. Второго такого, как ты, нет. Но и не надо. Так уходи же, Боря!

Он раздраженно закурил, сел напротив нее и принялся сверлить взглядом. Думал, наверное, что нервы ее не выдержат и она с рыданиями бросится ему в ноги, вымаливая прощение.

Но Таня чувствовала странное спокойствие. Ей было абсолютно все равно, что сейчас сделает этот человек. Она освободилась от него. И он сразу показался ей жалким.

— Уходи, — повторила она, — не мучайся. Ты еще молодой, найдешь себе.

— Новое дело, поп с гармонью! — Это был тоже специальный голос, угрожающий и не сулящий ничего хорошего. — Ты сейчас не понимаешь, что говоришь. Я-то уйду, но вот ты горько об этом пожалеешь.

— А разве тебе не все равно, пожалею я или нет? Все, Борис, я закрываю дискуссию. Не любишь меня — уходи, никто тебя не держит.

Таня встала и легкой походкой пошла в спальню. Одеяло и подушку мужа она мстительно переложила на кресло, а сама попыталась занять как можно больше места на диване.

— Думаю, тебе неприятно будет лежать рядом со мной, раз ты представляешь меня в виде вскрытого трупа, — сказала она Борису, когда тот возмутился, почему она не пускает его в постель.

На торжественное заседание, посвященное стопятидесятилетию кафедры нейрохирургии, Миллер собирался очень тщательно. Два дня проветривал на балконе костюм. Утром сходил в парикмахерскую, где его красиво подстригли и уложили волосы феном.

Костюм цвета маренго, единственный в его гардеробе, состоящем из джинсов и пуловеров, был сшит в хорошем ателье еще для защиты кандидатской. Финансировал предприятие Криворучко, которому хотелось, чтобы триумф ученика был полным.

Миллер попал на хорошего мастера, которому удалось подчеркнуть достоинства и без того отличной фигуры. С тех пор минуло много лет, но Миллер не располнел, остался таким же, как был, и костюм по-прежнему сидел идеально. Надевал он его очень редко, так что вида шедевр портновского искусства нисколько не утратил.

Тщательно отпарив брюки через тряпочку, Дмитрий Дмитриевич навел безукоризненные стрелки, почистил пиджак и подобрал белоснежную сорочку, жемчужно-серый галстук с бледными фиолетовыми полосками и тонкие черные носки.

Чтобы убедиться, что действительно шикарно выглядит, он попросился к соседке посмотреться в ее трюмо. Предчувствия не обманули. Из старинного зеркала с перламутровыми разводами по краям на него смотрел франт прямо-таки голливудского розлива. Миллер оскалился, обнажив ряд великолепных белых зубов, поправил узел галстука картинным жестом…

Соседка восхищенно поцокала языком и для полного совершенства попыталась надушить профессора какими-то древними мужскими духами, он еле вырвался. Но белоснежный платок в нагрудный карман пиджака она все-таки ему впихнула.

Впрочем, сенсации его появление не произвело. Сотрудники давно привыкли к миллеровской красоте.

В зале его посадили в первый ряд, и всю торжественную часть пришлось терзаться: пришла ли Таня? Смотрит ли на него? Ведь вся умопомрачительная красота предназначалась только для нее.

Но ерзать на стуле, показывать затылок представителям ГУЗЛа, сидящим в президиуме, было неприлично.

Заседание двигалось по накатанным рельсам: выступления гостей, дикие подарки типа гжельских ваз и хохломских подносов — ну как они могут пригодиться кафедре нейрохирургии? Потом шло награждение самых выдающихся работников кафедры. Миллер знал, что ни в одной номинации он не представлен — руководство решило, что у него и так достаточно всяких регалий.

От нечего делать профессор разглядывал зал, хотя знал тут каждую трещинку на стене, каждый квадратик пластмассового натяжного потолка и каждую складку портьер. По стенам висел обязательный набор великих медиков, представленный во всех парадных залах медицинских учреждений, такой же неизменный, как колода карт. Тузы — Пирогов и Павлов, короли — Луи Пастер и Сеченов… Только с дамами было плоховато. Ни одного женского лица в галерее благообразных бородачей. Миллер перевел взгляд на президиум. Довольный Криворучко, высокомерные ребята из управления и, надо же, Максимов… Вот стервятник! Мог бы дать Валериану Павловичу насладиться торжеством, не напоминая, что это — его последние денечки в качестве заведующего. По джентльменскому соглашению с ГУЗЛом Криворучко досиживал в должности только для того, чтобы отпраздновать славный юбилей. Сразу после торжества он начнет сдавать дела.

Максимов ничего еще не успел сделать для кафедры, чтобы отсвечивать в президиуме. Сидел бы вместе со всеми в зале, а лучше бы вообще не приходил!

Наконец слово предоставили Валериану Павловичу. Откашлявшись, тот взгромоздился на кафедру — сотрудники упорно именовали это могучее сооружение трибуной, поскольку администрация в порыве патриотизма прицепила к нему золоченого двуглавого орла. Будто у них не медицинское заведение, а филиал Государственной думы.

— Сначала я думал обойтись без речи, — Криворучко положил руки на борта «трибуны». — Ясно, что все вы устали и с нетерпением ждете фуршет и дискотеку. Кстати, репертуар подбирал лично я… Надеюсь, все поколения, представленные в зале, останутся довольны. Так вот… Хотел я выйти сюда и сразу сказать: «А теперь дискотека!» — но потом решил, что сто пятьдесят лет — это очень серьезно… Ребята, сейчас чествуют не только нашу кафедру, но каждого из нас. Мы и те, кто был до нас, продержались целых сто пятьдесят лет. Надеюсь, те, кто придет после нас, продержатся еще столько же и даже больше. Сто пятьдесят, какая старая у нас кафедра, скажете вы. И не просто старая, а старейшая! — отвечу я. А потом посмотрю в зал, увижу ваши лица и подумаю: «Молодая!» Вот парадокс — кафедра одновременно и старая, как ее основатель, и молодая, как самый молодой наш сотрудник. Так и мы с вами. Не важно, сколько нам лет, но пока мы работаем и интересуемся жизнью, мы молоды. А теперь — дискотека!

В фойе Миллер наконец увидел Таню. Она стояла среди медсестер, трогательно-нелепая в прямой черной юбке и чудовищном балахоне с блестками и перьями. Очевидно, эта жемчужина Троицкого рынка была самым нарядным ее туалетом. На ногах были туфельки… Хотя вряд ли это убожество с кокетливыми бантиками и колодкой в лучших традициях печально известной фабрики «Скороход» можно было вообще отнести к разряду туфель. Сам Миллер любил хорошую обувь, разбирался в ней, и Танины «хрустальные башмачки» произвели на него глубокое впечатление. Торжества ради Таня неумело завила волосы щипцами. Впервые увидев ее не в медицинской униформе, Миллер понял, что его любимая принадлежит к категории женщин, тщательно маскирующих свое обаяние кудряшками, рюшечками и бантиками.

«Смешная ты моя девочка, солнышко мое нелепое», — захотелось сказать ему.

Репертуар дискотеки был подобран не абы как, а со смыслом. Криворучко постарался, чтобы в репертуаре были песни для всех возрастных категорий. Чтобы сначала пенсионеры танцевали под Шульженко, а потом, когда старшее поколение сойдет с дистанции, малолетки зажгли бы под свой хип-хоп, или что там у них сейчас в моде. С первой, пенсионерской, частью профессор справился сам, а для услаждения молодежи пригласил внучку, продвинутую девицу, которой Миллер уже устал делать дырки для пирсинга в самых разных местах — то в ухе, то в пупе, то на подбородке.

Налив себе вина, Дмитрий Дмитриевич полюбовался, как Максимов шакалит среди сотрудников, не убирая с лица жутковатую улыбку, — хочет понравиться. Валериан Павлович танцевал со своей любимой сестрой-хозяйкой Тамарой Семеновной. Чесноков стоял в углу с бумажной тарелкой, заполненной нехитрой снедью, и со страшной скоростью ел — он только что сменился с дежурства. У всех нашлось интересное занятие или собеседник, и только Миллер стоял неприкаянно, будто чужой. «Наверное, все думают, что я в отчаянии из-за того, что обломался с заведованием, — решил он, — вот никто ко мне и не подходит. Ну и пожалуйста».

Криворучко проводил партнершу к столу и стал заботливо наполнять ее тарелку. Вновь зазвучала музыка. По первым же тактам Миллер узнал свой любимый «Русский вальс»: «Милый друг, вот и прошли годы разлук…» Поправив галстук, Дмитрий Дмитриевич решительным шагом направился к Тане.

— Разрешите вас пригласить? — Как положено, он щелкнул каблуками, склонился в полупоклоне и протянул Тане руку ладонью вверх.

Она улыбнулась, слегка присела в реверансе и широким плавным жестом подала ему руку.

— Танцуете вальс?

Она кивнула.

Миллер неплохо танцевал, спасибо бабушкиному воспитанию и урокам ритмики в школе, но он даже предположить не мог, что найдет в Тане такую замечательную партнершу! Она так чутко реагировала на каждое его движение! Их дуэт был абсолютно слаженным, не мешала даже разница в росте: Миллер просто делал шаги поменьше и с нежностью глядел на Танину макушку.

Кажется, танцующий народ расступился и любовался ими… А может быть, это лишь почудилось ему, ведь для него сейчас весь мир был бледной Таниной тенью.

Да, она — чужая жена, но сейчас, эти три минуты, они полностью принадлежат друг другу.

Вальс закончился слишком быстро… Дмитрий Дмитриевич отвел Таню обратно к сестрам и с поклоном поцеловал ее руку. Губы ощутили шершавость кожи — от частого мытья, резиновых перчаток и антисептиков не помогают никакие кремы, и Миллер понял, что готов заплакать от любви.

Больше он не танцевал. Поприсутствовал еще часик для приличия, выпил с Чесноковым вина, поздравил Криворучко и ушел.

«Прощальный танец», — крутилось в голове.

Он убеждал себя, что ничего не изменилось, что он по-прежнему будет видеть Таню каждый день, но все его мысли были пронизаны тяжелым предчувствием скорой разлуки.

Что-то должно было случиться, страшное, мрачное. Он удивлялся собственному истерическому настроению, но ничего не мог с собой поделать.

В надежде немного успокоиться он поехал в Петергоф к Розенбергу.

Яша «работал дома», то есть валялся на диване в гостиной и разговаривал по телефону. Несмотря на послеобеденное время, он был в махровом халате, из-под которого торчали крепкие ноги с рельефными треугольниками икр, закинутые на спинку дивана.

— Значит, завтра у нас что? — спросил он у телефонного собеседника.

«Завтра воскресенье, — подумал Миллер. — Но у частного бизнеса, конечно, свои законы».

— Ага, мумия, шарпей, Вий и руль… Нормальненько. И все ко мне? Заплатили?

Миллер как-то сразу понял, что согласовывается план операций на завтра.

— Шарпей — двойной подбородок, руль, как я понимаю, пластика носа, а мумия и Вий что такое? — поинтересовался он, когда Яша отсоединился и запихнул телефонную трубку в кучу диванных подушек.

— Мумия — повторная подтяжка. А если третий раз, называется «барабан». А Вий — очень просто, нависающие веки подрезать.

— Ясно. — Миллер поудобнее устроился в кресле. — У нас такой богатой терминологии нет. Все нейрохирургические операции на языке общих хирургов называются «чердак подлатать». Слушай, а увеличение груди у вас под каким кодовым наименованием проходит? Вымя или буфера?

— Ни под каким. Конечно, курица не птица, женщина не человек, стоматолог не врач, но я не настолько не врач, чтобы делать операции, угрожающие здоровью. Пластика после мастэктомии[8] — единственное вмешательство на молочной железе, которое мы делаем. Вообще, конечно, никакие наши операции здоровья не прибавляют, иногда я даже чувствую себя нарушителем клятвы Гиппократа… Но если есть спрос, должно быть и предложение. Даже если я сейчас зарою скальпель в землю, количество дур, желающих улучшить внешность хирургическим путем, не уменьшится.

Розенберг тяжело вздохнул и заворочался на шикарном кожаном диване. Миллер неодобрительно покачал головой:

— Как ты о своих пациентках недружелюбно. Мумия, дуры… Если бы не они, на какие шиши ты бы купил такой диван?

— Я, знаешь ли, никому свои услуги не навязываю. А очередь такая, что и по воскресеньям приходится работать. Я хорошо оперирую, и тебе это известно. Но я не могу уважать людей, придающих своему телу слишком большое значение. Господи, да разве лишняя морщинка может помешать мужчине и женщине любить друг друга?! Вот моя Ольга Алексеевна, — Розенберг тепло улыбнулся, — выглядела на все свои годы, и что? Да ничего! Мы прекрасно жили.

«Ольга Алексеевна была такая страшненькая, — подумал Миллер, — что в ее случае пара морщинок действительно не могла сильно повредить».

— Самой удачливой в личной жизни женщиной, которую я знал, была моя тетя Галя, — продолжал Яша, раскуривая трубку. — А выглядела она так, что не приведи Господи. Голова как котел, подбородок лежит на огромном бюсте, ноги как у таксы. Она ходила в прямых сарафанах, и по очертаниям ее фигура была абсолютно не похожа на обычную человеческую. Я маленький был, когда она к нам приезжала, все смотрел на нее и удивлялся: как же она там под сарафаном устроена?.. Так вот, она была счастливо замужем, потом муж умер, лет сорок ей было, и через год она снова вышла замуж.

— Ну и что?

— Ничего. Лет через пятнадцать второй муж тоже откинулся.

— Да уж, удача в личной жизни так и перла. Мужья мрут, как мухи, вот это счастье! — засмеялся Миллер.

— Подожди. Недавно я был у нее в гостях, так у нее уже новый бойфренд, представляешь? Живут вместе, в ЗАГС собираются. Видишь, баба страшная, как денежная реформа, в возрасте, безо всяких фитнесов и пластических операций, а нисколько не страдает от одиночества. Думаю, потому, что она хороший и веселый человек.

Миллер достал сигареты. Наверное, Таня, когда состарится, будет выглядеть так же, как эта пресловутая секс-бомба тетя Галя, подумалось ему. Ничего не поделаешь, пикническая конституция[9], бороться с ней практически бесполезно. А сам он будет высоким и стройным стариком с породистой физиономией… Если доживет, конечно. «Какой мы могли бы быть смешной и уютной парой! — Он даже улыбнулся своим мыслям. — Как генерал с генеральшей в фильме «Москва слезам не верит»».

— Дим, ты заметил, что общества, больше всего прославлявшие красивое тело, были самыми жестокими? — продолжал Яша. — Что Древняя Греция, что Третий рейх… Кстати говоря, сексуальное сознание и там и там, несмотря на культ тела, было нездоровым. А почему? Потому что тело преобладало над душой. Вот и ко мне приходят люди, для которых тело важнее, чем… Ладно, не буду употреблять возвышенных терминов. Скажу проще — оболочка для них важнее, чем содержание, чем их личность, их собственное «я».

— Просто тетки хотят выглядеть красиво, вот и все. Что в этом плохого? Что женщине делать, если у нее нос как дверная ручка? Или родимое пятно на пол-лица?

— Я не беру крайние варианты уродств. Тут милости просим, я, ты знаешь, часто помогаю таким людям за довольно смешную плату. Но платить огромные бабки, подвергать свое здоровье риску только ради того, чтобы выглядеть на десять лет моложе? Зачем? Я вот иногда думаю — разве стал бы я больше любить мою Ольгу Алексеевну, если бы она сделала подтяжку? Нет… То есть меньше бы не стал, конечно, но обиделся бы, это точно.

Розенберг вздохнул, нехотя поднялся с дивана и достал из горки графин с коньяком.

— Марк Твен говорил — морщины должны быть следами былых улыбок. У моей жены было именно так. Взять и одним махом уничтожить память об этих улыбках, обращенных ко мне и нашим детям? Надеть на себя маску? Нет, ей такое и в голову не могло прийти, хотя коллеги сто раз предлагали. Мол, ты вышла за молодого, должна соответствовать.

Яша налил понемногу коньяка в тяжелые стаканы с толстым дном. По комнате поплыл плотный аромат.

«А у Тани гусиные лапки в углах глаз, — умилился Миллер. — Симпатичные такие. Жалко, что я не увижу, как стареет ее лицо…»

— Если женщина любит и любима, — сказал он вслух, — она, конечно, не будет думать о пластических операциях. А как быть тем, у кого жизнь не сложилась?

Розенберг неожиданно зло, с грохотом поставил стакан на столик.

— Думать о том, почему она не сложилась! А не пытаться объяснить свои беды неудачной формой носа или маленькой грудью. Конечно, легче сказать себе: мужики не клюют на меня потому, что я не идеал красоты, а вовсе не потому, что я злая, жадная и распущенная.

— Круто ты завернул.

— Дима, я среди этих сучек целыми днями тусуюсь! Я знаю, о чем говорю. Если женщина ложится на пластическую операцию, то она, как правило, презирает мужиков. Считает нас не нормальными людьми, способными на любовь, дружбу и уважение, а павианами, слабоумными существами, готовыми на все ради смазливой мордашки, длинных ног и большой груди.

— А что, разве это не так? Разве ты никогда не терял голову при виде юной красавицы?

— Нет, ну бывает, посмотришь, конечно… Хотя теперь, зная, что половина этих прелестей имеет рукотворное происхождение, я заглядываюсь на девочек все реже и реже.

— Ты, Яша, слишком уж нас идеализируешь. Тебя послушать, так мы прямо все такие добродетельные, преданные такие и любящие мужья, абсолютно не падкие на сладкое молодое тело.

— Дима, ты женат не был и не знаешь главной тайны семейной жизни. Мы становимся такими, какими нас видят наши жены. Это факт. И ничего с этим не поделаешь. Я точно говорю тебе: вместо того чтобы перекраивать тела, моим пациенткам следовало бы покопаться в собственных душах… Есть, правда, категория дамочек, которым это бесполезно, им нужен психиатр. Раньше такие донимали обычных докторов, а теперь в массовом порядке хлынули к нам. Я имею в виду любительниц операций вообще.

Миллер удивленно приподнял бровь.

— Ну да, по нейрохирургам подобные личности обычно не шляются, хотя, может быть, и следовало. К абдоминальщикам[10] ходят, к гинекологам. Живот у них болит, температура повышается… Кладут их в больницу, обследуют, ничего не находят, а они все ноют и ноют, на консультации к профессорам, как на работу, ходят. В конце концов у кого-нибудь нервы не выдерживают, и тетку оперируют. Как правило, ничего не находят, но ей все хуже и хуже. Через полгода следующий профессор попадается на удочку. Ну любят они это дело — внимание врачей, риск операции их будоражит… Такое психическое отклонение. С развитием нашей индустрии красоты им стало гораздо легче жить — плати денежки и оперируйся хоть каждую неделю. Я раньше не знал о таком заболевании, пока не обратил внимание, что у меня несколько постоянных клиенток появилось. Все вроде им перетянул, таких куколок сделал — мать родная не узнает, а они все ходят и ходят. Ну я и подумал, что здесь не просто истеричная натура, а что-то посерьезнее. Позвонил знакомому психиатру, он мне и объяснил.

— Как же ты делаешь работу, которую не любишь? В которой не видишь смысла? Ведь рехнуться можно.

Розенберг расхохотался:

— Как не вижу смысла? А это? — усмехнулся он и повел рукой, предлагая Миллеру полюбоваться на роскошную гостиную с кожаными диванами, антикварной горкой и огромной плазменной панелью на стене. — А если серьезно, Дима, то я делаю и хорошие операции. Вот хоть ту, что мы вместе с тобой сотворили. Кстати, есть еще пара подобных случаев, подъедешь в клинику, посмотришь?.. А сейчас, знаешь что, пойдем готовить ужин. Милка младших в театр повела, так что помощи ждать неоткуда. Между прочим, сегодня твоя очередь чистить картошку.

Дмитрий Дмитриевич методично срезал кожуру с картофелины, по давней привычке стараясь, чтобы она сходила непрерывной спиралью. Розенберг, вполголоса матерясь, разделывал курицу. Готовые куски он, к изумлению гостя, покидал в обычную трехлитровую стеклянную банку, положил туда же луку, помидоров, специй, налил чуть-чуть воды и засунул банку в духовку.

— Получается дивно, — пояснил он. — Главное, в горячую духовку не ставить, чтобы банка не лопнула. А так — ни проверять не надо, ни соусом поливать. Красота!

Тут Розенбергу позвонил дежурный врач, и Яша долго растолковывал ему, что делать во время вечернего обхода. Потом в сердцах бросил трубку прямо на кухонный стол и повернулся к Миллеру.

— Другой раз как подумаю, на что трачу свой талант, прямо тошно становится! Бывает, целый день проколупаешься, под микроскопом сосудики сшиваешь, и ради чего? Ты спасаешь людям жизни, а я? Куча бабок, вагон сил тратятся только для того, чтобы какая-нибудь мымра выглядела на десять лет моложе. Зачем? Конечно, артисткам это надо для работы, лицо — их главный инструмент. Но когда я вижу дам, не будем говорить старых, но, во всяком случае, пришедших в шоу-бизнес очень и очень давно, с физиями двадцатилетних девочек, я воздаю должное не их таланту, а мастерству их пластического хирурга.

Миллер дочистил картошку и теперь тщательно промывал ее под краном, высматривая глазки. Дома он не подвергал клубни такой тщательной обработке, но в гостях следовало показать себя аккуратным человеком.

— Ладно тебе, Яша. Все мы в какие-то периоды жизни считаем свою работу бессмысленной. Иногда даже вредной.

— Как специалист, я долго думал, почему после пластики лицо всегда становится похожим на маску. Пытался разработать новые методики, чтобы этого избежать. Считал, что при операции обязательно нарушается кровообращение в тканях, и накладывал дополнительные сосудистые анастомозы[11]. Думал, что страдает иннервация[12], и самым тщательным образом изучил варианты прохождения нервов лица. А потом понял, что хирургия тут ни при чем.

Миллер фыркнул. Очень логично: сначала натянуть человеку кожу на черепе, а потом утверждать, что хирургия ни при чем!

— Правда, Дима. Тело — это всего лишь вместилище нашей души. И все наши действия, движения — результат ее работы. Это душа заставляет наши руки трудиться, или ласкать детей, или воровать. Наш рот — улыбаться или говорить гадости. И глаза наши смотрят на то, что хочет видеть душа Память о наших движениях остается в морщинках, в мозолях, и создает вокруг нас некое информационное поле, отражение нашей души, ауру, что ли… А пластическая операция уничтожает эту ауру.

— Да вы, батенька, философ.

— Я, батенька, просто нормальный человек. Пластическая хирургия — это не горячий камень. Помнишь, в школе мы проходили рассказ Аркадия Гайдара — кстати, неплохой был писатель, — там дети нашли в болоте камень, дотронувшись до которого можно начать жизнь сначала? Так вот, сделав подтяжку, ты не возвращаешься на десять лет назад. Все воспоминания и все проблемы остаются при тебе. О, родился экспромт:

Накачала силикона я и в задницу и в грудь,

Для того чтоб всем мужчинам озарять их скорбный путь.

Эй, девчонки, зажигаем! Ботокс в губках и во лбу —

Все разгладились морщины и извилины в мозгу!

— Неоригинально. Помнишь, у Высоцкого: и ветер дул, и распрямлял нам кудри, и распрямлял извилины в мозгу.

— Владимир Семенович плохого не посоветует.

— А ты только глумливые стишки пишешь? На серьезные темы не пробовал творить? Про любовь, например?

Яша ухмыльнулся:

— Что ты, эта ниша на рынке давно уже занята. Конкуренция ого-го какая! Впрочем… Один раз написал, когда Олю уговаривал замуж выйти. Она долго не хотела, разница в возрасте ее смущала. Оля верила мне, она никогда не считала, как многие, что я ради квартиры и прописки на ней женюсь. Но она думала, что я с возрастом разлюблю ее. И я написал ей стихи. Наверное, можно тебе прочесть.

…Обнять тебя, прижать к себе покрепче,

Уткнуть нос в грудь тебе и слушать чуть дыша

Твой каждый вздох, стук сердца в грудной клетке,

Как спит уютная, спокойная твоя душа, —

закончил автор длинное стихотворение и, чтобы скрыть смущение, предложил, не выдержав паузы: — Давай тесто заквасим. Милка завтра пирожков налепит…

— Я тесто не умею, — признался Миллер.

В юности, будучи вынужден кормить мать и сестру, он выучился неплохо готовить, но тесто так и осталось для него тайной за семью печатями.

— Сейчас научу. Слава Богу, освоил кулинарию за годы семейной жизни. Моя-то Ольга Алексеевна, бедняга, умела только консервную банку открыть. Есть много разных вариантов теста, но один получается всегда. Только дрожжи надо не сухие, а обычные, но их сейчас не вдруг купишь.

Розенберг полез в морозильную камеру за дрожжами, а Дмитрий Дмитриевич открыл окно и закурил.

«Как спит уютная, спокойная твоя душа…» Бесхитростные, не слишком складные Яшины вирши отчего-то растрогали его. Пожалуй, именно так он думал о Тане. Может быть, попросить у Яши авторские права и отослать ей эти стихи?

— Ура! Нашлись! — Розенберг потряс перед его носом серебристой пачкой. — Сейчас замутим! Сразу разделим обязанности. Я замесю… замешу… короче, сделаю тесто, а ты ночью его спустишь.

— Не понял?

— Палкой проткнешь, чтобы оно осело. — Розенберг посмотрел на часы. — Первый раз, в десять вечера, я, так и быть, сам сделаю, а тебе достается сущий пустячок — в три часа ночи. Сразу будильник поставь, чтобы не проспать.

— А может, лучше я, так и быть, в десять часов? — безнадежно спросил Миллер, выставляя время в мобильном телефоне.

Яша фыркнул и принялся яростно кромсать замороженную палочку дрожжей. Разрубив ее на мелкие кусочки, он налил в миску немного теплой воды и посыпал сверху сахаром.

— Сейчас распустится. — Он с грохотом вытащил из буфета здоровенную кастрюлю и вылил в нее литровый пакет молока.

Миллеру была вручена маленькая кастрюлька, пачка масла и дано указание: плавить масло на медленном огне. Сам Розенберг подогревал молоко, орудуя, к изумлению Миллера, в кастрюле прямо рукой.

— Как только почувствуешь, что молоко стало таким же теплым, как твоя рука, лей туда масло, — пояснил он и отобрал у друга кастрюльку. — В чуть теплую смесь вводим дрожжи. Потом стакан сахара. А потом в два приема два кило муки.

Он все это проделал, не переставая крутить в кастрюле рукой.

— Получается жидковато, и тут важно не поддаться соблазну добавить муки. Этого нельзя делать ни при каких обстоятельствах!

Для убедительности он вытащил руку, по локоть вымазанную тестом, и показал ее Миллеру.

— А для того чтобы тесто отошло от рук, достаточно добавить в него подсолнечного масла. Ну-ка, дай бутылку. Вот так, последний раз хорошенько перемешиваем, сольцы немножко вносим, закрываем, укутываем одеялом и ставим возле батареи. Вуаля! Пятнадцать минут и две грязные кастрюли.

— По тебе передача «Смак» плачет горючими слезами, — буркнул Дмитрий Дмитриевич, которому вовсе не хотелось просыпаться в три часа ночи.

— А что? Я бы им такого порассказал! Может, выйду на пенсию и буду в телевизоре кулинарную программу вести. У меня там блат знаешь какой?

— Флаг тебе в руки.

Как честный человек, он проснулся в три часа ночи и, закутавшись в выданный хозяином махровый халат, поплелся протыкать чертово тесто. На кухне обнаружилась Милка с чашкой чая, в которой она размешивала сахар с таким остервенением, словно хотела вызвать тайфун или смерч.

«Какого черта я встал, если она все равно не спит?» — подумал Миллер, зевнул и уселся напротив Милки.

— Знаешь, на кого ты сейчас похожа? На злую волшебницу Гингему, в процессе создания урагана, унесшего из Канзаса девочку Элли.

— Ну и хорошо! — огрызнулась Милка.

— Хорошо так хорошо.

Он потянулся к кастрюле и, не вставая, размотал одеяло и снял крышку. Бывший аккуратный комок распух, превратился в ноздреватую, как мартовский снег, массу и прямо-таки нагло выпирал из кастрюли.

— На инопланетный разум похоже, — проворчал Миллер, взвешивая в руке длинную палку, которую Розенберг специально оставил на рабочем столе.

Он несколько раз энергично ткнул в «инопланетный разум», и в кухне запахло дрожжами.

— Слушай, Мил, давай поедим?

Милка кивнула, достала из холодильника половину торта, потом заварила гостю чай в коллекционной пивной кружке. Некоторое время оба молча, с каким-то ожесточением ели торт.

— Дим, ну скажи, что им надо? — вдруг зло спросила Милка.

Почему-то он сразу догадался, что она имеет в виду.

— Им — это мужикам, что ли? Каждому свое. Кому поп, кому попадья, а кому попова дочка.

— Конечно, тебе по фигу мои проблемы, — проныла Милка, и Миллер встревожился:

— Ты беременна, что ли?

Ответом ему был укоризненный взгляд, «тьфу-тьфу» через плечо и стук по столешнице.

— Как правило, мужчина просит у женщины именно то, что хочет на самом деле, — назидательным тоном сказал Дмитрий Дмитриевич. — Если он зовет ее в постель, значит, хочет с ней переспать, только и всего. И очень часто бывает, что мужчине нужна всего лишь пара часов беззаботного секса, а женщина швыряет ему под ноги всю свою жизнь. Так что ты, Мил, ходи, осматриваясь. Ты и девушка красивая, и человек хороший — найдешь себе мужа. Только не разменивайся по мелочам.

— Слушай, а может, нам с тобой действительно пожениться?

— Только не говори мне, что ты серьезно этого хочешь. Не поверю.

Мысль поухаживать за Милой никогда его не посещала. Хотя она, безусловно, была очень приятной девушкой и обладала всеми задатками хорошей жены.

— А что? Браки по расчету, если хочешь знать, гораздо крепче, чем по любви.

— Конечно! Если ты разочаровалась в любви, значит, ее и вовсе не надо. У меня понятно какой может быть расчет — ты молодая, красивая, богатая. А у меня? На кой черт тебе нищий старый зануда?

Милка улыбнулась:

— Не скромничай. Ты специально так говоришь, чтобы я тебе не навязывалась. А расчет? Знаешь, не так уж плохо стать профессорской женой.

— Ясно. Как в старину: у нее деньги, у него титул. Нет, Мил, так не пойдет. Сама подумай — Мила Миллер! Глупо звучит.

— Ну как хочешь.

Убрав со стола, Милка ушла из кухни.

«Ей не хотелось оставаться с какими-то своими переживаниями наедине, — подумал Миллер, закуривая. — Можно было поутешать ее, но неизвестно, всегда ли это нужно».

Глава 7

Как странно было заходить в кабинет Криворучко, зная, что не застанешь там хозяина!

Все сотрудники кафедры были уверены, что, вступив в должность, Максимов оставит кабинет старому профессору, а сам займет какое-нибудь другое помещение. Коммерческий медицинский центр стремительно развивался, пожирая все новые территории, но начмед придумал забрать кабинет у главной медсестры, а для нее освободить одну из маленьких палат.

Однако Максимов объявил, что в кабинете заведующего кафедрой должен находиться именно заведующий кафедрой, а не какой-то там профессор-консультант.

«Этот кабинет нужен не для удовлетворения моих амбиций, — пояснил он, — а потому, что так полагается. Будут приходить люди, в том числе иностранная профессура, и завкафедрой, не имеющий приличного кабинета, произведет на них плохое впечатление».

Формально он был прав. Валериан Павлович безропотно собрал нехитрые манатки и переехал к Миллеру. Книги, мебель и фарфоровый сервиз остались новому владельцу кабинета.

Они даже не стали пытаться втиснуть в комнатенку второй письменный стол: во-первых, и так понятно было, что он не влезет, а во-вторых, большую часть дня Миллер работал в операционной и пользовался кабинетом только вечерами, когда Криворучко уезжал домой.

Казалось, Валериан Павлович не особенно переживает из-за потери кабинета, в котором он проработал двадцать лет, но сердце Миллера сжималось всякий раз, когда вместо родного Криворучко он видел за старинным письменным столом самодовольного Максимова.

— Профессор, если это возможно, я хотел бы уехать завтра в одиннадцать, — сказал Миллер, остановившись в дверях.

Максимов многозначительно посмотрел на него и с неприятной, нарочитой вежливостью указал на стул. Даже не стараясь скрыть раздражение, Миллер с грохотом выдвинул старинный резной стул и уселся, вытащив сигареты из кармана. Теперь в кабинете можно было дымить сколько влезет — новый заведующий был страстным курильщиком.

— Хотите уехать? Куда же, позвольте осведомиться? Снова в клинику Розенберга, обогащаться? Мы ведь уже имели разговор на эту тему, не так ли? Или мне стоит освежить вашу память? Как бы ни было мало ваше жалованье, чтобы получить его, вы обязаны отработать определенное количество часов и в определенное время суток, указанное в табеле учета рабочего времени. Для побочных доходов у вас есть личный досуг. — Выдерживая паузу, чтобы Миллер проникся его справедливой речью, Максимов закурил. — Да, в свободное время вы вольны делать что хотите. Но мне больно думать, что профессор кафедры нейрохирургии способен унизиться до шлифовки физиономий богатых сучек.

— Профессор, я не шлифую никаких физиономий. Хотя бы потому, что не умею. Действительно, Яков Михайлович иногда просит меня помочь ему на сложных пластических операциях, когда он удаляет опухоли, расположенные поблизости от нервных стволов…

— Меня не интересуют подробности, — недослушал Максимов. — Еще раз повторяю: в свободное время делайте что хотите. А завтра прошу почтить нас своим присутствием в течение всего рабочего дня.

— Профессор, я собирался ехать не к Розенбергу… — Миллер сам понял, что это прозвучало довольно жалко. — Меня просил помочь профессор Колдунов.

Ян Александрович Колдунов был одним из самых известных хирургов города.

Максимов надменно шевельнул бровью, покачал головой и горестно вздохнул. Потом посмотрел на Дмитрия Дмитриевича, как на неразумное дитя.

— Скажи мне, кто твой друг… Что нужно от вас этому хирургическому хулигану? В определенных кругах имя Яна Александровича давно уже стало нарицательным.

«В кругах завистливых бездарностей», — желчно подумал Миллер.

— Он пригласил меня проконсультировать больного.

— Опять-таки для консультаций на стороне у вас есть время, свободное от основной работы. Если же вы хотите провести ее именно в рабочее время, пусть Колдунов пришлет нам официальный запрос, родственники больного оплатят ваши услуги через кассу, и тогда — пожалуйста, езжайте. Это в том случае, если больной нетранспортабельный. А в противном случае лучше привезти его к нам. Марку учреждения надо держать, дорогой Дмитрий Дмитриевич, а не мчаться сломя голову по первому зову разных флибустьеров от хирургии, словно вы не профессор, а мальчик на побегушках.

Миллер вспомнил, что и его самого Максимов недавно назвал флибустьером от хирургии. Наверное, новый завкафедрой считал флибустьерами всех, кто был талантливее его. Не дав выхода раздражению, Дмитрий Дмитриевич не стал говорить, что марка учреждения поддерживается высоким качеством операций и научных статей, а не тем, кто к кому ездит… Он просто закурил новую сигарету.

Хорошо, он посмотрит больного вечером, а как быть, если они с Колдуновым решатся на операцию? Это у Розенберга в царстве частного капитала можно оперировать в субботу и воскресенье, а в клинике Колдунова плановые операции проводятся только в рабочее время, которое, как говорили в фильме «Служебный роман», у всех одинаковое…

— Но, профессор, у пациента заболевание по теме моей научной работы. Недавно вышла моя статья о хирургическом лечении распространенных форм рака с метастазами в позвоночник. Это новая тема, она требует дальнейшего изучения, я заинтересован в сборе клинического материала. Кроме того, мой ученик Чесноков, оформив соискательство, будет писать диссертацию именно об этом.

— Позвольте напомнить вам, что в настоящее время кафедрой заведую я, — улыбнулся Максимов. — И я решаю, кто и о чем здесь будет писать. И под чьим, кстати, научным руководством. Не нужно вам, дорогой мой, брать на себя лишние функции.

— Согласен, — кивнул Миллер, — но позвольте все же объяснить вам суть дела. — Он с отвращением поймал себя на том, что начинает изъясняться так же витиевато и подчеркнуто интеллигентно, как Максимов. — У больного рак легкого с метастазом в грудной отдел позвоночника. Профессор Колдунов считает, что опухоль операбельна. Я из того же доступа смогу сделать резекцию тел позвонков, заместить дефект участком костной ткани, взятой из гребня подвздошной кости, и стабилизировать позвоночник с помощью металлической конструкции. Случай представляется мне перспективным. Колдунов — активный хирург, работает и в грудной клетке, и в брюшной полости. Если наладить с ним сотрудничество, то можно провести целую серию операций у онкологических больных с метастазами злокачественных опухолей в позвоночник. Думаю, за год мы с ним наберем достаточно материала для программной статьи или даже небольшой монографии. Да, мне придется отлучаться к нему в клинику в рабочее время, но вы же понимаете, профессор, что это ради науки, — Дмитрий Дмитриевич тоже улыбнулся, — а значит, может рассматриваться как местная командировка. Но я даже не потребую оплаты транспортных расходов, хотя по закону и мог бы.

Максимов шутку не поддержал. Побарабанив пальцами по столу, он грубо сказал, что если так пойдет, то профессор Миллер скоро станет считать местными командировками и свои походы к любовнице, если эта любовница имеет медицинское образование.

— Ваша докторская диссертация была посвящена именно метастазам в позвоночник, — добавил он глубокомысленно. — Что за старые песни о главном? Или вы не можете написать монографию на основании материалов диссертации?

Миллер вздохнул. Криворучко, узнав о предстоящей операции, с энтузиазмом принялся бы обсуждать технические детали, предложил бы помощь… А что касается рабочего времени, Миллер так часто работал по вечерам и приезжал в клинику по ночам на срочные операции, что ему не хватило бы года отгулять сверхурочные, если бы они ему полагались. И что удивительного в том, что он продолжает изучать метастатические поражения позвоночника? Ясно же, что люди лучше всего развивают те научные направления, в которых наиболее компетентны. Но самым неприятным было другое: тот факт, что помощи Миллера ждал тяжело больной, страдающий человек, вовсе остался за периметром сознания Максимова.

Сейчас все чаще больницы переименовывают в клиники и медицинские центры. Может быть, для того, чтобы в названии не присутствовало слово «боль»? Ведь так легче забыть о том, что пациенты мучаются и страдают, и смотреть на них только как на источник денег и материал для научных статей…

— Допустим, Дмитрий Дмитриевич, я вас отпущу. И буду регулярно отпускать к Колдунову по первому его зову. Вы наберете материал для монографии. Дальше что?

— В каком смысле?!

— В таком, что все операции будут сделаны не у нас, а в колдуновской фирме. И основной операцией пойдет не ваша, а его, поскольку метастаз — не самостоятельное заболевание, а следствие онкологического процесса. Значит, главным автором монографии будет он, вторым, как водится, его первый ассистент, а вам найдется место в конце списка — сами знаете, никто не дочитывает его до конца. Или вы планируете написать две отдельные монографии — одна выйдет под названием: «Удаление злокачественных опухолей и метастазов в позвоночник», а другая — «Удаление метастазов в позвоночник и злокачественных опухолей»?

«Нет, я был к нему несправедлив! — поразился Миллер. — Это прирожденный руководитель, зрящий в самый корень проблемы! Правда, мы с Колдуновым как-нибудь разберемся с авторскими правами и без него».

— Я сейчас забочусь только о ваших интересах, Дмитрий Дмитриевич, — продолжал «прирожденный руководитель». — Существует, дорогой мой, такое понятие, как интеллектуальная собственность. И это моя задача — следить, чтобы вы не растрачивали ее понапрасну. Ради Бога, если хотите — оперируйте, но только на нашей территории. Пусть Колдунов приезжает сюда. Я даже пойду на то, чтобы он получил гонорар напрямую, а не через кассу.

— Да он в принципе и бесплатно оперирует, если пациент небогатый.

— Ох, Дмитрий Дмитриевич, как хорошо вы думаете о людях…

— Видите ли, если после операций на позвоночнике основным требованием является горизонтальное положение и неподвижность, то после вмешательства на брюшной полости и грудной клетке пациенты требуют пристального наблюдения и ухода. Мы просто не знаем этих тонкостей — когда можно убирать дренажи, когда запускать кишки… Если мы будем брать этих пациентов на себя, у нас могут возникнуть проблемы с послеоперационным периодом.

Максимов встал и прошелся по кабинету. Они порядком накурили, и он открыл окно.

— Насколько я знаю Яна Александровича и его манеру оперировать, у его пациентов редко бывают проблемы с послеоперационным периодом.

Шутка была нисколько не смешной.

— Да, Колдунов берет больных, которым отказывают другие хирурги, но многие из них выживают, — строго сказал Миллер. — Я так и не понял, профессор, отпускаете вы меня завтра или нет?

— Разумеется, нет. А если вам жизнь не мила без совместной работы с Колдуновым, мы должны официально урегулировать это на уровне заведующих кафедрами. Возможно, даже составить договор. Выберем время, встретимся вчетвером — мы с вами и Колдунов со своим начальником — и все обсудим. А партизанщиной у меня никто заниматься не будет, это я вам обещаю.

Миллер возвращался к себе, пылая гневом. Как только он вошел в кабинет, навстречу ему вскочил из-за стола профессор Криворучко и, потрясая пачкой каких-то бумаг, возопил:

— Этот тип смеет меня править! Меня!

Дмитрий Дмитриевич покосился на Чеснокова, сидящего за компьютером.

— Непедагогично обсуждать начальство в присутствии молодого специалиста.

— Да ё-моё, без обсуждений понятно! Полюбуйся, что он тут нацарапал, стилист хренов! Жан-Поль Сартр! Хулио Иглесиас!

— Хулио Кортасар, хотите вы сказать? — уточнил образованный Миллер.

Криворучко надулся и запыхтел:

— Ты прекрасно понял, что я хотел сказать.

— Забурел в корягу, — прокомментировал Чесноков, не отрываясь от монитора. — Все равно, как я бы сейчас стал книги Пирогова переписывать.

— Ну ты уж меня не равняй. Я еще жив все-таки… Главное — Стаса жалко, ему приходится бессмысленную работу делать, заново текст набирать.

— Зачем заново? — удивился Миллер. — Можно ведь просто исправления внести.

Чесноков трагически расхохотался.

— Валериан Павлович не считает нужным сохранять свои документы в компьютере. Принцип у него такой: напечатал — немедленно удали. Ведь никто не мог подумать, что у Максимова поднимется рука марать его рукопись. Ее уже в редакции ждут.

— Да, но почему все-таки было не сохранить текст? Или вы боитесь, что ваши идеи украдут? Тоже включились в движение за охрану интеллектуальной собственности?

— А он и тебя интеллектуальной собственностью задолбал? Я этих слов уже слышать не могу, — пожаловался Криворучко и положил перед Чесноковым изрядно помятые листы с текстом статьи.

Тот, чертыхаясь, взялся за работу. Печатал он медленно, двумя пальцами, на фамилиях иностранных авторов, которые следовало набирать латиницей, надолго застревал, и понятно было, что его ненависть к новому заведующему крепла с каждой строкой.

— Просто помешался на этой теме! — продолжал Валериан Павлович. — Мне, говорит, нужно назначить специального человека, который бы отвечал на кафедре за интеллектуальную собственность. Я отвечаю: товарищ новый заведующий, если вы не в курсе, у нас в головном учреждении есть патентовед, с ним связывайтесь и решайте. Но он своими силами хочет. Главное, сам-то он чего волнуется? Если вдруг Максимов надумает от нас переезжать, всю свою интеллектуальную собственность он легко унесет в заднем кармане брюк, завернутую в носовой платок.

Миллер зашел за створку шкафа и стал переодеваться. Он стеснялся раздеваться при посторонних, и это, пожалуй, был единственный момент, почему ему не нравилось водворение Криворучко в его кабинете.

— Короче, мы пропали, — резюмировал он. — Максимов оказался даже хуже, чем мы думали. Единственное, что теперь примиряет меня с рабочими буднями, — это… это вы, друзья мои!

На самом деле Миллер чуть не сказал: это возможность каждый день видеть Таню, но вовремя исправился.

Вечером заехал Колдунов, что несказанно удивило Таню. Когда-то Борис, знакомый с ним по научному кружку, стремился культивировать и развивать эту дружбу, но как только Колдунов лишился должности главврача, Танин муж счел знакомство бесперспективным и оборвал его. Теперь, значит, Ян Александрович снова зачем-то ему понадобился.

— А, профессорша, — улыбнулся Колдунов и галантно припал к ручке. — Ты очень похорошела с тех пор, как я видел тебя последний раз.

— Принеси нам кофе в кабинет, — скомандовал Борис.

— Кабинет, кофе… Да ты прямо профессор Преображенский! — Колдунов хохотал, но в его синих глазах читались холодок и презрение, он знал цену Бориной дружбе.

И Тане было неприятно, что такой хороший человек презирает ее тоже, хоть лично она ни в чем перед ним не виновата.

Подав кофе, она вернулась на кухню и с горя угостилась сигаретой мужа. Господи, зачем она так глупо и скучно растратила свою жизнь?

После того как она предложила Борису уйти, он несколько поумерил претензии и вел себя сносно. С учетом его характера можно было сказать, что он проявлял по отношению к жене настоящие чудеса вежливости. Несколько раз ей даже удалось услышать от него волшебные слова «пожалуйста» и «спасибо».

Нет, правду говорят, человек может унизить тебя ровно настолько, насколько ты позволишь ему это сделать. Ни на йоту больше. Как бы ты ни любил человека, как бы ни боялся его потерять, нельзя давать этому страху волю над собой. Страх — плохой советчик, известная поговорка «кто боится — гибнет» верна и для семейной жизни. Если бы Таня могла мыслить здраво, она давно бы поняла, что Борис боится развода не меньше, чем она, а то и больше, ибо для него развод означает еще и потерю квартиры. Наверное, если бы она раньше дала понять мужу, что сможет обойтись и без него, это не заставило бы его ее любить, но избавило бы ее от многих тягостных сцен и нотаций.

Но главное, черт побери, она и сама нисколько его не любила! Почему она тогда, почти десять лет назад, решила, что Борис — ее единственный шанс выйти замуж? Может быть, не стоило очертя голову кидаться в объятия первому попавшемуся человеку?

С другой стороны, она замужем за авторитетным врачом, а не за каким-нибудь алкоголиком, ей многие завидуют… Да и много ли она видела в своей жизни по-настоящему счастливых женщин?

Нет, пожалуй, никаких особенных глупостей она не наделала. А если и наделала, то не больше, чем среднестатистическая женщина. Да, она хотела сохранить себя для любимого, которому собиралась посвятить всю свою жизнь. А кто из ее знакомых женщин не мечтал о том же самом? Но в страхе упустить свое счастье они отдавали свое тело и душу другим мужчинам, которые вовсе не нуждались в столь щедрых дарах.

«Почему мы все так глупо вели себя в юности? — печально размышляла Таня, вспоминая безумства подружек. — Да, многие мои сокурсницы были замордованы родителями-диктаторами. Те, конечно, внушали дочерям самые высокие принципы морали, но, увы, как химиотерапия уничтожает не только опухолевые, но и все остальные клетки организма, так и суровое воспитание лишает человека не только воли к дурным поступкам, но и воли вообще. И запутанные девки, привыкшие подчиняться, легко попадают в зависимость к первому же подонку, попавшемуся на их пути.

С ними все понятно, но я-то?! На меня же никогда никто не давил…

Нет, надо же мне было свалять такого дурака, — злясь на себя, Таня вытащила из пачки мужа новую сигарету, — связаться с таким противным человеком! И дело не в том, хороший он или плохой, главное, что он никогда не нравился мне!»

Она вспомнила отца. В последние годы она сблизилась с ним даже больше, чем с матерью. Полушутливо-полусерьезно мать говорила, что этим общением Таня компенсирует недостаток мужского внимания. С отцом она часто разговаривала о своей семейной жизни. Он осуждал Бориса, она пыталась его оправдать… Как прокурор и адвокат, оба приводили свои аргументы. Один и тот же поступок, если смотреть на него с разных точек зрения, мог считаться и плохим, и хорошим, причем для каждой оценки находились свои доказательства.

Когда она поделилась этой мыслью с отцом, он задумался, а потом сказал: лучше всего не брать на себя роль судьи, а просто смотреть, нравится тебе, что делает человек, или нет. Тане никогда не нравилось, что делает Борис…

Так, она мечтает уже минут двадцать… Пора приготовить по второй чашке кофе.

Вместо того чтобы торчать на кухне в одиночестве, она могла бы посидеть с мужчинами, но в их семье это не было заведено. Танина роль сводилась к подаче еды и напитков. Наверное, Борису доставляло удовольствие демонстрировать гостям, какая послушная у него жена.

Она зарядила кофеварку, деликатно постучавшись, забрала у мужчин чашки, вымыла их и вновь наполнила.

«Еще бы освоить танец живота и в любом гареме меня примут как родную!»

— А что, хозяюшка, ничего покрепче кофе в этом доме нет? — поинтересовался Колдунов, когда она с подносом вошла в комнату.

— Мы спиртного не держим, — веско заявил Борис. — Я сам не пью и Татьяне не разрешаю. Ничего ужаснее пьяной женщины в жизни не видел.

Колдунов вздохнул:

— Значит, мало ты еще в жизни видел.

— Уж не меньше твоего! — возмутился Борис.

— А по мне, так лучше женщина пьяная, чем раненая… Ты куда, Танюша? Посиди с нами.

Она присела на диване.

— Пей кофе, я не буду, — Колдунов подвинул ей чашку.

Борис поднес свой кофе к губам и кинул на жену многозначительный взгляд. «Хочет, чтобы я ушла», — поняла Таня и устроилась поудобнее.

— Тань, ты кино смотришь? — спросил Колдунов. — У Бориса не спрашиваю, он человек занятой, так, может, ты посоветуешь? Я тут с премии DVD купил, хочу что-нибудь жене и детям в прокате взять. Подскажешь?

Таня смутилась:

— Я не очень в кино разбираюсь.

— Любой хороший фильм назови. Мелодраму там или комедию. Я редко фильмы смотрю, и то только про войну.

— А я про войну не люблю, — расхрабрилась Таня. — Не могу понять, как это люди в атаку ходят, на укрепления грудью кидаются. Я бы ни за что не пошла, сказала бы — расстреляйте меня сразу, чтобы я не мучилась.

— Да ты трусиха! — рассмеялся Колдунов. — Но знаешь… Сам я, конечно, на штыки не ходил, но в заварушки попадал. И потом, когда все позади, такое счастье испытываешь! Будто только что на свет родился, и весь мир лежит у твоих ног! Каждая клетка тела дрожит и ликует! Ощущение, будто Господь тебя по голове гладит! Стоит жизнью рисковать, чтобы это почувствовать.

— Разве ты в Бога веруешь? — ядовито поинтересовался Борис.

— Как в песне поется: не бывает атеистов в окопах под огнем. Так что, Тань, ты посоветуешь?

Она назвала несколько фильмов, он добросовестно записал и распрощался.

Борис вошел в кухню и раздраженно закурил:

— Достал меня этот герой войны!

— Но он действительно герой войны.

— Сколько можно кичиться своим геройством! В окопах, под огнем! Знаем мы эти окопы!

— Он не кичится, просто рассказывает. К тому же он поехал в Чечню, когда его призвали, а не прятался от военкомата! — в сердцах сказала Таня.

Когда началась первая чеченская кампания, Борис нашел в почтовом ящике повестку. Порванная на множество мелких кусочков, она отправилась в мусорное ведро.

Потом повестки приносил курьер, и муж, в лучших традициях фильмов про дезертиров, заставлял Таню врать, что его нет дома, и расписываться за него. В таком случае всегда можно сказать, что жена ничего не передавала.

А когда посещения курьера стали почти ежедневными, Борис взял отпуск и уехал к Таниным родителям, рассчитывая, что за месяц про него забудут. Так и случилось.

— Ты на что намекаешь? — прищурился муж.

— Я бы не назвала это намеком. Человек, уклонившийся от исполнения воинского долга, не вправе судить человека, исполнившего этот долг в полной мере.

— Вот как ты заговорила! А с какой это радости я должен был идти в армию?

— С такой, что ты военнообязанный и тебе пришла повестка.

— Я, опытный врач, известный ученый, должен был ехать в Чечню, по-твоему?

— Колдунов тоже опытный врач…

— Твой любимый Колдунов учился в Военно-медицинской академии! — Борис не дал ей договорить. — Там обучают таких деревенских идиотов, как он. Для них это — единственный шанс выбиться в люди.

Таня расстроилась. Грустно сознавать, что ты замужем за человеком, убежденным, что он выше и лучше других. Из этого убеждения произрастают такие пороки, как трусость, жестокость и жадность.

— Между прочим, я тоже из деревни. Но, думаю, преуспела бы в жизни, если бы ты не уговорил меня бросить учебу. Мы говорим не о карьере, Боря. Кому-то подходит армейская служба, кому-то — нет, но ты мужчина. Почему вместо тебя рисковать жизнью должен был кто-то другой?

— Да ты совсем сбрендила! На романтику потянуло? Увидела смазливую рожу, россказней тупых наслушалась и сопли распустила! Жизнью я должен был рисковать, надо же! Добрая, однако, у меня жена, любящая! Посылает мужа на бойню, и ради чего? Чтобы наша родимая верхушка бабок наварила на чеченской нефти и торговле оружием?

— Да согласна я, что эта война была преступлением! Но вместо тебя пошел воевать другой человек! Чем ты был лучше его?

— Знаешь, сидя тут на кухне за кофе с плюшками, каждый может рассуждать о героизме! Тоже мне, родина-мать зовет!

…На следующий день Таня записалась в медицинский отряд МЧС. Если случится война или стихийное бедствие, ее вызовут для работы в очаге поражения.

В штабе обрадовались пополнению и обещали ближе к лету отправить Таню на сборы, чтобы научить ориентироваться в экстремальной обстановке.

Миллер вошел в операционную, радостно предвкушая встречу с Таней. Но вместо нее возле операционного стола колдовала Ирина Анатольевна.

— Вы? — невежливо удивился он. — А Татьяна где?

— Вот так и знала, что первым делом вы про нее спросите, — сварливо ответила Ирина Анатольевна, гремя крышкой бикса. — Осмелюсь доложить, что ваша фаворитка сидит сейчас в сестринской с температурой тридцать восемь и воспалением в области лопатки. Она, видите ли, всерьез приняла сообщение о диспансеризации сотрудников.

Миллер хотел было бежать в сестринскую, но понял, что не успеет: анестезиолог уже держал наготове ларингоскоп.

На диспансеризацию мог повестись только такой бесхитростный человек, как Таня!..

Все сотрудники клиники должны были раз в полгода делать флюорографию, сдавать анализы на гепатиты, ВИЧ и сифилис и проходить плановые прививки. Медики старались избежать диспансеризации, как только могли. Обычно удавалось договориться с рентгенологом, чтобы он поставил липовый штамп о прохождении флюорографии, а с анализами поступали и того проще. Хватали самого молодого и здорового доктора — обычно это оказывался Чесноков — и, нацедив с него крови, разливали по пробиркам с фамилиями всех врачей.

А история с прививками всегда напоминала единоборство ковбоев в салуне Дикого Запада: оба держат друг друга на мушке, побеждает тот, у кого нервы крепче. Санврач звонил непривитым, вызывал на беседы, стращал лишением премий, увольнением и прочими карами, но тут главное было не сломаться. Если психика непривитого доктора оказывалась устойчивой, то в конце концов санврач ставил в журнале фальшивую отметку о прививке, ну а если нет… Он радостно потирал руки, а жертва диспансеризации валялась дома с температурой и болями в спине.

Миллер машинально обработал операционное поле и, взяв в руки скальпель, заставил себя сосредоточиться на операции.

— Конечно, после нее никто не сможет вам угодить, — ядовито произнесла Ирина Анатольевна, — поэтому я не стала подвергать девочек риску быть облаянными и пришла к вам сама, хотя давно уже этого не делала. Надеюсь, мой тридцатилетний опыт заставит вас воздержаться от замечаний.

— Я прекрасно знаю, что вы чрезвычайно компетентная сестра, — буркнул Миллер, осторожно принимая у Ирины Анатольевны дефицитный шарик воска.

Кости черепа сильно кровоточат, и единственный способ остановить кровотечение — залепить воском просвет сосуда.

— Что бы вы ни говорили, признайтесь, что Таня благотворно влияет на меня, — сказал Дмитрий Дмитриевич, ограничивая операционное поле. — Раньше вы ни за что не стали бы разговаривать со мной так, как сейчас, просто побоялись бы. Наверное, чувствуете, что благодаря ей я стал похож на человека.

Ирина Анатольевна фыркнула:

— Да вы и раньше были похожи на человека. Просто других людей не любили.

Миллер зашил кожу и, предоставив Ирине Анатольевне накладывать повязку, со всех ног помчался в сестринскую, даже не подумав, как это выглядит со стороны.

Таня неестественно прямо сидела на диване и пила чай, держа кружку в левой руке.

— Как же это вас угораздило? — Он присел перед ней на корточки. — Зачем вас понесло на эту идиотскую прививку?

— А как же? Меня бы к работе иначе не допустили.

— Кто вам внушил такую чушь?

— Но у нас в тюремной больнице нечего было и мечтать выйти на работу без допуска от врача.

Миллер в ужасе посмотрел на нее. Господи, она работала в тюремной больнице, среди зеков! Там, где воздух кишмя кишит туберкулезными палочками. Где содержатся воры и убийцы, психопаты, которым может прийти в голову все, что угодно! Неужели ее муж разрешил ей там работать?

Будь Таня его женой, Миллер скорее бы умер, чем позволил ей переступить порог тюремной больницы! Наверное, она недавно вышла замуж, и муж настоял, чтобы она сменила работу, вот она и появилась в клинике. Нет, не сходится, она сказала, что замужем давно…

— Как вы себя чувствуете? Я могу вам помочь?

Таня вдруг рассмеялась:

— Хорошо, что у вас нет при себе апельсинов или банки малинового варенья, а то я могла бы заподозрить неладное.

— Таня…

Он взял у нее кружку и поставил на стол. Еще секунда, и он поцеловал бы ее, но тут в сестринскую вошла Ирина Анатольевна.

Скользнув равнодушным взглядом по коленопреклоненному Миллеру и покрасневшей Тане, старшая медсестра надела поверх хирургической робы парадный халат и закурила любимый «Беломор».

— Ну как ты? — спросила она. — Температура спала?

Миллер не удержался, потрогал Танин лоб и отрапортовал, что нет, не спала.

— Знаешь, жаропонижающие тебе давать не хочется, иммунитет портить. Ты бы полежала пока, а вечерком Чесноков тебя домой отвезет.

— Я не могу лежать, — хихикнула Таня.

— Черт! Дмитрий Дмитриевич, вы же врач, посмотрели бы: вдруг там у нее нарыв?

— Да не надо.

— Не бойся, Дмитрий Дмитриевич вроде бы сегодня добрый. Я, конечно, не могла заменить ему тебя, но постаралась ничем не разгневать.

— Вы были великолепны, — галантно вставил Миллер. — Давайте, Таня, я посмотрю вас. Пойдемте ко мне в кабинет. Я вас уложу потом на свою кушетку, она с валиками, найдем удобное положение.

— Да уж идите, — захохотала Ирина Анатольевна, — давно пора. Это же святой долг хирурга — уложить сестру, с которой он оперирует, на свою кушетку.

Миллер почувствовал, что краснеет, а Таня и так уже была как помидор.

— Валериан Павлович целый день сидит у Тамары Семеновны, я тоже пойду в отделение, так что вы сможете спокойно отдохнуть. Если бы не наш новый заведующий, я прямо сейчас командировал бы Чеснокова, чтобы он отвез вас домой, но, боюсь, если Максимов узнает, и у вас, и у Чеснокова будут неприятности. А так ляжете, я запру кабинет, и никто вас не потревожит.

— Интересно, а если она захочет в туалет?

— Позвонит мне на трубку, я приду и открою.

Оказавшись с Таней наедине, Миллер сообразил, что для осмотра ей придется снять кофточку. Сможет ли он выдержать это испытание? Он боялся обмануть Танино доверие, ведь, раздевшись перед ним, она будет думать, что он смотрит на нее как врач…

Но давать задний ход было уже поздно. Посмотреть место прививки необходимо — возможно, температура и боль связаны не с реакцией организма, а с нагноением, поскольку нельзя поручиться, что прививка была сделана с соблюдением всех правил асептики. Оставлять Таню без медицинской помощи нельзя, а идти за другим врачом — все равно что прямым текстом признаться в своих чувствах. Если бы Криворучко пребывал на рабочем месте, можно было попросить о помощи его, как более опытного врача. Но Валериан Павлович, судя по всему, распивал чаи со своей любимой сестрой-хозяйкой…

Собравшись с духом, Миллер попросил Таню раздеться до пояса. «Хорошо еще, что прививку от дифтерии делают под лопатку», — мрачно подумал он.

Рука у Тани почти не двигалась, и ему пришлось помогать ей снимать кофточку. К концу этого священнодействия он был близок к обмороку.

Он задыхался и почти ничего не видел от любви, не ощущая при этом ни малейшего вожделения. Ему просто хотелось целовать эти полные белые плечи, потом уткнуться носом в ложбинку между грудей…

Вместо этого он грубовато развернул Таню спиной к себе и дрожащими руками расстегнул бюстгальтер. Голова кружилась, и вообще хотелось плакать, но он заставил себя сосредоточиться и принялся осторожно ощупывать место инъекции.

— К счастью, нагноения нет. Иммунитет у вас хороший, а прививка, наоборот, плохая, тяжелая. Администрация не балует нас импортной вакциной, закупает российскую по бросовой цене. Рука не работает потому, что на прививку отреагировали подмышечные лимфоузлы. Через пару дней должно пройти, — пробормотал он. — Сейчас помогу вам одеться.

Застегнул лифчик, и тут ему стало настолько плохо, что пришлось вскочить со стула и отвернуться к стенке.

«Ё-моё, я же взрослый человек, а веду себя как пионер!» И для укрепления духа Миллер мысленно выругал себя последними словами. Не помогло. Он чувствовал, что если сейчас обернется, то или бросится целовать Таню, или голова его просто лопнет.

— Простите, Таня, вы можете одеться самостоятельно? — глухо спросил он. — Я… я смущен, и при взгляде на вас у меня возникают совсем не докторские мысли.

— Ой! Я сейчас! Одну секунду…

— Не спешите. Я выйду, а вы спокойно одевайтесь. Но, если вам тяжело, я помогу.

— Все в порядке… — Судя по голосу, Таня была смущена не меньше его.

В этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник Максимов. При виде неодетой женщины любой нормальный мужчина извинился бы и закрыл дверь с той стороны, но Максимов продолжал стоять на пороге.

— Да выйдите же! — досадливо крикнул Миллер. — Дайте человеку одеться. И закройте дверь, простудите мне сестру.

Но вместо того чтобы следовать полученным инструкциям, Максимов вошел в кабинет и по-хозяйски уселся на диван:

— Это что еще за гребля с пляской? Жду объяснений.

— Разве вам не ясно, что я смотрю больную? — удивился Миллер. — Или вы хотите сказать, что теперь консультации сотрудников клиники должны проходить в свободное от работы время и оплачиваться через кассу? Да выйдите же отсюда, дайте женщине одеться!

Все это время Таня стояла, прижимая к себе кофточку. Миллер старался не смотреть на нее, но сходил с ума, оттого что Максимов видит ее голые плечи.

— Она может одеваться при мне. Все-таки я ее муж.

— Что?!

— Ах, она не поставила вас в известность, — усмехнулся Максимов и достал сигареты. Таня возилась в углу, одеваясь, но, похоже, он и не думал помогать ей. — Ну конечно, вы бы не стали заводить интрижку с женой своего начальника.

— Борис Владиславович! О чем вы?

— А что я должен думать, застав свою жену раздетой в вашем кабинете?

— Я смотрел, не нагноилась ли у нее прививка, только и всего.

— Что вы несете, какая прививка? — поморщился Максимов.

— Прививка от дифтерии.

Максимов поджал губы и задумчиво побарабанил по спинке дивана.

Миллеру ужасно хотелось схватить цветочный горшок и изо всех сил опустить его на голову начальника, ко в первую очередь следовало убедить его в невиновности жены. Не хватало еще, чтобы у Тани были неприятности!

— Ты что, не могла сама определить, есть у тебя нагноение или нет? — спросил у нее муж.

— Так ведь под лопаткой, как я увижу?

— Мы, кажется, договорились, что в клинике ты будешь называть меня по имени-отчеству и на вы. Хорошо, а почему ты обратилась к профессору Миллеру, а не ко мне? Или ты забыла, что я тоже врач?

— Вчера я говорила вам, Борис Владиславович, что у меня болит прививка, а вы сказали, через три дня пройдет.

— Профессор Миллер сказал тебе что-то другое?

— Нет…

— Вот видишь. Совершенно нечего было трясти сиськами перед посторонним мужчиной.

— Прекратите! Я не могу допустить, чтобы в моем присутствии оскорбляли женщину, даже если это ваша жена! — крикнул Миллер.

— А вы не учите, как мне разговаривать с собственной женой! Она трясет сиськами перед кем попало, а я что, должен ей за это полонез сплясать? И не надо мне тут пыхтеть, как самовар на веранде! Вы тоже, Дмитрий Дмитриевич, наивный человек, — усмехнулся Максимов. — Она же специально воспользовалась своей прививкой, чтобы вас соблазнить.

— Таня, выйдите! — скомандовал Миллер.

— Дмитрий Дмитриевич…

— Быстро выйдите! — рявкнул он.

В незастегнутой кофточке Таня покинула кабинет.

Максимов поднялся и тоже пошел к выходу. Миллер преградил ему путь.

— Я клянусь, что Таня ни в чем не виновата. У вас нет ни малейшего повода подозревать ее.

— Я лучше знаю свою жену. Она неравнодушна к интересным мужчинам, и, поверьте, ее добродетель не стоит того, чтобы мы с вами ссорились.

Миллер успел подумать, что делать этого нельзя ни в коем случае, но рука поднялась помимо его воли… Через долю секунды он ударил Максимова по лицу.

Тот схватился за щеку:

— Пропустите меня немедленно!

Миллер посторонился.

— Я предупреждал, что не позволю оскорблять женщину в моем присутствии, — сказал он устало.

В дверях Максимов обернулся:

— Учти, я этого тебе не спущу!

— Уверен был, что напоследок вы скажете что-нибудь эффектное.

Глава 8

Оставшись один, Миллер закурил и налил себе коньяка. Он страшно нервничал, но вовсе не потому, что только что засветил по физиономии непосредственному начальнику и этот поступок, наверное, поставит жирный крест на его карьере. Придется уволиться, этого требует элементарная порядочность, а после того как его прокатили с заведованием, хорошую работу он вряд ли найдет. Весь научный мир знает, что у него нет нужных связей, а значит, на руководящей работе он бесперспективен. А если Максимов еще и расскажет о том, что Миллер его ударил… Кому нужен работник, готовый, чуть что, пустить в ход кулаки?

Но самым ужасным в этой ситуации была отнюдь не перспектива потерять работу.

Таня — жена Максимова! Вот это был страшный удар! Миллер уже более или менее свыкся с мыслью, что она принадлежит другому, но знать, что этот другой — Максимов, было выше его сил.

Как такое возможно? Добрая, отзывчивая, чистая женщина — и рядом с ней такой урод? Как ей удалось сохранить уравновешенный характер и доброжелательность в браке с ним? По глубокому убеждению Миллера, нельзя было быть женой Максимова и одновременно хорошим человеком.

«О Господи, они же вместе спят! — Он почувствовал, что ему в сердце вогнали бетонную шпалу и с хрустом повернули. — Целуются и занимаются сексом!»

Часть омерзения, которое он испытывал к Максимову, перекинулась на Таню. Она утратила для него ореол женской чистоты. Разумеется, она ни в чем не виновата перед своим мужем. Несмотря на грязные максимовские намеки, Таня была ему верной и честной женой. Но как она могла?!

— Ну и черт с ними обоими! — сказал Миллер вслух и залпом выпил. — Таня имеет право жить с кем хочет. Если она выбрала подонка Максимова, это ее личное дело. А я не могу любить такую женщину! Муж и жена — одна сатана!

Хватит уже сходить с ума по чужим женам. Есть, слава Богу, и другие женщины на свете. От них не мутится разум и не захватывает дух, но для женитьбы они вполне годятся.

Он выпил еще и позвонил Милке.

— Ты все еще хочешь выйти за меня замуж? — спросил он без долгих предисловий.

В трубке фыркнули:

— Сама не знаю, Дим.

— Повторяю еще раз, жених я незавидный. Зарабатываю мало, а скоро, наверное, вообще без работы останусь.

— Допустим, я согласна. Что делать будем?

Миллер затянулся сигаретой:

— Наверное, я должен пригласить тебя на свидание. Правильно?

— Вроде бы так. Только я до конца недели не могу, а в выходные еду с курсом в Тверь. Даем концерт в местной филармонии. Давай в понедельник?

— Давай. — Миллер обрадовался отсрочке. Он уже пожалел, что позвонил Милке и сделал ей предложение.

— Тогда в понедельник я за тобой заеду часов в шесть.

— Знаешь, я уже давно не ходил на свидания и многое забыл, но, по-моему, кавалер должен заезжать за дамой, а не наоборот.

— Ты отстал от жизни. Я же на машине. А цветы, если захочешь, сможешь по дороге купить.

— Уговорила. Если меня до понедельника уволят, я тебе перезвоню.

— И вот что, Дим… Давай пока не будем говорить папаше Розенбергу о наших планах. Вдруг не срастется?

Он охотно согласился.

Борис не стал с ней скандалить. Отвел в свой кабинет, где она сидела в углу, дожидаясь конца рабочего дня. По дороге домой и весь вечер он молчал, а утром не пустил ее на работу.

— Раз ты больна, вызови врача и возьми бюллетень.

Таня обрадовалась отсрочке — ее пугала неизбежная встреча с Дмитрием Дмитриевичем. Что она скажет ему? Что презирает мужа? В таком случае почему она с ним не развелась? Каким бы ни был муж, жена, жалующаяся на него посторонним мужчинам, — предательница.

И разве могла она признаться Миллеру в своих чувствах к нему? Зачем? Мало того, что он станет тяготиться этим, так у него еще появится повод считать ее неверной женой.

Как она могла докатиться до такого позора? Родной муж оскорбляет ее в присутствии постороннего человека, и тот вынужден заступаться за нее!

Оставалось только надеяться, что за те несколько дней, что она просидит дома, Миллер забудет об инциденте и все пойдет как раньше.

А на следующий день Борис объявил, что нашел для нее новую высокооплачиваемую работу.

— Завтра пойдешь на собеседование, но это чистая формальность. Мне не посмеют отказать.

— А что за работа? — поинтересовалась Таня.

— Ты будешь получать тридцать тысяч в месяц! — сообщил муж.

— Правда? — Обычно у Тани больше восьми не выходило, и тридцать тысяч представлялись ей настоящим богатством. — И за что мне станут столько платить?

— Будешь работать санитаркой в частной клинике.

— Санитаркой?!

— Да, а что здесь такого?

— Мыть полы и выносить горшки? — уточнила она.

Борис кинул на нее недовольный взгляд и закурил, далеко отставив руку с дымящейся сигаретой.

— Да, мыть полы и выносить горшки. Кажется, ты осуждала собственного мужа за то, что он не пошел служить в армию. Почему вместо тебя это должен делать кто-то другой, спрашивала ты. Теперь я могу спросить у тебя то же самое. Чем ты лучше других, что не можешь выносить горшки?

Таня смущенно пожала плечами.

— Вот именно. К сожалению, наше родное государство не платит врачам достойной зарплаты. На рынке труда профессор, заведующий кафедрой, ценится ниже, чем простая санитарка. А какая тебе разница, инструменты подавать или полы мыть, все равно труд неквалифицированный, нетворческий. Зато хоть деньги нормальные. Учти, такие вакансии на дороге не валяются, место сохранили для тебя только из уважения ко мне.

Вроде бы он был прав. Действительно, почему она не может мыть полы и ухаживать за больными, если это принесет нормальные деньги? Можно будет сделать ремонт, приодеться, послать денег родителям… Нет, определенно тридцать тысяч не будут лишними в их семейном бюджете. Но бросать работу, которую она знала и любила, не хотелось. Господи, почему Борис все время разрушает ее… ну, карьеру — это, конечно, слишком громко сказано… Во всяком случае, он сводит на нет все ее профессиональные успехи. Она ведь хорошо училась в институте, посещала научное общество кафедры анестезиологии, к третьему курсу имела уже две публикации. Преподаватели говорили, что, если она не сбавит темпа, вполне сможет получить красный диплом, а значит, поступить в аспирантуру… Но от всего этого пришлось отказаться, ибо главное для женщины — семья.

А теперь, когда она, похоронив надежды стать врачом, выросла в операционную сестру высокой квалификации, научилась не только подавать инструменты на всех видах оперативных вмешательств, но и ассистировать хирургу; теперь, когда она уже сама могла подсказать молодому доктору, что делать в затруднительной ситуации, когда стала авторитетным человеком в клинике, — муж предлагает ей бросить все за тридцать тысяч рублей в месяц!

Да, живут они небогато. Гонораров за операции, этих конвертов, составляющих основной источник дохода успешного врача, Борис почти никогда не получал. В клинике не знали, что Таня — его жена, он запретил ей говорить об этом, поэтому она вдоволь наслушалась от сестер, что как хирург Максимов практически профнепригоден. А уж лучше операционных сестер никто не знает, кто хороший хирург, а кто плохой.

После того как Максимов потрудился в операционной несколько дней, в сестринской за ним прочно закрепилась кличка «гнида», в связи с чем штатный отрицательный персонаж Миллер был переведен в положительные. Все познается в сравнении.

Правда, Максимов и сам не слишком стремился оперировать, брал только самые простые, типичные случаи.

«Кажется, ученый он тоже весьма средний, — подумала Таня. — Поэтому для поддержания в семейном кругу мифа о собственной гениальности Борису следовало удалить меня из клиники. Но как же такому посредственному человеку удалось сделать столь блестящую карьеру? Да, Борис написал две диссертации, кандидатскую и докторскую, но то же самое сделал Миллер, однако он не продвинулся дальше второго профессора кафедры».

Таня знала, что успешные карьеры в медицине делаются или благодаря влиятельным родственникам, или благодаря счастливому случаю — если доктору удается вылечить какую-нибудь важную персону, а важная персона не чужда благодарности.

В жизни ее мужа не было ни того ни другого. Может быть, все дело в ревности? Таня вспомнила исторический анекдот о выборах папы. Не желая уступать высокий пост друг другу, кардиналы выбрали папой самого немощного.

…Она сварила себе кофе. Жаль, что дома нет вина, сейчас в самый раз было бы выпить для успокоения нервов.

Ясное дело, попав в круг знаменитых хирургов города, людей весьма обеспеченных, Борис должен был «соответствовать». Он тратил много денег на одежду и мужские аксессуары, чтобы казаться состоятельным человеком, Отсутствие машины объяснял нежеланием стоять в пробках, а в дом, где было далеко до евростандарта, почти никого не приглашал.

Таня вела хозяйство очень скромно, за крупами и кофе ездила на оптовую базу, мясо тоже закупала большими порциями, вместо готовых колбас делала паштеты или варила телячьи языки. Борис любил рыбу, и каждую неделю Таня засаливала ему горбушу по семьдесят пять рублей за кило.

Борис никогда не отдавал ей зарплату, она даже не знала, сколько он получает. Хозяйство велось на ее деньги, а муж копил свои кровные в неизвестном ей месте. Время от времени он, не посоветовавшись с Таней, тратился на крупные покупки, хотя она была уверена, что современный холодильник пригодился бы им больше, чем огромный телевизор, а новая газовая плита нужнее компьютера последней модели — ведь для научной работы Борису вполне хватало и старого.

Но как-то ей удалось привыкнуть даже к тому, что, демонстрируя обновку — итальянские ботинки за четыреста долларов, Борис и не вспоминал, что его жена третий сезон ходит в одних и тех же турецких сапогах. Ему необходимо выглядеть хорошо, к этому его обязывает положение, а ей-то зачем? Она замужем, завлекать мужчин ей не нужно, на работе она ходит в форме, дома — в спортивном костюме, а для того чтобы дойти от дома до работы, достаточно одной пары джинсов и пуловера.

Кроме того, говорил он, с ее фигурой как ни нарядись, красоты не прибавишь.

…Таня посмотрела в темное окно кухни и невесело усмехнулась. Десять лет она прожила с человеком, который постоянно обижал и оскорблял ее, но, странное дело, это не отталкивало, а еще сильнее привязывало ее к нему. Таня считала его замечания заслуженными и справедливыми, укреплялась в мысли, что она непривлекательная женщина и плохая жена и не будет нужна никому, если Борис ее бросит. И чем хуже он относился к ней, тем больше она за него цеплялась.

В самом деле, почему бы ей и не мыть полы, если за это платят тридцать тысяч? А Миллер… Незачем им видеться, она ведь с ума сойдет, заново переживая свой позор при каждой встрече.

Нужно забыть о нем как можно скорее. Ужаснее всего душу изматывает сожаление о том, что могло бы быть…

Миллер рассказал Валериану Павловичу о своей выходке, опустив причины, заставившие его ударить Максимова.

Криворучко расстроился.

— Конечно, — сказал он, — двинуть Максимову по физиономии — вполне естественное для нормального человека желание, но если бы все, кому этого хотелось, так и поступали, он не вылезал бы из травмпункта.

Однако сделанного не воротишь. Посовещавшись, они решили, что Миллеру нужно увольняться из клиники как можно скорее. Криворучко начал обзванивать знакомых, подыскивая для Миллера место, но пока профессор мог твердо рассчитывать лишь на должность продавца красок, которую ему обещал тот же Чесноков.

Перед скорым расставанием профессорами завладела грусть. После окончания рабочего дня они подолгу засиживались в кабинете, пили чай с коньяком и предавались воспоминаниям. Потом шли по темному больничному саду, петляя между корпусами, и Дмитрий Дмитриевич не мог себе представить, что наступит день, когда ему больше не придется ходить этой дорогой.

— Это хорошо, что ты уходишь, — сказал Криворучко, выключая верхний свет. Вместо него он зажег настольную лампу, отчего в маленьком кабинете сразу стало теплее и уютнее. В этот раз на чай с коньяком был приглашен и только что освободившийся с дежурства Чесноков, но старый профессор не был настроен соблюдать субординацию. — Борька все одно жизни бы тебе не дал. Не такой это человек, чтобы простить подчиненному талант… Слушай, Дим, а не позвонить ли нам Колдунову? Может, он найдет место для диссидента?

Миллер покачал головой:

— В Военно-медицинскую академию мне не пробиться. Я никогда не служил, даже на сборы не ездил. У меня было освобождение, как у единственного кормильца.

Тут подал голос телефон.

Рентгенолог орал так, что Дмитрию Дмитриевичу пришлось держать трубку на отлете.

— Да, я разберусь. И накажу. Обязательно накажу, — пообещал он и повернулся к ординатору. — Послушайте, хоть вы и Чесноков, но горе вы мое луковое! Сколько можно издеваться над дедушкой русского рентгена? Человеку скоро девяносто лет, а он сидит тут по ночам, описывает снимки за смешную зарплату. Для таких, между прочим, обормотов, как вы. Я-то и без него рентгенограммы читать умею, а вы? Вот обидится старик, уйдет на пенсию, останетесь без дежурного рентгенолога. И как бы будете диагнозы ставить?

Чесноков хихикнул и неубедительно пробормотал, что он ничего не делал.

Криворучко заливисто расхохотался:

— Ничего не делал, как же! А кто гонялся за медсестрой Степанковой и опрокинул на голову Моисея Ароновича горшок с традесканцией?

— Я не нарочно!

— Ну да! А консилиум с медсестрой Степанковой вы тоже не нарочно устроили над телом? Представляешь, Дим, сидит бедный Аронович, потирает шишку от традесканции и слышит следующее: «Стас, а вдруг он теперь останется идиотом?» А Стас авторитетно отвечает: «Не волнуйся, дорогая, он тридцать лет в армии служил. Хуже его голове уже не станет».

— Чесноков, да как вам не стыдно!

— Ничего, Дима, Аронович тоже недаром жизнь прожил. Как он тебе отомстил, Стас, расскажи!

— Известное дело, — смущенно засмеялся Чесноков. — Сели мы чай пить, и стал Аронович на горькую судьбу жаловаться. Мол, как пошел в рентгенологи, так все! Будто отрезало! Якобы он с двадцати трех лет полный импотент. Я со страху чуть не помер, каждый день же в рентген-кабинете тусовался, снимки разглядывал.

— А я-то думаю, что это вы последнее время к рентген-кабинету на пушечный выстрел не подходите! — расхохотался Миллер. — Но, Стас, все-таки не стоило говорить новому диспетчеру приемного отделения, что наш рентгенолог настоящий аристократ и у него двойная фамилия. Она поверила.

— Не может быть! — воскликнул Криворучко. — Никто не может поверить, что фамилия Бляхер — двойная.

— Тем не менее девушка во всех сводках написала ее через дефис.

— Не ожидал, — буркнул Чесноков. — Я просто поржать хотел.

— Как видите, не все способны оценить ваш тонкий юмор.

Криворучко горделиво оглядел врачей:

— Да, хорошую я смену вырастил. Орлы! То есть, я хотел сказать, буревестники. Один начальство лупит почем зря, другой цветочными горшками в отставных полковников кидается. Есть чем гордиться.

В дверь постучали, все трое хором крикнули: «Войдите», и на пороге появилась Милка. Дмитрий Дмитриевич успел уже забыть, что собирается на ней жениться и сегодня у них свидание. «Хорошо, что я еще домой не ушел!»

Он поднялся и провел Милу к «царскому» месту во главе письменного стола.

Сегодня она выглядела особенно прелестно. С распущенными волосами, в светлом нарядном платье, она обворожительно улыбалась мужчинам, и Миллер расстроился от того, что совсем не влюблен в эту красивую и милую девушку.

— Валериан Павлович, Стас, это дочь моего друга, Мила. Прошу любить и жаловать.

— И без ваших просьб, Дмитрий Дмитриевич… — Похоже, Чесноков совершенно выпал из реальности. Как примагниченный, он устроился за спинкой Милкиного кресла и, спрашивая, не хочет ли она чаю, наклонялся к самому ее уху.

Она нерешительно поглядывала на Миллера. Как-никак он сделал ей предложение, и ухаживания Чеснокова не должны были ему понравиться. Но Миллер ясно видел, что Милке гораздо больше хочется флиртовать со Стасом, чем идти на скучное, окрашенное лишь теплой давней привязанностью свидание с ним самим.

Он распахнул форточку:

— Все, больше в кабинете не курим. У Милы, во-первых, от дыма болит голова, а во-вторых, у нее очень строгий папа. Не дай Бог, унюхает запах табака. Тебе не дует, Мила?

Она покачала головой и послала Чеснокову лукавый взгляд.

— Стас, пойдем покурим. — Миллер взял молодого доктора за рукав халата. — Значит, так, — приказным тоном произнес он, когда они вышли на лестницу, — я сейчас устрою, будто меня срочно вызывают на операцию. Криворучко, думаю, быстренько уедет домой, поэтому час безоблачного флирта я могу вам обещать. Но имейте в виду, Чесноков… Эта девушка росла на моих глазах, и я люблю ее как младшую сестру.

Он поставил будильник в сотовом телефоне и, когда тот затрезвонил, сделал вид, будто это вызов из оперблока.

Извинившись перед Милой, он как неприкаянный пошел бродить по клинике, заглядывая в самые дальние закоулки. Еще немного, и это здание, за пятнадцать лет изученное до последнего кирпича, перестанет быть его вторым домом.

Он спустился по черной лестнице. На этой площадке он помогал Тане везти тележку с растворами…

Таня… Наверное, завтра она уже выйдет на работу. И Миллер вдруг отчетливо понял, что не сможет видеть ее. Не сможет стоять с ней бок о бок на операции, зная, что несколько часов назад она лежала в объятиях Максимова.

И самого Максимова он тоже, пожалуй, не сможет видеть. После инцидента они избегали друг друга, но рано или поздно начальнику с подчиненным придется встретиться.

Видеть его, говорить с ним, зная, что он может целовать Таню и заниматься с ней любовью, когда ему захочется, — нет, только не это!

С ужасом он понял, что его любовь к Тане, оскверненная Максимовым, никуда не делась… Просто она стала мучительнее.

— Я ее забуду, — процедил он сквозь стиснутые зубы, благо на лестнице никого не было. — И чем скорее начну забывать, тем лучше. Я мужчина и не должен распускать сопли. Тем более сейчас, когда впереди — трудные времена. А жениться на Милке — это, конечно, глупость.

…Милка с Чесноковым, оба с блестящими глазами, оживленно болтали. Миллер безжалостно разлучил парочку и отправил девушку домой, соврав ей, что освободится еще не скоро.

Когда он доехал до дома, она позвонила ему на мобильный.

— Ты что, пошутил насчет женитьбы?

— Да, — признался он, — пошутил.

— Я так и подумала, — грустно сказала Милка и отключилась.

На следующий день он приехал в клинику к восьми утра, оставил у секретаря заявление об уходе и отправился в Военно-медицинскую академию — советоваться с Колдуновым насчет нового трудоустройства.

У того, как всегда, царила суматоха. Колдунов постоянно или говорил по телефону, или бежал смотреть больного в перевязочную, или давал разъяснения молодым врачам. Миллеру, который сидел в углу кабинета и пил кофе чашку за чашкой, стало неловко за свою праздность.

Наконец профессор выпроводил очередного курсанта, закрыл дверь на ключ и сел напротив Миллера.

— Ну и молодец, что увольняешься, — сказал он. — Нельзя всю жизнь на одном месте сидеть, как пень с ушами. Я вечером всех знакомых обзвоню, еще у своего начальства поклянчу, пусть хоть четверть ставки консультанта тебе дадут. Будем вместе оперировать, да, Дима?

— Само собой.

— За год мы такую работу развернем!.. Знаешь, не хотел тебе говорить, но ведь я недавно был у Максимова дома. Когда он меня пригласил, сначала я подумал — пошел он на фиг, а потом решил — нет, надо узнать, в чем дело, ведь неспроста это. Что ж, я угадал. Наш Боренька решил прозондировать почву, выяснить, чем это мы с тобой у него за спиной занимаемся. Такой бред понес, мне даже повторять неудобно! По-дружески, мол, он меня предупреждает, чтобы я с тобой не связывался. Еще он сказал, что собирается дать тебе другую тему. Мол, онкология не соответствует тематике научных исследований кафедры.

Миллер удивленно посмотрел на Колдунова и постучал себя по лбу костяшками пальцев.

— И какой в этом смысл? Наоборот, лишняя публикация ему, как заведующему, только в плюс пошла бы. А по теме кафедры я всегда отписывался. Как фигурист — и обязательную программу откатывал, и произвольную.

— Думаю, он просто очень сильно тебе завидует. И затеял против тебя мощную интригу. Он, видимо, еще толком не придумал, как тебе напакостить, но на всякий случай решил настроить против тебя прогрессивную общественность в моем лице.

Миллер вздохнул:

— Боюсь, не только в твоем.

Колдунов кивнул и перевел разговор на перспективы совместной работы. В последнее время он серьезно занимался распространенными формами рака. Называя его флибустьером и хулиганом от хирургии, Максимов не слишком грешил против истины, поскольку Ян Александрович брался оперировать больных, от которых давно отказались другие хирурги. Блестящий специалист, он освоил, пожалуй, все отрасли хирургии, кроме операций на мозге, нервных стволах и позвоночнике.

Но в сущности, чем с точки зрения биологии метастазы в мозг и позвоночник отличаются от метастазов в печень? Та же опухолевая ткань, которая должна быть удалена из организма.

И Миллер, и Колдунов увлеклись идеей хирургической помощи таким больным. Проблема была настолько актуальной, что здравомыслящий человек просто не мог запретить заниматься ею.

— Знаешь, Дим, ты, пока место ищешь, походи по поликлиникам, по онкодиспансерам, скажи тамошним врачам, пусть к нам отправляют тематических больных.

— Хорошо, только как мы будем оперировать? Неизвестно же, куда я устроюсь. Вдруг там начальник окажется таким же фанатом трудовой дисциплины, как Максимов, и не станет меня отпускать? Если я попаду на кафедру, то хорошо, там положен библиотечный день, а если в обычный стационар?

Колдунов задумался:

— Эх, устроить бы тебя к нам в академию на кафедру нейрохирургии! Но не получится, я узнавал — там и так сотрудников в два раза больше, чем по штату положено, у всех по полставки. Что делать, попробую договориться, чтобы нам по субботам операционную давали. Слушай, я жрать хочу! Давай сходим в столовку, пообедаем.

Они спустились в подвальный этаж, где располагалась академическая столовая. Большой зал с низкими сводчатыми потолками напомнил Миллеру боярскую трапезную, как ее показывают в фильмах про Петра I. Только подавали здесь не жареных кабанов и лебедей, а котлеты с серыми макаронными рожками, по виду и по вкусу похожими на свалявшуюся овечью шерсть.

Оглушительно пахло мокрыми тряпками — фирменная вонь всех заведений общепита, которым не надо бороться за клиента.

Колдунов вдумчиво набрал полный поднос сбалансированной по калориям и витаминам пищи, привередливый Дмитрий Дмитриевич ограничился чаем с булочкой.

Устроившись за липким пластиковым столом, коллеги принялись за еду.

Подкрепившись супом, Колдунов принялся громогласно ругать Максимова.

— Не ори, — посоветовал Миллер.

— Да ладно. Пусть даже у него здесь тайные агенты, дальше что? Максимов позвонит моему шефу и наябедничает, что Колдунов обзывал его олигофреном? Глупо. И знаешь, у него такая милая жена! У Борьки то есть, не у шефа. Даже удивительно, как ему повезло!

— Ты ее знаешь? — замирая, спросил Миллер.

— Немного. Когда я был главным врачом, Борька ко мне в задушевные подружки набивался, без мыла просто лез. Я, дурак, сначала думал, что он действительно ностальгирует по студенческим годам, и хороводился с ним. Потом только понял, что ему нужен был не Ян Колдунов как таковой, а мои возможности главврача. Как только я перестал им быть, Максимов тут же исчез с моего горизонта.

— Ты же был главврачом очень давно…

— Так они и женаты уже лет десять.

— И дети есть?

— Чего нет, того нет.

«Ура!» — встрепенулся Миллер, но тут же скомандовал себе: стоп, а что это меняет? Есть дети, нет ли, Таня все равно — чужая жена. Отменить то, что она спит с Максимовым, невозможно. Даже если вдруг она захочет быть с ним, Миллером, он не сможет пустить ее в свою жизнь, не сможет восхищаться ею и радоваться, глядя на нее. Тень ее мужа все время будет стоять между ними. Есть вещи, которые нельзя изменить и через которые невозможно переступить… В конце концов, что их связывает — несколько месяцев совместной работы, это так мало! Он забудет о ней. Пройдет совсем немного времени, и он со смехом будет вспоминать запоздалый приступ юношеской влюбленности.

— Я, когда с ней познакомился, чуть не упал, — продолжал Колдунов. — Она совсем детенышем тогда была, только-только восемнадцать лет исполнилось. Бедная, думаю, тебе не замуж выходить, а в куклы играть! Максимов верно рассчитал — ни одна взрослая женщина с мозгами его бы терпеть не стала, вот он и взял дурочку малолетнюю. Голову ей заморочил — будь здоров, она у него до сих пор по струнке ходит.

— Странно. Я с ней работал последнее время, и она совсем не показалась мне забитой. Наоборот, уравновешенная, доброжелательная и самостоятельная женщина.

— Не знаю, какая уж она там самостоятельная… У них в семье такой расклад — гениальный муж и недалекая жена, недостойная целовать его пятки. Борька очень кичился ее послушанием, демонстрировал, какая у него вышколенная супруга, думал, я его за это уважать буду. Помню, мы с ним как-то в Москву ездили в командировку. Сели в поезд, я коньяк достал, он — пакет с пирожками, бутерброды, еще что-то. Спрашивает: а ты что будешь есть? Я на коньяк показываю: вот его, родимого, и буду. Он мне: а что, твоя жена тебе еды в дорогу не собрала? Я отвечаю: вот, как видишь, не собрала. Он надулся весь и изрекает: а моя жена не позволила бы себе меня в командировку без еды отпустить! Я просто восхитился: это же он не ее похвалил, а себя! Нормальный мужик сказал бы: моя жена всегда мне еду кладет, куда бы я ни ехал. Максимов же отметил не ее заботливость, а свои заслуги в деле ее воспитания — выдрессировал, мол, жену. А Танька — молодец! Десять лет живет на положении прислуги голимой, но присутствия духа не теряет. Всегда веселая, в доме порядок, муж ухожен и обласкан.

Обласкан! Зачем напоминать, Миллер и так думает только о том, как Таня спит с Максимовым.

Но если у них все так плохо…

Позвонить ей, сказать: «Таня, бросайте вашего мужа, идите жить ко мне»? Но разве он сможет простить, что она десять лет жила с подлецом и позволяла себя унижать?

Вместо того чтобы пожалеть Таню, Миллер почувствовал к ней презрение. Да, в восемнадцать лет человек не способен мыслить здраво, но за десять-то лет можно было разобраться в ситуации!

И он сердился на нее за то впечатление чистоты и внутренней силы, которое она произвела на него, хотя на самом деле жила с плохим и грязным человеком и не могла от него не замараться. «Лживая девка!» — зло подумалось ему.

— Вообще, Дим, не понимаю взрослых мужиков, которые тусуются с молоденькими! — разглагольствовал Колдунов.

Миллер вспомнил свою авантюру с Милкой, смутился и пробормотал, что да, ему тоже с возрастом стало не о чем разговаривать с восемнадцатилетними.

— Не в том дело! С некоторыми тридцатилетними тоже особо не поговоришь. Я про физический контакт. Неокрепший детский организм у меня ничего, кроме жалости, не вызывает. Таня была совсем ребенок, когда выходила замуж — маленькая, кругленькая. А физиономию ее можно было смело использовать для рекламы детского питания «Здоровый малыш». Воспринимать это дитя как партнера по сексу мог только человек с нездоровыми наклонностями.

«Кажется, битье профессоров скоро войдет у меня в привычку», — тоскливо подумал Миллер, из последних сил подавляя желание ударить коллегу. Никто не смеет думать о Тане как о партнерше по сексу!

Глава 9

Новая работа неожиданно пришлась Тане по душе. Во время учебы в институте она уже работала санитаркой и теперь думала, что в частной клинике ее ждут те же обязанности — мытье палат и уход за лежачими больными. Физического труда Таня не боялась, она принадлежала к счастливой категории женщин, у которых в руках спорится любое дело, однако после работы в операционной убирать помещения было бы очень скучно.

Но, узнав, что она — операционная медсестра, менеджер по персоналу определила ее в оперблок, так что Таня оказалась в привычной обстановке, правда, теперь она не подавала инструменты хирургу, а только обрабатывала их. Обязанностей было много, и некоторые оказались не то чтобы интересными, но, во всяком случае, требующими внимания и сосредоточенности. Так, например, она должна была содержать в порядке операционный микроскоп и плазменный скальпель — внушительного вида приборы, которыми здесь пользовались почти на каждой операции. Присмотревшись, Таня поняла, что, даже если бы ее приняли сюда операционной сестрой, она все равно не смогла бы полноценно работать — половина инструментов для пластических операций была ей незнакома.

На всякий случай она приглядывалась к действиям хирурга и медсестры, а в свободное время читала руководство по пластической хирургии, чтобы вникнуть в специфику профессии. Вдруг ей повезет и когда-нибудь ее примут на должность операционной сестры?

Коллектив клиники принял ее спокойно и доброжелательно. Некоторое время старшая медсестра внимательно следила за Таниной работой, но, убедившись, что та тщательно моет операционные, добросовестно стерилизует инструменты и аккуратно обращается с приборами, предоставила новенькую самой себе.

Попав в «мир частного капитала», она думала, что за тридцать тысяч рублей в месяц от нее потребуют работы на износ, без секунды отдыха. Работы было действительно много, но, выполнив ее, Таня могла пить чай в сестринской, ожидая, когда ее услуги снова понадобятся. Никто не возмущался, не бросал нее косые взгляды — а почему это санитарка сидит без дела?

Клиника располагалась на севере города, в спальном районе, здание было перестроено из типового гастронома-«стекляшки». На втором этаже располагались палаты; операционная, лаборатория и администрация — на первом. В интерьерах первого этажа не было особого шика, но все было сделано добротно и, насколько Таня могла судить, с учетом требований асептики. Владелец не поскупился даже на мраморные полы в операционной. Мрамор считается бактерицидным материалом, и раньше, до перестройки, в операционных им выкладывали не только полы, но и стены. Теперь обычно довольствуются кафелем, и Таня уважала владельца клиники за то, что он отдал дань традициям и не поскупился на мрамор.

Вход на второй этаж был разрешен только палатным сестрам, Таня там не бывала, но предполагала, что там — настоящие хоромы. Ведь если владелец оборудовал шикарную ванную комнату с биде и джакузи для сотрудников, то что он устроил для богатых пациентов, приносящих ему доход?

Заочное хорошее впечатление о владельце клиники подтвердилось и при личном знакомстве. Яков Михайлович Розенберг лицом был очень похож на Тома Хэнкса, и вскоре Таня узнала, что за это сходство, а также за удивительное для бизнесмена простодушие персонал клиники величает его Форрест Гамп.

Она думала, что останется для Форреста безымянной единицей, тенью, мелькающей на заднем плане с ведром и шваброй, но на самом деле им пришлось довольно близко познакомиться. Розенберг оперировал много и подолгу, и именно Тане приходилось вытирать пот с его лба, совать ему в рот под хирургическую маску кусочки шоколада и трубочку от стакана с крепким кофе, чтобы подбодрить на восьмом часу микрохирургической операции.

Попробовав Танин кофе, Форрест объявил, что теперь не хочет никакого другого, и полностью доверил ей свое питание. Прокормить шефа оказалось очень простой задачей: чашка кофе в десять утра, чашка кофе и бутерброд с красной рыбой в два часа дня — вот и все, что требовалось Розенбергу для поддержания сил.

Он обращался к Тане по имени и на вы, как и ко всем женщинам, работающим в клинике. Когда у Розенберга бывали важные посетители, он звал Таню сервировать стол и всегда платил ей за эту нехитрую услугу тысячу рублей. Она смущенно отказывалась от этих денег, а Розенберг смеялся, обещал создать специально для Тани должность буфетчицы и платить через кассу. Только это очень хлопотно, каждый раз добавлял он.

Поначалу Таня заподозрила, что теплота Розенберга объясняется сексуальным интересом, ибо все остальные сотрудницы клиники давно перевалили сорокалетний рубеж. Но вскоре она увидела его под руку с шикарной женщиной и даже почувствовала легкое разочарование.

Вообще-то пластическая хирургия пугала ее. Все эти кожно-мышечные лоскуты выглядели очень неприятно. К тому же здесь, как и в кардиохирургии, нужна была повышенная собранность и четкость движений всей операционной бригады. Упущенное время не вернуть — если вовремя не дать кровоток в пересаженный лоскут, в нем начнутся необратимые процессы, и он отомрет, несмотря на любые усилия докторов. В общей хирургии запутанная нитка или неисправный зажим были всего лишь досадной мелочью, а здесь они могли привести к фатальным последствиям.

Бригада оперировала в крайнем напряжении сил и нервов, при малейшей оплошности Розенберг виртуозно материл всех подряд, но не забывал извиниться, когда ответственный этап оставался позади.

— Простите, Таня, что я на вас наорал, — сказал он, принимая у нее чашку кофе.

Сегодня они так намаялись! Розенберг удалял опухоль, занимающую нижнюю часть лица и спускающуюся на шею. Большой дефект кожи и мягких тканей заместили лоскутом мышцы спины. Выделять мышцу нужно очень тщательно, чтобы сохранить питающий ее сосуд, а потом, для гарантии, требуется сделать несколько микрохирургических сосудистых швов, чтобы сохранить в лоскуте нормальное кровообращение. Да и саму опухоль следует удалять крайне осторожно, сохраняя нервные стволы.

По ходу операции Розенберг несколько раз вспомнил Миллера: как быстро и легко они бы справились, если бы он был здесь. При упоминании Дмитрия Дмитриевича у Тани на душе стало тепло и уютно, она замечталась и не сразу сообразила, что Розенберг требует опустить микроскоп.

— Твою мать! Не спи, б…! — Форрест так устал, что мог выдавать только самые стандартные ругательства.

— Я не сержусь, — сказала она. — У нас дома все так разговаривают.

Он посмотрел на нее с недоумением.

— Дома, то есть в Ярославской области, — засмеялась она. — Там мужики, например, сарай строят и перекликаются, как корабли в тумане: твою мать да твою мать. Главное, прекрасно друг друга при этом понимают.

— Это точно. В серьезном деле без мата не обойтись. Я сам тоже деревенский, знаю. Недавно приехал в отпуск, отец меня сразу подрядил дом чинить. Я говорю: давай наймем работников. А он: разве чужие хорошо сделают? Ладно, говорю, но я же ничего не умею, с четырнадцати лет в городе живу. Тогда отец пообещал, что все объяснит, сам на крышу полез, мне веревку спустил — и давай матом орать на всю деревню. А я понять не могу, что ему надо. Кричу ему: это тебе что, волшебные слова? Заклинания, от которых я стану великим строителем? Ты по делу говори! А он: я по делу, — и такое заворачивает! Самое смешное, что через короткое время я начал понимать, какое «твою мать!» означает — поднимай бревно, а какое — подай паклю. Значит, вы тоже в деревне росли?

Таня кивнула. Ее смущало, что она так долго беседует с руководителем клиники, причем на отвлеченные темы. Ничего удивительного в этом не было, просто Розенберг находился в хорошем настроении из-за удачной операции. Но все равно минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь.

— Я заметил, что вы работаете хорошо. Посмотрим, месяца через два сделаю вам прибавку.

— Ой, что вы! У меня и так с вашими премиями за накрытие стола почти сорок тысяч набежало!

— Да? Действительно, из-за вас скоро по миру пойду… Но что делать, не отбирать же у вас деньги обратно.

Почти сорок тысяч рублей! Только произнеся сумму вслух, Таня поняла, что действительно располагает этими огромными деньгами.

Конверт с жалованьем лежал в сейфе. По правилам Госнаркоконтроля в клинике была оборудована специальная комната для хранения наркотиков, оснащению которой мог бы позавидовать швейцарский банк. Розенберг не стал бы тратить триста тысяч рублей на бронированную комнату, чтобы хранить там пять ампул промедола, но без этого нельзя было получить лицензию. Чтобы помещение не пропадало зря, в нем поставили второй сейф, где сотрудники могли держать ценные вещи.

Итак, тридцать восемь тысяч за месяц. На восемь она обычно вела домашнее хозяйство, а остальное… Это ее кровно заработанные деньги! И через две недели она получит новый конверт! Ладно, оставим на «черный день» десятку, так и быть!

Конверт перекочевал из сейфа в сумочку, и Таня отправилась по магазинам.

В торговом центре ее ждал еще один приятный сюрприз. Оказывается, труд санитарки благотворно сказался на ее фигуре! Джинсы сорок восьмого размера, раньше плотно облегавшие попу, теперь болтались на Тане, как хулахуп вокруг шеста. А натянув сорок шестой размер, она увидела в зеркале симпатичную фигурку со стройными ножками и аккуратной попой. Талия, правда, не появилась, и животик продолжал выпирать, но надо радоваться и тому, что есть, решила Таня и неожиданно расхрабрилась.

«А ну их к черту, эти джинсы! За десять лет замужества я не носила ничего другого! Хочу черные брючки и юбку, юбку! Сейчас куплю себе красивую обувь и буду носить юбки сколько захочу!»

Она ходила по торговому центру, жадно глядя на витрины и не веря, что может зайти в любой магазин и купить какую угодно приглянувшуюся вещь.

Когда она зашла в обувной, к ней с улыбкой подошла продавщица. Таня привычно шарахнулась от любезной девушки, но тут же одернула себя.

— Мне нужны сапоги на зиму и сумочка к ним.

…Она купила сапожки на среднем каблуке, сумку и перчатки — все темно-вишневого цвета, а потом еще присмотрела себе шелковый шарфик.

Потом она долго разглядывала дорогие фирменные пальто и пуховики, но не поняла их сдержанного шика. А уж когда она увидела ценники…

«Нет, мне бы что-нибудь попроще», — решила Таня и поехала на ярмарку, где быстро нашла чудесную куртку из серой кожи — даже не куртку, а полупальто трапециевидного покроя. Подол, рукава и капюшон были оторочены пушистым мехом, что сразу же прельстило Таню. Особенно капюшон, в котором она казалась себе похожей на средневекового пажа.

Денег осталось еще на черные брючки и две юбки — одну прямую короткую, другую длинную расклешенную.

Продавщица настойчиво предлагала ей вельветовый пиджачок — действительно, надетый с длинной юбкой, он создавал у Тани иллюзию талии. Притворно вздохнув, она залезла в деньги, отложенные на домашнее хозяйство. Ну а к пиджаку пришлось, конечно, купить блузку — нельзя же было надевать эту прелесть на застиранный джемпер с шестилетним стажем.

На первом этаже обнаружилась парикмахерская, в которой Тане покрасили волосы в цвет божоле и сделали стильную прическу.

Ей так не терпелось увидеть, как она будет выглядеть с этой прической и в обновках, что она вернулась в отдел, где покупала куртку, и попросила дружелюбную продавщицу позволить ей переодеться в примерочной. Та разрешила, попутно «раскрутив» Таню на кожаные брюки — ей было уже море по колено, а главное, в кожаных брюках она показалась себе невообразимо сексуальной. Все-таки она немного колебалась, но когда вышла из примерочной в торговый зал, чтобы посмотреться в большое зеркало, незнакомый мужчина высказал ей свое восхищение, что и решило дело.

Таня вертелась перед зеркалом и совершенно искренне полагала, что четыре тысячи на две недели — для хозяйства вполне достаточно.

Никогда в жизни она не выглядела так хорошо! Да что там, она чувствовала себя почти красавицей! Пусть общими очертаниями она похожа на Шалтая-Болтая (сравнение принадлежало Борису Владиславовичу), но зато у нее стройные ножки, классическая форма носа и большие глаза. И зубы, кстати сказать, красивые!

В облике не хватало завершающего штриха, и Таня задержалась возле парфюмерного отдела, где под руководством продавщицы выбрала помаду, водостойкую тушь и зеленовато-серые тени.

Краситься она совсем не умела — муж считал, что все накрашенные женщины вульгарны, поэтому пришлось просить продавщицу сделать ей макияж.

Теперь она не просто себе нравилась, нет, она восхищалась собой!

Ощущая, что весь мир лежит у ее ног, она шла к выходу, оглядываясь по сторонам, — ей хотелось понять, как на нее реагируют встречные мужчины.

И вдруг ее словно ударили кулаком в солнечное сплетение.

Дмитрий Дмитриевич Миллер скользнул по ней равнодушным взглядом и, прежде чем она успела окликнуть его, скрылся в секции одежды для беременных.

С замиранием сердца Таня подкралась к стеклянной стене магазина и, спрятавшись за манекеном, наблюдала, как он придирчиво выбирает джинсы с широким резиновым поясом и блузку-размахайку. Время от времени Миллер сверялся с бумажкой, наверное, там были указаны размеры.

«Вот и все, — подумала Таня и побрела к метро, безучастно волоча свертки с покупками. — Нет, я и так знала, что вместе нам не бывать, но все равно малюсенькая надежда меня не оставляла. А вдруг? Вдруг он скажет, что любит меня и хочет быть со мной? Ведь теоретически такое могло произойти. Теперь ясно: у него есть жена и скоро будет ребенок. Просто они официально не зарегистрированы, вот в клинике и думают, что он холостяк. Конечно, не может такой мужчина жить один, ведь когда мне сказали, что он не женат, я сразу подумала, что это как-то неправдоподобно… Ох, Таня, как ты любишь пострадать! Признайся, весь этот месяц ты думала о Дмитрии Дмитриевиче не очень много. Ты вспоминала о нем с нежностью, но без горьких сожалений, а вот теперь вдруг решила помучиться из-за него! Если тебе на старости лет приспичило безнадежно влюбиться, ты можешь обожать и своего нового шефа. А еще лучше — собственного мужа, вот тут уж полнейшая гарантия, что твоя любовь останется безответной!»

Танин шопинг занял много времени, и домой она попала в десятом часу.

— Где ты болталась? — грозно спросил Борис, выходя из комнаты. — Господи, что за вид?

— Сменила имидж, — улыбнулась она.

— Очень остроумно. У тебя новое пальто? И сапоги? — Максимов цепко разглядывал ее. — Сумка?

Таня медлила снимать свою чудесную серую куртку. Если Борис так реагировал на ее новую верхнюю одежду, что же будет, когда он увидит, так сказать, внутренние слои?

— Ты что, все это купила?

— Ну да. Мне идет?

Делая вид, что не замечает его возмущения, Таня покрутилась вокруг собственной оси и не удержалась — кинула взгляд в зеркало.

— И сколько же денег ты истратила, позволь осведомиться?

— Почти всю зарплату. Но не переживай, на хозяйство хватит.

— Немедленно дай сюда чеки!

— Зачем? Я не скрываю, что профукала все жалованье.

— Вот именно, профукала! А какое ты имела на это право?

— Но это же мои деньги.

— Что значит «мои»? Кажется, ты пока еще моя жена и должна мне подчиняться!

Это старорежимное высказывание развеселило Таню:

— Должна, но не обязана!

И она бесстрашно сняла куртку, явив взору Бориса пиджак и прочие обновки.

— Давай сюда чеки, я сказал! И быстро раздевайся! Завтра же с утра пойдешь и вернешь вещи.

— Никуда я не пойду.

— Пойдешь как миленькая. И следующую зарплату отдашь мне всю до копеечки, раз не умеешь распоряжаться деньгами.

— Но ты же никогда не отдавал мне свою зарплату!

— А ты не путай божий дар с яичницей. Quod licet Jovi, non licet bovi. To есть что позволено Юпитеру, не позволено быку.

Ох, как ее бесила привычка мужа украшать свою речь латинскими сентенциями!

Почему он такой? Жалкий, жадный… Почему орет на нее, вместо того чтобы полюбоваться, как хорошо она выглядит? Ладно, если бы она отравила ему жизнь, ругалась с ним по поводу и без!.. Но он всегда мог рассчитывать на ее помощь, поддержку и утешение. И вот еще что сейчас огорчало и оскорбляло Таню — Борис совсем ее не стеснялся! Он не боялся показаться ей жадным и грубым, а значит, ему было абсолютно наплевать на нее! Ведь с теми, кого мы любим, мы не такие, как есть, а такие, какими нам хочется быть.

Но для него получить тридцать тысяч ее зарплаты было гораздо важнее, чем сохранить доброе мнение о себе. Выбить из нее эти деньги, а там пусть считает его жмотом, не важно!

— Я развожусь с тобой, — сказала она устало. — Собирай вещи и уходи отсюда.

— Как интересно! Стоило один раз получить приличные деньги, как ты уже посчитала себя состоятельным человеком! Возомнила себя королевой говна и пара! Но учти, в клинике Розенберга тебя держат только до тех пор, пока ты моя жена, только из уважения ко мне! Скандальных дур и проституток там терпеть не станут. И отправишься ты в засранную районную больничку. Так что не очень-то выламывайся.

Оскорбления не тронули ее. Сейчас Таня чувствовала только глухую досаду на себя — как она могла терпеть это долгих десять лет?! В Борисе не было ничего, решительно ничего, за что его стоило если не любить, то хотя бы уважать. А она думала, что просто не умеет разглядеть в нем положительных качеств!..

— Боря, если я содержала нас двоих на жалованье медсестры, то одна тем более проживу, что бы ни случилось. Собирайся. У тебя, если мне не изменяет память, есть прекрасная комната в коммуналке.

— Но… — Глаза Максимова неожиданно забегали.

— А, ты ее сдал! — догадалась она. — Значит, ты специально говорил мне, что соседи не разрешают тебе сдавать комнату, чтобы не делиться со мной доходами. Бог с тобой, Боря, я никогда на твои деньги не зарилась. А теперь мне наплевать, что твоя комната занята. Уходи.

Первый раз в жизни она видела его растерянным.

— Почему это я должен уходить?

— Потому что это моя квартира.

— Интересно! А то, что я прожил здесь десять лет, ничего не значит? Я делал ремонт, покупал вещи, а теперь должен все бросить и уйти?

— О чем ты говоришь? — спросила Таня. — О деньгах, о вещах… Ты боишься потерять свой дурацкий телевизор, а то, что ты теряешь жену, ничего не значит?

Взбудораженная покупками, а потом расстроенная созерцанием Миллера в магазине для беременных, она была не в состоянии реагировать на фирменные испепеляющие взоры мужа. Она обошла его, как неодушевленный предмет, и принялась раскладывать новые вещи по полкам шкафа.

В принципе у Бориса и на этот раз все могло получиться, подойди он к делу чуть потоньше. Но он нарушил важное правило — нельзя внушать женщине, какая она дура, если она только что удачно постриглась и покрасилась.

— Если хочешь, я помогу тебе собраться, — спокойно сказала Таня. — Возьми смену белья на первое время, а потом наймешь машину и заберешь все, что тебе нужно.

— Ты соображаешь, что делаешь? Гонишь меня на ночь глядя на улицу!

— Не на улицу. Я знаю, что у тебя есть собственная жилплощадь, а о том, что она занята, я, наоборот, ничего не знаю. И знать не хочу. Давай не будем ругаться, а? Я твердо решила с тобой разойтись, никакими скандалами дело не исправишь, выяснять, кто из нас больше виноват, я тоже не хочу. Давай мирно соберем твои вещи. Я даже могу вызвать тебе такси.

— Ты сама-то себя слышишь? Почему, если ты хочешь развестись, уходить должен я? Не хочешь ночевать со мной под одной крышей — уходи сама. А я не собираюсь болтаться на улице, оттого что тебе вожжа под хвост попала.

Таня вдруг вспомнила, что сегодня по телевизору покажут ее любимый фильм «Алая буква» с Деми Мур. «Вот бы он убрался до начала фильма, и я посмотрела бы телевизор в свое удовольствие!»

— Борис! Ты же умный человек, рассуди сам. Ты жил в моей отдельной квартире, всегда был накормлен, обстиран и обглажен. Я была тебе настоящей прислугой, только без жалованья. Ты жил как хотел. И за это мне нужно было от тебя так мало, Боря! Всего лишь, чтобы ты при каждом удобном и неудобном случае не разражался лекцией о том, какая я глупая, ленивая и непривлекательная женщина. Все, дорогой! Больше я не хочу слушать этот бред.

…Чуда не случилось, Борис не ушел.

«Ну и черт с тобой!» — решила Таня и отправилась ночевать в гостиницу. Одну ночь она может себе позволить.

Взяв самый дешевый одноместный номер, она первым делом приняла душ, а потом, завернувшись в полотенце, позвонила родителям. Дома был только отец, мама, сказал он, ушла к соседям доить брыкучую корову. Таня представила, как мама бредет по тропинке в кромешной тьме, светит себе под ноги фонариком, и ей так захотелось к родителям, домой…

— Пап, я с мужем развожусь.

— Честно?

— Да.

— Слава тебе Господи! Ты меня обрадовала.

Таня вздохнула и потянулась к новой сумочке. Там была спрятана одинокая сигарета, купленная в ларьке. Самое время успокоить нервы. Она закурила и грустно сказала:

— А я даже не знаю, радоваться мне или огорчаться. Все-таки мы десять лет прожили…

— То есть ты готова позволить ему испакостить тебе всю оставшуюся жизнь только на том основании, что он уже так делал десять лет? — спросил отец. — Нет, ну логично! Правильно все!

— Пап, разве могло так быть, что он делал мне только плохое? Наверняка и хорошего много было, просто я не ценила и не понимала его.

— У тебя что, температура? Бред? Скажи-ка, ты была счастлива с ним?

— Нет…

— Ты просто боишься перемен. Но любые перемены пойдут тебе только на пользу. Ни о чем не волнуйся, дочь, ты все делаешь как надо.

После Таня позвонила Борису.

— Я хочу, чтобы завтра тебя в моей квартире не было, — сказала она. — Если ты не уйдешь добром, мне придется подать в суд. Детей у нас нет, так что нас разведут без особых проблем. — Таня вдоволь наслушалась душераздирающих историй о разводах подруг и считала себя настоящим специалистом по юридической части. — Собственником квартиры формально является мой папа, поэтому тебе при разводе не полагается ни миллиметра. И учти вот еще что. Если ты уберешься добровольно, я отдам тебе телевизор, холодильник, компьютер, стенку… Короче, забирай все, что душа пожелает. А если мы будем судиться, то все имущество пойдет как совместно нажитое и придется делить его пополам.

Следующую ночь она снова провела в гостинице. Эти сутки съели ее последние деньги, но сил ночевать под одной крышей с Борисом у нее не было. А потом он уехал, забрав все, что когда-либо покупал в дом. Даже набор тефлоновых сковородок.

Ну и хорошо, зато следа от него не осталось, радовалась Таня, вывешивая пакет с мясом за окно. Придется жить без холодильника по крайней мере месяц, а то и дольше. А если Борис выполнит свою угрозу и Розенберг ее выгонит, то намного-намного дольше.

Глава 10

Лесная дорога, почему-то вымощенная булыжником, привела Миллера к озеру, и он понял, что заблудился.

Моросил дождик, такой мелкий, что капли не падали на землю, а висели в воздухе, и казалось, что на землю спустилось облако. На узкой песчаной косе расположилось несколько неподвижных рыболовов, по-средневековому страшных в своих куртках с огромными капюшонами. Вдруг мимо Миллера пробежала большая крыса и исчезла в зарослях камыша, шелест которого разносился далеко-далеко в сыром воздухе. Сквозь затянутое тучами небо еле пробивалось блеклое осеннее солнце, и ему показалось, что он выпал из времени и пространства и теперь будет стоять на берегу так же незыблемо, как эти рыболовы.

Чтобы развеять чары, он достал сигареты. Теплый огонек зажигалки на мгновение оживил серую хмарь.

Как же ему теперь попасть в эту районную больницу? А может быть, это судьба его кружит, не хочет, чтобы он достиг цели? Нет, кажется, его странный маршрут имеет вполне естественное объяснение. Когда сотрудница отдела кадров говорила «с электрички налево», она думала, что Миллер поедет из районного центра, а он приехал из Петербурга. Нужно вернуться на станцию и пойти в противоположном направлении, только и всего.

Проблема трудоустройства оказалась намного более серьезной, чем он думал вначале. Он-то считал, что сможет украсить собой любое медицинское учреждение, но, похоже, никто другой этого мнения не разделял.

Может быть, это постарался Борис Владиславович, разочарованный тем, что Миллер уходит с кафедры и над ним нельзя будет больше глумиться, а может быть, в клиниках, куда он обращался, хватало своих гениев, но везде его ждал вежливый, хорошо аргументированный отказ.

Он использовал все протекции, составленные Криворучко и Колдуновым, потом, переломив гордость, ездил по коллегам самостоятельно, но ответы везде были стандартными: к сожалению, свободных ставок нет, обращайтесь не раньше чем через месяц.

Первую неделю было еще ничего, но потом им стала овладевать паника. Неужели в этом огромном городе он никому не нужен? Неужели никому не интересны его знания и способности? И что же, черт побери, ему делать?

Обратиться к Розенбергу? Миллер знал, что друг не даст ему пропасть, сразу выделит ставку в своей клинике. Но он понимал также, что это будет благотворительностью чистой воды. В качестве постоянного сотрудника он Яше не нужен. Поэтому он и не рассказывал ему, что находится в поисках работы.

У Дмитрия Дмитриевича были небольшие накопления, на которые можно было прожить несколько месяцев, особенно не нуждаясь, но образ жизни свободного художника убивал его. Не просыпаться по будильнику, не мчаться сломя голову на службу… Теперь нужно было думать не о том, как успеть все запланированные на день дела, а о том, чем бы себя занять.

За годы напряженной работы Миллер так привык к физической и умственной усталости по вечерам, что теперь, не испытывая ее, он переживал настоящие ломки. Хуже всего было то, что они сопровождались бессонницей…

После месяца безработной жизни он уже готов был сойти с ума. Он, конечно, не сидел сложа руки, ездил в онкодиспансеры и поликлиники, рассказывал тамошним врачам о современных возможностях хирургии в лечении злокачественных опухолей. Сделал несколько операций совместно с Колдуновым. Один больной с метастазом в головной мозг занимал важную должность в ГУЗЛе, и Миллер возлагал на эту операцию большие надежды. Но, очухавшись после операции, пациент сделал вид, что не понимает его намеков. «Наверное, ты повредил у него в мозгу центр благодарности», — предположил Колдунов.

Беда была в том, что все эти занятия казались Миллеру более подходящими для пенсионера, чем для здорового и сильного мужчины.

Он даже позвонил сестре во Владивосток — вдруг там найдется для него хорошая работа? А чем плохо? Будет жить рядом с родным человеком, нянчить племянника… Да и цены на жилье во Владивостоке, наверное, пониже, чем в Питере, — возможно, за две комнаты здесь он сможет приобрести отдельную квартиру там.

Ольга обещала все разузнать, а взамен продиктовала брату размеры и попросила купить ей одежду в магазине для беременных. «Я же знаю, какой у тебя отличный вкус», — сказала она.

На эту одежду ушли его последние сбережения. Но он понимал: надо не экономить, а срочно устраиваться на службу.

Миллер пил кофе у себя дома и размышлял о превратностях судьбы — как быстро она из преуспевающего профессора сделала жалкого неудачника. Что будет с ним дальше? Душа и тело отвыкнут трудиться, он начнет просыпаться в двенадцать, смотреть телевизор по нескольку часов в день, потом перестанет бриться… А потом от тоски и одиночества начнет выпивать… Он представил себя, грязного и тощего, собирающего пустые бутылки возле скамеек в парке, и энергично плюнул.

Ох, не зря Криворучко жестко одергивал молодых врачей, когда они начинали презрительно говорить о бомжах и прочих маргиналах, поступающих в клинику! «Пока вы живы, — говорил Валериан Павлович, — у вас всегда есть шанс достичь такого же состояния. Опуститься, дети мои, можно очень быстро!»

Черт побери, нужно срочно выходить из штопора!

Тут в дверь позвонили, и, легок на помине, в комнате появился Криворучко.

— Послушай, а ты в курсе, какое положение дел на местах? — возбужденно заговорил он, выскальзывая из дубленки.

Миллер принял у него легкую, но теплую куртку — подарок внучки-челночницы, отряхнул ее от уличной грязи и аккуратно повесил на плечики.

Валериан Павлович оглядел унылую холостяцкую обстановку, привычно пробормотал, что Миллеру пора жениться, и уселся в кресло.

— Короче, Дима, у меня тут дача недалеко, и рядом центральная районная больница. Так представь себе, в ней нет нейрохирурга. Ни одного! Вообще во всем огромном районе нет нейрохирурга.

Миллер недоверчиво хмыкнул:

— Да ладно! Плановые случаи, согласен, можно в город отправлять, а срочные как же?

— Травматологи оперируют. То есть невропатолог смотрит, уточняет локализацию гематомы, помечает, как я понимаю, место крестиком, а травматологи делают в указанной точке трепанацию черепа и выпускают гематому. Я, когда узнал, чуть со смеху не помер!

— Да уж, смешно. С другой стороны, если опыт есть, они, может, не хуже нашего справляются. Великое ли дело — гематому выпустить? Основная сложность — как бы с диагнозом не промахнуться и с операцией не опоздать.

— Да не над ними я смеялся, а над нами с тобой! Мы, как идиоты, пыжились, изобретали новые операции, мусолили каждый клинический случай на десяти консилиумах, даже не начинали консультировать больного без данных ядерно-магнитного резонанса и не подозревали, что в пятидесяти километрах от нас — полное средневековье. Я сам случайно об этом узнал, зашел к ним давление померить, у меня на даче тонометра нет, разговорился и обалдел. Утром первым делом позвонил их главному врачу, говорю — а у меня как раз лучший нейрохирург мира и окрестностей без работы мается. Главврач на радостях чуть телефон не проглотил. У меня, говорит, врачей вообще почти нету, хоть нейрохирургов, хоть каких. Завтра ждет тебя на беседу. Слушай, как все-таки странно: стоит чуть-чуть отъехать от города, и концентрация врачей на квадратный метр резко падает.

— Вы хотите, чтобы я пошел работать в районную больницу? — уточнил Миллер.

— А что, у тебя есть другие варианты? — прозвучало из недр кресла.

Да уж, врач ЦРБ — совсем не то, что ведущий нейрохирург в городской клинике… Миллеру не хотелось заживо хоронить себя в глуши, но Криворучко назидательно изрек: «Когда не знаешь, куда идти, иди туда, где ты нужен, а не туда, где тебя примут из милости. Не знаю, что там за учреждение, но одно могу сказать точно — там в тебе нуждаются. И что за снобизм, в конце концов? Или ты считаешь себя слишком великим для того, чтобы лечить сельских жителей?»

Вот он и метался по родным просторам в поисках районной больнички. Вернулся к станции, огляделся и после десятиминутной прогулки по сосновому бору вышел к старинным корпусам. Разыскивая среди них административный корпус, Миллер увидел пруд со старыми ивами, купающими серебристые ветви в затянутой ряской воде.

Ему показалось, что он попал в сказку, в таинственный и призрачный мир…

— У нас нет ставки нейрохирурга, — с порога обрадовал его главврач, энергичный крупный мужчина лет пятидесяти с коротким, словно обрубленным, носом и тяжелой челюстью неандертальца.

«Здравствуйте! — подумал Миллер. — Стоило вызывать меня сюда, чтобы отказать от места. Что-то уж чересчур вежливо».

— Отделения нейрохирургии нет, значит, и ставки нет, — продолжал главный. — А общим хирургом с удовольствием вас возьму, хоть завтра на работу выходите.

— Меня? Общим? Но я всегда занимался только нервной системой!

— Дмитрий Дмитриевич, в интернатуре вы учились? В институте общую хирургию проходили? Да ё-моё, Валериан Павлович мне рассказывал, какие вы операции делаете, неужели аппендицит не удалите? Руки вспомнят!

— А голова?

— Тем более. Правда, идите к нам. У нас интересно. Зарплата, конечно, невелика… Сертификат по общей хирургии у вас наверняка есть, без него вообще нельзя врачебной практикой заниматься. Вот и давайте.

«А почему бы и нет?» — вяло подумал Миллер.

Предложение казалось настолько абсурдным, что он решил — надо попробовать.

За выходные он, ежеминутно покрываясь холодным потом, изучил учебник по общей хирургии. Настроение им владело самое паническое. «Я не распознаю симптомов раздражения брюшины! Не найду в ране червеобразный отросток! Опозорюсь! Убью пациента: пытаясь удалить желчный пузырь, перережу общий желчный проток и воротную вену!»

А уж о грыжах нечего и говорить! Миллер весьма смутно представлял строение брюшной стенки, и картинки, показывающие, что с чем надо сшивать для ликвидации грыжевого кольца, скорее запутывали, чем проясняли ситуацию.

В ужасе он позвонил Колдунову, чтобы поделиться своими страхами.

— Правильно, так и должно быть, — спокойно сказал тот. — Все молодые врачи через это проходят. Я сам лет пять после института на операциях ежеминутно готов был описаться от страха. А ты просто миновал эту стадию, как чрезвычайно одаренный вундеркинд. Ну а потом тебя Криворучко подстраховывал, тоже фактор важный. Так что ты из хирургического детства сразу шагнул в хирургическую зрелость, минуя молодость. А вот теперь она тебя настигла.

Ничуть не успокоенный, Миллер вышел на работу. Коллектив врачей состоял почти сплошь из крепких мужиков средних лет, все медсестры были пожилыми. Миллер жадно оглядывался, надеясь встретить девушку своей мечты, ведь с Таней было покончено раз и навсегда, но самая молодая из сестер давно справила сорокалетие.

Впрочем, узнав, что остается дежурить по больнице совершенно один, Миллер напрочь забыл о свадебных планах.

Он, наивный городской житель, был убежден, что в стационаре на тысячу коек дежурит не один хирург, а целая бригада. Так было во всех учреждениях, где ему приходилось работать, и он даже не подозревал, что где-то бывает иначе.

Он рассчитывал набраться опыта экстренной хирургии в составе бригады и только потом, месяцев через шесть, претендовать на место ответственного хирурга, право на которое ему давала высшая категория.

Теперь, когда все пути к отступлению были отрезаны, выяснилось, что эта бригада существует только в его воображении. Миллер оказался единственным дежурным хирургом, что означало: он же и ответственный хирург, он же и старший смены, а все другие дежурные специалисты — травматолог, терапевт и гинеколог — находятся у него в подчинении.

— Если будете оперировать, — беспечно сказал заведующий хирургией, пожилой мужчина с манерами отставного военного, — берите в ассистенты травматолога или гинеколога, кто из них посвободнее будет. Ну, ни пуха ни пера!

С этим напутствием завхирургией надел куртку и, помахивая старомодным дипломатом с могучими серебристыми замками, отбыл домой, оставив Миллера с незажженной сигаретой в зубах.

Прикурить он догадался только минут через десять.

* * *

«Ладно, может, и обойдется… Господи, пусть сегодня ни у кого не заболит живот! Ведь такое бывает. А до следующего дежурства я присмотрюсь, как они тут оперируют, и уже буду в теме. Совсем не обязательно сегодня все заболеют. Если Господь невзлюбил лично меня, это еще не значит, что он не любит жителей данного района и желает им смерти под ножом некомпетентного хирурга!

Господи, услышь мои молитвы и оставь меня сегодня без пациентов! Только сегодня! Пожалуйста, Господи!»

Помолившись таким образом, Миллер немного повеселел и решил подкрепиться принесенным с пищеблока обедом. Рассольник и ленивые голубцы оказались вполне съедобными, настроение несчастного профессора улучшилось, но, когда он уже почти спокойно допивал компот из сухофруктов, зазвонил телефон.

— Аппендицит, — сказала сестра приемного.

На подгибающихся ногах Миллер отправился туда.

Там его ожидал еще один страшный удар — пациент оказался ребенком!

— А почему сюда? — спросил он у сестры. — В детскую больницу же надо.

Сестра покосилась на него с сомнением.

— В Питер, что ли?

И Миллеру открылась ужасная реальность — в районе нет детской больницы, все дети тоже лечатся здесь!

Наплевав на гордость, он признался сестре, что никогда не имел дела с детьми. «Может быть, вызовем более опытного хирурга?» Пожав плечами, та достала потрепанную тетрадь в клеенчатой обложке и принялась названивать докторам. Никто не отвечал.

— Теперь вряд ли кого-нибудь разыщешь, — обрадовала она Миллера. — У всех свои дела. Да вы не бойтесь, сейчас я педиатра вызову. Вы пока идите, смотрите, может, там и нет ничего.

«Еще бы объяснила, как мне понять, есть там что или нет!» — зло подумал он. С острой хирургической патологией он имел дело только в институте и в интернатуре. Но и тогда администрация разрешала ему дежурить в нейрохирургии взамен обязательных дежурств на общей хирургии. «Зря!» — запоздало понял Миллер. К тому же все связанное с детскими болезнями в Первом медицинском в отличие от педиатрического института преподавали довольно поверхностно. Никогда в жизни Миллер не осматривал больного ребенка.

Плюнуть на репутацию, на работу (в конце концов, главврач сам виноват, что не рассказал ему обо всем заранее), вызвать сантранспорт и отправить ребенка в Питер!

— Никто вам не позволит машину на три часа выключать из работы! — строго сказала сестра. — А если через десять минут еще ребенок поступит, вы его на второй машине в город отправите? Тогда третьего ребенка точно самому оперировать придется, больше машин у нас нет! Идите уже, Дмитрий Дмитриевич!

«Я не Дмитрий, я Лжедмитрий!» Миллер тяжело вздохнул, перелистал пустую историю болезни, изучил анализы. Больше благовидных предлогов тянуть время не было.

— Я пошел, — трагически прошептал он и пошел.

Мальчику было девять лет, весь его живот помещался под миллеровской ладонью.

Мать ребенка, девчонка лет двадцати, как со страху показалось профессору, заранее смотрела на него с полным доверием и восхищением. Миллеру стало ужасно стыдно за свой уверенный и представительный вид.

«Самозванец чертов!» — мысленно выругал он себя и осторожно погладил мальчика по животу. Нужно было чем-то заняться до прихода педиатра, вердикту которого Миллер решил полностью довериться.

— Что, доктор? — спросила девчонка, явно замирая от страха.

Он собрал остатки мужества и степенно произнес:

— Подождите, мамочка. — Потом подмигнул ребенку и фальшиво-бодрым голосом попросил: — Ну покажи, где у тебя болит.

Палец ребенка уверенно ткнул в точку Мак-Бурнея — типичную точку болей при аппендиците, Миллер выяснил это в учебнике не далее как вчера. Чтобы потянуть время, он дотошно расспросил ребенка и мать о симптомах и лишь затем приступил к осмотру.

Мягко пропальпировав живот, Дмитрий Дмитриевич уловил, да, определенно уловил напряжение мышц брюшной стенки в зоне аппендикса. Что ж, настало время проверить симптомы раздражения брюшины, все по списку из руководства по неотложной хирургии.

Аккуратно, медленно он надавил на живот мальчика и резко отнял руку. Ребенок ойкнул.

— Больнее, когда нажимаю или когда отпускаю?

— Когда отпускаете.

На всякий случай Миллер проверил остальные симптомы, но диагноз был очевиден.

— Аппендицит! — заявил он педиатру с оттенком гордости и страшно удивился, когда та, вместо того чтобы похвалить его за точный диагноз, нехорошо выругалась и спросила, какого черта Миллер дергает ее, если ему и так все ясно.

Увы, радость по поводу правильного диагноза быстро сменилась ужасом перед предстоящей операцией.

Мальчик едва занимал половину операционного стола. От этого зрелища профессору захотелось убежать подальше и больше никогда не возвращаться в кошмарную больницу.

Он сам обзвонил всех хирургов по второму кругу, но опять ни один не отозвался.

Была еще надежда, что травматолог окажется опытным ассистентом, но он еле справлялся с напором раненых, избитых и укушенных. «Давай сам!» — крикнул он Миллеру через головы пациентов. Позвонили в роддом, но гинеколог принимал роды и бросить женщину не мог. Зато порадовал, что, если через пару часов дело не наладится, пусть Миллер готовится помогать ему на кесаревом сечении.

— Не волнуйтесь, доктор, — улыбнулась операционная сестра, накидывая ему халат. — Сначала кожу, потом апоневроз, потом мышцы тупо раздвигаем, вскрываем брюшину и начинайте искать отросток. Главное — начать!

— А потом плакать да кончать! — буркнул Миллер и завязал рукава халата. Скорее бы уж закрыть ребенка стерильным бельем, чтобы не видеть, какой он маленький.

Сестра почему-то напомнила ему Таню, хоть была женщиной совсем другого склада — высокая, костлявая, со спортивной осанкой. «Ах, Таня, Таня, почему я никак не могу тебя забыть, думаю о тебе по поводу и без, даже когда нельзя отвлекаться, когда от меня зависит человеческая жизнь, больше того, жизнь ребенка. Пусть ты не такая безупречная и чистая, я все равно люблю тебя. Оказывается, человека любят не за то, что он хороший или плохой, а потому, что не могут дышать без него…»

Они с сестрой развернули стерильную простыню на воздухе и, следя за тем, чтобы ничего не коснуться, укрыли ноги ребенка. Второй такой же простыней закрыли верхнюю половину тела, так что видимым оставалось только место предполагаемого разреза.

«Вот и все», — обреченно подумал профессор, получив в руки скальпель.

— С Богом, — улыбнулась сестра.

Миллер одним движением рассек кожу и сразу перестал психовать. Будто в мозгу заработал диапроектор, так четко всплыли в сознании картинки из учебника. А главное, они прекрасно ложились на то, что он видел в ране. Добравшись до брюшины, он, как подсказала сестра, подтянул ее, рассек и взял на зажимы вместе с салфетками, чтобы изолировать рану от кожи. Отростка, разумеется, в ране не оказалось, но Миллер, столь успешно исполнив оперативный доступ, не унывал.

— Палец — лучший инструмент, — заявил он и погрузил указательный палец в рану. Нащупал плотный тяж и мягко вытянул его наружу. Аппендикс! Найди он горшочек с золотом, Миллер не радовался бы больше, чем сейчас.

Остался сущий пустяк — удалить аппендикс и погрузить культю отростка, что он и проделал под восхищенное цоканье сестры.

А уж ушивать раны аккуратно и красиво лучше его умел, наверное, только Колдунов.

Закончив операцию, Дмитрий Дмитриевич переоделся и на трясущихся ногах вышел на крыльцо покурить. Он был счастлив от того, что выполнил рутинную, студенческую операцию! Господи, он не радовался так, когда первым в стране удалил три позвонка с комплексной пластикой позвоночника и больной выжил. Кажется, даже после своей первой самостоятельной трепанации он не испытывал такого восторга. Правда, прошло уже шестнадцать лет, и он многое забыл…

Глубоко вздохнув, он вытащил мобильный и позвонил Криворучко:

— Валериан Павлович, помните, вы говорили, что человек должен постоянно развиваться? Вот я и развиваюсь, только не вверх, а вширь.

И дело пошло! Холециститы, перфоративные язвы желудка, ножевые ранения — эти жуткие диагнозы больше не повергали Миллера в шок.

Конечно, он мандражировал при осмотре каждого больного, опасаясь пропустить серьезную патологию, и волновался перед операцией, норовя забежать в ординаторскую и наскоро перелистать руководство перед каждым вмешательством, но паники больше не было.

А уж нейрохирургию Дмитрий Дмитриевич развернул во всем блеске! Он зашел в поликлинику, благо она располагалась через дорогу от хирургического корпуса, и попросил направлять к нему пациентов с заболеваниями нервной системы. Если же назревала срочная трепанация, он не ленился приезжать из дому — когда успевал, то на электричке, а когда нет, за ним высылали «скорую помощь». Пациентов оказалось неожиданно много, а тут еще Криворучко постарался — направлял городских больных, буквально вытаскивая их из-под ножа Максимова. Городские платили за госпитализацию в больничную кассу, так что администрация вскоре поняла, насколько ценным приобретением оказался профессор Миллер.

Поглощенный освоением неотложной хирургии, он быстро стал своим в дружном коллективе сотрудников больницы, и никто из них не обзывал его фашистом. Наоборот, он снискал репутацию милого, отзывчивого и доброжелательного человека.

«Может быть, потому, что тут я не стараюсь всеми силами поддерживать имидж гения и великого хирурга — вершителя судеб? — думал он, наворачивая добрую порцию рисовой каши, которую ему принесли из буфета. — Нет, это потому, что я Таню люблю…»

В больнице царила патриархальная, несовременная атмосфера. Будто люди, проходя через ворота больничного городка, проваливались в дыру времени и попадали в девятнадцатый век, в земскую больницу, где врачи почитались, как священники среди верующих, а пациенты были людьми, нуждающимися в помощи, но отнюдь не средством обогащения.

Тут работали честные и трудолюбивые врачи, настоящие подвижники. Возможно, главным фактором, удерживающим коллектив в таком высоком нравственном градусе, была маленькая зарплата — стяжатели здесь просто не приживались.

А для Миллера главным источником финансирования теперь стал Колдунов. Розенберг, при всех своих достоинствах и любви к другу, был очень самостоятельным, самолюбивым хирургом. Однажды переняв у Миллера навыки работы с нервами, он решил, что более не нуждается в советчиках. Впрочем, Дмитрию Дмитриевичу тоже не слишком нравилась роль ассистента. Если бы Розенберг узнал, что его друг падает в финансовую пропасть, он звал бы его на каждую операцию, но только из желания помочь, а не потому, что нуждался в советах.

Зато Миллер научился бесплатно ездить в электричке. Если в вагоне появлялся контролер, надо было дать ему двадцать рублей и спокойно ехать дальше — все равно выходило в два раза дешевле, чем если бы он покупал билет в кассе. После каждого дежурства буфетчица торжественно вручала ему буханку хлеба и сто пятьдесят граммов сливочного масла, и почему-то это скромное подношение было милее Дмитрию Дмитриевичу, чем самый пухлый конверт, когда-либо сунутый в карман его халата. Опять-таки восемь — десять суток в месяц профессор пребывал на казенных харчах.

А радость от того, что ты вернул к жизни человека, разве не стоила она всех денег на свете? Как счастлив был Миллер, когда выписывал своего первого пациента! Он смотрел на мальчика с такой гордостью, словно сам произвел его на свет.

После работы он полюбил спускаться к пруду, теперь эти прогулки заменяли ему сидение на ржавом баркасе в Петергофе. Глядя на тусклую зимнюю воду, которая никак не хотела замерзать, он думал о Тане. Как она, счастлива ли, здорова?

От Чеснокова Дмитрий Дмитриевич знал, что она ушла из клиники. Ему очень хотелось позвонить ей, но он боялся, что Максимов или возьмет трубку, или проверит память Таниного мобильного и засечет его номер. Тогда неприятности ей гарантированы.

Теперь он даже не знает, где ее искать… А видеть ее хотелось почти невыносимо.

«Какой я идиот, что считал Таню такой же грязной и лживой, как сам Борис. Как я мог думать о ней плохое? — укорял он себя. — То, что она не развелась с ним, говорит не о распущенности, а, наоборот, о женской стойкости. Она держит свое обещание быть с ним и в горе, и в радости, пусть даже данное в неразумном возрасте. Тем более я не знаю, может быть, она верующая и у них венчанный брак».

И ему было так жгуче стыдно, словно он на самом деле оскорбил Таню…

Прошла необычно теплая зима, без снегов и морозов, и от этого казалось, что, застряв в конце ноября, время стоит на месте. Но вдруг деревья вокруг пруда подернулись нежным зеленым пухом, в лесу среди мха и пожухлой травы появились белые цветы, и Миллер понял, что скоро лето.

Глава 11

Как всегда после обхода, Розенберг вернулся в операционный блок раздраженный. Таня кинулась варить ему кофе.

— Нет, я многое могу понять, но не это! — сказал Форрест, набивая трубку. — Почему они называют свои физиономии мордочками? Вот вы, Таня, можете это объяснить? Я всегда знал, что морда у животного, а у человека — лицо. Так, во всяком случае, мне говорила мама.

Она молча подала ему чашку. Ответа не требовалось, Розенбергу просто нужно было разрядиться, и, если бы сейчас Тани не оказалось рядом, он разговаривал бы с диваном или с фотографией полуголой девушки на календаре.

— Ах, у меня мордочка в морщинках! Это кем надо считать себя, чтобы сказать такое? Допустим, я говорю приятелю: ну и морду ты себе отожрал, — это понятно. Или меня называют «морда жидовская» — тоже без вопросов. Но когда человек добровольно низводит себя в ранг зверушки, меня от этого, как говорят молодые, плющит и колбасит!

Таня улыбнулась и подвинула ему тарелку с бутербродами. Нужно было уходить, чтобы не мешать шефу обедать, но она ждала, когда он разрядится, потому что имела к нему деликатный вопрос.

…Странно, но теперь, пребывая в состоянии развода, то есть в том статусе, в котором женщина по определению не может быть счастливой, Таня была вполне довольна жизнью. Во-первых, у нее сразу появилось много денег. Необходимость содержать Бориса отпала, и с каждой зарплаты у нее оставалось тысяч двадцать. Она приоделась, поставила в квартире стеклопакеты и потихоньку начала своими силами делать ремонт. Благо теперь, когда Борис вывез половину мебели, это было нетрудно.

Через месяц свободной жизни Таня обнаружила, что сильно похудела, килограммов аж на пятнадцать. Теперь зеркало отражало не милую пышечку, а стройную девочку абсолютно пионерского вида.

«Почему так? — недоумевала она. — Пока я жила с человеком, который постоянно требовал от меня сбросить вес, я никак не могла этого сделать. Хотя он прямым текстом говорил, что я противна ему вместе со своими лишними килограммами, и пугал меня разводом, если не похудею. Я ужасно боялась развода, сидела на всех известных науке диетах, но ничего не получалось. Мои килограммы оставались при мне.

А теперь я и не старалась похудеть, но мои килограммы убежали, не прощаясь… Почему так? Из-за того, что я не жду каждую минуту наказаний и нотаций и, возвращаясь домой, не нервничаю в предвкушении разноса? Глупо было бы думать, что я ничего не переняла от Бориса за годы совместной жизни. Надеюсь, я не стала такой, как он, но все эти годы я боялась, что он уйдет, и поэтому вела себя не так, как мне хотелось, а так, как было угодно ему. По сути, я постоянно притворялась. Теперь наконец я могу быть самой собой.

Я терпела десять лет, и ведь терпела бы еще столько же, если бы не Миллер. Да, он живет с женщиной и готовится стать отцом, но я нравилась ему, это совершенно точно. А для банальной интрижки он меня слишком уважал. Да, это так, — обрывала она свой внутренний голос, нашептывающий, что Дмитрию Дмитриевичу никогда не было до нее никакого дела, — он меня уважал, и я нравилась ему как женщина. Именно благодаря ему, его тактичному и благородному поведению я ощутила, что могу быть привлекательна и желанна».

И она перебирала в памяти все встречи с ним, каждую минуту, проведенную вместе…

— Чуть не забыла. Ваша почта.

Зная привычку Розенберга читать за едой, Таня положила перед ним стопку корреспонденции.

После развода с Борисом к обязанностям санитарки она добровольно присоединила еще и функции личной няньки Якова Михайловича. За работу клиники у него отвечали бухгалтерша и администратор, пожилые жуткие тетки, которых Таня про себя именовала Сцилла и Харибда. Они профессионально вели документацию, обеспечивали порядок и бесперебойную работу персонала, но обихаживание персоны Розенберга оставалось за рамками их трудовых интересов.

Длинноногой секретарши Яков Михайлович не держал. Главным образом потому, что ему некуда было ее посадить — амбулаторный прием он вел в своем филиале, где выполнялись процедуры, не требующие стационарного лечения, так что кабинета, как такового, у него в клинике не было. Его письменный стол с компьютером располагался в административном отсеке, «между Сциллой и Харибдой», но Розенбергу больше нравилось тусоваться в оперблоке.

Вот Таня и принялась заботиться о нем. Она не чувствовала, что как-то ущемляет собственное достоинство, обеспечивая Розенберга едой или заказывая ему билеты на самолет. Во-первых, он был ей по-человечески симпатичен, а главное, следовало заполнить вакуум, образовавшийся после расставания с Борисом. Многолетнюю привычку ухаживать за другим человеком просто так не выкинешь. Заботиться только о себе — что может быть страшнее? И Таня внимательно следила, чтобы у шефа всегда был запас кофе любимой марки, табака и чего-нибудь вкусненького для бутербродов. Первые два месяца она делала это бескорыстно, но на третий Розенберг, без единого намека с ее стороны, прибавил ей жалованье.

Яков Михайлович углубился в бумаги, и Таня, поставив перед ним вторую чашку, пошла к двери — нужно же дать человеку отдохнуть, лучше она подкараулит его по дороге домой и тогда изложит свою просьбу. Но Розенберг заметил ее движение и, не отрываясь от рекламного буклета, пробормотал:

— Подождите, Таня, сядьте. Вы что-то хотели мне сказать?

— Да, Яков Михайлович, дело в том…

— Ну и задолбали они! — в сердцах перебил он, отшвыривая буклет. — Совсем рехнулись со своими стволовыми клетками. Хотят, чтобы я их метод продвигал. Я русским языком сказал, что не подпишусь, а они все равно лезут! Через Интернет даже уже достали. Если бы вы знали, Таня, как я проклинаю тот день, когда попал в эстетическую хирургию! Если бы не трое детей, давно бы бросил это дело и двинул в обычную больничку на челюстно-лицевую хирургию. Вам-то, ясное дело, все равно, где инструменты мыть, а меня тошнит от этих жеманниц, с одной стороны, и шарлатанов, стремящихся срубить денег влегкую на сомнительных изобретениях — с другой.

Таня надулась. Ничего ей не все равно, где мыть инструменты!

— Вы тоже, Яков Михайлович, много зарабатываете, — ядовито сказала она.

— В принципе да… И эти, — Розенберг показал на разбросанные по столу буклеты, — тоже ради детей стараются. Спрос рождает предложение, человечество хочет выглядеть красиво, вот и появляются в немереном количестве всякие средства для похудения, плацента-маски и прочая хрень. А средства от рака! Вообще золотая жила. В надежде на выздоровление от неизлечимой болезни человек купит все, что угодно, за любые деньги. А что не помогает, так, простите, болезнь все-таки неизлечимая… Но тут ладно, борьба за жизнь, нужно использовать любой шанс. А глотать всякую дрянь, чтобы выглядеть моложе, — это как? А дрянь эта, возможно, смертельно опасна, ведь как у нас выдаются сертификаты — ни для кого не секрет… — Розенберг принялся набивать трубку, методично утрамбовывая каждую щепотку табака. — Да вот хоть солярий взять. По-моему, загорелый человек в январе на питерских улицах выглядит просто глупо. Но ходят же, совершенно не думая, что от искусственного солнца риск меланомы, самой злокачественной опухоли, какую только можно себе представить, возрастает в десятки раз. Если бы еще человека перед солярием осматривал врач и не допускал бы туда при наличии больших или подозрительных на вид родинок, так нет! Заходи кто хочет.

— Яков Михайлович… — робко попыталась переключить его Таня, зная, что, если на Розенберга находит стих, он не успокоится, пока не выскажется.

— Организм — это открытая система в том смысле, что реагирует на каждое воздействие внешней среды. Причем система, функционирующая по принципу черного ящика. Как бы мы ни пытались объяснить и описать метаболические[13] процессы, в конечном итоге имеем только параметры на входе и на выходе, как правило, совершенно неожиданные. Да, наука доказала, что курить вредно, описала действие компонентов табака на клеточном и молекулярном уровнях, но никто не может объяснить, почему один дымит как паровоз чуть ли не с ясельного возраста и доживает здоровяком до девяноста лет, а другой покурит пару лет — и помирает от рака легких или облитерирующего атеросклероза. Или взять такой банальный пример, как алкоголь. Кто-то спивается за считанные месяцы, а кто-то, не отказывая себе в доброй порции водки, сохраняет ясность рассудка и здоровую печень. Но я, собственно, не о пропаганде здорового образа жизни. Просто говорю, насколько сложен и непредсказуем человеческий организм, и неизвестно, чем аукнутся эти плацента-маски и стволовые клетки через десять лет. И как они отразятся на потомстве, если вдруг женщина, пройдя курс омоложения, захочет родить ребенка. Уж лучше добрая, надежная старушка хирургия, от которой мы хотя бы знаем, чего ожидать. Но с другой стороны, если бы операция была такой безопасной и безвредной, как представляется моим пациенткам, разве ломали бы головы специалисты экстренной хирургии: оперировать больного или нет? Чего проще — взял на стол, вырезал аппендикс или желчный пузырь — и иди, спи себе дальше. Даже если сделаешь напрасную аппендэктомию[14], тебя никто особо не осудит. Но вместо этого врачи контролируют анализы, делают УЗИ, тратя кучу сил и времени на то, чтобы избежать напрасной операции. Потому что понимают — травма, кровопотеря, наркоз здоровья не прибавляют. А у нас… Да что там… — Розенберг досадливо махнул рукой. — Я хоть обследую теток более или менее полноценно, а есть мастера, всем подряд хреначат подтяжки. А главное, игра не стоит свеч. Кожа после операции за счет рубцов и нарушения микроциркуляции становится качественно хуже и потом быстрее стареет. Значит, раз попав к пластическому хирургу, ты его уже не покинешь. Так что, Таня, не советую вам в будущем делать пластическую операцию, — неожиданно заключил он.

Таня фыркнула.

— Да, да, не зарекайтесь. Неизвестно, какая блажь придет вам в голову в пятьдесят лет.

— Яков Михайлович, я хотела попросить… Не знаю, как это можно сделать, ведь отпуск мне еще не положен. Может быть, авансом? Я понимаю, что вы не обязаны…

— Говорите толком. Конкретно и четко, что вам надо.

— Мне пришла повестка на сборы. Две недели.

— Спустите ее в унитаз, — посоветовал Розенберг.

— Нет, я должна ехать. Вы, конечно, не обязаны отпускать меня, но я думала, если за свой счет… Дело к лету, операций меньше становится. Но это вам решать. Думаю, если что, замену мне вы легко найдете.

Форрест выпустил дым и посмотрел на Таню с удивлением и некоторой опаской.

— То есть ради идиотских военных сборов, на которые никто и никогда не ездит, вы готовы потерять, не скажу интересную, но достаточно денежную работу?

— А что делать? Это мой долг.

Розенберг задумчиво покачал головой, а потом сказал:

— Ладно. Сообщите администратору, с какого по какое вас не будет. А лучше покажите ей вашу повестку, чтобы она знала, что вы не прогуливаете, а исполняете воинский долг. А я, так и быть, раз уж буду отсиживаться в глубоком тылу, погашу свою задолженность перед Родиной тем, что сохраню вам зарплату за этот период.

Таня для приличия поотнекивалась, но душа ее ликовала. Две недели она будет обретаться на казенных харчах, зарплату получит, но не потратит! Можно будет ванную кафелем обложить!

Миллер отсыпался после дежурства. Всю ночь он принимал больных, оперировал огнестрельное ранение в живот, еле спас человека, а когда в четыре утра изготовился нырнуть в постель, притащилась безумная мамаша, решившая, что у ее сыночка двадцати лет от роду разыгрался холецистит. Миллер развеял ее страхи, подмигнул сыночку и понял, что сон пропал. Да и не было уже смысла ложиться — до конца смены оставался всего час. Сдав дежурство, он поехал домой, где без сил рухнул в койку.

Проснулся внезапно, с сильным сердцебиением и ощущением страха, и не сразу понял, что его разбудил телефонный звонок.

— Да! — рявкнул он в трубку.

— Привет, старик! — Спросонок бодрый голос Розенберга показался ему очень противным. — Как жизнь?

— Была нормальной, пока ты не позвонил. Я сплю, Яш, и ни черта не соображаю после дежурства. Давай вечерком созвонимся!

— Я в две минуты уложусь. У моей Милки роман, ты в курсе?

— Нет. А почему я должен быть в курсе? Ведь не со мной же у нее роман.

— С твоим Чесноковым.

— Ну знаешь, могло быть хуже. Чесноков — телок такой, добрый, медлительный. А вообще человек порядочный.

— Короче, я думаю, пока не надо афишировать наше финансовое положение. Нашего дома он не видел…

— А как же он ее провожал?

— Миллер, ты устарел, как мамонт. Милка же на машине, она сама его домой возит. А тачка у нее барахляная, я специально такую купил, чтобы не жаль было бить, пока она нормально ездить не научится. Надеюсь, ты не рассказывал ему о состоянии наших дел?

— Успокойся, не рассказывал. Ладно, я понял, Чесноков не должен знать, что она богатая невеста. Все? Можно спать дальше?

Розенберг тяжело вздохнул в трубку:

— Нет. Милка считает, что он вот-вот ей предложение сделает. И она готова согласиться, представляешь? А мне что делать? Это же такая ответственность! Я же должен пристроить Милку в лучшем виде. Чтобы Ольга Алексеевна порадовалась.

Он часто говорил о жене как о живой.

Миллер потихоньку проснулся, сел на диване и энергично потер глаза.

— Извини, друг, но у тебя со страху за Милку мозжечок набок съехал. Попей таблеточки, а если не поможет, придется оперировать. От меня-то ты чего хочешь?

— Встретиться с тобой хочу, баран! Чтобы ты мне про этого своего Чеснокова все, что знаешь, выложил. Ясно тебе?

— Ясно.

— Ко мне на работу завтра можешь часа в четыре приехать? Посидим, коньячку попьем…

Что оставалось делать бедному Миллеру? Немного поворчав для порядку, он согласился.

Между тем сон ушел окончательно. Надев махровый халат, Дмитрий Дмитриевич отправился на кухню.

«Как быстро прошла молодость! — думал он, насыпая молотый кофе в турку. — Вот уже и дети друзей заводят романы…» А он все один, все мечтает о любви и счастье… Всю жизнь он гонялся за призраками. Ученые звания, признание коллег казались ему очень важными вещами, он добился их, но, добившись, понял, как мало они стоят. Он покорял вершину за вершиной только для того, чтобы убедиться, какая на них пустота. Считая себя великим человеком, он мечтал о великой любви, и женщина, казалось ему, должна быть ему под стать. Да, молодость прошла в погоне за химерами, пока не выяснилось, что счастье — это Таня и работа в районной больничке. Хотя он мог понять это гораздо раньше, жениться в двадцать лет на уютной, доброй девушке и уехать в деревню. А на свежем воздухе и мама, может, оправилась бы… Больная мать и малолетняя сестра послужили бы ему надежной гарантией от неудачного брака — за жениха с таким приданым пошла бы только самоотверженная, трудолюбивая и любящая девушка. Возможно, Миллер и не любил бы ее так страстно и мучительно, как Таню, но пережитые вместе трудности сблизили бы их так, как не может никакая любовь.

А теперь, конечно, время упущено. И остается только с этим примириться. Лучший способ сохранить душевный покой — не терзаться об утраченном, а радоваться чужому счастью. Вот у Милки роман со Стасом Чесноковым, дай Бог, чтобы у них все срослось… А Миллер всегда сможет дать им хороший совет, помирить, словом, стать для влюбленных эдаким добрым дядюшкой.

* * *

Он сменил обувь, надел халат и открыл дверь в операционное отделение. Администратор сказала ему, что Розенберг где-то там. Чувствуя себя неуютно, Миллер оглядел коридор, прикидывая, в какую дверь толкнуться. Без операционного костюма, колпака и маски не хотелось вламываться в операционную.

Он осторожно приоткрыл дверь в моечную, надеясь получить у сестер более точные сведения о местонахождении Розенберга. В маленькой комнате оглушительно шумела вода, и худенькая женщина мыла под краном инструменты, стоя к нему спиной.

Сердце почему-то забилось сильнее, и Миллер не отрываясь смотрел, как она сосредоточенно трет зажимы, сутулясь и приседая от усердия.

«Почему мне так приятно смотреть на нее?»

И тут она обернулась…

— Таня! Вы?!

— Дмитрий Дмитриевич!

Они бестолково шагнули друг к другу, потом так же бестолково отпрянули, пряча руки за спину и делая вид, что вовсе не хотели обняться.

— Таня… — тихо повторил Миллер.

Красная, с пылающими щеками, она опустила глаза и снова схватилась за инструменты, но руки ее подрагивали, а вода брызгала во все стороны. Она досадливо кинула зажим обратно в раковину и закрыла кран.

— Как вы?

— А вы?

— Дим, ты чего тут торчишь? — В дверях возник Розенберг. — Пойдем коньяк пить!

— Яш, дай поговорить с человеком. Ты знаешь, что Таня — лучшая операционная сестра в мире? Правда, когда я с ней работал, ее было заметно больше. Вы так похудели… Вы здоровы?

— Абсолютно.

— Точно здоровы? А может, это ты, Яша, ее обижаешь? Или испытываешь на ней новые секретные технологии липосакции? — Миллер нарочно говорил шутливым тоном, чтобы Таня не поняла, как он взволнован встречей.

Розенберг захохотал:

— А что, идея богатая. Новый метод снижения веса — берешь с дамочки деньги, вручаешь ей швабру и отправляешь на месяц санитарить в больничку. Эффект гарантирован.

— При чем здесь швабра? Надеюсь, ты не заставляешь Таню шваброй махать?

Розенберг фыркнул:

— А чем, по-твоему, я должен заставлять махать свою санитарку?

— Что? Таня? Вы — санитарка? Вы?

Она смущенно опустила глаза, а Миллер понял, что разозлился на нее, несмотря на радость неожиданной встречи.

— Как вы могли, Таня? Вы, сестра высочайшей квалификации!

— Дим, не ори, — поморщился Розенберг. — Что тут такого? Можно подумать, она Родине изменила. Человеку деньги нужны, не все могут за идею горбатиться.

— Я не против денег. Но с Таниной подготовкой можно даже в частной клинике претендовать на сестринское, а не санитарское место.

— Претендовать можно на что хочешь! — отрезал Яша. — Только с местами напряженка. Вряд ли она бы и на эту работу у меня попала, если бы Максимов не попросил за свою знакомую.

— Он сказал, что я его знакомая? — тихо переспросила Таня.

— Было бы странно, если бы он просил за незнакомую, — пожал плечами Розенберг. — Правда, непонятно, почему он не сказал, что вы — операционная сестра. Знай я об этом сразу, пристроил бы вас удачнее. У меня все вакансии заняты, но я обзвонил бы коллег и нашел бы вам место по специальности.

Таня нервно крутила в руках щетку для инструментов, и Миллеру показалось, что сейчас она сломает хрупкую деревяшку.

Она ушла из клиники сразу после того, как он ударил Максимова. Значит, не придумав, как отомстить ему, Борис Владиславович решил отыграться на ней! За что? За то, что нашелся человек, готовый вступиться за нее. Вот он и решил унизить ее, удалить из коллектива, в котором ее уважают и любят, доказать, что она — не больше чем поломойка. И уж совсем гадко, что Максимов не сообщил Яше о том, что Таня — его жена. Ну понятно, профессору ведь неприлично иметь жену-санитарку.

Бедная, с каким же подлецом она живет…

— Так мы идем пить или нет? Таня, вы, когда здесь закончите, бутерброды нам приготовьте. — С этими словами Розенберг взял Миллера за рукав и бесцеремонно потащил по коридору.

Они расположились в комнате отдыха, Розенберг достал коньяк, Миллер закурил, все еще переживая неожиданную встречу.

Вскоре появилась Таня. Пряча глаза, она приготовила большую тарелку бутербродов, сварила кофе. Миллер попытался было усадить ее на диван, но она пробормотала «потом, потом», вырвалась и убежала.

Через некоторое время он, извинившись перед Розенбергом, отправился ее разыскивать, но дежурная сестра сказала, что Таня ушла домой.

«Не хочет видеть меня, свидетеля своего унижения. Если бы она знала, что я чувствую…»

Глава 12

Неизвестно, чего она ждала от этих сборов, но все оказалось гораздо скучнее, чем она представляла. Она-то думала, что раз уж их, группу медиков МЧС, вывезли на природу в бывший пионерский лагерь, то заставят бегать по родным просторам с носилками, брать полосу препятствий и делать перевязки в военно-полевых условиях. Возможно, научат разворачивать подвижной госпиталь. Что-то вроде детской игры «Зарница», о которой ей рассказывал папа.

Но их даже не гоняли на утреннюю гимнастику. По утрам группа неспешно вставала, умывалась, наводила красоту, завтракала и шла в актовый зал слушать лекции. Изучаемый предмет назывался ОТМС — организация и тактика медицинской службы, и через десять минут заунывного бубнежа о действиях в очаге ядерного поражения Таню начинало неудержимо клонить в сон. Другие участники сборов либо дремали, либо перешептывались, вспоминая старые анекдоты по теме лекции.

«Что надо делать в очаге ядерного взрыва? — Держать автомат на вытянутых руках! — Почему на вытянутых? — Чтобы капли расплавленной стали не капали на казенные сапоги! — А еще что надо делать? — Замотаться в простыню и медленно ползти на кладбище! — А почему медленно? — Чтобы не создавать паники».

Этот древний юмор действовал освежающе в тягучей атмосфере лекционного зала.

После обеда начинались практические занятия, то есть группа решала ситуационные задачи или, для разнообразия, изучала противогазы и дыхательные аппараты.

Увы, Таня оказалась отстающей. Рассчитать, сколько надо машин и автобусов для вывоза людей из очага поражения, если дано количество людей и сила взрыва, было для нее непосильным. С противогазом тоже дело не заладилось. Она с опаской относилась к этому прибору, полагая, что надеть его можно только с одной целью — чтобы немедленно задохнуться. А уж бегать и стрелять с этим ужасом на голове — нет, спасибо!

Однажды, вызванная отвечать к стенду с изображениями различных моделей противогазов, она развеселила всю группу. Ткнув указкой в странный шлем с оборочками, очертаниями похожий на лошадиную голову, преподаватель спросил, для какой категории пострадавших предназначена эта модель. Модель называлась «противогаз КР».

— Может быть, для крупного рогатого скота? — предположила Таня.

Из-за всеобщего хохота ей так и не удалось узнать тайну противогаза КР.

«Ну и что? Пусть я не умею рассчитать мощность ядерного взрыва, но меня все равно не назначат начальником штаба. Зато я хорошо и быстро накладываю повязки и подаю инструменты. Я даже умею интубировать трахею».

Вскоре выяснилось, что Таня по недоразумению попала в группу врачей, и она мимоходом разозлилась на Бориса, зачем помешал ей окончить учебу. Впрочем, это была не настоящая злость, а эхо, слабый отзвук.

После того как она узнала, что Борис специально искал ей санитарское место и не признался, что состоит с ней в браке, ей стало наплевать на него.

Единственное, что ее теперь расстраивало, причем расстраивало ужасно, — это то, что о ее позоре узнал Миллер. Теперь он знает, что она жила с человеком, который не уважал ее, и это очень унизительно.

Поэтому Таня и убежала домой, когда Дмитрий Дмитриевич сидел у Розенберга. Зачем вести с ним беседы и растравлять свои раны? Все равно он никогда не будет рядом с ней.

На сборах она пыталась убедить себя, что скоро забудет Миллера, уже совсем не думает о нем, поскольку без ума от симпатичного доктора из Кингисеппа, похожего на Олега Ефремова в фильме «Дни хирурга Мишкина». «Мишкину» Таня определенно нравилась, он подсказывал ей на занятиях, а вечером приглашал в местный бар — единственную «культурную» точку на много километров вокруг.

Она сидела с ним в полумраке кафе, за низким столиком с претенциозной лампой-шаром, пила кофе, курила, но испуганно отшатывалась, стоило ему наклониться к ней слишком близко. «Мишкин» смущался сам и поспешно переводил разговор на профессиональные темы. Вскоре они уже увлеченно обсуждали ход удаления желудка, совсем забыв, что пришли в бар влюбляться…

За два дня до конца сборов за участниками приехал автобус. Задание было — эвакуировать пациентов и персонал больницы, находящейся в зоне риска лесного пожара.

Июнь выдался ужасно засушливым, леса горели, сухие деревья занимались, как спички, поэтому был серьезный риск, что больница, беспечно размещенная в лесной усадьбе, попадет в зону огня.

— Вот видите, — улыбнулась Таня «Мишкину», устраиваясь рядом с ним на жестком сиденье, — никто не просил меня считать количество машин для эвакуации. Нашлись люди, сделавшие это за меня.

Предстоящее приключение приятно будоражило ее, происходящее напоминало игру. Тем более что никакой реальной опасности не было. Огонь еще очень далеко от больницы, сказал инструктор МЧС, ехавший вместе с ними. Но поскольку эвакуировать целую больницу — дело непростое, руководство решило подстраховаться.

Больница напоминала английское поместье, как их показывают в кино. Красивые, как тортики, корпуса, красные с белыми колоннами и затейливой лепниной, прятались среди сосен. Но времени любоваться пейзажем не было.

Таню, как самую маленькую, поставили комплектовать автобусы. Она должна была отмечать в списках фамилии больных и следить, чтобы всем хватило места и чтобы больные из травматологии правильно устроили свои загипсованные конечности.

Было немного стыдно, что она занимается такой ерундой, в то время как коллеги носят на себе больных и тяжелое оборудование, которое тоже решено было вывезти после некоторых препирательств и криков «А гори оно огнем!».

Специальная милицейская машина с шиком увезла наркотики.

Светило солнце, никто не паниковал, больные чинно рассаживались по местам, даже дети не убегали и не прятались. Было совершенно непонятно, почему все это называется холодным и страшным словом «эвакуация».

Когда уехал последний автобус, Таня, как положено, подошла к инструктору и доложила, что все ходячие больные согласно спискам эвакуированы из зоны поражения.

Инструктор улыбнулся ей и сказал, что она может загорать на травке или, если хочет, ехать в город ближайшим транспортом. Но Таня решила остаться до конца и сделать еще что-нибудь полезное. Она пошла к реанимационному подъезду, откуда выносили тяжелых больных.

Первым же человеком, которого она там увидела, был Дмитрий Дмитриевич Миллер! Высокий, длинноногий, он стоял на крыльце, держа в руках пачку историй болезни, и что-то раздраженно выговаривал мужчине в милицейской форме. Судя по усам и большим звездам на погонах, тот был главным по вывозу больных.

Таня подошла поближе.

— При чем тут форс-мажор? — услышала она знакомый голос. — Все равно вы могли позвонить, уточнить…

— Мы звонили в приемное, — перебил его усатый. — Ваш диспетчер сказал, что у вас шесть реанимационных коек. У нас в сводках тоже числится шесть. Спрашивайте с диспетчера, это он ввел нас в заблуждение.

— Диспетчер не виноват, — сказал Миллер. — Когда у него идет непрерывный поток больных, которых надо принять, записать, направить на анализы и так далее, а тут звоните вы с вопросом, сколько в больнице реанимационных коек, он, естественно, отвечает: шесть. Будет он задумываться, кто звонит и зачем. Нужно было спросить, сколько больных в реанимации, и он тут же сказал бы: пятнадцать человек.

Милиционер присвистнул.

— Три тяжелых ДТП за последнюю неделю в районе, две черепно-мозговые травмы, язва с профузным кровотечением, панкреонекроз, двое онкологических… — перечислял Дмитрий Дмитриевич. — И всем нужна искусственная вентиляция легких. Мы даже плановые операции отменили, забрали из операционных аппараты ИВЛ. Хотели часть больных в город отправить, ведь мы уже между койками еле протискиваемся, но город не берет.

Таня стояла совсем близко, но он не замечал ее. Они с милиционером сомкнули головы, словно влюбленные, и принялись листать истории.

— Этот без ИВЛ не доедет, у этого позвоночник сломан, нужна жесткая фиксация. Тряхнет на ухабе — и все, — комментировал Миллер. — Так, Петракова… Пожалуй, если ее преднизолоном накачать, можно вторым номером в реанимобиль. Ребенка в первую очередь заберите… Нет, все равно не выходит! На шести машинах сейчас можно увезти девять человек. Давайте еще как минимум четыре.

Милиционер хмыкнул.

— «Давайте», — передразнил он Миллера. — А где я, интересно, их возьму? Все стянуты к зоне пожаров. Из райцентра дорогу уже перекрыли, а из города вызывать — долгая песня. Давайте уж как-нибудь упихаем ваших страдальцев в то, что есть. Неужели не получится?

— Получится. Но тогда на выходе получатся трупы. Час до города, да там по пробкам неизвестно сколько. Вы же места бронировали для шести больных, если вообще озаботились этой проблемой. Вполне возможно, что ближайшая свободная реанимационная койка окажется в Озерках, а это через весь город ехать. Так или иначе, больше двух лежачих больных в салон реанимобиля просто не влезает. Трое при любом раскладе остаются. Ну разве так делают? — Его голос снова стал раздраженным. — Да, воскресенье, но если не с главврачом, так хоть со мной, ответственным дежурным, вы могли все согласовать? А то — извольте за пятнадцать минут собраться! Я до главврача сам дозвонился, а то он бы завтра на работу пришел, а руководить некем!

Миллер нервно засмеялся.

Таня отошла в сторону. Вдруг ему станет неловко, что она видит его в таком взвинченном состоянии?

Через другую дверь она зашла в реанимацию. Доктора и сестры суетились, готовили больных к транспортировке. В двух небольших, выложенных голубым кафелем комнатах, вперемешку с широкими реанимационными, стояли обычные кровати и каталки. Возле стены почти непрерывным строем теснились аппараты ИВЛ, пыхтя вразнобой. Бутылки, развешанные на высоких штативах, бликовали на ярком солнце.

«Здесь только эвакуации не хватает для полного счастья», — сварливо подумала Таня.

Пожилая сестра подошла к ней, спросила, хороший ли у Тани почерк и может ли она писать сопроводительные листы. Таня сразу поняла, что, ничего здесь не зная, будет вынуждена поминутно отвлекать сотрудников вопросами «Где взять?» и «Куда положить?» и в результате принесет вреда больше, чем пользы. Тем не менее она устроилась в комнате, соединенной с реанимационным залом аркой, и стала прилежно строчить сопроводиловки. Зал постепенно пустел. Было слышно, как от корпуса отъезжают машины.

Когда на койках осталось трое больных, в зале появился Миллер с усатым милиционером.

— Дайте еще хотя бы две машины!

— Дмитрий Дмитриевич, машин не будет. Пожар серьезный, и ваша больница не единственный объект для эвакуации. Приоритет отдается детским учреждениям.

Таня спряталась за стенкой. Здравый смысл подсказывал, что пора выходить на улицу, к своим, и уезжать, но она твердо решила, что без Миллера никуда не двинется. А инструктор уверен, что она уехала с одним из автобусов, и не станет ее искать.

— Я так и знал, — услышала она усталый голос Дмитрия Дмитриевича. — Поэтому напоследок оставил безнадежных больных. Все трое в коме.

— Вот и молодец! — повеселел милицейский начальник. — А там посмотрим по обстановке. Скорее всего огонь потушат. Или мы вернемся за ними, если ситуация позволит. Не все потеряно.

— Хорошо.

Таня услышала скрежет железных ножек стула по кафелю.

— Пойдемте, Дмитрий Дмитриевич?

— Куда же я пойду? Здесь вас буду дожидаться.

— Не валяйте дурака! Чем вы поможете, если останетесь?

— Буду менять капельницы и следить за работой аппаратов искусственной вентиляции легких. Если этого не делать, больные и безо всякого пожара помрут. Кроме того, вы преувеличиваете опасность. Думаю, огонь до нас не доберется.

— Совсем обалдел! Ты пойми, ветер дунет в твою сторону — и пипец! Больных своих не спасешь и сам погибнешь.

— Не погибну. Я прыгну в пруд и буду сидеть там, как Ихтиандр. — По голосу было слышно, что Дмитрий Дмитриевич усмехнулся.

— Никакие пруды тебе не помогут — задохнешься. Давай отрегулируй там получше механизмы свои — и погнали. Если все будет нормально, через два часа вернемся за ними, а если пожар, то здесь ты, нет — больным твоим без разницы, одним гореть или вместе с тобой.

— Да, вы правы. Но я обязан исполнить свой долг.

— Прекращай ты это! Мы и так последние уезжаем.

— Послушайте, — заорал Миллер, — если вы думаете, что я сижу тут и мечтаю превратиться в шашлык, так нет! Поезжайте уже! Чем скорей уедете, тем скорей вернетесь.

Заскрипели тяжелые ботинки, хлопнула дверь.

Таня не спешила покидать укрытие. Нужно дождаться, пока все уедут и Миллер останется один, иначе он, не слушая никаких протестов, силой запихнет ее в машину.

За окном состоялся матерный разговор — милиционеры обсудили миллеровское геройство, потом с диким тарахтеньем завелся мотор, и последняя машина, чиркнув колесами по гравию, уехала.

Таня вышла из укрытия.

— Вы?! Откуда?! — Миллер вскочил со стула. Выглядел он так, словно увидел не обычную женщину, а черта с рогами и хвостом.

— Я с отрядом МЧС приехала…

— Таня, боюсь показаться негостеприимным, но почему же вы не уехали с этим своим отрядом?

— Я писала сопроводительные листы, услышала ваш разговор и решила остаться с вами…

— Как же мне быть? — застонал Миллер и схватился за голову. — Этот герой не оставил мне даже номер мобильника, иначе я заставил бы его вернуться за вами. Отправить вас пешком? До шоссе километра два, и поймаете ли вы в этой суматохе попутку, еще неизвестно. В подвал вас, что ли? Ну зачем вы остались, Таня?

— Дмитрий Дмитриевич, вы же врач. — Она улыбнулась.

— Ну и что?

— Наверняка не умеете капельницы ставить. Так что ваше пребывание тут бессмысленно. Скорее это акт самопожертвования, как обряд самосожжения у индийских жен. Сотэ, кажется, называется.

Миллер подошел и мягко привлек ее к себе.

— Глупыха вы, Таня. — Его руки сомкнулись вокруг ее плеч нежным, но сильным кольцом, а потом она почувствовала, как теплая ладонь ложится ей на макушку. — Обряд называется сати, а сотэ по-французски значит жареный. В принципе тоже по смыслу подходит.

Еще секунду Таня поблаженствовала, а потом решительно стала вырываться.

— Мы не должны… Я просто осталась, чтобы помочь… — бормотала она, пыхтя. — У вас беременная жена… Вы вообще не имели права оставаться, зная, что скоро у вас будет ребенок!

— У меня? Ребенок? — изумился он. — Это что, ваш муж вам сказал?

— Нет. — Она опустила глаза. — Я сама видела вас в магазине «Одежда для беременных».

Миллер посмотрел на нее серьезно и грустно, а потом вздохнул.

— У меня беременная сестра, — сказал он. — Но наверное, мы действительно не должны… Вы-то ведь замужем.

— Я развелась, уже почти полгода назад.

— …Если мы хотели остаться наедине, могли выбрать и более безопасное место, — сказала Таня, когда ей наконец удалось оторваться от губ Миллера. — Давай сделаем то, ради чего мы здесь — посмотрим больных.

— Сейчас пойдем… — Он так и не выпустил ее из объятий. — Сейчас. Только ты будь рядом и держи меня за руку.

Проверив состояние больных, они снова принялись целоваться.

— Нет, все, хватит, иначе я умру от счастья, — попросил Миллер. — Пойдем на улицу.

Они вышли на крыльцо. Стояла странная тишина, даже листья не шелестели, и от этого пейзаж казался нереальным, призрачным. Вода в пруду была такой черной, что он казался бездонным.

— Ихтиандр! — вспомнила Таня и засмеялась.

— Ну и что тут такого? — Миллер сделал вид, что обиделся. — Скажи лучше: ты давно ела?

— Не помню…

— Я тоже. Мои бутерброды остались в хирургическом корпусе. Здесь только хлеб и сахар.

Тане физически тяжело было стоять рядом с любимым и не касаться его, и она осторожно просунула руку ему под мышку, еще не веря, что имеет на это право.

Вернулись в реанимационный зал. Таня заварила кофе, нарезала хлеб. Миллер померил давление больным, не реагирующим на окружающую действительность, потом сел на широкий подоконник и принялся настраивать древнюю магнитолу, надеясь услышать новости о ситуации в районе.

Тане было так спокойно, словно она находилась не в зоне лесного пожара, а в собственной кухне.

Ей уже казалось, что вся ее жизнь с Борисом — дурной сон, кошмар, привидевшийся, когда она на пять минут задремала в кресле, а на самом деле они с Миллером вместе уже сто лет, каждый день она готовит кофе, а он слушает радио…

В эфире по всем частотам звучала музыка. Таня сказала, что нужно подождать — обычно новости передают в начале каждого часа.

— И хорошо, что одна музыка, — добавила она, — ведь если бы пожар разрастался, о нем сейчас говорили бы все станции. А раз они молчат, значит, очаг возгорания локализован.

— Ты моя умница! — откликнулся с подоконника ее любимый. — Поменяй, пожалуйста, бутылку на третьей койке. У тебя действительно лучше получается.

Перспективу сгореть заживо они не обсуждали. Правда, Таня предложила собрать все огнетушители, но Миллер проворчал, что лесной пожар огнетушителем не потушишь и нечего зря ворочать тяжелые банки.

Известно, что любой экстрим обостряет сексуальное желание. Но нашим влюбленным даже не пришло в голову таким способом скоротать время тревожного ожидания. Они просто целовались — пылко и неумело, как подростки.

Они были так счастливы тем, что наконец обрели друг друга, что попросту забыли про секс.

Очнулись они от громкого стука в дверь — Миллер зачем-то закрыл ее на щеколду.

— Собирайся! — орал за дверью знакомый голос. — Две машины, как заказывал.

Мимоходом удивившись Таниному присутствию, усатый милиционер запустил в реанимационный зал санитаров и принялся командовать, чтобы больных грузили как можно скорее.

— Что, пожар уже близко? — испугалась Таня.

— Да нет, — отмахнулся усатый, — просто я тачки под честное слово одолжил, если начальство заметит, будут неприятности. А пожар уже потушили почти. Сегодня переждем для верности, а завтра-послезавтра обратно больницу откроем.

* * *

Передав больных врачам «скорой помощи», они ехали в город на заднем сиденье милицейской «девятки».

— Таня, — прошептал Миллер, наклонившись к ее уху, — ты должна меня понять…

— Что такое? — Она повернула голову, чтобы видеть его, но он наклонился к ней еще ниже.

— Я не могу… понимаешь, не могу…

Затаив дыхание, она со страхом посмотрела на него.

— В общем, я не могу лечь в постель со своей будущей женой до свадьбы, — с трудом выговорил он.

Таня облегченно выдохнула и засмеялась.

— Не смейся, — попросил Миллер. — Расстаться с тобой я тоже не могу. Может, поженимся прямо сейчас? — Он посмотрел на часы. — Еще рано, половина третьего.

— В ЗАГСе сразу не зарегистрируют. Да у меня и паспорта с собой нет.

— Что же ты его не носишь? Всякое ведь может случиться…

Она попыталась обнять его, но, словно решившись на что-то, Миллер отстранился и полез в задний карман брюк. Достал бумажник, деловито пересчитал наличность.

— Так, на кольца, я думаю, хватит. Слушай, ведь если мы сейчас купим кольца, это будет уже серьезный шаг, правда?

— Очень серьезный, — подтвердила Таня и опять засмеялась.

— Друг, останови возле Московского универмага, — попросил он милиционера и наконец рассмеялся сам.

Примечания

1

In loco parentes — здесь: замещающим родителей (лат.). — Здесь и далее примеч. автора.

2

Нозологическая характеристика — распределение группы больных по заболеваниям.

3

Дислокационный синдром — тяжелое состояние, вызванное смещением срединных структур головного мозга из-за гематомы, опухоли и др.

4

Миелограмма — рентгеновское исследование спинного мозга.

5

Комбустиология — учение об ожогах.

6

ИВЛ — искусственная вентиляция легких.

7

Лизании — кожный антисептик.

8

Мастэктомия — удаление молочной железы.

9

Пикническая конституция — вариант телосложения, характеризующийся низким ростом, развитым торсом, узкими бедрами и отсутствием талии.

10

Абдоминальщик (проф. жарг.) — хирург, специализирующийся на заболеваниях брюшной полости.

11

Сосудистые анастомозы — дополнительные соединения между кровеносными сосудами.

12

Иннервация — прохождение нервов к органам и тканям.

13

Метаболический — относящийся к обмену веществ.

14

Аппендэктомия — удаление аппендикса.

Content

Мария Воронова
Уютная душа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания