Виноградов Владислав Иванович

Налог на убийство (сборник)

Владислав Виноградов

Налог на убийство (сборник)

© В. Виноградов, 2010

© ООО «Астрель СПб», 2010

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Генофонд нации

Пойди туда – не знаю куда,

Найди то – не знаю что.

(из «Наставления по оперативно-розыскной деятельности»)

Пролог «Перчатка смерти»

– Заходи, гостем будешь! А если с бутылкой…

– …то хозяином! – не замедлил с отзывом на пароль вошедший.

Это был высокий худой парень в бежевом кашемировом пальто и надвинутой на глаза кепке. На вид ему было лет тридцать, однако назвать его молодым человеком не повернулся бы язык. Маленькие глубоко посаженные глаза блеклого серо-голубого цвета, стрижка, столь экономная, что ее легко можно было спутать с трехдневной щетиной, и длинные руки, сжатые в кулаки. В руках угадывались сила и цепкость.

В криминальном мире таких называют «мотыль», а он как раз и нес некоторый отпечаток приблатненности, какой приобретают сотрудники оперативных служб, долго крутившиеся в среде незаконопослушных граждан.

Не дожидаясь приглашения, парень снял пальто и со второго раза набросил на крючок допотопной вешалки кепку. Первый раз – промазал, но не выругался, а улыбнулся:

– У индейцев меня бы называли Кривой Глаз.

Несмотря на ласковость интонаций и в целом располагающий вид, в его манерах ощущалась властная уверенность, – как свинчатка в мягкой рукавице.

Стены комнаты, куда он вошел, радовали глаз мертвенно-синей масляной краской, характерной для казенных помещений и мест общего пользования. Окна отсутствовали. Мебель тоже, за исключением стола с замысловатым приспособлением, смахивающим на пыточный станок, и вешалки.

Еще в углу была раковина умывальника, вся в подозрительных темных потеках. На гвозде висело грязное полотенце.

– Ну-с, пожалуйте бриться! Пиджак тоже лучше снять, а то запачкаем, – шагнул навстречу эксперт-криминалист – круглолицый плотный человек в старой милицейской куртке без погон, представившийся коротко:

– Палыч! А ты у нас, стало быть…

– …Токмаков. Из службы кадров вам должны были позвонить.

– Ну как же, предупредили, ведь ты у нас такой секретный… э-э-э… Вадим Евгеньевич!

– Какой есть! – улыбнувшись, пожал плечами Токмаков. – Просто Вадим.

Раскладывая свои нехитрые приспособления, Палыч искоса поглядывал на человека, благодаря которому у остальных сотрудников экспертно-криминалистического отдела сегодняшний рабочий день оказался на полчаса короче. Всех было приказано отправить из отдела, и девочки-стажерки не заставили долго ждать. А трассолога, который сразу предложил по этому поводу в спокойной обстановке раздушить пузырек, Палыч сам отправил за закусью. Строго наказав не появляться, пока не получит команды.

«Что ж, мне под собственной дверью ошиваться?» – уходя, обиженно бормотал под нос трассолог.

«Если хочешь – оставайся, – предложил Палыч, – тогда на тебя оформят первый допуск, и о Турции забудешь на пять лет!»

После такого предложения трассолог ретировался в бодром темпе, предпочитая не рисковать турецким берегом «из-за какого-то „блатного мажора“, который где-то там чего-то химичит!»

Палыч усмехнулся. Именно таким было представление большинства сотрудников о службе «А», которую возглавлял генерал-майор Попов: «где-то там чего-то химичат». Подробности об этом подразделении, созданном в рамках реформы правоохранительных органов, просачивались действительно скупо, и только в случае масштабных реализаций, от которых в других подразделениях Управы открещивались как черт от ладана, поскольку всегда были затронуты интересы крупных структур и важных людей.

Ну правильно, кому охота искать приключения на свою задницу? А вот эти ребята искали, что автоматически исключало их из категории «блатных мажоров».

Палыч, переживший в системе не одну реорганизацию, служил долго и был криминалистом, без помощи которого не обойтись при расследовании любого дела. Судя по сложным и многочисленным экспертизам, выполнявшимся в интересах службы «А», можно было понять, что действуют ее оперативники на стыке полномочий милиции и ФСБ, периодически забегая на поляны таможни, налоговой службы. А судя по числу заграничных командировок, имели они тесный контакт и со службой внешней разведки.

Поэтому в здании Управления на 2-й Советской улице в центре Петербурга сотрудники «Осы», как очень быстро окрестили оперативную службу «А», появлялись с соблюдением элементов конспирации, заезжали на машинах прямо во двор, чтобы не срисовали. Судя по нехилому прикиду, некоторые «осята» работали под прикрытием в крупных фирмах и банках.

Вероятно, и этот парень в форменных ботинках, нелепо смотревшихся в сочетании с кашемировым пальто и твидовым пиджаком, был из таких.

– Пиджачок фирменный, а «корочки» подкачали – с казенного склада, – заметил Палыч.

Токмаков кивнул, скользнув глазами по форменным полуботинкам. Они и впрямь, что называется, не катили. Но не рассказывать же, что только утром вернулся из командировки в Заполярье, где истрепал в хлам, а главное попусту, фирменные сапожки. Поэтому схватил первое, что подвернулось под руку.

Но объясняться не хотелось, да и лимит улыбок на сегодняшний день подходил к концу. А хотелось Токмакову побыстрее закончить процедуру, которой он успешно избегал не первый год. Но очередное грозное предписание Москвы о поголовном дактилоскопировании всех сотрудников, в том числе и оперативной службы «А», пригнало его сюда, на 2-ю Советскую, где располагалось управление «конторы».

Между тем, эксперт все сыпал обкатанную дробь словечек развивая «обувную» тему:

– Без порток, но в эполетах… А ведь люди как раз по обувке встречают. Знаешь небось?

Парень кивнул. Он знал, что в кругу «авторитетных людей» до сих пор в первую очередь обращают внимание на обувь и часы.

– Ну и ладно. Тогда не обижайся, это я так, по-дружески, чтоб ты на мелочовке не спалился… Я ведь тоже прежде опером был.

За разговором Палыч не забывал о деле, валиком раскатывая типографскую краску: – Рукава рубашки тоже лучше закатать. Не бойся, клиент, больно не будет!

«Клиент» усмехнулся. Именно так обычно он называл своих подопечных. Но иногда полезно поменяться местами, чтобы увидеть жизнь с другой позиции. С позиции у дактилоскопического станка, возле которого стоишь с растопыренными пальцами.

Резиновый валик, смоченный черной краской, с материнской нежностью прокатился по подушечкам пальцев «клиента». Эксперт откатал пальцы правой и левой рук, затем снял оттиски обеих ладоней, попутно, чтобы не было скучно, излагая историю дактилоскопии.

По его словам, о значении папиллярных узоров знали еще ассирийцы и вавилоняне, примерно еще до нашей эры заверявшие документы оттиском пальца. В VII и VIII веках хитроумные японцы и китайцы точно так же удостоверяли подлинность договоров. Скорее всего, они же первыми использовали отпечатки пальцев для идентификации преступников. В 1880 году китайцы располагали уже целой коллекцией отпечатков больших пальцев криминальных «авторитетов».

В Европе в это время еще торжествовала «бертильонада» – антропометрический метод выявления рецидивистов, основанный на измерении частей тела. Его придумал Альфонс Бертильон – скромный помощник писаря в парижской полиции. Но дактилоскопия – то есть осмотр пальцев в переводе с греческого – уже начинала свое победное шествие. Первой жертвой сравнительного исследования отпечатков пальцев стал слуга одного из «отцов» этого метода Генри Фолдса, потихоньку отливавший ликер из хозяйского графинчика. А 13 сентября 1902 года британская Фемида впервые признала факт совпадения отпечатков пальцев в качестве доказательства, в результате чего убийцы супружеской четы из Дептфорта благополучно отправились на виселицу…

– Вроде я никого пока убивать не собираюсь. Понятно, кроме столичных умников, которые приказали нам сыграть на рояле [1] , вместо того чтобы повысить зарплату, – сказал Токмаков.

При этом он инстинктивно покрутил головой, словно проверяя, достаточно ли прочно она сидит на шее.

– Размечтался! Москва повышает не зарплату, а отчетные показатели, – тут же прокомментировал криминалист. – А вообще никогда ни от чего не зарекайся. Ведь если, допустим, не ты кого-нибудь ненароком замочишь при исполнении, то ведь могут, не дай бог, и тебя. Вот тут-то «пальчики» и пригодятся.

– У меня жетон всегда с собой.

– Как у бобика, – пробормотал эксперт, делая последний оттиск на дактокарте.

– Что ты сказал?

– Ничего, ничего, просто мысли вслух. Так вот, я еще в милиции служил, пару лет назад это случилось. Был у нас крутой опер, Женя, как раз по мокрым грандам [2] спец. Работал-работал – и вдруг пропал. Ну, тут же следствие, и все такое, как обычно. И, как обычно, результатов ноль. А через три месяца выловили в Рыбацком труп. Без головы. И без жетона тоже. За корягу зацепился.

– Жетон?

– Труп. И поехал я, солнцем палимый, снимать «перчатки смерти». Утопленник – это песня особая, кожа отслаивается, приходится ее себе на руки натягивать, и так вот, вместо него…

– Себе на руки?

– Конечно, в резиновых перчатках. Но все равно штучка не для слабонервных! Вроде как сам, ну, того… Тем более Женя друганом моим был. А это он как раз и оказался. Весь скотчем замотан, будто в коконе. Брр!

– Нашли убийцу?

– Ага! Который год ищут. Кстати, вот еще одна непостижимая загадка. Фамилия Жени была Водопьянов. Поэтому из всех напитков он водку предпочитал. Характерно, что не брала она его, зараза! Даже с пивом. А напился Жека допьяна невской водичкой…

– У нас есть тоже один, Непейвода его фамилия…

– Ко мне еще не наведывался, а то бы я запомнил.

– По нашей службе был приказ отпечатки всем сдать. Завтра придет. Иначе я бы не назвал фамилию…

– Ах да… Обязательно расскажу ему эту историю, пусть держится подальше от Невы.

– Он и так всегда поближе к пиву держится.

– Это правильно. Ну все, я закончил! – сказал Палыч, запечатывая в конверт заполненную дактилоскопическую карточку. Эксперт.

Стоя посреди комнатки с растопыренными руками и пальцами, вымазанными черной краской, Токмаков поинтересовался:

– Ну, теперь-то я свободен?

– Свободен? Кто? – вскинулся как сторожевой пес эксперт-криминалист, с неподдельным интересом оглядываясь вокруг. И хотя кроме них в маленькой комнатке с подслеповатой лампочкой под потолком никого более не наблюдалось, он на всякий случай уточнил: – Ты, что ли?

Токмаков машинально кивнул в ответ.

Криминалист посмотрел на него с сожалением:

– Наберутся разных слов… Свободен? Не, ну просто уморилово! А для чего мы, по-твоему, сейчас катали пальчики? Как раз теперь тебя в любой момент легко вычислить по формуле. Где бы ни был, что бы ни делал, до смерти.

– Как только что выяснилось, и после тоже, – заметил Токмаков, проходя к умывальнику.

– Точно, коллега! Да, поздравляю со вступлением в великое братство дактилоскопированных! Электронная система «Папилон» не дремлет!

Капитан Вадим Токмаков знал, что в недреманном состоянии находятся и другие системы, призванные неусыпно заботиться о гражданах России вообще, и о нем, как сотруднике спецслужбы, в частности. Среди этих систем было, в частности, Министерство по налогам и сборам, присвоившее ему идентификационный номер налогоплательщика. Был Пенсионный фонд, что в свою очередь порадовал его номером страховой карточки. Была служба безопасности и борьбы с коррупцией, которой сам Токмаков выдал карт-бланш при зачислении в службу «А», согласившись на проведение в отношении собственной персоны специальных мероприятий.

А в комплексе этих самых мероприятий столько подпунктов, что едва хватает букв алфавита. Ему ли не знать! Сам проводил – в отношении других…

Вся большая государственная машина стояла на страже… гм… его интересов, приглядывая как за неразумным дитем. Более того, он и сам был винтиком этой машины, откованным из хорошей стали, заточенным в нежной младости еще прежней Великой Конторой: «комитетом глубинного бурения».

А какая машина разрешит быть свободным своему винтику? Разве лишь после того, как сорвется резьба, или отвертка разобьет шлиц, такой винтик выбрасывают на свалку. Или вылавливают в Неве – без головы, спеленутым скотчем.

Кое-как промокнув руки влажным полотенцем, Токмаков вышел из закута криминалистов. На лестничной площадке он покурил, а затем долго спускался и поднимался по лестницам, брел по длинным коридорам, пока не оказался наконец в закрытом дворе большого светло-желтого здания.

Прежде была средняя школа, а сейчас обитала Управа. Ауры этих двух учреждений, созданных для чего угодно, но только не для любви, наложившись одна на другую, сформировали особую атмосферу. Атмосфера эта благотворнейшим образом действовала на «клиентов», доставляемых сюда большей частью в наручниках.

Им тоже некуда было деться с «подводной лодки».

Зато прекрасно чувствовали себя во дворе разбитые автомобили, размножавшиеся усилиями водителей управления, и вороны, которые обходились без помощи опершоферов. На одну из них Токмаков прямо-таки засмотрелся. Крепким клювом она выдрала из стены какую-то проволоку и понесла в гнездо, тяжело маша крыльями. И хотя черная птица никоим образом не напоминала красавицу телеведущую Машу Груздеву, именно о ней подумал Токмаков.

О неверной даме своего сердца, вкушавшей сейчас прелести жизни в далеких чистеньких Европах, и о себе, который проведет вечер в четырех стенах холостяцкой комнаты, или в ближайшем пивбаре, выкуривая сигарету за сигаретой. Ему незачем было, как тому представителю семейства врановых, тащить в гнездо строительный материал.

Правда, оставалась работа. Работа оперативного сотрудника, которую он любил и делал в общем честно. Но и с этим в последние дни была какая-то непонятная напряженка. Последняя проверка, закончившаяся слишком громко, вызвала лавину жалоб и вопросы прокуратуры.

В результате чего Токмаков пребывал за штатом, ожидая решения своей судьбы.

Через двор по заснеженному асфальту к Вадиму Токмакову бежал эксперт-криминалист:

– Слушай, капитан, а что же ты должность свою не указал? В дактилокарте положено указывать должность!

Вадим Токмаков пожал плечами:

– Не могу указать, поскольку сам не знаю.

– А кто знает?

– Начальство. Но пока не говорит. За штатом я.

– Вот оно что… Не робей, была бы шея, а хомут всегда найдется. А пока… Пока пей пиво и радуйся жизни!

– Свобода? – спросил Токмаков.

– Как учили классики бывшего передового учения: свобода – осознанная необходимость.

– А что, к пиву это вполне подходит, – ухмыльнулся Токмаков.

– К пиву лучше всего подходит рыбка. Но теперь не могу его пить. Все время Женю вспоминаю, и в горло не идет.

Токмаков остановился посреди двора. Низкое серое небо лениво сыпало снежком. Он понял, что тоже не забудет теперь опера Водопьянова. Его незавидную смерть.

Вот кто был теперь свободен. Свободен окончательно.

Токмаков почувствовал, как горло сжала словно бы холодная резиновая перчатка. Он был опером, и должен быть готовым ко всему.

Ко всему и всегда.

И возможность испытать себя в деле представилась Токмакову незамедлительно. Когда он переступил порог главного здания бывшей школы, то окунулся в темноту, прорезанную лучами карманных фонарей. Расставив руки пошире, Токмаков не долго поджидал жертву. Оказавшаяся в его объятиях девушка из региональной службы информационно-технологического обеспечения легко выдала страшную тайну. Оказалось, что минуту назад не установленный покуда злодей повредил внешний контур, сработала защита и отключила сеть, дабы секретные базы данных не достались злому ворогу.

Токмаков сразу понял, чьих рук это дело. Точнее, не рук, а острого клюва и когтистых лап. Но не стал выдавать серую разбойницу. К тому же на сегодняшний день приказа о дактилоскопировании ворон из Москвы не поступало. Поэтому идентификация по оставленным на месте преступления следам коготоков не представлялась возможной.

Часть первая Продавцы воздуха

Глава первая

Пигмалион из контрразведки

1. Ножки за миллион форинтов, изменившие историю Европы

Дверь ресторана «Столетие» на будапештской улице Пештибарнабаш, 2 распахнулась, выпуская стайку австрийских туристов, и в проеме Светозар Коряпышев увидел ноги. Это были ноги с большой буквы, которые только раз встречаются мужчине на его жизненном пути. Одна была закинута за другую с тяжеловесной грацией и абсолютным пренебрежением к тому, что юбка задралась почти до ушей. Откуда эти ноги, кстати, и произрастали, остро, до мурашек по коже, напомнив Коряпышеву последние дни Южной группы войск [3] .

Он остановился, машинально нащупывая в кармане сигареты, совершенно забыв, что бросил курить много лет назад. Примерно тогда, когда и разворачивалась вся эта драматическая история, чтобы хоть как-то загладить вину перед женой.

Да, именно эти ножки аппетитной формы и впечатляющей длины ускорили вывод наших войск из Венгрии в частности и Европы вообще. При этом стратегический паритет между Россией и Западом был нарушен, – и, скорее всего, навсегда.

О своей роли в происходивших тогда фатальных событиях Коряпышев предпочел бы не вспоминать. Оставалось радоваться, что теперь – это уже история. Равно как стало историей полномасштабное военное присутствие СССР, а затем и Российской Федерации в Европе.

Группа советских войск в Германии, Центральная в Чехословакии, Северная в Польше, а Южная, соответственно, в Венгрии крепко держали старушку Европу за дряблую задницу. Десятки танковых и мотострелковых дивизий, сотни десантно-штурмовых бригад, тысячи истребителей-бомбардировщиков.

А еще были отдельные полки – артиллерийские и зенитно-ракетные, связи и понтонно-мостовые. Последние – для наведения переправ через речки типа Дуная, Рейна и Сены, которых много на пути к Ла-Маншу. Ну а там – последний бросок через последнюю водную преграду, и можно забить осиновый кол в глотку хитрой паскудницы: ведь, по меткому выражению еще батюшки-царя, «англичанка» всегда гадит»…

Сценарий с форсированием Ла-Манша был на сто процентов реалистический. Только вот не нашлось Главнокомандующего, назначившего бы время «Ч» для войсковых группировок.

Не исключено, что, к счастью, не нашлось. Иначе не стоял бы сейчас Коряпышев на чистенькой будапештской улице – такого города просто не было бы на карте. Как, возможно, и обладательницы волшебных ног, которые сохранили всю свою привлекательность: сухие щиколотки, округлые икры, задорные коленки.

Помимо ног – и в дополнение к ним – сидевшая перед стойкой бара женщина обладала другими достоинствами. Настолько выдающимися, что рвались из выреза ее кружевной блузки. Настолько монументальными, что с трудом помещались на круглом сиденье высокого табурета.

И кривые, но до сих пор не знающие усталости ноги Коряпышева словно примерзли к тротуару. Зайти – не зайти?

К счастью, массивная дверь ресторана неспешно, но все же закрывалась под действием латунного противовеса. Еще секунда – и Коряпышев спокойно двинется своим путем по утреннему Будапешту. Тихо радуясь, что не поддался искушению.

Меньше слабостей – больше свободы! Вот девиз, которому бывший контрразведчик следовал в своей профессиональной карьере. Правда, не всегда успешно.

Коряпышев отклеил подошвы от тротуара. Первый шаг, он трудный самый. Но именно в этот момент легкий сквознячок, потянувший в ресторан с улицы, заставил обладательницу ног с большой буквы слегка повернуть голову. Глаза женщины из бара и мужчины с улицы встретились.

В ресторане о своем, о цыганском, нудила скрипка, обозначая местный колорит. В такт смычку сеялся мелкий дождь. Но небо над городом в разрывах облаков было отчаянно синим, потому что февраль в Будапеште – это уже весна…

Бог создал женщину прекрасной. Черт тоже не дремал. Подсуетился и сделал женщину… хорошенькой! Хорошенькой, пикантной, завлекательной, облегчив тем самым жизнь спецслужбам всех стран на много тысяч лет вперед.

Не обделил черт поначалу и мадьярок – горячих, как необъезженные кобылицы из табунов пустоши Богоц. Но неожиданно в селекционную работу вмешались турки, покорившие Венгрию в средние века. Если пару столетий подряд вывозить из страны первых красавиц для гаремов султана, пашей и визирей, то никакой генофонд не выдержит. И даже сам дьявол не поможет. Поэтому, когда по бульварам Будапешта дефилирует умопомрачительная особа с точеной фигуркой и стройными ножками, – это почти наверняка окажется иностранка.

Если же вышеупомянутая бестия крутит хвостом в районе отеля «Дуна-Интерконтиненталь», на проспекте Ракоци или улице Ваци, то ее родина, скорее всего, Украина, Россия или Белоруссия. Теперь они в свою очередь экспортируют наложниц для европейских борделей.

Как и всякое другое, – это правило имеет исключения. Но обладательница роскошных ног и всего, что к ним прилагалось, культурно отдыхавшая в ресторане «Столетие», исключением как раз не была. Хотя по паспорту – настоящему, как и ее венгерское гражданство, – именовалась Пиланго Рохани.

Фамилией Рохани с ней поделился вечно пьяный и навек влюбленный скрипач, встреченный ею однажды в подземном переходе под проспектом Ракоци и с тех пор так и терзающий свой инструмент у нее под ухом.

А вот имя, ее второе, и теперь уже настоящее до гроба имя, придумал мокнувший сейчас под февральским дождем на улице Пештибарнабаш мужчина. Среди скуластых, картинно усатых красавцев венгров он выделялся невзрачной наружностью.

Сколько воды утекло с тех пор в Дунае! Теперь ему уже под шестьдесят. А ей прилично за тридцать…

И вдруг в русском сердце венгерской подданной что-то шевельнулось, расправило крылья, обдало теплом (возможно, тому причиной была еще и стопка крепчайшей настойки «Уникум», наложившаяся на бессонную ночь). Резво спрыгнула она с высокого стула, выбежала под дождь, как была, – в символической своей кофтюльке и юбке, чья длина была обратно пропорциональна цене.

Пять минут спустя Коряпышев и Рохани уже сидели за угловым столиком в пустом по-утреннему ресторане. Кроме них здесь было всего несколько человек. Один – поджарый, темный костюм, черная рубашка с открытым воротом фасона «бодигард», острые скулы и острый взгляд, которым он уколол Коряпышева, – вознамерился было сесть рядом.

Рохани остановила парня решительным движением, не без гордости объяснив, что Стефан – телохранитель. Его наняла страховая компания, когда варьете «Семь вождей» застраховало ноги госпожи Рохани на миллион форинтов.

– Каждую? – не удержался Коряпышев, заодно используя мотивированный повод обозреть чудо природы в непосредственной близости. Выше колен ноги, чтоб не сказать ляжки, на утонченный вкус были чуть полноваты. Но Коряпышев, слава богу, был мужиком нормальной российской ориентации. Почему и остался доволен увиденным.

– Обе, – чуть взгрустнула женщина. – Они утверждают, будто настоящую цену имеет только комплект. О! Светозар Петрович, поговорите с ними так, как вы умеете. Пусть перепишут свой противный контракт! А я в долгу не останусь…

– Времена не те. Страна тоже фактически другая. Да и я уже не тот, – честно признал Коряпышев, провожая взглядом поджарого красавца Стефана, который уселся за соседний столик.

Да, сейчас время молодых. Вот скинуть бы лет пяток…

С огорчения Коряпышев попросил себе пол-деци [4] черешневой палинки [5] . Рохани возразила, что по случаю встречи они выпьют по матросскому фречу [6] , а затем к цыплятам в паприке возьмут «Токай» девяносто девятого года, когда в Венгрии был хороший урожай винограда.

Заказ официанту сделал Коряпышев. Ибо выяснилось, что Рохани так и не сподобилась выучить венгерский.

– Да на черта он мне сдался, этот птичий щебет? Немецкий кое-как со школы помню. В магазинах все «спикают по-инглишу», спасибо вам, что заставили выучить. А мужики… – она бесшабашно тряхнула гривой каштановых волос, которые странно контрастировали с темно-синими глазами, – мужики понимают без слов. Хотя мне с ними говорить абсолютно не о чем. Да и незачем теперь. Не то, что было раньше! Хотя…

Коряпышеву послышались в голосе женщины ностальгические нотки. Что же, она действительно умела разговорить любого мужика. Иностранные языки при этом были совершенно ни к чему. Переводчиц, чтобы расшифровать запись с намагниченной проволоки спецтехники, хватало.

Да, они неплохо поработали вместе! А венгерский, как все языки финно-угорской группы, не то что без пол-деци – без пол-литра не осилишь. Не зря за него контрразведчику Коряпышеву в свое время доплачивали тридцать процентов от оклада, тогда как английский тянул всего на десять.

С другой стороны, приняв на борт три-четыре «деци» забористой силва-палинки, она же сливянка, с трудом произнесешь «Секешвехервар». А для русских офицеров Южной группы войск в Венгрии, застуканных на употреблении спиртных напитков, имя этого венгерского городка было тестом на трезвость.

Выговорил – молодец, служи и дальше радуйся заграничной жизни. Не сумел – получи взыскание. Самым строгим из всех возможных был не выговор, даже не служебное несоответствие или понижение в должности и звании. Нет, ночным кошмаром советского офицера, служившего в Группе войск, считалось досрочное откомандирование на родину.

«Чудище, обло, огромно, стозевно и лаяй…», – вроде бы так в далеком XVIII веке характеризовал Российское государство писатель-диссидент Радищев. Как ни смешно, за прошедшие столетия оно ничуть не изменилось. Но каким бы ни было это чудище, подполковник Коряпышев до конца оставался его верным псом. Даже после того, как получил пинок под зад.

Хмурый официант в подобии гусарского ментика наконец-то принес два стаканчика с золотистым фречем. Ром добавил свою нотку в цвета и запахи ресторана. Даже звуки скрипки стали менее пронзительными.

– За тебя, – сказал Коряпышев.

– За нас! – уточнила сидевшая напротив женщина.

Красивая, по-особому холеная, увешанная золотыми побрякушками… Но и сейчас Коряпышев узнавал в ней прежние черты бесшабашной сестрички из военного госпиталя Южной группы войск.

Бесшабашной и безбашенной, что она тут же блистательно и подтвердила:

– Теперь меня зовут Пиланго.

Коряпышев едва не подавился ромом. Ведь это был ее оперативный псевдоним! И хотя кроме нескольких человек его никто не знал, не стоило бы так рисковать!

Вместе с тем, Коряпышев испытывал гордость. По сравнению с тем парнем из античности, который смастерил себе подругу из слоновой кости, а потом ее оживил, – его звали, кажется, Пигмалион, скромный офицер Управления военной контрразведки ЮГВ, совершил нечто большее. Он вылепил эту женщину из того, что было (а исходным материалом служила далеко не благородная слоновая кость!), вдохнул в ее жизнь смысл, а вот теперь, оказывается, еще дал ей новое имя.

Ну чем не Пигмалион? Пигмалион и Пиланго.

Коряпышев ощутил, как возвращается к нему былой кураж. И глаза Пиланго тоже блестели. В них отражались две светлые точки – пламя горящей на столе свечи в бокале.

Пиланго тоже была готова. Готова опять начать опасную игру.

Так ночная бабочка летит на пламя свечи. А Пиланго по-венгерски и есть бабочка.

2. Бюстгальтер как объект дисциплинарной практики

Дождь за окном еще моросил, но день становился ощутимо светлее.

Коряпышев подумал, что телевизионщикам из питерской компании НТК – «Независимые телекоммуникации», с которыми он жил в одной гостинице, – повезет. Скорее всего, они таки сумеют подняться на воздушном шаре, арендованном еще вчера. Приглашали и Коряпышева. Но с утра зарядил дождь, старт отложили – и он решил прогуляться по городу.

Вообще же международная фиеста воздушных шаров, на которую был командирован Коряпышев одной солидной газетой как знаток Венгрии и одновременно – всего, что летает, – начнется завтра. Общий старт – с бывшего военного аэродрома под Матиашфельдом.

В этом предместье Будапешта когда-то, – в необозримом далеке, в прошлом веке, тысячелетии, и даже в прошлой исторической эпохе – был штаб Южной группы войск. У контрольно-пропускного пункта яростно кипели страсти по поводу иностранного военного присутствия в независимой и уже не социалистической Венгрии. Именно на митингах Венгерского демократического форума родилась тогда крылатая фраза, адресованная «Ивану-оккупанту»: «Чемодан – вокзал – Россия!». А весь Будапешт был заклеен плакатами с изображением жирного генеральского затылка, проштампованного надписью: «Прощай, товарищ!»

Ведущие газеты каждую неделю публиковали сводки, сколько эшелонов с солдатами и техникой уже выведено, сколько войск осталось и как губительно они влияют на экологию своими тактическими учениями, ночными полетами и даже только одним присутствием на священной мадьярской земле, залитой ими кровью в 1956 году [7] .

Венгерский парламент требовал от командующего ЮГВ ускорить вывод войск. Парламент же европейский, у которого всегда свербит в известном месте, прислал на вывод войск своего достойнейшего представителя – порнозвезду Илону Сталкер.

Ну, Илонка, та хоть была своим человеком в Венгрии. И не чужим для российских спецслужб. По слухам, которые ходили по городу шпионов, – Будапешту, ее рабочий псевдоним – Красотка, завербована еще КГБ, передана на связь в разведцентр ГРУ по странам Центральной Европы.

Кстати, она тоже сделала свой оперативный псевдоним еще и сценическим – Чичолина. По-венгерски – Красотка.

На одном из банкетов коллеги познакомили с ней Коряпышева. Выпили на брудершафт, и Чичолина наградила Коряпышева сочным поцелуем и фотографией с автографом.

С женой потом долго пришлось объясняться. Дочка же, напротив, была в восторге, и прикнопила в своей комнате фотографию Чичолины в ее обычном наряде – свадебной фате и длинных белых перчатках. Остальные предметы туалета, по мнению Чичолины, не являлись обязательными для депутата Европарламента.

Но ни жена, ни дочь, и уж тем более Чичолина ничего, естественно, не знали о конфиденциальном источнике подполковника Коряпышева по кличке Пиланго. Кстати, та могла дать венгерской Красотке сто очков вперед по всем параметрам. А главное она, Пиланго, медсестра и одновременно начинающая путанка, любила родину. Настолько, что согласилась работать с военной контррразведкой на патриотической основе. Правда, для начала разговора Коряпышеву пришлось задержать ее с поличным на контрабанде.

После задушевного разговора с контрразведчиком у Светланы, то есть уже «Пиланго», больше не стало проблем как с таможней, так и с родным главврачом военного госпиталя, настойчиво склонявшим подчиненную ему по службе девушку к взаимности. А Коряпышев приобрел источник информации в такой среде, куда простого подполковника и на пушечный выстрел не подпустили бы.

Ночная бабочка Пиланго, расправив свои пестрые крылышки под надежным крылом контрразведки, взлетела высоко. Теперь она встречалась с дипломатами и бизнесменами, ненароком влетела в богемный круг, начала выступать в стриптизе и так вспорхнула еще выше – в фешенебельные номера отелей «Форум» и «Дуна-Интерконтиненталь». А в тех местах уже водились птицы совсем высокого полета – вплоть до нефтяных шейхов.

Впрочем, столь далеко – до аравийских песков – аппетиты контрразведки Южной группы войск не простирались. Зато туда простирались интересы нарождавшегося криминального российского бизнеса, а Южная группа войск оказалась просто на дороге. Просто на пути в те края, где жили шейхи и на пальмах росли доллары.

Первое сообщение принес на своих легких крылышках все тот же ночной мотылек Пиланго.

Начальником Управления военной контрразведки ЮГВ был в то время отчаянный полковник, вернувшийся из Афганистана с двумя «боевиками» [8] . Поэтому он не «спал на должности», как его предшественник, а рыл землю, чтобы успеть получить генерала до вывода войск. Взрослый, казалось бы, человек, он забыл незыблемый принцип спецслужб всех времен и народов: за безделье только пожурят, за излишнюю прыть – снимут голову.

И полковник Калужный дал добро на разработку дела, получившего название «Хомяки».

Кодовое название родилось, когда Коряпышев увидел фотографию мужика, у которого Пиланго выудила первичную информацию: голова тыковкой, щеки шире ушей и даже плеч, между прочим, с трудом проходивших в дверь. Его звали Карел. Здоровенный такой бугай с застывшим на лице умильным выражением, появлявшимся у всякого, кого Пиланго удостаивала своего внимания.

Карел и стоявшие за ним и над ним люди такого внимания, безусловно, заслуживали. За жаркие ночи на смятых простынях Карел платил информацией, а не только долларами и форинтами. Так Коряпышев узнал об «Антее».

Это было достойное дитя перестройки. Ублюдок горбачевской эпохи. Первенец капитализма в России, с самого верха получивший право внешнеэкономической деятельности и вдруг высунувший хищную мордочку в Будапеште.

Поэтому его учредителями могли быть только люди из высшей партийной и военной иерархии. Причем такого ранга, что запросто сумели бы организовать экспорт не только турбореактивных авиационных двигателей, о чем проболтался Карел, но даже самой Царь-пушки. Пока же ограничивались простейшей воровской комбинацией: отправляя за рубеж десять двигателей (военно-промышленный комплекс еще работал в полную силу), в документах указывали всего один. Девять шли налево по бросовой для Запада, но лакомой для кооператоров цене.

На аэродроме Южной группы войск груз, доставляемый самолетами ВТА [9] , встречал Карел. Пока до стоянки добирались венгерские таможенники, девять двигателей – по пятьсот тысяч долларов каждый – таинственным образом исчезали с борта и из поля зрения контролирующих органов.

Очередной самолет с контрабандой прилетал в субботу. Причем ожидалась рекордная партия. Для ее доставки теневые боссы «Антея» задействовали даже «Мрию» – самый большой самолет в мире, построенный в единственном экземпляре для военно-космических нужд.

Коряпышев доложил полковнику Калужному свой план торжественной встречи груза. План был прост как гвоздь. Коряпышев первым поднимается на борт самолета и остается там до прибытия венгерской таможни. Контрабанда документируется. Застигнутый врасплох Карел прижат в угол и дает показания на своих партнеров из «Антея». То-то будет приятно узнать их имена. Ведь не студентка же Реймерс и доцент Елизбарашвили, числившиеся владельцами кооператива с валютным счетом, проворачивали такие операции!

Ну а дальше…

– Дальше я получаю лампасы, а тебе посылаю досрочно на полковника, – предвкушал начальник Управления военной контрразведки. – А еще мы уроем этих педрил из ка-пэ-эс-эс! Блин, сколько я часов отпотел на партсобраниях!

Коряпышев на партсобраниях, – если только не его очередь была каяться в грехах, обещая к следующему собранию устранить все недостатки до единого, – преимущественно спал, как и все нормальные члены КПСС. А вот накануне встречи самолета не мог сомкнуть глаз. Лишь под утро забылся тревожным сном. И виделось ему чудище – «обло, огромно, стозевно и лаяй».

Циклопических размеров Ан-225 «Мрия», оглушая пригород Будапешта ревом шести движков, приземлился на аэродроме Южной группы войск под Матиашфельдом ровно в десять тридцать. И это было единственное, что свершилось в тот день по плану. Дальше планы всех участников событий затрещали по швам, и, перетасовавшись в неслыханную мозаику, привели к громкому международному скандалу.

Началось с того, что экипаж «Мрии» всячески препятствовал законному стремлению Коряпышева подняться на борт. А это шесть человек! И в дополнение к своему служебному удостоверению подполковнику пришлось достать пистолет.

Потом машина с венгерскими таможенниками, направляемая доблестным прапорщиком из военной автоинспекции, почему-то добрых полчаса кружила вокруг стоянки и все никак не могла ее найти. В результате первыми к финишу прибыли два военных грузовика с забрызганными грязью номерами, и на борт по трапу бодро поднялся Карел с улыбкой до ушей.

Но не один, а с генералом, у которого на вышитых погонах звезд было в два раза больше, чем на скромных погонах контрразведчика.

Коряпышеву пришлось мгновенно спрятать пистолет. Отойти от огромных ящиков, занимавших две трети грузового отсека. И пятиться дальше от разъяренного звездоносца, пока в спину не уперся ствол.

Ствол 100-миллиметровой противотанковой пушки МТ-12. Она же – «Рапира», в то время еще засекреченная.

Да, «Антей» втихомолку приторговывал еще и оружием из необъятных арсеналов Российской армии! На борту оказались не только артиллерийские системы, но и ящики с «калашами» в заводской смазке.

Кажется, для генерала это было таким же сюрпризом, как и для венгерских таможенников, наконец-то появившихся на борту в сопровождении полковника Калужного. Тогда как единственный, кто не испытал удивления при виде этого арсенала, а именно любвеобильный Карел, в поднявшейся суматохе без проблем слинял. С аэродрома, из Будапешта и Венгрии.

Когда бы не венгерские таможенники, все, разумеется, обошлось бы. Мало ли было украдено, продано, списано военного имущества во время бегства – простите – вывода российских войск из Европы. А тут всего пара-тройка пушек. Автоматы вообще не считаем. Мелочи…

Но чертовы венгры! Они все слили прессе. Тем более, пролет огромного транспортного самолета над Будапештом засняли несколько телекомпаний.

По городу – а Будапешт город не только шпионов, но и слухов – моментально пролетело известие, что в Москве – военный переворот. Президент Ельцин повешен на зубцах Кремлевской стены. А большой самолет русские прислали за венгерским правительством. Которое решили арестовать и в лучших традициях жанра вывезти в Румынию, что уже было успешно проделано ими в 1956 году.

Чтобы успокоить общественное мнение, потребовалось специальное заявление российского правительства. В нем сообщалось об ускоренном выводе из Европы войск Южной и других групп войск и одобрялось объединение Германии. Баланс сил был нарушен. Третья мировая война проиграна, так и не начавшись.

Коряпышев до сих пор ощущал свою вину перед солдатами и офицерами, которые выходили по ускоренному графику, выгружаясь из эшелонов прямо в чистое поле – на неподготовленные площадки. Неважно, что он сам тогда возглавил список.

После дипломатических нот последовал «разбор полетов» на местном уровне. Начальник Управления военной контрразведки ЮГВ полковник Калужный предстал перед Чрезвычайным и Полномочным послом России в Венгерской республике. Впоследствии он считал удачей, что из здания посольства на улице Байза он не вышел подполковником.

Генералом он так тогда и не стал. Жаловаться не мог – дело тонкое, начальству виднее, кто достоин, а кто рылом не вышел. Или, в данном случае, кто совал свое рыло куда не следовало.

С Коряпышевым так поступить не могли. Напротив, за успешную реализацию оперативного дела «Хомяки» он был поощрен именными часами «Командирские» – жутким дефицитом в то лихое время. Причем ему достался редкостный экземпляр, – с пальмами, скрещенными мачете и американским флагом на циферблате. В Штатах такие часы тоже разбирали как горячие гамбургеры, по двадцать долларов за штуку, ведь они были выпущены в честь операции «Буря в пустыне», проведенной американскими войсками в том же 1991 году против Ирака.

Шагая вечером домой по военному городку в легком подпитии, он размышлял над странным парадоксом: почему российского офицера награждают часами, посвященными успешной операции вооруженных сил извечного потенциального противника?

А было уже тепло, весна набирала силу, последняя весна Южной группы войск. Навстречу попадались легкомысленные парочки. Причем женщины явно забыли приказ, под страхом досрочного откомандирования запрещавший членам семей военнослужащих появляться в местах дислокации войск без бюстгальтеров.

Приказ был отдан пару лет назад новым командующим Южной группы войск, прибывшим из Забайкалья и пораженным открывшейся ему картиной проникновения западного образа жизни в быт отдельных семей офицеров, прапорщиков и служащих Советской армии, щеголявших в футболках на голое тело.

– Я их научу, как размахивать сиськами перед личным составом! – горячился командующий, не подумав, что те, кому адресовался строгий документ, и сами уже прекрасно освоили это искусство, не нуждаясь в генеральских подсказках.

Приказ был отдан сгоряча и без учета климатических особенностей, – впоследствии командующий посмеивался над ним. Но не отменил, поскольку отмена отданных приказов и распоряжений негативно влияет на состояние воинской дисциплины.

Дома Коряпышев встретила подозрительная тишина. Тишина, нарушаемая всхлипываниями дочери, которые доносились из-за закрытой двери ее комнаты, и звуками раздираемой в клочья бумаги, летевшими с кухни. Там боевая подруга контрразведчика с холодной яростью драла глянцевый плакат с голой Чичолиной. Из ее монолога (жены, а не Чичолины, уже практически расчлененной) Коряпышев узнал, что его дочь, воспитанная на дурном примере отца – бабника и алкоголика, – была задержана военным патрулем, когда возвращалась с волейбольной площадки в футболке, под которой не просматривался бюстгальтер. А в благодатном южном климате девочки расцветали рано…

За нарушение дочерью приказа командующего подполковник Коряпышев был досрочно откомандирован из Южной группы войск. На сборы в таких случаях отводится 24 часа. Этого времени едва хватило, чтобы собраться и заказать контейнер.

Но первым делом он уничтожил рабочее дело конфиденциального источника – Пиланго.

3. Миллион сперматозоидов в минуту

– Тэшшейк, паранчони! [10] – голос официанта, неожиданно прозвучавший над самым ухом, вернул Коряпышева к действительности. Вопреки обыкновению, она не вызывала отрицательных эмоций. Напротив, представленная бутылкой «Токая» в плетеной подставке и жареными цыплятами с огромным количеством картофеля и паприки, она, эта действительность, звала на подвиги.

Как-то: заказать еще стаканчик матросского фреча, погладить Пиланго по круглой коленке, чего он прежде никогда себе не позволял, и действительно разобраться с ее страховкой. Поговорить с козлами, которые недооценивают ее ножки.

Официант разлил вино по бокалам. Их звон перекрыл звуки жалобно скулившей скрипки.

– Ейгешейгедре! [11] – сказал Коряпышев.

– И вам того же, – кивнула Пиланго головой, обнаруживая все же некоторые познания в области «птичьего щебета», как пару минут назад невысоко оценила язык великого венгерского поэта Шандора Петефи. – Хорошего здоровья и чтобы девушки любили! Как там Россия?

– Без тебя там стало на одну красивую женщину меньше, – ступил Коряпышев на опасную и не слишком ему знакомую стезю флирта. Одно дело сыпать комплиментами в рамках оперативной работы с прицелом на вербовку, и совсем другое – в личных эгоистических целях.

– Почему это на одну? – вдруг сварливо осведомилась Пиланго. – Уже могла бы нарожать штук пять девчонок вам, мужикам, на погибель.

Коряпышев согласился, что для российских парней это было бы гораздо лучше, чем тупо загибаться от водки, стрессов и наркоты.

– Еще у вас там криминальный беспредел, – напомнила Пиланго. – Тут про это все уши прожужжали. Говорят, у вас по сто человек в день убивают только в Москве. Правда?

– У нас, Светлана! Ведь ты же русская, – с непонятной гордостью вполголоса произнес Коряпышев.

По патетике сцена напоминала знаменитые кадры из «Семнадцати мгновений весны», где Штирлиц-Тихонов встречается в кафе с женой.

И Светлана-Пиланго, залпом выпившая перед этим еще бокал вина просто так, без тоста, вдруг откликнулась с нешуточной страстью:

– Да! Да! И мы с вами поможем родине поднять рождаемость!

– В смысле? – переспросил Коряпышев, конспективно напомнив Пиланго, что в Москве у него на руках и без того две неработающие женщины – жена и дочь, имеющая ясную перспективу так и остаться старой девой. Поэтому на серьезные отношения вряд ли стоит рассчитывать.

– Все это ерунда! Главное, чтобы у мужика был стержень, – резонно отметила Пиланго, вместе со стулом придвигаясь к Коряпышеву. – А у вас стержень есть – вы же рискуете жизнью, вернувшись сюда после той истории, ведь правда?

Коряпышев неопределенно пожал плечами. После «той истории» у родины украли столько миллионов и миллиардов, что про дело «Антея» все давно забыли. Хотя в Венгрии, возможно, и помнят.

– Обнимите меня, – сказала Пиланго, оглянувшись вокруг с заговорщицким выражением, – чтобы все было естественно, как сами учили. А я вам что-то шепну на ушко!

– Лучше скажи просто так, – посоветовал Коряпышев, – а то как раз и привлечем внимание. Твой Стефан курит уже третью сигарету подряд. Если я тебя еще и обнимать начну, его мадьярское сердце может не выдержать.

– А мое сердце не выдерживает, что какие-то козлы вывезли из России секретную установку. Уже! Условное обозначение, я запомнила, я все запомнила – СГН! – громко произнесла Пиланго, забыв, что обещала только шепнуть.

В результате ее зловещий шепот заглушил даже пиликанье скрипки.

Коряпышев посмотрел на Стефана. Тот быстро опустил глаза. Коряпышев понял, что телохранитель знает родной язык своей подопечной.

Пиланго, утратившая оперативные навыки, не заметила, что между мужчинами проскочила искорка – предвестник пожара.

– Надо это дело перекурить, – сказала она своим обычным деловым тоном.

– Надо, – машинально согласился Коряпышев. Про установку СГН он прежде ничего не слышал, но это и не удивительно – снял погоны десять лет назад. Тем приятнее будет по возвращении заглянуть к коллегам с известием, что у них из-под носа опять увели секретную военную технику – в достоверности сообщения Пиланго он пока не усомнился. Ее информация всегда подтверждалась.

Пиланго достала из сумочки золотой портсигар с алмазным сердечком, начиненный крепчайшими сигаретами «Житан».

– Ты знаешь ТТХ [12] этой СГН? – не удержался Коряпышев от вопроса, чтобы понять, о чем речь. От сигареты он тоже не удержался, с наслаждением затянувшись табачным дымком с незнакомым привкусом. Но уже в следующую секунду горло перехватило. Нет, не от дыма. От непринужденного ответа Пиланго на вопрос о тактико-технических характеристиках неведомой установки.

– Миллион сперматозоидов в минуту. Или миллиард. Тот мужик хвалился, что теперь весь генофонд России у них в руках.

Дело принимало интересный оборот. Особенно учитывая национальный проект по увеличению рождаемости. А тут весь генофонд нации уже за рубежом!

– Как, ты говоришь, называется эта хреновина?

– Это не я. Это он мне так сказал. Установка СГН – не знаю, как расшифровать.

– Если аббревиатура на русском языке, то «ГН» – конечно, генофонд, – вслух подумал Коряпышев.

– Тогда «С» – секретный! – обрадовалась Пиланго. – Вроде, эту штуку в Петербурге сварганили, а сюда продали за пять миллионов евро, – сказала Пиланго.

– Может быть, форинтов? – усомнился Коряпышев.

– Нет, я такие вещи не путаю! – отрезала Пиланго.

– А как у вас об этой установке разговор зашел?

– Ну он мне предложил… Словом, это неважно, что он мне предложил, главное, что я ему предложила поостыть. Пускай идет к цыганкам с Келети [13] . Вот тут он и стал задвигать про эту СГН. Мол, он тоже участник эксперимента, и его живчики не абы что, а супертема. Но я все равно не согласилась, Светозар Петрович, вы не думайте.

Пиланго неожиданно покраснела, и это стало вторым удивительным открытием для Коряпышева за это утро.

Первым же было то, что он не забыл острый вкус оперативной работы. Пьянящий этот вкус вернулся к нему вместе с глотком рома и затяжкой табака, внушительными прелестями Пиланго и звуками плачущей скрипки. И неважно, что это всего лишь красивые декорации, – некоторые полагают ненадежной декорацией и саму земную жизнь. Главное, что среди этих декораций, на этой сцене, ты и режиссер, и актер, и сам Господь Бог, ненадолго залезший в шкуру опера, чтобы парой шахматных ходов вернуть в этот мир порядок и справедливость.

– И что, крутой был мужик? – продолжил Коряпышев разведопрос, одновременно соображая, в каком бы тихом укромном местечке его завершить. Отсюда явно надо сниматься. Предварительно избавившись от Стефана.

– Не то чтобы слишком крутой. Скорей, подкрученный, – продемонстрировала Пиланго свое близкое знакомство с живым русским языком. – Уже не шестерка, еще не туз. Стефана какой-то приятель. Запал на меня во время выступления… Но вот бабки у него действительно крутые! Были у него… Ха!

Пиланго усмехнулась, влажно блеснули ее крепкие белые зубы. «Такой девчонке палец в рот не клади!» – подумал Коряпышев, тоже усмехнувшись, но – про себя, как его некогда учили в Высшей школе Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР.

– А знаете, кто это все организовал? Ну, экспорт, продажу… Скажу – упадете и не встанете! Один наш старый знакомый…

– Да нет, пускай я лучше встану, а упадут и не встанут эти козлы, – ответил Коряпышев, действительно поднимаясь. У него уже изрядно шумело в ушах после вина и рома с газировкой и организм настойчиво подсказывал, что давно пора сбросить давление в системе. – Подробности потом, а пока здесь ставим точку.

– И куда пойдем? – сразу поняла намерение своего бывшего куратора Пиланго.

Не слыша звуков скрипки, Коряпышев оглянулся, и не зря. Прямо за его спиной оказался скрипач, переставший терзучить свой инструмент, зато со стопкой силва-палинки. Из-под спутанных волос на Коряпышева уставился большой глаз такого же, как силва-палинка, фиолетового цвета.

– Решим, – сказал Коряпышев. – Вернусь через минуту.

Пиланго кивнула головой и вдруг рассмеялась – бесшабашно, искренне, от души. Как-то очень по-русски:

– Ну, до чего ж уроды эти доценты с кандидатами! Ученые, мать их женщина! Ага, им бы только собачек мучить! Ведь лучшая установка для сохранения этого, ну как его, генофонда, это – я!

Заявление было смелое. Но Коряпышев готов был под ним подписаться, хотя помнил, что конфиденциальный источник «Пиланго» всегда имел склонность к преувеличениям. Впрочем, это общая черта всех женщин-агентов.

А вот буква «С» в аббревиатуре СГН означает, пожалуй, не «секретный», а «сохранение».

Точно, все пляшет: установка СГН – «Установка сохранения генофонда нации».

Скрипач ударил смычком по струнам, и мелодия «Чардаша» как порох вспыхнула под навесным потолком ресторана «Столетие».

Коряпышев прошел коротким коридором и толкнул дверь мужского туалета. Мелодия «Чардаша» была слышна и здесь. Коряпышеву казалось, что струя изгибается в такт с ней, словно завороженная змея индийского факира.

А потом скрипка замолчала, напоследок захрипев как живая.

Или, скорее, как умирающая.

Глава вторая

Жить хотят все, но не у всех получается

1. Поутру фреч ударяет в голову… табуреткой

На мгновение ему показалось, что ошибся дверью. Да, просто ошибся дверью (хотя из коридора вела всего одна дверь) и попал в другой зал ресторана, где не было ни Пиланго со Стефаном, ни цыгана с «Чардашем». Посетители тоже куда-то исчезли, и в полутьме неяркого освещения все столики издевательски скалились на Коряпышева белоснежно-крахмальными скатертями.

Ни на одном из них не горела свечка. А где же та, которую они зажгли вместе с Пиланго?

Коряпышева прошибло по́том. Холодным потом, цыганским. Что за черт, может быть он действительно капитально дал маху? Не сейчас, а вообще. Ошибся страной, временем, а не только дверью?

Но уже в следующую секунду подполковник запаса Светозар Коряпышев отчетливо вспомнил свои былые экскурсии по злачным местам Будапешта. Среди них ресторан «Столетие» на улице Пештибарнабаш – ведь не случайно же ноги занесли его сюда с утра пораньше – занимал почетное место. Коряпышев даже прикидывал использовать его как место явочное, но отказался от этой идеи, потому что следующим домом по улице был полицейский участок. А для большинства людей, с которыми он предполагал здесь встречаться, полиция являлась изначально враждебным учреждением.

Таким образом, топографию ресторана Коряпышев изучал по-серьезному. Здесь не было даже другого выхода, не то что второго зала. Но тогда, тогда…

Тогда правы доктора, которые утверждают, будто в первую очередь алкоголь бьет по башке, и пьяница мочится нейронами собственного головного мозга.

Что Коряпышев с успехом и проделал несколько минут назад.

Было тихо. Шаги отчетливо звучали в тишине, когда он подошел к столику у окна. Еще пять минут назад они сидели здесь с Пиланго. Сейчас об этом ничего не напоминало. Все было так и не так. Скатерть хранила первозданную свежесть и не разгладившиеся складки. Голова шла кругом. Помутненное фречем сознание посылало отчаянный SOS. Где сон, где явь? А была ли Пиланго вообще?

Чистая пепельница. Фитиль свечи в стеклянной вазочке не тронут пламенем.

Рядом на столе лежали спички. Не коробка – маленькая книжечка с дюжиной картонных спичек. Обычный сувенир – глянцевая обложка с видом горы Геллерт, откуда достославные предки нынешних мадьяр спустили одноименного святого, предварительно заколотив его в бочку, утыканную изнутри гвоздями. После этого спуска неудачливый миссионер был причислен к лику святых, – правда, через сотню лет. А дикие мадьяры обратили свой взор к Христу.

Коряпышев открыл книжечку и увидел, что двух спичек с края не хватает. Это был капитальный прокол тех, кто затеял смену декораций. Первой спичкой Коряпышев зажег свечу, когда они с Пиланго сели за этот стол. Второй – сигарету Пиланго, а потом еще успел раскурить свою, хотя коротенькая спичка обжигала пальцы.

Теперь все стало на свои места. Волдырь на месте ожога подтверждал, что все это Коряпышеву не снится. Но если так, то…

Не успел Коряпышев по-настоящему испугаться, сообразив, в какую историю завели его ножки в миллион форинтов, как подошел официант. Гусарский ментик был знаком, а вот рожа – нет, не та была физиономия, хотя и так же оснащенная усами.

– Что господин желает? – спросил халдей по-немецки, на правильном «хох-дойче», которому учат в университетах, но на котором не говорят настоящие немцы.

– Господин желает знать, где дама, только что сидевшая за этим столиком? – в лоб спросил Коряпышев по-венгерски. Язык, орошенный ромом и двумя бокалами «Токая», ни разу не запнулся даже на послелогах.

Официант скроил понимающую улыбочку:

– Это все фреч, господин. Поутру он сразу ударяет в голову. Газированная вода, господин, содержит углекислоту и алкоголь быстро попадает в кровь. Один стаканчик забирает, как целая бутылка. Зато завтра вы проснетесь со свежей головой… Подать вам кофе?

Официант продолжал говорить по-немецки. Тем самым он не признавал за Коряпышевым права разбираться в национальных напитках. И одновременно подвергал сомнению сказанное им о якобы сидевшей за столиком госпоже.

Вот паразит! Но идея насчет кофе была позитивной. Только пить его однозначно не стоило, пока не выяснится до конца, что за спектакль здесь происходит, и какая роль в нем отведена Коряпышеву – скромному корреспонденту российской газеты, который приехал в Будапешт на фиесту воздушных шаров.

Всего-то навсего!

– Хорошо, я согласен на капучино. Только пусть его принесет официант, который брал заказ вначале. Хочу с ним поговорить.

Что же касается роли Пиланго в этой инсценировке…

Нет, Коряпышев не хотел думать о ней плохо!

В баре пронзительно зашипел пар – это готовили для него капучино. Коряпышев встал и направился к стойке. Во-первых, он хотел понаблюдать за процессом, во-вторых, оттуда было ближе к выходу. В-третьих, его вело туда шестое чувство – проснувшееся оперское чутье.

Если бы оно дремало, мирно свернувшись калачиком, для всех – и Коряпышева в первую очередь – было бы гораздо лучше. А так к нему наперерез засеменил второй, с «хох-дойчем», официант:

– Несу! Я уже несу ваш кофе, уважаемый!

– Ну и неси себе на здоровье, – буркнул Коряпышев, на ходу меняя планы. – Я хочу купить сигарет.

– Я принесу и сигареты, – крахмальной грудью и золотыми шнурами гусарского ментика преградил дорогу официант.

– Какие?

– Любые. Какие захотите. Для наших посетителей… бесплатно! – явно соврал халдей.

– А я и сам еще не знаю, какие захочу, – честно ответил на это Коряпышев, отодвигая фальшивого гусара с дороги.

Это было не слишком трудно – тот был на голову ниже и килограммов на пятьдесят легче. А вот со швейцаром, напоминавшим доблестных российских генералов комплекцией и фуражкой с высоченной тульей, – с ним бы Коряпышев не хотел толкаться животами.

Впрочем, и тот повел себя достаточно корректно: просто заслонил широкой спиной входную дверь. А уж вы сами думайте, уважаемый, для чего. Может быть, обычай такой есть в ресторане «Столетие», чтобы гостям не досаждал сквозняк. А может, и для того, чтобы некоторые излишне прыткие гости не спешили бы покинуть сей гостеприимный кров без согласия хозяев.

Но – «Думай не думай, Светозар, царем не будешь!», – как говаривал Коряпышеву один симпатичный поляк в немецком гастштетте «Уголок крон-принца». Назад дороги теперь не было. Только вперед.

– Пожалуйста, «Житан»! – сказал Коряпышев барменше, которая с отвращением на прыщавом лице готовила ему кофе за стойкой бара.

Ответом Коряпышеву была тишина. Только пар шипел рассерженной кошкой, взбивая шапку над краем кофейной чашки.

Коряпышев взгромоздился на высокий табурет. Это был тот самый, на котором восседала Пиланго, когда он заметил ее с улицы. Кажется, гладкая бордовая кожа еще хранила тепло ее внушительных филейных частей. Круп-п-п-пная все же женщина госпожа Пиланго Рохани! Трудно ей, должно быть, в этой карликовой стране, где, сидя в баре ресторана, легко можно попросить огонька у прохожего на тротуаре!

Привстав, Коряпышев протянул руку к полочке с сигаретами. Раз ему их не дают – он возьмет сам. Плоскую коробочку «Житан» с танцовщицей в пышной юбке.

И тут он увидел ботинок. Лакированный ботинок, который высовывался из-под стойки, причем нагло торчал вверх острым носом. Перегнувшись через стойку, Коряпышев узрел и второй.

Лакированные штиблеты не сами собой пришли сюда, чтобы хлебнуть силва-палинки. Напротив, они явились вместе с хозяином, обожавшим сей напиток цыган и поэтов местного андеграунда. И он сам был тут же собственной персоной. Лежал навзничь, вытянувшись во весь ростом с руками по швам, будто на строевом смотре. Строевом смотре, где парад принимала смерть, потому что с такой дырой в груди – кровь уже запеклась, схватившись коркой на крахмальной манишке – с такой дырой в груди не выжить даже цыгану, у которого сто жизней. Как у кошки.

Коряпышев успел еще подумать, что и ему не помешал бы аналогичный запасец, раз уж пошла такая пьянка, а потом на него обрушилась тьма. И тоже не сама по себе, а вместе с ударом по затылку. Подтвердившим, кстати, слова официанта, что по утрам фреч сильно бьет по голове. Но не табуреткой же!

2. Праправнучка Дракулы

Очнулся Коряпышев от запаха табачного дыма. Дымок сладко щекотал ноздри, вызывая в памяти золотой портсигар Пиланго и ее саму – на высоком табурете у стойки бара с ногой, закинутой за ногу.

Он осторожно открыл глаза. И тут же поспешил их зажмурить, в ужасе обнаружив напротив жуткого монстра в полицейской форме с погонами фендриха [14] . Монстр был женского рода, но догадаться об этом позволяли только накрашенные ногти невероятной длины. В остальном – короткая стрижка, отглаженный и плоский на груди китель, сигарета, по-мужски стиснутая острыми кривыми зубами, – это был сотрудник обожаемого начальством типа: без пола, возраста и видимых слабостей.

Про себя Коряпышев ничего подобного сказать не мог. Напротив, с особым огорчением сознавал, что именно слабость к аппетитным женским ножкам, вину и сигаретам (та самая скользкая дорожка, от которой юношество предостерегают еще в школе) привела его в это помещение камерного типа, сковала руки стальными браслетами и усадила напротив прапорщицы с острыми зубами и ногтями.

Брр! Тем более Коряпышев вспомнил, что граф Влад Цепеш, больше известный как Дракула, был подданным Австро-Венгрии, следовательно, по роду вампирской службы, мог иметь здесь массу родственников по крови, – таких же злобных вампиров, как он сам. Утешало только, что время вампиров еще не пробило – часы на стене показывали только половину второго.

Вампирша перехватила его взгляд на часы.

– Господин элезредаш! [15] – услышал Коряпышев ее голос, бывший, в отличие от внешности, на редкость приятным. – Господин элезредаш!

Коряпышев едва не купился, дернувшись в кресле, но подполковником, к которому обращалась праправнучка Дракулы, был, естественно, не он. За спиной хлопнула дверь – и вошел тот самый «элезредаш», которого призывала вампирша с ангельским голоском.

Коряпышев вспомнил, что в венгерской полиции каждому следователю положен секретарь, дабы дипломированный специалист не тратил время на бумажную волокиту, а мог бы подумать, выстроить стратегию и тактику допросов. Теперь ему предстояло испытать все преимущества зарубежной системы на собственной шкуре.

Пока вампирша готовила к работе ноутбук, у Коряпышева оставалось несколько минут, чтобы сообразить, откуда растут ноги всей этой дикой, нелепой истории. И по всем прикидкам выходило, что ноги растут – от ушей. Но отнюдь не от розовых ушек Пиланго, а от ушей Стефана, который подслушал их разговор. Или же от «ушей» электронных, внедренных в бокал со свечой, либо просто под столешницу. Да мало ли других удобных мест! Он, установивший не один десяток «закладок», знал это не понаслышке.

Но вот чьи это были «уши»? Какой спецслужбы, или какой ОПГ? [16]

Больше времени на логические построения – какими бы поверхностными они ни были – Коряпышеву не дали. Хотя его паспорт лежал перед вампиршей на столе, они начали, как положено, с установочных данных.

– Гражданство?

– Россия. И как гражданин России я…

– Свое заявление вы сделаете потом. Имя, фамилия?

– Коряпышев Светозар, – ответил он, памятуя, что венгры первой всегда называют фамилию.

– Цель прибытия в страну?

– Участие в фиесте воздушных шаров.

– В качестве?

– В качестве журналиста.

– Где и когда вы познакомились с Рохани Иштваном?

– Не знаю такого.

– А знаком ли вам этот предмет? – спросил, наконец-то выходя из-за спины Коряпышева, следователь. Это был плотный мужчина с прокуренными седыми усами, цветом лица напоминавший цвет национального венгерского достояния – красного перца. Двумя пальцами он держал за уголок пластиковый пакет с большим складным ножом.

– Нет.

– Тоже нет. Хорошо. Так и запишем… – кивнул головой следователь и неожиданно сменил тему: – А где вы, уважаемый, столь хорошо выучили венгерский язык?

Коряпышев уже понимал, что влип по полной, но пока находится не в службе контрразведки, а в обычном полицейском участке, и, скорее всего, именно том самом, который примыкает к ресторану «Столетие». Наверняка здешние менты не один раз за день туда забегают: чашка кофе, рюмка палинки, стаканчик фреча. Так устанавливаются неформальные отношения, благодаря которым Коряпышев проделал обратный путь: из ресторана – в участок, где на него сейчас и повесят убийство скрипача.

Но вопрос о языке был вопросом не полицейского, а уже контрразведчика, и при первых же словах этого вопроса Коряпышев постарался изобразить на лице туповатое выражение (честно признать, это не потребовало больших усилий).

– Филологический факультет Ленинградского университета, – сказал он на автомате, припомнив «легенду» (да никогда и не забывал, так глубоко внедрилась в подкорку), которую использовал, работая с венграми. – Финно-угорское отделение.

– Правда?

– Да. Вторая группа.

– Крови? – встрепенулась вампирша в мундире прапорщика, отрываясь от клавиатуры ноутбука.

«На самом деле между вампиром и прапорщиком действительно много общего», – неожиданно подумал Коряпышев, но вслух сказал: – Вторая учебная группа.

– У кого что болит… – усмехнулся следователь. – Не суетись, Марика. Сходи лучше в технический отдел, узнай, что там у них со сканером. Нашему гостю уже пора «сыграть на фортепьяно».

– В техническом отделе сейчас обеденный перерыв.

– Все равно сходи к ним, – в голосе седоусого зазвенел металл гусарской сабли. – Дождись и позвони сюда, когда они будут готовы снять отпечатки пальцев.

– Поронч! [17] – Марика дисциплинированно вытянулась «во фрунт», и Коряпышев некстати подумал, что как раз в Венгрии российская установка для сохранения генофонда была бы как нельзя более кстати, чтобы хоть чуток улучшить породу.

Когда дверь за прапорщиком с лязгом захлопнулась, следователь первым делом снял с запястий Коряпышева стальные браслеты. Потом на полную громкость включил стоящий в углу антикварный ламповый радиоприемник марки «Тисса».

В камере зазвучал мягкий баритон Шандора Дороньи, известного венгерского эстрадного певца старшего поколения. Того самого, к которому принадлежали Коряпышев и седоусый следак венгерской полиции. В прежние времена он уже давно бы грел пузо на Балатоне. А теперь будет мантулить до шестидесяти пяти…

Тот, словно подслушав, постучал по полированной деке приемника:

– Мой старый товарищ! Вместе с ним уйдем на пенсию. А вы уже сняли погоны?

– Какие еще погоны? – простодушно спросил Коряпышев.

– Не стройте из себя невинную овечку. Маленькая ложь рождает большое недоверие.

– Но я, правда…

– Вы еще скажите, что и в самом деле заканчивали какой-то там университет.

– Проверьте!

– Не стану и трудиться. Может, и заканчивали. Но только венгерский, уважаемый, вы учили не там. Кстати, это прекрасно известно нам обоим!

Коряпышев никогда не умел до конца справляться с вазомоторными реакциями. Кровь бросилась в лицо так, будто бетонные стены камеры излучали не казенный холодок, а чистейший ультрафиолет.

Седоусый следак был прав на все сто! Действительно, язык Коряпышев изучал в Будапеште, в спецгруппе Венгерской военной академии имени Зриньи. Тогда это считалось нормальным для советского офицера. Венгерская Народная Республика входила в Варшавский договор. Первый секретарь ЦК ВСРП Янош Кадар был верным другом советского народа (еще бы! – ведь он прекрасно помнил, что в 1956 году прибыл из провинциального Цегледа в Будапешт, где добивали последних «контриков», под броней советского танка!).

– Да, – продолжал между тем настырный венгр, прохаживаясь по камере, – наш прекрасный язык вы осваивали в военной академии, где тогда учился и я – на факультете командного состава Рабочей милиции! И как-то на зачете по огневой подготовке мы с вами стояли на одном рубеже! Не верю, чтобы вы забыли ту историю с мишенями!

Коряпышев, чья голова шла кругом уже не от матросского фреча, но от удара по макушке и дикого перепада событий, вместившихся всего в несколько часов, – присвистнул. Да, теперь он вспомнил тот день в тире, зачетные стрельбы из пистолета и того слушателя в форме Рабочей милиции!

Рабочая милиция – это был вооруженный отряд Венгерской социалистической рабочей партии. Вооруженный в буквальном смысле – от пистолетов ТТ до бронетранспортеров. Подразделения Рабочей милиции были на каждом предприятии Венгерской Народной Республики, во всех учреждениях и сельскохозяйственных кооперативах, школах и университетах. Это была структура, созданная после событий 1956 года, напоминавшая иезуитский орден и спецслужбу одновременно.

На командных должностях там были самые отмороженно-преданные идеям коммунизма. Или самые прожженные карьеристы, ловкие хитрецы. Для продвижения по карьерной лестнице требовалось академическое образование. Поэтому и встретились однажды на зачете по огневой подготовке Коряпышев и сухощавый паренек в очках с толстыми стеклами.

После трех пристрелочных выстрелов в его мишени не оказалось ни одной пробоины. Перед тремя зачетными лейтенант Рабочей милиции выругался: «Ну все, теперь точно вышибут! Я уже который раз пересдаю! Сегодня у меня последняя попытка…»

Коряпышеву стало жаль парня и он предложил: «Стреляй по моей мишени, как бог на душу положит. А я в твоей дырок наделаю, будет тебе зачет!»

Нехитрый фокус удался. Йожеф Этвеш – Коряпышев вспомнил его имя и даже фамилию – получил так необходимый ему зачет. И они после занятий славно обмыли это дело…

Коряпышев потер запястья, занемевшие от стальных браслетов:

– Тебя трудно узнать, Йожка!

– Да уж, сорок кило я прибавил точно. И лет прошло… Сколько? Десятка два?

– Около того. А где твои очки?

– Там же, где и Рабочая милиция, – без сожаления ответил Этвеш. – В мусорной корзине. С возрастом, если ты заметил, проявляется дальнозоркость. А у меня была близорукость. Плюс съел минус!

Венгр сграбастал Светозара, обдав запахом одеколона и все той же палинки:

– Надо бы отметить, но у нас с тобой нет сейчас на это времени, элвтарш! [18] Ты влип в гнилую историю, поверь мне!

– Верю. Хотя не очень понимаю…

– Я тоже не понимаю. Но почему-то убежден: на рукоятке этого ножа найдутся отпечатки твоих пальчиков! Откуда ты знаешь Пиланго?

– Она-то здесь при чем? – не отвечая, Коряпышев отпасовал вопрос обратно.

Все по науке, как учили. Только он забыл, что у них с Этвешем были одни учителя.

– Ну да, – хлопнул тот себя по багровой лысине. – Конечно, как я сразу-то не догадался! Ведь нынешний секс-символ Будапешта вообще-то русского происхождения. И более того, являлся в свое время служащей Советской армии! Медсестрой, кажется. Да?

Коряпышев пожал плечами. Бессмысленно опровергать очевидное.

По радио Шандор Дороньи пел о любви.

– И алый цветок в твоих черных локонах, как золотая монетка в голубых волнах Дуная! – повторил Этвеш слова припева и ухмыльнулся: – Чушь какая! Цветы, монетка… Не говоря уже о том, что волны Дуная последние пятьдесят лет чисто желтого цвета. Да, это чушь – для иностранца!

– Для меня это не чушь, а метафора, – возразил Коряпышев. – Образ…

– Правильно, образ чистой любви! И в таких передержках – вся душа венгра. Чистая и нежная как… крылья бабочки!

Завершив тираду, Этвеш перешел к действиям, неординарным для следователя, ведущего дело об убийстве. А именно – закрыл на внутреннюю задвижку дверь, вытащил из заднего кармана брюк складной нож, протер чистой салфеткой и без колебаний заменил им тот, что бултыхался в кровавом пакете. Орудие убийства он осторожно завернул в свой платок и спрятал в сейф.

С хладнокровием прожженного коррупционера подменив вещественные доказательства, он пробормотал в усы, но так, чтобы Коряпышев услышал:

– Пускай покуда полежит… Для моего спокойствия… До твоего отъезда…

Коряпышев сглотнул – опять вазомоторика! – и спросил:

– Так, значит, фамилия убитого была Рохани?

– Именно.

– И… кому он помешал?

– Кто знает? Возможно, в его дурной башке появились неправильные мысли. Может быть, он что-то возомнил о себе… Ведь по документам он и значился мужем несравненной Пиланго. Цыган-скрипач…

Коряпышев вспомнил, как резко оборвалась мелодия скрипки. Этот цыган наверняка любил Пиланго. Не исключено, кинулся ей помочь, когда Пиланго уводили из ресторана люди, не хотевшие продолжения ее встречи с Коряпышевым.

А где тогда был Стефан? Ее хваленый телохранитель? Телохранитель, или – надзиратель?

Вопросы. Одни вопросы без ответов. А вот его старого знакомца Йожку Этвеша они, похоже, не мучили.

– Покручу ресторанщиков с полгодика, а там и закрою это дело, – сказал он, доставая из сейфа пузатую бутылку «Уникума» и две стопки синего хрусталя. – Потерпи немного. Вернется Марика, откатаем пальчики, оформим протокол твоего допроса как свидетеля, и – здравствуй, свобода! Вот за нее и выпьем.

– Кесенем сейпен, элезредаш! [19] – проникновенно сказал Коряпышев, все еще не веря, что все закончится так просто. Или, напротив, все закручено так сложно.

Этвеш опрокинул стопку и расчесал усы специальной щеточкой:

– Не стоит думать обо мне лучше, чем я того заслуживаю. Мне, скажем так, поступило предложение… приземлить некоего иностранного гражданина на три-четыре недели. Я не знаю, чем ты так досадил серьезным людям, и знать не хочу!

– Пойми, я и сам этого не знаю!

– Я уже сказал, меня это не касается. И я ведь не знал, что встречу старого знакомого. Но сразу после первого предложения мне было сделано второе.

Коряпышев подался вперед:

– Кем?

– Одной гражданкой нашей независимой республики. Хорошо тебе известной. И вот от этого второго я уж точно не мог отказаться! Всех денег не заработаешь, элвтарш! И на закате будешь вспоминать не то, как выглядит жирный урод Франклин на стодолларовой бумажке, а женщин, которых любил.

Коряпышев ощутил острый укол ревности. Чертов мадьяр! А тот закончил и вовсе поэтическим пассажем:

– Да, в тот неизбежный миг, когда кончаются патроны. В сумерках душевной маяты…

Прервав себя на полуслове, он выудил из заднего кармана брюк («Склад у него там, что ли?» – подумал Коряпышев.) золотой портсигар, открыл крышку и плотоядно втянул запах сигарет.

…– Чертов фетишист, – пробормотал Коряпышев, полчаса спустя выходивший из участка на улицу, все еще не веря удаче. Хотя не везение следовало благодарить, а – Пиланго! Ведь у Этвеша был ее золотой портсигар с алмазной подковой. А у самой Пиланго золотым оказалось ее любвеобильное сердце.

Но как ей удалось передать портсигар Этвешу? И где сейчас она сама?

Вопросы. Как всегда, вопросы без ответов.

Коряпышев надеялся, что пока никто не укоротил ее слишком длинный язычок, проболтавшийся о таинственной установке по сохранению генофонда нации. Теперь уже было абсолютно очевидно, что все дело в ней, этой самой установке…

В первом же попавшемся на улице трафике [20] он купил себе венгерский нож, очень похожий на испанскую наваху: с изящной тонкой рукоятью, обложенной рогом, узким кованым лезвием. Такой же точно, каким был убит цыган-скрипач по фамилии Рохани.

Сегодня у Коряпышева уже были две неожиданные встречи. Венгрия – страна маленькая, и не ясно, кто еще из старых знакомых окажется на его пути.

В дополнение к ножу Коряпышев взял пачку сигарет «Житан», которые курила Пиланго. Некое шестое или седьмое чувство подсказывало отставному, а теперь вроде и снова призванному на службу подполковнику из контрразведки, что сейчас не тот момент, когда нужно думать о вреде курения.

Минздрав можно оставить побоку. А вот весь опыт прежней службы предупреждал Коряпышева, что его здоровью грозит не табак, а люди, выложившие нехилую горку тугриков за непонятную хреновину, вывезенную из Города трех революций Санкт-Ленинбурга…

3. Как «рубить хвосты», чтобы оставить козлов с рогами

Наружное наблюдение организуется по-разному. В зависимости от решаемых задач и квалификации объекта, оно бывает встречным, параллельным, комбинированным, агрессивным. Последнее, когда «топтуны» и не скрывают своих намерений, имеет целью нажим на психику «клиента», провоцируя на неосмотрительные поступки. И нередко завершается задержанием.

Именно такая бесцеремонная «наружка» села на хвост Светозару Коряпышеву, когда тот вышел из магазина. Пока он двигался по узкой Пештибарнабаш, до краев заполненной туристами в этот послеобеденный час, двое парней в коротких кожанках ограничивались визуальным контактом. Но стоило только нырнуть в метро, как они оказались в нескольких шагах. Прилипли к спине как жевательная резинка и только ухмылялись, когда Коряпышев, обернувшись, в упор разглядывал их.

На мгновение у Коряпышева мелькнула шальная мысль – уйти на свой старый проверочный маршрут. Память сохранила его в мельчайших деталях. Он вспомнил даже бронзовую собаку, которую всегда гладил по лапе, проходя мимо, – и ощущение холодной бронзы, чуть скользкой на ощупь, будто намыленной, передалось руке.

И вернуло душе бодрость.

Черт возьми, не он ли несколько последних перед пенсией лет преподавал в одном из центров подготовки СВР? Дисциплины были специфические – от минно-взрывного дела до искусства «рубить хвосты». Он не знал, пригодились кому-нибудь его рекомендации по изготовлению взрывчатки и взрывателей из самых безобидных, на первый взгляд, компонентов, главным из которых почти всегда выступал презерватив. Но вот уходить от слежки надо уметь каждому разведчику. С одним из них, Вадимом Токмаковым из Питерского управления финансовой разведки, он перезванивался по праздникам до сих пор. Тому была особая причина, о которой он не хотел говорить до поры – до времени. Но теперь обязательно скажет, вот только вернется домой.

Только вернется домой…

Да, Коряпышев легко мог доехать сейчас до Келети, оторваться от «наружки» в закоулках вокзала, в путанице окрестных тупичков и переулков. Он мог бы оставить этих козлов с носом, или, точнее говоря, с рогами, а уж потом двигать в посольство.

Но это значило бы потерять время, притом без особого смысла. Ведь он шел не на конспиративную встречу, а в официальное учреждение – посольство Российской Федерации в Венгерской Республике. А время было дорого, – судя по тому, как оперативно действовала противоположная сторона.

Коряпышев бросил взгляд на часы – половина третьего, пресс-атташе еще должен быть на месте. Можно ему соврать, будто узнал про установку СГН в ходе журналистского расследования. А еще лучше, если выйдет застать военного атташе или его помощника. Им установка по сохранению генофонда, пожалуй, не в тему, но с военными все-таки надежнее. Здоровый армейский консерватизм (или маразм, что в данном случае не имело значения) сохранил в атташате четкую систему регистрации сообщений – с учетными карточками, ответственными, контрольными сроками.

Коряпышев сел в вагон желтой линии метрополитена и через несколько остановок вышел на станции «Хешек-тер» («Площадь героев»). Отсюда до посольства было минут десять неторопливой ходьбы. Но тут его новые «друзья», неотступно следовавшие за ним, получили подкрепление. Словно из-под земли, – да так оно и было, они тоже вышли из «подземки» – появились еще двое. И один из этих двоих был Коряпышеву хорошо знаком – Стефан!

– Привет, дружище! Это ты заварил всю кашу?

Стефан – гордый – не ответил. Он молча стоял на пути Коряпышева вместе со здоровенным амбалом, на которого в здешних магазинах не нашлось подходящей одежды – из рукавов куртки торчали здоровенные ручищи, поросшие густой рыжеватой шерстью. Коряпышеву предельно ясен стал замысел «наружки» – не пустить его к посольству! Двое впереди, двое сзади, они взяли его в «коробочку», оттесняя в сторону Варош-лигет – центрального городского парка.

Будапешт – не Москва или Питер, по которым в надежде по легкому срубить деньжат патрулируют, бродят, разъезжают на служебных машинах сотни «ментов». Полицейского в форме здесь увидеть труднее, чем трубочиста. И, следовательно, рассчитывать на помощь с этой стороны Коряпышев не мог. Да и глупо было бы искать помощи у полицейских, проведя два часа в кутузке по подозрению в убийстве!

Пробиваться силой? Тоже не вариант. Тогда точно вернешься в участок – теперь уже за хулиганку, и десяток свидетелей подтвердят, что маленький, плотный, лысоватый мужик первым затеял драку.

Коряпышев гордо повернулся на каблуках и пошел в противоположную посольству сторону – через площадь Героев к городскому парку. В этом ему не чинили никаких препятствий. Над макушками черных, пока безлиственных деревьев рисовался силуэт псевдоготического замка с причудливыми башенками, крытыми позеленелой медью. А на уровне куполов, или чуть ниже, Коряпышев заметил улыбающуюся мордочку Микки-Мауса на красно-синем фоне, и в его голове родилась безумная идея.

Хотя не более безумная, чем установка по сохранению генофонда. Чем дальше, тем яснее становилось Коряпышеву, что при тотальном снижении рождаемости и продолжительности жизни в России – 134-е место в мире, – эта хреновина имеет стратегическое значение. Не больше, не меньше. И если он хочет, чтобы Провидение в лице этой самой установки послало ему внуков, то сейчас он, старый армейский контрразведчик, должен и сам немного поработать на Провидение. И Россию.

Четко взяв курс на купола и Микки-Мауса, Коряпышев прибавил шаг. Державшая «коробочку» «наружка» отреагировала спокойно. Они шли по аллее парка к катку с искусственным льдом, расположенному у стен замка. Лед был искусственным, замок, претендовавший на Средневековье, был построен всего лишь в прошлом веке, и в нем никогда не жили рыцари, а квартировал только сельскохозяйственный музей. Да и сама эта страна – всего-то маленький плевок на карте Европы, – чем она была по сравнению с Россией? На чем держалась сотни лет и, в частности, последнюю сотню – сплошную череду войн и революций?

И, задавая себе этот вопрос, Коряпышев ответил: на гордости! Мадьярском гусарском гоноре, что сродни польскому шляхетскому и которого так не хватает спивающимся российским мужичкам. Тогда зачем им наши гены?

Но тут же вспомнил страшилку Монику из полицейского участка, последствия турецкой селекционной работы, и решил что нет, нужны им наши гены, наши красивые и неглупые женщины!

И тут как раз одна из них замаячила за деревьями прямо по курсу – журналистка Маша Груздева из европейского бюро телекомпании «Независимые телекоммуникации». В ярком оранжевом комбинезоне она стояла на фоне воздушного шара с мордочкой Микки-Мауса и наговаривала текст в камеру. Ее, в смысле камеру, держал маленький, лысый, кривоногий сатир по имени Дим Димыч, с которым вчера Коряпышев усидел бутылку «Чивас ригал» в номере гостиницы «Лигет».

Площадка была оцеплена тросом с маленькими американскими флажками. Наземная обслуга укладывала в корзину парашюты, подвешивала мешочки с песком.

– …Вместе с нами увидите с воздуха жемчужину европейского зодчества! – донес порыв ветра до Коряпышева голос журналистки.

Красный шар, подогреваемый выплесками хищного пламени из бензиновой горелки, рвался в небо. Пилот в оранжевом комбинезоне и шлеме регулировал пламя. Шар удерживал трос, закрепленный в причальном стальном башмаке. Достаточно повернуть рычаг, похожий на запятую, поставленную красными чернилами.

Дожидаясь, пока Маша Груздева запишет свой текст, Коряпышев купил в киоске знаменитое будапештское мороженое. Смешно, но амбал из «наружки» последовал его примеру. Стефан – профессиональный человек – стал эмоционально объяснять ему, что так не поступают, остальные члены бригады подтянулись к ним поближе.

Никогда не делайте замечания подчиненным в ходе оперативного мероприятия! Секунда, – и Коряпышев нырнул под тросы оцепления. Ему наперерез рванул здоровенный негр из наземного персонала, но закончившая работу Маша приветственно помахала Коряпышеву рукой:

– Йо напот киванок [21] , Светозар Петрович! Решили воспользоваться нашим приглашением?

– И вы не представляете себе, Маша, с какой огромной благодарностью! Только давайте поторопимся, в Будапеште погода меняется быстро.

– Я уже готова. Это Дим Димыч со своей камерой…

– Что Дим Димыч? Дим Димыч родился готовым! Лезь в корзинку, Светозар, врежем вискарика на высоте в тысячу метров!

Коряпышева не надо было приглашать дважды. Перебрасывая ногу через борт корзины, он с удовлетворением заметил, что кофейнолицые орлы из наземной команды «Микки-Мауса» объясняют его непрошеному эскорту основные принципы внешней и внутренней американской политики с помощью бейсбольных бит.

4. Припев за тебя споет ветер

Последний раз Коряпышев поднимался в небо на воздушном шаре лет тридцать назад. Но память об этом сохранил на всю жизнь. Было раннее августовское утро. Над сизой от росы площадкой приземления плыл легкий туман, а чуть выше покачивался аэростат, вдруг показавшийся похожим на слона.

Коряпышев забрался в корзину, и подъем начался.

Было очень тихо. С земли отчетливо доносились все звуки – скрип разматываемого троса в барабане лебедки (аэростат был привязным, обратно с высоты его подтягивали вниз с помощью лебедки), лай боевого Жучка, голоса курсантов, ожидавших своей очереди совершить прыжок с парашютом. Напротив Коряпышева на узкой скамеечке – инструктор с рукой на тормозном рычаге. Двухместная корзина скрипела и раскачивалась, холодок забирался под комбинезон, надетый на голое тело, и шершавил кожу.

И не только холодок… Сначала страх был маленьким, и ничего не стоило его придушить. Но с каждым метром подъема раздвигался горизонт, и вместе с ним под ложечкой креп и ширился страх. От небывалой, дух захватывающей высоты Светозара отделяла только дверца в гондоле, и вот настала та паскудная минута, когда потребовалось ее открыть и шагнуть вниз.

Щелкнул карабин вытяжной стропы. «Пошел!» – услышал Коряпышев голос инструктора, в которого с первого занятия втрескалась вся группа, – молодую, сильную, отважную. Ее звали Елена. Белобрысыми кудряшками и чуть глуповатым выражением лица она напоминала Мерилин Монро в только что разрешенном к показу фильме «В джазе только девушки».

«Пошел!»

Но как пойти, когда ноги – ватные, задница приклеилась к скамейке, в глазах – темно. И никакие кудряшки на тебя не действуют, тем более, что убраны под тугой шлемофон.

«Ты меня подводишь! Из-за тебя я не сдам Ленинский зачет!»

Куда там! Руки только крепче впились в борт корзины.

И тогда инструктор применила к курсанту Коряпышеву неординарный воспитательный прием. Ее пальцы неожиданно скользнули в просторную ширинку десантного комбинезона, расторопно отыскали в семейных трусах достоинство будущего парашютиста: «Вроде, ты мужик, а приссал хуже бабы!»

После этого – хоть в омут головой!

Когда парашют раскрылся, Коряпышев испытывал ни с чем не сравнимое ощущение, от которого хочется петь и делать глупости. И не только оттого, что преодолел страх.

В стороне за очередным покорителем воздушного океана опускался аэростат. Елена помахала ему рукой. Светозар понял, почему у этого инструктора никогда не бывало «отказников».

С тех пор прыжки с парашютом и вообще встречи с небом действовали на него возбуждающе.

Вот и сейчас. Под ним разворачивалась, переливаясь разноцветьем красок, радуя глаз изяществом шпилей и округлостью куполов, панорама одного из красивейших городов мира. Над ним легко, без натужного рева моторов, уходила в небо и несла их корзину легчайшая шелковая оболочка. Рядом с ним была девушка, отчасти напоминавшая Елену, а ее оператор уже вытащил из кармана кожаной куртки плоскую металлическую флягу. Много ли нужно человеку для счастья?

– А что это были за люди, там, внизу? – журналистка разрушила идиллию бестактным вопросом. – По-моему, они за вами гнались.

– И у меня сложилось такое впечатление, – не стал врать Коряпышев. – Я тут провожу одно расследование… Журналистское.

– Филолог в штатском, – не преминул вставить свои пять копеек, или форинтов, учитывая местный колорит, Дим Димыч. – Ну, по десять капель?

– Лучше по пятнадцать, – скорректировал Коряпышев, промокая пот, обильно выступивший на лысине. Это выходили фреч, «токай», пьянящий дым сигарет Пиланго.

Но, к сожалению, дурь осталась и опять звала на подвиги. Коряпышев вспомнил, какой вой подняла демократическая пресса тогда, десять лет назад, по поводу «Антея». Именно гласность (забытое словечко), а не материалы контрразведки, подсекла «Антей» на корню.

– Согласен поделиться информацией, – сказал он, опрокидывая в рот те действительно пятнадцать капель, которые содержались в крышке фляги. – Речь идет о контрабанде уникального оборудования. Под угрозой стратегические интересы России. Но только – чур, без самодеятельности! Сначала я должен буду переговорить с… филологами в штатском.

– Ой, Светозар Петрович, какой вы классный мэн! – воскликнула Маша и даже чмокнула его в лысину от полноты чувств, притиснув к борту корзины своим неслабым бюстом так, что пилот всполошился и залопотал по-английски, чтобы господа журналисты вели себя сдержаннее. – Конечно, мы без вас ни шагу! Все будет под вашим контролем! Исключительно!

Коряпышев не стал объяснять энергичной особе, что под исключительным контролем держит ситуацию только Всевышний, к владениям которого воздушный шар с каждой минутой поднимался все ближе. Они держали курс по ветру, а ветер медленно относил шар в сторону горы Геллерт. Внизу клинком, выхваченным из ножен, блеснул под солнцем Дунай. А Белварош – Белый город – оправдывал свое название, выделяясь внизу ярким пятном.

И опять Коряпышев оказался не прав со своей сдержанностью! Молодых нужно учить, но и старым проспиртованным пням полезно не заноситься слишком высоко – в прямом смысле этого слова. Потому что чем выше залетишь, тем больнее окажется падать!

Вертолет обозначился в небе черной звенящей каплей, и эта капля катилась прямиком к воздушному шару с улыбающейся мордочкой Микки-Мауса. Коряпышев подумал, что скоро хитрому мышу станет не до смеха. Ему станет совсем грустно. Точь-в-точь как одному старому контрразведчику, понявшему, что его песенка спета. Осталось, быть может, только несколько слов. А припев за тебя споет ветер. Ветер, свистящий в ушах.

Коряпышев отобрал у Дим Димыча видеокамеру и навел ее на винтокрылую машину. Он твердо знал, что полеты над городом разрешены только полиции и машинам «Аэрокаритас» – воздушной «скорой помощи». Но приближенный объективом видеокамеры вертолет «Хьюз» не имел опознавательных знаков этих служб. Его черный фюзеляж украшали лишь несколько цифр и – для поднятия настроения – акула с разинутой пастью.

До встречи венгерской акулы с американским мышонком оставалось несколько минут. Впрочем, предметом ее плотоядных устремлений был вовсе не мистер Маус, а подполковник Коряпышев. Однако сгоряча ребятки могут угробить всех, хотя нужен им только он один – носитель информации, которую, во чтобы то ни стало, нужно зарыть. Закопать в землю на три метра, чтобы не торчали уши и не осталось никаких следов.

А все это еще раз неопровержимо подтверждало – установка для сохранения генофонда нации действительно существует.

Коряпышев понял, что у него только один путь, если не хочет подводить журналюг и дебила-америкоса, взявшего их в этот полет.

– Слушай, Маша, а еще лучше – записывайте меня на камеру, пока есть время. Я узнал… а источник проверенный, что в Венгрию из Петербурга на днях была отправлена установка для сохранения генофонда нации. Ее разработали в одном из питерских НИИ, в каком – я не знаю. Но мне известен адрес получателя – улица Бечи, 22, город Дорог…

Коряпышев перевел дух. Нельзя, чтобы с вертолета заметили, что камера пишет его. Впрочем, он уже все сказал. Дал все отправные точки, которые сообщила ему Пиланго. Говорить больше не о чем. Оставалось одно, последнее…

Коряпышев скинул пальто и привычно ловко накинул лямки парашюта. Центральный замок, ножные обхваты… Все понятно и просто. Может, он сумеет ускользнуть и на этот раз. Надо прыгать затяжным, открыв парашют метрах в семидесяти над землей. Тогда они не сумеют ничего сделать. А на земле снова поиграть в прятки.

Черный «Хьюз» пластал воздух лопастями метрах в четырехстах. И примерно столько же было до земли, так что выдергивать кольцо надо через три-четыре секунды.

– Если мне не повезет, доведите это дело до конца. Отдайте информацию хорошему оперу – там, в России. И передайте ей поклон! – сказал он, переваливаясь через борт корзины под лепет америкоса, словно обожравшегося поп-корна.

Освобожденный от восьмидесяти кило коряпышевского веса, шар рванулся вверх, а Коряпышев, согласно закону земного тяготения, засвистел вниз с ускорением 9,8 метра в секунду. Падая вниз спиной, он последний раз увидел морду гнусного американского мыша на фоне своих ботинок (хорошая привычка – иметь ботинки на шнурках, иначе бы их сорвало потоком воздуха).

Коряпышев начал разворачиваться, чтобы лечь на поток и видеть приближение земли, но тут неведомая сила грубо и резко вздернула его за шиворот. Это открылся купол парашюта, пришпилив контрразведчика посреди голубого небосклона над горой Геллерт. Он понял, что сработал автомат открытия парашюта, парашюта, рассчитанного на неподготовленных людей.

И тут же из-за спины, в крутом развороте, словно был действительно акулой, вывернулся «Хьюз» без опознавательных знаков. Да они и не требовались. Когда вертолет завис метрах в пятидесяти, Коряпышев увидел в проеме откатившейся двери бесстрастное лицо Стефана – телохранителя Пиланго. А потом его сменил стрелок.

Выстрелов Коряпышев не услышал. Их и не должно было быть слышно – автоматическая винтовка АУГ оснащена кроме оптического прицела прибором бесшумной и беспламенной стрельбы. Зато он услышал свист пуль над головой, но не успел порадоваться промаху неизвестного стрелка.

Потому что тот не промахнулся. Очередь, как ножом, обрубила стропы с левой стороны. Купол сложился, и Коряпышев устремился к земле.

Запасного парашюта не было. Как нет ни у кого и запасной жизни, чтобы исправить то, что напортачил.

Жить хотят все, но не у всех получается.

Коряпышев падал, сжав зубы, не издав ни крика. Только над головой его трещал полусложившийся купол – так щелкает на ветру знамя.

Так хлопало на ветру знамя, укрепленное в люке БТРа, когда они входили в заштатный чешский городишко в августе 1968-го для подавления контрреволюционного мятежа. Там застрелили его друга. Теперь им предстояло встретиться, вот только неизвестно где – сразу в раю, или сначала в чистилище.

Потому что свой срок в аду они уже отбыли. Здесь, на земле.

Глава третья

Цена одной видеокассеты

1. Из истории спецслужб: «хабарик» на бортике пепельницы

Трасса Москва – Санкт-Петербург создана не для того, чтобы доставлять удовольствие водителю. Тем более трасса обледенелая. И особенно если состояние обледенелости в равной степени относится как к дорожному покрытию, так и к человеку за рулем, напряженно приникшему к лобовому стеклу.

Этим бедолагой или героем, промерзшим до костей, был Вадим Токмаков. Пейзаж, выдержанный в черно-грязно-белых тонах, не баловал разнообразием: серая лента шоссе, выбеленные не желавшим сдаваться снегом поля. Токмаков подумал: если там, за последней чертой, ждет его воздаяние по грехам, оно будет смахивать на езду по обледенелому шоссе на лысой резине в машине, где не работает печка.

Что еще не функционирует в аппарате, над чьим капотом гордо поблескивал литой олень, выяснится позже. «Волга» ГАЗ-21 досталась Вадиму от двоюродного или троюродного дяди, некогда известного оперного певца. Лет семь или десять наследство мирно ржавело в гараже на даче. Когда тетушка решилась продать то и другое, новый владелец потребовал освободить гараж от металлолома.

Так Вадим Токмаков стал счастливым обладателем автомобиля. Сейчас, в шестом часу утра, после бессонной ночи он недобрыми и не вполне цензурными словами поминал свои частнособственнические инстинкты, так и не преодоленные за время членства в пионерской организации. Будь актив построже к недостаткам члена пионерской дружины Токмакова, Вадим отказался бы от наследства и сейчас мирно дремал в теплом вагоне скорого поезда.

Но вожди ему попались мягкотелые. Не только в масштабе школьной пионерской дружины. В масштабе доживавшей последние годы империи тоже. Страну разбазарили, прежде чем Токмаков закончил юридический факультет военного института. А еще точнее, – ее разбазарили за десятки лет до его появления на свет, когда император Великой, Белой и Малой Руси, царства Польского, княжества Финляндского и прочая (какой, бишь, губернией числились тогда нынешние гордые прибалтийские государства?) Николай II совершил тяжкое должностное преступление, отрекшись от престола.

После немки Екатерины и русского помещика Столыпина (тоже, кстати, стремившегося к немецкому порядку) никогда больше не везло России с государственными деятелями… В результате после окончания юридического факультета военного института лейтенант Токмаков получил направление уже не в Комитет государственной безопасности СССР, к чему стремился курсантом, а в некое Министерство безопасности РФ, которое потом еще раз пять переименовывалось.

В питерском управлении этой аморфной организации о былом могуществе Комитета напоминали только гранитные стены Большого дома на Литейном. Задержаться в них надолго юному следователю не пришлось: в бреду демократизации следственный аппарат госбезопасности упразднили. Но к тому времени в России уже формировалась новая спецслужба – финансовая разведка…

Над полем, черно-белым, как жизнь сотрудника правоохранительных органов, прорезалась в небе полоска цвета латуни. Токмаков закурил, подумав, что в его жизни такие светлые полоски появляются все реже. Надежды угасли как спичка на ветру, иллюзии развеялись словно дым сигарет. («Курить надо меньше», – самокритично отметил Токмаков.)

Вот разве Маша… Но и с ней все было непонятно. Она была журналисткой, неверной и ветреной, как питерская погода. Сейчас она работала за границей, но вчера скинула сообщение, что завтра приезжает в отпуск на неделю.

Завтра, – это означало уже сегодня. Пока Вадим не знал, как поступить. Сначала надо доехать до Питера.

Хотя старая машина подозрительно уверенно одолевала километр за километром. Токмаков в сотый раз вспомнил Лешу Кузнецова, шофера из ГОНа [22] , двадцать лет отсидевшего за баранкой «членовоза». Теперь он возил банкира, экзотики ради купившего именно ЗИЛ брежневской поры.

– Семь верст для бешеной собаки не крюк, – философски сказал Леша Кузнецов, узнав о намерении Вадима отправиться в путешествие из Москвы в Санкт-Петербург на «Волге» оперного певца. – Аппарат я твой на крыло поставлю, а сам ты – как? Водить умеешь?

– На служебной ездил.

– Медведь на велосипеде тоже ездит. Я спрашиваю – водить?

– Ну…

– Понятно, – сказал Кузнецов, со скрежетом поднимая капот «Волги». – Все вы, молодежь, такие. «Чему-нибудь да как-нибудь». А вот в мое время…

И дядя Леша рассказал Вадиму одну историю, как он выразился, «в назидание потомкам».

…Прапорщик Кузнецов сидел за рулем бронированного ЗИЛа, когда лопнуло правое переднее колесо. Скорость была под девяносто. «Членовоз» с секретарем ЦК КПСС по идеологии в сопровождении милицейского эскорта следовал по Ленинградскому проспекту.

Леша сразу доложил о происшествии офицеру госбезопасности, сидевшему рядом на переднем сиденье. Да тот и сам почувствовал неладное по замедлившемуся ходу и едва ощутимому крену тяжелой машины. Автоматическая система подкачки колес позволяла спокойно добраться до места назначения. Но даже намек на неисправность и тень намека на угрозу для жизни охраняемого лица требовали немедленной замены машины.

Докладывать пассажиру о проколотом колесе? Ни одному из нескольких десятков сотрудников Девятого управления КГБ СССР, оперативно подключившихся к решению возникшей проблемы, такая мысль, разумеется, и в голову не пришла. Лезть к члену Политбюро с недостойными его внимания мелочами? Нет, это означало бы отрывать выдающегося деятеля партии и правительства от дум о судьбах мирового коммунистического движения. Вдобавок – бросить тень на качество изделий советской резиновой промышленности. Не говоря уже о том, что «девятка» изначально проявила подозрительную халатность, не выявив своевременно на трассе гвоздь или осколок стекла.

Нет, правда была нежелательной гостьей в машине члена Политбюро, и ей сразу дали от ворот поворот. Мгновенно были рассмотрены все объекты по пути следования. Выбор пал на детский садик, директриса которого была доверенным лицом сотрудника Девятого управления Комитета, поскольку садик находился на правительственной трассе.

Охраняемому лицу деликатно напомнили, что он проезжает мимо детского садика, личный состав которого, простите, – деточки, то есть цветы жизни, поздравляли его, товарища члена Политбюро, с годовщиной Октябрьской революции. И были бы счастливы услышать несколько слов от выдающегося марксиста-ленинца, вся жизнь которого – вдохновляющий пример, а потом и прикрепить к стенам детского учреждения мраморную доску – в честь знаменательного посещения.

– Если вы изъявите желание…

Секретарь по идеологии такое желание изъявил. Пока он общался с народом, один ЗИЛ заменили другим, мгновенно подъехавшим. Машины были похожи, как две капли воды. Последний штрих добавил сопровождавший офицер «девятки». Оглядев салон прибывшего из ГОНа ЗИЛа взглядом художника, он вовремя спохватился и бережно перенес на бортик пепельницы недокуренную сигарету, которая была оставлена в первой машине охраняемым лицом.

Так завершилась одна секретная и тщательно залегендированная операция КГБ, в которой принимал участие дядя Леша. Мемориальную же доску в честь посещения детсада членом Политбюро так и не открыли. Пока собирались, время членов пришло к концу, а теперь в том садике агентство «Вавилон» открыло курсы по подготовке манекенщиц и фотомоделей. Что характерно – возглавляет агентство все та же директриса, по-прежнему чье-то доверенное лицо.

– Оцени, какие были зубры! – назидательно поднял палец Леша Кузнецов. – Хабарик заметил и на место положил. Но… в нужный момент человека с характером не нашлось, чтобы Горбачеву по лысине настучал. А все почему? Руководящие кадры ЧК всегда назначал – ЦК. Центральный комитет ка-пэ-эс-эс. А цэковцы наших гэбэшников в душе всегда побаивались. Знали, курвы гладкие, за собой грешки. Вот и тормозили сильных мужиков.

Леха заплевал окурок дорогой сигареты, словно хабарик «Примы», и заявил:

– Ладно, поглядим, на что вы окажетесь способны, ребята! По моему разумению, нынешние власти к твоей конторе относятся так же, как прежние к Комитету госбезопасности. С одной стороны, не обойтись без вас никак. Олигарха отправить парашу понюхать или аферу какую хитрую размотать – тут вас вперед и бросают. С другой – кто вас знает, вдруг случайно раскопаете поганку…

– …про некую фирму на Каймановых островах, – продолжил его мысль Токмаков, – и по чистой случайности окажется, что троюродная бабулька какого-нибудь вице-премьера или другого бугра, крутит там бабки, забыв бессмертный наказ бессмертного Лившица, что с государством надо делиться.

– Вот-вот! Я слышал, эти офшоры вообще золотое дно!

– У нас везде золотое дно, куда ни глянь, – сказал Вадим, вспомнив свою последнюю операцию, но дядя Леша перебил:

– Прибереги для мемуаров. А еще лучше – выкинь из головы. Меньше знаешь – спокойнее спишь.

– В болоте тоже спокойно, но жить там бы я не хотел… Может, и неплохо, что не нашлось этого самого, с крутым характером? – сказал напоследок Токмаков. – А то, глядишь, сидел бы ты сейчас в том же детском садике на утреннике и гнал тюльку подрастающему поколению, каким великим мыслителем всех времен и народов был твой партайгеноссе.

– Еще не все потеряно, – ухмыльнулся Кузнецов. – Ведь подучетный элемент, народ то есть, у нас смирный и терпеливый.

Поскольку Вадим Токмаков не проявил восторга в отношении исторических деяний сотрудника «девятки», дядя Леша замкнулся и оттаял лишь через несколько дней на армейском аэродроме, залитом как каток. Здесь водители из бывшей «девятки», а ныне Федеральной службы охраны, гоняли по льду тяжелые «мерседесы», среди которых «Волга» Токмакова выглядела жалкой золушкой. За тот день на подмосковном аэродроме Вадим научился чувствовать машину, проходить крутые повороты и держать дистанцию.

Спасибо, дядя Леша, последний из могикан!

До встречи с Машей, то есть, до Петербурга, оставалось меньше ста километров, а он еще не решил: простить или нет.

2. Опасный воздух Будапешта

Под ложечкой екнуло, сердце оборвалось, она падала. Падала! Падала с огромной высоты на жесткую, комковатую, промерзшую дотла землю, и ничто не могло остановить вертикальный смертельный полет!

Впрочем, падала она не одна, а в компании маленьких и больших мохнатых хвостатых существ. Бесенята резвились среди позеленевших куполов и островерхих шпилей Средневековых церквей Будапешта, а черти покрупнее и рангом выше развлекались в антураже блестящих стеклом современных отелей, над которыми парил воздушный шар с мордочкой Микки-Мауса и закладывал боевой разворот черный «Хьюз».

Беззвучно застрочил пулемет…

Маша открыла глаза и вцепилась в подлокотники. Ну, слава Богу!

Богу и «Боингу» венгерской авиакомпании, который заходил на посадку, вовсе и не думая валиться на крыло.

Мария Груздева перевела дух. Она понимала, что ее страхи – отголосок вчерашних событий. Тогда в небе над Будапештом Маша испугаться не успела. Она была словно в прямом эфире – холодок под ложечкой, кураж, но страха нет. И когда сильный коренастый человек с необычным именем Светозар перевалился через борт корзины воздушного шара, она все еще не воспринимала всерьез его поручение.

А потом черная капля на горизонте вдруг стала вертолетом. Вертолет рассыпал частую дробь выстрелов. Парашют Коряпышева сложился – и маленькая фигурка стремительно полетела навстречу земле. Вот тогда Маша поняла: игры кончились, а видеокассета в камере Сулевы стоит человеческой жизни.

Да, такой была цена кассеты. И еще не известно, какую дань она соберет еще.

…После приземления воздушного шара Груздева и Сулева оказались в Полицейском управлении Будапешта. Там их допросили по отдельности. Но еще по дороге Маша и ее оператор решили ничего не говорить о поручении Светозара Петровича.

Переводчиком выступал седоусый краснорожий толстяк. Он явно симпатизировал Маше. Поэтому она не удивилась, когда встретила его после завершения всех формальностей у выхода из управления.

– Йожеф Этвеш, – представился тот. Крепко ухватив Машу за рукав, он вывел ее из зоны захвата видеокамер полицейского управления, и быстро заговорил, путая падежи и склонения.

По его словам, выходило, что Светозар Петрович разыскивается в Венгрии за убийство. Которого не совершал, но теперь это не имеет значения. Значение имеет жизнь российских журналистов. Если она им дорога, – а такой красивой женщине надо жить и нарожать много-много детей, – то он, Этвеш, лично довезет их до гостиницы и проводит в аэропорт.

Потому что: «Воздух Будапешта может быть для вас очень опасным».

«Как для Светозара Петровича?»

«Если он жив, я его отыщу… Тело отыщу обязательно».

Машу передернуло – она отнюдь не желала, чтобы ее тело разыскивали венгерские полицейские. Ей представлялось, что ее телу в ближайшее время найдется лучшее применение. Ведь она должна выполнить поручение Светозара Петровича!

Отъезд группы НТК был похож на бегство. Но все же журналисты успели на скорую руку отснять сюжет о фиесте воздушных шаров. В аэропорту Этвеш провел их прямо к самолету, минуя таможенный контроль и пограничный досмотр.

Когда взревели двигатели «Боинга», Маша посмотрела в иллюминатор. Йожеф Этвеш стоял у края взлетно-посадочной полосы, ветер ерошил его седые волосы. Показалось, что голову полицейского окружает серебряный нимб.

Все было хорошо, но почему-то Маша не разжимала пальцы, намертво стиснувшие подлокотники кресла, пока самолет не оторвался от бетонки…

– Дамы и господа! – прозвучало в динамиках. – Наш самолет совершает посадку в аэропорту города Санкт-Петербург. Местное время семнадцать часов двадцать минут, температура – минус шесть…

В соседнем кресле Сулева невозмутимо потягивал из фляжки, «положив с прибором», по его выражению, на все имеющиеся на данный счет ограничения. Таким образом он готовился к встрече с родиной.

И Маша не выдержала, протянула руку, в которой удобная круглая фляжечка оказалась в сей же миг.

– Правильно, – одобрил Сулева. – Надо добить последние капли буржуазного напитка. Теперь буду пить только водку.

– Пожалей печень, – посоветовала Маша.

– Еще чего! Она же, сволочь, меня не жалеет! Иногда так прихватит!..

– А ты больше пива пей.

Спрятав в карман опустошенную фляжку, Сулева пообещал неукоснительно следовать этому совету. Ему все было по фигу, все как слону дробина.

Петербург встретил съемочную группу НТК пронизывающим ветром, холодом, слякотью, морозным туманом. Как все это могло сочетаться в одном флаконе, Маша Груздева, последние полтора года работавшая в европейском корпункте телекомпании, просто не могла понять. Оставалось принять сие в качестве данности. И – не удивляться. Ведь Россия, как в один голос твердили все там, в теплых, чистых, обжитых краях – феноменальная страна, затягивающая словно наркотик.

И среди ее новых знакомых из числа иностранноподданных действительно были чудики, «подсевшие» на Россию с ее жутким климатом, скверными дорогами, ужасными законами и непредсказуемыми людьми.

Ну, людей-то Маша как раз не забывала. Не могла забыть – ведь одним из них был ее оператор Дмитрий Никодимович Сулева, именуемый в обиходе Дим Димычем. В цивилизованных Европах он постоянно напоминал ей о России – всклокоченной бороденкой, неистребимым алкогольным душком и отвращением к глаженым брюкам.

«Штаны и бабы должны быть круглыми! – изрекал он в ответ на замечания Маши, что не совсем удобно являться, в частности в Европарламент, в брюках, никогда не знавших утюга. – А этим недоноскам и педрилам и так много чести! Им мои штаны до жопы, они на тебя пялятся, аж слюнки текут!»

«Педрилы» и «недоноски», то есть политики и государственные деятели разного масштаба, судя по их готовности отвечать на самые каверзные Машины вопросы, действительно высоко ценили роль журналиста в обществе. В отличие, между прочим, от страны, где Маша родилась и собиралась жить, несмотря на попранные кланом чекистов идеалы демократии.

Яркой звездочкой она прочертила европейский небосклон и вот залетела на пару дней в родные пенаты, встретившие неласково.

Мало того что погода была мама не горюй, так еще студийная машина «…не хватает искру, падла, Левик после кризиса экономит, всех на „Газели“ пересадил, мы стараемся, пашем, а они!..»

Последняя цитата была выхвачена Машей из эмоционального монолога, присланного за ними в аэропорт «Пулково-2» шофера. И она тоже содержала типично русскую логику: люди же стараются, а результат… Что результат, когда люди стараются!

Упомянутый в тексте Левик, он же Лев Борисович Кизим, был работодателем всех троих – шофера, с остервенением крутившего ключ в замке зажигания, Сулевы, уже разжившегося где-то бутылкой пива, и Маши, замерзавшей в холодном микроавтобусе.

В отношении Маши он, в смысле Лев Борисович Кизим, кроме профессионального интереса имел еще и другие притязания. Притязания определенного свойства, Машей в общем-то уже удовлетворенные, – иначе черта с два она попала бы на теплое и хлебное местечко в европейском корпункте, в царстве демократии и либеральных ценностей.

Но продолжения Маша никак не хотела. Как, впрочем, и расставаться с Европой, только вкусив от всех ее прелестей. Так что в известном смысле они с Левой были в одинаковом положении. В положении осла, которому показали аппетитную морковку, чтобы тот двигался определенным курсом.

Но решать предстояло Маше. И не далее как через пару часов. Лева ждал ее в студии, откуда они должны были поехать в «Мексиканский ресторанчик». Маша его помнила. Там подавали куриные крылышки столь термоядерно перченые, что отведавший их привставал со стула с выпученными глазами. Еще немного – и полетит!

Маша подумала, что с нее достаточно полетов, как во сне, так и наяву! Даже получается некий перебор. И глупо не воспользоваться поводом, чтобы…

– Слушай, Дим Димыч, ты не будешь против, если я тебя покину? Чего ради нам мерзнуть тут вдвоем! Возьму тачку, и …

– Я-то не буду, – перебил Сулева. – За полгода ты мне и так надоела. Но вот шеф захочет узнать, куда ты делась. Ведь ты едешь не на студию, угадал?

Маша предпочла не вдаваться в подробности:

– Я отзвоню ему на мобильник. А на студии мы с тобой встречаемся завтра. Часиков… в …надцать, с учетом разницы в часовых поясах.

Сулева недоверчиво хмыкнул, но тоже воздержался от комментариев. Они научились понимать друг друга без слов.

Маша ехала по темному городу в клубах морозного пара и гари из выхлопных труб разномастных тачек, сплошным потоком забивших все улицы, набережные, магистрали. Скрип тормозов, глухие удары столкнувшихся машин.

Февраль. Вечер. Час пик.

Измайловский проспект переметала нескончаемая снежная поземка.

– Здесь, пожалуйста!

Такси остановилось у большого четырехэтажного дома старинной постройки, выходящего фасадами на проспект и Фонтанку.

У подъезда вырастал из снега гранитный столб коновязи. Пережив революцию и войны, ветеран напоминал, что в XVIII–XIX веках здесь были солдатские казармы и квартиры господ офицеров лейб-гвардии Измайловского полка. В одной из них, как манны небесной ждущей своего покупателя и расселения коммуналке, жил Вадим Токмаков.

Старый друг. Больше, чем друг. К которому, однако, не подходило пошлое словечко любовник. И еще меньше – молодежное бой-френд.

Проходя во двор под низковатым каменным сводом, Маша, имевшая филологическое образование, вспомнила подходящее словечко из галантного XVIII века: конфидент. Но мигом отвергла и его. В лексике, которой пользовался Вадим, конфидент могло означать только «конфиденциальный источник». Следовательно, тоже не подходило.

Войдя в забитый машинами двор, Маша сразу выкинула из головы филологические изыскания. Во дворе происходило нечто более захватывающее. Вокруг дерева за автомобильной стоянкой собралась небольшая толпа, напоминавшая кружок любителей астрономии. Люди стояли, задрав головы вверх. А там, среди переплетения черных ветвей был человек. Впрочем, сейчас он напоминал скорее паука в центре сплетенной им паутины. Паука, который неуклонно приближался по тонкой ветке к отчаянно мяукавшей белой кошке.

Маша разглядела на шее испуганной твари пышный белый бант. Рядом подвывала старушенция в потертом пальто:

– Муся, Муся, деточка, держись крепче!

– А что ж ты за ней не следила, старая ведьма? – неласково поинтересовались в толпе зевак.

– Да как у вас язык поворачивается такое говорить! Она мне единственная родная душа!

Коротко хрустнула подломившаяся ветка.

– Гляди, сорвется парень – пенсию будешь ему платить! По инвалидности.

Сверху долетел короткий смешок.

– Ой, мне и самой-то не хватает. А Муся, деточка, собаки испугалась, да как порскнет на дерево, я и не удержала. И тогда этот молодой человек…

Стоявший рядом мужичок бомжеватого вида дернул Машу за рукав дубленки:

– Слыхала, мать? Вот вы все нудите: мужики – пьяницы, а мужик взял да пожалел старуху! Высоко, блин, скользко… Уж я-то знаю – мы с корешем как-то лазили за сорочьими гнездами…

– И не стыдно вам птичьи гнезда разорять? – робко сказала хозяйка Муси. – Взрослые люди, и такое озорство.

– Чего ты гонишь, какое озорство! Бизнес называется! В сорочьих гнездах – латунь, цветные металлы, их птицы туда натаскали, сдать можно. Но сейчас я б туда и за пузырь не полез!

– А жаль – одним уродом могло стать меньше, – прокомментировал спасатель, спрыгивая на землю.

Кошка прильнула к его груди, явно не желала расставаться. Маша подумала, что на ее месте поступила бы точно так же. Дело в том, что она давно и прекрасно знала спасателя. Настолько хорошо, что от одного предвкушения его губ и рук захватило дух. Хотя, скорее, причиной был мороз и дым скверных сигарет, которыми отравлял окружающую среду ханыга, воровавший у птиц цветные металлы.

Это ж надо додуматься! Маша окончательно поняла, что она в России.

Вадим Токмаков тоже давно приметил в толпе Машу, чья оранжевая дубленка европейской выделки светилась как апельсин на снегу. Подошел и объяснил свой героический поступок:

– Привет! Как ты понимаешь, жалко мне было не бабку, а кошку. Уж если взял животное – так заботься о нем!

– Каждый из нас в ответе за тех, кого приручил, – мгновенно вспомнила Маша знаменитую фразу Сент-Экзюпери и с намеком посмотрела на Вадима своими выразительными карими глазами. В каждой тележурналистке живет нереализованная актриса. Но вздох, сопровождавший эти слова, вышел непритворным.

Однако Вадим пропустил его мимо ушей. Такой он был человек. Не человек, а оперативный сотрудник. И доброе отношение к животным определялось, скорее всего, тем, что четвероногие друзья тоже служили в его неласковой конторе: вынюхивали наркотики и взрывчатку, сторожили арестантов.

Хотя, как известно по историческим примерам, даже самые большие душегубы неравнодушны к животным.

Когда они отошли в сторонку, Вадим первым делом поинтересовался, почему с ней нет Джульбарса – крохотной белой болонки. Полгода назад она, как и Маша, предпочла безалаберной жизни с Токмаковым теплую Европу. Но, видимо, осталась в сердце спасателя кошек. Это вселяло надежду.

– С ней все нормально, – сказала Маша. – Нос холодный, аппетит хороший.

– Ну и ладно. Я рад за нее, – кивнул Вадим, отодрав от груди кошку и передавая ее пожилой женщине.

Та рассыпала благодарности, как дворник сыплет соль – горстями.

Маша тоже была готова рассыпаться на составляющие, но – от злости:

– И это все, что ты хочешь мне сказать?

– И за тебя я тоже рад. Загорела, поправилась…

Маша чуть не задохнулась от негодования: поправилась! Да только за последние пару дней в Будапеште она похудела на несколько кило! Но, вонзив свои острые коготки в нежные подушечки ладоней, взяла себя в руки. Хотя, честно признаться, с большим удовольствием вцепилась бы когтями в нарочито спокойную физиономию Вадима.

Такая у них была прежде любовь – как у кошки с собакой. А главное оружие кошки в борьбе за место у блюдечка с «ките-кэт» не когти, а ласковое мурлыканье.

– Тебе же всегда нравились «пышки», – сказала Маша примирительно, – вот я и постаралась.

– А что нравится Льву Борисовичу Кизиму? – спросил Вадим, окидывая Машу взглядом. При этом его голос был таким же, как взгляд. А взгляд прозрачных глаз Вадима – почти всегда, не только сейчас – явственно напоминал петербургский февраль своим пронизывающим до костей холодом.

Но время выпускать коготки еще не подошло.

– Ну да, да! Я виновата перед тобой. Потому и пришла, чтобы загладить свою вину. Могу прямо сейчас, хотя лучше подняться в квартиру – вокруг слишком много любопытных, – сказала Маша.

– Хочешь сказать, замучат советами?

Маша отметила, что голос Вадима потеплел на два градуса по Цельсию, что соответствовало целым 34 по шкале Фаренгейта!

– Не знаю, о чем ты сейчас подумал, но я имела в виду конфиденциальное сообщение, которое будет тебе интересно, – сказала Маша все тем же покаянным тоном, но глаз не опускала.

А в глазах ее плясали бесенята.

– Конфиденциальное? Ну так пойдем, дорогу знаешь, – грубовато сказал Вадим.

– Можно я возьму тебя под руку, тут так скользко? – промурлыкала Маша самым ласковым из своих голосов.

Вадим Токмаков выставил локоть, обтянутый черной кожей дорогой куртки. Очень дорогой, как отметила Маша, хорошо в таких вещах разбиравшаяся. Может быть, он тоже стал брать взятки, как все они?

Мужчина и женщина пошли к парадной по свежевыпавшему снегу, белому, как чистый лист бумаги. С такого же чистого листа Маша хотела бы начать свои взаимоотношения с Вадимом, но это было непросто.

И словно в подтверждение своей мысли Маша наступила на таившиеся под снегом следы жизнедеятельности четвероногих обитателей бывших казарм лейб-гвардии Измайловского полка. Поэтому романтическое свидание с бывшим возлюбленным продолжилось не при свечах. А у кухонного ведра, в котором Маша отмывала свои полусапожки, кляня всех собак на свете.

Зато потом она с полным основанием забралась с ногами на продавленный диван в комнате Вадима.

Несмотря на допотопность, или, напротив, благодаря оной, диван был очень уютным. Усилием воли отогнав сладкие воспоминания о проведенных здесь часах, Маша принялась сухо излагать все, что успел сообщить Коряпышев об установке по сохранению генофонда нации, переправленной в Венгрию неизвестными злоумышленниками из неизвестного оборонного НИИ.

Говоря по правде, факт был всего один, но он стоил человеку жизни!

Вадим слушал молча, не делая никаких пометок и вообще не проявляя видимого интереса к теме.

Не прошло и нескольких минут, как Маша вернулась к своей обычной эмоциональной манере, жестикулируя, откинув плед, одновременно замечая, что Токмаков скосил-таки глаза на ее ноги, высоко открытые сбившейся юбкой.

В конце концов, если он был таким патриотом, как декларировал, то долг перед отечеством призывал его к практическим шагам по сохранению генофонда. И Маша, так и быть, готова была к оказанию содействия в этом государственной важности вопросе.

Как-то незаметно спаситель кошек оказался на продавленном диванчике в непосредственной близости от рассказчицы. Его рука задержалась на Машиной коленке и после секундной заминки двинулась выше, как альпинист по рискованному, хотя уже не раз проделанному раньше маршруту.

Маша затаила дыхание. В интуитивном предчувствии подобного развития событий она вместо колготок натянула сегодня чулки. Колготки, конечно, удобнее, но чулки намного эротичнее. Рука Вадима с черного эластика скользнула к белой нежной коже.

Мобильный телефон заверещал так неожиданно и громко, что Маша рефлекторно откинула пластинку микрофона. При этом «альпинист», почти добравшийся до цели, нервно вздрогнул и сорвался в пропасть. Вот так же падал бедный Коряпышев, унося с собой тайну установки по сохранению генофонда российской нации.

И прежде чем Маша успела ответить, Вадим отодвинулся, зевнул и сказал:

– Зря ты мне все это рассказала. Я теперь не занимаюсь такими делами. Я – за штатом.

3. «Паду ли я, дрючком пропертый?»

Почувствовав под ногами родную почву, Дим Димыч Сулева – телеоператор, выпивоха и половой разбойник, не терял даром времени. Пока водитель «Газели» искал запропастившуюся куда-то искру, Дим Димыч нашел в холле международного аэропорта «Пулково-2» отбившееся от стада колоратурное сопрано.

Сопрано, носившее звучное имя Елизавета Заболоцкая, возвращалось с гастролей по Соединенным Штатам, Германии и Франции вместе с труппой Саратовского академического театра оперы и балета. Сулева еще в самолете приметил эту могутную – с Волги-матушки! – женщину. Обладая не соответствующим комплекции мелодичным голоском, она с видимым удовольствием тиранила оным стюардессу, через каждые пять минут требуя то плед, то воду, то достоверную информацию о температуре воздуха за бортом, будто собиралась выйти подышать свежим воздухом.

По этим признакам легко определялась зануда с садистскими наклонностями. Но Сулеве было на это наплевать. В свои тридцать пять – сорок Елизавета Заболоцкая сохранила отличную фигуру и свежую кожу, а что еще нужно от женщины, с которой собираешься провести только ближайшую ночь?

Дело в том, что артистам Саратовского академического предстояло скоротать в городе-герое Санкт-Петербурге почти сутки – самолет в их поволжскую тьмутаракань летал не каждый день. У большинства представителей творческой интеллигенции в Питере были родственники, другие собирались ночевать в гостинице. И только колоратурное сопрано из врожденной вредности или жадности решила кантоваться ночь в аэропорту.

Эту полезную информацию Сулева почерпнул от руководителя труппы, вместе с кем дегустировал на борту авиалайнера алкогольные напитки. Сейчас тот шастал по стоянке в поисках микроавтобуса, который за недорого – как же, держи карман шире, – отвезет труппу в Питер, а Елизавета Заболоцкая стояла у киоска с желтой прессой и потерянно оглядывалась по сторонам. Похоже, она осознала, что ночь длинная, а кругом ходят подозрительного вида парни нерусского обличья с трехдневной щетиной, и никто не дарит примадонне цветы…

И Дим Димыч воспользовался ситуацией. Когда требовалось, он мог быть красноречивым. Недаром его называли Сулевей-разбойник. Но в отличие от настоящего Соловья-разбойника, обитавшего в Муромских лесах, и убивавшего свистом, Сулева пользовался красноречием исключительно в мирных, можно сказать животворящих, целях…

Спустя четверть часа, подхватив увесистую дорожную сумку оперной дивы, Сулева уверенно двигался к выходу из здания аэропорта. Навстречу ему торопливо рысил водила:

– Димыч, все, мой «пепелац» готов к старту. Ты не будешь против, я тут нашел халтурку, несколько человечков подбросим до города?

– О чем базар! Конечно, не против. Только я теперь, видишь, не один.

– Нормально, места хватит. В тесноте, да не в обиде!

– Что это такое в «тесноте»? – попыталась было выступить Заболоцкая, но Сулева, считавший ее теперь своей законной добычей, с неожиданной силой повлек певицу за собой. Так муравей тащит на закорках здоровенную гусеницу, радуясь предстоящему пиршеству.

Грязно-серая «Газель» стояла у поребрика. Дим Димыч откатил в сторону дверь, галантно пропуская вперед даму, и тут Елизавета Заболоцкая выяснила наконец, «что это такое в „тесноте“». В тесноте, это означало бок о бок с родным оперным коллективом, который набился в студийный автобус как сельди в бочку!

Заболоцкая вознамерилась ретироваться, но сзади ее подпирал Сулева, заодно убедившийся, что дамочка действительно в теле, и время на нее потрачено не зря. Обеспечив пассию посадочным местом, Дим Димыч захлопнул дверь и с чувством выполненного долга рухнул на свободное место рядом с водителем.

Микроавтобус взял курс на Петербург. Настроение в салоне было приподнятое. За спиной остались напряженные гастроли, перелет и малоприятная процедура таможенного досмотра. Впереди ждал отдых, – и это сплотило даже творческий коллектив, обстановка в котором обычно напоминает банку со скорпионами, сколопендрами и тарантулами.

Сулева это хорошо знал, потому что сам работал в подобном же серпентарии.

Обернувшись, он отыскал глазами Заболоцкую, подмигнул и задушевно предложил творческим работникам:

– Споемте, друзья!

В любое другое время гнусное предложение спеть бесплатно вызвало бы немедленную и решительную отповедь. Но сейчас… И дальше «Газель» резво бежала, подгоняемая хором: «Поезд мчится в чистом поле, в чистом по-о-о-о-ле!»

Водила с восхищением сказал Сулеве:

– Вот дают артисты, чисто Хор Пятницкого!

Сулева в свою очередь поделился с ним воспоминанием детства. Когда отец приходил домой навеселе, мама с пристрастием у него допытывалась: «Что, паразит, опять сто пятьдесят с прицепом и „Хор Пятницкого“»? При этом под «Хором Пятницкого» имелся в виду бутерброд с килькой, каковые только и подавались на закуску в дешевых послевоенных пивных.

В это время у них за спиной сменили пластинку. Труппа готовилась к гастролям по Украине, и в салоне зазвучала ария Евгения Онегина, но в своеобразной языковой интертпретации:

– Паду ли я, дрючком пропертый, чи мимо прошукает вин?

Вместе с артистом пела и душа Дим Димыча Сулевы, считавшего себя запорожским казаком. Но и певец, и внимавший ему Сулева, разнежившиеся в закордонных Палестинах, забыли, что в стране по имени Россия ничему не стоит радоваться и никогда нельзя расслабляться. В подтверждение этому из обогнавшей микроавтобус «девятки» с проблесковым маячком на крыше прозвучала усиленная мегафоном команда:

– «Газель» госномер 326 ку – к обочине!

Пока автобус тормозил, Сулева успел еще сказать, обернувшись в салон:

– Господа, сиречь товарищи! Не будем подводить водилу! Если «гибоны» прискрипаются, то вы все гости телекомпании НТК!

Как выяснилось уже в следующую минуту, Сулева беспокоился зря. «Гибоны» ничего не спрашивали. Выскочив из «девятки» с тонированными стеклами в количестве трех человек, они в мгновение ока повыдергивали певцов с танцорами на обочину и начали их шмонать, подбадривая непонятливых упертыми в бок стволами.

А «первым среди равных» оказался именно Дим Димыч, у которого рванули было сумку с видеокассетами.

Дим Димыч последние сутки не выпускал кофр из рук, и сейчас вцепился в него мертвой хваткой – ведь там была мировая сенсация: цифровая кассета с записью контрразведчика Коряпышева!

– Отпусти, сука! – глухо сквозь плотную маску прозвучал голос. – Ведь примочу за не хер делать!

– Отставить, только без мокрухи! – услышал Дим Димыч голос другого бандита, стоявшего чуть поодаль.

Голос был командирский, хорошо поставленный, но он не остановил уже занесенную для удара руку. Рука с пистолетом опустилась на голову Сулевы, перед глазами которого все мгновенно закружилось, как было в корзине воздушного шара, качнувшейся, когда Коряпышев выпрыгнул с парашютом.

И злость вспыхнула как магний в фотовспышке, которой пользовались фоторепортеры в начале прошлого века. Разве он не мужик? Почему же тогда позволяет уносить кассету с уникальной записью?

Оператор выхватил из кармана складной венгерский нож – память о Коряпышеве, сунул ему в руку перед тем, как прыгнуть, – и всадил в плечо подвернувшегося под руку бандоса. По иронии судьбы – это оказался именно тот, кто призывал остановить мочилово.

После этого его миролюбие растаяло как маргарин на сковородке. Второй удар поверг Сулеву на обочину, в грязное холодное месиво. Перед глазами, заслоняя окрестный пейзаж, а вместе с ним прошлое и будущее, оказались черные ботинки своеобразного фасона. Квадратный носок со свежей царапиной пнул Сулеву в бок, отправляя в нирвану, сквозь шум отъезжающей машины в ушах эпитафией прозвучала строчка из арии Ленского: «Паду ли я, дрючком пропертый?»

Ответа на поставленный ребром вопрос Дим Димыч так и не услышал.

Глава четвертая

Случайность правит миром

1. Водка как национальная идея

По закону падающего маслом вниз бутерброда звонил именно тот, кого Маша Груздева меньше всего хотела бы сейчас услышать – Лев Борисович, дражайший шеф. Как и Вадима, Маша не видела его полгода. Но, в отличие от Вадима, не очень-то и хотела. Однако при первых же словах Левы, в которых истинное чувство веяло как сквозняк из форточки, устыдилась своей черной неблагодарности.

Хотя текст Лева произносил явно непонятный.

– Машенька, господи, скажи скорее, ты цела? Тебе ничего не сделали?

Поправляя юбку из клетчатой «шотландки», Маша с невольным вздохом огорчения призналось:

– Не успели. А что, собственно…

Но Лева, с первых слов успокоенный тем, что звезда эфира не утратила товарного вида, больше Машу почти не слушал:

– Я их порву как промокашку! Совсем, падлы, оборзели – наехать на мой автобус! С моими людьми! Слава богу, хоть тебя не тронули. Но вот Дим Димыч… Он что, совсем в отключке?

Спустя минуту Маша по малосвязным, но сильно эмоциональным репликам Левы Кизима поняла, что по дороге из аэропорта автобус «Независимых телекоммуникаций» подвергся разбойному нападению, что ее верный оператор находится в больнице с тяжелой черепно-мозговой травмой, и что сам Кизим едет сейчас сюда…

Несмотря на шок, Маша среагировала на опасность:

– Куда это «сюда»?

– Туда, где вы все. В линейный отдел милиции в аэропорту. Откуда мне наш водила отзвонил. Кстати, твоего звонка я так и не дождался…

Кизим не зря платил Маше большие деньги. Она действительно была хорошей журналисткой. Поэтому в мгновенно сочиненной истории о том, почему она не позвонила и где находится сейчас, отсутствовали такие классические персонажи, как старая подруга, тетя или внезапно занемогший классный руководитель, на смертном одре пожелавший лицезреть свою лучшую ученицу.

Нет, Маша грамотно поведала руководителю, что, включая на морозе свой питерский мобильный телефон, запуталась в кнопках и три раза неправильно ввела пин-код. Соответственно, трубка отрубилась, а второго кода Маша не помнила вообще, и чтобы оживить мобильник ей пришлось поехать в офис телефонной компании, схватив первую попавшуюся тачку.

Почему не на студийной машине? Да потому, что «Газель» обломалась еще в аэропорту! Не надо экономить на машинах, чтобы потом не пришлось задавать дурацкие вопросы.

Ложь, смешанная с правдой, убедительнее стопроцентной истины. В мембране телефона Маша услыхала облегченный вздох, а затем и голос Левы:

– Ну и ладно! Значит, есть на свете Царь Небесный, и он на моей стороне!

Маша тихо порадовалась, что в России функция видеозвонка еще не распространена. Иначе Лева мог бы усомниться в «Царе Небесном», увидев Машу сидящей на диване без обуви и в юбке, которая так и норовила задраться до ушей, словно улавливала мысли хозяйки. Не говоря уже о Вадиме…

Оглянувшись, Маша не увидела его в комнате и помрачнела. Конечно, Токмакову неприятно слушать ее вдохновенные импровизации. Теперь их нежное свидание откладывается на неопределенный срок. Если состоится вообще…

– Вот черт! – сказала Маша в сердцах, забыв что держит в руках телефон. Что было, в конце концов, извинительно – день выдался тяжелый. И он еще не кончился…

– Что там еще случилось, – раздался в трубке голос Кизима. – Ты не одна?

– Одна, совсем одна, – пыталась пошутить Маша, и в эту минуту в комнату вошел Вадим, застегивая молнию куртки.

На его губах уже не змеилась улыбка, с которой он слушал начало разговора. Шепнул Маше на ухо:

– Узнай, в какой больнице Дим Димыч. И про кассету. Хотя теперь я за штатом и не при делах, но по старой памяти…

И тут Машу как пробило. Ну да, конечно, как она сама не вспомнила, не догадалась:

– Лев Борисович, а наши кассеты?! У Сулевы была сумка с кассетами. Что с ней?

Естественно, Лева ничего не знал о кассетах, да и не мог знать. Ни Маша, ни Сулева не успели рассказать ему о том совершенно фантастическом сюжете, который отсняли в Будапеште и работу над которым думали продолжить в Питере.

Договорились, что Маша подъедет на студию, а оттуда они с Левой отправятся навестить Сулеву. Дим Димычу относительно повезло: по «скорой» он попал в хирургию Военно-медицинской академии.

– Подбросишь до студии? – снизу вверх посмотрела Маша на Вадима.

– Почему нет? – ровным голосом спросил он.

Слишком ровным, отметила Маша, спрыгивая с дивана. Ее полусапожки успели подсохнуть. Зато душа отсырела от удерживаемых слез:

– А ты поедешь к Димычу?

Токмаков снова противно ухмыльнулся:

– Разве только для того, чтобы доставить удовольствие твоему Леве… Нет, конечно, раз вы туда собрались. Расспросишь Сулеву сама. Все, что тот запомнил, – сколько было нападавших, не узнал ли кого, какие приметы. Потом отзвонишь мне на мобильный. Только не затягивай.

– Ты думаешь, что это… Что это было неслучайно?

Пискнула, разряжаясь, батарея ее мобильника, и она раздраженно отключила аппарат:

– Поговорить не дает!

Вадим пожал плечами:

– Просто так, на удачу, автобусы не стопорят. Ты же не веришь в басни про криминальную столицу? Нет, нужна причина, наводка. Если все, что ты мне рассказала про хитрую установку, – правда…

– Неужели ты думаешь, будто я все придумала, чтобы… – и, не находя слов, Маша кивнула на продавленный диванчик.

– Ты – нет, но еще ведь есть Коряпышев. Одной из его любимых фраз была, что оперативник без фантазии, все равно что парашют без вытяжного кольца.

– Вы что – знакомы?!

Вадим дернул щекой, – прежде Маша не замечала за ним такого:

– Что тут удивительного? Люди из «системы» часто пересекаются.

Маша рассмеялась – чуть нервно. Ну да, она чуть подзабыла расхожую в Петербурге присказку, произносимую всякий раз, когда выяснялось, что у тебя с собеседником куча общих знакомых: город-то большой, да прослойка маленькая!

Теперь эту поговорку выучили и в Москве, имея в виду прослойку петербуржцев во властных коридорах столицы. Причем большинство из них как раз выходцы из спецслужб – узкого круга посвященных. Из «системы», как сказал Вадим.

Так было всегда, только раньше об этом вслух не говорили. И сейчас Маша тоже промолчала, вспомнив, что бывший шеф Токмакова генерал-лейтенант Георгий Полтавченко сейчас занимает пост полномочного представителя Президента России в Центральном федеральном округе.

Да и первое лицо… Он ведь тоже вышел из чекистской шинели и сейчас продолжает дело, которому его учили, – вербует помаленьку высших правительственных чиновников других стран. Во всяком случае, в Германии, как убедилась Маша, осечки не вышло. Там Путина уважают, хотя и помнят его славное боевое прошлое подполковника КГБ.

Коряпышев, как догадывалась теперь Маша, тоже был одним из путиных – многочисленных резидентов могущественной спецслужбы, работавших по всему миру. Только Коряпышев был «Путиным», которому не повезло.

А сейчас выясняется, что он был еще и фантазером, господин Светозар Коряпышев. Но за фантазии сейчас людей не убивают. Пока…

Вадим достал из ящика стола бутылку без малейшего намека как на акцизную марку, так и на региональный контрольный знак. Откупорил, взболтнул, с подозрением колупнув ногтем отклеившуюся этикетку, возвещавшую миру, что содержимое поллитровки изготовлено по старинным монастырским рецептам. Но отступать не стал, и прозрачная жидкость перебулькала в три стакана.

Третий, за неимением хлеба в холостяцком хозяйстве, он накрыл сухой галетиной.

– Пусть земля тебе будет пухом!

Маша не сочла нужным уточнять, что в данном конкретном случае речь идет о воде: Коряпышев без следа сгинул в желтых водах некогда голубого Дуная.

– Когда создавали нашу контору, первых оперработников переучивали в Центре подготовки Службы внешней разведки, – сказал Токмаков, пригубив свой стакан. – Коряпышев там преподавал.

Маша тоже выпила. Вкус водки был чистым, с полынной горчинкой. Косо приклеенная этикетка, похоже, не врала. Это на Западе в красивой обертке втюхивают разную бодягу. В России дело обстоит так же. Но что, в конце концов, важнее: форма или содержание!

Она поймала себя на том, что общение с Токмаковым – всего каких-то полчаса – успело повлиять на нее. Или это оказывала свое благотворное воздействие русская водка – лучшее средство патриотического воспитания? Тогда почему «квасной» патриотизм? Сочинившие этот термин в позапрошлом веке «западники» явно ошиблись с напитком, паразиты! Как в Германии пиво – это образ жизни, так и в России водка – больше, чем напиток!

Маша поняла, что ненароком сделала крупнейшее историко-филологическое открытие. Оно тянуло сразу на докторскую. Хотя зачем ей диссертация? Слава богу, она без того уже была академиком одной из академий-«новоделов», которых расплодилось как собак нерезаных!

Но главное открытие этого вечера было еще впереди.

– Светозар Петрович преподавал нам минно-взрывное дело, – продолжил Токмаков эпитафию. – Ну и попутно учил уму-разуму. Биография у мужика богатая. Была…

Здесь Маша уже не выдержала:

– Зачем операм минно-взрывное дело! Или вы собирались «колоть» несчастных, вами задержанных, с помощью динамита?

Токмаков снова порадовал Машу кривой ухмылкой:

– Пока прецедентов не было. Но идея классная. Предложу руководству. Показатели явно пойдут вверх.

– Нет, я серьезно!

– Глупая, каждый опер должен иметь об этом представление. Вдруг кому-то взбредет в голову заминировать мою «Волгу»?

– У тебя завелась «Волга»? Какая?

– Как у Президента, – с неожиданной гордостью ответил Токмаков. – Газ-21.

– Если кто-то покусится на твою старушку… Тогда это явно будет голова с дыркой.

– А у нас и есть все пробитые. Это ты там в своих Европах поотвыкла.

Чтобы не думать, Маша выпила еще.

– Пошли, – сказал Токмаков, отбирая стакан. – Покажу машину, только с ней еще надо будет поработать.

К вечеру подморозило еще более основательно. Снег сыпался беспорядочными хлопьями, как труха из слежавшегося матраса.

– Хорошо-то как, – сказала Маша, полной грудью вдыхая воздух, напоенный выхлопными газами.

– Ничего хорошего, – возразил Токмаков. – Дорога скользкая.

– Ага, комплекс автомобилиста в действии. Ну, показывай свое приобретение.

– Наследство от дяди, – уточнил Токмаков, демонстрируя «Волгу», скромно притулившуюся к поребрику в конце длинного ряда иномарок на Измайловском проспекте.

В сумерках припорошенная снежком машина выглядела почти сносно. Разве только блестящая решетка радиатора на тонкий вкус смотрелась несколько вызывающе, напоминая разинутую акулью пасть. Причем акулы, только что приплывшей от протезиста-стоматолога, где ей на все зубы поставили стальные коронки.

– Твой дядя, вероятно, купил машину еще со Сталинской премии? – дипломатично поинтересовалась Маша.

– Тебя что-то не устраивает? – наивно спросил Токмаков, очищая ветровое стекло.

– Напротив. Веет… э-э… стариной.

Токмаков со скрежетом распахнул дверцу. На девушку повеяло пещерным холодом.

– Печку я не наладил, – честно предупредил он. – Пока.

Маша с опаской уселась на широкий диван, изображавший переднее сиденье. В конце концов, у нее была теплая дубленка, а с милым и в шалаше рай.

С милым? Ну да, с милым и хорошим, несмотря на род его занятий.

– Трогаемся! – заблаговременно предупредил Токмаков, включая передачу. «Волга» вздрогнула, лихо присвистнула (кажется, это был ремень вентилятора) и, распугивая грохотом иномарки (глушитель тоже пора менять), выехала на проспект.

Маша поискала привязной ремень, и, убедившись, что его нет, прижалась к Вадиму, чтобы было теплее. Мужественный – без трепа – профиль Токмакова рисовался на фоне заиндевелого окна, и впервые за полтора года их знакомства Маша поняла, кого именно Вадим напоминал ей все это время. Дон Кихота!

Как и бессмертный герой Сервантеса, был он высок и худ. С резкими чертами лица и резкими движениями. Сбитые еще в курсантские времена костяшки пальцев (тому виной было карате-санэ) демонстрировали склонность к рыцарским поединкам. Каковым Токмаков и предавался, постоянно воюя с криминальными дельцами, ветряными мельницами и всем, что еще кое-как шевелится в экономике, естественно, нарушая при этом законодательство.

– О чем ты думаешь? – спросил Токмаков, не поворачивая головы.

– Пытаюсь вспомнить, как звали лошадь Дон Кихота.

– Ну и?

– Черт ее знает! Наверное, в предисловии об этом не было написано.

– А в книге? – с дотошной настырностью сотрудника правоохранительного органа допытывался Токмаков, будто не зная, что на журфаке экзамены сдают по предисловиям. – В книге-то ведь было?

Чтобы на корню пресечь гнусные интеллектуальные домогательства, Маша еще ближе придвинулась к строгому экзаменатору, благо конструкция сиденья это позволяла. Щека Вадима была колючей и холодной, словно кактус, а от поцелуя в губы он, гад, ловко уклонился!

От злости Маша вспомнила, как обзывали эту чертову кобылу:

– Росинант!

– Что – Росинант? – не понял Токмаков.

– Не что, а кто. Это гадская кобыла Дон Кихота.

– Почему гадская? – продолжал допрос Токмаков, и Маша взорвалась:

– Потому что ты гад, Токмаков, и этот Росинант гад, и твоя машина гадская Росинта… Росита!

– Спасибо, – сказал «гад»-Токмаков. – Теперь только так и буду ее называть.

По вечерним магистралям, переметенным поземкой, винтажная «Росита», не обращая внимания на правила дорожного движения, быстро домчала Машу до улицы имени врага всех собак академика Павлова. Здесь, у самого подножия телевышки, начинались владения питерского телемагната Льва Борисовича Кизима.

Токмаков конспиративно остановил «Роситу» за сто метров до проходной:

– Жду твоего звонка.

– И больше тебе нечего сказать?

– Разве что передать привет Леве, – улыбнулся Токмаков с изощренным садизмом, хотя на душе скребли кошки. Большие и когтистые. Вроде той, что он снял с дерева.

Вместо ответа девушка изо всех сил захлопнула дверцу ржавой «Волги».

2. Наказали выдвижением

Маша не позвонила Вадиму ни через час, ни через два. Она ему вообще не позвонила этой вьюжной ночью, которую капитан провел за рулем «Роситы», более верной, чем его прежняя дама сердца. Именно так Маша позиционировала (любимое словечко продвинутой журналистки) свое место в жизни капитана Токмакова.

Его отношение к ней было похоже на любовь. Но думать об этом не имело смысла, потому что воображение тут же услужливо предлагало Вадиму сцены возможного времяпрепровождения Маши и Кизима. Оставалось только сжимать баранку, вспоминая лучше Светозара Коряпышева. И топтать педальку, гнать в аэропорт, точно не имелось у него других дел.

Кстати, так оно и было, – чуть ли не в первый раз за всю оперскую карьеру Вадима Токмакова. По старым делам он отчитался. Заполнил карточки, прошил, засургучил и сдал в ГРАФ – группу регистрации и архивных фондов.

А новых дел еще не начал, потому что только вчера был подписан приказ о его переводе во вновь создаваемый «портовый» отдел оперативной службы «А». Причем на этот раз в наименовании его должности, и опять же впервые, появилось указание на руководящую и направляющую роль: «заместитель начальника».

Правда, «и. о.»

Вадим пока не знал, – такие вещи, естественно, держат в секрете, насколько можно что-либо удержать в секрете в спецслужбе, чьи сотрудники «заточены» на добывание секретов, – что его назначению предшествовала бурная дискуссия. На весах судьбы и кадрового аппарата взвешивались все достоинства и недостатки капитана Токмакова. Из службы безопасности и борьбы с коррупцией были истребованы материалы специальных проверок, подтвердившие, что в порочащих контактах он не замечен. Если не считать таковым связь с госпожой Груздевой Марией Константиновной, в настоящее время работающей в Федеративной Республике Германия корреспондентом телекомпании НТК.

Вершивший судьбу Вадима «Священный синод» мысленно представил Машу Груздеву (каждый видел ее на экране) и единогласно постановил считать этот контакт не порочащим, а укрепляющим авторитет оперативной службы «А»

Правда, в связи с именем тележурналистки всплыли громкие (на уровне перестрелки из автоматического оружия) подробности одной рубоповской операции, в которой Токмаков по своей инициативе принял участие, и еще одной – по освобождению заложницы (заложница погибла, террорист застрелен). Заодно припомнились и некоторые собственные его реализации – на грани фола и прокурорской проверки.

Члены «Священного синода» по определению судеб оперсостава впали в задумчивость. Чаши весов заколебались не в пользу Вадима. Но тут раздался голос куратора оперслужбы «А» генерала Плюснина: «Зато в его активе громкие дела! И раз уж мы его своевременно не наказали, то остается либо уволить, либо выдвинуть на вышестоящую должность».

Кадровик еще с советским стажем и опытом, генерал Плюснин был личностью легендарной не только в «конторе». Иначе и быть не могло – ведь именно Евгений Георгиевич, если верить устойчивой молве, зачислял в КГБ Владимира Путина…

Учитывая необъятный фронт работ, предстоящий новоиспеченному заместителю начальника отдела, уму непостижимое количество планов, справок, аналитических записок и отчетных показателей, за которые тому придется отвечать, подобное выдвижение вполне могло быть приравнено к наказанию.

На том и сошлись. Но кадровики – мудрейшие люди, лучшие других знающие все несовершенство человеческой породы, – внесли поправочку: «Пусть пока он будет и. о. – исполняющим обязанности, а там поглядим».

На том и порешили. Тем более, уволить сотрудника никогда не поздно, как и объявить взыскание. Для этого даже мудрить особенно не надо: достаточно просто открыть сейф опера, чтобы в его же материалах найти основание для десятка выговоров.

Правда, с Токмаковым этот вариант сегодня бы не прокатил. У него сейчас просто не было сейфа, – только пустой, почти без мебели, кабинет. И раз уж он оказался в свободном полете, грех было не воспользоваться этим обстоятельством, чтобы поискать приключений на собственную задницу.

Кто ищет – тот всегда найдет.

3. Ларек без лицензии Центробанка

В одиннадцатом часу вечера Токмаков подъехал к аэропорту Пулково-2. В насыщенном влагой воздухе дрожали и расплывались огни светильников, автомобильных фар и проблесковых маячков заходившего на второй разворот посадочной «коробочки» самолета. На стоянке для служебных машин Вадим заметил «Газель» с логотипом НТК. Информация Льва Кизима о том, что потерпевшие находятся в линейном отделе внутренних дел аэропорта, была точной.

Это же подтвердил дежуривший у машины сержант с автоматом через плечо. Когда Вадим угостил его ароматной самокруткой и для проформы светанул «ксивой», уставший без общества страж порядка поведал, какие крутые разборки начались здесь после разбойного нападения на автобус.

В сержанте явно пропадал талант пародиста, он рассказывал в лицах, и Токмакову не составило труда перенестись на час назад, когда в аэропорт вернулись ограбленные артисты.

Деятели искусства проявили больше здравого смысла, чем можно было предполагать. Руководствуясь неоспоримой для гражданских людей логикой, что чем быстрее сообщить о происшествии милиции, тем больше шансов задержать преступников, руководитель труппы Саратовского академического театра оперы и балета на попутной машине рванул в аэропорт. И уже через десять минут попытался рассказать дежурному о нападении.

Тот прервал сбивчивый монолог артиста одним вопросом:

– Где это произошло?

– На шоссе. На Пулковском шоссе, километрах в пятнадцати, наверное…

Со вздохом облегчения дежурный вытер лицо белым в прошлом платком:

– Тогда это не к нам, дорогой товарищ.

– То есть?

– То и есть, что слышали, гражданин! Со своим заявлением вы должны обратиться в отдел милиции Московского района. Сейчас подскажу адрес… А еще лучше – сразу в РУВД!

– Но почему! Почему? – никак не врубался глупый артистишко, и дежурный вежливо пояснил:

– Потому что совершено тяжкое преступление, а в РУВД – районном управлении внутренних дел – дежурит целая бригада, может быть, даже с кинологом.

– Но я сам минуту назад видел здесь милиционера с собакой!

– Э-э, гражданин, наши собачки не на то заточены. Наркотики! Взрывчатка! – и дежурный русским языком объяснил ему, что линейный отдел внутренних дел несет ответственность только за преступления, совершенные в аэропорту, но отнюдь не за его пределами. – Соображать надо!

Но гражданин артист соображать отказывался. Более того, он грозил жаловаться, совершенно не понимая, дурашка, что жалоба меньше испортит статистику отдела, чем «глухарь». А разбойное нападение на автобус и не могло быть не чем иным, как «глухарем». Вот если бы своевременно был введен в действие оперативный план «Перехват», да действительно прибыла на место происшествия оперативно-следственная группа с экспертами и собакой, вот тогда…

Сжалившись, дежурный обещал потерпевшему доставить того в райотдел милиции Московского района служебным транспортом линейного отдела, но тут ситуация осложнилась.

На помощь руководителю труппы прибыло подкрепление – еще полдюжины артистов, а вместе с ними и «Газель» с простреленными скатами – ее дотащил некстати подвернувшийся на шоссе КамАЗ.

Дежурный схватился сначала за голову, а потом за телефон. Артистическая братия – за авторучки и бумагу, сочиняя жалобы, заявления и предложения на имя министра внутренних дел…

– Такая, брат, история, – завершил назидательное повествование охранявший «Газель» сержант. – С полчасика назад прикатили наконец опера из Московского. Опрашивают «терпил»… А еще у вас такая вкусная сигарета – есть?

Как Вадим и предполагал, опера из Московского РУВД и солидарные с ними сотрудники линейного отдела внутренних дел аэропорта оказались не в восторге от его появления. Ни одна силовая структура не любит, когда другая силовая структура сует нос в ее дела. Исключение составляет прокуратура, которую любят все (шутка).

Поэтому в кинолекционном зале, выделенном для работы оперативно-следственной группы, Токмакова ждал прием, соответствующий погоде за окном. То есть весьма прохладный, с пронзительным ветерком недоверия: если тебя, уважаемый гм… коллега, что-либо интересует в данном деле, порядок знаешь – отправь запрос от имени своей конторы, получишь ответ от имени нашей.

– Лети с приветом, вернись с ответом, – подвел итог Вадим.

– Примерно так, – кивнул младший по возрасту и званию опер, еще способный к общению с людьми. – Видишь, сколько заявителей? За пару часов всех надо разгрести. Не ночевать же с ними… А твой в чем здесь интерес?

– Да приятеля моего старинного очень сильно обидели. В клинике сейчас. А я не люблю, когда моих друзей обижают. Вот и хотел посодействовать…

– А чем ты посодействуешь? – спросил опер, понизив голос и оглядываясь на сидевших по стульям у стеночки потерпевших. – «Перехват», как обычно, не сработает, с места происшествия «Газель» эти умники отбуксировали, так что эксперты-криминалисты отдыхают.

– У меня свои источники в криминальной среде.

– Среди барыг-то? – не поверил опер, но протянул руку с въевшейся под ногтями грязью. – Глеб Черных. Можно просто Глеб.

– Вадим. Держи мою визитку и не поленись звякнуть, если что раскопаете.

– Ну это вряд ли. Вот ведь чертовы лицедеи, всю статистику отделу испортили.

– Если ты вспомнишь – не они первые начали.

– А, ну да, бандюки… Вот я и говорю – «глухарь» в чистом виде, – опять затронул больное Глеб. – У меня с этим тоже задница – ни одного дела за месяц не возбудил. Опять статистика, а у отдела и так показатели херовые.

– Вот и размотай это – будет тебе слава и «палка».

– Разве что случайно как-нибудь выйдет. А так – нет, так мы не умеем!

– Кто-то умный сказал: случайность правит миром.

– Миром правят еврейские олигархи, – убежденно ответил Глеб. – Мировая закулиса, слыхал? В России тоже есть их пособники, пятая колонна… Ты пиво пьешь?

– Иногда.

– Тогда встретимся. Сейчас куда – домой двигаешь? Завидую…

– Зря завидуешь. Я в клинику, к потерпевшему. Дим Димычу Сулеве. Вот он и есть мой друган старинный.

– Которого по кумполу шарахнули? – проявил сообразительность Глеб. – По идее, нам бы его тоже опросить не мешало. Погоди, я сейчас, – только с начальством это дело перетру.

«Терки» с начальством не принесли Глебу успеха. Напротив, ему было предложено прекратить треп и заняться делом. Что же до увезенного «скорой» потерпевшего, так он заявления еще не писал, следовательно, не представляет опасности как потенциальный жалобщик. Сейчас надо работать с гражданами, подавшими заяву, чтобы после не было гнилого базара у прокурора.

Токмаков пожал плечами. В каждой избушке свои погремушки. Хорошо, не заикнулся мужикам об установке по сохранению генофонда. Они бы его просто засмеяли.

У двери Вадима перехватила женщина бальзаковского возраста, которая легко могла бы послужить моделью Рубенсу, будь тот жив:

– Я узнала… случайно услышала… вы едете сейчас к Дмитрию Никодимовичу?

Вадим не стал отрицать, что имеет такое намерение, и женщина выразила горячее желание навестить поверженного героя.

– А как же заявление… жалоба? Ведь вы – потерпевшая?

Женщина гордо расправила плечи:

– Я – Елизавета Заболоцкая! Пусть только кто-нибудь попробовал тронуть меня хоть пальцем, пока я этого не позволю!

Далее последовал краткий перечень заслуг, почетных званий и исполненных ролей в самых знаменитых операх мирового репертуара.

Отказать лучшему колоратурному сопрано в Восточной Европе Вадим, естественно, не мог. Тем более, дамочка была во вкусе Сулевы, а положительные эмоции способствуют скорейшему выздоровлению.

С Пулковского шоссе Вадим выехал на Московский проспект. По дороге выяснилось, что Заболоцкую действительно не успели обобрать до ниточки, как остальную артистическую братию. То ли просто руки не дошли, – она сидела в кабине отдельно от дружного коллектива, то ли этому помешал отчаянный поступок Дим Димыча, решившего отбиться от бандитов с помощью обыкновенного ножика.

Елизавета Заболоцкая была уверена во втором и не скрывала своего восхищения:

– Там было столько мужиков, и только он один, отважное сердце!.. Не зря они сразу убрались!

Вадим подумал, что это они могли убраться по другой причине, – потому что заполучили сумку с кассетами. Кому, все же, не повезло изначально? Артистам, случайно оказавшимся в одной «Газели» с Сулевой, или Дим Димычу, разрешившему добросить их до города?

Ответа на этот вопрос у Вадима пока не было.

Заболоцкая, сидевшая на заднем сиденье, тронула Вадима за плечо:

– Остановите машину. Мне надо купить фрукты.

В тихой улочке у парка Победы призывно светилось оконце ночного магазина, больше похожего на ларек. Токмаков затормозил, сдал назад, подъехал к «точке».

– Отвернитесь, – озадачили его новой командой.

За время короткого знакомства Вадим понял, – с колоратурным сопрано лучше не спорить. Тем более, он с успехом мог наблюдать за пассажиркой в панорамное зеркало заднего вида. Мало ли что в голове у этой певички? Какие тараканы?

В голове у сопрано оказались деньги. Точнее, в шляпе, похожей на цветочный горшок, – нехилая пачка валюты, тысяч на пять, если купюры были сотенными.

Вадим быстренько опустил глаза, мысленно присвистнув. Так вот в чем может быть причина налета! Певица и ее коллеги – прямиком с забугорных гастролей, где они всласть оттянулись на тучных нивах, щедрых долларами и «евриками».

– Сто евро на «деревянные» не поменяете? – спросила Заболоцкая, на этот раз припрятав деньги в более надежном месте – на просторах своей внушительной груди.

– Увы…

– Да ладно, они и такими возьмут. Я быстро.

В том, что они возьмут «такими», у Вадима не было ни малейшего сомнения. Приглядевшись, он заметил за стеклом ларька картонку с символом американской валюты и на версту заметным словом «золото».

На всякий пожарный не мешает запомнить это местечко. Вдруг приспичит поменять шило на мыло, часы на трусы.

Хотя почему-то Вадим подозревал, что у ларька нет лицензии Центробанка России на операции с иностранной валютой.

Заболоцкая вернулась с тяжелым пластиковым пакетом:

– Больному нужны фрукты и соки.

– Если вы о Дим Димыче, то он предпочитает колбасу и белое хлебное вино.

– Какое?

– Белое хлебное. Сиречь водку. Как потомок запоржских казаков.

– Приобщая людей к высокому искусству, я помогаю им избавиться от вредных привычек.

Заболоцкая загрузилась в машину, осевшую на рессорах. Вадим подумал, что Дим Димычу достанется редкий экземпляр, который достойно пополнит его коллекцию. Старый охальник неизменно фотографировал дамочек, попавших в его сети, и всегда голышом. Среди этих многочисленных «ню» Вадим однажды углядел свою хорошую знакомую, и всегда боялся увидеть Машу.

Морально-этические нормы Дим Димыча не волновали. В ответ на пуританские замечания Вадима он неизменно отвечал стишком, сочиненным журналистами военной газеты «На страже Родины», где когда-то работал фотокорреспондентом: «Из любви не делал я секрета, и о том, как женщин брал я в плен, знает член Военного совета [23] , а не только мой усталый член!»

– Ну, почему мы стоим, уважаемый? – подала голос с заднего сиденья грядущая фотомодель.
Вадим подумал, что Рубенс может отдыхать, – на фронте изобразительного искусства его заменит Дим Димыч Сулева!

4. Пиво как универсальное лекарство

Детский сад как учебно-воспитательное дошкольное учреждение запомнился Вадиму запахом пригоревшего комбижира и картинкой в затрепанной книжке. Картинка сопровождала душещипательный рассказ о кошке, которая оберегала выпавшего из гнезда птенца. Кошка, вероятно, впала в маразм, однако на глянцевой иллюстрации выглядела полной сил. И птенец казался довольным, балдел, тянулся к ней раскрытым клювом.

На заднем плане в воспитательных целях изображался отряд юннатов с топорами, пилами и другими колюще-режущими предметами. Под водительством пионервожатой они маршировали к лесу, чтобы вырубить его на скворечники.

Примерно такая же картина предстала перед глазами Вадима Токмакова, когда он заглянул в палату № 7, куда только что перевели Дмитрия Никодимовича Сулеву. Вот он как раз и выступал в образе птенчика, которого пытались кормить с ложечки. Маленький, с забинтованной головой. А на роль кошки с поехавшей от пережитого крышей, соответственно, претендовала Елизавета Заболоцкая. Впрочем, она ведь и была актрисой.

Пока Вадим общался с дежурным врачом, выясняя, как скоро поверженный герой сможет подняться с одра, Заболоцкая превратила палату в уголок тропиков. Желтыми биллиардными шарами раскатились по столу апельсины, соседствуя с бананами и грейпфрутами. Зеленели замшевой кожурой киви. Про яблоки и говорить нечего – они были трех сортов и двух цветов – зеленые и красные.

Фруктовую оргию венчала шишка ананаса, перекликаясь с картиной на стене – неплохой копией Ван-Гога. Именно этот плод держала в руках таитянка, чьи острые синие груди смахивали, вдобавок, на баклажаны.

«Виповскую» палату оплатил Лева Кизим. Он хотя и не заехал, но отдал соответствующее распоряжение по телефону. Маша здесь тоже пока не появлялась.

Вадим подумал, что для полного счастья не хватает только шампанского. Вероятно, эта же мысль не давала покоя Дим Димычу, которого в данный момент пыталась накормить йогуртом.

А что бы ты хотел, птенчик? Попался в лапы кошки – не чирикай!

Чтобы не пачкать дорогой ковер, и без того служивший отличным пылесборником, Вадим оставил обувь в предбаннике и бесшумно подкрался к сладкой парочке.

Оператор поднял глаза, и лицо его немного просветлело:

– Надеюсь, ты знаешь, с чем приходят к раненому бойцу?

– Я-то знаю, но врач сказал, что не раньше, чем денька через три. Зато уже завтра ты сможешь выпить пива.

– Что вы такое говорите, молодой человек? – величественным жестом повернула голову Заболоцкая. У нее были крупные, но приятные черты лица. Без теплого пальто на меху и шапки-сейфа она не казалась столь монументальной. Просто женщина в теле. – Какое пиво?!

– Раньше он пил «Охоту» и «Балтику № 7», а с утра поправлялся «Клинским», – подробно ответил Вадим на поставленный вопрос. – Но за границей, наверное, избаловался.

– За неимением гербовой пишут на простой, – не стал капризничать больной. – Возьми того и другого по парочке бутылок.

– Прежде поговорим. Мне Маша рассказала про Коряпышева…

– Какая Маша? – опять подало голос колоратурное сопрано, но Дим Димыч только махнул рукой:

– Не лезь в мужские разговоры, Лизавета! Маша – сотрудница, и Вадим тоже. Секретный разговор, государственные интересы… И вот что, сходила бы ты лучше за пивком. Тут через дорогу, у Финляндского вокзала, ларьки круглосуточные.

– Но врач же сказал – завтра!

– Так сейчас уже и есть завтра! Посмотри на часы, – начало первого. Ну, давай быстренько, а себе возьми шампусика, у нас с тобой вся ночь впереди!

К величайшему удивлению Токмакова, колоратурное сопрано даже не пискнуло в ответ. Вадим помог женщине облачиться в тяжелое пальто на меху, передав в утешение слова ординатора о ячменном напитке:

– Пиво содержит много меди. А ионы меди заживляют раны.

Заболоцкая оживилась:

– Да-да, я знаю, у нас альтист Данилов носил медный браслет от воспаления суставов. Помогло, и потом еще несколько человек заказало такие же – со скрипичным ключом и нотными знаками, я тоже хотела, но ювелир уехал в Югославию, работает сейчас там, вот жду, когда…

– Видишь, значит, доктор правильный рецепт прописал! – оживился Сулева. – Пиво вообще универсальное лекарство, это тебе хоть кто скажет. Правда, Вадим?

– Кто бы сомневался! – искренне поддержал Вадим друга. – Его даже Путин пьет!

Последний довод убедил Заболоцкую.

– А браслет мы тебе здесь за милую душу сбацаем, – в качестве поощрения обещал Сулева. – В Питере спецов много. Хоть браслет, хоть пояс верности – я в Нюрнберге такой в музее видел.

– Хорошая идея, – задумчиво сказал Вадим, когда за певицей закрылась дверь палаты, – но в моем случае немного запоздалая.

– Если ты о Машутке, – незамедлительно отреагировал Сулева, – то – зря! Она мне в Германии всю плешь проела трогательными историями, как ты блюдешь интересы отечества, и вообще – ниндзя без страха и упрека. Честно!

– Тогда где же она сейчас?

– У тебя спросить надо. Потому что из аэропорта сразу как наскипедаренная рванула по направлению одной известной мне квартиры на Измайловском проспекте…

– Она хотела рассказать о Коряпышеве.

– Вадим, хоть ты и опер, а я женщин знаю лучше. Ей повод был нужен. Ведь и ты прекрасно понимаешь, что если по-чесноку, то об установке этой долбаной надо эфэсбэшникам в первую очередь заявить. Не к тебе бежать, а на Литейный, в Большой дом.

– Светозар Коряпышев был моим учителем.

Сулева присвистнул:

– Ни хрена себе! Мир действительно тесен. Стоп… Она же этого не знала!

– А я до сих пор не знаю, что с той кассетой, – спохватился Вадим, глядя на осунувшееся лицо старого приятеля. – Рассказывай все по порядку. Если можешь. Или лучше я завтра приду?

– Кассета накрылась медным тазом, – выдал Дим Димыч главную новость, при этом его лицо впервые страдальчески сморщилось. – И теперь ты действительно наша последняя надежда, потому что в Большом доме сидят серьезные люди, которые нам просто не поверят.

– Я, по-твоему, несерьезный?

Сулева покрутил коконом забинтованной головы:

– Нет, но ты, извиняюсь, с приветом. Такой же сумасшедший, как вся эта история.

Если история с установкой для сохранения генофонда нации действительно припахивала научно-фантастической чертовщинкой в духе Франкенштейна, то подробности налета на автобус выдавали почерк профессионалов. Вся операция по освобождению певцов-балерунов от иностранной валюты прошла как по нотам. Машина с «мигалкой», черные маски.

И даже на непредвиденное осложнение в лице Дим Димыча налетчики среагировали грамотно. Они предпочли не оставлять за собой «мокруху», что автоматически влечет более тщательное расследование с подключением прокуратуры. Просто грамотно вырубили фраера, полезшего с «пером» на стволы. Возможно, его же клинком и продырявили после баллоны «Газели».

Когда Вадим высказал это предположение, Сулева вздохнул:

– Эх, не уберег! Мне его Коряпышев дал, а то залипла обертка кассеты, не снять было. Ну а потом я его как-то автоматически в карман сунул. Нож действительно классный, венгры толк в оружии знают. Бриться можно, я им несколько раз порезался.

– Пожелаем того же нынешнему владельцу. А еще какую-то зацепку дашь?

– Ты пойми, это все быстро происходило. Как будто ускоренная перемотка, вжик – и готово. Лежу мордой в асфальт и только одна мысль: лишь бы моей головой в футбол не поиграли.

– Тебе повезло, что это были не «зенитовские» фаны. А то пробили бы штрафной, – пошутил Токмаков. Но ему было невесело.

– Лучше бы они и впрямь меня попинали, но не трогали кассету! Найди ее Вадим, найди, и я сам приведу к тебе Машутку за ручку!

В палату вошла Елизавета Заболоцкая, позвякивая бутылками, точно заправский алкоголик. Вадим понял, что он – третий лишний.

От дверей Вадим обернулся. Сулева смотрел ему вслед с немым вопросом. Примерно так же, как сам Токмаков поглядывал на колоратурное сопрано, единственное среди коллег – басов, сопрано и теноров – сохранившее нажитые «за бугром» денежки.

Вадим взял этот факт на заметку. Подозревать в чем-либо Заболоцкую у него не было ни малейших оснований. Просто так, на всякий случай.

Черная «Волга» ГАЗ-21 по имени «Росита» резво взяла с места и растаяла в мороси февральской ночи.

Глава пятая

Универсальный агент

1. Под псевдонимом «Токарев»

«Когда долго бьют по лицу – потом уже небольно», – пробормотал Вадим Токмаков, выходя под вечер следующего дня из Управления на 2-й Советской. Под мышкой вместо пистолета у него была теперь папка с бумагами. Если должность замнача отдела сделает его канцелярской крысой, то зачем она сдалась? Но процесс уже пошел, и нельзя сказать, чтобы этот процесс его сильно радовал.

Этот первый день в новой должности оказался муторным и хлопотным. Токмаков поднимался и спускался по лестницам, шел по длинным коридорам, дожидался в генеральских приемных и по полной схеме озадачивался в кабинетах начальников рангом ниже, но с такой же мертвой хваткой.

Хотя Портовый отдел оперативной службы «А» только создавался, на его сотрудников – пока не существующих, а только числившихся по штату на бумаге, – уже возлагались задачи: «оперативными мерами предупреждать преступность на линии внешнеэкономических связей, не допускать утечки радиоактивных и стратегических материалов на подконтрольной территории, активно насаждать агентурные источники на обеспечиваемых объектах…»

Слова были общие, а вот отчетные показатели нарезаны вполне конкретные – по предупреждению, профилактике, и даже раскрываемости еще не зарегистрированных преступлений (а в том, что эти преступления уже совершены, у руководства сомнений не было).

Отчитываться за оперов-призраков в конце квартала предстояло Токмакову. Предвидя, во что это выльется, он уже сейчас, как заклинание, повторял: «Когда долго бьют по лицу потом уже небольно».

Оптимистическая эта сентенция принадлежала полковнику Селезневу, в молодости увлекавшемуся боксом. Сейчас Михаил Юрьевич возглавлял Организационно-инспекторский отдел, что придавало его афоризму зловещий колорит. «Оргинспекторский» занимался справками, отчетами, проверкой исполнения месячных, квартальных, полугодовых, тематических, межрегиональных и прочих планов, им самим же в муках рождаемых. А еще – жалобами граждан и сотней не менее нудных и кляузных дел, пользуясь среди личного состава такой же любовью, как и служба безопасности и борьбы с коррупцией, ласково именуемая «гестапо».

Если в ближайшее время Токмаков не хотел испытать афоризм Селезнева на себе, требовалось срочно возбудить и тут же раскрыть парочку уголовных дел. С этой мыслью Вадим забрался в свою верную «Волгу» и поехал в отдел, – а куда ему еще было ехать в шесть часов вечера, когда все нормальные люди уже завершают работу.

Помещение для нового отдела оперслужбы «А» предоставила в безвозмездную аренду администрация морского порта, поэтому ехать пришлось на Двинскую улицу. Ехать – это было громко сказано. В одной бесконечной пробке, закупорившей Лиговский проспект, «Росита» волоклась так же, как тянулся весь этот пасмурный февральский день – в час по чайной ложке.

На площади Восстания, у метро, послушники секты саентологов усердно впаривали прохожим квитки с приглашением на бесплатное тестирование. Странно, но после стольких лет реформ еще находились люди, не соображавшие, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Токмаков сравнивал саентологов с крысами, которые в средневековье заслужили почетный титул комнатных собачек мерзопакостного Люцифера. Питерские силовики уже застукивали саентологов на «горячем», даже арестовывали имущество. Но – выкрутились, перерегистрировали свою контору, что, несомненно, указывало на ее дьявольское происхождение, а в большей степени – на бездарность российских законодателей, не способных оградить народ от хитроумных последователей писателя-фантаста Рона Хаббарда.

Пробираясь в потоке машин, Токмаков вспомнил, что за последние десять лет убыль россиян составила 13 миллионов. Если так пойдет и дальше, Дальний Восток заселят китайцы, а Москву и Питер азербайджанцы и чечены, у которых с рождаемостью все тип-топ. А тут еще, понимаешь, установки по сохранению генофонда за рубеж увозят…

Интересно, что такое это может быть? Представилось нечто вроде нового оружия, проходящего сейчас обкатку в Чечне, и уже ласково прозванного «семи…» …ну, допустим, «семичлен» в переводе с «омоновского». Это ручной гранатомет с барабаном на семь гранат вроде тех, что используются в «подствольниках». Эффект применения «семичлена» в контртеррористической операции просто потрясающий.

Вдруг установка СГН сконструирована по тому же принципу?

Ну а если серьезно… Если серьезно, то каким-то же образом эта штуковина была вывезена из России, и даже конкретнее – из Питера. Путей всего три – морем, воздухом или по земле.

Второй, воздушный, исключаем сразу. После эпохального теракта в Нью-Йорке досмотр грузов в аэропорту самый тщательный. Таким образом, из трех стихий остаются только две – земля и море. Пятьдесят на пятьдесят. Учитывая новое назначение Токмакова, и помня, что судьба не делает случайных ходов, с водной стихии и следует начинать. Тем более, так он сможет легко объяснить руководству, чего ради взялся топтать чужую, по первичной информации, «эфэсбэшную» поляну. Впрочем, не привыкать. Тут налицо угроза экономической безопасности государства, а это среди всего прочего вчистую тема оперативной службы «А».

Токмаков любовно пристукнул кулаком по потрескавшейся баранке своей «Роситы». Годы работы в оперслужбе не пропали зря. Это был нормальный ход: обернуть свое, во имя дружбы начатое расследование на благо статистике отдела. Теперь он пройдет известным проторенным путем: первичная информация-подборка материалов-дело оперативной проверки… Дорастет ли дело до уголовного – вопрос, но то, что оно обрастет огромным количеством бумаг, ответов на запросы, справок, докладов – факт. В ходе работы наверняка придет какая-то интересная информация…

Да и потом, тот же Коряпышев не уставал повторять, что отрицательный результат – тоже результат. Закрыв одно направление, проще будет перейти к другому.

Главное, чтобы процесс пошел. Главное, чтобы выбраться теперь из «пробки».

И словно в ответ на заклинания – теперь уже не просто опера, но целого заместителя начальника отдела, правда, и. о. – затор на Литейном проспекте прорвало. Оголтелое стадо машин ринулось в сумеречную морось, прошитую огнями фар. Спустя двадцать минут в лобовом стекле выплыли купола церкви Богоявления на Гутуевском острове. Здание морской администрации порта, где на третьем этаже размещался «портовый» отдел, было как раз напротив.

«Чтобы Бога не забывали», – говорил начальник отдела подполковник Игорь Слащев.

Токмаков доложился шефу и открыл свой кабинет – пустой, холодный, еще не обжитой. Снял куртку, положил на стол папку с бумагами. Закурил, и, пока был запал, написал справку о встрече с агентом Токаревым.

Не беда, что такого агента в натуре не существовало. Он исправно получал премиальные за важную информацию, компенсацию за особые мероприятия, а со временем стал держателем конспиративной квартиры, что еще больше укрепило его материальное положение.

Но дело было не в деньгах, хотя… и в них тоже; чем брать взятки, лучше позаимствовать средства на оперативные расходы у родного государства, которое от этого не обеднеет, Главное же, этого агента с его ценнейшей информацией было невозможно вычислить, а, следовательно, сдать, подвести под монастырь, и вообще как либо навредить, что иногда случалось с настоящими живыми агентами.

Это был универсальный агент, кочевавший вместе с Токмаковым из отдела в отдел, осведомленный обо всем, что происходило в городе, или, во всяком случае, вокруг Токмакова.

И сейчас Вадим доверил никогда не подводившему Токареву информацию Маши Груздевой и Дим Димыча Сулевы об установке СГН. Это был первый шаг к подборке материалов, которая станет потом делом оперативного учета, которое перерастет потом в дело уголовное.

В разгар этой работы в кабинет заглянул всегда невозмутимый Пиккель:

– Вадим, к тебе пришли.

– Сегодня я вроде никого не вызывал, – сказал Токмаков, машинально переворачивая листок с откровениями агента Токарева.

– А я никогда и не жду приглашения, – услышал Токмаков смутно знакомый голос. В проеме двери появилась крепкая фигура, и в следующую секунду новоиспеченный замначальника отдела понял, что в Федеральной пограничной службе информация поставлена лучше, чем в его доблестной конторе.

Токмаков должен был первым вычислить этого визитера. Некоторым извинением могло послужить лишь то, что теперь Вадим – канцелярская крыса, воюющая в основном авторучкой на бумаге.

Как показывает практика, иногда это оружие посильнее пистолета. И даже двадцатимиллиметрового «семичлена», проходящего обкатку в Чечне.

Но самое эффективное оружие в наше время – телевидение. Поднимаясь навстречу незваному гостю, Токмаков вспомнил о пропавшей кассете.

О Маше он вообще не забывал. Особенно теперь, когда она была в одном с ним городе, близко, рядом…

Такая доступная. Такая недосягаемая…

2. Генералы вышли на «гоп-стоп»?

В то же самое предвечернее время Маша Груздева входила в палату Дим Димыча с пластиковым мешком разнообразных даров – природы и директора телеканала Левы Кизима. Среди даров последнего особенное оживление болящего вызвала бутылка виски «Джеймессон».

– Между прочим, виски мне велено передать твоему лечащему врачу. А тебе пламенный привет и все остальное.

– А если с точностью до наоборот? Как мы всегда поступаем с ценными указаниями любимого папика.

Маша думала недолго.

– Разве я могу тебе в чем-нибудь отказать, мой добрый старый друг? Тем более, сейчас. Приказывай, я повинуюсь.

Дим Димыч сделал страшные глаза и приложил палец к губам. Но Маша не поняла и продолжала:

– Может быть, послать кого-нибудь за пивом?

Вдруг из-за ширмы, стоявшей в углу, раздался грозный клекот и выдвинулся могучий бюст. Маша успела подумать, что в древности такие прелести украшали форштевни боевых кораблей. В следующую секунду появился и весь корпус, габаритами бывший под стать носовому украшению, и «фрегат» дал залп всем бортом:

– Ах, ты, прошмандовка! Тебе с молодняком сопли жевать и Земфиру слушать, а ты к солидным людям набиваешься! Ну-ка, брысь отсюда, чтобы ноги твоей не было, исполнительница желаний!

От нормальных людей профессионального журналиста отличает одна особенность. Он слышит не то, что ему говорят, а то, что хотел бы услышать. Маша не являлась исключением, уловив главное, – эта агрессивная медсестричка считает ее молодой соплюшкой! Не ахти какой комплимент, но если тебе под тридцать, а твой любимый парень не захотел тебя после стольких долгих месяцев врозь…

Короче, Маша не осадила странную особу, как полагалось бы:

– Этот солидный человек тоже любит слушать Земфиру.

– Все это в прошлом. Ясно? Теперь он будет слушать исключительно меня!

– В смысле? – недобро усмехнулась Маша, начиная заводится.

– В прямом! В самом прямом смысле, – на тон ниже сказала медсестра, ибо кто еще в белом халатике мог оказаться здесь?

Но действительность всегда богаче выдумки и любого предположения. Женщина сильной рукой подхватила стул, поставила посреди палаты, картинно опершись, и вдруг – запела.

Парень девушку любил,

Колечушко подарил.

Колечушко, сердечушко, —

Золоченый перстене-е-е-е-е-е-к!

Пораженная Маша ретировалась к дверям палаты и оттуда, из безопасного далека, спросила Сулеву:

– Что это – хирургическое отделение, или сумасшедший дом?

– Это – колоратурное сопрано, – начал Дим Димыч, но был прерван самым бесцеремонным образом:

– Лучшее! Лучшее колоратурное сопрано стран СНГ и Прибалтики Елизавета Заболоцкая исполняет «Колечушко, сердечушко» из «Пушкинского венка» Георгия Свиридова!

Колечушко, сердечушко,

Далеко милой живе-е-е-е-т!

Маша и сама любила такую неожиданную сумасшедшинку в людях, в их отношениях. Когда, наконец, выяснилось «ху есть ху», все трое мирно приземлились за столом, причем паразит Дим Димыч отведал таки эликсира из зеленой бутылки. Маша последовала его примеру, а Заболоцкая воздержалась – берегла голос.

Но все равно обстановка стала теплее. Дим Димыч вновь в подробностях рассказал о нападении, сопрано глядело на него восторженными глазами.

Наблюдая сладкую парочку, Маша вспомнила Токмакова и налила себе еще.

Верный оператор, влет читавший ее мысли, перехватил руку напарницы по журналистскому промыслу:

– Не спеши, тебе еще с Вадимом сегодня встречаться.

– Мне? Зачем… – устало уронила Маша.

– Вчера он просил меня припомнить какие-то детали. Зацепку, словом, дать. И ночью я вспомнил…

– Что? – в один голос спросили обе женщины.

– Ботинки. Один из тех уродов был в полуботинках, которые генералам выдают. На резинках, а вместо шнурков полоски кожи вставлены. Одним словом, показуха, как все в армии.

– Как ты это все ухитрился рассмотреть? – спросила Маша.

– Глазами! – усмехнулся Сулева. – Я ж упал, когда меня по кумполу угостили. Так что мы с этими «корочками» лицом к лицу встретились.

– И что теперь?

– Теперь ты расскажешь об этом Вадиму. Пусть думает, что за генералы вышли на гоп-стоп. Звони, договаривайся о встрече.

– Не могу, – Маша опустила голову.

– Ты мне эти интеллигентские штучки брось! – сказал Дим Димыч, пристукнув по столу пустым стаканом. – Ну, провела ты вечер с работодателем, подумаешь, важность какая! Допустим, докладывала о проделанной работе, кадры демонстрировала…

Вспомнив, какие кадры она демонстрировала прошлой ночью работодателю Леве Кизиму, Маша тряхнула головой, занавесилась волосами. Сначала это было на кухне, потом в спальне, потом в роскошном бассейне…

А что бы вы хотели, черт возьми?! Девушка устала без мужского внимания, и то, что было предназначено Вадиму, досталось Леве…

– Ну, хочешь, я договорюсь о вашей встрече?

– Или я, – промурлыкало колоратурное сопрано, отбирая у Дим Димыча стакан, непонятно как наполнившийся. – Мы вчера познакомились, очень достойный молодой человек.

– Не надо, – сказала Маша, – я сама. Только завтра утром.

– Опять с Левой куролесишь? – без осуждения спросил Дим Димыч, мягко пытаясь вновь завладеть наполненной янтарной влагой емкостью.

– Нет, но не лучше. Сегодня десять лет газете «Невский берег». Приглашали, а я там когда-то заметки первые печатала. Надо быть.

– Бедная, – вздохнул оператор.

– Кто? – подозрительно спросила Маша.

– Да газета эта дурацкая. Потеряла такого репортера, как ты!

– Еще не известно, кому повезло, – отрезала Маша, ловко выдернув из пальцев оператора возвращенный им таки стакан. Одним глотком опрокинула содержимое.

Все равно вечер пропал. Может быть, не только вечер.

– Не затягивай со звонком Вадиму, – сказал ей вслед Дим Димыч. – От этих шнурочков фальшивых, может быть зависит и наша кассета!

Хлопнула, закрываясь, дверь.

– Ну, мой зайчик, какую песенку споет тебе твоя киска?

– «Славное море, священный Байкал», – вздохнул Сулева.

3. История собаки-людоеда со счастливым концом

Момент, когда дружеское объятие перешло в удушающий прием, Токмаков уловил не сразу. Но все же успел бросить подбородок к груди, напружинить шею, и только приготовился к серии ударов в корпус противника, как хват ослаб.

– Хорэ, Тумаков, кое-что еще могешь, – произнес его неожиданный гость и спарринг-партнер, отступая на шаг.

Это был подполковник в форме Федеральной пограничной службы с устрашающим количеством двуглавых орлов, нашивок и разнообразных значков, блестевших под распахнутой курткой. Большинство из этих побрякушек ни о чем Вадиму не говорили. И только белый эмалевый ромб с пятиконечной звездой – свидетельство об окончании Краснознаменного Военного института – порадовал глаз и согрел сердце.

В стенах элитного по прежним временам учебного заведения и встретились Вадим Токмаков и Олег Байкалов. Олег заканчивал институт, а Вадим только поступил, но пять лет разницы не сказывались на отношениях. Они познакомились, а затем и подружились, на татами – оба входили в сборную института по карате. И вот теперь судьба разбросала их по разным ведомствам, хотя готовились к службе в одном – Комитете государственной безопасности при Совете Министров СССР.

По незыблемым законам конторы встречу следовало отметить. Вадим в темпе убрал бумаги со стола:

– Садись, Олег, я в темпе вальса. Соображу чего-то накатить.

– Не суетись, салага! Я только поздороваться и поздравить тебя с назначением.

– Тем более!

– Разве что на ход ноги? – задумчиво, будто с кем-то советуясь, спросил Байкалов. Внутренний голос подполковника подтвердил, что это здравая идея. – Ладушки, насыпай по десять капель. Учитывая метеоусловия и то, куда я собрался.

– И куда же ты собрался? – спросил Токмаков, успевший перемолвиться волшебным словечком с личным составом отдела, в результате чего на столе появилась бутылка «Кэтти Сарк».

Байкалов задержался с ответом, одобрительно щелкнув по квадратной бутылке с летящим по волнам парусником на этикетке: «Выбор одобряю. Главное, учитывает портовую специфику», после второй вопрос как-то потерял актуальность – однокашникам столько надо было рассказать друг другу, – и только вслед за третьей подполковник озабоченно посмотрел на часы:

– Пора двигать, неудобно опаздывать, весь питерский бомонд будет.

– Да и черт с ним. Мы с этой публикой говорим на разных языках.

– Вот поэтому ты и поедешь со мной. С закуской там тоже получше будет.

– Меня не приглашали, – для проформы сказал Токмаков.

Олег Байкалов весело рассмеялся:

– Ладно уж, не прибедняйся. Или ты хочешь сказать…

– Что я хочу сказать?

– Будто есть в нашем городе такие местечки, куда с радостью приглашают гавриков из твоей конторы? Подскажи адресок, и мы организуем экскурсии. Поглазеть на такое диво барыги приедут со всей России…

Токмаков наскоро убрал со стола, опечатал сейф, закрыл форточку, которой стучал влажный ветер. Это был ветер с моря, чуть солоноватый, с горечью дымка, с привкусом солярки. Это был рабочий ветер Балтики, и Токмаков несмело улыбнулся ему: «Привет, бродяга! Теперь мы будем чаще встречаться. И, может быть, когда-нибудь подружимся».

По дороге – Олег рассекал на новом «Опеле» черного цвета – рассказал Токмакову, каким образом он, Байкалов, скромный заместитель командира Отдельного отряда пограничного контроля, вдруг удостоился приглашения на великосветскую тусовку.

История уходила корнями в светлое лейтенантское прошлое Олега, когда он служил на одной из застав Северо-Западного пограничного округа. Поздним зимним вечером его вызвали к командиру. Тот дымил купленным по талонам «Беломорканалом», – шли последние годы «перестройки», отмеченные тотальным дефицитом, – озадаченно вглядываясь в карту района ответственности. Значительную его часть занимал Финский залив, по которому проходила морская граница. И вот сейчас к ней, если верить данным радиолокационного наблюдения, приближался от берега неопознанный объект.

Летом такое бывало не раз – рыбацкие моторки сбивались с курса. Но сейчас, когда залив скован торосистым льдом…

Может, лось решил эмигрировать в Финляндию? Но тогда за ним явно гналась еще и стая волков, потому что объект постоянно держал скорость около сорока километров в час.

– Бери тревожную группу – и в вертолет! – приказал командир Байкалову. – Разберись на месте. Нарушитель не должен уйти за кордон! Только, чур, оружие не применять, а то нас дерьмократы с дерьмом же и смешают как сатрапов КПСС.

– А собаку применять можно? – уточнил молодой лейтенант.

– Это, смотря какую.

– В тревожной группе служебная собака Клюква.

– Тогда можно, – явно отлегло от сердца у начальника заставы. – Но тоже лишь в пределах необходимой обороны!

По штату Клюква числилась овчаркой. На самом деле тайна ее породы и рождения были окутаны мраком неизвестности. Щенка нашли на болоте пограничники, собиравшие клюкву. Отсюда и кличка.

Клюква была первой там, где пахло колбасой и тушенкой, но не слишком усердствовала на полосе препятствий, а кусать и задерживать «халатников» вообще считала ниже своего достоинства. Зато, когда кому-нибудь из пограничников приходила посылка, она так умильно смотрела в глаза, что кусок застревал в горле, и лучше было добровольно поделиться с четвероногим другом. А то ведь Клюква знала, как применить нерастраченные на полосе силы и способности.

Вертолет с тревожной группой стартовал, взметнув на площадке снежные протуберанцы. Клюква зловеще выла, забившись под скамейку правого борта, где как раз и сидел Байкалов. Под брюхом Клюквы и, соответственно, винтокрылой машины, проносились заструги на поверхности льда.

В свете луны вертолет отбрасывал тень. Она бежала за ним по правому борту.

Но не только пограничный вертолет вторгся в царство Снежной королевы. Когда вышли в район поиска, Байкалов заметил внизу косой белый парус.

Пошли на пересечку нарушителю государственной границы. Тревожная группа высадилась на лед из зависшей машины. Клюква открыла боевой счет, тяпнув за руку борттехника, который с большим трудом отодрал собаку от дюралевого пола кабины, где и уцепиться-то было не за что.

Сапоги пограничников разъезжались на льду залива. Зато нарушитель передвигался легко и быстро. Он передвигался – Байкалов не поверил своим глазам – на велосипеде, оснащенном косым парусом, и не собирался поднимать лапки кверху в ответ на грозный оклик тревожной группы.

Но тут ветер чуть переменил направление. На скорости нарушителя это почти не отразилось. Перекинув свой парус, он стал уходить косым галсом, по-прежнему держа курс на Финляндию. Зато что-то случилось с Клюквой. Как бешеная она рванулась с места. Байкалов уцепился за конец поводка и на животе помчался вслед подлому ворогу.

Даже с лейтенантом на буксире Клюква быстро сокращала расстояние. Байкалов отпустил поводок. Гигантским прыжком, который сделал бы честь собаке Баскервилей, Клюква настигла велосипедиста, и тот вместе со своей диковинной машиной рухнул за ближайший торос.

Подбегая, Байкалов слышал крики, плач и стоны. Но все заглушало отчетливое чавканье, лязг собачьих челюстей, жадно вгрызавшихся во что-то мягкое…

Байкалов похолодел (что было в общем-то нетрудно на льду залива), представив газетные заголовки: «Клевреты КГБ травят людей собаками-людоедами!», «Съеденный заживо за стремление к свободе», «Пограничных псов кормят человечиной»…

Да если Клюква сейчас кого-то кусанет, самого Байкалова заживо сожрут в политотделе!

Еще несколько шагов, – и в лунном свете глазам лейтенанта предстала незабываемая картина. Жалобно стеная, нарушитель прижимал к сердцу рюкзак. Клюква же, не обращая внимания на робкое сопротивление, выгрызала из рюкзака низку дефицитных сарделек, припасенных нарушителем в дальний путь. Невообразимо аппетитный запах сарделек, донесенный порывом ветра до чуткого собачьего носа, и подвиг Клюкву на ратный подвиг.

Помимо сарделек в вещевом мешке задержанного оказался переписанный мелким почерком «Архипелаг ГУЛАГ» досточтимого Солженицына и дневник самого гражданина Элькина Бориса Семеновича. Записи в нем неопровержимо свидетельствовали об изменнических намерениях задержанного.

В ходе следствия несостоявшийся нарушитель пытался закосить под шизоида. Эту же версию отрабатывали адвокаты, ссылаясь на переписанный от руки фолиант ГУЛАГа, – к тому времени Солженицын уже издавался в Союзе в полный рост. Но четкие показания Байкалова и бережно сохраненный им вещдок в виде оригинальной конструкции велосипеда на шипованых шинах, не позволили Элькину уйти от ответственности.

За покушение к переходу государственной границы СССР гражданин Элькин получил свои пару лет, отбыть которые не успел по случаю победы демократии в 1991 году. Но это не помешало ему оказаться в сладкой категории репрессированных КГБ и на этой волне взлететь достаточно высоко, чтобы начисто изничтожить какого-то там Байкалова вместе с жадной до чужих сарделек дворняжкой.

Возможно, настоящий шизик так и поступил бы. Но господин Элькин, не забывший, естественно, Байкалова, был умным человеком. В многочисленных интервью он называл его своим «дважды спасителем» – как от челюстей прикормленной человечиной овчарки, так и от попыток следствия упрятать его в спецбольницу КГБ, как якобы психически неполноценного человека.

Первое из таких интервью под заголовком «И в КГБ служили честные люди» было опубликовано в газете «Невский берег», одним из «отцов-основателей» которой являлся сам Борис Семенович.

– Вот такая, понимаешь, история, – закончил свой поучительный рассказ из новейшей истории Государства Российского подполковник Олег Байкалов. – А сегодня, как ты знаешь, все прогрессивное человечество отмечает первый юбилей столпа демократии – газеты «Невский берег». Куда мы с тобой благополучно и прибыли…

Действительно, за время рассказа они подъехали к Дому журналистов, где проходило торжество.

– Пойдем, поручкаемся с Борис Семенычем, оне специально по такому случаю из Москвы прибыли-с!..

– Как-то не жажду.

– Зря. Он теперь в Министерстве по налогам и сборам трудится. Большая шишка. Непотопляемый.

– Понятно, раз уж в Финском заливе не утонул.

– Не только он. Наш дорогой Владимир Ильич, который дедушка Ленин, тоже не утонул при подобном переходе. А не тонет, как мы знаем…

– Воздержусь от комментариев, – сказал Токмаков, выходя из «Опеля», остановившегося на Невском проспекте. – Скажи лучше, что стало дальше с Клюквой.

– Пришлось мне из-за нее квартиру менять. «Хрущевка» была, так Клюква в дверь уже не проходила. Спасибо Элькину, – посодействовал. Он в то время депутатом в Думе капусту рубил и помог вписать Клюкву в число квартиросъемщиков, а потом и жилплощадь получить.

– Вспомнил, значит, диссидент, собаку-людоеда! – констатировал Токмаков, потянув на себя тяжелую дверь Дома журналистов.

Глава шестая

«Ненавижу и люблю!»

1. Что такое КГБ сегодня

При входе гостям вручали шампанское. Правда, бокалы были пластмассовыми. Токмаков не огорчался по этому поводу, как остальные. Тем более, шампанским его обошли. Зато никто и не подумал спросить у него пригласительный.

Токмаков спокойно миновал стоявших у дверей охранников и вслед за Байкаловым двинулся в Синюю гостиную.

– Ну вот, а ты комплексовал, – сказал однокашник. – Наверное, за своего приняли.

– Нет, они меня просто не увидели. Помнишь уроки сэнсэя? Надо почувствовать себя тенью, тогда люди перестанут тебя замечать.

– Очко в твою пользу. Поищу-ка я свой старый конспект, да наведаюсь в ближайший банк.

– Главное – не конспект, а чистота помыслов, – сказал Токмаков. – Если я сюда попал, значит, это было для чего-то нужно.

И тут он увидел Машу. Среди декольтированного бомонда она выделялась строгостью наряда – черная юбка и тонкий белый свитерок – и независимым видом. Головы других представительниц второй древнейшей профессии, как злые языки окрестили журналистику, словно подсолнечники за солнцем поворачивались вслед губернатору. За ним шел начальник пресс-службы Смольного Александр Афанасьев – бородатый, насмешливый, чем-то напоминавший сатира.

Узнав Машу, Афанасьев кивнул. Маша ответила.

Токмаков чертыхнулся: нигде нет прохода от этой женщины! Женщины, которую он еще не забыл.

В Синей гостиной начался концерт, перемежаемый поздравлениями. Выдержать это действо больше четверти часа нормальный человек был не в состоянии, и Токмаков с Байкаловым ретировались в фойе. Раздобыв по стаканчику красного вина, вспомнили однокашников. Ребята служили кто где, и в целом достойно.

– Юрка вот скурвился, жалко.

– Наш каратист?

– Нет, у которого папаша был главпуровский [24] генерал. Когда мы Новороссийский порт зачищали, я его там встретил. Рожа шире фуражки, а джипяра такой, что и рожа и фуражка, и ротвейлер, и тройка телок легко помещаются. В таможне служит. И дает «добро» нужным людям.

– Ну и?

– Поприжали мы там всех, порядок навели. Надолго ли? Лично у меня таможне веры нет, – допил вино Байкалов. – Поэтому мы опыт новороссийский у себя внедряем.

– То есть?

– Ну параллельно с таможенниками ведем учет всего, что пересекает границу. Заполняем карточки, отправляем в налоговую инспекцию: какой груз, какая фирма. Канитель большая, но раз надо, то надо.

Рука Токмакова с недопитым стаканом вина застыла в воздухе.

– И давно?

– Второй год. Чего глазенки-то загорелись, а, Токмаков, человек-тень?

– Того и загорелись, что хотят взглянуть на твои учеты.

– Я разве против? Появится оперативная информация, – бери пузырь и заходи в любое время.

– Завтра утром ты не занят?

– Что? Уже? – не поверил Байкалов. – Ведь ты, по моей информации, всего второй день в должности! Когда успел?

Из Синей гостиной в фойе выплеснулась еще одна группа пресытившихся поздравлениями и эстрадными номерами.

– Наша оперативная служба – это КГБ сегодня, – вместо ответа сказал Токмаков. – контора глубинного бурения. Слушай, я отойду на минутку. Лады?

Проследив взглядом, к кому подошел Вадим, Байкалов понял, что минуткой дело не ограничится, и вернулся в Синюю гостиную. Там дуэт известных комиков исполнял куплеты:

«Невский берег» я люблю,

И пою об этом.

Хоть и маленький тираж —

Все-таки газета!

2. Подозрения Груздевой

Наградой Токмакова за чистые помыслы стал вечер с Машей Груздевой. Все вышло как-то само собой. Не успел он сказать ей несколько слов и выпить пару рюмок за длинным фуршетным столом, как почему-то оказался в микроавтобусе, мчавшемся по Невскому. «Роситу» пришлось оставить у Дома журналистов.

Плюсом было то, что Маша сидела у него на коленях. Минусом – помимо них в «Фольксваген-транспортер» набилась еще куча непонятного народа, да и ехали они неизвестно куда.

Как всегда, знакомые у Маши были подозрительные. Она их словно специально коллекционировала – чудаков и маразматиков, демократов и сторонников нового русского порядка, физиков и лириков, не состоявшихся писателей и никогда не бывших художниками «митьков».

Экспедицией заправлял малый с костлявым лицом, наколкой в виде паука на кисти руки и лошадиным хвостом, пропущенным над ремешком кожаной кепки-бейсболки.

По праву старого друга и коллеги он называл Машу «княжна Мэри», кажется, имея на «княжну» виды. Сам он отзывался на кличку Гек.

Скопище придурков, в которое случайно затусовалась Маша и вместе с ней Вадим, покинуло Дом журналиста в знак протеста. Против кого или чего был направлен протест, Токмаков не въехал, но подозревал: своим уходом эти ребята оказали большущую услугу организаторам праздника. Подтверждением догадки служила плетеная корзинка с выпивкой-закуской и цифрой 10, занимавшая в автобусе почетное место и наверняка оказавшаяся здесь не по воле хозяев праздника.

– Мне нужно что-то сказать тебе по секрету, – шепнула Маша ему на ухо. – Очень важное.

– Говори.

– Я была в клинике у Дим Димыча, и он просил тебе передать…

Маша перехватила взгляд костлявого Гека. Лет семь-восемь назад он занимался в «Невском береге» криминальными расследованиями и любил совать нос не в свои дела. Еще он, кажется, был влюблен в Машу, но это не имело отношения к делу.

– Не здесь, – перебил Токмаков. – Потом.

– Думаю, лучшего случая посекретничать у нас не будет.

– Предоставь это мне.

Автобус остановился на Кутузовской набережной. У парадной, в которую с радостным гомоном саранчи ринулись пассажиры «Фольксвагена», белела мемориальная доска. Токмаков не рассмотрел, что там было выбито. Словно в тумане он шел за Машей.

В многокомнатной загаженной квартире этот туман не рассеялся. Напротив, ударил в голову покрепче коньяка, и Токмаков не отходил от журналистки, обнимал ее в танце. Короче, вел себя как последний идиот, все забывший и простивший.

И Маша воспринимала это как должное, словно не пробежала между ними черная кошка в облике Левы Кизима. Юбилей «Невского берега» перекинул мостик через разделившую их пропасть. Маша решила попробовать его на прочность. Выдержит мостик, или…

– Пойдем, Вадим, пошепчемся.

Токмаков кивнул, краем глаза подметив инстинктивное движение Гека: рука того сжалась в кулак.

В коридоре было не продохнуть от табачного дыма. Хрящеватый нос Токмакова уловил специфический запах «леди Хэмми» [25] . «Золотая молодежь» оттягивалась во всю, заполонив, естественно, и кухню.

Нет, квартирка была явно нехорошая! Пора было им выбираться отсюда, и чем скорее, тем лучше! Но Маша уже подтащила Токмакова к какой-то облупленной двери, и, озорно подмигнув, потянула за собой.

Токмаков шагнул в темноту. Вспыхнул свет.

Маша удовлетворенно усмехнулась. Сколько лет прошло, а выключатель остался на прежнем месте. Насколько она помнила, единственным закутком в этом гадюшнике, где можно было посекретничать или просто спокойно поговорить, всегда была ванная комната. Достаточно просторная, по-своему уютная, и главное, есть куда стряхивать пепел.

Но когда щелкнула за ними старинная медная задвижка, говорить Маше вдруг расхотелось. Она была сыта по горло интеллигентской болтовней!

Ей хотелось совсем другого.

После школьных вечеринок, со времени которых прошла уйма лет, Маша не часто резвилась в антисанитарных условиях. А ванна, как ни странно, вполне отвечала этому определению – почерневшая, с отбитым фаянсом, вываркой с кучей грязного белья в углу и жуткими темно-синими стенами. С потолка, покрытого пылью веков, свисали клочья паутины.

Но, как и в «школьные годы чудесные», Маше было на это сейчас наплевать. Она захотела Вадима. И она его получит. Только не надо больше слов, дурацких объяснений. Путь к достижению цели – действие.

Маша через голову стащила свой целомудренный свитерок, ловко накинула на шею Токмакова, притянула к себе. Вадим подумал, что за сегодняшний вечер к нему уже второй раз применяют удушающий прием. Это был явный перебор, и он не смог дать достойный отпор. Губы обожгли поцелуи.

Щеку Маши оцарапала жесткая рыжеватая щетина. К вечеру Токмаков всегда зарастал, и это ее заводило тоже. Время дорого, и она не хотела тратить его попусту. Повернулась спиной, уверенная, что Вадим сам разберется с колготками.

Она не ошиблась в своих предположениях. Человек, подобно Токмакову проведший несколько не худших лет младости, надевая и снимая общевойсковой защитный комплект по командам «Газы!» или «Атом! Вспышка справа!», без труда справится с какими-то колготками. Колготки – это все же не резиновые чулки ОЗК с тяжелыми сапогами, и Токмаков явно перевыполнил норматив.

А трусики слетают в одно мгновение. А юбку можно вообще не снимать.

На полпути к блаженству Маша мимолетно подумала, что надо окончательно переходить на чулки. Чулки намного эротичнее. Потом она не думала вообще ни о чем, шепча с закрытыми глазами: «Вадик, Вадинька…», а когда вернулась на грешную землю, то первым делом увидела ботинки.

Да, те самые, генеральские, о которых Дим Димыч велел рассказать Токмакову: черные остроносые ботинки на резинках, где вместо шнурков были приспособлены декоративные полоски кожи.

Она не сразу поняла, что эти нелепые туфли принадлежат именно Вадиму. А когда въехала, ее охватили смятение и неловкость. Она стояла, упираясь локтями в пожелтевший от времени умывальник, тяжело дыша, и рядом со своими босыми ногами видела подозрительные ботинки Токмакова.

«Стоп! – приказала она себе, – не пори горячку! Что за ерунда, мало ли уродливых опорок клепает очнувшаяся от спячки отечественная промышленность?!»

На что рассудительный внутренний голос, к мнению которого она так редко прислушивалась, возразил: «Да, мало! Иначе бы Дим Димыч их не запомнил, и это явно форменная обувь, – кто купит такой страх за свои деньги?»

«Ну и ладно, что из этого?».

«А ты сама, голубушка, подумай!»

И Маша вспомнила, что перед отлетом бросила Вадиму письмо электронной почтой, где, на всякий пожарный, называла рейс и время прибытия. Еще Маша вспомнила, как при малейшем намеке о Леве Кизиме на скулах Токмакова играли желваки.

Как известно, все правоохранительные и силовые структуры – узаконенный государственный рэкет. По логике, один шаг до просто рэкета. И, похоже, Вадим его сделал. Маша добиралась от аэропорта до Измайловского проспекта несколько часов. За это время решительный человек с машиной легко успеет не только автобус обчистить, но и банк, и примчаться в свой двор и обеспечить себе алиби, снимая кошку с дерева, – такие подробности надолго запоминаются.

Точно, так оно и было!

Вернув на подобающее место задранную юбку, Маша села на край ванны и включила воду. Ловила холодную струйку воды узкой ладонью. Ее красивые соболиные брови сошлись к переносице.

– Что-нибудь не так? – спросил Вадим, помнивший, что сошедшиеся брови – грозный признак.

– Все не так, – сказала Маша колючим, как ершик для чистки посуды, голосом. Таким голосом можно было бы отчистить от многовековой грязи всю ванную. – Иди, уже поздно, а ты ведь ходишь на работу к девяти.

– А что ты мне хотела шепнуть по секрету?

– Ничего, – криво усмехнулась Маша. – Это была, как ты любишь выражаться, оперативная комбинация.

– Рад, что научил тебя чему-то.

Маша кивнула:

– Дай сигарету.

– У меня «Капитан Блэк».

– Все равно.

Щелкнула зажигалка, выметнув хищный узкий язычок.

– Я пошел?

– Иди, – сказала Маша, подумав: «Ненавижу и люблю».

Закрывая за Вадимом медную задвижку, она надеялась на четверть часа одиночества. Но все обернулось по-другому.

3. Меморандум Токмакова

«Капитан Блэк» оказался сродни капитану Токмакову – кружил голову и продирал до селезенок. После нескольких затяжек собственные выводы относительно рэкетирской сущности Вадима уже не казались Маше столь бесспорными. Ведь он не знал о кассете, за которую Дим Димыч хотел получить в «Рейтере» не меньше ста тысяч кусков. И уж тем более Токмаков не мог предположить, что в автобусе поедут артисты, вернувшиеся с зарубежных гастролей. Следовательно…

И тут раздался стук в дверь. Стук был вкрадчивый, похожий на условный:

– Ты помнишь, Мэри, что нам обещала?

Маша узнала голос Гека:

– На пятилетней годовщине «Бережка»? После того, как всех нас выгнала твоя подружка.

Она не ответила. Вспомнил бы еще, урод, что было до девяносто первого года. А редактриса, хотя и не была в действительности Машиной подружкой, выперла Гека и пару-тройку его забулдыжных приятелей совершенно правильно – нечего тащить в газету «заказуху». Причем, нередко, бандосовскую!

Так она и объяснит сейчас этим обдолбаным наркошам!

Но Машу опередил вкрадчивый голос за дверью:

– Здесь, в этой самой вот квартире, ты поклялась… Припоминаешь? Ты поклялась, что дашь нам всем, если хоть раз переступишь порог гадского листка!

Маша вздрогнула. Что-то было такое. Какая-то чушь, смешная бравада в духе Дарьи Асламовой в поддержку журналистского братства. Тогда она ничем не рисковала, потому что уходила на телевидение. А теперь…

– Ты пришла на юбилей. Значит, переступила порог. За базар надо отвечать, княжна Мэри!

– Да пошел ты в задницу, урод! – не выдержала Маша.

– Приглашаешь? – заржали сразу несколько голосов, и сильный рывок чуть не выдернул язычок задвижки из пробоя.

Дверь открывалась наружу. Маша успела просунуть в ручку палку из выварки, но это задержало Гека ненадолго. Медная задвижка полетела в сторону, палка треснула и сломалась.

Маша схватила грязный тазик, собираясь обороняться решительно и стойко, но таз не понадобился.

В рядах желающих полакомиться журналистским телом вдруг обнаружилось смятение. Смятение имело имя и специальное звание – капитан. Расшвыривая поддатых борцов за независимую прессу, Токмаков в несколько секунд добрался до зачинщика всего этого безобразия.

Гек выхватил из кармана шприц, сорвал с иглы защитный наконечник:

– Ну иди, иди, сука, за своей порцией СПИДа!

…В славные годы развитого социализма крупные предприятия имели план по выпуску товаров широкого народного потребления. Эти самые товары были нужны машиностроительным, авиационным, оборонным заводам как рыбке зонтик. Но не выполнишь – рухнут показатели социалистического соревнования, а вместе с ними премия, ордена за доблестный труд, еще на пятилетку затормозится очередь на легковые автомобили.

Поэтому русская смекалка включалась на полную мощность, чтобы и рыбку съесть – выполнить задание по ширпотребу, и на зонтик не сесть. Скажем, план по выпуску кастрюль спускался заводу в общем литраже. В результате на прилавках появлялись кастрюли, предназначенные не для простых советских граждан, но скорее для великанов – людоедов – ведь одну десятилитровую кастрюлю отштамповать проще, чем десять литровых.

Этот принцип четко соблюдался и по другой номенклатуре. Поэтому зеленый эмалированный таз доперестроечного происхождения, который Маша опустила на дурную голову Гека, обладал весом, отвечающим габаритам.

Банг!

Гек хрюкнул, повалился вперед, Токмаков успел жестко заблокировать руку со шприцем:

– Ну и знакомые у вас, госпожа Груздева! Прямо сливки общества. Или пенки… Снять и выкинуть.

– Не знаю, что бы я без тебя делала, Вадим!

– Кайф бы ловила, дура! – неосторожно прокомментировал один из пришедших в чувство парней. – Еще пожалеешь…

– Таких ребят надо учить рублем, – пробормотал Токмаков под нос. – Иначе не понимают.

– Не надо, Вадим! – воскликнула Маша, в которой с новой силой вспыхнули подозрения о рэкетирских замашках Вадима. – Не забирай у него деньги!

– Я и не собирался, – через секунду сказал Вадим, внимательно рассматривая сбитые костяшки пальцев. – Пусть его папаша раскошелится на металлокерамику, а клиника «Меди» заплатит налоги со вставленных зубов. Все какая-то польза будет. Попытку изнасилования будем оформлять?

Маша отрицательно покачала головой. Сказала, обращаясь к очухавшемуся Геку:

– Торжественно клянусь страшной журналистской клятвой, что если моя нога еще хоть раз переступит порог этого притона, то я всем вам дам… По зубам, башкам и задницам!

– А я добавлю, если мало покажется, – сказал Токмаков.

Поскольку комментариев не последовало, он понял, что к меморандуму Токмакова заинтересованные лица отнеслись серьезно.

На набережной к Маше и Вадиму третьим не лишним присоседился ветер. Ветер выдувал из головы хмель, из легких – табачный перегар, и Токмаков был рад ему. Это был тот же самый ветер, что дул в порту.

– Слушай, какая блоха тебя укусила, что ты меня так резко вдруг прогнала?

– Не блоха, – прижалась к нему Маша, стараясь спрятаться от ветра. – Ботинки. Я была сегодня у Дим Димыча, и он велел тебе передать примету одного из бандитов.

– Ну, и?

– Он был в ботинках.

– Ясно, что не в лаптях.

– В таких же точно, как у тебя, ботинках. Сулева мне их подробно описал. Сказал, что раньше такие выдавали генералам.

Вадим присвистнул:

– А теперь – сотрудникам нашего ведомства. Не скажу, чтобы все мои коллеги в них ходили, но… Здесь есть над чем подумать. След!

– Пойдем куда-нибудь, где можно выпить кофе. Тебе-то хорошо, а мне снизу без колготок поддувает!

Токмаков почувствовал, что еще более сроднился с балтийским ветром. И чтобы не уступать ему, подхватил Машу на руки, надеясь, что в радиусе сотни метров найдется забегаловка с кофеваркой.

Трудный сегодня выдался денек. Такой же тяжелый, как звезда эфира, которая свешивалась с рук, будто откормленная сибирская кошка. А до кафе, а тем более «Роситы», еще шагать и шагать!

Глава седьмая

Как срубить «палку», и чем при этом шутит черт

1. Пиратский рейд

Рано утром Токмаков с рук на руки сдал Машу обрадованным родителям, которым та сказала, будто вот сейчас, еще тепленькая, прилетела из Будапешта, а багаж остался в аэропорту.

Папаня, всю жизнь валявший дурака в каком-то НИИ, а теперь вдруг пошедший в гору, неожиданно возглавив фирму, которая прихватизировала все разработки прежнего НИИ, скушал все, не моргнув глазом. И заключил блудную дочь в отеческие объятия. Но мать, еще в советские времена ставшая заслуженным деятелем культуры, что требовало незаурядных оперативных способностей (кого нужно – заложить, кому нужно – проставиться, а главное – не спутать первых со вторыми) с оправданным подозрением взирала на голые ноги непутевого чада, на метр с четвертью торчавшими из-под короткой дубленки.

Ноги были красивые, стройные. Правда, чуть сизые от морозца, потому что со вчерашнего вечера колготками Маша так и не обзавелась. Времени не было. Да, честно говоря, и необходимости, как и в трусиках, утраченных в суматохе прошлой ночи в нехорошей квартире на Кутузовской набережной.

Вадиму очень хотелось послушать, как Маша замотивирует отсутствие колготок. Однако он вовремя ощутил тяжелый взгляд Груздевой-старшей, и понял, что крайним окажется он, какую бы небылицу ни сочинила Маша. Поэтому вовремя ретировался, оставив в прихожей мокрые следы своих форменных ботинок и свое же сердце, вновь взятое на абордаж красивой журналисткой. Которая безраздельно хозяйничала там, как пират на захваченном корабле.

Вслед за ним, и как показалось Токмакову, с излишней поспешностью, покинул квартиру и Константин Ириньевич Груздев. Видимо, не хотел, чтобы ему перепало за воспитание – или не-воспитание – дочери. К Токмакову он относился сочувственно, и даже предложил подбросить на своей машине.

– Лучше я вас, – ответил Токмаков. – Вашей машины еще не было, когда мы подъехали. А мой броневик всегда под парами.

– Миша никогда не опаздывает. Просто я сегодня немного пораньше. Пусть женщины поговорят спокойно.

Миша действительно был пунктуален. У подъезда отсвечивал черным глянцем девятитысячный «Сааб» – дорогущая шведская тачка. Водителя в кабине не было, – он обнаружился рядом с «Волгой» Токмакова. Юркий субъект в лисьей же шапке с вожделением поглядывал на серебристого оленя, украшавшего капот.

Он сразу узнал в Токмакове хозяина:

– Слушай, мужик, отстегиваю за олешка полташку «бакинских». Соглашайся, у тебя все равно помойка. А у меня такая же, но – раритет!

– А вот по шее за «помойку»? – весело предложил Токмаков.

– Миша, сейчас же извинись, этот господин из… контролирующих органов!

Токмаков с грустью подумал, что гипотетический тесть, начав заниматься бизнесом, значительно потеплел к нему, хотя и не знал, где конкретно служит Вадим. Но это не помешает ему обратиться с какой-нибудь просьбой, если припрет. Вадим вздохнул, но не горько, ведь в памяти еще жила и обещала продолжение сегодняшняя ночь!

Мотор «помойки», в который Вадим вбухал кучу денег, добиваясь полного соответствия историческому прототипу, завелся без капризов: видимо, «Росита» оскорбилась на бесцеремонного Мишу. Серебряный олень гордо рассекал морозный воздух.

К себе в отдел на Дивенскую Токмаков опоздал на час с четвертью, но теперь ему не нужно было объяснять, где он шляется по утрам и зачем. Шефа, Игоря Слащева, он вчера предупредил, а больше в радиусе пятнадцати километров над ним начальства не было.

Но не успел Вадим насладиться своим новым положением, как позвонил тот же Слащев, вызванный с утра в Управление, и поставил задачу:

– Сегодня кровь из носу нам нужно возбудить дело, а то показатели хромают. Собери личный состав, посоветуйтесь – и вперед! Я Попову уже обещал…

В половине одиннадцатого капитан Токмаков открыл свое первое служебное совещание в роли руководителя, а без четверти бесславно его закончил. Личный состав в лице потомственного прибалтийского барона и бывшего советского танкиста Пиккеля и пока сохранившего оптимизм Куцобина не горел желанием выдавать свои «домашние заготовки». Опера прекрасно знали, что такая же история повторится и завтра, и через два дня.

Для спасения чести отдела пришлось напрячься самому и. о. замначу. Предложив Куцобину на скорую руку провести разведку объекта, которому предстояло в ближайшие часы подвергнуться как минимум административному взысканию, он решил заглянуть к подполковнику Байкалову. Пока жив в памяти того вчерашний разговор.

Штаб отдельного отряда пограничной охраны «проживал» на территории порта, за проходной. Отыскав Байкалова в темноватой комнатухе с одним компьютером и двумя обогревателями, Токмаков без предисловий поведал печальную историю установки по сохранению генофонда нации.

– Сейчас отрабатываю версию, что эта «музыка» ушла морским путем. Знаю страну назначения – Венгерская республика, город Дорог, улица, по-моему Бечи… Думаю, что отправителем выступала какая-нибудь левая контора…

– Что и говорить, исчерпывающие данные! Под каким хоть названием груз отправляли?

Токмаков пожал плечами:

– Да уж, наверное, не как установку по сохранению генофонда! Придумали что-нибудь…

– Не обязательно. Ты же знаешь, в каком случае барыги напрягают извилины? Правильно, когда за это платят дополнительно. Недавно смотрю последние ГТД и, чувствую, фуражка на волосах поднимается…

– Хорошо, когда есть чему подниматься, – с грустью произнес Токмаков, проводя рукой по остаткам шевелюры. К вечеру щетина на подбородке почти сравнивалась с ежиком на голове, и голова Токмакова производила впечатление колючего шарика «перекати-поле».

– Прибедняешься! Судя по тому, как ты вчера гарцевал вокруг звезды телеэкрана, у тебя есть, чему подниматься, – усмехнулся Байкалов. – А вот меня чуть кондратий не хватил, когда прочитал в декларации: «Ракетный комплекс тактический с ядерной боеголовкой на автомобиле КрАЗ. И, главное, все печати чин чинарем, даже наши девчонки свои штампики бухнули. Ну я их на ковер… Выяснилось, один чудак в Латвии боевую технику собирает со всего света. Вот некая контора «Рашн армз» и отправила пустой корпус без начинки, но прописать все толково поленились.

– В нашем случае человека убрать не поленились, – сказал Токмаков, и ему показалось, что за окном, в неверном свете февральского утра, мелькнуло лицо подполковника Коряпышева. Что же, в этом не было ничего необычного, ведь Светозар начинал в ВДВ, и теперь его душа наслаждается свободным полетом.

– Лады, проверю все документы за последние полгода.

– Сам? – ужаснулся Токмаков, представив, во что это ему выльется в жидком эквиваленте.

– Зачем? Девчат напрягу. А сам, как положено руководству, проконтролирую. Доволен?

– В нашей альма-матер учили судить по конечным результатам. Когда тебе позвонить?

– После четырнадцати.

– Яволь, товарищ подполковник!

Рейд, который задумал Токмаков, чтобы срубить «палку», был, по сути своей, пиратским. Во-первых, он замышлялся на «земле» Московского райотдела. Во-вторых, и тема была явно не Портового, а Банковского отдела. Все это являлось определенным нарушением этических норм. Оправданием мог быть только результат: за победу победителей не судят. Просто им все припомнится, когда будут судить за что-нибудь другое.

Токмаков оставил свою верную «Роситу» во дворе морской администрации рядом с катком «Дунапак». Возле него кругами ходил парень в замасленной робе, изредка пиная огромные катки, как если бы это были обычные колеса.

– Думаешь, не накачал? – спросил Токмаков, забираясь в свой аппарат.

– Ну да! – парень осклабился. – Вчера «гибон» остановил и на червончик наказал. «Запаски», говорит, нет… Будь, кстати, человеком. Одолжи на пиво, а я завтра отдам, бля буду!

– Держи. Только скорость не превышай, у тебя ж колеса «лысые»!

Токмаков поехал на Московский проспект. Там, немного в стороне от магистрали, на одной из тихих улочек, обрамлявших Парк Победы, затаился магазинчик «24 часа». Позапрошлой ночью колоратурное сопрано со звучным именем Елизавета Заболоцкая покупало здесь фрукты. При этом имел место незаконный оборот иностранной валюты.

Предстоящая задача выглядела не слишком сложной: сделать контрольную закупку, задокументировать нарушение, оформить протокол. А генералы пусть потом решают, на сколько МРОТ наказать «валютчиков».

Куцобин не отзванивает, значит, «точка» открыта и продавец на месте. А больше ничего и не требуется.

Токмаков стоял в «пробке» у светофора, когда его мобильник ожил. Это был Куцобин, около часа наблюдавший за насыщенной жизнью валютного ларька.

– Все нормально? – спросил Токмаков. – Принимают «зеленые»?

– Еще как. В полный рост. И не только «зелень» берут, но и «рыжевье».

– Так это ж скупка краденого! Нормальный ход педалей!

– Не очень, если учесть, какие тут рожи отираются! Без физзащиты я бы не совался. Но ты командир, ты и принимай решение.

Последний раз командиром называл Токмакова водитель такси, который вез их вчера с Машей домой, на Измайловский…

Красный свет светофора мигнул и погас, сменившись желтым. Минутные сомнения ушли. Сказал в трубку:

– Нет, ничего отменять не станем. Дверь там не железная? Ну тогда прорвемся. А ты больше не отсвечивай, снимайся по-тихому и двигай к метро. Там и встретимся минут через десять-пятнадцать.

Токмаков с места врубил вторую скорость. Потому что первая у него просто не включалась.

2. «Доллар вернули, а Толика – нет!»

Валютный ларек находился на пересечении улиц Бассейной и Победы. Чтобы не испытывать судьбу, Токмаков оставил «Роситу» за углом. Хотя в тот раз была ночь, но фонари горели, а машина приметная – могли запомнить. Тем более, ночью-то у менял самая работа – легальные обменные пункты в основном закрыты.

Оперативники встретились в подземном переходе у метро «Парк Победы». Куцобин еще раз доложил обстановку.

Токмаков сдвинул на глаза суконную кепку и почесал затылок. Азарт проснулся, бродил в крови, подсказывая вместе с опытом: здесь пустышки не будет. Незатейливая, на первый взгляд, проверочка может потянуть не просто на «административку», но даже на уголовное дело.

Это значит, возможно противодействие. В таких случаях горячие головы хорошо остужает даже не прикосновение, – один вид вороненой стали.

Другой вопрос, где эту сталь взять. После того, как финансовой разведке строго указали изжить имидж «масок-шоу», приобретя благообразный облик интеллектуалов, получить пистолет на постоянное ношение стало не проще, чем ракету.

Поэтому новичку Куцобину ствол мог пока только сниться. У Токмакова как ветерана движения, а теперь еще и «лица начальствующего состава», личное оружие имелось. Однако проку с него не было никакого, ибо в данный момент пистолет мирно дремал в сейфе дежурной части Управления под несколькими замками. На руки его выдадут в том случае, если налицо окажется связь проверяемых Токмаковым фирм с организованными преступными группировками.

Доказывать связь ларька с ОПГ? Смешно.

Вызывать на помощь ГБР [26] ? Тоже проблематично. Ведь пока что никто не стучит им по голове монтировкой. Значит, нет оснований.

«Когда начнут, – подумал Токмаков, – вызывать надо будет уже «скорую», если вообще не фургон специального комбината бытового обслуживания. Почему в Латвии граждане могут коллекционировать оружие вплоть до ракет, а в России власть боится доверить ПМ даже офицерам?»

Риторический вопрос, беспомощно дрыгая ножками, повис в промозглом февральском воздухе. Токмаков подошел к ближайшему табачному киоску за сигаретами, и здесь вместе с пачкой «Капитана Блэка» неожиданно нашел решение беспокоившей его проблемы.

Но все же для страховки он сделал один телефонный звонок.

Через пять минут Токмаков вразвалку приблизился к объекту. Он был все так же в надвинутой на глаза кепке. А его крепкой рыжеватой щетине на подбородке мог бы позавидовать и сам продавец – лицо кавказской национальности, – появившийся в амбразуре ларька.

Токмаков протянул купюру. Она была необычной – достоинством в два доллара. Величайшую эту редкость подарил Токмакову, уезжая в Москву в аппарат полпреда Президента по Центральному округу, Виктор Кононов.

– Братан, махни на деревянные.

Меняла взял купюру.

– Пасюшай, ты что мне впарить хочешь?

– Разуй глаза, там все написано!

Заросшая черной щетиной физиономия исчезла, чтобы через полминуты появиться вновь. Токмаков убедился: в импровизированном обменнике еще как минимум один человек. Да и пара ребятишек приблатненного вида, курсирующих поблизости, тоже явно из этой команды.

– Извини, дарагой, первый раз такой доллар видел. Держи, пажалуста, свои деревянные!

– А справочку не дашь?

– Смиешься, да?

– Нет. Это был контрольный обмен. Финансовая разведка. Открывайте!

Много раз Токмаков видел, как застывали лица людей при имени его неласковой конторы. Иногда ему было жалко их – ничего не соображающих подставных директоров, бухгалтеров липовых контор, вечно пьяных работяг подпольных водочных заводиков, едва не падающих в ванны, где они бодяжат свою отраву. Он способен был с уважением отнестись к бизнесменам, которые пускались во все тяжкие, чтобы сохранить дело, но только если это было реальное дело.

Но вот кого он не терпел, так это граждан чужой страны, которые вели себя как хозяева. К ним как раз и относился гражданин Толгат Мамедов из солнечного Азербайджана, мгновенно забывший русский язык, и поэтому не сумевший объяснить, с какой радости он занимается скупкой валюты. То есть осуществляет банковские операции, требующие лицензирования.

Не дал внятного объяснения и второй оказавшийся в помещении человек. Даже не поднявшись с ящика возле «козла», – раскаленной трамвайной печки – он предъявил «корочки», где замысловатая подпись и печать свидетельствовали: предъявитель сего Владимир Петров является глухонемым от рождения.

При этом глаза глухонемого так и впились в лица оперативников.

Под прилавком Токмаков помимо своих «неразменных» двух долларов обнаружил еще триста пятьдесят. Причем «полтинник» оказался фальшивым: к «пятерке» без лишних затей подмалевали нолик.

Куцобин взялся за протокол и акт изъятия. Глухонемой и пораженный внезапной амнезией [27] Толгат Мамедов вели себя на удивление спокойно. Токмаков еще раз внимательно оглядел магазин.

Помещение было довольно просторным, позволявшим хранить стеклотару. Ассортимент привычный – пиво, сигареты, жевательная резинка, шоколадки. В дальнем углу Токмаков заметил бутылку водки. По виду она была явно «паленой», но оказалась единственной, не стоило из-за этого огород городить.

Так, что же еще? Почему менялы без возражений подмахнули все составленные Куцобиным документы?

И тут спел песенку мобильный телефон. Мобильный телефон в кармане глухонемого. Тот дернулся, но перехватил радостный взгляд Токмакова:

– Интересно бы узнать, дорогой товарищ, как вы общаетесь со своей «трубой»? Знаками? Новая услуга? И, кстати, не поленитесь встать, что там за ящичек под вашим седалищем?

Последняя фраза оперативника сработала как запал. Ситуация взорвалась, уходя из-под контроля. «Глухонемой» мгновенно выхватил телефон, и, не отвечая на звонок, нажал несколько кнопок:

– Пацанов на точку, живо! У меня гости!

– Куцобин, быстро ГБР!

Токмаков не сомневался, кто успеет вперед. Предусмотрительно сграбастав с прилавка папку с подписанными документами, запихал под куртку и застегнул молнию. При этом пришлось слегка вывихнуть тянувшуюся к папке руку продавца, гарантированно исключив того из боевого расчета дней на пятнадцать. А что при этом гражданин Азербайджана приземлился пятой точкой на пышущего жаром российского «козла», то и здесь никакой прокурор не прискрипается: схватка в ограниченном пространстве имеет элемент непредсказуемости.

И только успела сложиться в голове Токмакова эта чеканная формулировка, как в дверь вломилось подкрепление.

Их было двое: квадратные плечи, квадратные кулаки. И головы в черных вязаных шапках с прорезями для глаз тоже казались двумя квадратными кувалдами, как у рыбы-молота.

Это были «Маски-шоу», только на этот раз в бандитском исполнении. К слову сказать, Куцобин только сейчас отыскал в книжке номер дежурной части, ну а объяснить – объяснить ничего не успел. Одна из заплывших в ларек «рыб-молотов» боднула его столь качественно, что лейтенант улетел на груду пустых ящиков в углу.

Токмаков не стал дожидаться «морского» привета. Главное – перехватить инициативу:

– А ну к стене! Эй, ты, брось палку! Замочу, и скажу, что так и было!

Момент был решающий. Мамедов зализывал раны, причем, используя служебное положение, лил на дымившуюся задницу «Тульское арсенальное» из полуторалитровой бутыли. Куцобин вяло барахтался под грудой ящиков. «Бойцы», устремившиеся к Токмакову, переглянулись.

В полусумраке отсвечивал никелем нацеленный на них пистолет устрашающих габаритов. Слишком большой, чтобы быть настоящим. Первым это сообразил «глухонемой», но было поздно.

В схватке нельзя долго думать. Замешкался – пропал, что и случилось с квадратноголовыми. Уже в следующую секунду в дверь павильончика со страшным грохотом, мешая другу другу, вломились милицейский опер Глеб Черных и два сержанта в бронежилетах с автоматами.

Бандитский спецназ оказался под перекрестным прицелом. В жуткой теснотище ни одна пуля не пропала бы даром. В результате поле битвы осталось за правоохранительными органами. Обе «рыбы-молоты» отправились в «синеглазку» для последующей транспортировки в «аквариум» отдела милиции, где Глеб Черных трудился в почетной должности младшего оперуполномоченного уголовного розыска.

Азербайджанца и «глухонемого» Глеб сковал вместе потертыми от частого употребления воронеными наручниками и оставил за дверью под присмотром сержантов. После этого, с чувством выполненного долга откупорив первую из попавшихся под руку бутылок пива, сказал Токмакову:

– А покурить хочу такие, какими ты меня в аэропорту угощал.

Токмаков протянул ему пачку:

– Бери всю, вовремя поспел. Теперь я твой должник.

– Надо было раньше позвонить, а то пока собирались… Сигареты свои спрячь, реквизируем у «черного». Да и ребят угостить надо. Чтобы не скучали.

Тут же в дверь просунулась голова в каске:

– Лейтенант, тут к тебе базар есть.

Токмаков понял, что передача мыслей на расстояние в милиции налажена четко. Стараясь не прислушиваться к звону бутылок за спиной, он решил исследовать ящик, на котором сидел «глухонемой». Как и предполагал Токмаков, его крышка легко откинулась, а под ней…

… не толстые пачки аккуратно перевязанных купюр – всего в ларьке оказалось двести тысяч рублей и около пятнадцати тысяч долларов.

…не стреляющие по углам грязной халупы фиолетовыми высверками драгоценные камни – часть была выворочена из оправ, другие красовались в серьгах, перстнях, брошах.

…нет, глаза Токмакова в первую очередь выхватили браслет с выгравированными скрипичным ключом и несколькими нотами. Именно такие браслеты украшали запястья коллег Елизаветы Заболоцкой по зарубежному турне, на свою беду подвернувшихся питерским бандитам.

– Мать моя женщина! – ахнул за его спиной Куцобин. – Это уже не «административка»…

Токмаков обернулся:

– Зови Глеба и отлови где-нибудь понятых. Здесь вещички из ограбленного автобуса.

– Какого автобуса?

– Черных знает, – сказал Токмаков, возвращаясь к мысли, не дававшей покоя все это время: что было главным мотивом «гоп-стопа» – валюта артистов, или видеокассета с записью последнего интервью контрразведчика Коряпышева.

Мнимый глухонемой, парень с мобильником, мог это знать. И когда в павильончик вернулся Глеб Черных, Токмаков сказал:

– Пригласи сюда «глухонемого». Пусть-ка объяснит нам, откуда вещички.

– Не понял. Какой немой? – вопросом на вопрос ответил Глеб, тоже не сдержавшись при виде денег и драгоценностей: – Ну ни хрена себе! «Бриллиантовая рука»! Нога!

Токмаков нетерпеливо дернул щекой:

– Скорее задница. Веди сюда задержанных. Первым – парня в кожаной куртке. Он-то как раз и сидел на этом самом ящике, как наседка в курятнике.

– Да? – после долгой паузы и что-то слишком вяло поинтересовался Глеб. – Мало ли, может, устал человек.

– Не понял. Что значит – устал? Грабить, что ли? Где этот тип! – воскликнул Токмаков с нехорошим предчувствием, выбегая из ларька.

Возле уазика двое сержантов мирно дымили реквизированными по законам переходного периода сигаретами. Рядом с ними приплясывал на морозе азербайджанец с обожженной задницей. На нем все еще были наручники. Только сейчас ко второму кольцу был пристегнут не «глухонемой». Второе кольцо было прицеплено к дверце «синеглазки». Рядом стоял неподъемный пластиковый пакет со всемозможной снедью из ларька.

Токмаков обернулся к Глебу. Видимо, его лицо в этот момент было достаточно выразительным, потому что Черных отступил на шаг и оттуда зачастил быстрым полушепотом:

– Погоди, не писай кипятком, я тебе все объясню, только между нами, исключительно конспиративно. Этот парень, он, понимаешь, внедренный в банду опер. Поэтому и не сказал ничего сразу, чтобы не засветиться. А когда я подошел, он мне все объяснил и аккуратненько показал ксиву.

– Глухонемого? – усмехнулся Токмаков.

– Не, ты чего! Нашу, ментовскую, комар носа не подточит.

Токмаков молча вернулся в павильон. Устало рухнул на тот же ящик, где недавно сидел «глухонемой», да еще, как выяснилось, «мент». Закурил, и только после этого нашел в себе силы спокойно спросить:

– А ты Глеб, вообще-то, сколько в милиции служишь?

– Да уже почти полгода! – с гордостью ответил Черных. – Закончил «Политех», работы не нашел, ведь не инженером же вкалывать?

– Почему не инженером? Инженер в переводе с французского – изобретательный человек. И парень с этого ящика, – Токмаков похлопал по неструганым доскам, – он точно из этого роду-племени. Изобретательный.

– Это почему?

– Да очень просто. Ты пойми, родное сердце, что будь он внедренным опером, то удостоверение свое заныкал бы так далеко, как только мог. Вор это был. Крупняк.

…Когда приглашенные понятые исполнили свой гражданский долг, безропотно подписав все, что им дали подписать, Глеб Черных спросил:

– Вадим, тебе «азер» еще нужен?

Токмаков покачал головой.

– Тебе он нужнее – твоя последняя ниточка.

– Тогда возьму его к нам. Он у меня запоет. По нотам, которые на браслете.

– Постарайся, чтобы там был куплет про сумку с видеокассетами, – попросил Токмаков, глядя на часы. Начало третьего. В самый раз, чтобы вовремя успеть обратно в порт, где его ждет Олег Байкалов.

Талгат Мамедов, тревожно прислушиваясь к этому разговору, заканючил:

– Началник, бери еще сигарет, бери весь пива, меня отпускай.

– Хорошая мысль, – кивнул Глеб. – В этой свалке и подымить не дали. Вадим, огонек есть? Э, ты чего, осторожно! Со стволом не шутят …

– А где ты видишь ствол? – спросил Токмаков, нажимая спусковой крючок никелированной зажигалки в виде пистолета, которую он купил вместе с пачкой сигарет, и ведь выручила же! – На срезе ствола затрепетал синий огонек. – Просто зажигалка. Сделано в Гонконге.

Затягиваясь, Глеб сказал:

– Вовремя я подъехал. С таким стволом… Дали бы тебе прикурить!

Мамедов осторожно кашлянул:

– Так я пойду? Сними браслет, началник…

Черных недоуменно вопросил Токмакова:

– Ты слышал этого злостного валютчика? Что мы ответим на его притязания?

Несколько секунд Токмаков напряженно вспоминал. Потом его лицо озарила улыбка.

Внимательный Толик доллар нашел,

С долларом этим в «Березку» пошел…

Долго папаша ходил в Комитет:

Доллар вернули, а Толика – нет.

Опера невесело посмеялись, глядя на солнце, краешком выглянувшее из-за облаков, и тут же снова в них нырнувшее.

Глеб Черных сказал:

– А гадского «немого» я из-под земли достану. Только сначала все же «пробью» – вдруг, чем черт не шутит, он действительно наш кадр. Ты не думай, что я вовсе лох – даже номер его «ксивы» записал. Кстати, у него и личный жетон был, все чин чинарем.

Глеб вытащил из кармана потертый блокнот. На последней страничке было выведено корявым почерком: «Водопьянов Евгений Евгеньевич, оперуполномоченный…»

Дальше Токмаков не читал. Он сразу вспомнил эту фамилию и это имя. Так звали опера, которого выловили в Неве без головы, и, кстати, без жетона. У кого эксперт-криминалист снимал «перчатку смерти».

Так вот, значит, как пошутил черт напоследок!

Из парка тянуло сыростью и тревогой. Там сгущались предвечерние тени, мелькали неясные в морозной дымке фигуры. Пора было ехать. И хотя табачный дымок не радовал больше сердце, все же надо было докурить сигарету.

3. Скотч, Паук, муравьиный лев

Когда Скотч закуривал на ветру сигарету, его руки не дрожали.

А ведь могли бы! Любой нормальный фартовый на месте Скотча уже давно бы сделал ноги. Уканал куда подальше и залег на дно, раз выпала такая счастливая карта: уклейстерить зеленого оперка, обманув того ментовской ксивой. Ксивой, которую Скотчу много раз советовали заныкать в пятый угол его тертые подельники.

Нет, сегодня он еще раз убедился, что задвинуть подальше нужно именно их, лагерных отморозков. Милицейское удостоверение с идеально подогнанной фотографией выручало его не раз. Больше того, позволяло носить, спокойно возить в машине оружие. Вот и сейчас Скотч, потирая саднящие от наручников запястья, шел к своей «Хонде-легенда». Под капотом этой «японки» дремало в ожидании хозяина 280 «лошадок», а под крышкой багажника – оружие, которое могло быть названо универсальным.

Опытный в своем деле человек, Скотч понимал, что оружием, причем безопасно носимым в любой обстановке и при любых ситуациях, надо запасаться в хозяйственном магазине. На первом месте по эффективности применения стоят пилы. Взяв в каждую руку по ножовке, можно легко отмахаться от толпы в десяток лбов. Отвертка с узким жалом – тот же стилет, по-воровски – заточка. Ну а кухонный нож, тот и вообще наиболее распространенное оружие, которым совершается три четверти всех убийств, однако же продается без всякой лицензии.

Но Скотч не мог побороть своей страсти к оружию огнестрельному. Дома на совершенно законном основании, как добродпорядочный индивидуальный предприниматель, он хранил разрешенные пять охотничьих ружей – от классики советского времени ИЖ-54 до супер-винтовки фирмы «Хейм» SR-21. Эта игрушка с двумя сменными стволами под наиболее мощные патроны 308 «Винчестер» и 9,3×62 позволяла намертво валить лося на дистанции триста метров первым же выстрелом, и Скотч часто жалел, что у него не было такой винтовки в Чечне.

Конечно, там были бесшумные снайперские винтовки «Вал» [28] – тоже калибром девять миллиметров и с прекрасной оптикой. Но поступили они сначала противнику. Поэтому первый такой «винт» Скотч увидел, когда они взяли снайпершу, завалившую трех человек и одного прапора из сводной роты внутренних войск, где Скотч, тогда младший сержант Сазанов, тоже числился снайпером.

С первого его выстрела из этой винтовки все и началось. А может быть, закончилось…

«Хонда» была припаркована во дворе большого «сталинского» дома. Скотч выгнал машину на Бассейную улицу, примыкающую к парку Победы. Аккуратно притер к бровке тротуара, надел поверх куртки просторный нейлоновый дождевик и, наконец, открыл багажник. Нет, там был, конечно же, не «Вал», но тоже неплохая в городских условиях «стрелялка», смешно именуемая ОФ – оружие фермера.

Скотч давно и успешно пользовался ОФ для работы, изготовив диоптрический прицел и самодельный глушитель. Он легко навинчивался на ствол однозарядного ружья 12-го калибра, похожего на большую ракетницу с проволочным прикладом, который Скотч сделал складным.

Тренировки на стрельбище помогли Скотчу так наловчиться в перезаряжании, что он легко делал из этой штуки 5–6 прицельных выстрелов в минуту, поражая цель на расстоянии 50 метров. А что еще нужно вольному стрелку, учитывая опять-таки положительный момент в применении гладкоствольных дробовиков – картечь и даже пулю не идентифицировать, не привязать к конкретному стволу.

К тому же никто еще не запретил возить в багажнике охотничьи ружья.

Вот носить под мышкой в ременной петельке по культурному парку – другое дело. Но Скотч надеялся управиться меньше чем в минуту. В карман он положил четыре патрона. Два с картечью – «по мясу», два пулевых с изготовленными по его спецзаказу жаканами, – для техники, шьют навылет даже легкую броню. Ну, это на крайний случай.

Улыбнувшись молодой мамаше, катившей коляску в том же направлении, куда шел и он, Скотч быстро зашагал по расчищенной от снега аллее. Надо же, кто-то еще рожает уродов на свою голову. Себе на шею! Впрочем, в отношении этой мамаши у Скотча появились определенные планы. Нужно только не терять ее из виду, что просто – расчищены только несколько аллеей. По ним она и будет таскаться взад-вперед.

Как и предполгал Скотч, менты все еще кучковались у ларька Мамедова. Куда же им деться от богатой поживы? Двое в брониках с автоматами мирно сосали пиво у своей «синеглазки», к которой наручником был пристегнут Талгат Мамедов, и Скотч порадовался последнему обстоятельству. Когда ему придется отходить с позиции, беспечные гаврилы не сумеют быстро отстегнуть задержанного, чтобы организовать преследование на машине.

Прислонившись к холодному стволу клена, Скотч закурил. Когда-то он и сам был таким – молодым, глупым, беспечным. Теперь это время прошло. Он вспоминал об этом без сожаления, как об утраченной девственности. Теперь наступило время Паука – так его тоже иногда называли. Но только за глаза, зная, что он предпочитает иное прозвище – Скотч.

Хотя и в погоняле Паук не было ничего обидного. Скорее, наоборот – паук самое талантливое членистоногое. Какую замечательную, многофункциональную паутину он выпускает из своего брюшка, какие узоры из нее выплетает! Как крепко держит добычу, – не вырвется!

Есть пауки, которые обходятся без паутины. Скотч, в свободное от работы время любивший читать, а не пьянствовать, восхищался муравьиным львом. Как солдат на войне, он роет себе блиндаж. Занимая боевую позицию, обкладывает норку по периметру кварцевыми камешками. Кварц отменно передает звук, и муравьиный лев различает эти звуки – напев ветра, шум дождя. Но стоит лапке муравья коснуться камешка – других насекомых этот паук не трогает – как муравьиный лев делает стремительный бросок, и жертва оказывается в его нежных объятиях.

Один в один как та украинская снайперша Оксана, чьи черты он безуспешно ищет в каждой встречной женщине.

Оглянувшись, Скотч поманил девчонку-подростка, тащившуюся, судя по безрадостному выражению лица, из школы.

– Сгоняй для дяди вон в тот магазинчик, купи пивца – «Балтику», «трешку». А на сдачу – себе шоколадку, – сказал Скотч, протягивая ей тысячную – меньше в кармане не нашлось.

– Себе я лучше джин-тоник возьму, – просияла девица. – Можем вместе поколбаситься. А если мне всю сдачу оставишь, то…

– Бери что хочешь, – перебил Скотч лазутчицу. – Только вали быстрее, времени нет с тобой бакланить!

Через пять минут девчонка вернулась без пива и тоника, зато с ценной информацией: менты магазин шмонать закончили, опечатывают.

– …но возле метро таких точек вагон, я мигом обернусь!

– Не спеши, а то споткнешься, – остерег Скотч юное создание, хотя было понятно, что она уже давно идет по кривой дорожке.

Бог ей судья! И ему, Скотчу, тоже…

Глядя, как из распахнувшейся двери магазина вышли двое оперов – молодой и постарше, Скотч расстегнул дождевик, отточенным движением выхватил ОФ и прицелился. Два выстрела, бывших не громче выстрелов из пневматического ружья, – глушитель не подвел – почти слились в один. Первый уложил Талгата Мамедова: тот слишком много знал о нем. Второй, – «бритого кадета», молодого оперка. Ничего личного, как принято говорить в американских боевиках, просто тот мог запомнить фамилию в милицейском удостоверении Скотча, что было нежелательно.

Второго опера, лысого, не стал убивать, потому что сам запомнил его фамилию, когда тот представлялся, дурашка: Толмаков или Толмачев.

Найти будет несложно. А найдя – вдумчиво расспросить, кто дал наколку на эту проверенную точку. Не то, чтобы Скотчу так уж жалко было денег и побрякушек, хотя и это тоже. Но – чтобы понять, можно ли впредь иметь дело с теми ребятами, которые дали ему наколку на саратовских артистов. Вот что было действительно важно.

Обо всем этом Скотч думал уже на ходу. Уже уходя – спокойно и с достоинством – в глубину парка под ручку с молодой мамашей, катившей коляску и словно заледеневшей под холодным, немигающим взглядом Скотча.

…Через пять минут на то место, где стоял Скотч, прибежала девчонка-тинейджер. Она прибежала с бутылкой пива и банкой шипучки, но никого не застала. Поэтому все пришлось выпить одной.

Появившаяся в парке полтора часа спустя служебно-розыскная собака Гром обнюхала банку джин-тоника и привела оперативников к подростковому клубу «Пламя».

Дальше след терялся.

Глава восьмая

Скованные одной цепью

1. Поцелуй без кода ТНВД

Если служишь в силовых ведомствах, нельзя зацикливаться на мысли о смерти. Все служивые люди под Богом ходят, он их первый и последний куратор, и в конце пути подобьет бабки на итоговом совещании. Младшему оперуполномоченному Глебу Черных ввиду малого срока службы отчитываться будет проще.

А здесь, на грешной земле, за него пока остается капитан Токмаков. Он и спросит с того, кто разгуливает с удостоверением сотрудника милиции Водопьянова, и кто сегодня стрелял в Глеба и азербайджанца, на свою голову приехавшего в Северную столицу.

По почерку было видно мастера. Все произошло так быстро, что Вадим даже не успел испугаться, не успел понять, откуда стреляют.

Один из «черепашек-ниндзя», скинув с плеча короткоствольный АКСУ-74, целился в сторону парка. Вадим выхватил у него оружие: «За мной!», перебежал улицу под визг тормозов и мат водителей и заметался по парку, немноголюдному в этот час.

Конечно, стрелка и след простыл. Почему-то Вадим был уверен, что стрелял «глухонемой». Он не оставил ни гильз, ни следов на дорожках, аккуратно расчищенных от снега посланцами солнечного Таджикистана. Только по центральной аллее мирно катила коляску семейная пара.

Облом.

«Черепашка-ниндзя», догнав Вадима, отобрал автомат, буркнув: «Так и по кумполу недолго получить. Свой надо ствол иметь!»

«Извини, брат, башку снесло!»

А ствол у Токмакова был, «левый» ствол, но – в машине, надежно запрятан под сиденьем. Теперь, когда дело пошло всерьез, Вадим переложил маленький, казавшийся игрушечным пистолет в задний карман джинсов. Там он будет ждать встречи с «глухонемым», а когда та случится, Токмаков не станет тратить патрон на предупредительный выстрел. Хотя бы потому, что патроны к «Чешской зброевке» трудно доставать.

Но для «глухонемого» не пожалеет всей обоймы! Такое обещание капитан Токмаков дал лейтенанту Черных, коснувшись на прощание его руки. Спи спокойно, боевой товарищ!

Оставив Куцобина дожидаться следователя прокуратуры, Токмаков спрятал в папку несколько сшитых степлером листочков – протокол о привлечении к административной ответственности за незаконный оборот валюты. Хотя привлекать стало теперь некого – покойники штрафов не платят – материал все равно улучшит статистику Портового отдела за первый квартал: документы оформлены, доказательства изъяты по всей форме (за понятых сошли два бухарика, одаренных ящиком пива), а там хоть трава не расти!

Если хотите угробить спецслужбу – введите «палочную» систему, и результат не заставит долго ждать!

Как бы там ни было, теперь Токмаков мог заняться настоящим делом – установкой по сохранению генофонда нации. До дела оперативного учета было еще далеко, но про себя он уже окрестил эту подборку «Сперматозавр». А что, прикольно, Глебу Черных понравилось бы…

Вадим посмотрел в сторону парка, откуда практически дуплетом ударили два негромких выстрела. Сначала все подумали – молодняк балует или покрышка лопнула. И только потом дошло, что стреляли из охотничьего ружья, скорее всего из обреза, картечью «девяткой». Каждый такой свинцовый шарик имеет калибр пули от «макаровского» патрона. А в патроне охотничьем таких «пулек» – девять…

Одна из них, кстати, пробила козырек суконной кепки Токмакова. Опять потрава… Никаких денег не хватит, ведь кепка была фирменной, о чем свидетельствовал зловещий рыбий скелет на лейбле.

Токмаков сел в застывшую машину и включил двигатель и печку – экзотический по нынешним временам «девайс». На колонке руля мелко подрагивал рычаг переключения скоростей. И вдруг эта дрожь передалась Вадиму, хотя он еще не взялся за рычаг. Сантиметр левее, полсантиметра ниже – и картечина угодила бы прямо в висок…

Да, ничего себе выдалась прогулочка! Называется, срубили «палку» по-легкому!

А пока, скорее в порт – к Олегу Байкалову и свежему ветру с моря, который чем-то полюбился Токмакову.

Телефонный звонок Олега настиг его уже в районе Лиговского проспекта.

– Алло, ты где?

– Лечу в порт на всех парусах.

– Обстановка изменилась. Держи курс на Васильевский остров. Морской вокзал знаешь? Там меня отыщешь.

– А твои девчата – они отыскали? Отыскали, что я просил?

– Отыскали, – голос Олега казался озабоченным, – на твою и мою голову. Только не знаю, чья полетит первой.

– Наверное, твоя, – ответил Вадим. – Мою сегодня уже пытались продырявить, на один день хватит.

– Шутишь?

– Если бы!

– Ладно, потом расскажешь. А теперь крепче держись за руль. По всему выходит, что штуковину, которую мы ищем, отправила в Венгрию… ФСО!

– Что? Федеральная служба охраны Президента? Шутишь! – Токмаков затормозил так резко, что в него едва не впилилась черная БМВ, разразившаяся серией негодующих сигналов. – Не может быть!

– Может быть – все! А компьютер врать не станет. Приезжай на Морвокзал, вместе будем разбираться, – сказал Байкалов. – Ох, и втравил ты меня в историю. Почище собаки-людоеда!

– Да, такие у нас с тобой шуточки веселые, – резюмировал Токмаков, погрозив кулаком нервному человеку в БМВ, который на этот раз почему-то не стал возмущаться. Возможно, потому, что вдобавок к кулаку Токмаков высунул в опущенное стекло свою физиономию, увенчанную надвинутой на глаза кепкой с простреленным козырьком.

Владельца БМВ было можно понять. Пробит был не только козырек. Пробитым на голову казался и сам мужик с красными от бессонной ночи глазами и рыжей щетиной на квадратном подбородке…

Наверное, он был и таким, – пробитым на всю голову!

Через пробки, по февральской грязи Токмаков гнал на Васильевский остров. Если в деле замешана всесильная ФСО, история получалась действительно интересная. Но зачем гадать? Уже сегодня это будет ясно.

Над Васильевским небо всегда было чище, чем в других районах города, и дожди здесь шли реже. Жаль, не увенчалась успехом идея Петра сделать город Северной Венецией. Вот только ездить на чем? На гондолах?

Токмаков представил Машу на борту гондолы. Вот наклоняется зачерпнуть воды узкой сильной ладонью.

Он представил ее такой, какой она была вчера в его небогатой вещами и квадратными метрами комнате на Измайловском, – веселой, с чертенятами в карих глазах.

Они договорились созвониться ближе к вечеру.

Морской вокзал подпирал небо восьмидесятиметровым титановым шпилем, по недосмотру мафии металлистов еще не сданным в палатку по приему лома за ближайшим углом.

Байкалов ждал перед входом, вышагивая на ветру в куцей курточке на рыбьем меху.

– У меня такое ощущение, будто со вчерашнего дня мы скованы одной цепью, – мрачно сказал сокурсник.

– Гляди, накаркаешь, скует нас ФСО одними наручниками.

– Тьфу на тебя, – Байкалов сплюнул через левое плечо.

За его плечом с двумя большими звездами открывался горизонт, – та самая воображаемая линия, где встречаются море и небо. Чем настойчивее к нему плывешь, тем дальше отодвигается. Токмаков явственно ощутил аналогию со своей работой: всю ее никогда не переделаешь.

Ледокольный буксир выводил на фарватер какое-то судно под иностранным флагом.

– Отсюда начинаются паромные линии до Киля, Роттердама, Оксельзунда, – сказал Байкалов, перехватив его взгляд. – Наша установка ушла на пароме в Роттердам.

– Ага, уже «наша»! Еще утром говорил, помнится, – «твоя».

– На лавры не претендую. Но моя догадка была правильной: в документах эта штука черным по белому записана как установка по сохранению генофонда нации.

– Если там и в самом деле ФСО замазана, они могли вывезти под своим флагом хоть ядерный реактор!

– Мы бы не пропустили!

– Свежо предание…

– Напротив, это предание старой закалки, – возразил Байкалов, увлекая Токмакова в здание вокзала. – У нас в Федеральной пограничной службе дури, конечно, хватает, маразма чисто армейского. Но! Но зато и дисциплина кой-какая сохранилась, принципы сохранились, поэтому и доверие к нам тоже пока наличествует. Взять хоть наш отряд. Вся охрана государственной границы по морской линии от Питера до Выборга. Отдел пограничного контроля. А теперь вот и проверка грузоотправлений. Сейчас познакомлю тебя с одной отличницей боевой и политической подготовки. Через нее установочка шла…

Друзья прошли в Отдел пограничного контроля, где был свободный кабинет.

– Разрешите?.. Товарищ подполковник, прапорщик Сорокина по вашему приказанию прибыла!

Байкалов кивнул, и в дверь вошла рослая девица комсомольского возраста. Давно Токмаков не встречал людей, так соответствующих своей фамилии. Валентина Сорокина была брюнеткой, расчесанные на пробор темные пряди лежали волосок к волоску, и даже белая рубашка в вырезе аккуратного кителя напоминала грудку птицы.

Когда Сорокина заговорила, сходство еще более усилилось. Токмаков не понял, как это у нее получалось, только каждое слово прапорщика пограничной службы сопровождалось движением бедер, будто сорока хвостом подрагивала.

Учитывая, что слова с ее острого язычка срывались со скоростью ста в секунду, то выглядела Сорокина даже слишком эротично для прапорщика погранслужбы.

Она сразу вспомнила это грузоотправление, хотя прошло уже несколько месяцев.

– Интересно все же было, что за установка такая – нацию сохранять. Ведь на наших-то мужичков надежда слабая: им лучше пиво в руке, чем девушка вдалеке. Вот они и лакают это пойло. А кто не пьет, тот у жены под каблуком, и на сторону – ни шагу! А в семье больше одного ребенка теперь не бывает разве что у богатеньких. Вот я и подумала, вдруг там что-нибудь вроде мужика с вибратором, ведь баб-то резиновых понаделали…

– Это язык у тебя как вибратор! И еще… гм… кое-что!

– Я и не отрицаю, – несколько раз призывно вильнула бедрами прапорщик Сорокина. – А ваш товарищ, он, случайно, не холостой?

– Отставить, – сказал Байкалов. – С моим товарищем шутки плохи, он из… В общем… оттуда! Расследует дело государственной важности. Так что вы можете нам сказать о том грузоотправлении?

Девушка впервые за время разговора замялась:

– Размером с холодильник, может, чуть больше. Или меньше. Я сейчас посмотрю, в компьютере габариты должны быть. Распечатать? Укупорка просто фирменная…

– Ладно про укупорку. По сути, Сорокина, по сути. Что находилось внутри.

– Я уже сказала. Шкаф типа холодильника.

– Ну а в нем?

Нижняя часть кузова прапорщика, обтянутая форменной юбкой, выразительно вильнула в сторону Токмакова: мол, выручай, за мной не заржавеет! Вадим понял, что на этом везение кончилось: в тот чертов шкаф Сорокина не заглянула. А если старый друг начнет терзучить прапорщицу, еще какая-то ниточка может оборваться.

– Погоди, Олег, то есть товарищ подполковник! Давай сначала документы на эту музыку посмотрим. Что там у вас – карточки, копии ГТД? [29]

– Документы никуда не денутся.

– Поверь моему опыту, как раз они-то исчезают в первую очередь. Особенно, если тут есть хвостик ФСО.

– Сорокина, принеси! – согласился Байкалов, и когда дверь захлопнулась, добавил: – Хороший работник, безотказный, только о мужиках слишком много думает.

– Это заметно невооруженным глазом!

Через несколько минут Токмаков убедился, что и первая часть характеристики прапорщика Сорокиной была объективной. В толстенном скоросшивателе все документы были подшиты столь же аккуратно, листок к листку, как волосы в ее прическе.

Токмаков впился в них глазами. За его правым плечом, заменяя ангела-хранителя, сопел подполковник Байкалов. К левому плечу, обычному месту демона-искусителя, как бы невзначай прижалась прапорщик Сорокина. Но ее тугое бедро волновало сейчас полицейского в последнюю очередь. В графе «грузоотправитель» черным по белому было отпечатано: ООО «ФСО», Санкт-Петербург, проспект Большевиков, 147.

Токмакову показалось, что за его спиной проткнули покрышку «КамАза»: таким глубоким был вздох облегчения подполковника:

– В главном компьютере не было этих чертовых ООО, вот я и подумал на «старшего брата». ФСО – Федеральная служба охраны!

– Вот и я! – тут же подхватилась Сорокина, демонстрируя отменную приспособляемость. – Я тоже так подумала, поэтому, честно признаюсь, не стала в тот дурацкий ящик заглядывать. Вдруг секретно!

– Тем более должна была заглянуть, – сказал подобревший Байкалов. У него явно отлегло от сердца. – Ладно, на первый раз… А сейчас быстренько ксерни все документы по этому грузу. Вадим, когда доберешься до этой ФСО, – врежь им по самое не хочу за переживания моей тонкой души!

– И за мои тоже, – сказала ему на ухо Сорокина, привычно сопровождая слова вращательным движением бедер, в результате чего Токмаков оказался в углу кабинета. – Я вам кое-что шепну по секрету от подполковника, только вы меня не выдавайте, ладно?

– Честное полицейское!

– Я в тот холодильник не заглянула, потому что он был опечатан. И на бирке всякие подписи и предупреждения, будто драгоценная их техника посыплется, если внутрь попадет свет. Я и плюнула. Это, конечно, против инструкции, но с коммерсантами связываться, только геморрой наживать.

– Знаю. Но связываюсь. И мне бы очень помогло, если бы я знал, что было в этом холодильнике.

– А это второй вопрос. Вы будете знать. Без кода ТНВД что-нибудь хитрое или оборонное за границу вывезти невозможно. Его присваивает торгово-промышленная палата. Или «ПетроэкспертЪ» – есть такая контора, вроде как государственное унитарное предприятие, за свой твердый знак держатся, упаси бог пропустить!

– Подозреваю, что в нашем случае это окажется именно «ПетроэкспертЪ»…

– В папочку с другими документами я положу все адреса и телефоны, – прочирикала Сорокина.

Подполковник Байкалов обернулся на звук сочного поцелуя. Прапорщик Сорокина провиляла мимо него с независимым видом. Капитан Токмаков выбирался из угла с глуповатым выражением лица.

– Ну и что это было? – строго спросил Байкалов.

– Неучтенный поцелуй без кода ТНВД.

2. Закон британской драматургии: негодяй должен быть небритым

Токмаков вышел из здания Морского вокзала в четверть шестого. Синие февральские сумерки задели в душе полицейского лирическую струнку. Хотя, возможно, это были не сумерки, а упругие бедра прапорщика Сорокиной, продолжавшие свой волнующий танец перед мысленным взглядом Токмакова. Как бы то ни было, он позвонил Маше – сначала домой.

На удивление, его пассия действительно оказалась там, куда он завез ее утром. Вчерашняя прогулка по набережной не прошла для Маши даром – она застудилась. И на предложение вместе провести вечер ответила сварливым тоном, что такая встреча никому не доставит радости.

Она просто не может. Не имеет физической возможности. Несколько дней им придется подождать, а там как врач скажет.

– Ты же знаешь, для меня это не главное, – слегка покривил душой Токмаков.

– Расскажи кому-нибудь другому. Вчера мы даже поболтать толком не успели.

– Ну ты же знаешь, я всегда честно выполняю свой долг перед партнером, – притворно вздохнул Токмаков.

– Ах паразит! Так это было чувство долга, когда ты… – Маша осеклась, чутко уловив, что параллельный телефон взяла мать, – когда ты… всю дорогу читал мне стихи!

Токмаков имел не менее изощренный слух, а уж возможности телефонной техники знал гораздо лучше Маши. Поэтому он тут же ей подыграл:

– Естественно, ведь главное в наших отношениях – духовная составляющая. Всего остального мне хватает на работе.

– То есть как это на работе? У вас же там одни мужики! – взвилась Маша, забыв об аудиоконтроле со стороны старшего поколения.

– А что может быть выше мужской дружбы, мужской верности! – с пафосом ответил Токмаков, напротив, никогда не забывавший о возможности контроля, даже в том случае, если звонил любимой девушке.

Деликатную тему верности – мужской, женской, и даже лебединой – Маша предпочитала не поднимать. Поэтому перешла в наступление:

– Вот уж никогда бы не заподозрила тебя в нетрадиционной ориентации!

– А кто меня убеждал, что традиции в наше время – такая же условность, как все остальное? Это когда я говорил, что не хотел бы тебя видеть в юбке размером с носовой платок, – подпустил шпильку Токмаков. Он подзабыл, что Машу невозможно переспорить.

– Вчера ты хотел меня видеть вообще без юбки!

– Э-э, послушай… прислушайся, – старался Токмаков намекнуть, что Груздевой-старшей такие подробности ни к чему. Да и вообще, по собственной же легенде, вчера Маша была еще в Будапеште.

Но Маша была увлекающейся натурой. Плюнув на конспирацию, она взялась за перечисление:

– И без колготок!

– Маша!

– И без панталон! – мстительно сообщила дама его сердца, хотя Токмаков и сам отлично помнил это. Только не рискнул бы назвать панталонами те несколько тесемочек с треугольником кружев, с которыми она без сожаления рассталась на набережной Кутузова.

Итог шутливого поначалу разговора оказался для Токмакова неожиданным.

– Поэтому теперь я сижу дома, а ты развлекаешься неизвестно с кем! – сказала Маша и повесила трубку.

Но даже это не испортило настроение Токмакова. Ближе к вечеру он звякнет ей на мобильный, а то и подъедет с цветами и тортом. Ведь не зря дробина просвистела у виска – это стоило отметить.

А пока… Просматривая в машине документы, аккуратно подшитые Сорокиной, Вадим заметил, что «ПетроэкспертЪ» находится недалеко от морвокзала – на Весельной улице. Обнаружилась и фамилия специалиста, присвоившего установке по сохранению генофонда нации код ТНВД – Сытенький В. П.

Выезжая на Наличную улицу, Токмаков бросил взгляд на часы. Половина шестого, а в государственных предприятиях, каковым являлся «ПетроэкспертЪ», свято чтут распорядок дня.

Ничего. По крайней мере он хоть понюхает, чем пахнет воздух в этой конторе.

Судя по количеству иномарок на стоянке и солидной бронзовой доске на свежеоштукатуренном фасаде, «ПетроэкспертЪ» не бедствовал.

На вахте Токмаков спросил, в каком кабинете отправляет свою должность ведущий специалист Сытенький.

– Второй этаж, в конец по коридору, напротив туалета.

– А?..

– Не ошибетесь, он там один сидит, – ответил охранник, прежде чем Токмаков спросил. Или охранник был просто супер, или Сытенький – местной знаменитостью.

– А почему – один?

Парень в синей форменке ухмыльнулся и пожал плечами:

– Да так, соседи с ним не уживаются.

Толстый импортный линолеум скрадывал шаги. В двери с соответствующей табличкой торчал ключ. Токмаков вытащил ключ с казенной биркой и положил в карман. Машинально, в соответствии с укоренившимся за многие годы правилом: ключ от служебного кабинета должен быть либо в специальном тубусе, либо на кольце оперработника вместе с печатью и жетоном с личным номером.

Токмаков задержался у приоткрытой двери. В кабинете находились три стола. Два из них зияли нежилой чистотой, за третьим некто в бархатном пиджачке и пестром галстуке полировал ногти, поглядывая на часы в простенке. Это было солидное сооружение под старину, с маятником и медным циферблатом.

Табличка на столе подтверждала: за ним восседает именно В. П. Сытенький. Чем же он таким отличается, что никто не хочет делить с ним кабинет?

На вид парню было лет двадцать пять. Для ведущего специалиста молодой и какой-то …не такой. Возможно, дело было в галстуке немыслимой расцветки, возможно, и в прическе – длинные волосы плохо вязались с обстановкой казенного кабинета.

Решив не делать поспешных выводов, Токмаков постучал и вошел. До конца рабочего дня оставалось целых семь минут. Задумчивое выражение на лице Сытенького мгновенно сменилось важно-значительным. Но каким бы он ни был крутым, ему никуда не спрятать по-детски пухлые щеки, оставлявшие слишком мало жизненного пространства для маленького носика. Видимо, поэтому нос постоянно морщился, словно от резкого запаха.

А вот глаза были хорошие – большие, голубые, но и они предательски вильнули, когда Токмаков объяснил цель позднего визита.

– Направьте нам официальный запрос, и я посмотрю, что можно сделать.

– Я подскажу это прямо сейчас: отыщите в компьютере необходимый файл, или папочку, не знаю, и дайте мне взглянуть одним глазом. А запрос, конечно, будет.

– А вдруг у вас нет допуска к служебной информации?

– У меня есть допуски, какие вам и не снились, – ответил Токмаков, прикидывая, стоит ли переходить на «ты». Нет, еще рано, но зацепить его на этот вечер было бы неплохо: парень явно помнил об установке по генофонду. Блин, да что же это, интересно, такое?!

Но Сытенький не спешил посвящать неожиданного визитера в секреты своей конторы:

– Не могу… инструкция… строгий приказ руководства… начальника отдела…

Токмаков хотел похвастаться, что он и сам в некотором роде руководство, но тут в углу, сжалившись над Сытеньким, пробили часы.

Ведущего специалиста будто спрыснули живой водой. С лица сразу пропала скука:

– К тому же время… Меня ждут в одном месте. Пишите запрос!

– Выйдем вместе, тут у вас такие закоулки, боюсь заплутать, – соврал Томаков.

Сытенький не обратил внимания на неприкрытую ложь, – он искал ключи от кабинета.

Когда часы отбили четверть седьмого, он все еще продолжал это занятие, выдвинув все ящики стола, заглянув даже в мусорную корзину. Замочную скважину он обследовал несколько раз, и после третьей попытки без сил рухнул в кресло.

– Мне кажется, ключ лежит в стаканчике с карандашами, – сказал, наконец, Токмаков, молча наблюдавший за усилиями Сытенького.

– Не может быть. Я там уже смотрел.

– Значит, смотрел невнимательно, – сказал Токмаков, незаметно подложивший ключ минуту назад.

Сытенький перевернул стаканчик:

– Ну слава богу! Вы спасли меня от этих держиморд.

– В смысле?

– Да от этого вахтера! Мне, конечно, все они по барабану, но это был бы, кажется, третий ключ на моей совести. Большое… нет, просто огромное вам спасибо.

– Не за что, – вежливо сказал Токмаков, постаравшись не испугать собеседника своей улыбкой. Обычно он применял ее, чтобы получить у клиента чистосердечное признание. Однако на Сытенького улыбка произвела необычное действие.

– У вас всегда такой имидж?

– В смысле?

– Ну, под мачо. Эта небритость…

– Нет, утром я выгляжу немного лучше.

– Вы и сейчас выглядите прекрасно, – сказал он, неожиданно покраснев. – В своем роде, конечно. Знаете, в английской драматургии еще недавно существовало правило – негодяй должен быть небритым.

Токмаков исподлобья поглядел на пухлого красавца. Хочешь мачо – будет тебе мачо, желание клиента – закон для нашей конторы.

А конторе в лице Токмакова очень желательно было найти к собеседнику ключик, как только что тот искал ключ от кабинета. На худой конец – подобрать отмычку, чтобы, пошарив по закоулкам его памяти, выудить все, что касалось грузоотправления в маленький венгерский городок Надькерёш.

– Даже в Голливуде придерживались этого принципа, – продолжил тему Сытенький. – Годов где-то до тридцатых…

– Так я, по-вашему, негодяй? – спросил Токмаков, подумав: «Интересно, откуда этот тип выкопал такое залежалое словечко?»

Все объяснилось достаточно просто. Сытенький недавно окончил филфак университета. А в государственное предприятие «ПетроэкспертЪ» его определил папаша, считавший, что ребенок должен вначале понять, как работают винтики государственной машины, а уже потом включаться в семейный бизнес.

Судя по тому, как Сытенький мариновал Токмакова, не спеша с ответом по простейшему делу, было видно, что он успешно осваивает методику работы госструктуры.

Но куда правдоподобнее казалось другое объяснение: ему перепало в клюв от экспортеров, что тоже было фирменным стилем госчиновников экономической эпохи «РОЗ» – «распил, откат, занос».

Некий мыслительный процесс в это же время осуществлялся в напомаженной головенке Сытенького.

– Наверное, вы пьете текилу? – неожиданно спросил он Токмакова.

– Пью, поскольку грызть ее нельзя, – интерпретировал Вадим старый армейский анекдот. – А что, есть предложение?

Сытенький в армии, естественно, не служил, – от этой госструктуры папаша его отмазал, – и в знак одобрения пошлепал пухлыми ладошками-ластами.

– Очень остроумно, очень! Сегодня же я выдам этот прикол моим друзьям. Или… Да, вы сами его и расскажите! Я знаю одно уютное местечко… Будет очень интересно, если только вы… Впрочем, ерунда!

Токмаков понял, что правильным оказалось второе предположение: Сытенький взял на лапу, и в кабаке предложит поделиться.

– Поехали, – согласился Токмаков. – Я на колесах. Кстати, меня зовут Вадим.

– Да, как глупо, мы еще не познакомились… Вова!

– Брось, Вова, мы не то что познакомились, а уже почти что подружились!

– Я бы этого очень, очень хотел…

От стоянки «Петроэксперта» в романтический синий вечер стартовали одна за другой две машины. Первой была маленькая красная БМВ, на каких обычно гоняют продвинутые бизнесвумен. Второй шла солидная черная «Волга», поблескивая акульим оскалом решетки.

Даже в кошмарных снах Токмаков не мог представить, что ждет его в ближайшие несколько часов.

Глава девятая

История любви и смерти

1. «О чем задумался, коханый»?

Проститутки с площади Восстания не отличаются красотой или, там, грацией. На их стороне теория больших чисел. Работают рядом с Московским вокзалом, где всегда полно мужиков. И среди них всегда найдется кто-то, кому в лом просто так дожидаться отправления поезда, или кто, напротив, только прибыл в Петербург и мечтает быстрее подхватить гонорею. Поэтому отличительная особенность проституток с Московского вокзала – готовность предоставить любые услуги за умеренную плату в кратчайшие сроки.

Но изредка попадаются среди них особи, при взгляде на которых мысль о кожно-венерологическом диспансере не сразу приходит в голову. Одна из таких и окликнула Скотча, покупавшего сигареты:

– Мужчина, не хотите расслабиться?

Расслабляться Скотчу было рано. Ему предстоял визит к человеку, который вывел на него саратовского делового и был отчасти в курсе операции. Прежде чем браться за лысого цветного [30] , который по всем признакам представлялся крепким орешком. следовало поколоть того, чья скорлупка не была защищена служебной ксивой и стволом.

Несколько часов ушло, чтобы пробить адрес урода. Теперь можно было ехать в Озерки. И вот эта девица с неоригинальным предложением…

Скотч уже хотел отпустить ее с миром – день был достаточно напряженным – но та вдруг произнесла:

– О чем задумался, коханый? Я девочка чистая, неприятностей не будет.

Скотч вздрогнул. «Коханый»…

– Ладно, идем.

– На время или на ночь?

«До смерти», – чуть было не произнес Скотч. Вместо этого он сказал:

– Как понравится. Сейчас поедем к моему другу.

– Ой нет, я в групповуху не играю!

– Не бойся, я тебя никому не уступлю.

Скотчу везло сегодня на парки. Улица имени никому неведомого академика Байкова упиралась в Сосновский лесопарк. Он остановил БМВ у девятиэтажной «точки», и послал Кристину – так замысловато нарекли родители простую украинскую девушку – в магазин за согревающим и подкрепляющим. Сам же поднялся на лифте на седьмой этаж и позвонил в квартиру 28.

Хозяина не было дума. Что ж, еще лучше.

С замком пришлось повозиться – попался качественный. Но в походном наборе Скотча было все необходимое, чтобы управиться до возвращения Кристины. Он даже успел заменить в замке личинку, так что хозяин будет удивлен.

Но еще сильнее он будет поражен, когда дверь квартиры откроется.

Этот парень – по паспорту Криволапов, по кликухе Синтез – неплохо устроился. Квартирка была небольшой, двухкомнатной (у Скотча была «трешка» с видом на Мойку), но уютной. Спальня с необъятным «сексодромом», подобие гостиной и просторная кухня, где не столько готовили пищу, сколько сочиняли рецепты «дури» – Синтез тоже не зря получил свое погоняло. На своей делянке он был не последним. Поэтому Скотч и взялся за предложенное Синтезом дело, не пытаясь въехать, откуда взялись те залетные, залетные и явно не блатные, которых тот привел.

В прихожей тренькнул звонок. Скотч взялся за рукоятку тяжелого вороненого кинжала с резиновой ручкой. В Чечне такие называли окопными. Пока тревога оказалась учебной – это пришла с покупками Кристина.

– А где же приятель? – насторожилась она, никого не обнаружив в квартире.

– Позвонил, что задержался, а ключи… – усмехнулся Скотч, – я у соседки взял.

– Раздеваться? – тихо спросила Кристина.

– Ишь, деловая! Накрывай на стол, выпьем сначала. Где что найдешь – все в дело, бери и пользуйся. А я тут с дверью. Скрипит, зараза!

Дверь ничего не скрипела. Просто надо было приладить к створкам немудрящий сторожевичок, чтобы предупредил, когда хозяин начнет дергать за ручку.

Они закончили работу одновременно.

– Проходите, – церемонно пригласила его Кристина. – Я и свечи зажгла. Для настроения.

Скотч усмехнулся и прошел в чужую гостиную, как в свою собственную. Кристина подождала, пока он сядет за стол, и только потом примостилась напротив. Только сейчас Скотч разглядел ее по-настоящему. Это была рослая девушка, темнобровая брюнетка с крупными чертами лица, размалеванная, но не до степени ритуальной маски.

– Пойди вымойся, – велел он, разливая водку в рюмки, подозрительно напоминавшие химические колбочки.

Она послушно выскользнула из-за стола. Скотч поморщился: «Не боевая». Опять ничего не выйдет.

Первая рюмка проложила огненную дорожку к сердцу, омыла душу от пороховой гари дневных выстрелов, очистила для новых испытаний. Накатил вторую, прислушиваясь к шуму воды в ванной.

Девчонка его неправильно поняла. Он хотел, чтобы она просто смыла грим…

Потому что любой грим напоминал ему женщину из далекого уже прошлого. Снайпера по имени Оксана.

2. Наши жены – пушки заряжены…

… Лицо снайперши было размалевано по всем правилам боевого камуфляжа, волосы коротко острижены, за высоким шнурованным ботинком – узкий стилет с противорефлекторным покрытием. Это не считая девятимиллиметровой винтовки и малокалиберного пистолета «Марго» в маленькой замшевой кобуре прямо на голое тело (пистолет заметили только когда начали сдирать одежду, и она прострелила из него плечо командиру роты – тот был первым).

Одним словом, крутая боевичка, прямо тебе «Солдат Джейн», а попухла на прокладках. На прокладках с крылышками, которыми так задолбал «ящик». Когда прочесывали лесистый склон, откуда за несколько дней снайпер убрал двоих из роты, а третьего ранил, то прапорщик Коржик заметил под деревом такую прокладку. Ну, все ясно! Про литовских и украинских снайперш все верно журналюги писали за исключением белых колготок.

Устроив засаду на путях отхода, взяли ее, тепленькую. Большие деньги сулила, но кто ж за своих ребят погибших деньги возьмет? Взяли – натурой, всю ночь насиловали, а утром пришла очередь самого младшего – «срочника», младшего сержанта Сазанова по кличке Сазан.

…Ее звали Оксана.

– Не торопи любовь, коханый, – произнесла тогда снайперша разбитыми губами. – Дай вымоюсь, тебе ж приятней будет.

Сазанов вопросительно посмотрел на прапорщика Коржа, которого уважал, боялся и ненавидел одновременно. Уважал за храбрость, боялся за бешенство, часто мерцавшее в цыганских глазах, ненавидел за презрительную жалость по отношению к себе – городскому чистенькому мальчику, угодившему в грязь, ложь, кровь и предательство первой чеченской войны.

И в тот раз Корж снисходительно кивнул:

– Отведи в уборную заразу. Не свалит. Куда она денется, такая…

Растрепанная, голая, с кровоподтеками по всему телу, куда, она, действительно могла убежать из казармы на окраине Серенч-юрта?

– Винт ее возьми на всякий случай и дверь держи открытой.

Они двинулись по длинному темному коридору. Оксана впереди, Сазанов за ней. В полусумраке белело крупное тело, женщина прихрамывала, и в сердце Сазанова поднималась жалость. Пять минут назад он вовсе не хотел ее, просто нельзя было осрамиться перед пацанами. А вот теперь он хотел… Он не знал, чего хотел точно, когда в его власти оказалась эта голая женщина.

Но знал, что теперь не уступит ее другим.

Наглый прапор Корж, чьи тяжелые шаги забухали в коридоре, заорал на всю казарму:

– Посторонись, пацан, еще раз загорелось. А после делай с ней что хочешь!

В первый раз младший сержант Сазанов не подчинился:

– Отвали, и так хорош!

– Заткни хайло, Сазан! А то заставлю языком толчки драить, пока я буду телку трахать.

На пороге солдатского гальюна столкнулись три судьбы. По жизненной арифметике выходило, что Сазанов опять уступит, и будет дальше уступать всю жизнь, но в уравнение затесалось одно неизвестное – украинка. Черт знает, как одним взглядом удалось ей сказать Сазанову, все, что о нем думает, но – удалось. И когда Корж танком попер на него, младший сержант врезал ему табуреткой – добротной, еще советской, таких теперь больше не делают.

Не успел Корж упасть, как украинка оказалась на нем верхом, вырвала из его ножен кинжал разведчика – и волна крови из распахнутого горла выплеснулась на грязный бетонный пол.

Сазанов вскинул винтовку. Снайперша отбросила кинжал:

– Не стреляй, сначала я сделаю тебя мужчиной.

Как она угадала – теперь уже не скажет никто, но Сазанов и точно не спал еще с женщиной. Рохля был, раззява. Потому и в армию загремел, единственный из всего класса.

– Отвернись, я приведу себя в порядок. А ты дверь закрой на табуретку.

Он просунул ножку табуретки в ручку двери. Потом слушал плеск воды, уткнувшись лбом в холодную стенку и каждую секунду ожидая, что острый нож рассадит ему горло, как минуту назад случилось с Коржиком. Но произошло другое.

Это была старая советская казарма, которую занимали потом боевики, а затем снова федералы, и вся мыслимая и немыслимая похабщина на русском и прочих языках Страны Советов украшала стены вместе с наскальной графикой соответствующей тематики. Единственным светлым уголком в этом не располагающем к романтике местечке было разбитое оконце. Оттуда тянуло весенним свежим ветерком, и открывался вид на предгорье, зеленевшее в лучах утреннего солнца.

К нему украинка и потянула Сазанова:

– Вперед, коханый! У нас теперь одна тропинка. Чечены платят хорошо, я за тебя шепну словечко!

Сазанов оглянулся на труп прапорщика. Голова была запрокинута, кровь уже начала темнеть, густея. И почему-то он был босой. А его кроссовки – на Оксане.

Женщина прильнула к нему крепко, как пластырь пристает, вжавшись всем телом – грудью, животом, каждой ложбинкой:

– Я так кохать умею, что кроме меня тебе никто не нужен будет. Ни одна женщина до самой смерти.

Черные брови вразлет, а под ними – зеленые глаза. И неважно, что они уже заплывали кровоподтеками, глаза эти светились колдовским огнем, прокладывая путь прямо в сердце. И не только в сердце. Он уже хотел ее, плевать на все, прямо здесь, рядом с трупом и загаженными очками.

– Не торопи любовь, – опять сказала она. – Там, на траве, нам будет лучше.

– Не могу… У меня мать одна в Питере…

– Ну и черт с тобой, салага! – рявкнула снайперша, словно позаимствовала у убитого прапора не только кроссовки «Найк», но и голос.

Так, в одних кроссовках, она и выбралась из окна.

И в этот момент в дверь гальюна замолотили кулаки, а потом и приклады. Раздался треск дерева…

Дверь солдатского гальюна держалась недолго, но за это время снайперша успела отбежать метров на сто. Она бежала по раскисшей весенней земле, смешно выбрасывая ноги в стороны, как делают все женщины.

Младший сержант Сазанов бежал за ней, чуть отстав, а когда начали по ним стрелять, – ответил. Крыша съехала. Он не мог допустить мысли, что она станет смеяться над ним вместе с бородатыми «чехами», с которыми делит эту войну и наверняка делит койку.

Винтовка по-дружески толкнула его в плечо.

Сержант Сазанов кончился на этом раскисшем поле. Вместо него дальше побежал за украинкой, за ее ногами, задницей, за ее телом уже другой человек.

Скотч.

Наши жены – пушки заряжены…

3. Передоз – тяжелый случай

…Скрипнула дверь.

Скотчу, еще толком не очнувшемуся от воспоминаний, в лице Кристины почудились знакомые черточки. Она стояла на пороге раздетая и, кажется, смущенная, прикрываясь руками. Ничего себе проститутка!

– Вы так хотели?

Скотч смотрел на нее тяжелым взглядом. Так он не хотел. Он вообще ничего не хотел. Как обычно.

– Проваливай! Больше ничего не надо. Денег дам, как за всю ночь.

Ему показалось, или так было на самом деле, – тень огорчения скользнула по лицу Кристины. Не сказав ни слова, она повернулась, и Скотч заметил на ее бедре кровоподтек. Синяк был старый, налившийся желтизной, некрасиво выделялся на белой коже, но Скотч вдруг кинулся к девушке, прильнул к синяку губами, чувствуя, как возвращается что-то безвозвратно потерянное.

Подхватил Кристину на руки, и в этот момент прихожую наполнили звуки рождественской мелодии. Это подал голос сторожевик, сигнальный элемент которого он взял от звуковой открытки…

Скотч глухо выматерился, отшвырнул девушку, ногой выбил дверь навстречу некстати вернувшемуся Синтезу. Все повторялось. Все опять повторялось…

Оглушенного створкой двери хозяина квартиры Скотч затащил на кухню – там пол кафельный, проще кровь отмывать, если что. Наручниками пристегнул к батарее и достал из сумки рулончик клейкой ленты.

Собственно говоря, кличка Скотча шла не от пристрастья к импортному напитку из ячменя, а по особенностям его рабочего почерка. Он не жалел денег на расходные материалы, запеленывая человека в кокон из скотча. После этого любые деловые переговоры шли значительно успешнее.

Вот и сейчас неуловимым движением он воткнул под вздох Синтезу три пальца, сложенных щепоткой как для крещения. Этого оказалось достаточно, чтобы Синтез полностью вырубился на несколько минут. Когда же очнулся, то первым ощущением оказалась не боль в солнечном сплетении, а – ужас. Настоящий животный ужас. Он понял, что ощущает муха, не по своей воле попавшая на свиданье к пауку.

– Теперь побеседуем, – сказал Скотч. – Кто те люди из Саратова, которых ты ко мне привел?

– Я… я не понимаю! Ведь все прошло тип-топ, чего ты на меня баллоны катишь?

Скотч обмотал пленника еще несколькими витками клейкой ленты:

– Когда я заклею тебе рот, ты больше ничего не сумеешь сказать. Даже если захочешь.

– Послушай, мне голову оторвут, если я скажу.

– Сначала я тебе ее отрежу, – пообещал Скотч. – Ты же мой почерк знаешь.

– Это… Это долго… Я…

– Нам спешить некуда, – недобро усмехнулся Скотч. – Вся ночь впереди. Глотни вот, чтобы легче пошло.

После влитой в горло мензурки водки Синтезу действительно чуть полегчало. Забрезжила надежда, что и в этот раз он сумеет выскользнуть из западни. Их много уже было на его пути. Вот и пару лет назад в Саратове попух конкретно – с партией синтетического наркотика «Желтый карлик», который привез на пробу тамошним паханам – Ноздре и Чую.

Замели его прямо на вокзале. Но повез опер не в ментовку, а на хату. Наркоту просто внагляк заныкал, а потом еще отобрал у Синтеза подписку о сотрудничестве. С такой малявой не побежишь жаловаться к блатным на ментовский беспредел.

На этом вроде и затихло. Синтез думать забыл о подписке, хотя не раз после этого снова наведывался в Саратов – центр сбыта наркотиков в Поволжском регионе. И вот пару недель назад тот опер отзвонил. Передал привет от Ноздри и Чуя и сказал, что ему нужны в Питере надежные люди для веселого дела. Лаве гарантировал. И тогда Синтез вспомнил о Скотче.

– Вот и все, Скотч, мамой клянусь! Не было от меня никакой подставы, вот те крест истинный!

Скотч некоторое время молчал:

– Как зовут того опера?

– Мне он сказал – Виктор Васильевич. Фамилию не называл. Ди зачем мне, подумай сам, его фамилия!

– Выглядит как? Приметы?

– Высокий, усатый, особых примет не заметил.

– А связываешься ты с ним как?

– О чем ты, Скотч! Никак я с ним не связываюсь, я ж не крыса, не стукач на самом деле. Всего-то раз он мне и позвонил!

– И ты, сука, сразу встал по стойке «смирно»! Привел ко мне мента. А мент – хуже сволочи…

Скотч отошел от замотанного в клейкую ленту человека. Ментов он всегда мочил и мочить будет. Стал ему понятен и сюжет с наездом на магазин. У каждого из цветных свой интерес, но когда светит срубить бабки, они объединяются. После дела – а стопорнули автобус с комедиантами лихо – мент из Саратова навел на Скотча здешних лысого. Теперь вместе делят слам, который взят был в магазине.

Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. Скотч давно хотел побывать в Саратове, как-никак, один из красивейших городов на Волге.

Теперь оставалось решить, что делать с Синтезом. Ясно, что ему нечего больше топтать землю. Сколько уже народу отправил на тот свет своей отравой.

– Живи, черт с тобой, – вернулся Скотч в угол, где елозил по кафельному полу Синтез. – Но прежде тайничок свой сдай.

– Какой тайничок?

– С рыжевьем, баксами. А главное с отравой. Не тяни, а то меня ведь знаешь.

…Тайник был не супер, так, для лохов – вделанный в стену небольшой сейф. Скотч, не глядя, побросал его содержимое в неразлучный кожаный планшет. Пожалуй, это компенсирует потерянное в ларьке, а значит время потрачено не напрасно.

Пакетик с белым порошком Скотч принес на кухню и высыпал в глотку Синтезу, – все, до последней крупинки, замотав рот клейкой лентой, чтобы не выл.

– Передоз – тяжелый случай, – покачал Скотч головой.

Завершив таким образом трудовой день – за окнами качалась, пуржила, глухая февральская ночь, – бандит прошел в спальню. Закутавшись в одеяло, Кристина забилась в угол огромной кровати – настоящего сексодрома.

Скотч нащупал в кармане острый нож «кершау» и, не раздеваясь, прилег рядом:

– Скажи мне еще раз «коханый»…

Открываясь, мягко щелкнул нож. По-другому Скотч не мог. Его любовь означала смерть.

Глава десятая

По всем параметрам ада

1. Разговор по душам в «Голубых джунглях»

Перед входом в клуб «Голубые джунгли» Вова Сытенький тронул Токмакова за рукав:

– Вадим, я бы очень попросил… Сделайте мне одно одолжение – забудьте, что вы из. Этой вашей организации.

Предложение не подкупало оригинальностью. С подобным к Токмакову обращались не раз. Отвечал он примерно одно и то же.

– На водопое лев кроликов не трогает! – и в этот раз произнес Токмаков, имея в виду, что закроет глаза на мелкие нарушения, которыми грешит любой кабак. Действительно, зачем льву кролики, если он охотится за антилопой. – Закон джунглей!

Голубые глаза Вовы Сытенького замигали как испортившийся светофор:

– Так ты уже здесь был!

Токмаков пожал плечами, еще раз внимательно оглядывая массивный фасад здания, у которого они с трудом припарковали свои машины. Это был один из «очагов культуры» времен первых советских пятилеток, которые сейчас живут, сдавая в аренду свои помещения. Нет, кажется, сюда его не заносило.

– Так был, или нет? – с непонятной настойчивостью допытывался Сытенький, пытаясь заглянуть в глаза Токмакову.

– Какая разница?

– Огромная! Ведь мы назвали наш клуб «Джунгли». И раз ты вспомнил о законах джунглей, то был! Я сердцем чувствую. Вот послушай, как оно, бедное, колотится, – и Вова Сытенький, с неожиданным проворством завладев рукой Токмакова, приложил ее к своей груди.

Ощущение было такое, словно прикоснулся к старой бородавчатой жабе.

– Аритмия, – констатировал Токмаков. – Но пару лет еще протянешь.

Сытенький изменился в лице:

– Почему? Какая аритмия? Ты что-то знаешь?

За пару минут клиент ухитрился достать Токмакова. Но мнительность – это хорошо. Мнительный человек легко внушаем.

– Да пошутил я, пошутил!

– Противный! Больше так не делай, – Сытенький вздернул подбородочек, откинул светлые лохмы – при этом в правом ухе блеснула сережка с камешком – и подхватил Токмакова под руку.

Обуреваемый самыми дурными предчувствиями, как писали авторы «готических» романов, он двинулся со своим спутником к входу в Дом культуры. И только тут ужасная истина открылась ему во всей своей неприглядности.

Вероятно, так чувствует себя нормальный человек на сборище каких-нибудь тухлых вампиров. В очереди за билетами Токмакова окружали томные юноши в толстом слое макияжа, молодящиеся мужики под полтинник с бегающими глазками, вообще непонятные личности со странными ужимками, имя которым было одно – голубые! В большинстве своем они знали друг друга, перемигивались, целовались, и вдруг Токмаков услышал одобрительные замечания в свой адрес:

– Ого! Ты глянь, какого мачо отхватил себе Вован!

– Скорее, это мачо, натурально, отхватил себе Вована!

– Ну уж не надо! Вова тоже крутой, он был среди первых…

– Какая разница, друзья, если им хорошо вдвоем!

От таких разговоров ежик на затылке Токмакова поднимался дыбом, кулаки сжимались, и единственное желание все сильнее овладевало им: схватить Вована за ноги и, действуя им как нунчаками, гнать педрил из бывшего очага культуры!

Но вдруг откуда-то сверху – или рядом – негромко прошелестел голос подполковника Коряпышева, напомнив: курочка по зернышку клюет, в том числе отыскивая эти зернышки в навозе. А генофонд нации, разбазариваемый, кстати, и этой шайкой гнусных пидоров, стоил того, чтобы не бояться запачкать руки.

Руки, которыми он выжмет, вытрясет, выдавит из «голубца» по фамилии Сытенький все, что тот знает.

А тот, кстати, и вовсе распоясался, как микроб в питательной среде, прижимаясь, шепча на ухо:

– Нам повезло, сегодня будет шоу трансвеститов! Говорят, даже сам Педулаев приехал из Москвы со своей съемочной группой… Здорово, правда?

Так начался для Токмакова вечер в «Голубых джунглях». Он понял ощущения ангелов, отправленных в Содом и Гоморру со спецзаданием. Понял и позавидовал: ракетно-ядерный удар, нанесенный по результатам добытых ангелами разведданных, радикально способствовал оздоровлению древнего мира.

Но и Токмаков работал не в артели «Тихий труд». Сегодня функции небесного грома и молний успешно выполняет финансовая разведка. И он поклялся еще раз навестить «Голубые джунгли», но – в приятной компании сотрудников налоговой инспекции и своего отдела.

«Административок» здесь можно было нарубить целую рощу. Голубые вовсе оборзели – ни контрольно-кассовых машин, ни билетов при входе. Кстати, даже вывески не было, что тоже является нарушением правил торговли. А в данном случае и прав личности – людей с нормальной сексуальной ориентацией. Как бы чувствовала себя здесь, например, Маша?

Увы! – после секундного колебания Токмаков понял, что Маша была бы здесь как рыба в воде. Впрочем, он тут же нашел для нее оправдательные причины: журналист обязан изучать и осмысливать даже самые уродливые язвы общества.

Словно вызванные этими мыслями, мимо протопали со своим громоздким снаряжением – камерой, светом, микрофоном на «удочке» – телевизионщики. Присмотревшись, он заметил на их нежно-голубых бейсболках фирменный «лейбл»: «Студия «П».

– Смотри, смотри, ведь это Педулаев! – радостно взвизгнул Сытенький, указывая на тщедушного субъекта в темно-синем смокинге, который возглавлял эту процессию. – О-о-о!

Токмаков понял, что если не выпьет прямо сейчас, то все же использует Вована в качестве нунчак.

Бар находился на втором этаже. Чтобы попасть в него, пришлось пройти через компьютерный зал, обеспечивающий и выход во всемирную помойку – интернет. Сытенький зацепился языком с какими-то уродами. Судя по всему, он был здесь «в законе», чуть ли не одним из отцов-основателей.

Токмаков прочитал на экране монитора свободного компьютера: «Обворожительный транс-ведущий по имени Джульетта предлагает тебе окунуться в великолепный мир геев и трансвеститов, а также полюбоваться на откровенный мужской стриптиз. Если при этом тебе захочется с кем-нибудь уединиться, то Лабиринт страсти к твоим услугам!».

К стойке бара Токмаков подошел огромными шагами. Здесь его ждал первый приятный сюрприз за этот вечер: девушка! Хотя в ней не было ничего особенного, обычная серенькая мышка, он был готов расцеловать ее. Просто по факту принадлежности к противоположному полу.

Вероятно, это желание было написано у него на лице. Барменша без слов хлопнула о стойку толстостенный стакан.

Токмаков скользнул глазами по длинному ряду разноцветных бутылок.

Текилу он отмел сразу из чувства противоречия.

Водка? Нет, водка хороша только на охоте, на рыбалке, под соленые грибочки, жареную кровь, шашлык из форели.

Коньяк – напиток сытых, умиротворяющий, под кофе.

Джин? Да, есть в нем свежесть можжевеловой горчинки, но стоит вспомнить джин с тоником в жестяных банках – пойло тинейджеров – как сразу пропадает охота. Отказать!

И тут его взгляд остановился на широкоплечей бутылке рома. Ром приятнее и мягче водки, не пахнет елкой, как джин, не отдает сибаритством коньяка, а по крепости даст фору и хваленой текиле.

– Ром, – сказал Токмаков.

– Со льдом? – прогнулась в пояснице барменша.

– С вашим поцелуем.

– Не могу. Меня сразу уволят.

– Да и черт с ним! В таком местечке работать…

– Есть свои плюсы. Никто не пристает.

– А не противно?

– Скорее, забавно. Эти голубые, они, знаете, как морские свинки: гладенькие, сытенькие, лезут друг на друга…

– Свинок-то зачем обижать?

Барменша вдруг с беспокойством оглянулась по сторонам:

– Ой, только никому не говорите, что я о них так… Они же тут все крутые, геи, одним словом.

– На мой взгляд обыкновенные, извиняюсь, педрилы! Вот, кстати, один такой по мою душу, – сказал Токмаков, заметив почти вбежавшего в бар Сытенького. – Слушайте, помогите, а? Не знаю, что лакает этот тип, но если он быстро дойдет до кондиции, я в долгу не останусь.

– Какой именно должна быть кондиция? – уточнила барменша, ловко пряча полтинник баксов, которым Токмаков сопроводил свою просьбу. Из возвращенного Дим Димычем долга осталась еще сотня.

– По душам надо с «голубцом» поговорить. Чтоб не темнил…

– Постараюсь. И поцелуй с меня на сдачу. Во внерабочее время.

Приятная девчушка… А у меня, в который раз подумал Токмаков, внерабочего времени просто не существует. Вот и сейчас вместо того, чтобы ласково переругиваться с Машей…

Сытенький наконец заметил Токмакова, подбежал рысью, и смачно шлепнувшись на высокий табурет рядом с Токмаковым, заказал себе коктейль «Ночь страсти». Таким образом, задача барменши упрощалась. Кто пьет болтушку, всегда рискует нарваться.

Так и случилось. После первого бокала глаза педераста подернулись поволокой, после второго он развязал галстук, а после третьего – язык.

Токмаков пил ром, сразу заплатив за всю бутылку. Не раз, не два, и даже не сто два вел он разговоры «по душам» в прокуренных барах, занюханных пивнушках и роскошных ресторанах. Его собеседниками были разные люди, но алгоритм сохранялся. Вначале от собеседника удавалось услышать полунамеки и полуправду. Затем человек заигрывался, хотел показать свою значимость и осведомленность, а то и поиграть в Штирлица. Что же, Токмаков соглашался на роль папаши Мюллера, чтобы, наконец, в той самой куче навоза, о которой напоминал его первый учитель Коряпышев, проглянуло зернышко оперативнозначимой информации.

И на сей раз Токмаков мог поздравить себя с успехом. Пожеманившись, как красна девица, Сытенький, будь он неладен, рассказал, что представляла собой установка по сохранению генофонда нации. Сбылись худшие предположения Токмакова: он не получит от ФСБ медаль за выдающиеся заслуги. Все это время он ловил в черной комнате черную кошку, которой там не было в помине. Пресловутая установка по сохранению генофонда нации действительно была просто старым холодильником. Внутри холодильника находился дополнительный аккумулятор для поддержания температуры при отключении от сети и штативы с пробирками – как будто бы для спермы.

Информация требовала осмысления, но первая мысль Вадима Токмакова была такой: «И ради этого погиб Коряпышев?! Чтобы очередные воры смогли провернуть какую-то хитрую тему? Нет, ребята, не мечтайте. Вы – трутни, я – шершень, посмотрим, кто кого!»

2. Аврал в стрип-баре

Назвавшись груздем, то есть шершнем (после всех этих трансвеститов – пидарасов согласишься лучше быть даже шотландским пони, которые годами ходили по кругу в глубоких шахтах. А когда жалостливые люди поднимали их на поверхность, лошаденки все так же шли по кругу, как привыкли годами). Токмаков решил перейти в атаку по всему фронту.

Тем более, «клиент» уже дошел до кондиции.

– Слушай, Вова, а что это за контора – ФСО? – спросил Токмаков, пресекая очередную попытку Сытенького перебраться к нему на колени.

Тот не стал притворяться, будто ему не знакомо общество с ограниченной ответственностью ФСО, отправившее установку в Венгрию:

– Интеллигентные люди… Нашего круга, не какое-нибудь быдло… Исключительно научные сотрудники! Младшие, старшие, оч-чень секретные… Ведь ФСО – это что? Это Фонд содействия обронной промышленности!

– Оборонной, – машинально поправил Токмаков.

– Обронной, – упрямо повторил Сытенький. – Государство обронило, а они ее подняли… Себе в карман.

– Но тогда контора должна называться ФСОП, – составил аббревиатуру Токмаков. – Куда же они потеряли букву «П»?

– Они продали ее господину Педулаеву! – зашелся мелким смешком его собеседник, вдруг обнаружив чувство юмора. – Эти ребята, они такие – загонят что угодно!

– А, например? – продолжал любопытствовать Токмаков. – Что они еще загнали, кому и куда?

Все это время Токмаков удерживал сползающего с высокого табурета Сытенького. С каждым из вопросов Сытенький склонялся все ниже и ниже, словно под невыносимым бременем. Чтобы он не врезался носиком в стойку, Токмаков обнял его за плечи. Со стороны они напоминали сейчас нежно воркующую парочку педиков.

Токмаков почувствовал обращенный на него взгляд. Как выяснилось через секунду, это был не просто взгляд. Это был взгляд через видоискатель камеры: в баре работала съемочная бригада студии «П», снимая жанровые сцены.

Нет, из этого местечка пора было уносить ноги, а заодно и вырвать Сытенького из привычной среды. Заняться перевоспитанием педераста. А то пропадает, понимаешь, человек!

Токмаков мигнул барменше:

– Обратный процесс. Черный кофе. Чтобы стоял на ногах.

После этого он подошел к оператору, как раз менявшему отснятую кассету. Это был тщедушный персонаж неопределенного возраста в стиле «вестерн»: сапожки, джинсы, кожаная безрукавка с бахромой. В наряд не вписывалась голубая бейсболка.

– Разве бывают голубые ковбои? – спросил Токмаков.

– Не лезь ко мне, – отскочил оператор. – Я не голубой!

– Но ты им станешь, если мы с моим… гм… другом появимся на экране хоть на секунду. Ты понял?

Токмаков вообще выглядел очень убедительно. А после бутылки рома особенно:

– Ну, и почему я не слышу ответа?

– Ладно… Обещаю…

– Главное, сдержи свое обещание. Иначе нам придется снова встретиться.

Ковбой нехотя кивнул. А в голове Токмакова вдруг мелькнула мысль, как сделать, чтобы следующие встречи с Вовой Сытеньким проходили в менее экзотических местах, чем «Голубые джунгли». Закурив крепчайшую сигарету «Капитан Блэк», Токмаков пошел к стойке, где расплывался силуэт Вована…

В эту февральскую ночь в Петербурге неожиданно похолодало, и стрип-бар «Тутси» мирно вмерзал в лед у Адмиралтейской набережной. От других подобного рода заведений он отличался двумя изюминками. Первая была очевидна: бар располагался в специально переоборудованном теплоходике. Вторую изюминку могли по – достоинству оценить только знатоки. Это были сногсшибательные, потрясающие, великолепные туфли танцовщиц, специально привезенные владельцем бара из Америки.

Поскольку именно туфли в конечном итоге оставались на девушках, ради этого стоило постараться.

Около полуночи на набережной у борта «Тутси» раздался скрип тормозов. Из черной «Волги» ГАЗ-21, еще сохранившей фамильное сходство с «эмками» сталинской эпохи, вышли двое. Точнее говоря, один, в кожаной куртке, обратно же напоминающей регланы офицеров НКВД, выволок другого – толстенького, в светлом верблюжьем пальтишке. Через несколько минут они появились в зале и сели за столик.

Токмаков выбрал этот бар, руководствуясь не чувствами, но суровой необходимостью и железной логикой. Вот они, эти безукоризненные постулаты. Он выпил сегодня бутылку рома. Ром пьют моряки, что закреплено даже в детском фольклоре: «Двенадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо, и бутылка рома!». Бар «Тутси», безусловно, может быть причислен к корабельному составу. Следовательно, место моряка с бутылкой рома на борту – здесь!

К тому же Токмаков был не каким-нибудь одноногим пиратом, а исполняющим обязанности заместителя начальника Портового отдела оперативной службы «А»! Он не знал, к какому порту приписана «Тутси», тем не менее представился администратору, обратившись с просьбой, которую тот обещал незамедлительно исполнить. Ведь дело шло о спасении заблудшей души…

Вова Сытенький медленно приходил в себя после трех убойных коктейлей. Видимо, он еще воображал, что находится в милых его сердцу «Голубых джунглях» среди братьев-педерастов. А крутившаяся у шеста как белка в колесе невысокая чернявая девчонка – звезда шоу трансвеститов. Поэтому одобрительно кивал тяжелой головой, и даже пытался хлопать пухлыми ладошками.

Девушка ловко и без сожаления рассталась с тем немногим, что было на ней надето, и направилась прямиком к Сытенькому, сверкая мелкими зубками и еще кое-чем, аккуратно подбритым.

Глаза Вована полезли на лоб. Он просто не мог им поверить. Но когда девушка подошла вплотную, грациозно поставив ножку на стол, сомневаться мог бы только слепой.

Сытенький судорожно схватил Токмакова за руку.

– Это женщина! Измена! В уставе нашего клуба…

Вадим сунул в его потную ладонь несколько сложенных купюр.

– Видишь подвязку? Не заставляй девушку ждать, сейчас будет выступать следующая.

– Но я не хочу!

– Среди своих педрил вонючих ты просто не видел настоящих красоток. Наслаждайся, вот они!

Следующей выступала сухопарая блондинка с неулыбчивым арийским лицом. Ей бы очень пошла черная фуражка с черепом и скрещенными костями на околыше. Отсутствие головного убора, а также иных деталей туалета, от которых она деловито избавилась, женщина компенсировала стальным взглядом.

Токмаков подумал, что это, пожалуй, не лучшая кандидатура для воспитания у Сытенького интереса к женскому полу.

Когда она приблизилась к Вовану, гипнотизируя взглядом, тот сжался словно кролик перед змеей и покорно извлек толстый бумажник. Купюры там были только крупные. «Арийка» унесла за подвязкой пару сотенных. Это подзадорило остальных танцовщиц. Теперь уже не только настоятельная просьба администратора вела их от шеста прямиком к столику Токмакова и Сытенького.

Перевоспитание голубого продолжалось. Отчетливо постукивая высокими каблуками фирменных туфелек, профессионально работая бедрами (Токмаков вспомнил прапорщика Сорокину: вот бы кто показал всем класс!), улыбаясь и поблескивая глазками, они кружили, приседали, почти взбирались на их стол. Здесь были «пышки» и худышки, блондинки и брюнетки, задорные и строгие, – весь спектр женских прелестей развернулся перед несчастным педерастом словно волшебный веер.

Напоследок Токмаков уговорил девчонок всех вместе сфотографироваться с Вованом. Окончательно протрезвевший, тот в ужасе закрыл лицо руками:

– В клубе мне этого не простят! Соратники…

– Твой соратник теперь я, Вован! Но если ты не хочешь, чтобы эти пе…, то есть лица нетрадиционной ориентации, узнали, что ты стал на путь исправления, я не покажу им эти фотографии.

– Кто вы?! – воскликнул Сытенький, словно видел Токмакова впервые.

– Я уже представлялся. Но повторю еще раз: я офицер разведки. Финансовой. А ты теперь мне будешь помогать, раз уж мы так хорошо подружились. В неформальной обстановке, можно сказать, обстановке, без галстуков…

– Как без галстуков? – вдруг спохватился Сытенький. Скосил глаза, и действительно не обнаружив галстука на месте, загрустил по настоящему: – Он же стоил двести баксов!

Галстук Вована, из которого одна из танцовщиц-баловниц смастерила себе эротичные трусики, последний раз мелькнул пестрым кончиком за кожаной портьерой. Настало время черного кофе и трезвого разговора.

Водрузив на нос манерные очки в черепаховой оправе, Сытенький окончательно вернулся в сей грешный мир. Теперь он искал не только выход, но и выгоду из создавшегося положения:

– А правда, что вы платите большие деньги тем… ну… которые…

– Кто сообщил о совершенном или готовящемся преступлении? – помог своему новому источнику преодолеть определенную грань Токмаков. – Закон не исключает такой возможности. Но обычно нам помогают из патриотических побуждений.

– Из патриотических? – переспросил Сытенький. – А зачем тогда фотография с этими… непристойными девицами?

– Ты же не думаешь, чтобы я, офицер, опустился до примитивного шантажа? Просто предлагаю сотрудничество. Жизнь сейчас непростая, будем помогать друг другу решать свои проблемы. А фото… Фото только на память!

Сытенький тяжело вздохнул:

– Завтра ФСО снова гонит за границу партию приборов… Ничего секретного, я сам проверял!

– Ну, еще бы! Через какую таможню?

– Через пункт таможенного пропуска Главпочтамта. Посылки авиапочтой.

Токмаков присвистнул:

– Посылки почтой… Можно сказать, ноу-хау! А… как я определю твоих старых, а моих будущих друзей?

– Они всегда приезжают к двенадцати. По выстрелу пушки – примета у них такая счастливая. Разъездная машина – «Фольксваген», микроавтобус. А представительская – «Сааб» девятитысячный. У каждой по три семерки в номере, только буквы разные. Но скорее всего, это будет «Фольксваген».

Токмаков едва не облыбызал опухшую от выпитого физиономию Сытенького, но вовремя вспомнил, с кем имеет дело. Поэтому рассудительно заметил:

– Пижонство до добра не доводит! Ну еще по маленькой за наши дружбу и сотрудничество, – и поехали!

– Куда еще? – с неподдельным ужасом спросил бедный пидор.

– Ко мне домой, – таинственным шепотом ответил Токмаков. – Не пожалеешь! А пока – пей до дна… Ведь раньше двенадцати тебе завтра просыпаться нельзя!

В машине Сытенький заснул вмертвую, и, затаскивая его на четвертый этаж, Токмаков окончательно протрезвел. Свалив тяжелую тушу на продавленный диван, который Вадим давно планировал вышвырнуть на помойку, Токмаков поставил рядом бутылку пива, чтобы несколько скрасить своему новому источнику позднее пробуждение в незнакомой квартире и с трещавшей головой.

Токмаков долго мылся под горячим душем, потом залпом выпил водку, – то, что осталось от бутылки, которой они с Машей поминали Коряпышева. Продезинфицировав таким образом организм снаружи и внутри, он устроился в кресле. Стрелки будильника на журнальном столике показывали без четверти четыре.

Он знал, что поработал сегодня настолько хорошо, что теперь не будет спать спокойно много ночей. Но эти несколько часов до семи – они его!

Беспокоило еще одно – где-то недавно он видел номер с тремя «сестрами», то есть, семерками. Но отогнал эту мысль – будет день, будет пища!

Засыпая, Токмаков еще успел подумать, что вербовка на патриотической основе – беспроигрышная штука.

Ведь должен Вова Сытенький любить новую демократическую Россию, которая позволила ему быть педерастом!

3. Пока остывал чай

Конкурентным преимуществом оперативной службы «А» было то, что здесь собрались под одним флагом выходцы из разных спецслужб и правоохранительных органов, которые в разное время ликвидировало родное государство. Не потому, что те плохо работали. Напротив, именно потому, что опера этих спецслужб и подразделений накопили опыт и работали слишком эффективно. Настолько действенно и эффективно, что доставляли беспокойство, а иной раз и неприятности, ворам и христопродавцам, плотно внедрившимся в структуры правительства, оккупировавшим мягкие кресла в тех самых законодательных органах, которые и принимали эти законы.

Первыми под нож пошли сотрудники региональных управлений по борьбе с организованной преступностью. Ниточки преступлений, которые они расследовали, зачастую тянулись во властные кабинеты. Поэтому было проще упразднить эту службу целиком, чем всякий раз решать вопросы на местах и по отдельности.

Еще больше проблем приносила налоговая полиция. Эти полицейские настолько оборзели, что совали свой нос в офшоры, в банки, где как раз и реализуются схемы не только по сокрытию прибыли от налогообложения, но и по прямому хищению бюджетных средств в промышленных объемах, равных бюджетам среднего европейского государства.

Указ о ликвидации Федеральной службы налоговой полиции готовили втайне даже от президента, подсунули на подпись под предлогом создания Госнаркоконтроля. А что, комар носа не подточит, – наркотики национальная угроза, и с ними надо бороться организованно.

Однако бывшие «руоповцы» и налоговые полицейские советовали коллегам наркополицейским не слишком-то наращивать обороты, – ведь и многомиллиардный рынок наркотиков в стране контролируют непростые люди.

Оперативную службу «А» возглавлял тоже серьезный человек. Генерал-майор Попов служил еще в прежней великой конторе (хотя и не уберегшей страну от развала) – Комитете государственной безопасности при Совете министров СССР. Ловил шпионов, занимался контрразведывательным обеспечением стратегических объектов. Потом была как раз налоговая полиция, где он возглавлял службу собственной безопасности. Ну а теперь имел в подчинении несколько сотен следователей и оперативных сотрудников, всегда готовых втравить своего начальника в крупные неприятности.

Одним из них был капитан Вадим Токмаков, маячивший сейчас на пороге кабинета с тощей папкой в руках. Не худший, и не лучший. Просто надежный и не продажный.

Когда Токмаков доложил о своих вчерашних подвигах на милицейской поляне, Игорь Константинович поморщился:

– Ну, а подстрелил бы тебя тот «глухонемой»? Кто бы от этого выиграл, а? На тебя уже столько средств угроблено, чтобы хоть что-то соображал, а все туда же – пострелять ему охота! Детство в заднице играет?

– При чем тут детство? Ясно, что в магазинчике этом не только паленой водкой торговали, да золотишком баловались. Раз опера застрелили, значит, основания для этого были веские, серьезные были основания. И я действовал правильно – старался задержать преступника!

– Хорошо, хорошо… – не стал сбивать правоохранительный пыл подчиненного генерал Попов. – Но стрелять при этом – зачем? Твое дело не стрелять, а выстроить такую комбинацию, чтобы этот «глухонемой» сам к тебе в сети пришел.

Перехватив жадный взгляд подчиненного на стакан с остывающим чаем, Попов попросил секретаря принести еще один и кивнул Токмакову:

– Садись. Хорошо еще, что не завалил ты ненароком своего «глухонемого», то-то нам пришлось бы отписываться! Подследственность – не наша, сотрудник – только назначенный почти целый начальник отдела…

– Я за должность не держусь, мне…

– Знаю, знаю! Тебе за державу обидно, – сказал Попов. – Ну, что там у тебя в папке, не по ларьку, надеюсь, материалы?

Материалы в папке капитана Вадима Токмакова были по установке сохранения генофонда нации, оказавшейся на самом деле пустым холодильником. Выслушав все подробности этого дела, посмеявшись над приключениями Вадима в клубе «Голубые джунгли» и похвалив за приобретение конфиденциального источника в среде геев, генерал Попов сделал несколько телефонных звонков.

Первым делом старинному приятелю в Москву, в Министерство по налогам и сборам. Потом – бывшему подчиненному в таможню. И, наконец, в департамент экономической безопасности ФСБ России.

Токмаков понял, что ему довелось стать свидетелем того, как серьезные люди решают проблему. В данном случае его, Токмакова, проблему. Несколько реплик, ссылки на старых знакомых, обмен информацией…

Наконец генерал отложил трубку и улыбнулся своей фирменной улыбочкой Чеширского кота:

– Да, подзабыли мы кое-что, надо вспоминать… Старая схема, но очень эффективная! Ты вышел на продавцов воздуха, Токмаков, и уж постарайся их прищучить.

…Над законами думают тысячи человек, над тем, как их обойти, – десятки тысяч. Но есть и третья категория граждан, проявляющая внимание к российскому законодательству. Это те, кто пишет законы под себя. На них работают депутаты и экономисты, юристы, программисты и прочие «сты» из породы «яйцеголовых», во всех деталях разрабатывающие очередную «тему».

Самая выигрышная из них – незаконный возврат НДС. В свое время для развития экономики, стимуляции внешнеэкономических связей на Олимпе государственной власти было принято решение: организации и предприятия, которые отправляют свою продукцию на экспорт, имеют право на последующее возмещение НДС из госбюджета.

Налог этот вроде эстафетной палочки, которая передается от фирмы к фирме. Но за границей эту палочку передать уже некому. Поэтому она повисает в воздухе на то время, пока товар проходит оформление на экспорт, а после экспортер передает эстафетную палочку государству вместе с пакетом всех необходимых документов. И получает взамен из бюджета сумму НДС, около 20 процентов от сделки.

Эта процедура подробно изложена в «Налоговом кодексе», многочисленных инструкциях налоговым органам, которым поручено оформлять возврат НДС. В точном соответствии с криво прописанной буквой закона и действуют граждане, избравшие возврат НДС посредством ложного экспорта основным родом «коммерческой» деятельности.

Для этого нужно только открыть за границей подставную контору и продать себе же самому товар подороже. Лучше всего для этой цели подходят электронные и оптические приборы с мудреными названиями, стоимость которых не очевидна, а потому можно вписать в документы цену в сотни тысяч долларов, обозвав при этом простой холодильник загадочной «Установкой для сохранения генофонда нации»…

Токмаков слушал генерала, забыв о чае. Голова болела, перед глазами плыли круги, и в этих кругах мелькали размалеванные рожи педерастов, трансвестита с широченными плечами докера, и где-то там, уже на границе реального и виртуального мира – бравая пограничница с виляющими бедрами. Все они, как у новогодней елки, кружились вокруг холодильника с распахнутой дверцей. Внутри холодильника находился дополнительный аккумулятор для поддержания температуры при отключении от сети и штативы с пробирками – будто бы для спермы, как предположил, рассказывая вчера об этом Вова Сытенький.

Это на скорую руку слепленное устройство и было якобы установкой по сохранению генофонда нации, проданной как будто бы за немереные бабки в неведомый город Дорог. Видимо, там у трутней, ворующих у бюджета деньги учителей и военных, была своя подставная фирма.

Все в этой сделке было фальшивым от начала до конца. Настоящими были только деньги, которые воры получили из госбюджета.

Чтобы не взвыть от бессильной злости, Токмаков отхлебнул из своего стакана крепкий чай. Возврат НДС по ложному экспорту был тем камешком, о который до него уже споткнулись некоторые сотрудники их неласковой конторы. Двое-трое даже благополучно сломали себе на этом шею. «Камешек» же при деятельном и небескорыстном участии арбитражных судов преобразился в настоящую «черную дыру» российского бюджета.

Токмаков злился еще и на себя. Ведь это он должен был понять и объяснять, как работает схема, а не генерал! Но схема схемой, а еще предстояло добыть доказательства, найти организаторов, связать все звенья цепочки, тянувшейся за рубеж.

У Токмакова уже был план оперативных мероприятий по этому делу, которые Игорь Константинович и утвердил размашистой подписью:

– «Палку» за раскрытие запишем на двоих.

Генерал отложил «монблан» – любил фирменные авторучки – и побарабанил пальцами по столу.

Несмотря на что, что медведь еще в детстве наступил ему на ухо, Токманов узнал похоронный марш.

– Слушай, а у того парня, опера милицейского, как его…

– Глеб Черных, – напомнил Вадим.

– …дети были?

– Не знаю. Вряд ли. Молодой еще был.

– Был… И уже никогда не будет, – тихо сказал генерал. – Ты вот что, Токманов, не выпускай это дело из вида. Помогай коллегам, подключайся ели надо.

– Товарищ генерал, – мстительно напомнил Вадим, – а что вы мне только что говорили про последственность? Наша, не наша? Так вот, убийство сотрудника правоохранительных органов в чистую подследственность прокуратуры.

Попов шутливо поднял руки:

– Все сдаюсь! Но, что касается подследственности… В добрые старые времена взымался налог на убийство. Так вот, я поручаю тебе его взыскать.

– С кого? – уточнил Токманов, не слишком удивленый. Если существовал налог борьбу, то почему не быть налогу на убийство?

– Да вот с этого самого ФСО. С организованной преступности, которая стоит к ним. Ну и с «глухо немого» конкретно… Слушай, а чай-то твой совсем остыл.

– Оно того стоило, товарищ генерал! Пока остывал чай, вы все тут размотали без меня.

– Ну нет, размечтался! Пока у тебя в руках только первое звено. А цепочка будет длинной, с заходом в зарубежные палестины. Так что готовься!

– Я родился готовым! – бодро ответил Вадим, хотя голова раскалывалась.

Выйдя на лестничную клетку, Токмаков посмотрел на часы. Десять без четверти. Как раз хватит времени, чтобы подготовиться к первому акту операции под кодовым названием «Древоточцы».

…«Черные дыры», как открыл недавно астрофизик из Мичигана доктор Джек ван Импе, по всем параметрам подходят под определение ада. Не исключено, что придуманная в России схема возврата НДС имеет то же происхождение.

Глава одиннадцатая

…И кое-что об оперных антрепризах

1. Питер – городок маленький

Стрелки круглых часов на приборной доске «Волги» ГАЗ-21 с гордым именем «Росита» дернулись и слились в одну. От Петропавловской крепости до Главпочтамта донеслось эхо выстрела полуденной пушки, приглушенное смогом, туманом и февральской стылой сыростью.

– Ну и где твои злоумышленники, тати, воры и расхитители бюджета? – зевнув, спросил Токмакова его друг и постоянный критик майор Непейвода.

Они уже двадцать минут сидели в черной «Волге» Токмакова, щелкая зубами и греясь дымком сигарет. Стекла машины предательски запотевали, ибо накануне Токмаков немало принял на грудь, и сейчас слегка завидовал своему новому «дружбану» Вовану, который без задних ног дрых на его продавленном диване, – его все равно выкидывать на свалку.

Диван, а не дружбана, который может еще пригодиться, – работает на оперативно-значимом участке. То есть дружбан работает, а не диван…

Так, у кого-то малость крыша съехала.

Токмаков опустил боковое стекло и с наслаждением втянул в прокуренные легкие сырой воздух, напоенный ароматом выхлопных газов. Как ни странно, это помогло. Мозги несколько прочистились, и он ответил напарнику:

– Ничего, объявятся!

Юридический адрес ФСО не совпадал, разумеется, с реальным местонахождением офиса. Поэтому экипажи наружного наблюдения должны были подхватить «Фольксваген» или «Сааб» на ближних подступах к району, сесть на хвост и привести в настоящий адрес. Это было самое простое.

– Свяжись с «наружкой», возможно, их уже подхватили в районе, – попросил Вадим.

– Ты – инициатор, ты рулишь этой операцией. Наконец, ты целый и. о. начальника отдела, – возразил Непейвода.

– Витя, не валяй дурака!

– Наконец, рация не у меня, а в кармане твоей куртки!

Вот это была действительно веская причина. Токмаков достал транковую радиостанцию и включил канал. Около минуты слушал голос, прорывавшийся сквозь треск и хрипы эфира, потом с видом фокусника, доставшего из своего цилиндра кролика, ткнул в зеркало заднего вида своей «Роситы»:

– Вот и они, голуби. Тик в тик. А ты сомневался.

– Я не сомневался, я беспокоился, – заметил Непейвода, глядя сквозь тонированное стекло «Волги» на серый «Фольксваген» с тремя семерками в номере.

– Вот чему-чему, а пунктуальности у этих господ поучиться можно.

– Если бы каждая посылочка приносила мне в клюве по «лимончику», я бы тоже не опаздывал, – плотоядно потер руки Непейвода. – Или на сколько они там возмещают НДС с одного отправления?

– Да вот сейчас и узнаем! За холодильник с пробирками получили пять. На нем они обкатывали схему, адреса, финансовые потоки… Пять миллионов – та сумма, по которой решение принимает налоговая инспекция. Они с ними жестко работали: малейшая заминка с возмещением, сразу суд…

– … а российский суд – самый гуманный суд в мире, – со знанием дела вставил Непейвода, в свое время работавший в ОБХСС по взяткам.

– Именно. Суд принимал решение, судебные приставы описывали имущество налоговиков, которые пытались утверждать, что экспорт – ложный.

– Да, все по-взрослому. А кто за этим стоит? Успел пробить?

Токмаков помрачнел. Своими вопросами Непейвода всегда попадал в болевые точки. Пробив с утра по базе, кто числится гендиректором таинственной ФСО, Вадим чуть тут же не упал со стула. Это был Константин Ириньевич Груздев – отец Маши. Редкое отчество исключало возможность ошибки, да и адрес домашний совпадал.

Так вот, значит, на чем поднялся бывший старший научный сотрудник!

По неписаным законам спецслужб Токмаков должен был тут же отказаться от участия как минимум в реализации, а то и вообще передать материал другому. Тому же Непейводе, который славился своей цепкостью и умением довести дело до логического завершения. Или Игорю Слащеву.

Но Токмаков не в силах был выпустить ситуацию из-под своего контроля. Слишком дорогой ценой достался ему этот материал. Единственным его оправданием был цейтнот. Пока бы он стал объяснять что к чему… К тому же маловероятно, чтобы сам директор потащился на Главпочтамт сдавать посылки.

Впрочем, Токмаков отлично понимал, что доводы эти достаточно хилые. Единственным оправданием для него может стать успешно проведенная операция. А поскольку она уже началась, нельзя показывать сомнений даже другу. И он едва ли не впервые соврал ему:

– Какая разница, кто там числится в директорах… Ну, очередной «фукс», а кто «папик» всей конторы, я еще не знаю. Главное в другом – всего сейчас по городу ФСО и ее «дочки» предъявили к возмещению НДС на 100 с хвостиком миллионов. И получили на руки уже двадцать пять.

– И вот идут еще как минимум пятнадцать, – кивнул Непейвода на парней, выходящих из «Фольксвагена» с тремя «сестрами» в номере. Первый нес два холщовых мешка, другой – один, но побольше. – Вперед?

Парни выглядели серьезно. Токмаков нащупал под курткой кобуру. – Больше он не хотел стоять под пулями дурак дураком.

– Вперед!

Физзащиту, естественно, не привлекали. Токмаков и Непейвода с удовольствием выбрались из «Волги», промерзшей от багажника до кончика рогов серебристого оленя на капоте. Пошли вслед за экспедиторами. К ним в кильватер пристроились еще двое оперативников из другой машины. В зале почтовых отправлений барражировал Куцобин. «Фольксваген» контролировала бригада наружного наблюдения.

Подморозило, и экономный городской снежок пытался даже скрипеть под ногами. Хрум-хрум. Хрум-хрум. Токмаков пошел легче. Да молчите же, молчите, проклятые струны! Не спугните экспедиторов, уже вошедших в здание Почтамта.

Токмаков последовал за ними. Но в тот момент, когда открывал тяжелую дверь, ощутил спиной взгляд. Будто сквознячком прохватило застарелый радикулит. Учтиво пропустив вперед Непейводу, он незаметно оглянулся.

И тут же его пресловутые форменные ботинки, внесшие в историю столько непоняток, будто пристали к асфальту. Прямо на него смотрел водитель серого «Фольксвагена». Вышел поразмяться, чтоб ему…

Конечно, они узнали друг друга. Это был наглый парень, предлагавший Токмакову полтинник «баксов» за оленя с капота «Волги». Водитель отца Маши Груздевой, которого тот припугнул финансовой разведкой. Оказывается, не зря!

Да, Питер маленький городок!

Непейвода, прошедший вперед, быстро вернулся:

– Вадим, шевели костями! Они уже подходят к стойке отправлений!

Не спуская глаз с Токмакова, водила проворно сунул руку в карман. Но достал не пистолет, как всей душой почему-то надеялся Токмаков, а мобильный телефон.

Дальше план операции стал рушиться, как падают от одного прикосновения костяшки домино. Экспедиторы, предупрежденные глазастым водилой по телефону, слиняли через служебный выход быстрее, чем Куцобин, поджидавший их в зале почтовых отправлений, понял, что произошло. Грозные «челюсти» операции «Древоточцы» лязгнули, захватив только воздух.

Токмаков по рации отдал команду «наружке» сесть ребятам на хвост, подавив желание вернуться к «Фольксвагену» и вытрясти из водилы все, что тот знает. Оставалась надежда, что тот подберет экспедиторов в условленном месте и вместе с ними вернется на базу, то есть в офис ФСО.

Но водила не зря носил лисью шапку. Нахально сделав ручкой, он медленно отъехал от Главпочтамта и спокойно покатил на Лиговский проспект. Там, у дома 28, где как раз и был юридический адрес ФСО, припарковал машину, демонстративно выпил бутылку пива и завалился спать в микроавтобусе.

«Наружка» тоже лоханулась – был выделен всего один экипаж, и он выбрал объектом злосчастный «Фольксваген». Воспользовавшись этим, экспедиторы растворились как соль в воде. Мало ли в городе частников, готовых за копейку малую добросить кого угодно куда хочешь.

И эта ниточка оборвалась.

Первый тайм команда финансовой разведки проиграла вчистую.

2. Измеритель «кривизны» российского бизнеса

– И что мы завтра скажем прокурору? – произнес Виктор Непейвода свою коронную присказку. Однако на сей раз в его голосе не слышалось привычного оптимизма. Может быть, потому, что прокуратура была совсем рядом, на улице Якубовича, и леденящее дыхание этого учреждения замораживало все вокруг в радиусе полукилометра.

– То и скажем, что капитан Токмаков… – начал Вадим, да так и бросил фразу на полуслове, махнув рукой. И так все было ясно.

Друзья опять сидели в «Волге» Токмакова с включенным двигателем. Тепла в салоне это не прибавляло. Зато создавалась иллюзия движения вперед, хотя на самом деле их черный рыдван стоял на месте, отравляя окружающую среду углекислым газом.

Примерно в таком же интересном положении находилось расследование по делу ФСО. Шустрила «наружка», с упоением гоняя машины взад-вперед; гудели мощные кулеры компьютеров региональной службы информационно-технологического обеспечения, из коих аналитики пытались выдоить связи ФСО; с грозным стуком занимали свои места в ячейках шашки, – это в ожидании выезда гоняли в нарды боевики группы быстрого реагирования службы физической защиты.

И хотя все колеса сложного механизма финансовой разведки пришли в действие, реальное движение дела вперед зависело сейчас от замерзших до состояния пломбира оперов, сидевших в машине. А точнее, даже от одного из них, – костистого, почти уже лысого, сжимавшего руль машины, неподвижно глядя перед собой глазами в цвет некогда грозного василькового околыша фуражки НКВД.

Ну что, Токмаков, вот и пришел тот поганый час, когда строка из служебной характеристики «интересы службы ставит выше личных» испытывается на соответствие. Лопухнулся с водилой дражайшего Константина Ириньевича Груздева, теперь думай, как исправить положение. Хотя и думать тут особо нечего. Все уже придумано. Надо только взять в руки мобильный телефон – никогда еще он не казался ему таким неподъемно тяжелым, – и набрать сто лет знакомый номер.

– Алло, Маша, это ты?

– А кого бы ты еще хотел услышать по моему мобильнику? Перезвони, я дома у родителей.

Выяснилось, что Маша не спит, не принимает ванну и даже не переругивается с матерью. Она была наедине с крылатым конем по кличке Пегас, то есть сочиняла детективные рассказы. Даже не сочиняла, а записывала истории соседки из 26-й квартиры, художницы-домохозяйки. А то, что они были с непонятной чертовщинкой, так ведь и вся жизнь – непонятная штука. Возможно, затеянный кем-то следственный эксперимент с заранее известным фатальным финалом.

Голос дамы сердца был не слишком любезным. Ничего, придется потерпеть. Придется смиренно выслушать непонятные упреки и покаяться в несовершенных (пока, а если бы она знала, зачем он звонит!) грехах, обещать не только прочитать, но и порекомендовать издательству сочиненные ею мини-детективы, и все лишь для того, чтобы, словно невзначай, задать один-единственный вопрос:

– Слушай, подскажи-ка мне рабочий телефончик Константина Ириньевича.

– Что, он уже так накомандовал, что попался вам на крючок? – не в бровь, а в глаз попала Маша.

– Да вот хочу к нему подъехать, – ухитрился не соврать Токмаков.

– Лучше подъезжай ко мне. Мама сейчас уже уходит…

– После Константина Ириньевича, – сказал Токмаков, хотя не был уверен в теплом приеме после визита в офис ФСО. Скорее даже наоборот.

– Опять соврешь, – прозвучал, слабея, голос Маши – то ли аккумулятор мобильника садился, то ли решила вмешаться судьба, чтобы сохранить непрочный союз телезвезды и опера.

– Номер, – закричал Токмаков. – Номер!

– Записывай, лучше б я тебя никогда не встречала!..

На последней цифре аккумулятор сдох окончательно, и в дежурную часть, чтобы привязать номер к адресу, пришлось звонить уже по телефону Виктора Непейводы.

…В небесных скрижалях этот день был отмечен, как время встреч с прошлым. Из недавнего прошлого, как черт из табакерки, вынырнул водитель в шапке с лисьим хвостом, сорвав операцию. А из прошлого давности уже незапамятной, – этот угловой дом по Сестрорецкой улице, к которому Токмаков и Непейвода подходили сейчас, оставив засвеченную «Волгу» и «десятку» с Куцобиным и Пиккелем за полквартала.

В этом самом доме, больше того, в тех же помещениях, где когда-то размещался авиамодельный кружок Приморского дома творчества юных, и квартировал пресловутый Фонд содействия оборонной промышленности. Токмаков давно привык к подобным гримасам фатума, к самым невероятным совпадениям, поэтому сейчас испытывал не удивление, а только легкую грусть. Здесь прошли не самые плохие годы его сопливого детства. Здесь он мастерил кордовые самолетики, которые одерживали победы на городских и республиканских соревнованиях.

Вот и знакомая дверь, – правда, теперь уже стальная и с кодовым замком, – наглухо закрытая, перечеркнутая небрежной надписью «Ремонт», без всяких признаков звонка, – а раньше он был.

Ремонт ремонтом, но за окнами с тройным стеклопакетом – свет, во дворике – «Сааб» директора с теми же неизменными тремя «сестрами» в номере. Все сошлось – и масть, и карта. А это значит, что свидание – состоится!

Знала бы Маша, куда приведут поиски кассеты с записью Коряпышева и проверка его информации!

– Стучать будем? – спросил Непейвода.

– Написано же, что ремонт, – возразил Токмаков.

– А как входить будем?

– Легко, – сказал Токмаков, набирая номер, – судя по сильно затертым цифрам, посетителей здесь хватало.

Замок щелкнул и открылся с первой попытки. За железной дверью бывшего авиамодельного кружка оказалось все, что было нужно операм для полного счастья. Здесь были бухгалтерские учеты по всем фирмам, промышлявшим воровством из бюджета с помощью ложного экспорта, здесь были и приборы, которые не ушли сегодня за границу с Главпочтамта, хотя документы на отправку оказались уже проштемпелеваны. Сколотые скрепками, аккуратненько лежали поверх упакованных приборов с мудреными названиями: «Измеритель кривизны земной поверхности», «Измеритель мощности блуждающих и постоянных токов», «Измеритель глубинной подвижки грунтов».

Приборы Токмаков нашел в «тещиной комнате» – маленькой кладовой, дверь которой была замаскирована ложной панелью. Другой мог ее не заметить, но только не Вадим – в этой кладовой они с другом Борей Гикаловым держали отлакированные модели, пока те не просохнут.

Тонкая ручная работа… И даже верстачок сохранился, который они использовали много лет назад. Сейчас на нем красовался кое-как спаянный из бракованных плат очередной «измеритель».

Токмаков рассматривал его, когда дверь кладовки скрипнула и в сопровождении – пока еще не под конвоем – вошел Константин Ириньевич Груздев:

– Вадим Евгеньевич, поговорим по душам? Можно сказать, почти по-родственному, а?

Смахнув со стола незаконченный прибор, Груздев водрузил вместо него принесенную под полой бутылку «Хеннесси», стаканы, бросил плитку шоколада.

Токмаков подхватил незаконченное изделие на лету:

– Со штучкой, которая стоит 70 тысяч долларов, стоит обращаться повежливее.

Михаил Ириньевич, крупный мужчина с подобающим возрасту брюшком и лысинкой, в дорогом, но мятом костюме, разлил коньяк по три четверти стакана:

– Ничего он не стоит, сами прекрасно знаете. Бракованные платы, кое-как спаянные полупьяным монтажником.

– Я-то знаю, но в офисе десятки документов, которые утверждают обратное. И под каждым – ваша подпись.

Залпом хлопнув свой стакан, Груздев-старший криво усмехнулся:

– Каждая подпись открывает дверь в казенный дом на два миллиметра… Ведь как оно со мной вышло? Некоторые из этих приборов я сам в «Физтехе» еще разрабатывал, искренне думал, что мы наладим экспорт, поднимем отечественную марку… Вот и согласился возглавить фирму. Тем более, мы занимаемся благотворительностью! Помогаем ветеранам, блокадникам…

– Из украденных у них же денег, Константин Ириньевич, – вздохнул Токмаков. – Я-то понимаю, что не вы запустили эту схему, но суду это трудно будет доказать.

Константин Ириньевич рухнул на закапанную припоем табуретку:

– Суду? Вы отправите под суд меня, отца своей невесты?! Будущего свекра?! Можно сказать, деда своего сына!

Токмаков сказал, и сказал с неподдельной грустью:

– Боюсь, до этого еще очень далеко. А ваши проблемы начинаются сразу за порогом. Эти посылочки – гарантированная 199-я, причем часть вторая.

– Что значит – «вторая»?

– До семи лет, – коротко ответил Токмаков. – У вас нет государственных наград?

– Нет.

– Плохо, ни под какую амнистию, значит, не попадете. Но, как вы понимаете, я не хочу, чтобы вы протирали шконку. Давайте вместе подумаем, что здесь можно сделать.

– Сначала выпьем…

– В виде исключения. Как с вероятным свекром.

– Или будущим зэком.

– Если вы будете со мной откровенны, то…

Заглянувший в кладовку Непейвода увидел идиллическую картину. Токмаков, обняв за плечи главного подозреваемого в совершении тяжкого преступления, утирал ему пот и сопли своим платком не первой свежести.

Но при этом все же выкроил минуту, чтобы показать Виктору из-за спины кулак.

Непейвода ретировался с тайной надеждой, что к концу их разговора в бутылке что-нибудь да останется. Забегая вперед, надо сказать, что надежды оказались беспочвенными.

Вскоре Груздев и Токмаков сменили кладовку на кабинет генерального директора. Токмаков вышел оттуда через несколько минут со своим потертым кожаным портфелем, который стал толще еще на одну папку с документами. Но со стороны этого не было заметно.

На пороге грустный Константин Ириньевич задержал его вопросом:

– Маше-то что передать?

«Что благодаря ей информация подполковника Коряпышева успешно реализована, и его дух теперь успокоился», – подумал Токмаков, но вслух сказал другое:

– Учитывая, что вы ей все расскажете… Я просто буду ждать звонка.

Но тут опять вклинился внутренний голос, не позволявший Токмакову смотреть на мир сквозь розовые очки: «Учитывая, какую „бомбу“ ты уносишь в портфеле, этот звонок не прозвенит никогда!»

Однако тут за окнами офиса пошел снег, скрывая под непрочным покровом грязь, колдобины на дорогах и прочие изъяны сущего мира. Погода была не весенняя, а просто новогодняя, и в омытой коньяком душе Токмакова – хорошо легло на старые дрожжи – расправила крылышки, смешно затрепыхала ими надежда на лучшее.

3. «Ноги» за третьим столиком

Неудачи сплачивают не меньше победы. А чем была проведенная на Сестрорецкой улице операция – неудачей или все-таки победой – это еще предстояло выяснить. Несколько служебных совещаний не поставили точки в этом деле. И, чтобы закрыть вопрос, Вадим Токмаков и Виктор Непейвода отправились вечером в Дом журналистов.

Кроме того, была у Токмакова еще одна мыслишка, или надежда. Ведь Маша – журналистка, вдруг зайдет, а там… Как кривая вывезет.

Сели. Заказали. Выпили.

– Что ты крутишь все время башкой? – после третьей спросил Непейвода, успешно оправдывавший свою фамилию. – Свою Машу высматриваешь?

– Хороша Маша, да не наша… ответил Токмаков, откупоривая очередную бутылку «Невского». За последние дни он начисто забыл вкус пива. Язык был шершавым от несметного количества выкуренных сигарет, скулы сводило от кофе. Когда улыбается оперативная удача, надо оседлать волну.

Значит, все-таки удача?

– Опять у тебя с Машей проблемы? – догадался Непейвода. – Недавно видел ее по «ящику» на какой-то тусовке. Кстати, этот Груздев из ФСО – он, случайно, не…?

– Случайно, да. Отец, – коротко ответил Токмаков. Обсуждать эту тему он не хотел.

– Тогда у матросов нет вопросов.

– Вот и наливай, хватит ежиков пасти! За успех нашего безнадежного дела!

– Не знаю, как насчет ежиков, а нас, по-моему, точно «пасут», – шепнул Непейвода, сумевший, в отличие от Вадима, хорошенько выспаться, а потому свеженький и с незамыленным глазом. – Справа третий столик. Двое – мужчина и женщина.

– Пойду взгляну на «топтунов» поближе, – сказал Токмаков, не оборачиваясь. – У нас к тому же пиву пришел кердык. Возьму еще пару бутылок.

Токмаков встал и пошел к буфетной стойке. Кто пустил за ними «ноги»? Да кто угодно это мог быть, начиная с любимого «гестапо» – службы безопасности и борьбы с коррупцией их же родной «конторы».

Но в первую очередь Токмаков грешил на ФСО. Творчески работали пацаны, с размахом. Разрабатывая эту лавочку последние несколько дней, Токмаков убедился: дражайший Константин Ириньевич Груздев был там действительно лишь пешкой, выдаваемой за короля.

А кто был королем реально, Токмаков не установил. По части конспирации пресловутый Фонд содействия оборонной промышленности, где службу безопасности возглавляли бывшие сотрудники ФСБ, обладал не меньшими способностями, чем организация, аббревиатурой которой он прикрылся – Федеральная служба охраны.

Идея вообще была плодотворной. Дураков много, и логотип с буквами ФСО изначально усыплял бдительность налоговых инспекторов, без которых эта контора, специализировавшаяся на хищении средств из госбюджета в архикрупных размерах, не заработала бы ни копейки.

Для тех же, кого эти буковки не впечатляли, ФСО имел другие способы убеждения – от коллекции зеленых бумажек с портретами президентов Соединенных Штатов Америки и массажных салонов с длинноногими блондинками, до неожиданно вылетающей из-за угла автомашины без номерных знаков с наркоманом за рулем.

Вспомнив это, Токмаков незаметно потрогал локтем кобуру скрытого ношения. На сегодняшний день, – нет, уже вечер, хмурый, февральский, заряженный снегопадами и недоверием, – его голова стоила минимум 10 миллионов долларов.

10 миллионов для российской казны. То есть, выходит, принадлежала не только ему, и даже, учитывая сумму, совсем не ему, являясь как бы казенным имуществом вроде компьютера или служебной машины. А казенное имущество, как вбивали Токмакову в голову с младых ногтей, следовало правильно использовать и рачительно сохранять, – будь то портянки, саперная лопатка или комбинированная фляга-котелок.

Посему и голову сейчас надлежало беречь.

Приготовивишись таким образом ко всяким неожиданностям, Токмаков мерной поступью входящего в салун ковбоя двинулся по проходу. Увы, его ждало разочарование. Столик, за которым предположительно располагались «мышки-наружки», опустел.

Токмаков завертел головой. Непейвода взглядом указал направление поиска. Вадим начал преследование и очень быстро напал на след. Подглядывавшими оказались его старые знакомые: бессменный оператор Маши Груздевой – Дим Димыч Сулева и его новая пассия – колоратурное сопрано Елизавета Заболоцкая.

Со времени последней встречи с ней в клинике хирургии Военно-медицинской академии певица заметно укрепила свои позиции. Она что-то втолковывала Сулеве, а тот слушал, смешно наклонив голову к плечу, и напоминая воробушка, с которым решила поиграть кошка.

Произнесенный звучным голосом певицы, до Токмакова долетел обрывок загадочной фразы:

– Оперные антрепризы в Саратове существовали еще с 1875 года…

– …но это не значит, что спустя столетие с четвертью оперные певицы не должны узнавать своих преданных поклонников, – подхватил Токмаков, настигая сладкую парочку.

Обернувшись, Заболоцкая чуть кивнула ему с каменным лицом. А Дим Димыч, тот и вовсе повел себя неадекватно: вильнув глазами, попытался скрыться за внушительной фигурой своей пассии.

– Э-э, господа, вы почему-то мне не рады, – не смутился Токмаков. – Что происходит, а?

Вперед шагнула Заболоцкая. Теперь каменным выглядело не только лицо, но и вся певица словно бы превратилась в гранитный монумент самой себе. И эта статуя отчеканила:

– Среди наших знакомых нет, и быть не может лиц нетрадиционной ориентации!

– Не понял…

– «Голубых»! – безжалостно уточнила певица, брезгливо поджав губки.

Токмаков огляделся по сторонам. Бар Дома журналистов жил своей жизнью. Люди творческих профессий расслаблялись за рюмкой водки, бокалом пива. Но вот лиц нетрадиционной ориентации поблизости не наблюдалось, и Токмаков внезапно понял, что это его имела в виду Заболоцкая!

Он протянул руку и выудил из-за ее спины Дим Димыча:

– Давай-ка отойдем в сторонку. А теперь выкладывай, что это за фокусы. Быстрее колись, половой гангстер, не то оприходую прямо здесь! Ведь я же теперь «голубой»!

Под неусыпным контролем колоратурного сопрано Дим Димыч начал свой печальный рассказ. Виной всему был гнусный Педулаев. Точнее, его оператор, снимавший сюжет в гей-клубе «Голубые джунгли», где Токмаков пребывал по служебной необходимости с целью приобретения конфиденциального источника. Несмотря на убедительную просьбу Токмакова, не подкрепленную, к сожалению, конфискацией кассеты, оператор вставил кадры с его физиономией в документальный фильм «Бескорыстная мужская любовь».

Для монтажа педулаевцы арендовали оборудование студии «Независимых телекоммуникаций», в Питере цены на порядок ниже московских. По закону подлости в монтажку заглянул Лева Кизим, узнал Токмакова, и тут же закупил бессмертное творение на корню. Первыми зрителями оказались Маша и Сулева…

– И вы решили, что я пидор?! – Вадим тряхнул Сулеву так, что тот едва не выпустил бутылку со своим любимым напитком.

– Нет, ты пойми, старик, что мы еще могли подумать? – все еще с недоверием говорил Дим Димыч. – Ведь ты сидел в этом гадюшнике в обнимку с натуральными педрилами! И рожа, извини, была довольная!

– А какой еще бывает рожа после бутылки рома? – сказал Токмаков, записывая еще один должок – свой, личный, за «голубого» – на счет ФСО.

– Кубинского или ямайского? – деловито уточнил Сулева.

– Ямайского.

– Тогда без вопросов, – мечтательно облизнулся Дим Димыч.

– Ну, а Маша? Ведь Маша-то меня знает…

– Не поверишь, она плакала настоящими слезами! А тут еще Левка сказал, что бисексуалы и есть самые первые распространители СПИДа…

При этих словах Заболоцкая выдвинула свой внушительный бюст на передовые позиции, оттесняя Токмакова:

– Вот именно! И, пожалуйста, больше не преследуйте Дмитрия Никодимовича своими противоестественными домогательствами!

– Да кто его преследует?

– Вы со своим подозрительным приятелем! Иначе, спрашивается, почему вы оказались здесь?!

– Почему? – переспросил Токмаков, едва не брякнув, что и сегодня в этот бар, и неделей раньше в гей-клуб его привели, в частности, поиски кассеты дражайшего Дим Димыча.

С нее все началось, и конца этой истории пока не видно, как не понятно, куда пропала и сама кассета. Только прежде чем рассказать продолжение этой истории, ему следовало получить с гражданки Заболоцкой расписку о неразглашении совершенно секретных сведений, потому что именно так грифуется все, связанное с оперативно-розыскной деятельностью.

– Впрочем, – неожиданно подобрела Заболоцкая, – я могу понять мелкие шалости… В артистическом мире, знаете ли, это почти норма.

– Ладно, хватит, – перебил Токмаков. – Как там ваши коллеги ограбленные? Что милиция говорит?

– Что она может сказать? Порекомендовали возвращаться домой и там ждать…

– …у моря погоды, – закончил Сулева.

– В Саратове нет моря. В Саратове есть Волга, а это лучше любого моря! – показала себя патриоткой родного города Заболоцкая.

– А еще в Саратове оперные антрепризы существовали еще с 1875 года… – проявил осведомленность Токмаков.

– Откуда вы знаете? – с подозрением посмотрела на него Заболоцкая.

– Вы сами об сказали пять минут назад, – оправдался Токмаков, еще раз отметив занятные гримасы судьбы. Всего неделю назад его мало волновал этот поволжский город, знаменитый пивом и самолетами, и еще, оказывается, оперными певицами.

Сейчас там, в этом городе, вдруг сошлось все – разгадка тайны банковских операций ФСО, ключ к бандитскому налету на автобус с артистами Саратовского оперного театра, хороший шанс расквитаться за подполковника Коряпышева. И хотя говорят, что месть не приносит дивидендов, в данном конкретном случае она должна была их принести – 10 миллионов долларов в тощий российский бюджет.

Сулева дернул Токмакова за рукав:

– Не грусти, старик. Все еще не так плохо. Завтра мы с Машей улетаем в Берлин. Все забудется, перемелется. Время лечит.

– Воспользуюсь случаем и я, чтобы проститься, – церемонно сказала Заболоцкая. – Я тоже завтра улетаю. Пока в Саратов.

В ответ Токмаков церемонно наклонил голову, сказав: «Я тоже лечу в Саратов».

Но сказал он это про себя.

– Ну и где пиво? – встретил Токмакова вопросом Непейвода, когда Вадим вернулся за столик.

– Пиво будем пить в Саратове, – ответил Токмаков и заодно проверил эрудицию коллеги контрольным вопросом: – Ты знаешь, что такое оперные антрепризы?

– Сдурел?!

– А вот в Саратове они существовали с 1875 года…

Часть вторая Бригада

Глава первая

На земле и в небе

1. Пиво, «ксивы», два ствола

– Слушай, Вадим, а вот еще фишка к пиву: у этих ребят, которые члены нашего правительства, ксивы из шкуры козла! Только не простого, а африканского!

– Российские козлы в африканской шкуре? Неслабо! А ты откуда знаешь?

– Мой человек рассказал. Он как раз эти шкуры для удостоверений и поставляет.

– Лучше бы он поставлял не шкуры, а самих членов. Вот это был бы источник, так источник!

Развить увлекательную тему помешал третий голос, вклинившийся в диалог:

– Пассажиров, вылетающих рейсом 772 «Санкт-Петербург – Саратов», просьба пройти для регистрации к стойке номер четыре…

Сообщение «железной леди» заставило встрепенуться собеседников, стоически употреблявших в буфете пиво, хотя погода была далеко не летней. Не летней и не летной: за стеклянными стенами мела февральская поземка, а в далеком поволжском городе она, судя по всему, и вовсе беспредельничала. Из-за этого оперативно-следственная бригада Петербургского управления финансовой разведки на целый час задержалась в Пулково, ожидая, пока в аэропорту назначения расчистят взлетно-посадочную полосу.

Задержка была кстати, потому что в наличии имелась пока лишь одна составляющая этой бригады – оперативная. Именно ее достойно представляли в буфете капитан Вадим Токмаков и майор Виктор Непейвода. Перед ними стоял уже частокол пустых бутылок. Под пиво оперативники перемывали нежные косточки второй составляющей бригады – следственной. Оба были ветеранами оперативной службы «А», прошли вместе много разного, и было как-то не по себе, что девчонка, без году неделя в Управлении, будет ими командовать: в оперативно-следственных бригадах старшим назначается следователь.

Но без него, а в конкретном случае – нее, Токмаков и Непейвода утрачивали гордое право именоваться оперативно-следственной бригадой.

– Откуда только эта Милицина свалилась на нашу голову? – спросил Токмаков, поднимаясь с места.

– Откуда может свалиться девушка с фамилией Милицина? – спросил Непейвода и сам же себе ответил: – Только из милиции. Окончила университет МВД. Перевелась к нам.

– Ну и как она тебе? Страшненькая? Синий чулок?

– Какая тебе разница? – пожал плечами Непейвода. – Она сотрудник, товарищ по работе.

– Товарищ! – хмыкнул Токмаков. – Женщина не может быть товарищем.

– Зато она может быть нашим начальником! – вернулся к наболевшему Непейвода, после двух разводов ставший женоненавистником.

Настала очередь Токмакову пожать плечами. Следователя Милицину представил им вчера как старшую оперативно-следственной бригады, вылетавший в Саратов, генерал Попов.

Более того, он же приказал капитану Токмакову и майору Непейводе неукоснительно следовать ее указаниям, а еще всячески оберегать от возможных эксцессов:

– Глядите мне там, любители пострелять! Нам не нужны подстреленные сотрудники, нам нужны межрегиональные дела!

Таким было напутствие. Первые же слова генерал-майора Попова на вчерашнем совещании прозвучали не столь эпически:

– Тема суперважная, коллеги, – ложный экспорт. Знаете сами, сколько раз мы на этом обжигались! Правда, на сей раз Токмаков клянется, что пустышку не потянем. Докладывай, Токмаков!

Вадим Токмаков достал свою папку, стараясь не обращать внимания на скептические ухмылки коллег. Всем собравшимся в кабинете уже была известна тема. Поэтому сообщение Токмакова об экспортированной в Венгрию «Установке для сохранения генофонда нации», каковую роль выполнял заурядный холодильник, не произвело должного впечатления. Некоторое оживление внес отчет о только что проведенной операции. Ложный экспорт с помощью авиапочты – это было действительно «новое слово»

Но у Вадима на руках были козыри и постарше.

– По сообщению одного из руководителей так называемого Фонда содействия оборонной промышленности, которое подтверждается учетами Отдельного отряда пограничного контроля, – зачитал он, – три месяца назад ФСО проведена еще одна – масштабная акция. С причалов военно-морской базы в Кронштадте на специально зафрахтованном судне в адрес того же венгерского получателя отправлен груз алюминия будто бы особой чистоты марки А6N. Семь тонн по семь миллионов долларов за тонну. Нетрудно подсчитать, что сумма НДС, которую предъявят к возмещению, составит около десяти миллионов долларов.

– Тянет на экономическую диверсию, – заметил генерал Попов, – оцените масштаб!

– Это тоже еще не все, – продолжил Токмаков. – Обычно мы имеем дело с одной-двумя «лавками», правильно? А теперь я вышел на целый куст, где возврат НДС поставлен на поток. ФСО в массовом порядке загоняет на свои заграничные фирмы, в основном венгерские, разную туфту. Семь тонн алюминия якобы высшей очистки – самая крупная сделка. Но здесь у меня подобных операций еще с полдюжины. Вот, пожалуйста, – Токмаков отыскал в деле необходимую выписку, – дискеты с моделями женской одежде зимнего сезона – 150 тысяч долларов, а вот рентгеновские зеркала за 250… Зеркала отправлены в Замбию, а все прочее – недалеко, в Венгрию.

– Это чем-то объясняется? – с дотошностью старого следователя уточнил заместитель начальника Управления Логиновский. – Ну, такое пристрастие к Венгрии.

– Не иначе в этом ФСО кто-то западает на мадьярок, – пошутил полковник Андрей Смирнов.

Токмаков бросил на бывшего шефа угрюмый взгляд:

– Насчет мадьярок ничего пояснить не могу. Зато мне удалось установить, что контракт на поставку алюминия, хотя и заключен в долларах США, но оплата будет в венгерских форинтах. Форинт – валюта «мягкая», на нашем рынке почти не востребована. Поэтому, как правило, через валютные биржи не продается, а значит и факт продажи валюты отследить будет трудно.

– Не зацикливайся на деталях, – шепнул сидевший рядом начальник Портового отдела Игорь Слащев.

Токмаков ненадолго запнулся. Перед ним как в калейдоскопе промелькнули последние дни, посвященные поискам как раз тех деталей, на которых не стоило зацикливаться. Он продолжил:

– Сделки по ложному экспорту осуществляются разными фирмами. Но при этом на бухгалтерском обслуживании все они в Фонде содействия оборонной промышленности. И расчетные счета так же дружно открыли в Саратовском акционерном коммерческом Стена-банке. Через него же пойдет проплата по контракту за алюминий.

– Не могли найти подходящий банчок в Питере? – опять подал голос Смирнов. – На крайний случай сами бы учредили. Ведь эта схема, она банковская по определению, нужно только прогнать документы по большому кругу…

– Не только документы, но и деньги, – возразил Токмаков. – Ведь эти 50 миллионов долларов реально должны придти из-за границы на счета фирм ФСО в Стена-банке. Если валюта не пройдет, то никакого возмещения не будет.

Смирнов не успел возразить, как его опередил Логиновский:

– Поэтому они и выбрали поволжский банк! Хоть начальство нас поругивает, однако всем известно, что мы у нас научилась «грохать» средства на счетах подставных фирм.

– Можете не объяснять, – кивнул генерал Попов. – Хорошо, у кого какие предложения по данному конкретному делу?

– Пусть Токмаков летит в Саратов. Докручивает дело там, куда идут финансовые потоки, – сказал Смирнов.

– Да, и тормозну на счету деньги, когда они придут из-за кордона, – не удержался Токмаков. – Выписываю командировку?

– Действительно, отдельным поручением к местным коллегам здесь не обойтись, – поддержал Логиновский. – Предлагаю создать оперативно-следственную группу. Дело большое, судебная перспектива есть, главное теперь грамотно и законно получить все доказательства. Возглавит следователь Милицина. У нас она недавно служит, но зарекомендовала себя хорошо. Очень серьезная девушка! К тому же специально изучала эту тему.

– Я бы лучше с Пушкиным поработал, – невольно поморщился Токмаков, любивший девушек в любом образе, кроме сослуживиц. – С Александром Сергеевичем.

– Мы же не будем спорить с заместителем начальника Управления? – возразил Смирнов. – Только включим еще одного сотрудника из «банковского» отдела. Майор Непейвода будет работать по легальной версии – сейчас мы проверяем счета контор, которые посылали из Петербурга деньги на обналичку в Поволжский регион.

– Согласен, – подвел итог Игорь Константинович Попов. – Токмаков сможет этой проверкой прикрыться, но работает самостоятельно. Надо выяснить схему прохождения средств, номера счетов, и когда деньги придут… Все ясно? Еще одно – по рапорту и личной просьбе я освободил капитана Токмакова от должности исполняющего начальника отдела и назначил в тот же отдел старшим оперуполномоченным по особо важным делам!

Молчаливо сидевший в уголке седоватый плотный мужчина сказал:

– В Питере мы Токмакова и его группу от неожиданных грубостей со стороны «клиентов» прикроем. Но в Саратове пусть рассчитывает на себя. А с должностью «важняка» – поздравляю, это лучшая должность для опера…

На такой оптимистической ноте закончилось вчерашнее совещание, и теперь Токмаков лихорадочно соображал: зал ожидания аэропорта Пулково все еще территория страховки, или уже зона самостоятельного полета?

Придя к выводу, что, скорее всего, находится на своеобразной нейтральной полосе, Токмаков решил даже в крайнем случае не прибегать к огнестрельному оружию, с которым, кстати, еще предстояли заморочки.

Токмаков запил грустные мысли остатками пива «Невское» и огляделся. Следователь Милицина в зале аэропорта Пулково не просматривалась:

– Двое одного не ждут. Ключ на старт, майор!

На контроле перед магнитным контуром Непейвода и Токмаков предъявили свои удостоверения, пистолеты и командировочные предписания, куда эти пистолеты были вписаны с соблюдением всех необходимых формальностей.

Милицейский сержант звонком вызвал напарника. Задачей того было передать стволы командиру экипажа борта, улетавшего в Саратов. А уже там летчик вернет оружие операм.

Глядя на бугристо-багровую физиономию сержанта, Токмаков подумал, что, несмотря на все строгости, за «полташку» баксов легко пронес бы хоть гранатомет.

Равным образом сержант был невысокого мнения о представших перед ним операх. Разглядывая удостоверения черной кожи с металлическими жетонами на обложке, он скривился:

– Финансовая разведка… Во, блин, за четыре года третий раз «ксивы» меняют. Вам что, деньги некуда девать? Или вообще делать нечего?

Токмаков адресовал сержанта с его вопросами к московскому начальству. Но тот продолжал бубнить себе под нос:

– Зачем вообще вам стволы…

– Так мы ж в Саратов летим. На родину, можно сказать, отечественного пива, – с кротким выражением лица пояснил Вадим Токмаков.

– Ну и что, что родина пива? – удивился сержант. – При чем тут ствол, а, капитан?

– Бутылки чем-то открывать надо? – все так же терпеливо объяснял Токмаков, одновременно вытаскивая обойму из рукоятки ПМ. На столике с документами он уже давно приметил нераспечатанную бутылку боржоми.

Остальное было делом техники. Щелкнув, затвор пистолета встал на затворную задержку. Обнажившийся ствол и выступ рамки и образовали пробочный ключ, которым отдельные недисциплинированные сотрудники силовых ведомств откупоривают пивные бутылки. [31] Как раз этот специальный прием и собирался продемонстрировать Вадим Токмаков на безобидной бутылке минеральной воды.

Но – не успел! Под его локтем проскользнула тонкая рука, блокируя пистолет, а под ухом прозвучал скрипучий, будто суровая нитка, голос:

– Открытая демонстрация табельного оружия без убедительных причин, равно как его использование не по назначению, противоречат пунктам двадцать второму, пятьдесят девятому и девяносто восьмому, подраздел «б» «Всеобщей инструкции о правах и правилах…»

Токмаков резко обернулся. Так и есть! Это была та самая белобрысая очкастая змея, которая пару месяцев назад принимала присягу и уже тогда вместо знакомства пристала к нему с какой-то ерундой.

Бугристо-багровый сержант рявкнул на белобрысую:

– А ну – геть! Не видишь, сотрудники делятся передовым опытом! Капитан, покажи еще разок – по разделениям!

Но сбить девушку с позиций не удалось. Холодно блеснув очками, она наповал сразила сержанта пунктами еще одной казенной бумаги – то ли инструкции, а может быть, приказа:

– Лица начальствующего и рядового состава органов внутренних дел, находясь при исполнении служебных обязанностей, должны неукоснительно…

Подошел Непейвода, наблюдавший за перепалкой со стороны, и с дрожью в голосе шепнул Вадиму:

– Вот это и есть наш следак. Жанна Феликсовна Милицина.

Причину опоздания опера сочли уважительной: такса следовательницы принесла целый выводок щенков. А ведь и опера, по терминологии уголовного мира, не что иное, как «псы».

В салоне Ту-154 следственно-оперативная бригада разместилась в одном ряду. У Токмакова было лучшее место – рядом с иллюминатором. Скрепя сердце он предложил его очкастой кобре и получил суровую отповедь:

– В салоне воздушного судна пассажиры размещаются согласно имеющимся билетам, чтобы не нарушать центровку летательного аппарата.

Токмаков, хотевший было поинтересоваться, почему суровая поборница инструкций и правил явилась в последнюю минуту, плюнул на это дело, замкнувшись в себе. Пиво же (три или четыре бутылки «Невского»), напротив, активно просилось наружу, и Вадим понял, что самыми счастливыми для него минутами полета станут те, когда борт займет свой воздушный эшелон.

Потому что до этого благословенного момента дверь туалета останется на замке как государственная граница.

2. Стальная рапсодия Гермека

«Боинг-707», так называемый «Юмбо-джет», с американским флажком на фюзеляже шел над облаками в лучах заходящего солнца. Поборов искушение, на сей раз принявшее образ стюарда с мини-баром на буксире, Карел Бредли в очередной раз поблагодарил свою небесную заступницу – Матку Боску Ченстоховску. В ближайшую неделю ему нужна ясная голова. Расслабиться можно только на обратном пути.

«Боинг» чуть заметно качнуло, и Карел принял это как знак одобрения высших сил, до которых здесь было рукой подать. Не то чтобы он был набожным человеком, или предполагал в скором времени встретиться с ними. Напротив, крутился волчком, петлял как заяц, дабы оттянуть неизбежное свидание. И в этом ему не первый десяток лет помогала небесная покровительница – спасибо за долготерпение!

Карел Бредли незаметно потрогал образок под рубашкой. Хотя его занятия и стиль жизни сильно расходились с христианскими догматами, он был лучшим прихожанином католического костела в Ривер-дейл, респектабельном пригороде Нью-Йорка. Отец Грациано давно отпустил ему все грехи, в том числе грех смертоубийства. Вот если бы к его мнению прислушалась еще российская военная контрразведка! Два раза Карел сталкивался с этими непростыми ребятами, и оба – еле унес ноги. Зато одному из них очень сильно не повезло. Это было в 1968-м – ужас, как давно, в другой исторической эпохе, которая теперь именовалась «Пражская весна».

Мерно, почти не слышно, гудели мощные двигатели «боинга».

Карел откинулся на спинку кресла. Интересно, жив ли сегодня талантливый оружейник Гермек, сочинявший свои стальные рапсодии в КБ знаменитого завода «Чешска зброевка»? Однажды ему приказали разработать оснастку для производства советских «калашниковых» в цехах «Зброевки». Вместо этого Гермек создал автомат, хотя и похожий на калашниковский прототип, но только внешне. А так каждая деталь носила неповторимый авторский почерк – от качающихся личинок запирающего устройства до складного плечевого упора.

«Старший брат» – Советский Союз – допустил послабление, разрешив Чехословакии иметь на вооружении «образец 58-П».

После этого на «Чешске зброевке» пошли дальше – создали так называемое УРЗ – универсальное ручное оружие. Единый стреляющий блок мог использоваться как легкий или станковый пулемет, а при оснащении оптикой – в качестве снайперской винтовки повышенной мощности. Однако УРЗ не пролезло в узкое игольное ушко программы унификации вооружения стран-участниц Варшавского Договора и произведено было лишь 115 образцов. Один из них попал в руки Карелу – с этого все и началось.

Много лет прошло с 68-го, давным-давно миновали все сроки давности. Да и было ли тогда действительно возбуждено уголовное дело? Военная прокуратура зашилась бы в таких делах…

Влиятельный человек из американских спецслужб уверял, что да, было такое дело, демонстрируя в подтверждение какие-то материалы. Но Бредли не зря контактировал с Робертом столько лет, отлично понимая теперь: верить таким людям нельзя ни на крону. Сотрудничать на взаимовыгодной основе – другое дело.

Что как раз имело место. Поэтому Карел Бредли и летел в Россию. Летел спецрейсом, с комфортом и почетом – в составе представительной делегации под эгидой Конгресса, прикрытый от всяких неожиданностей статусом главного советника. Летел вместе с личным секретарем, каковую роль выполняла его дочь Гертруда.

Сейчас она беспокойно ворочалась в соседнем кресле, пытаясь заснуть, разноцветная шевелюра выделялась на белом подголовнике как головка репейника. И по характеру Герди была такая же: прицепится – не отвяжешься. Увидела на столе отца документы Второй конференции по международному антинаркотическому сотрудничеству и вдруг загорелась поехать с ним в Россию.

По печальному опыту шестнадцатилетнего общения с дочерью Бредли знал, что выполнять ее желания надо как армейские приказы: беспрекословно, точно и в срок. Иначе выйдет себе дороже. Но кто же забронирует место на борту спецрейса Конгресса для сопливки в драных джинсах и с разноцветными волосами?

Этим волшебником оказался снова добрый дядюшка Роберт, с первой встречи на фильтрационном пункте в 1968 году олицетворявший для Карела дядю Сэма.

– Прекрасно, пусть малышка Герди летит с вами. Она будет представлять на симпозиуме юность Америки, прогрессивную модель воспитания и поведения.

Бредли подумал, что если кого и может представлять эта засранка, так ривердейлскую шпану. Правда, в последние месяцы у нее появился дружок посерьезнее, в очках и на приличной машине, единственно, с подозрительно оливковым цветом физиономии. А ведь не зря говорят – с кем поведешься…

Но вслух об этом Карел говорить не стал. Роберт же был увлечен своей идеей относительно Герди – плохое качество для офицеров спецслужб, призванных сомневаться во всем и всегда:

– О кей, пусть малышка Герди всюду будет с вами, смягчая облик жесткого делового человека. Но вместе с тем общается с молодежью, устанавливает контакты… Фирма оплатит ее стажировку…

«Боинг» свалился на крыло, доворачивая на нужный курс. Настильные лучи закатного зимнего солнца, слепящие на высоте трех с половиной тысяч футов, ударили по глазам. Карел опустил светофильтр иллюминатора и откинул экран ноутбука. Выйти на сайт туристической компании, указанной Робертом, было делом нескольких минут. Здесь были установочные данные города, к которому он сейчас приближался со скоростью восьмисот миль в час.

«Саратов – крупный промышленный и политический центр на Волге. Столица Приволжского федерального округа. Основан в 1602 году как укрепленный пункт на юго-восточных границах России. Население 856 тысяч жителей. Порт, железнодорожный узел, промышленность…»

Ничего интересного для себя здесь Карел не обнаружил. Но для него была оставлена специальная ссылочка с постоянно обновляемой в режиме реального среднеевропейского времени информацией. Введя пароль, Бредли перешел к испанскому городу Сан-Томе-де Компостелла, приблизительно схожему по статистическим параметрам с российским приволжским городком, где должна была состояться конференция.

Роберт намекнул, что молодые сотрудники посчитали такую шифровку излишней предосторожностью, однако он настоял. Старая школа, он привык иметь дело еще с КГБ, а не новыми российскими спецслужбами. Карел тоже, и ему было приятно, что шеф заботится о его старой заднице.

Люди Роберта знали свое дело. На сайте городок Сан-Томе-де Компостелла удивительным образом преобразился в тот же самый Саратов, и вот там-то уже было все, что могло пригодиться Карелу при выполнении его чертовой миссии – от характеристик политической элиты (Карел с удовлетворением обнаружил там «Юрая») до схем маршрутов, которые можно было использовать как проверочные, трогательно обозначенные на карте города как «рекомендованные пешеходные прогулки».

Позднее их надо будет распечатать. Но Карел надеялся, что ему не придется играть в кошки-мышки. Такие игры не по чину и не по возрасту респектабельному американскому бизнесмену, советнику делегации под эгидой Конгресса. В этом паршивом приволжском городишке от него требуется не так уж много. И если не будет осечки – убереги от этого, Матка Боска Ченстоховска! – он воткнет свой штык в землю, потому что надо же и в свое удовольствие пожить. Подальше от Нью-Йорка с его небоскребами-мишенями, от черных и латиносов, желтых и арабов. А в первую очередь – от Асланбека Чилаева, который, хотя и был деловым партнером добрый десяток лет, но при этом всегда оставался чеченцем!

Операция в Саратове обеспечит такую возможность.

Но если все так просто, отчего подрагивают твои холеные пальцы? Почему живописные слайды волжских берегов, перемежающие установочные данные на политическую элиту, вызывают такое отвращение… к воде?

Карел призывно махнул рукой стюарду:

– Двойной скотч! Безо льда, без содовой!

Двигатели фирмы «Роллс-Ройс» чуть слышно вели свою партию, совершенно не мешая пассажирам «боинга» ни отдыхать, ни работать. Но Карелу вдруг почудился в них отзвук далекого. Так гудели за горой советские танки, приближавшиеся к его родным Домажелицам… Черт бы побрал эти стальные рапсодии!

– И лучше сразу повтори, чтобы лишний раз не возвращаться! – сказал Карел стюарду.

Он надеялся, что Матка Боска Ченстоховска вместе с отцом Грациано простят ему и этот маленький грех.

3. Национальные символы племени бамбара

В Саратов оперативно-следственная прилетела поздней ночью. Напоследок стюардесса честно предупредила, что температура за бортом минус двадцать градусов и что до здания аэровокзала уважаемым дамам и господам придется совершить маленькую пешеходную прогулку, ибо автобусы из-за несогласованности в работе наземных служб стоят на приколе.

Когда смолк гул турбин и борттехник отдраил дверь, стало слышно, как снаружи сурово потрескивает морозец, готовясь заключить уважаемых господ, и особенно дам, в обжигающие объятия. Токмаков заранее сжался в своей кожанке на тощем синтепоне. Непейвода опустил уши суконной кепочки. Лишь Жанна Феликсовна, их юный вождь, оказалась во всеоружии, натягивая розовый пуховичок с капюшоном:

– В следующий раз, товарищи офицеры, я буду информировать вас о метеоусловиях в районе командировки. Хотя вы и сами могли узнать долгосрочный прогноз по интернету.

– Извините, не догадались, – буркнул Токмаков.

– Плохо, – с осуждением в голосе выговорила предводительница. – Если вы заболеете, придется привлекать местные силы. А это, как вы знаете, не входит в мои планы.

– В наши, – не слишком уверенно поправил Непейвода, получив в ответ предложение не обсуждать служебные проблемы в общественном месте.

Непейвода и Токмаков обреченно переглянулись. Перед выходом командир экипажа отдал им пистолеты:

– Ни пуха ни пера, мужики!

– К черту! – ответил Токмаков за обоих и шагнул через порожек люка.

Последний раз он прыгал с парашютом много лет назад, но ощущения не забылись, и сейчас испытал нечто похожее. Дух захватило от мороза и неба над головой. Небо было глубокого темно-синего цвета, мерцало и переливалось звездами разной яркости и величины. Горожанам редко приходится видеть такое небо. Ночное небо и звезды напоминают о вечности.

Токмаков подумал, что его клиентам стоило бы почаще задирать голову. Ведь сколько всего ни нахапаешь, туда с собой не заберешь ни полушки.

Стюардесса, преобразившаяся на земле в сварливую мегеру, неласковым голосом напомнила о земном:

– Проходите, гражданин, не задерживайте выход из воздушного судна.

Бортпроводницу поддержала незабвенная Жанна Феликсовна:

– Товарищ капитан, вы действительно не умеете вести себя в общественных местах, – свистящим на морозе голосом прошипела она Вадиму в спину. – Второй раз мне приходится за вас краснеть.

– Бог троицу любит, – обнадежил Токмаков суровую предводительницу. – Опять же блондинкам румянец к лицу.

Следователь Милицина задохнулась – от негодования или мороза, история об этом умалчивает.

На фронтоне аэровокзала, обращенном к летному полю, споря со звездами, тоже что-то светилось. Это приветственно подмигивал мертвенно-зеленым светом неоновый транспарант. Часть трубок перегорела, причем эта напасть коснулась в основном гласных букв. Поэтому в небе светом путеводного маяка горело нечто вроде: «Дбр пжлвт в стлцу Повлжя!».

Чуть ниже сияла подобная же надпись на английском языке, но в отличие от русского варианта, все буквы были на месте.

Внезапно к мерцанию транспарантов добавились тревожные высверки проблескового маячка какой-то спецмашины. Она вылетела на летное поле, пошла юзом, но, не сбросив скорости, рванула прямиком через взлетно-посадочную полосу к пассажирам питерского рейса, медленно превращавшимся в мороженое разных сортов. Кто в благородный сливочный пломбир, кто в легкомысленное эскимо на палочке.

У сотрудников опербригады появился шанс избежать этой печальной участи. Поставив кейс на промерзшую землю, Непейвода вернул в надлежащее положение отвороты суконной кепки:

– Насчет погоды мы узнать не догадались, но встретить – попросили.

Джип с мигалкой затормозил, лихо вспахав неубранный за кромкой ВПП снег. Из снежного облака вынырнул черноусый, без шапки, в меховой куртке:

– Иван Гайворонский, замначальника Второго отдела оперслужбы, ваш гид и ангел-хранитель на Саратовской земле. У нас морозы привалили, в гостинице тулупчики вас ждут, а пока – карета подана.

– Привет, Иван, это я тебе звонил, – шагнул вперед Токмаков. – А в Пулково нам по «матюгальнику» задвигали, будто у вас здесь метель офигенная. Поэтому и рейс больше чем на час задержали.

Гайворонский усмехнулся:

– Это была не метель. Это наши местные шишкари пургу гнали.

– Зачем?

– Чтобы ваша «тушка», упаси бог, не помешала заходу на посадку американского «боинга», – с готовностью пояснил Гайворонский. – Вон стоит эта корова. Сотня штатовских придурков неделю будет нас учить, как бороться с наркоманией и наркомафией… А вы к нам как, надолго?

– Примерно в тех же границах, что и штатовские придурки, – слегка напрягся Токмаков, не любивший от посторонних конкретных вопросов о своей работе. Хотя какой Гайворонский посторонний? Он же свой, опер, что и подтвердил следующим своим предложением:

– Может, насчет сапог для тебя еще подсуетиться? В казенных туфлях подошвы тонкие.

– Я одни уже сносил, а в этих стельки меховые.

– А я, – сказал Гайворонский, – свои брату отдал, двоюродному. Он в варьете кордебалет чечетке учит. И так у девиц при этом все играет, что просто полный отпад. Сегодня с дороги не стоит, а завтра обязательно заглянем.

– Да, при такой работе не только подошва сотрется, – прикинул Токмаков, но развить свою мысль не решился, перехватив полный презрения взгляд Жанны Феликсовны.

Видимо, сегодня у Вадима Токмакова был не лучший день для общения с представительницами слабой, условно говоря, половины. Среди прилетевших Токмаков высмотрел певицу Елизавету Заболоцкую – недавно приобретенную пассию своего друга Сулевы – и предложил подбросить до города.

– Хватит! – отрезала та. – В Петербурге меня уже подвозили, и это закончилось очень печально! С меня довольно! Я этого так не оставлю!

Иван Гайворонский смерил певицу фирменным полицейским взглядом, и та замолчала, как по мановению волшебной палочки.

– Ты ее знаешь?

– Кто же ее в городе не знает, – пожал плечами Гайворонский. – Известная склочница, так что не обращай внимания, поехали.

– Склочниц у нас и без нее хватит, – кивнул Токмаков, забираясь в машину.

И действительно, всю дорогу до гостиницы «Саратов» Милицина выступала в знакомом репертуаре, бормоча насчет неправомерности использования спецсигнала без оперативной необходимости и перерасходе бензина и моторесурса.

Иван Гайворонский, с небрежной лихостью гнавший машину по запорошенным снегом улицам Саратова, отвечал, что пока в его груди бьется сердце, а в баках «Мицубиси» есть хоть капля бензина, очаровательная петербурженка пешком ходить не будет.

В ответ очаровательная петербурженка подарила Ивана взглядом столь холодным, как будто линзы ее очков были выточены изо льда. Да она и по жизни была отмороженной, товарищ следователь оперативной бригады. Оставшиеся комплименты замерзли на губах Гайворонского, и в дальнейшем он предпочитал обращаться к Непейводе и Токмакову, без промедления вводя в оперативную обстановку.

Местный Стена-банк, бывший объектом интереса питерских оперов, начал подниматься около двух лет назад. До этого устойчиво «лежал на боку», обслуживая в основном предприятия оборонного комплекса, составлявшие большую часть промышленности Саратова. «Оборонка» была должна банку, банк бюджету, и, скованные одной цепью, они падали в финансовую пропасть.

Все изменил счастливый случай в лице вождя центральноафриканского племени бамбара. В свое время вождь, бывший тогда лишь сыном и наследником вождя-отца, учился в Московском университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Как все «лумумбовцы», вождь-сын оставил в сердце самые теплые воспоминания о больших белых русских женщинах. Особенно же ему нравилось в них умение готовить огненные борщи, согревающие душу и тело в любые морозы.

Вернувшись на родину, вождь-сын повесил советский диплом в рамочке на стене в одной из комнат своего дворца. Вооружив воинов племени передовой марксистско-ленинской идеологией и гуманитарной помощью в виде автоматов Калашникова, выпускник Университета Лумумбы начал бороться против колониального ига в лице соседнего племени зимбара.

В боях и походах летели бесснежные африканские зимы. Вождь-сын стал вождем-отцом. Передовая теория победила, и теперь побежденное племя зимбара входит в состав демократического государства Бамбара. Герб сей независимой страны включает автомат Калашникова на фоне горы, увенчанной снежной шапкой.

Все было как бы хорошо. Но по утрам, глядя на эту гору с веранды беломраморного дворца, вождь вспоминал вкус борща. Ни местные повара, ни выписанный из Парижа кулинар не оправдали возлагавшихся на них надежд и от огорчения были съедены. Вдобавок к этому постоянно портило аппетит жившее за горой племя кумбара. Проявляя свой неоколониалистский характер, кумбаринцы злонамеренно не желали присоединять свои территории к первому на африканской земле независимому государству Бамбара.

Настало время собираться в Россию…

– Вы не поверите, – продолжал свой увлекательный рассказ Иван Гайворонский, выезжая на набережную Волги, – но эта черная обезьяна три дня каталась по ресторанам, пробуя борщи, но так и не выбрала себе повара. Я бы на его месте…

– Вы бы лучше смотрели за дорогой на своем месте, – охладила пыл рассказчика Жанна Феликсовна. – Какое отношение эта басня имеет к Стена-банку?

Гайворонский ухмыльнулся в густые черные усы:

– Самое прямое. Только мы уже подъехали. В «нумерах» дорасскажу.

4. «Аннушка»: «этажерка» и повариха

Два люкса на седьмом этаже гостиницы «Саратов» действительно заслуживали титула «нумеров» с их безвкусной современной мягкой мебелью и огромными картинами в золотом багете. Одна, изображавшая ряд унылых кирпичных зданий, именовалась эпически: «Вид с Волги на абразивный завод имени XVII съезда ВЛКСМ». Другая являлась иллюстрацией к застольному хиту всех времен и народов: «…и за борт ее бросает в набежавшую волну».

Бросаемая за борт княжна, не смотря на дородность и легкомысленное прозрачное одеяние, напомнила Вадиму Токмакову следователя Милицину. Наверное, суровым выражением лица и вертикальной складочкой на лбу. Княжна будто готовилась заранее предъявить гражданину Стеньке Разину обвинение по статье за преднамеренное убийство.

Вода за бортом ладьи, захваченной организованной преступной группировкой Стеньки, поразительным образом напоминала пиво, – янтарное, вскипавшее пузырьками, которые восхитительно лопаются на языке, оставляя вкус…

Да что тут говорить! Он прекрасно знаком несметному числу страждущих. В числе которых были и трое питерцев, оставшихся в номере.

Четвертый – Жанна Феликсовна – в штыки воспринял трезвую идею выпить с дорожки чайку. Уходя в свой номер, Милицина назначила подъем на семь часов утра и с силой захлопнула дверь.

Гайворонский сказал:

– Тяжелый случай, а? По пивку с устатку и по соточке за знакомство?

Токмаков и Непейвода хором ответили сразу на оба вопроса:

– Да!

Холодильник оказался затарен с таким расчетом, чтобы сутки не выходить из номера.

Разверстав по третьей, Иван Гайворонский вернулся к прерванному рассказу о русском борще и вожде государства Бамбара, он же президент одноименного племени. Или наоборот. Принципиальное значение имело лишь то, что в перерыве между дегустацией борщей вождь-президент знакомился с образцами боевой техники Саратовского авиационного научно-производственного объединения. На полигоне за Волгой был разбит шатер, установлены приборы наблюдения, и сверхсовременные самолеты принялись на атомы разносить мишени.

Зрелище было впечатляющим и без всякой оптики. Со рвущим сердце грохотом ракетоносцы обрушивали с неба смертоносный груз. Их сменяли боевые вертолеты, исполосовавшие небо над полигоном дымными следами НУРСов. Горизонт кипел от разрывов. Казалось, там одновременно зарождается песчаная буря, смерч, гроза и ураган.

Маленький жирный уродец срывал с головы леопардовую ермолку и отборным русским матом выражал свое восхищение. Возле него приплясывали генералы в фуражках с высоченными латиноамериканскими тульями. Однако вождь-президент не спешил заключать контракт. Морщил лобик и шевелил толстыми, как улитки, губами.

Уже продемонстрировали летно-тактические возможности МиГ-31 и Су-29, вертолеты Ми-28 и рекламно-знаменитая «Черная акула». А выпускнику Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы все было не в масть. Как объяснял он позднее в доверительной беседе, пара звеньев истребителей-бомбардировщиков за два вылета уничтожила бы все жившее за горой племя кумбара. А кто тогда, спрашивается, будет вкалывать в изумрудных копях?

И все же последняя сделка века состоялась. В перерыве между вылетами боевых самолетов над полигоном протарахтела на бреющем сугубо мирная «Аннушка». Биплан Ан-2 – самолет сельскохозяйственной авиации. Вождь-президент схватил за рукав ближайшего генерала:

– Пулеметы установить можно?

– Куда? – спросил генерал. – На «аннушку»?

Ошалело подтянул штаны с голубыми лампасами и… ответил утвердительно.

– А бомбы прицепить?

– В принципе возможно.

– А пехотный взвод в кабину?

– Только отделение, – уперся генерал, последний раз летавший на Ан-2 лет тридцать назад и не ведавший о его тактико-технических данных. Хотя о каких ТТД можно вести речь применительно к биплану со звенящими растяжками между верхним и нижним крылом?

– Два отделения с огнеметами для выполнения гуманитарной миссии после бомбового удара, – твердо стоял на своем негритос. – А пулеметы пусть будут системы Калашникова. Ведь это наше, бамбарийцев, национальное оружие.

Узнав, что речь идет о контракте на несколько эскадрилий, генерал мигом спрятал все возражения в карман лампасоносных брюк.

Повариха военторговской столовой, по странному совпадению, как и самолет, звавшаяся Аннушкой, появилась у шатра с бачком и замерла по стойке «смирно».

Вывернутые ноздри старого людоеда с вожделением втягивали аромат солдатского борща. Красные глазенки смотрели вслед серебристой «этажерке», распылявшей над куцыми фермерскими участками какую-то дрянь. Вождь-президент уже предвкушал то осеннее мартовское утро, когда десяток таких самолетиков перелетят через гору Тянимуму, чтобы привить племени кумбара понятие теперь уже не коммунистических, а демократических идеалов.

Вождь-людоед, простите, президент, подумывал в случае успеха поместить самолет Ан-2 в национальный герб рядом с автоматом Калашникова.

– И вот благодаря этой спрыгнувшей с дерева макаке, – завершал Иван Гайворонский свой увлекательный рассказ, – Саратовское авиационное НПО сейчас загружено работой, а финансирование контракта идет через Стена-банк.

За вождя, приложившего свою черную руку к экономическому подъему российского Поволжья, стоило выпить.

В промежутке между этим и очередным тостом – не оставлять же бутылку открытой – Токмаков подошел к окну и открыл форточку. Вместе с клубами свежего морозного воздуха в номер ворвался характерный звук вертолетных двигателей. Вадим отдернул штору.

Окна номера выходили на Волгу, запрятанную под лед и скучавшую там в одиночном заключении. Вдали, где черный лед сливался с черным небом и только по звездам можно было отличить одно от другого, чертил огненные круги вертолет. Точнее, его несущий винт с огнями в законцовках лопастей.

Токмакову как-то расхотелось пить. Грустную историю рассказал черноусый красавец Иван Гайворонский. Иван еще не знал, хотя без труда мог догадаться, что продолжение истории будет еще печальнее, во всяком случае, для банка. Для того и прибыла из Питера оперативно-следственная группа.

Вадим Токмаков смял в кулаке пустую сигаретную пачку. Над рекой стих грохот вертолетных движков и пропали его навигационные огни. Вертолет поглотила ночь.

Глава вторая

Полицейские и воры

1. Милость «отца народов»

– Это и есть бункер Сталина? – спросил Вадим Токмаков, когда за стеклами «Мицубиси» промелькнуло двухэтажное здание казарменного вида, но вместе с тем имевшее портик с колоннадой.

Шел десятый час пребывания питерской оперативно-следственной бригады в Саратове, и гости уже знали, что в 1941 году этот город, носивший тогда имя одного из рано умерших партийный деятелей, претендовал на титул временной столицы СССР. 7 ноября здесь, как в и Москве, проходил военный парад, который принимал маршал Ворошилов. Здесь же был построен бункер, готовый принять Сталина, если бы немецкое наступление под Москвой не захлебнулось.

– Бункер Сталина? – переспросил сидевший за рулем Иван Гайворонский. Свежий и подтянутый, будто не уехал накануне из гостиницы в четыре утра, он ленивым поворотом головы проводил здание, мелькнувшее за окном.

– Нет, бункер Сталина на площади Чапаева. А это Академический театр оперы и балета. Там сейчас варьете выступает. Вечером можно заглянуть.

– До вечера еще нужно дожить, – пробормотал Токмаков. Не то чтобы ему было совсем уж худо после вчерашнего, или, допустим, сильно опасался местной мафии. Нет, подобные мысли в стриженой едва не под ноль голове оперативника не возникали: он умел справляться и с головной болью, и с отморозками, не в меру прыткими. Но с такой угрозой мирной жизни как Жанна Феликсовна Милицина, помещавшаяся сейчас рядом с ним на заднем сиденье, Токмаков еще не сталкивался…

За несколько утренних часов она основательно всех достала. Уже в семь часов, полная сил и энергии, она яростно стучала в номер оперативников. Когда же Токмаков буркнул: «Входите, открыто!», на его голову был обрушен поток упреков в халатном отношении к сбережению личного оружия (в незапертую дверь могли проникнуть ночью торговцы анашой, которых полно в гостинице) и склонности к употреблению спиртных напитков (пустая бутылка предательски светилась на столе).

Непейвода, как разведенный и, следовательно, более опытный, переждал грозу, не высовывая носа из-под одеяла.

Однако молний у тайфуна по имени Жанна было хоть отбавляй. Следующий заряд достался подъехавшему с копченым жерехом Ивану Гайворонскому: зачем, он думает, прибыла сюда из Петербурга оперативно-следственная бригада? С утра закусывать копченой рыбкой?

Бешеная энергия очковой змеи сделала свое черное дело. Копченый жерех остался ждать своей участи в холодильние. В девять утра питерцы отметились в Управлении финансовой разведки по Саратовской области, взяли трех сотрудников службы физзащиты и теперь ехали в Стена-банк по Центральной улице города – Малой Садовой.

Слева по курсу католический костел пытался достать до неба парочкой своих звонниц и дюжиной башенок нецелевого назначения. И это ему, наверное, удалось. Как ни поджимало небо подбрюшье серых ватных облаков, острые, словно кинжалы, шпили проткнули его в нескольких местах.

И теперь в Саратове шел снег, снег… Вокруг все было белым-бело, будто в операционной – ни мусора, ни просевших тротуаров. Даже потрескавшиеся стены домов вроде как заштриховал снежок.

Токмаков давно не видел таких снежинок – легкие, воздушные, они медленно скользили с неба, как по ниточке. Даже подозрительная от рождения Жанна Феликсовна слегка расслабилась, неожиданно заявив, что на предновогодних утренниках в школе она всегда танцевала Снежинку.

Оперативно-следственная бригада встретила чистосердечное признание гробовым молчанием, стараясь к тому же, по возможности, не дышать. Но стекла машины все равно предательски запотевали под их могучим выхлопом.

Вадим Токмаков подумал, что оптимальной ролью для следователя Милициной оказалась бы роль Бабы-яги. И в следующие пять секунд она это блистательно подтвердила. Вперив в Гайворонского взгляд, который тот ощутил даже затылком, Жанна Феликсовна произнесла:

– Тут отдельные личности вспоминали о Сталине. И должна отметить, что вспоминали без должного уважения, хотя именно при Сталине нас начали уважать во всем мире. Впрочем, это очевидно, поэтому буду короче. Вот вы, Гайворонский, из лучших, полагаю, побуждений привезли нам в гостиницу одиннадцать новых и вполне приличных дубленок…

– Десять, – вжался в кресло Иван Гайворонский. – Десять разного размера тулупчиков. Я же не знал, кто какого роста, поэтому и…

– Одиннадцать, – тоном не следователя, но без пяти минут прокурора сказала Милицина. – Я считала, и спорить со мной бесполезно.

– Это я уже понял, – рискнул заметить Гайворонский. – Ну, виноват! Батыр просчитался, я не проверил. Зато…

– А генералиссимус в схожей ситуации поступил по-другому! В конце войны ему понадобился новый мундир. Портной, чтобы не отрывать от дел государственного человека, обошелся без второй примерки. Просто сшил не один, а десять мундиров с напуском в несколько миллиметров каждый, чтобы вождь выбрал тот, который удобнее… И как, вы думаете, поступил Иосиф Виссарионович?

– Расстрелял портного? – робко предположил Гайворонский.

Жанна Феликсовна сделала ужасное лицо:

– Вы что, учили историю по бесплатному учебнику Сороса, который тот втюхивал в наши школы? Вы, может быть, тогда согласны, что переломным событием Второй мировой войны был морской бой у атолла Мидуэй, где американцам кое-как удалось потопить четыре японских корабля?

Гайворонский оправдывался, что насчет «вышки» для портного он предположил без злого умысла, и вообще всецело одобряет национальную политику Иосифа Виссарионовича, растасовавшего чернозадых по Казахстану и Сибири. Что же касается учебников, то последние лет десять он вообще их в руках не держал.

– Это вас тоже не красит, – строго заметила Жанна Феликсовна.

В кабине «мицубиси» воцарилась тишина. Токмаков даже ухитрился немного подремать. Ему было уютно в овчинном тулупчике, пахнувшем свежевыделанной кожей. Гораздо уютнее и теплее, чем товарищу Милициной в тощем голубом пуховичке.

Кажется, Вадим даже тихонечко всхрапнул, за что немедленно был вознагражден ударом острого локотка в подреберье.

– Своим поведением вы позорите нашу бригаду! – услышал он над ухом свистящий шепот очковой змеи и открыл глаза.

Джип стоял у высоченного здания на берегу Волги, у самой излучины. Снег прекратился. Сказка кончилась. Но Токмаков еще не знал ее конца.

– Жанна… э-э… Феликсовна, так что же реально произошло с портным Сталина? Если не расстреляли, то, наверное, впарили десять лет без права переписки? – подзадорил Вадим отмороженную спутницу, на сей момент бывшую его начальницей. В оперативно-следственных бригадах старшими всегда назначаются следователи.

– Сталин взял первый попавшийся китель, а портной должен был оплатить остальные. Впрочем, – заторопилась Милицина, – узнавшие об этом случае военачальники разобрали мундиры… Истинное величие души, – заключила она, – проявляется во всем. Так же как и склонность к низменым и пошлым развлечениям тоже не удается скрыть!

– Где вы только раскопали эту змею? – вполголоса спросил Гайворонский, когда выходили из машины. – Ну, прямо кобра, в натуре!

Токмаков произнес свою любимую фразу:

– Никто и не говорил, что будет легко. Но за понимание – спасибо.

– Друзья познаются в биде! – жизнерадостно хохотнул Иван Гайворонский, захлопывая дверцу «Мицубиси».

– Кстати, о птичках. Ты откуда столько полушубков наволок?

– Не бери в голову. Вчера склад арестовали у одного черного. Попользуетесь, обратно закину. Товар не фирменный, в Акмоле такие шьют, и все равно за бесценок уйдет в счет недоимки.

– Гляди, чтобы претензий не было.

Гайворонский стал серьезен:

– Да если бы и были, что с того? Плевать я хотел на претензии всех барыг Москвы, Питера и родного Саратова, вместе взятых, если вижу, что наши сотрудники мерзнут.

Токмаков потопал ногами:

– Сотрудники должны стойко переносить лишения и тяготы службы.

– А барыги должны честно платить налог на правоохранительные органы! К тому же, о чем спич? Какие могут возникнуть у Батыра претензии? Я его, подлеца, еще по прежней службе знаю, когда с наркотой боролся. Внаглую анашой торговал, у нас же с Казахстаном граница… Между прочим, в этой конторе, – Гайворонский кивнул на облицованный керамической плиткой фасад здания, – у Батыровых «шестерок» тоже клиентов дополна.

– Курят или колются? – спросил Токмаков, знавший необъяснимое пристрастие «новых русских» к наркоте.

– И то и другое, – махнул рукой Гайворонский, – и на «черном» сидят, и на «белом». У нас здесь выбор богатый – перевалочный пункт, прямой транзит из Чуйской долины. Впрочем, я от этих дел теперь отошел. Ну что, вперед?

– Вперед, – согласился Токмаков.

– Вперед! – скомандовал и невысокий коренастый офицер службы физзащиты двум другим «физикам» в камуфляже и с автоматами.

И они пошли вперед, к облицованной керамикой башне, выглядевшей будто после обстрела из крупнокалиберного пулемета: от мороза, ветров и старости часть плиток обвалилась. Но и теперь фасад смотрелся достаточно внушительно – уходящая в небо светло-желтая стена.

Стена-банк, – подумал Токмаков. – Вот ты какой…»

Да, он был такой! Не похожий ни на один из банков, посещавшихся Токмаковым прежде. Более того, Вадим предполагал, что и впоследствии едва ли еще увидит банк, первый этаж которого был бы отдан под торговую зону, а на двух последних – проектировали двигатели к космическим ракетопланам. Собственно банку была отдана середина этого слоеного пирога. Кроме того, на этажах, как изюминки в тесте, попадались экзотические организации, преимущественно военные: поволжский филиал Центрального научно-исследовательского института экипировки и военной формы, радиомастерские, даже цех картографической фабрики.

Секрет «разносортицы» объяснялся просто. Стена-банк арендовал помещения, и за подозрительно низкую арендную плату, у конструкторского бюро аэрокосмического двигателестроения. Причем, собственно двигателестроителям, как водится, даже из этих крох не перепадало ничего, – все уходило в Минобороны на счета ГКТУ – главного комплексно-технического управления.

Об этом питерцам на ходу рассказал Иван Гайворонский. Что же касается других секретов Стена-банка, – ключи к ним предстояло подобрать оперативно-следственной бригаде. А для начала – просто войти в Стена-банк, что оказалось весьма непростым делом. Охраняли эту волжскую цитадель не сотрудники службы собственной безопасности банка, и даже не милиция, а бойцы натурального армейского спецназа в зеленых коконах пуленепробиваемых жилетов.

Поэтому первоначальный этап операции, за который отвечал Иван Гайворонский, растянулся минут на сорок.

Иван оправдывался трагическим шепотом:

– Не пускать же против них физзащиту? Да и вообще я хотел предупредить, чтобы мы были деликатнее.

– То есть? – нахмурила под очками светлые бровки Жанна Феликсовна. – Такого понятия нет в законе.

– Про то, чтобы электричество военным отключать и «оборонке» выплаты задерживать, тоже нигде не написано, – возразил Гайворонский. – А банк – он многие наши заводы кредитует, не только авиационный. Можно сказать, эта «Стена» экономику всей области подпирает.

Токмаков подумал, что в доводах местного опера присутствует железная логика. Нетрудно было догадаться, что и здешнему руководству правоохранителей в поддержке не отказывает. Председатель правления наверняка лично знаком с генералом, небось и с главой администрации области вместе ездят на охоту.

Снежинки перестали сыпаться с неба. Ветер, ощутимый здесь, на высоком волжском берегу, раздвинул облака. Неожиданный луч солнца ударил в двенадцатиэтажную башню, и желтые облицовочные плитки вспыхнули так, словно были отлиты из чистого золота.

2. «Бешеная крыса» в ковбойских сапогах

На седьмом этаже «Волжской твердыни», как в Саратове называли Стена-банк за его неохоту выдавать кредиты, лучи солнца осветили кабинет председателя правления.

Обстановка просторного кабинета свидетельствовала о причастности банка к финансированию авиационных программ. На стеллаже в углу красовались модели боевых самолетов и вертолетов, простенок занимала картина маслом: биплан многоцелевого назначения Ан-2 доставил гуманитарную помощь в африканский поселок. И даже Т-образный стол председателя правления, в доброй канцелярской манере выстланный зеленым сукном, напоминал средних размеров аэродром.

Вдоль этого стола метался человек среднего же роста, возраста и способностей – Юрий Германович Безверхий. В данную минуту он никак не выглядел хозяином солидного кабинета в «Волжской твердыне». С заложенными за спину руками, суетливым взглядом, он, скорее, напоминал терпящий бедствие самолет, который хотел бы, но не может приземлиться на взлетно-посадочную полосу родного аэродрома.

… Вопреки завистливым предположениям о сладкой жизни жирующих банкиров, утро в банке начинается рано. К девяти часам начальники ведущих управлений и департаментов – финансового, ценных бумаг, кредитного, валютного и корреспондентских отношений – уже должны получить текущую информацию по своим линиям, чтобы на пятиминутке доложить ее председателю правления.

В эти пятнадцать минут определяется тактика предстоящего дня, поэтому Юрий Германович Безверхий чрезвычайно ответственно подходил к утреннему совещанию. «В банке нет бесплатных денег, – любил повторять он. – Наша задача оставить по минимуму денег на сегодняшний день. Каждый наличный рубль должен крутиться как белка в колесе».

Он и сам крутился как эта белка. Или бешеная крыса, стремящаяся обогнать других в крысиных бегах, любой ценой урвать свое. Когда пару лет назад добрые люди предложили ему Схему, Стена-банк лежал в руинах, имея несколько десятков миллиардов задолженности перед бюджетом. Теперь долги банка погашены, личный счет Безверхого в швейцарском банке округлился, как и его животик.

«Вся наша жизнь – крысиные бега», – это выражение Юрий Германович привез из Соединенных Штатов вместе с остроносыми ковбойскими сапогами и дипломом бакалавра университета, полученным в результате двух месяцев приятных развлечений. И в сапогах, которые он надевал при выездах на заволжские пикники с коллективом родного банка, и в циничной американской фразе была истинная крутость. Не говоря уже о дипломе с американским орланом, взлетевшим неизмеримо выше, чем двуглавый российский орел.

Однако крутой характер не купишь, на прокат не возьмешь. Это тебе не ковбойские сапоги – взял и надел. После звонка из Петербурга на мобильный телефон, номер которого только для таких экстренных ситуаций использовался, Юрий Германович не спал всю ночь. В банк он приехал злым, раздраженным, опоздав на четверть часа. И – случай небывалый – первым делом пригласил в кабинет начальника службы безопасности. Того самого Костомарова, которого по жизни недолюбливал, ибо он, Петр Трофимович, как раз-таки обладал металлом в голосе и характере.

«Казначей» – начальник финансового управления, отвечающий за святая святых – координацию активов и пассивов, и «кредитник» недоуменно переглянулись. Главный бухгалтер – солидный мужчина под шестьдесят, перешедший в Стена-банк из рассыпавшегося Стройбанка – уселся в приемной со свежим номером «Коммерсанта».

Начальник департамента коротношений, решительная дама бальзаковского возраста, стройная и подтянутая, со звучной фамилией Кайеркан закурила, нервно стряхивая пепел прямо на серебристый ковролин. Из всех собравшихся на пятиминутку она, единственная, знала, чем реально грозит банку предстоящий визит питерских оперативников, о котором их своевременно предупредили. Добро бы были местные – со своими всегда можно найти общий язык, городок-то маленький, линии пересечения жизненных интересов всегда найдутся. Так нет же – едут из Питера. А это уже чревато. Грозит Юрику серьезными проблемами.

Юриком Лидия Кайеркан называла председателя правления. Их «служебный роман», начавшийся два года назад, шел на убыль одновременно с подъемом банка, что Лидию отнюдь не устраивало. Она надеялась, что проверка отвлечет Юрика от безмозглой телки, на которой тот сдуру женился пару месяцев назад. Вернет в объятия женщины, одинаково хорошо понимающей как в сексе, так и в кредитно-финансовых операциях.

Надежды питают не только юношей. Надежды питают стареющих женщин, поезд которых вот-вот уйдет с последнего полустанка любви.

Невеселые думы Лидии Кайеркан прервал голос молоденькой секретутки:

– Юрий Германович приглашает…

3. Гонка с препятствиями

В это утро пятиминутка не затянулась. Ни одна из четырех позиций доклада – текущая информация о наличии денег на корсчетах, уровень ставок, тенденции курсов валют, цены на бумаги – не вызвала адекватной реакции председателя правления банка. Юрий Германович уныло смотрел в одну точку – на пепельницу из золоченой бронзы, выполненную в виде соблазнительно раскинувшейся Наяды.

Кайеркан последней задержалась в кабинете после совещания:

– Юра, ты не раскисай только. Держись увереннее. Хочешь, я им сейчас наговорю с три бочки арестантов?

Вздрогнув, Безверхий хмуро посмотрел на поднадоевшую любовницу:

– Арестанты? Какие, к черту, арестанты! С тобой дошутишься…

– Со мной как раз не пропадешь.

Да. Он это знал. Не раз Лидочка Кайеркан, посвященная во все подробности функционирования Схемы, давала Безверхому хорошие советы.

– Ладно, не храбрись. Тебя они тоже прессовать станут. Все клиенты по твоему департаменту. В том числе и…

Кайеркан вдруг подозрительно огляделась по углам кабинета и приложила к дрожащим губам председателя правления свою узкую гладкую ладонь:

– Тссс…

Безверхий машинально поцеловал эту пахнущую духами ладонь. Что-то всколыхнулось. Но порыв тут же угас. Не до того.

– Если ты боишься микрофонов, то напрасно, – успокоил он женщину. – Служба безопасности сегодня проверяла. Бояться нам нужно другого. Корсчета ФСО, вот что…

Лидия Кайеркан взъерошила редкие волосы Безверхого:

– Платежки на корсчета растасованы по операционным дням, замучаются искать. Я и дополнительно кое-что подзатенила. Ты же знаешь: на меня где влезешь, там и слезешь.

От начальника департамента коротношений зависело сейчас многое, и Безверхий поощрительно сжал коленку Кайеркан, пошутив:

– С тебя, Лидок, слезать не хочется… Кстати, если в интересах дела потребуется, ты уж не отказывай господам из Петербурга в мелких шалостях, ладно?

Женщина вцепилась в легкие волосики на макушке председателя правления банка:

– Об этом попроси свою Людмилу! А меня уволь. Она тебе еще спасибо скажет. Этой девке только дай перед мужиками хвостом повертеть.

– Во-первых, Стерлигова не столько моя, столько твоя. Твоя прямая подчиненная, – повторил Юрий Германович, одновременно подумав, что Кайеркан, наверное, подслушала его разговор с начальником службы безопасности. Эта тема тоже вскользь затрагивалась – среди других возможностей контролировать незваных гостей из Петербурга. А что такого? Прием надежный, испытанный еще во времена его, Безверхого, комсомольской юности.

Безверхий закурил, глядя на напольные часы фирмы «Шенхаузер». Уже сорок пять минут питерские оперативники в здании. Мужественно преодолевает все препятствия, словно в популярной французской игре «Форт Баярд».

За этапами этой «гонки с препятствиями докладывал» по интерфону начальник службы безопасности Петр Трофимович Костомаров, полчаса назад вышедший из кабинета Безверхого. На мониторы центрального пункта охраны транслировали изображение четыре наружные и восемь внутренних видеокамер. Начальник СБ, бывший отставным офицером милиции, с двойственным чувством следил за тем, как опера объясняются с армейскими спецназовцами на входе, вежливо предъявляют свои полномочия юристу банка, терпеливо следуют не прямо к Безверхому, но сначала к его заместителю. Когда это было, чтобы офицеры спецслужб гнули шею перед разными барыгами?

С другой стороны, начальник службы безопасности взирал на мытарства бывших коллег с чувством человека, сделавшего правильный выбор. Нет смысла вкалывать на государство, обрекающее служивых людей на униженное и полунищенское существование.

И вместе с тем…

Да, вдали от детектора лжи и наблюдательных глаз своих же заместителей, начальник СБ мог себе признаться: душой он был за этих мужиков, расшибающих лоб, чтобы доказать свою правоту. При определенном стечении обстоятельств и вообще мог бы оказаться на их месте.

В эту минуту объектив видеокамеры приблизил мужественное усатое лицо Ивана Гайворонского. Начальник службы безопасности Стена-банка ухмыльнулся, почесав затылок, и подумал, что лучше останется на своем месте.

А Юрий Германович Безверхий в эти минуты, пожалуй, уступил бы свое кресло председателя правления другому камикадзе. Переключив все телефоны на секретаря, он зачем-то старался загодя уловить шум лифта (в его просторной кабине как раз и поднималась в эти минуты на седьмой этаж оперативно-следственная бригада из Петербурга), звук шагов в коридоре.

Но все было тихо. Шаги, если и проходил кто-либо по коридору мимо толстой дубовой двери приемной, глохли в ковролине.

Все было тихо, как всегда и требовал того председатель правления банка, не терпевший внешних источников шума. Однако некий внутренний метроном, запущенный после вчерашнего телефонного разговора с Петербургом, продолжал мягко постукивать в голове как счетчик. Счетчик, отсчитывающий то ли секунды, то ли деньги, а может быть, и шаги.

Шаги, оставшиеся до края финансовой пропасти, куда легко мог теперь обрушиться Стена-банк. Юрий Германович даже вцепился в подлокотники кресла, настолько явственной – до ужаса, перехватившего дыхание – представилась эта картина: двенадцатиэтажное здание медленно заваливается с обрыва.

Безверхий нажал клавишу и осипшим голосом попросил секретаря срочно подать чашку кофе. Не прошло и минуты, как дверь открылась. Однако на пороге появились не та, кого вызывал Юрий Германович, а те, которые всегда являются без приглашения.

Игра в «Форт Баярд» кончилась. Начиналась другая – в «Полицейские и воры».

Глава третья

Пустые хлопоты в казенном доме

1. Тост за тормозные башмаки

Оперативно-следственная бригада финансовой разведки уже несколько часов работала в Поволжском Стена-банке. За это время Вадим Токмаков не раз вспомнил любимый тост Олега Киселева, исполняемый автором с редкостным артистизмом и вдохновением.

Олег поднимался из-за стола с бокалом (неважно, что иногда эту роль выполнял обыкновенный стакан) и произносил оду в честь банков. Они, говорил он о банках, трудятся день и ночь, чтобы быстрее оборачивались оборотные средства, чтобы животворные финансовые потоки пронизывали всю страну, подобно стальным магистралям железных дорог, объединяя в единый организм. «Так выпьем же за нас, – с пафосом продолжал Олег, – тормозные башмаки на этих путях!»

Тост был шуточный. Правда, избранные представители кредитно-финансовых учреждений, которым повезло услышать тост в авторском исполнении, почему-то особого веселья не испытывали. Хотя, конечно, улыбались, но было видно, что не от души. Видимо, с чувством юмора у банкиров было туговато, – слишком дословно воспринимали они слова насчет тормозных башмаков.

Вадим Токмаков не раз вспоминал легендарный тост, потому что в Стена-банке ситуация повторялась с точностью до наоборот. Тормозные башмаки здесь ставили под колеса оперативно-следственной бригаде. И больше других в этом преуспела начальник департамента коротношений Лидия Васильевна Кайеркан. Платежные документы питерских клиентов банка проходили конкретно по ее ведомству. По ним Токмаков намеревался отследить движение денежных потоков по внешнеэкономическим контрактам.

Не представить документы Кайеркан не могла в принципе. Равно как и уничтожить платежки, чего опасалась Милицина, – в этом случае грохнется вся учетность банка. Но поволынить с предоставлением документов старалась изо всех сил, ссылаясь на инструкции Центробанка и внутрибанковские приказы, на одномоментно вышедшие из строя компьютеры и внезапно скошенных болезнями сотрудников своего департамента.

– И что же с ними, бедными тружениками, приключилось? – без сочувствия в голосе спросил Токмаков. В эти минуты он активно завидовал Непейводе, который вместе с Милициной опрашивал председателя правления банка.

– Глаголева и Панкина гриппуют, у Симоновой ребенок заболел, Бергхольц зуб удаляет, Черевач аборт делает, а Криволапов с Пенкиной…

– …вместе поскользнулись на тонком льду и оказались в травмопункте, – предположил Токмаков.

– Примерно так оно и было, – подтвердила Кайеркан, обворожительно улыбнувшись. – Живых душ в департаменте только две осталось. Я и Людмила Стерлигова, вот, прошу любить и жаловать.

Людмилой Стерлиговой была крупнотелая светловолосая особа, вызывающая непреодолимое желание обернуться вслед. Однако ни ее, ни начальницу Департамента коротношений Вадим Токмаков ни любить, ни жаловать не хотел. Вместо этого он бездушно сослался на указ о мерах по повышению собираемости налогов и других обязательных платежей, пункт седьмой:

– В трехдневный срок вы обязаны представить сведения о движении по счетам. Сегодня пятница. В понедельник все распечатки должны быть как из пушки! А пока я поработаю в архиве с подшивками операционных дней.

Непреклонный, как статуя командора, Вадим Токмаков пошел к дверям. Задержавшись на пороге, сказал для усиления эффекта:

– Отсчет начался! До понедельника, милые дамы.

Вадим не знал, что с одной из этих дам судьба сведет его гораздо раньше и намного ближе, чем он мог себе предположить, но услышал прозвучавший за спиной шепот госпожи Кайеркан:

– Наши жены – пушки заряжены… Какие мы гордые, однако! А рост подходящий, хороший мужской рост…

2. Секс-бомба замедленного действия

Под потолком архива жужжала муха. Она забралась в плафон люминесцентных ламп и беспредельничала там, отвлекая мысли Вадима Токмакова от борьбы с преступностью.

Муха жужжала, навевая тоску. Нет, чтобы мирно зашхериться на зиму вместе с остальными из отряда двукрылых. Видимо, она не заплатила налоги, почему и не могла спать спокойно.

А вообще-то она достала, эта поздняя муха-шатун! Будь Токмаков суперменом – застрелил бы, к чертовой матери, из пистолета, мирно дремлющего в кобуре скрытого ношения. И это оказалось бы не намного сложнее, чем кропотливо, страницу за страницей, листать документы в папках-архиваторах. Хотя интересовала его всего одна фирма, пока что рано было явно засвечивать объект своего внимания. Пришлось затребовать документы по нескольким конторам.

Существовал и другой путь решения проблемы. Близкий и до боли родной.

Напрягаешь личный состав банка на поиски коробок, укладываешь туда скопом все папки, потом – заклеить, опечатать, отвезти в Управление. А уж там, в спокойной обстановке…

Однако очковая змея по фамилии Милицина пришла в ужас от наработанного способа получения документов, на который только намекнул Токмаков.

– Нет, это противоречит новой инструкции! И так наша оперативно-следственная бригада работать не будет! – безапелляционным тоном наставляла она Токмакова, перетаскавшего в коробках тонны документов и ничего плохого в том не видевшего. Тогда как заносить в реестр каждый изъятый листок бумаги, – замучаешься сам и парализуешь работу проверяемой конторы.

– А вы изымайте выборочно, работайте культурно, – сменив тон, благожелательно советовала Жанна Феликсовна, будто действительно пришла из института благородных девиц. – В этом и проявляется ваш профессионализм, чтобы отсеять зерна от плевел!

Сказано было сильно, особенно насчет плевел. И Токмаков в сопровождении Гайворонского спустился на четвертый этаж в архив, где и перебирал сейчас эти самые, как их, плевлы. Или плевелы, черт бы их побрал, с мрачной добросовестностью листая папку за папкой.

Честно говоря, Вадим рассчитывал, что Гайворонский ему поможет. Но у того была железная отмазка – встреча с одним полезным человечком, которую уже нельзя перенести.

Зато у него появился другой непрошеный помощничек – шустрый востроносенький прапорщик с характерной фамилией Фефелов, числившийся в службе физической защиты. Тот скорее мешал, чем помогал, отвлекая Токмакова вопросами, или же соблазняя заманчивыми предложениями типа выйти покурить, а то и дернуть кофейку с ликером в буфете на девятом этаже.

И то и другое, а лучше в комплексе, Вадим Токмаков воспринял бы с Божьим благодарением. А востроносенький продолжал искушать:

– И видок из буфета классный открывается. Там одна стена стеклянная, городишко – будто с птичьего полета. Летом с биноклем надо приходить, телок на диком пляже разглядывать. Нудистками эти бесстыдницы называются… Кстати, видишь вон ту, белобрысую, за дальним столом? Ох, и буфера у нее, братан, доложу тебе!

Должно быть, восхищение некогда увиденным было столь велико, что последнюю фразу Фефелов едва не выкрикнул. Реакция архивных крыс оказалась столь же непосредственной. Двое прыснули в кулачок, третья сказала: «Дурак!», четвертая – вполголоса, но с вызовом: «У меня не хуже!».

Ну а та, на кого неумеренное восхищение прапорщика и было собственно обращено, даже бровью не повела.

Вадим пробормотал:

– Кажется, я где-то с ней встречался.

Естественно, это была она, Людмила Стерлигова, достойная сотрудница Департамента коротношений! Вадим не заметил, когда Стерлигова появилась в архиве, не знал, что она здесь делает, устроившись за одним из столов эдакой тихой мышкой.

Или секс-бомбой замедленного действия, уже оказавшей пагубное влияние на моральный облик одного из сотрудников.

Повернувшись к Фефелову, Вадим свистящим шепотом предложил очарованному прапорщику либо заткнуть фонтан, либо проваливать на тот самый дикий пляж, слепив там снежную бабу, чтобы несколько охолонуть. Благо снега нападало достаточно, и таять он не собирался. Саратов – не гнилой Питер, который здешние аборигены дружно называли Ленинградом.

Фефелов обиделся, но совету Вадима не последовал. Продолжал сидеть рядом, примостив на коленях счетную машинку для окончательных расчетов – пистолет-пулемет «Кедр».

Пролистывая документы из папки с платежными поручениями, Токмаков постоянно ощущал его испытующий взгляд. Более того: выудив из кармана «разгрузки» затрепанный блокнот, Фефелов что-то в него записывал. Создавалось ощущение, что прапорщик не столько Вадима охраняет – по сути эта функция была чистой формальностью – сколько за ним присматривает.

Назревал интересный поворот сюжета. Не слишком неожиданный, кстати говоря. Вадим прекрасно понимал: для Саратовских коллег, под носом которых Стена-банк раскручивал крайне выгодную «тему», появление питерской оперативно-следственной бригады – не подарок. Когда чернокожий князек открыл кредитную линию, Стена-банк стал для местного бюджета курицей, несущей золотые яйца.

Отсюда, вероятно, проистекают неумеренная любознательность этого Фефелова и его же заманчивые предложения.

Настропалили паренька слегка подагентурить? Раз так, флаг ему в руки! Если только старается он в пользу родной конторы, а не Стена-банка. Ведь и такое нельзя исключать. Что-то больно хорошо осведомлен «физик» о размерах бюста здешних сотрудниц.

Но тогда получается возврат к испытанному советскому принципу: что охраняешь, то и имеешь. А что же охраняет его родная контора? По большому счету – экономическую безопасность страны. Если каждый отщипнет себе по кусочку, то жалкие остатки этой самой безопасности легко раздербанить в ударно-короткие сроки.

Воровать-то в России есть кому. Можно сказать, что Россию и саму украли в девятьсот семнадцатом комиссары в остроконечных шлемах, треснутых пенсне и американских кожаных куртках…

Так, за работой и в сомнениях, летело время. Крамольные мысли не мешали Вадиму Токмакову листать папки с платежными поручениями клиентов банка, сортировать документы, и тихим нежным словом вспоминая Жанну Феликсовну, заносить в реестр отобранные.

Искать что-либо так, втупую, неблагодарное и почти бессмысленное занятие. Но оперативными позициями в Стена-банке, наверняка у него имевшимися, Иван Гайворонский не поделился, как в свою очередь Токмаков не посвятил его в конкретику предстоящей работы. Как говорится, ничего личного, – такое решение было принято еще в Питере. Об истинных целях проверки Стена-банка знал в Саратове только один человек – начальник Главного управления финансовой разведки в Поволжском регионе, да и то в общих чертах…

Незаметно световой день за окном пошел на убыль. Вадим Токмаков понял: если срочно не отравить организм порцией кофеина вместе с дозой никотина, убивающей лошадь, то организм просто тихо угаснет. Заснет прямо на папках с документами, либо на выдающейся – в прямом смысле слова – груди Людмилы Стерлиговой.

Токмаков повернул голову к Фефелову. Помаленьку разомлев в зимнем камуфляже, «физик» дремал с полузакрытыми глазами. Такому фокусу Вадим не научился даже после пяти лет учебы в военном институте. А возможности предоставлялись исключительно благоприятные: лекции, семинары, самоподготовка.

Испытав не красящее офицера чувство зависти, Токмаков не стал его сдерживать, а ткнул своего защитника локтем в бок:

– Из твоего хваленого кафе на девятом этаже бункер Сталина виден?

– А как же! – мгновенно пробудился тот к жизни. Не Сталин, у которого бы нашелся широкий фронт работ в современной России, а прапорщик Фефелов, не представлявший угрозы для общественного порядка. Проснулся и мгновенно нацелил острый носик и блеклые голубые глазки на предмет своего обожания – Людмилу Стерлигову, работавшую теперь почему-то уже за соседним столом.

На этот раз она не осталась безучастной:

– Не верьте ему. Во-первых, площадь Чапаева видна не из кафе, а только с последнего этажа здания. Во-вторых, командные пункты на поверхности не располагают.

Лицо девушки не отличалось оригинальностью дизайна: круглое, широкоскуленькое, с мягким подбородком. К этому лицу подошли бы льняные косички, а не короткая стрижка под «солдата Джейн». Также не красили Людмилу и глубокие синие тени под глазами.

Вероятно, она нечто подобное подозревала. И дабы компенсировать эти темные круги, надела «ювелирные украшения головы, парные». Так среди ювелиров называются серьги.

Серьги девушки с выдающимся бюстом вспыхивали белыми, фиолетовыми, розовыми огоньками. Недавно Токмаков работал по алмазам на внешнеэкономической линии и не хуже любого геммолога [32] мог бы отличить алмаз от муассанита, имеющего такой же блеск и аналогичную твердость и используемого для подделок высшего уровня. И теперь наметанный глаз его не обманывал: Людмилу Стерлигову украшали настоящие бриллианты. В каждом своем милом розовом ушке она носила по автомобилю «Форд» последней модели.

А голос у девушки был приятный: низкий, грудной.

Токмаков хотел предложить ей маленькую экскурсию в бункер Сталина. Но не успел. В архив заглянул Виктор Непейвода. По мрачному лицу коллеги Вадим понял, что возникли осложнения. Во время допроса председатель правления Стена-банка Юрий Германович Безверхий внезапно почувствовал себя плохо, и по «скорой» был госпитализирован в лучшую из городских клиник. Жанна Милицина вцепилась было в него мертвой хваткой, но диагноз гласил: предынфарктное состояние, и следователь вынуждена была отступить.

Осмотр служебного кабинета Безверхого не прибавил к материалам дела ничего, кроме десятка эротических журналов.

– Прихватим понятых и поедем к этому ковбою домой, – негромко сказал Непейвода. – Может, там что обнаружим. Ну а ты?

Токмаков не успел ответить. Вместо него это сделал Фефелов:

– Нам тоже пора. Правда, Вадим Евгеньевич?

Токмаков не помнил, чтобы называл прапорщику свое отчество. Но дело было даже не в этом – отчество легко узнать из командировочного предписания, да мало ли где. Буквально на глазах, за несколько мгновений, Фефелов преобразился из туповатого служаки в серьезного человека, от которого нельзя отмахнуться, как от надоедливой мухи. Но вот можно ли ему верить и доверять?

– Да, – кивнул головой Токмаков, и добавил: – Встречаемся вечером в кабинете Гайворонского. Напомни об этом Жанне Феликсовне.

Непейвода вздрогнул:

– Смеешься? Она ничего не забывает.

Вадим Токмаков покидал архив Стена-банка с ощущением прерванного свидания. Возможно, прерванного на самом интересном месте. Уходя, он чувствовал взгляд Людмилы Стерлиговой.

3. Генеральская «кукушка»

На стоянке перед банком скучала неприметная серая «девятка» с таким же не бросающимся в глаза госномером и тонированными стеклами.

Фефелов распахнул перед Вадимом переднюю дверцу:

– Прошу!

– И куда мы едем, позволь узнать?

– Туда, где нас ждут.

– Ладно, – согласился Вадим, – только на переднее сиденье садись ты. Ведь старший машины – не пассажир! А я немного хочу побыть пассажиром.

На самом деле Токмаков не хотел, чтобы за спиной сидел человек с автоматом. Мало ли что взбредет ему в голову. Мало ли какая блажь.

Фефелов усмехнулся, но в спор не полез. «Девятка» рванула с места так, что вжало в кресло. За окном стремительно разворачивалась панорама города – мирного, провинциального тихого болотца. Но Токмаков уже знал, что черти в нем водятся крупного калибра. А водитель гнал так, будто они уже гнались за ними.

Четверть часа бешеной езды, пеший марш-бросок на пятый этаж блочной «хрущевки» почти в центре города, тройной, через паузы, звонок, – и стальная дверь распахнулась перед Токмаковым.

На пороге стоял невысокий плотный человек в хорошем костюме и дорогом, аккуратно повязанном галстуке. Он представился первым:

– Виктор Тихонович! Проходите, поговорим за чайком о делах наших скорбных!

От сердца отлегло. Токмаков узнал генерал-лейтенанта Калужного – начальника Главного управления финансовой разведки в Поволжском регионе. Они прошли в гостиную.

– Вот уж не думал, что с капитаном своей же системы буду встречаться на «кукушке» [33] как…, – Калужный не договорил, махнул рукой. – Ладно, раз уж пошла такая пьянка… Андрей, сообрази там в холодильничке по маленькой выпить-закусить. А вы пока рассказывайте, Вадим Евгеньевич, ШТ [34] относительно вашей миссии я получил, но всегда лучше еще разок своими ушами…

Токмаков откашлялся и спросил, выразительно скосив глаза на приоткрытую дверь в кухню, откуда доносилось позвякивание посуды:

– Разрешите начать, товарищ генерал?

Калужный кивнул:

– Валяйте, у меня от Андрея секретов нет. Мой фактический помощник. Вдобавок и приемный сын, отца его в Чечне снайперша хохляцкая подловила еще в первую кампанию.

Под вдохновляющий аккомпанемент собираемого на скорую руку конспиративно-холостяцкого застолья Вадим Токмаков начал свой доклад по делу «Древоточцы». Такая обстановка была для него в самый раз. Потому что в казенных стенах официальной резиденции начальника Главного управления в Поволжье предыстория этого дела прозвучала бы, по меньшей мере, странно. Да и последующая фабула тоже, учитывая обилие пикантных подробностей, в том числе нетрадиционную ориентацию недавно приобретенного Токмаковым конфиденциального источника «Лазоревый», который первым сообщил подробности о деятельности ФСО.

Хотя нет. «Лазоревый» – это уже потом. Реально первой ласточкой была невероятная история, рассказанная Машей Груздевой, которая работала корреспондентом «Независимой телекомпании» в Европе. В Будапеште, на фиесте воздушных шаров, она записала на видеокассету рассказ бывшего военного контрразведчика подполковника Коряпышева о вывезенной в Венгрию из России секретной «Установке по сохранению генофонда нации». Судя по тому, что буквально через несколько минут на Коряпышева было совершено покушение, информация имела особую важность.

– Покушение… удалось? – спросил Калужный, и, угадав ответ еще до утвердительного кивка Токмакова, задал вопрос потруднее: – Откуда, вы думаете, подполковник мог получить эту информацию?

– В девяностые годы Светозар Коряпышев служил в отделе военной контрразведки Южной группы советских войск в Венгрии. Помните, было такое нашумевшее дело по фирме «Антей»? Военную технику за кордон гнали.

– Еще бы, блин горелый! Мне из-за этого «Антея» звание задержали на полгода! А такая была перспективная разработка! Те движки авиационные, которые они за кордон отправляли, как раз Саратовское авиационное объединение клепало. Но… За «Антеем» большие шишки стояли – элита «капээсэс» и жирные генералы… Дали по рукам.

Калужный вскочил со скрипучего стула и несколько раз промерил комнату быстрыми шагами:

– Вот и Коряпышеву тоже дали, догнали и еще раз дали. Вылетел из Венгрии как пробка. В Южной группе войск строже наказания не было. Но, думаю, источники в Будапеште у него остались. Коряпышев агентурист от Бога был, телеграфный столб мог привлечь к сотрудничеству.

– Вы были с ним знакомы?

– Да. Коряпышев, после того, как его из контрразведки поперли, преподавал на курсах внешней разведки. Там как раз и проходил подготовку первый набор нашей службы «А». Можно сказать, он был моим учителем, – кивнул Токмаков коротко остриженной головой и глаза его, имевшие, по определению все той же Маши, цвет «натрия под керосином», чуть потеплели. Возможно, еще одной причиной этого стало появление прапорщика Фефелова с двумя большими тарелками бутербродов и начатой бутылкой «Хеннесси» под мышкой.

– Тогда у вас есть личные мотивы это дело докрутить до победного конца, – сказал генерал Калужный, разливая дорогой коньяк по бокалам с золотым ободком – для генеральской «кукушки» хозяйственники расстарались с посудой и выпивкой.

– Так точно, товарищ генерал, – поскучнел вдруг Токмаков. – Есть личные мотивы, и не только из-за Коряпышева. Понимаете, такая нескладуха вдруг поперла, что отец Маши Груздевой оказался директором той самой конторы, которая…

Калужный остановил его, плеснув коньяком в бокале:

– Первую поднимем, не чокаясь – за подполковника Коряпышева. У каждого из нас есть шанс так же, как он… И перестань меня называть генералом, мы же с тобой из одной шинели вышли, – Феликса Эдмундовича…

Токмаков понял, что Калужный запросил его личное дело, а еще проще – переговорил с Седовым по спецсвязи о его скромной персоне. Равным образом и Токмаков навел предварительно справки о Калужном – мужике крутом, но справедливом. Своих не сдававшим, в корыстолюбии не замеченном.

– Итак, за подполковника Коряпышева! – генерал одним духом опорожнил рюмку. – Кассета с его записью у тебя?

Токмаков покачал головой. Кассеты не было, и не известно, у кого она теперь. Прилетев в Санкт-Петербург, Маша сразу на такси поехала к Токмакову, а кассета осталась у оператора Дмитрия Никодимовича Сулевы. Из аэропорта Пулково он отправился на студию «Независимых телекоммуникаций», но, увы, не доехал: по пути телевизионный микроавтобус тормознули стопорилы. Кассета пропала вместе с сумкой, в которой была дорогущая цифровая камера, а Сулева с сотрясением мозга угодил в госпиталь.

Узнав о разбойном налете, Токмаков сразу рванул в аэропорт. Там как раз заканчивали опрашивать потерпевших, которые вместе с Сулевой напросились поехать в город.

– Кроме оператора были и другие «терпилы»? – уточнил Калужный, делавший пометки в кожаном блокноте с тиснением.

– Притом ваши земляки, Виктор Тихонович: артисты Саратовского академического театра оперы и балета. Возвращались с зарубежных гастролей. Ну и подчистую, конечно, все что было – валюта, драгоценности. Только вашей примадонне повезло. Она сидела не в салоне «Газели», а в кабине, и у нее ничего не взяли.

– А, Лизонька Заболоцкая, – глаза генерала неожиданно маслянисто заблестели, – как же, гордость Поволжья! Тут я не удивляюсь, ей всегда везет, уж такая она у нас колоратурное сопрано!

Токмаков не стал уточнять, что повезло Заболоцкой не случайно: за нее заступился кинооператор Сулева, позднее сполна воспользовавшийся плодами своей хмельной отваги.

– Когда это случилось? – продолжал расспросы генерал.

– Дней десять назад.

– Тогда спрашивать о результатах расследования бесполезно, – сказал генерал Калужный, откладывая темно-синий «паркер» с золотым пером. – Да и потом тоже. Как везде, где за дело берутся наши славные органы внутренних дел.

– Вообще какие-то зацепки были, – сказал Токмаков, закусывая – нечестивец! – французский коньяк черным хлебом с розовато-белым ломтем сала.

Да, зацепка была, и еще какая! Спустя несколько дней после ограбления Токмаков, дабы улучшить отчетные показатели, проверял один левый магазинишко, в котором не просто торговали пивом и сигаретами, но скупали золотишко и меняли валюту. В этом-то «филиале Центробанка» по одной приметной безделице – браслету с нотными знаками – Вадим узнал вещи с «гоп-стопа».

Услыхав об этом, генерал Калужный не удивился, только еще раз пристальнее посмотрел на Токмакова. Калужному было знакомо понятие «оперативная удача», и он знал, что абы кому она в руки не дается. Ведь удача не просто слово женского рода, она и по характеру капризуля вроде «птицы цвета ультрамарин», о которой часто поют на «Волне Поволжья». Отловить эту птицу на шермачка браконьерскими сетками не очень-то получается. Зато щедро дарит свои перышки тем, кто честно пашет на своей делянке.

Не смутило генерала и печальное завершение ларечной проверки. Один из задержанных застрелил другого («Понятно, убирал свидетелей», – кивнул Калужный), после чего благополучно смылся. Такой финал подтверждал еще одну непреложную истину: хочешь добиться успеха, – все делай сам. А Токмаков положился на молодого оперка из милицейских. Правда, и по закону должен был его привлечь, ведь разбойное нападение подследственность милицейская. А парень из ментовки не только облажался по полной схеме, но и получил «маслину» в лоб…

– Не все так просто было, Виктор Тихонович, – встал на защиту Токмаков. – Задержанный показал Глебу милицейское удостоверение, убедил, что якобы внедрен в банду. А Глеб-то в органах всего полгода был…

– Достаточно, чтобы поддельную ксиву суметь различить, – поморщился генерал. – Что ж они, блин, пацанов-то набирают!

– А что ж они… – Токмаков пустым бокалом указал куда-то вверх, на потолок, кстати, потрескавшийся, что, было вовсе неприлично для генеральской «кукушки». – Что ж они сотрудникам платят, как уборщице в метро? Поэтому есть то, что есть. А Глеб Черных не из последних был, светлый мальчуган, привык верить казенным бумажкам. Удостоверение-то ему бандит настоящее показал, на фамилию Водопьянова Евгения. Был такой сотрудник уголовного розыска в Приморском РУВД. Был, да сплыл – по реке Неве, без головы, спеленутый скотчем, как муха паутиной. Почерк такой у этого бандита: прежде чем убить, заматывает скотчем с ног до головы. И ведь главное – в руках у меня был, сидел в этом ларьке с валютой вот так, как вы сейчас…

Прежде чем ответить, генерал секунду помедлил, а его ответ показал, что он не зря служил в КГБ:

– По первому пункту, о соотношении зарплаты уборщицы метро и нашего сотрудника, мне ответить сложно, потому что в Саратове… нет метро! А что касается погибших при исполнении товарищей, – то и второй тост нам придется поднять, не чокаясь…

Прапорщик Фефелов, чертов жмот, опять плеснул в бокалы по чайной ложке, так что благородный генеральский напиток не дошел до голодного токмаковского желудка – рассосался по дороге. Деликатно закусив столь же экономным бутербродом с рыбкой, Вадим Токмаков пообещал генералу Калужному:

– Извините, Виктор Тихонович, боюсь, это еще не все. Боюсь, что и в третий раз нам не услышать, как звенят эти замечательные бокалы.

– Однако вы меня заинтриговали, Вадим Евгеньевич! Что же это за монстр, что же это за контора такая?

– Название у нее тоже мама не горюй – ФСО!

Для человека родом из спецслужб эта аббревиатура могла означать только одно – Федеральная служба охраны. Причем каждый еще мысленно добавлял «президента», представляя кавалькаду черных джипов «Мерседес», и зная, что ребятам из этих машин дано право без предупреждения открывать огонь по любой подозрительной цели.

Вероятно, эти мысли промелькнули и в седой голове генерала Калужного. Выдержка изменила старому служаке, и подцепленный им на вилку маленький кальмарчик плюхнулся обратно в плошку с консервированными собратьями.

Токмаков подумал: или Калужный не патриот великой реки Волги и ее даров, или же икра и белорыбица ему просто обрыдли!

Глава четвертая

Личные мотивы

1. Аутодафе на льду

Морозный ветер выжимал слезы из глаз, и спрятаться от него было некуда. Карел Бредли вместе с другими почетными гостями стоял на трибуне, сооруженной прямо на льду Волги, и смотрел, как пожарные обкладывают вязанками дров высокий столб. Им помогали молодые люди в черных куртках с одинаковой надписью: «Идущие рядом». На лед с отлогого берега съехали несколько закрытых машин. Из них санитары вытолкали десятка полтора-два наркоманов и наркоманок. «Идущие рядом» погнали их к костру.

Теперь все было готово к показательному аутодафе. Так в средние века казнили ведьм, чтобы огнем очистить души. Ждали губернатора, который и должен был поднести заготовленный факел к вязанкам дров…

Подходил к концу первый день Второй конференции по международному антинаркотическому сотрудничеству. А начинался он привычно скучно – с доклада заместителя Директора Федеральной службы РФ по контролю за оборотом наркотиков – молодой, набирающей силы спецслужбы. Из оного Карел узнал, что средний возраст начинающих наркоманов в этой стране снизился до 14 лет. Героин становится главным героем молодняка не только в больших городах, но и в глухих поселках, где до «перестройки» не видели даже марихуаны. И это было неудивительно, если учесть, что в незаконном обороте наркотиков в России занято два с половиной миллиона человек, а емкость наркорынка оценивается в 25–30 миллиардов рублей.

Рецепты борьбы с наркозмием предлагались разные. Патлатые либералы в неопрятных бороденках с пеной у рта требовали узаконить «травку» и раздавать наркоманам чистые шприцы. Суровые мужчины в штатском, напротив, считали смертную казнь предпочтительнее чистого шприца и рекомендовали производить оную публично, дабы другим неповадно было. По реакции зала чувствовалось, что такой же точки зрения придерживается большинство собравшихся в конференц-холле гостиницы «Сартов».

По трезвому размышлению и Карел Бредли поддерживал эту здравую идею. Только так – ствол в брюхо, и пламенный привет! Ведь у него росла дочь. И эта засранка Герди уже призналась ему, что пробовала марихуану, а на вечеринках в их колледже открыто угощают таблетками «экстези».

Что же после этого требовать с американской молодежи? Интеллект на нуле, ломятся на бесовские фильмы вроде «Гарри Поттера», верят в летающие тарелки и ведьм.

Карел Бредли высмотрел в толпе дочь. Она была неподалеку, сильные челюсти методично жевали резинку, маленькие глазки-бусинки так и шныряют по сторонам. Почувствовала его взгляд, протолкалась поближе.

– Послушай, отец, их сожгут всех сразу, или по отдельности, – кивнула она в сторону костра.

Карел решил на полную катушку использовать воспитательный эффект мероприятия:

– А как бы решила ты?

Герди впала в задумчивость, а Карел понял, что задавать вопросы другим куда легче, чем себе самому. И если на старости лет решил заделаться таким моралистом, борцом с наркотиками и почтенным родителем, то надо бы вспомнить, сколько жизней унесло оружие, которым ты торговал. Вспомнить и покаяться, а не просто поставить дюжину свечек, пожертвовать пару-тройку тысяч и получить отпущение грехов у отца Грациано.

И отец Грациано, и другой «крестный отец» из спецслужб Роберт, – они, конечно, скажут, что ты боролся с коммунизмом, поставляя вооружение эритрейским сепаратистам в Эфиопию, боевикам Руговы на Балканах…

Ну а как тогда быть с кавказскими боевиками-ваххабитами, признаваемыми за пособников Бен Ладена? Соответственно, исчадий ада, чье место действительно там, на льду, в огне!

На мгновение представилось, что на костре – Асланбек Чилаев, его старинный приятель еще по Будапешту. Видение было настолько жизненным, что Карел даже вздрогнул. Асланбек корчился в языках огня и дыма. Возможно, это неумолимый адский пламень вырвался наружу, – на плечах компаньона горело по большой огненной звезде: Чилаев был майором советской армии, а позднее – бригадным генералом чеченской. В чеченской он отвечал за вооружение. И Карел передал, точнее, продал Чилаеву чертежи и экземпляр единого стреляющего блока Гермека, в чем-то послужившего основой чеченского автомата «Борз», хотя внешне похожего на «Узи».

Неудивительно, кстати, что русские так долго не могли совладать с маленькой Чечней, – ведь военные кадры для мятежной республики они в свое время подготовили сами. Первый чеченский президент Джохар Дудаев был командиром дивизии ВВС, второй, Аслан Масхадов, – начальником штаба полка связи в Южной группе советских войск в Венгрии. Чилаев служил там же, хотя был сошкой помельче, – интендант, заместитель командира по тылу.

Так связался их первый совместный проект: Руслан продавал военное снаряжение, Карел его покупал и перепродавал. В то время Будапешт стал местом, где собирались торговцы оружием. Естественно, тогда у них не было своих офисов, собирались в уютном ресторанчике на улице Йожки Этвеша. Офис каждого помещался в ноутбуке, где, зашифрованные, были номенклатура предлагаемого товара и маршруты доставки в любую точку земного шара. А главное – номера счетов в проверенных банках, куда покупатели скидывали предоплату: 60 процентов от контракта.

На самом деле это и была реальная сумма сделки с учетом всех накладных расходов и заложенной 30-процентной прибылью. Так что остальные 40 процентов были уже сверхприбылью, позволявшей скупать девок целыми улицами: в Будапеште это была улица Ваци.

Было что вспомнить. Точнее, было что забыть и не вспоминать больше никогда. Но первые настоящие деньги Карел заработал именно там.

Это был его маленький приварок на пятый кнедлик. Ведь Карел был не какой-нибудь словак, или, того хуже, чех. Карел был – морав, а в Моравии на тарелку кладут пять кнедликов вместо четырех, которыми угощают словаки, и трех жмотских чешских.

А на этот пятый кнедлик надо заработать, правильно? Вот Карел и организовал себе маленький «боковичок» помимо основной работы в первой советской внешнеэкономической фирме «Антей», также, кстати, торговавшей оружием. Как впоследствии оказалось – правильно он поступил. Когда военная контрразведка – тут он столкнулся с этими ребятами во второй раз, – чуть не схватила его за полы пиджака, очень пригодились средства от операций с оружием, чтобы унести ноги…

Тут Карел Бредли почувствовал, что его ноги в ботинках за пятьсот долларов просто закоченели – чертов мороз, окаянный ветер, проклятая страна! Когда же начнется это показательное аутодафе?

И словно услышав его мысли, на спуске к реке, наконец, показался черный бронированный «Мерседес» губернатора. За ним вилась легкая снежная взвесь, напоминавшая дымок. По толпе прокатился вздох облегчения, только наркоманы теснее сбились в кучку. А «идущие рядом» деловито привязывали к столбу чучело Смерти.

Карел Бредли заметил на лице Герди разочарование. Неужели она всерьез предполагала, что будут жечь людей? А если так, то какого же монстра он взрастил в своем роскошном особняке в Ривер-дейл – фешенебельном пригороде Нью-Йорка?

Чучело сгорело в считаные минуты, и тогда в костер закинули еще и паука, составленного из черных воздушных шариков. После этого гостей форума пригласили за трибуну, где уже был накрыт стол – черная икра, осетрина, блины, водка.

А перед глазами Карела все стояло лицо Асланбека Чилаева, подсвеченное языками адского пламени. С другой стороны земного шара он грозил Карелу Бредли скрюченным пальцем, напоминая, что его миссия в этом приволжском городе отнюдь не закончена. Он еще должен передать микрофиш в футлярчике из золотистого сверхпрочного пластика.

Встреча назначена на сегодняшний вечер. На первый взгляд – обычная моменталка в туалете одного из здешних стриптиз-баров. Но Карел достаточно проработал на спецслужбу и знал, что такие операции наиболее опасны. В любой момент тебя могут схватить за руку. Записать факт передачи на пленку. Да мало ли, тем более, он понятия не имеет, что на этом чертовом диске…

А еще Карел выставил бы на стол тарелку не с пятью, а с пятьюдесятью кнедликами, чтобы узнать: где познакомились его куратор Роберт и его компаньон Асланбек? Когда успели снюхаться? Потому что, когда двое таких ребят начинают дружить, они дружат против третьего.

2. Операция «Болдог уй эвет»

На конспиративной квартире генерала Калужного продолжалась встреча. Все, что Токмаков рассказал до этого, было присказкой. Сказка начиналась теперь. И сказка жутковатая, хотя среди ее персонажей не было ведьм, чертей и вурдалаков, если не считать таковыми досточтимых народных избранников, сиречь депутатов. Но это была уже нечисть иного порядка – порядка цифр, который и не снился заурядным провинциальным лешим…

Токмаков напомнил генералу и внимательно слушавшему прапорщику Фефелову, что в свое время для развития внешнеэкономических связей на Олимпе государственной власти было принято такое решение: организации и предприятия, которые отправляют продукцию на экспорт, имеют право на последующее возмещение НДС – налога на добавленную стоимость – из госбюджета.

В точном соответствии с криво прописанной для «своих» буквой закона и действуют «бизнесмены», избравшие возврат НДС посредством ложного экспорта основным родом «коммерческой» деятельности. Для этого нужно лишь открыть за границей подставную контору и продать себе же самому товар подороже. Лучше всего для этой цели подходят электронные и оптические приборы с мудреными названиями, стоимость которых не очевидна, а потому можно вписать в документы цену в сотни тысяч долларов, обозвав при этом простой холодильник «Установкой для сохранения генофонда нации». Около 20 процентов от суммы контракта – возмещение НДС – и есть чистая «прибыль» преступного бизнеса.

Всем этим и занимался Фонд содействия оборонной промышленности, сокращенно – ФСО.

– Опять торговцы воздухом! Так бы сразу и говорил, – поморщился генерал Калужный, внимательно слушавший Токмакова. Однако было видно, что у него отлегло от сердца, когда выяснилось, что ФСО – всего лишь очередная фирма, а не Федеральная служба охраны.

После двух тостов он перешел на «ты», что в силовых структурах является признаком доверия, особенно в провинции. А Токмаков и был сейчас, пожалуй, в столице провинциальных городов России, – с почти не расчищенными от снега улицами и широким волжским гостеприимством, с огромными портретами президента в служебных кабинетах и единодушным одобрением любых решений прибившейся к власти партии несгибаемых медведей-конъюнктурщиков.

– Ты думаешь, я в тему не въезжаю? – продолжил Калужный. – У нас здесь и своих ловчил хватает, кто на возмещении НДС себе по особняку отгрохал.

– И тоже по 50 миллионов долларов контракты заключают?

Калюжный снова поперхнулся кальмарчиком, которому, видно, судьба ворожила не быть сегодня съеденным:

– 50 миллионов «зеленых»? Да это же почти что бюджет всего нашего федерального округа! Да что себе эти барыганы позволяют! Дело тянет на экономическую диверсию!

– Но это еще не все. Обычно мы имеем дело с одной, двумя «конторами», правильно? А теперь я вышел в Питере на целый куст, где возврат НДС поставлен на поток. Сделки по ложному экспорту осуществляются разными фирмами. Но при этом на бухгалтерском обслуживании все они в Фонде содействия оборонной промышленности. И расчетные счета так же дружно открыли в Саратовском акционерном коммерческом Стена-банке.

– Не могли найти подходящий банчок в Питере? – пожал плечами генерал. – На крайний случай сами бы учредили. Ведь эта схема, она банковская по определению, нужно только прогнать документы по большому кругу…

– Не только документы, но и деньги, – заметил Токмаков. – Они должны поступить из-за границы на счета ФСО в Стена-банке. Если валюта не пройдет, никакого возмещения не будет. А нас хотя начальство и поругивает, однако всем известно, что питерская оперативная служба «А» научилась «грохать» средства на счетах фирм. В смысле – приостанавливать движение средств по счетам.

– Поэтому они и выбрали нашу «Стеночку»? – вклинился Фефелов. – А мы тут как тут. Ох, и оттянемся!

Токмаков не успел возразить, как его опередил Калужный:

– Разбежался! Ты хоть представляешь, кто за этим банком стоит? Ладно бы только губернатор, но и сам… Короче, если не будет железной доказательной базы, нас всех с дерьмом съедят.

Перспектива быть съеденным с дерьмом Токмакову не улыбалась – не для того он летел в Саратов:

– Базу получим. Только она будет не железная.

– А какая? Бумажная? Нет, здесь одними агентурными «сообщенками» не подкрепишься!

– Почему бумажная? Она будет алюминиевая! И поможет нам в этом САЗ – Саратовский алюминиевый завод. По сообщению моего КИ [35] из числа сотрудников так называемого Фонда содействия оборонной промышленности… Кстати, оно подтверждается учетами Отдельного отряда пограничного контроля…

– Ладно, не тяни кота за это самое!

– Уже, – пообещал Токмаков. – Три месяца назад ФСО проведена самая впечатляющая в масштабах России акция. С причалов военно-морской базы в Кронштадте на специально зафрахтованном судне в адрес венгерского получателя отправлен груз алюминия. Семь тонн по семь миллионов долларов за тонну. Если я не забыл арифметику, сумма НДС, которую предъявят к возмещению, составит около десяти миллионов долларов.

– Ага, это и есть тот самый контракт на 50 миллионов? – догадался Фефелов. – Но при чем здесь ложный экспорт, если они в натуре загнали за кордон этот чертов алюминий? – спросил Фефелов.

– Алюминий как будто бы особой чистоты – марки А6N. Только поэтому в контракте могла появиться цифра 50 миллионов. Обычный металл в сотни раз дешевле.

Подвижная физиономия прапорщика скривилась, будто вместо «Хеннесси» ему пришлось хлебнуть бодяжной водяры:

– Тьфу ты, пропасть! Как теперь это докажешь? Ну, что это алюминий, из которого ложки делают.

Генерал Калужный укоризненно посмотрел на своего подопечного:

– Андрюха, я сколько раз повторял: изучай, мать твою, документы! Теперь даже бандосы все наши инструкции назубок знают.

– Ну, вы и сравнили, товарищ генерал! Сколько они «бабок» рубят – и сколько я!

– Так, отставить, товарищ прапорщик! Не пропагандируй перед гостем из Ленинграда гнилой меркантилизм. А завтра чтобы законспектировал совместное письмо Министерства по налогам и сборам, Государственного таможенного комитета и оперативной службы «А» по пресечению ложного экспорта. Тогда и узнаешь, что в соответствии с этим письмом на таможне должен остаться образец алюминия из партии, которую отправляли за границу. Ведь так, Вадим Евгеньевич?

Токмаков кивнул:

– Именно так, товарищ генерал! Но вы совершенно правильно вспомнили о наших заклятых «друзьях», которые лучше нас самих знают все инструкции. Пробы действительно были отобраны, но…

– Потерялись во время какого-нибудь ремонта? – устало предположил Калужный.

– Хуже. Под Новый год сгорело несколько складских помещений, погиб сотрудник таможни. Как потом выяснилось, ему подарили настольную лампу – с часовым механизмом, фрагменты сохранились. Ну, в 12 часов лампа и сработала – вместо праздничного фейерверка, а бедняга так укушался, что…

– Кто доставил подарочек, выяснить, конечно, не удалось…

– Почему? – пожал плечами Токмаков. – Это были Дед Мороз и Снегурочка. И даже чудом сохранилась приложенная к подарку открытка. Там было написано «Болдог уй эвет!».

– Что означает…?

– С Новым годом. По-венгерски. А именно в Венгрию, как я уже говорил, отправили партию этого алюминия.

– Серьезно работают – и ведь с выдумкой! Я бы даже сказал – с элементами цинизма! И крови не боятся, – задумчиво сказал генерал. – Давай, Андрюха, наливай по третьей и последней…

Фефелов выполнил приказ и на сей раз не поскупился на янтарную влагу. Не удержался он и от комментария:

– Вот видите, товарищ генерал, когда серьезные люди берутся за дело, никакая инструкция не поможет. И еще я вот что вам скажу, – кто-то из них, наверное, западает на мадьярок. Иначе чем такое пристрастие к Венгрии объясняется?

– Бог с ними, с мадьярками, – генерал Калужный крутил в сильных пальцах пустой коньячный бокал, не рискуя больше связываться с неподдающимися кальмарами. – Какой у нас план оперативных мероприятий намечен? Наверняка же в Ленинграде прикидывали?

Токмаков кивнул:

– Было решено докручивать дело там, куда идут финансовые потоки, то есть в Саратове. По нашей информации деньги по алюминиевому контракту должны поступить на счет ФСО в Стена-банк в ближайшую неделю, где мы их «грохнем»… если все сложится.

– А что тут может не сложиться? – удивился Фефелов. – Ведь уголовное дело в отношении ФСО возбуждено, правильно? Когда деньги придут, сразу банкирам постановление в зубы – и вперед!

Токмаков невесело ухмыльнулся:

– Ключевое слово здесь «когда». Нам нужно знать с точностью до часа, когда деньги из «Виктории» – это банк на Науру – упадут на счет ФСО. Потому что в тот же день эти средства постараются перекинуть на расчетный счет другой конторы, абсолютно левой, на чужой паспорт оформленной. У кого-то в Стена-банке, скорее всего у самого Безверхого, уже заготовлен подписанный договор между ФСО и этой неизвестной нам фирмой, на оказание каких-нибудь услуг. И в отношении нее у нас уголовное дело не заведено, так что…

– …прощай, пятьдесят миллионов? – не слишком огорчился Фефелов. – А кто-то мне, помнится, говорил, будто банки – агенты валютного контроля, и сами должны сообщать…

– Агенты международного империализма эти долбаные банки! – в раздражении вставил Калужный, кивнув Токмакову: – Продолжай!

– Подводя итог, скажу, что у нас, конкретно – у меня как инициатора этой операции – в запасе несколько дней, чтобы установить схему похождения средств и в нужный момент предъявить банку санкцию на арест счетов. Если получится, то хорошо бы еще выяснить, кто истинный организатор схемы – председатель правления банка Безверхий, или все же господин Груздев, который возглавляет ФСО. Но, скорее всего, этого человека мы пока не видим – он, как водится, в тени, за кулисами…

– Ничего, увидим! А сначала, может быть, услышим, – я поставлю такую задачу оперативно-технической службе, – сказал Калужный. – Сегодня вы порядком пошумели в банке, волна пошла. И закулисный мистер Икс наверняка сейчас чешет затылок, чем бы ответить. Начнет дергать за ниточки, и тут-то мы его срисуем.

– А, может быть, ее? – вдруг заметил Токмаков, повинуясь неожиданному импульсу. – В банке этом вашем есть волевые женщины.

– А вот и посмотрим, то есть послушаем, – снова повторил Калужный.

– Гладко было на бумаге! – усомнился в планах начальства Андрей Фефелов. – Обратно же неясно, как быть с этим алюминием.

– Этим займется майор Виктор Непейвода, – сказал Токмаков. – Так сказать, ответный ход, операция «Болдог уй эвет»! Но надо, чтобы кто-то нам помог, – кто-то из стопроцентно надежных людей.

– Кажется, я знаю одного такого, – дисциплинированно поднял руку прапорщик Андрей Фефелов.

Кивнув, генерал встал из-за стола и подошел к окну. Глядя на горящие в синих сумерках фонари, он подумал, что тоже имеет личные мотивы докрутить это дело. Тем самым, пусть и много лет спустя, он возьмет реванш за «Антей»!

Тогда и на пенсию можно будет уходить – со щитом!

3. Опер оперу глаз не выклюет

Всего четырнадцать минут сорок восемь секунд спустя – хронограф Первого московского часового завода «Полет» никогда еще не подводил Токмакова – шустрая «девятка» Фефелова подлетела к штаб-квартире оперативной службы «А» по Саратову. Прощаясь на расчищенной от снега площадке перед входом, Токмаков задержал руку Андрея:

– Послушай, ты здесь всех знаешь…

– Как ты догадался? – белозубо усмехнулся Фефелов.

– Я без шуток. Что за человек Гайворонский?

– Да вроде нормальный мужик. Показатели дает. Отбрехаться может хоть от прокуратуры, хоть от ФСБ.

– А ФСБ тут при чем?

– Был недавно один случай. Проверяли нас ребята из этого ведомства – соблюдение режима секретности при работе с материалами. У него в компьютере обнаружился документик с грифом «Секретно». Фээсбэшники по позднему времени акт писать поленились, отложили на утро. А утром приходят, – нет в компьютере того файла. Гайворонский его просто стер. Говорит: «Да вам ребята вчера это просто приснилось. От переутомления на ответственной службе по защите государственной безопасности!».

– И чем дело кончилось? Неужто «старший брат» вот просто так утерся? – не поверил Токмаков.

– Нет, почему же. После этого комиссия все управление на уши поставила. Но многие считают Ивана героем, – чекистам нос натянул, чтобы не зазнавались. Ты ведь их знаешь, – наработают с воробьиный хер, а гонор-то орлиный!

Токмаков вспомнил эту фразу прапорщика в кабинете Ивана Гайворонского, где подводились первые итоги работы питерской оперативно-следственной бригады. Похвалиться тоже пока было нечем. Обыск в служебном кабинете Безверхого не прибавил к материалам дела ничего, кроме десятка эротических журналов. В пятикомнатной квартире председателя правления изъяли, правда, кучу дискет. Но с ними еще предстояло работать.

Следователь Милицина, миниатюрная, сухопарая, расположилась за столом Гайворонского и оттуда давала ценные указания, воинственно поблескивая стеклами очков. Непейвода устроился в кресле у компьютера. Токмакову досталось место у низкого журнального столика, но он об этом не скорбел. Стараниями гостеприимного хозяина журнальный столик быстро превращался в скатерть-самобранку.

На сей раз Гайворонский, бесплотной как бы тенью мелькавший по своему кабинету, ориентировался на прекрасную треть питерской бригады – следователя Милицину. Кекс, пирожные, несколько коробок с фирменными местными конфетами – от «Тайны» до «Аленького цветочка». Съел – и отправляйся лечиться от диабета.

– Вам чай или кофе, Жанна Феликсовна? – спросил Гайворонский. – Предлагаю чаек, на травах, ароматный! Да?

Жанна милостиво кивнула. По внешним параметрам – нормальная девчонка. Но кто же забил ее прелестную головку гремучей смесью из статей уголовного кодекса, морального кодекса строителей коммунизма и ведомственных инструкций?

Милицина, почувствовав взгляд Токмакова, холодно блеснула очками в его сторону:

– А что вы можете доложить, Вадим Евгеньевич?

Токмаков помедлил с ответом. В тишине было слышно, как напористо струйка кипятка из электросамовара наполняет подставленный Гайворонским стакан. Почему-то вдруг Вадиму расхотелось вдаваться в подробности.

– Что вы можете доложить по департаменту коротношений? – повторила вопрос Жанна.

– Помещение там хорошее, светлое, люди добрые и отзывчивые, встретили нас со всей душой…

Лицо следователя Милициной с правильными, мелкими чертами лица несколько испортили багровые пятна румянца, выступившие на щеках. Краем глаза Токмаков заметил также, что струйка кипятка из самовара уже переполнила стакан. Еще немного, и зальет красивый полированный столик.

Вадим протянул руку и успел перекрыть кран самовара.

Иван Гайворонский звучно хлопнул себя по лбу:

– Вот дьявол, становлюсь склеротиком! А столик-то с инкрустацией, сотни на три бакенов потянет, если в магазине покупать. С меня, брат, причитается!

– Ничего, это было нетрудно, – вежливо сказал Вадим. – У меня руки длинные, везде достаю.

– Значит, вечером сходим в одно местечко, где они могут тебе понадобиться, – наклонившись, шепнул Гайворонский. Предложение явно адресовалось ему одному.

– Что, ожидается большая махаловка? – полуутвердительно вполголоса спросил Токмаков.

Иван Гайворонский белозубо улыбнулся:

– Думаешь, мне в родном городе не с кем больше на стрелку съездить? Все обстоит намного приятнее, вот увидишь, Вадим! Опер оперу глаз не выклюет.

– Достойная поговорка.

– Получил по наследству от наставника и не держу в тайне. А что? Оперсостав друг за дружку действительно должен держаться. Кто нам еще поможет, кроме нас самих?

Жанна Феликсовна скрежетнула с руководящего места:

– Хватит шептаться! Будет чай или нет?

– А он уже готов. Заварился, свеженький! Долго будете вспоминать!

В этот вечер все как будто сговорились произносить многозначительные фразы.

Глава пятая

Закаленная кровью

1. «Сие оружие острое, им врагов уязвляю.

Аще имею тупое, им девок веселити»

Местечко, где Вадиму Токмакову, по мнению Ивана Гайворонского, могли пригодиться его длинные руки, находилось на улице Куйбышева в историческом центре Саратова.

Сюда опера добрались к полуночи, посетив по дороге еще пару-тройку заведений. Поэтому оба сейчас разговаривали излишне громко, неумеренно курили, вспоминая истории – преимущественно Гайворонский, – которые нельзя было бы рекомендовать детям школьного возраста.

Хотя детишки, известно, бывают разные, и в странствиях по злачным местам полицейские видели и малолетних обкуренных проституток, и пацанов с не обсохшим на губах коньяком и барскими замашками. Тупо и невесело отрывалась «золотая молодежь» города Саратова, обдолбанная наркотой, оглушенная ревом музыки.

Токмаков вспомнил Питер. Две с половиной тысячи километров отделяли Вадима от дискотеки «Метрополитен», а показалось, что она – за углом в соседнем переулке. Тот же пряно-сладковатый запах анаши, проваленные бессмысленные глаза, те же всполохи неона…

– В «Клозете» будет веселее! – оптимистично пообещал Гайворонский.

– Спасибо, мне еще не хочется, – отклонил было предложение Вадим, и Гайворонский рассмеялся:

– Чудак, так ночной клуб называется, самая крутая тусовка в городе, стриптиз, американский биллиард. Все радости жизни.

– А нам-то с каких шишей от этих радостей должно обломиться? – усомнился Токмаков для порядка. Гайворонский был принимающей стороной, для встречи гостей ему родное Управление наскребло по сусекам материальную помощь.

Приедет Иван в Петербург, и Токмаков в свою очередь поведет его по «большому кругу». Это обычное правило не действует только в отношении столичных людей. Для москвичей приходится раскатывать скатерть-самобранку в обоих случаях: и когда они приезжают в командировку на места, и когда сотрудник территориального управления прибывает в командировку в Первопрестольную.

Никто и не говорил, что будет легко…

Припарковав джип с броской эмблемой у клуба, Иван Гайворонский доверительно объяснил, что платить за вход, за выпитое-съеденное не придется. Хозяин «Клозета» – Артур Николаевич – первый наставник Гайворонского, которому принадлежит авторство бессмертной фразы «Опер оперу глаз не выклюет». Соответственно, поглазеть, насколько ловко здешние девочки крутят попками, тоже можно будет в полное свое удовольствие.

– За погляд денег не берут, – хохотнул Гайворонский. – Но если твоим длинным рукам захочется кого-нибудь пощупать, то, брат, извини – придется раскошелиться. Девочки не по ведомству Артура Николаевича. У них, понимаешь, свой менеджер.

– То есть, сутенер, – внес ясность Токмаков.

– Какая разница! Мы же не из полиции нравов…

– Вот именно. Но проституция – разновидность индивидуально-трудовой деятельности, каковая по идее должна облагаться налогами.

Идея Гайворонскому понравилась. Только он склонялся к тому, что проституцию следует отнести к торгово-закупочному бизнесу.

Продолжая дискуссию, они спустились на три ступеньки вниз и попали в объятия двухметрового детины в резиновых сапогах и спецовке сантехника:

– Добро пожаловать в «Клозет», господа! Оружие и наркотики оставляем в ячейке сейфа. Фирма гарантирует… А, это вы Иван Владимирович?

– Артур Николаевич у себя? – вместо ответа спросил Гайворонский, которого хорошо знали здесь.

– Прошу, прошу. А ваш товарищ пушечку не сдаст?

У «сантехника» был наметанный глаз.

– Мы с ним из одной конторы.

– Тогда другое дело.

Вестибюль «Клозета» был декорирован в полном соответствии с названием заведения. По стенам красовались вантусы, фановые трубы, ершики для унитазов. Вместо номерков в гардеробе выдавали латунные гайки. Только высокий стальной шкаф выпадал из интерьера. Несколько оружейных ячеек были заперты, свидетельствуя, что среди посетителей «Клозета» есть серьезные люди. Хотя самые доверенные, как Токмаков с Гайворонским, вероятно, проходили без досмотра.

Кстати, вместе с оружием вежливенько предлагалось сдать и фотоаппараты.

– Ну прямо режимный объект, – заметил Вадим.

– Здесь у нас в районе, песнями богатом, девушки уж больно хороши! – отчаянно фальшивя, пропел Гайворонский. У него было отличное настроение: – Смущаются прелестницы, когда их фотографируют. Здесь часто любительницы выступают, вот и не хотят светиться.

Владелец «Клозета» «светиться» не боялся. Кабинет бывшего опера выпадал из общего унитазного стиля заведения. Выпадал в роскошь: антикварная мебель, тканые гобелены в простенках, английские напольные часы в дубовом футляре с бронзой. Но в первую очередь завораживали – на ковре за письменным столом – разнообразные и многочисленные клинки.

Вадим даже подумал, будто Артур Николаевич, толстячок-бодрячок в репродуктивном еще возрасте, самолично принимает у гостей на хранение холодное оружие. Однако в таком случае пришлось бы допустить, что среди посетителей «Клозета» находятся в данную минуту живописные личности. Сидит на толчке, заменявшем в данном заведении стулья, господин в рыцарских доспехах, чей длинный меч красовался в центре коллекции. Рядом с мечом был турецкий ятаган с бирюзой на рукояти, – и, соответственно, в зале должен был бы находиться его владелец, турецкий янычар. Причем этот последний, вероятно, представлял, будто попал в мусульманский рай, где воина, как известно, окружают обнаженные гурии…

Хозяин кабинета вышел из-за стола навстречу гостям.

– Вижу птицу по полету, – сказал он, крепко пожимая руку Вадиму. – Заинтересовала моя коллекция? Классные клиночки, один к одному. И, заметьте, это не те сувенирные изделия, которыми забиты все прилавки. Хотите взглянуть поближе?

Токмаков кивнул.

– Тогда смело снимайте со стены, и хоть в бой. У меня подделок из Испании нет, каждый клинок – рабочий.

Аура боевого оружия чувствовалась и на расстоянии. Недаром маги, колдуны и чародеи всех рангов непременно стараются заиметь старый рабочий клинок, отведавший крови, прошедший в ней вторую закалку.

Вадим снял с крюков короткую однолезвийную шпагу. Рука потянулась к ней непроизвольно, сама собой, и шпага как будто ответила на это движение. Ее пузатенькая рукоятка, обвитая металлической канителью, скользнула в ладонь, при этом внутри что-то коротко звякнуло.

Артур Николаевич также отрывисто хохотнул:

– Вижу, что свой, свой! Гляди Иван, он выбрал «Попрыгунью», а это – скромная жемчужина моей невеликой коллекции!

Вадим читал надпись на клинке: «Сие оружие острое, им врагов уязвляю. Аще имею тупое, им девок веселити». Прикольные ребята жили в восемнадцатом веке! Причем в прямом смысле слова.

– А почему – «Попрыгунья»? – спросил Вадим.

Взяв шпагу, Артур Николаевич упер острие в пол, согнул лезвие и отпустил оружие. Сверкнув в воздухе как выхваченная из реки серебристая рыбина шпага подпрыгнула метра на полтора и снова оказалась в руке хозяина:

– Еще вопросы, молодой человек?

– А в рукоятке у нее мощи какого-то святого?

– Нет, там инструменты хирурга: ланцет, зонд, игла. Очень удобно: кого-то насадил на вертел и сразу же заштопал. А рукоятка шпаги с круглым набалдашником могла использоваться для «раушинг-наркоза».

– Впервые о таком слышу, – признался Вадим. Он знал, что коллекционеры становятся профессорами не только в своей области, но и в смежных.

– А как, вы думаете, руки-ноги отчекрыживали до применения эфира? Путь был один: «раушинг-наркоз». То есть перед операцией вырубали пациента по кумполу чем-нибудь тяжелым… Так что моя «Попрыгунья» – универсальный инструмент, на все руки мастерица!

Гайворонский, наблюдавший за манипуляциями со шпагами, потягивая коньяк из каплевидного бокала, сказал:

– Николаич, хватит гостя баснями кормить. Нам пора девок веселити, аще имеем оружие тупое.

– И – это правильно! – согласился хозяин «Клозета». – Только, Иван, три ближних столика под америкосов пришлось отдать. Ну, ты знаешь, участники этой долбаной международной конференции плюс люди из городского правительства. Так что занимайте, ребята, мой «курятник», там еще и удобнее.

Задержавшись на пороге, Токмаков проводил глазами «Попрыгунью», возвращавшуюся на свое законное место. Чтобы собрать такую коллекцию, требовалось жизнь положить. Или иметь деньги. Большие деньги.

Универсальный инструмент XVIII века клинком и эфесом утонул в толстом пушистом ковре. «Попрыгунья», надо же…

2. По тонкому льду

В следующие час-полтора Токмаков и Гайворонский лицезрели попрыгуний иного рода. Стрип-шоу разворачивалось по всем канонам жанра, чем дальше, тем горячее, вызывая оскомину от профессионально выставляемых напоказ задов и грудей.

Иван Гайворонский зевал, прикрывая ладонью рот:

– Я этих подруг наперечет знаю, что вдоль, что поперек. Пора воспитывать новые кадры.

Шустрый официант, который обслуживал их столик, доверительно сообщил:

– Вторым отделением пойдет конкурс «Мисс бюст». Участвуют только любительницы. Приз – «Таврия».

– Ну и как они, Ленечка, на твой вкус? – оживился Гайворонский.

Ленечка пожал узкими плечами под робой сантехника, в которые был обряжен весь обслуживающий персонал «Клозета».

– Я ж говорю, любительницы, сам в первый раз увижу. Из зала желающих тоже будут приглашать.

– Сейчас оттянемся, – сказал Гайворонский Вадиму.

– Я – уже, – ответил Токмаков.

Стыдно сказать, но он просто устал. Когда-то дядя Леша, бывший опершофер гаража особого назначения КГБ, учил его в Подмосковье гонять машину по гололеду военного аэродрома. Поворачивая налево, надо тут же выкручивать баранку вправо, чтобы не занесло. Были и другие хитрости, которые Вадим постарался освоить.

Всю последнюю неделю в Петербурге ему тоже казалось, будто попал на матерый гололедище и где-то, может быть, не в ту сторону крутанул руль.

Во всяком случае его подруга Маша так считала, имея в виду посещение Вадимом гей-клуба «Голубые джунгли». Но и без того хватало острых впечатлений – задержание налетчиков в скромном магазинчике, торговавшем валютой, перестрелка. Не говоря об оперативных мероприятиях по установлению, что же такое Фонд содействия оборонной промышленности…

И вот теперь скользкий лед вынес его на волжские берега, где неприступным утесом вздымается Стена-банк, скрывая тайну корсчетов…

– Я уже оттянулся, – повторил Токмаков, отпивая из бокала большой глоток «Саратовского золотого». – Может быть, – с вещами на выход? Да и не люблю я, Иван, дилетантов, особенно в таком ответственном деле.

– Смеешься? А зря! Ты посмотри, какие в зале цыпочки! Отличные есть экземпляры. К тому же, заметь, именно дилетантам удается создавать настоящие шедевры. Посмотри в зал, говорю, или так в Питере наелся, что тебя ничем не удивить?

«Курятник» старого опера, предоставленный полицейским в неограниченное пользование, давал возможность беспрепятственно и незаметно наблюдать как за подиумом, так и залом. Вадим чуть раздвинул штору из бамбуковых висюлек. Лучшие «цыпочки», вероятно, забронированные вместе со столиками, гордо восседали рядом с участниками Второй конференции по международному антинаркотическому сотрудничеству. У потенциальных борцов с чумой XXI века были гладкие физиономиии и хорошие костюмы. Светились лысины ветеранов либеральных реформ, хищно поблескивали очки на крысиных мордочках молодых реформаторов. Сидевшие между ними валютные проститутки обеспечивали преемственность поколений.

Дальше все тонуло в полумраке и табачном дыму, только волнующе белели унитазы, заменявшие в «Клозете» стулья. И вдруг там, среди колеблющихся теней, рубиновых точек сигарет, напоминающих маркер лазерного прицела, Токмаков различил фиолетовый высверк, затем белый. Именно так сегодня в банке преломляли свет бриллиантовые серьги сотрудницы департамента коротношений Людмилы Стерлиговой. И как раз она сидела за столиком в глубине зала с какими-то хмырями.

Вадим подался вперед, по смешному уткнувшись носом в бамбуковую штору. Сонную оцепенелость как рукой сняло. Он предвидел, что произойдет в ближайшие минуты, когда ведущий стрип-шоу пригласит блеснуть мастерством непрофессионалок. Одного не мог понять: случайность ли все это?

– Кого ты там высмотрел? – мгновенно среагировал Иван Гайворонский. – Покажи, оценим вместе.

– Да вон, мужик седой за ближним столиком, – нашел мотивацию Вадим. – Здоровый такой. Мне кажется, я где-то с ним встречался.

3. Афродита Каллипига

Здоровый мужик за ближним к подиуму столиком, на которого Вадим Токмаков «от фонаря» указал Ивану Гайворонскому, был Карел Бредли. Отскучав полдня на пленарных заседаниях, намерзнувшись на показательном сожжении чучела Смерти, он хотел теперь отдохнуть от проблем наркотизации молодого поколения России. Которому не поможет ничего, кроме здоровенного ремня.

Но и в ресторане отдохнуть не получалось. Американского бизнесмена буквально атаковали представители местного военно-промышленного комплекса. Памятуя о великом черном вожде из далекой Африки, заказавшем парочку эскадрилий самолетов Ан-2, директора других оборонных заводов стремились втюхать американцу свою продукцию.

Приходилось слушать, раздавать и получать визитные карточки. Ведь Роберт советовал с особым вниманием относится к этой категории.

– Господин Бредли, – прозвучал над ухом заискивающий голос. Тихий, как шипение старого пороха, голос принадлежавший местному «оборонщику» со старозаветным именем Гавриил: – А еще в нашем НИИ разработан новый беспилотный разведчик «Бассет». Тактико-технические данные на порядок выше, чем у канадских «Джи-эль-89», американских «Пойнтеров», не говоря об израильских «Пионерах»…

– «Пионеры» были созданы еще в начале 80-х и прекрасно зарекомендовали себя во время боев с Сирией в долине Бекаа, – поддержал Бредли честь страны, первой разработавшей беспилотный разведывательный комплекс. Кураторы из разведслужбы позволили ему немного поторговать оружием, – отсюда и профессиональная эрудиция, отсюда и капитал, вложенный в развитие, ха-ха, и Поволжья. Недаром банк «Юрая» считается местной достопримечательностью и чуть ли не фундаментом всей экономики области.

А начинал Карел с продажи самолетных двигателей. Именно российских, к слову говоря. Нет, тогда они еще были советскими. Венгрия, 1991 год, кооператив «Антей», созданный при участии высших чинов КПСС. Тогда они неплохо порезвились в Будапеште, жалко встряла военная контрразведка Южной группы советских войск в Венгрии.

Бредли настороженно оглянулся, будто его мысли кто-то мог прочитать. Чертова контора Роберта, не к ночи будь она помянута, действительно обладала подобными возможностями. Но здесь, в России, такой аппаратуры нет, чтобы по движению зрачков, невольному дрожанию ресниц, еле заметному движению губ, с которых готовы были сорваться проклятия, угадать ход мыслей «объекта».

Впрочем, Карел не раз проходил проверку на «детекторе лжи», водил за нос могущественнейшую спецслужбу. Так что бояться нечего. И к Бредли вернулось спокойствие духа.

– У господина Бредли профессиональные познания. Но пусть он знает, что у нас расценочки ниже на порядок! – в третьем почему-то лице сказал о Кареле Бредли собеседник, являвшийся коммерческим директором военного НИИ космического и авиастроения. В прежние годы Бредли с его американским паспортом и на пушечный выстрел не подпустили бы не только к этому учреждению, но и вообще в Саратов, бывший для иностранцев закрытым городом. Правда, теперь Америка и Россия – союзники по антитеррористической коалиции…

Хотя… Карел Бредли вспомнил инструктаж перед отлетом. По большому счету это вряд ли можно было назвать инструктажем. Скорее просто дружеское напутствие за ланчем. Они были знакомы почти три десятка лет, за это время Роберт занял в своей конторе местечко, близкое к Олимпу, и его день был расписан по минутам. Да и Карел научился все понимать с полуслова.

Они встретились на Манхэттене, в китайском ресторанчике на 49-й улице в двух минутах от 5-й авеню. Роберт любил и знал китайскую кухню. Он заказал салат из морской капусты, китайские черные грибы с проращнной соей, кисло-острый суп, курицу в лимонном соусе – это были основные сочетания этой кухни.

– Политики могут говорить что угодно, а разведка будет делать свое дело, – уверенно сказал Роберт, атакуя салат. – И не только американская, но и русская. Иначе для чего же мы нужны?

– Боюсь, что не только разведка, но и контрразведка, – тут же заметил Карел. – Издыхающий медведь – я имею в виду империю – может еще клацнуть зубами.

В ответ Роберт блеснул своими собственными, хорошо ухоженными зубами:

– Для того и существует наше ведомство… Если бы только нас слушали белоручки на Капитолийском холме! Ведь еще два-три года назад были все предпосылки, чтобы преобразовать Россию в конгломерат независимых областей и вольных городов! Ну а теперь хотя бы надо не упустить возможность взять их ядерный потенциал под контроль международных миротворческих сил.

Карел Бредли подумал, что Роберт явно недооценивает силы «издыхающего медведя», но спорить не стал, понятливо кивнул седой головой:

– О да! Это был бы лучший вариант не только для нас, но и для самой России.

– Действительно. Вы, конечно, читали последнюю книгу Збигнева Бжезинского?

Карел книгу Бжезинского, конечно, не читал, но снова предпочел кивнуть, зная по опыту, что Роберт все сам перескажет.

И тот действительно процитировал с видимым удовольствием:

– Новый мировой порядок при гегемонии США создается… против России, за счет России и на обломках России [36] .

– После 11 сентября, после воздушной атаки «Боингов», можно сказать, что и на обломках небоскребов Нью-Йорка, – осторожно вставил Карел Бредли.

Роберт криво усмехнулся:

– Ну нет! Это совсем другое дело. Наша добрая старушка Америка заросла жирком, и липосакция [37] ей только на пользу пошла! Да и спецслужбам руки развязали. Теперь я могу прослушать любого без всякой волокиты. И на каждого, кто хоть что-то значит, имею досье. Ей богу, какие-то «близнецы» совсем небольшая цена за это!

Карел, которого уже трудно было чем-либо удивить, вытаращил глаза. И еще хорошо, что поперхнулся куском курицы – прокомментировать такое заявление офицера спецслужбы он бы не смог.

Роберт загадочно улыбнулся и поманил официантку.

– Спасибо, дорогая, еще чай, и к нему что-то сладкое… – сказал он, выуживая кубики ананаса из блюда с креветками, поданного миниатюрной китаянкой. – На чем мы остановились, дорогой друг?

– На Бжезинском, – усмехнулся про себя Бредли, знавший, что Роберт никогда не теряет нить разговора.

– Он всегда был немножко… как это называется? Ну хищная птица…

– Ястреб, – подсказал Карел, и они перешли на русский. Карел – чтобы язык вспомнить. Роберт – чтобы не забывать.

– Да, ястребом, – повторил вслед за ним Роберт. – Ястреб – правильная птица. Высоко летает, далеко видит. Вот и перед вами, Карел, стоит примерно такая же задача. Пролететь над гнездом издыхающих монстров военно-промышленного комплекса, заставить их отыскать в своем дерьме жемчужины и выложить перед нами. Не стесняйтесь, обещайте им лекции в американских университетах, гранты и оснащенные для них, и только для них лаборатории.

– Вы даете мне такие полномочия?

– Почему нет? – пожал Роберт плечами под синим пиджаком, делавшим его чуть похожим на офицера гражданской авиации. – Каждый американец – представитель нашего государства, а вы заслужили право быть американцем!

Как и положено в таких случаях, голос Роберта зазвучал с надлежащим пафосом. Карел не исключал, что этому способствовало и появление на столе белого чайника с красными драконами, рисовых лепешек и варенья из лепестков роз. Роберт был известным сладкоежкой, возможно таким образом отшибал вкус дерьма, которым была пропитана его работа.

– Ну, и, разумеется, – Роберт поднял указательный палец, тускло блеснуло на нем дорогое кольцо, – сканируйте настроения в высших эшелонах региональной власти. Вспомните американскую историю: вожди индейских племен за нитку бус и кремневое ружье отдавали свою землю… И как раз в Саратове эти самые вожди первыми в России начали распродажу земель.

– Бусами здесь не обойдется.

– Неважно. Все, что имеет настоящую цену, в России продается за доллары. Себестоимость же одной купюры всего 17 центов, так что это хороший бизнес! Ведь печатный станок в наших руках…

– В наших? – зачем-то уточнил Карел.

– В руках резервной федеральной системы, – тут же поправился Роберт, из чего Бредли заключил, что куратор, вероятно, записывает их разговор. Бюрократия везде одинакова, и Роберту надо отчитаться за произведенные траты: в Саратов Карел Бредли и его дочь Гертруда отправлялись за счет американских налогоплательщиков.

Теперь все принципиальные вопросы были решены. Осталось уладить ряд технических моментов. Поскольку оба были профессионалами, это не заняло много времени. В конце беседы они перешли на английский. Споласкивая руки розовой водой, Роберт посмотрел на свой «Роллекс», и вдруг застенчиво попросил:

– Наш московский резидент очень мне хвалил московские часы фирмы «Полет». По качеству не уступают швейцарским, а в дизайне есть что-то особое – сглаженный стиль «милитари», ностальгические имперские нотки. Если не сложно, возьмите мне их хронограф – такими в свое время пользовались советские штурманы…

«Что же, у каждого есть свои маленькие слабости», – подумал тогда Карел, позволив себе чуть обозначить улыбку. И тут же получил за эту вольность по полной схеме:

– И себе купите такие же, то ваша золотая игрушка опаздывает на целых три минуты!

Когда Бредли попытался защитить честь своих «Константин Вашерон», вышло еще хуже:

– Если часы ходят точно, то почему же вы опоздали ко мне на встречу? – резко сказал Роберт, но тут же по американской привычке оскалился во все тридцать два зуба: – Ладно, ладно, не оправдывайтесь. Лучше поспешите, ведь у вас еще одна встреча сегодня вечером, не правда ли?

Карел побагровел: чертов куратор был прав. Его ждала встреча с Асланбеком Чилаевым.

И эта вторая перед поездкой в Россию встреча прошла, как надо – мирно, дружески, без срывов. Под конец Бредли не удержался, спросил Чилаева, откуда он знает Роберта, и не будет ли Роберт помехой их маленькому – на парочку миллионов в год – бизнесу в России?

Асланбек – у Роберта, что ли, научился – улыбнулся белозубо и заверил, что, напротив, все под контролем. В завершение чеченец передал ему дискету в золотистом футляре…

Хлопок шампанского за соседним столиком вернул Карела Бредли к действительности. А именно в поволжский город, казавшийся с Манхэттена далеким и загадочным. Футляр с дискетой был на месте. Сегодня вечером, если Матка Боска Ченстоховска не отвернется от Карела, он благополучно ее передаст, и – все! Все…

Бредли оглянулся, отыскивая глазами дочь. Гертруда, кажется, держала слово не доставлять отцу хлопот. Чинная и важная, в мужской рубашке с галстуком, она сидела рядом с хлыщом из областного правительства, благосклонно внимая его речам.

Убедившись, что с этой стороны его не ожидают неприятности, Бредли переключился на соседа по столу, хотевшего продавать дистанционно управляемый самолетик для разведки наземных целей. Роберта это могло бы отчасти заинтересовать. Но продавец самолетов-разведчиков в настоящий момент сам находился на автопилоте, внезапно закосев от последнего фужера. Что было неудивительно, ибо отчаянный этот человек пил фужерами водку.

Теперь ничто не мешало Бредли насладиться разворачивавшимся на подиуме действом. Конкурс «Мисс бюст» вступал в решающую фазу. В финале должны были встретиться две участницы под псевдонимами Бантик и Сорвиголова.

Первой вышла вот эта последняя. С такими формами голова ей вовсе была ни к чему. Тем более, что присутствовала она на красивых покатых плечах чисто номинально. По размашистым движениям и не вполне уверенной походке самодеятельной стриптизерши легко определялась легкая степень алкогольного опьянения.

Со второй попытки Сорвиголова освободилась от темно-синего пиджачка, вслед за которым незамедлительно последовал и бюстгальтер внушительных размеров. Ну а под ним…

Вытаращив глаза, Карел Бредли сумел таки пораскинуть своим рациональным европейско-американским умишком и понял, что следующему номеру под псевдонимом Бантик ловить нечего. Приз достанется Сорвиголове. Ибо трудно представить, будто матушка-природа расщедрилась еще на парочку таких украшений, по сравнению с которыми пресловутые «ведерки для угля» английских «томми», сиречь каски, окажутся жалкими наперстками.

Бредли почувствовал сухость во рту. Зал разогрелся и полноценно разделял его чувства, аплодируя каждому движению женщины, в свою очередь тоже входящей во вкус. С видимым облегчением избавившись от синей, в тон пиджачку, юбки, Сорвиголова замерла в раздумье: что снимать дальше? Мнения зала разделились. Нетерпеливые указывали на колготки, другие, относительно трезвомыслящие, к которым принадлежал и Карел Бредли, справедливо подсказывали, что предварительно надо скинуть туфли.

Женщина тряхнула кудряшками светлых волос, при этом ее милые губки произнесли одно или несколько слов, расслышать которые Бредли не сумел из-за поднявшегося гвалта. Шум еще более усилился, когда Сорвиголова большими шагами скрылась за кожаной портьерой. Но гомон мгновенно утих, едва женщина снова явилась на свет Божий, и именно в том виде, в каком была на этот свет произведена.

Кроме бриллиантовых сережек, вспыхивавших в лучах разноцветных софитов, она ничего на себе не оставила. В полной тишине она со слоновьей грацией продефилировала по краю подиума, в какой-то момент оказавшись совсем рядом со столиком Бредли.

Очнувшийся от пьяного сна коммерческий директор авиационного объединения громко прошептал:

– О, господи! Вакханка юная! Да нет, Венера! Афродита Каллипига! [38]

Но Карел Бредли с ним не согласился. Какая, к черту, Венера! На него пахнуло запахом духов и пота, а еще – первобытной исконной силой, нерастраченной дремлющей мощью. От женщины веяло не только винно-табачным перегаром, но и бесшабашной молодецкой удалью, в ее глазах сверкала пожарами темно-синяя ночь. Та ночь, когда на стенах древних русских городов, осажденных монгольскими полчищами, рядом с мужиками бились бабы в холщовых рубахах. Та ночь, когда дебелых славянок, доставшихся в качестве ясака, степные разбойники перекидывали через луку седла, увозя в полон. Та ночь, когда широкобедрые и крепкогрудые, рожали они сыновей богатырских ста́тей, расширявших пределы Российской империи от царства Сибирского до царства Польского и княжества Финляндского…

По спине Карела Бредли побежали мурашки. В образе поддатой женщины, раздевшейся на потеху пьяным же уродам, бесшабашной, не сознающей своей силы, одинаково готовой грешить и молиться, предстала Карелу сама Россия – ограбленная, униженная, обманутая смутьянами всех мастей от коммунистов до либерастов, споенная и обленивленная, но еще способная на порыв. Способная с легкостью угробить в этом порыве весь подлунный мир своими ржавыми ракетами. Или спасти его наготой, добротой, смирением и полной открытостью.

Они на все были способны – и Россия, и эта женщина, в объятиях которой гражданин США Карел Бредли почему-то не желал бы очутиться…

Неловко поклонившись, новоявленная звезда стриптиза мирно пошлепала за кожаную портьеру, сверкая уже не бриллиантами, а босыми пятками. Бедра были по-мальчишески стройными, на пояснице играли ямочки.

«Господи, – подумал Бредли, – еще и ямочки! Ну, это уже слишком!».

В своей Америке он забыл, что Россия – щедрая страна.
А Токмакову, который тоже смотрел на подиум, затаив дыхание, эта гибкая в талии женщина вдруг напомнила шпагу. Стремительную, сверкающую шпагу «Попрыгунью», закаленную кровью.

Глава шестая

Язык тела

1. Встреча старых «друзей»

С тех пор, как в его жизнь впервые вошла ОРД – оперативно-розыскная деятельность, у Токмакова выработалась привычка наблюдать жанровые сценки. Как люди знакомятся на улице, что делает женщина, сломавшая каблук, почему сантехники разрывают пачку «Беломора» не с того края, как другие курильщики?

По-английски это называется «боди лэнгвич» – язык тела. Вот и в ночном клубе с поэтическим названием «Клозет» Вадим Токмаков внимал не только всем понятному «языку тела» Людмилы Стерлиговой, являвшей щедрость души и всего остального под в псевдонимом Сорвиголова. Одновременно он поглядывал в зал, наблюдая за тщедушным субъектом в джинсах и кожаном жилете с бахромой, которому до уровня лихого парня с Дикого запада не хватало лишь «кольта» знаменитой модели 1872 года «Писмейкер».

Зато у ковбоя была шляпа! Настоящий «стетсон» с высокой тульей, бережно водруженный туда, где шляпам обычно не место: на стол, среди бокалов – бутылок – закусок.

Точнее, обычным шляпам не место. Вадим же достаточно поработал с «наружкой», чтобы знать: портативная видеокамера при умении монтируется почти в любой предмет – от книги до букета цветов. И чем дольше наблюдал Вадим за манипуляциями ковбоя со шляпой, тем яснее становилось, что тот работает со скрытой под «стетсоном» техникой.

В стриженой голове Вадима зрели планы мести – один прекраснее другого. Потому что он узнал ковбоя!

Помимо него за столиком сидели голенастая девица с хмурым выражением лица и томный субъект в персиковом пиджаке, также хорошо известный Токмакову. В ближайшие полчаса и ему предстояло тоже отправиться головой в сугроб. Но месть такое блюдо, которое нужно подавать к столу холодным, и Вадим не торопился.

Гайворонский с увлечением смотрел на подиум. Людмилу Стерлигову сменила участница под псевдонимом Бантик – девушка восточного типа с волосами, заплетенными во множество косичек. Помимо косичек, там тоже было на что посмотреть. Поэтому Вадим не стал отрывать коллегу, когда ковбой вдруг задергался, подхватил свою хитрую шляпу и пошел к выходу из зала, пригибаясь, словно под огнем.

Из «курятника» дверь вела прямо в коридор.

– Ты куда? – не оборачиваясь, спросил Гайворонский.

– В клозет, – ответил Вадим, нисколечко не покривив душой. Ибо где еще ковбой мог незаметно перезарядить камеру или устранить возникшую неисправность? Вот там они и поговорят по душам.

Кабинки в сияющем хромом и кафелем туалете оказались то, что надо. Их стенки не доходили до потолка. Всего «посадочных мест» было три. Токмаков занял боевой пост в центральном отсеке.

Ждать ему пришлось недолго. Ковбойские сапоги отбили чечетку по кафелю, и в кабинке справа раздались утробные звуки. Вадим подумал, что ковбой вызывает Ихтиандра, перепив фирменной водки «Сантехник», но оказалось, что так урчит вода в здешних унитазах.

Спустив воду, ковбой подозрительно затих. Встав на стульчак, Токмаков заглянул в соседнюю кабинку, и понял, что не ошибался. Шляпа была действительно макетом, и теперь оператор менял отснятую кассету на свежую.

Ощутив пристальный взгляд Токмакова, он резко поднял голову. Их глаза встретились, и по жуликоватым бегающим глазенкам ковбоя Вадим понял, что тот его узнал. Со времени вечера в «Голубых джунглях» прошло немногим больше недели.

– Стоять. Не двигаться, – негромко произнес Вадим, гипнотизируя ковбоя взглядом. Внешность у Токмакова была убедительная, и тот замер, словно примороженный: – Тебя в школе учили, что земля круглая? А это значит, что твоя подлянка к тебе же и вернется.

Оцепенение прошло, страх пробил ковбоя по́том:

– Я не виноват, это все Педулаев! Он приказал мне смонтировать те кадры… Вы там получились просто классно!

– Придется мне тебя убить, – не поддался на лесть Токмаков. – А пока давай отснятую кассету.

– Тогда меня убьет Педулаев. Точно. Он точно убьет меня за эту кассету. Там…

– Я знаю, что там, гнойный ты пидор! И сейчас засуну твою голову в горшок, спущу воду и буду держать, пока не задохнешься.

– Вы так не сделаете! За мной все ГЛТ-сообщество!

– Какое-какое?

– Сообщество геев – лесбиянок – транссексуалов, вот какое!

– Хорошо, я передам им твой труп, – очень спокойно и серьезно сказал Токмаков, и перегнувшись через стенку, воротником джинсовой рубашки сильно сдавил горло оператора. – Кассету!

Да, прав был Иван Гайворонский! Тысячу раз прав, указав на «Клозет» как местечко, где Вадиму Токмакову пригодятся его длинные руки! Через секунду в этих руках оказалась компактная видеокассета, и Вадим, ослабив хватку, спрашивал предметно:

– Что вы задумали на этот раз, уроды?

Чтобы разговор получился душевнее, Токмаков переместился в соседнюю кабину, закрыв дверь на задвижку, усадил клиента на стульчак, благо тот уже привык к подобному седалищу за вечер в «Клозете», и продолжил разведопрос.

Ковбой, что подтверждалось удостоверением, оказался Василием Маляринским-Алякринским, оператором студии «П». А скрытую съемку осуществлял для программы «Русский секс», продюсер и ведущий которой господин Педулаев сидит сейчас за столиком и, наверное, уже волнуется.

– Он заплатит вам за эту кассету много денег, – осмелел Вася Маляринский-Алякринский. – Я понимаю, что не должен был давать те кадры из «Голубых джунглей» в эфир, но что сделано – то сделано. Подумайте, ведь деньги не бывают лишними. Мы поделимся – пятьдесят на пятьдесят!

– Пятьдесят процентов от много, – это сколько же будет? – спросил Токмаков подбрасывая на руке легкую видеокассету: – Ну-ка, вставь в камеру и прокрути на воспроизведение.

– Есть! – по-военному четко доложил Вася.

На откидном мониторе-видеоискателе вновь раскручивался конкурс «Мисс бюст». Опять беззаботно дефилировала по краю подиума Людмила Стерлигова, но теперь, уменьшенная до размеров миниатюрной статуэтки, выглядела тем, чем и была на самом деле – истинным произведением искусства.

Это тело не требовало больше никаких слов. Но паршивец Маляринский-Алякринский, изогнувший шею невероятным образом, чтобы смотреть на экранчик, не удержался:

– Классная телка, с такими грудями ей на обложке «Плейбоя» место, а не в этом дохлом Мухосранске!

– Молчите, проклятые струны! – оборвал его Вадим, перенявший от недавней своей знакомой – оперной певицы склонность к классическому репертуару.

Одновременно в голове его прокручивалась нехитрая оперативная комбинация. Правда, он всегда считал вербовку на компромате не самым лучшим способом обзаведения агентурой. Со временем компрометирующие обстоятельства теряют остроту и актуальность. И оказываешься при своих интересах, даже если твой человек не переметнулся на другую сторону, а просто ушел в тень.

Впрочем, в данном случае Токмакову и не требовалась верность до гроба. Одна-две недели, и он покинет Саратов. Но вот как он его покинет – на щите, или со щитом, то есть с пятьюдесятью миллионами долларов для российской казны, – это во многом зависело от женщины, которая сейчас голышом шагала по откидному экранчику видеокамеры – гибкая, как шпага, малюсенькая, словно оловянный солдатик.

Токмаков остановил воспроизведение и достал кассету. Ну и дурак же он! На чем собирался столбить женщину, которую любой обормот может увидеть голой на диком пляже. Кассетка с видеозаписью? Ну и прекрасно, любуйтесь на здоровье, разрешите только мне переписать на память…

– Ну так что, мы с вами договорились, или как? – подал голос Маляринский-Алякринский, порываясь встать с унитаза.

– Или как. Договариваются с девушками на дискотеке, а твое дело – слушать и надеяться, что в целости унесешь отсюда свои почки, – сказал Токмаков, легко входя в роль сотрудника службы безопасности ночного клуба. – Ведь русским языком написано для вас, козлов, – фотографировать запрещается! Репутация заведения для нас святое! А то, хочешь, отведу тебя к хозяину? Артур Николаевич живо устроит тебе раушинг – наркоз своей «Попрыгуньей»!

Знакомиться с «Попрыгуньей» и «раушинг-наркозом» сникший ковбой не пожелал, рассудив, что свои почки ближе к телу.

Когда двое мужиков один за другим вышли из кабинки, заглянувшая в туалет уборщица укоризненно сказала по-латыни:

– O tempora, o mores! [39]

Токмаков, помнивший кое-что из латыни, удивленно обернулся на уборщицу. Их глаза встретились. До того, как устроиться на хлебное место в «Клозете», Альбина Павловна была доцентом кафедры иностранных языков Саратовского пединститута.

2. Первыми раздеваются дисциплинированные

Первое место в конкурсе «Мисс бюст», к удивлению Токмакова, заняла восточная красавица Бантик.

– Я так и знал, – прокомментировал Гайворонский решение независимого жюри. – Старик Николаич от ее косичек тащится, а теперь вручит ключи от машинёнки, и – вперед в койкоместо. По секрету тебе скажу, что и для этого все оборудовано. Вообще здесь целый комплекс с биллиардом, сауной и даже русской баней. В этом же здании, только вход с другой улицы… Желаешь, попаримся?

– В другой раз, – сказал Вадим. Видеокассета в кармане напоминала каталитическую грелку – есть такое адское устройство, чтобы согревать в мороз руки на зимней рыбалке. Кассета жгла сквозь подкладку пиджака, требуя немедленно собой распорядиться.

И тогда родился план номер два. Не примитивная вербовка на малосущественном, если не вовсе пустячном, компромате, а нечто с замахом на психологию. На тайники души человеческой или просто на авось, каковое, по мнению Вадима Токмакова, и составляло главную тайну русской души…

Сорвиголова, она же сотрудник Департамента коротношений Стена-банка Людмила Стерлигова, получила за участие в конкурсе поощрительный приз, выдержанный в духе заведения – миниатюрный унитаз с золотой крышкой.

Вадим Токмаков протиснулся сквозь толпу желающих поздравить со знаменательным событием:

– У меня тоже есть для вас подарок.

Людмила сразу узнала его:

– А это, случайно, не бланк налоговой декларации? Заранее заявляю, что награды за победы в спортивных соревнованиях налогами не облагаются. А чем был этот конкурс, как не разновидностью бодибилдинга?

– Вы плохо обо мне думаете.

– А как я еще должна думать о финансовой разведке?

При упоминании о налоговой декларации толпа поклонников Сорвиголовы поредела. Оставшиеся физические лица старались держаться от Вадима подальше, что сейчас было ему только на руку: он вплотную приблизился к новоявленной звезде стриптиза.

– Вот видите, – сказала она, с усмешкой тряхнув головой. Сверкнули глаза и камни в серьгах. Глаза были в тон синему костюму из мелкого вельвета и смотрели трезво. Трезво и безумно устало.

На мгновение Токмаков устыдился задуманного. Но быстро одолел недостойное опера чувство, постаравшись сообщить лицу выражение максимального благородства:

– Может быть, отойдем, где потише?

– Кроме «нумеров» в этом бардаке везде шумно.

«Так ты, голубушка, и про нумера знаешь?» – с непонятным ожесточением подумал Токмаков и уже без колебаний приступил к осуществлению плана номер два. Он был прост как гвоздь: рассказав Стерлиговой о скрытой видеосъемке, вручить ей кассету без всяких условий. Проявить душевное благородство. Продемонстрировать спецслужбу с человеческим лицом. Или просто человеческое лицо.

В конце концов, это был честный мужской поступок. Неужели Людочка не отзовется на него со всей щедростью своей души?

И она отозвалась! Повертев кассету в длинных сильных пальцах, отыскала взглядом столик, за которым сидели ковбой с поникшими плечами и шеф-редактор Педулаев в пиджаке цвета «персик»:

– У, гнида! А мне он предлагал бесплатно раздеться в прямом эфире во имя чистых идей «фрайкёрперкультур».

– С чистых идей все революции как раз и начинаются, – подхватил Токмаков.

– Да. «Фрайкерперкультур» – культура свободного тела, с этого лозунга в 1903 году начиналось нудистское движение в Германии…

– Звучит лучше, чем «пролетарии всех стран, объединяйтесь». Но все же странно, что первыми начали разоблачаться немцы, – удивился Токмаков. – Самая дисциплинированная нация, верноподданные…

– Ничего странного! Наоборот, закономерно. Чем больше гнет, тем сильнее тяга освободиться, сбросить все – одежду, условности, мещанские правила приличия! У нас в России женщина всегда была задавлена – дети, свекровь, муж-пьяница. А в СССР еще и на работу погнали – шпалы мостить, кирпичи класть. А женщина – это… Короче, я всех своих подруг привела на дикий пляж! Только он не дикий, а наоборот – культурный! Дикари те, кто жмутся и глазеют на нас в бинокли… Надеюсь, вы не из таких?

Внимая страстному монологу Людмилы Стерлиговой, Вадим порадовался, что сейчас не лето и таким образом не придется держать испытание нудистким пляжем. Внутренний голос сразу предупредил о возможном провале теста из-за нормальной реакции организма на обнаженных женщин.

Но вслух об этом говорить не стал:

– Вы так убедительно излагаете, что просто тянет присоединиться к вашему движению. Этот, который в персиковом пиджаке, не зря вас заманивал в свою передачу.

Стерлигова наградила шеф-редактора еще парочкой лестных эпитетов:

– Педрила, жмот несчастный! Но это бы еще ничего, для пропаганды нашего движения я бы и без денег выступила, но…

– Муж ревнивый? – спросил Вадим с надеждой, заполняя возникшую паузу. Надежда была слабой, но, чем черт не шутит, пока Бог спит. Если Вадим угадал, то ценность видеокассеты и одновременно благородного поступка оперуполномоченного, эту кассету передавшего, возросли бы немерено.

– Нет, я мать-одиночка, – усмехнувшись, обрушила хрупкий за́мок его надежд Людмила Стерлигова. И тут же засобиралась: – Мне пора, приятно было встретиться в неофициальной обстановке.

– Взаимно.

– А за кассету вам спасибо. Надо же, козлы какие!.. – идейная нудистка опять выдерживала паузу, только на этот раз Вадим ей не пришел на помощь, и она сказала то, что он ждал:

– Получается, будто я перед вами в долгу? У нас на Волге так не принято…

Всем своим видом Токмаков выражал смирение.

– Если не ошибаюсь, вы хотели осмотреть бункер Сталина?

Токмаков сдержанно кивнул, мысленно с воодушевлением потирая руки. Коготок увязнет – всей птичке пропасть. План номер два начинал осуществляться.

– Тогда… завтра в десять у драмтеатра, – сказала «птичка», ничего не знавшая о плане номер два.

– Утра или вечера? – уточнил Вадим.

– Конечно, утра! За кого вы меня, собственно…

– Я принимаю вас за милую интеллигентную женщину, с которой будет приятно сходить на экскурсию… Не потеряйте кассету.

– Ни в коем случае.

– До встречи, которой я жду с нетерпением.

– До встречи. Я постараюсь, чтобы она вас не разочаровала.

Приятно говорить такие слова, если они идут от чистой души.

Приятно слышать такие слова, даже если не особенно им веришь.

3. «Сладкие» парочки

Людмила Стерлигова вернулась за столик, где ее ждали двое сотрудников службы безопасности Стена-банка. Старший был с седым ежиком, младший, осуществлявший слежку за персоналом вне стен банка, маскировался под плейбоя, имея лошадиный хвостик и сережку в ухе:

– О чем это вы так нежно бакланили? – с металлом в голосе спросил он, когда Людмила подошла. – Почему ты его сразу к себе не пригласила? Ну!

– Что я, шлюха, по-твоему? – второй раз за две минуты попыталась определить свой статус Людмилы Стерлигова, но уже более агрессивно: – Лучше сопли подбери, чмо болотное!

– Спокойнее, молодежь! Нам вместе работать, зачем пылить без толку? – сказал седой с ежиком, бывший не кем иным, как начальником службы безопасности Петром Трофимовичем Костомаровым. Он сильно сдавил запястье молодому: – А ты вот молчи, молчи пока не спросят. Первое слово за госпожой Стерлиговой, любезно согласившейся…

– Не будем уточнять, – поспешно перебила его женщина.

– Одно маленькое уточнение я все же хотел бы получить… Если позволите…

Людмила кивнула.

– Как по-вашему, рыбка не сорвется с крючка?

Стерлигова пожала плечами. Но это движение, короткое, энергичное, и вместе с тем удивительно женственное дало понять Костомарову, что девяностокилограммовая «рыбка» из петербургского управления финансовой разведки, чьи прямые плечи раздвигали сейчас бухую толпу, никуда не денется. Крепко заглотила крючок с наживкой.

В мужчинах, с которыми разговаривала Людмила Стерлигова, Иван Гайворонский без труда определил сотрудников службы безопасности Стена-банка. В другой ситуации он бы обратил на это внимание. Но не сейчас.

Другая парочка, случайно оказавшись в поле зрения, сразу приковала внимание бывшего опера из УНОНа [40] . Он срисовал их влет, сомнений не было – Ноздря и Чуй, наркодельцы из сопредельного государства.

В бывшей братской республике, а ныне суверенном государстве, где плантации конопли, эфедры и мака занимают миллион гектаров, имена этих бравых ребят были хорошо известны. Ещё во времена Советского Союза каждый из них контролировал по солидному участку в Чуйской долине, куда устремлялись за добычей наркокурьеры из других республик… И теперь шести тысяч тонн чуйской конопли хватает на всех заготовителей СНГ. Тем более, войсковые операции с привлечением вертолетов, как в былые времена, против них теперь не проводятся.

Ноздря и Чуй (первый был русским, второй казахом) поднялись и разжирели. Сами они больше на чуйских «планах» не отсвечивали, переключившись на международные проекты, но по-прежнему работали парой. Последний раз мелькнули в Саратове весной этого года, закупив полсотни тонн разной химии, причем кредит брали в Стена-банке.

Иван Гайворонский, запоздало узнав об этом, посоветовал председателю правления банка сразу считать кредит невозвратным…

Быстро прокрутившись в голове Ивана Гайворонского, эта информация заставила его встряхнуться, забыв о косичках Бантика, бюсте Сорвиголовы и ароматной шведской водке «Аква вита» на столе. Образом его жизни – и выживания – была тотальная недоверчивость, способом существование – проникновение в чужие секреты. Решительность, подвешенный язык и располагающая внешность позволяли добиваться цели.

Плюс соответственное техническое оснащение. Гайворонский давно обзавелся необходимым арсеналом «рыцаря плаща и кинжала». В его небольшом кожаном кейсе всегда наличествовал широкополосный сканер, позволявший прослушивать эфир в диапазоне от служебных радиостанций до радиотелефонов, набор микрофонов – «закладок», несколько оптических приборов. На неотложный случай был комплект моментального реагирования «Спутник».

Единственное, о чем сейчас Гайворонский мимолетно пожалел, что толкнул вчера портативную видеокамеру. Впрочем, как пришла, так и ушла. О том, как она ему досталась, Иван предпочел бы не вспоминать. Но – издержки производства – не давало забыть плечо, пропоротое в Питере тем мелким хорьком, который в кофр с этой камерой вцепился мертвой хваткой.

Камера была маленькая, но сильно навороченная, явно профессиональная. Нормальные деньги за нее могли дать только понимающие люди. Поэтому, когда вчера в гостинице поселилась съемочная группа из Москвы, какие-то смахивающие на педиков уроды, Иван предложил им камеру через горничную – свою агентессу и по совместительству любовницу.

Наверное, она продешевила, согласившись на две штуки, но у себя оставлять эту игрушку было бы все же стремно. И Гайворонский отдал все скопом – камеру и целую сумку кассет.

Сегодня он мельком видел тех московских педрил в клубе…

«Клозет» тем временем входил в привычный для элитного клуба градус веселья. В приглушенном свете полуобморочно качались танцующие пары, на сцене задушевно мычала певица, за столиками зло сплетничали члены областного правительства. Редкие оставшиеся в строю иностранцы сидели как свадебные генералы, объевшись икрой и согласные прямо сейчас голосовать в Совете Европы за перемещение российской столицы в Саратов, как это чуть было не сделали в 1941 году сами господа большевики.

Ивана Гайворонского значительно больше интересовало сейчас перемещение по залу Ноздри и Чуя. Внешне оно выглядело хаотичным, но Гайворонский был уверен: наркотическая парочка с кем-то здесь должна пересечься. Поскольку для серьезных переговоров обстановка неподходящая, это, скорее всего, «моменталка», когда подтверждаются время и место передачи груза. И уж если в роли полевых игроков выступают сами боссы, речь может идти только о крупной партии. Очень крупной. Возможно, о первой продукции тех самых героиновых лабораторий, для которых Ноздря и Чуй закупали по весне химреактивы.

Между тем, они вели себя вполне естественно. Выпили по стопке текилы у стойки бара, закадрили двух телок. Одну Гайворонский знал – она была из постоянного контингента, тусовавшегося в «Клозете», другая выглядела необстрелянным новобранцем, попавшим на передовую. Постоянно крутила головой, нервно вздрагивая всякий раз, когда Чуй дружески гладил ее по чахлой попке.

Вот она тоже выпила бокал темного вина, вот пошла между столиками – прямая спина, ножки-палочки, сущее дитя с незажженной сигаретой в тонких пальцах.

Гайворонский понял: началось – и не ошибся. Девушка из интеллигентной семьи проследовала к столикам с хлыщами из областного правительства, наклонилась, чтобы зажечь сигарету, и пошла к выходу. Через несколько минут из-за того же столика поднялась нескладеха с лошадиными зубами, в который всякий бы за километр узнал американку, и двинулась вслед.

Гайворонский выскочил в коридор. Здесь тоже была толчея. Но Иван, чувствовавший себя здесь как рыба в воде, не церемонился и догнал гостью из США почти у дверей дамской комнаты.

Здесь у всех на глазах произошел маленький инцидент. Неловкий подвыпивший мужчина споткнулся и, смешно взмахнув руками, выбил у американки сумочку. Впрочем, он же ее и поднял, пробормотав неразборчивое «сорри!».

Не нужно говорить, что тем пьяницей с нетвердой походкой был Иван Гайворонский. Не в первый раз он использовал этот нехитрый прием, чтобы «начинить» клиента «жучком» – микрофоном на булавке. Теперь оставалось только ждать и слушать.

Прямо в коридоре, Гайворонский достал мобильный телефон. Чего таиться – у каждого болтается на поясе такая игрушка. Такая да не такая: в корпус радиотелефона оперативника был встроен приемозаписывающий блок «Спутник».
Нетерпеливо нажав кнопку с греческой буквой «эпсилон», Гайворонский скривился: в мембране захлюпала манная каша английской речи.

Глава седьмая

Делу Павлика Морозова верны!

1. Халат из Акмолы

Разговор двух девушек, воспринимаемый Иваном Гайворонским как нечленораздельное шамканье, музыкой звучал для Альбины Павловны.

Она была опрятной пожилой женщиной с лицом, как румяное печеное яблоко, служившей в должности, громко именуемой «смотрительница туалета». Двести долларов, регулярно получаемые в «Клозете», не шли ни в какое сравнение с эпизодическими восьмьюстами пятьюдесятью рублями Саратовского пединститута, которые она имела прежде. (Правда, была еще пенсия, но пенсия до копеечки шла Кирочке на книжку – к совершеннолетию).

Зато здесь Альбине Павловне не хватало интеллектуального общения. Звуков английской речи не хватало недавнему доценту! Звуков благородного языка Шекспира, Байрона и Оскара Уайлда.

Последний, кстати, несколько мирил Алину Павловну с «голубыми», нечасто, но мелькавшими в ночном клубе. Взять хоть сегодняшний пример с двумя приличными с виду молодыми людьми, запершимися в одной кабинке мужского туалета. Но сегодня дежурство Альбине Павловне выпало конкретно сумасшедшее. Мало того, что народу набилось, как в последний день сдачи экзамена, так еще напарница по женскому туалету досрочно выбыла из строя, перебрав дармовой водки.

Сам погибай, а товарища выручай. Альбина Павловна поспевала на два фронта, поглядывая на часы. И вот ровно в половине третьего в дамской комнате зазвучала английская речь, пролившись как бальзам на измученную душу.

Она не слишком вникала в смысл того, о чем говорили девчонки. Чуткое ухо доцента улавливало ошибки в произношении, неправильное употребление глаголов. Как ни странно, больше промахов было у зубастой конопатой девушки явно импортного вида и происхождения, даже со скидкой на ее ужасный американский сленг. Вторая, стройненькая, изъяснялась на чистейшем Саратовском педвузовском английском, и ее Альбина Павловна понимала лучше.

Речь шла о халате из Акмолы. Американка должна была его приобрести перед тем, как ехать в аэропорт, в вестибюле гостиницы. Там всегда продают сувениры на нескольких столиках. Торговец свернет халат и положит в фирменный пакет, который следует взять в салон самолета, пройдя через «зеленую зону»: вся американская делегация будет освобождена от процедуры таможенного досмотра. Но все равно надо быть внимательной – халат будет тяжелым, килограммов десять.

Американка переспросила, сколько это будет в фунтах, еще раз подтвердив всем известный тупизм тамошнего обывателя.

Хотя тема разговора была самая безобидная, обе девушки волновались. Альбина Павловна пожалела в первую очередь свою недавнюю студентку. Мыслимое ли дело, чтобы приличная на вид девушка в половине третьего ночи в уборной предлагала сверстнице из Америки какой-то паршивый халат!

Впрочем, собственной дочерью, хотя и работавшей в банке, Альбина Павловна тоже едва ли могла гордиться. Да и сама – кто она сейчас? Не суди, да не судим будешь! Видно, время такое, такое тяжелое.

Но даже при всем этом Альбина Павловна и не подозревала, что сохранилось такое социальное зло, как фарцовка, и что фарцуют приличные молодые девушки не чем-нибудь, а халатами из Акмолы.

Странно, предельно странно!

Иван Гайворонский же, уловив в мешанине английских слов несколько раз повторенное название нового столичного города сопредельного государства – Акмола, стопроцентно уверился в первоначальной рабочей версии. Ноздря и Чуй сварганили-таки героин в своих лабораториях и выходят с новым товаром «Made in Чуй» на международный рынок. Нескладеха из Штатов, видимо, наркокурьер. А девчонка-тростиночка, бойко лопочущая по-английски, нанята, чтобы установить с американкой контакт, ибо Ноздря и Чуй свои университеты проходили на чуйских «планах», зонах и в следственных изоляторах. А там по-английски не ботают.

Как, впрочем, и в ментовке. Благо телефон Гайворонского имел память на 180 часов разговора. Хорошо бы сейчас пустить «ноги» за нашей девчонкой, а там и поговорить с ней по душам, – заодно бы перевела, о чем они трендели с иностранкой. Да и ее. Американскую страшилу, тоже хорошо бы попасти немножко.

Но люди, люди! Где взять столько людей, причем быстро, причем квалифицированных?

Сунув в карман трубку, Гайворонский вышел из-за угла коридора, тут же на месте убедившись, что команда противоположной стороны не испытывает недостатка в игроках. У дамского туалета фланировала тройка бронзоволицых бойцов Чуя. Едва переводчица вышла из туалета, они грамотно взяли ее в клещи – тонконогую девушку из интеллигентной семьи.

Американку вели с большей деликатностью…

Четверть часа спустя Иван Гайворонский заканчивал доклад. Сначала он изложил факты, затем свою версию происходящего, а теперь переходил к плану неотложных мероприятий:

– Пустить «ноги» за Ноздрей и Чуем, одновременно взяв под колпак американку. Переводчице подкинуть наркоту, браслеты на ласты, и – в «аквариум» к знакомым ребятам: под утро рыбка запоет…

– Товарищ майор! Опять эти незаконные методы, оказание давления на свидетелей… Вы представьте себя на месте этой девчушки – невинный одуванчик в камере среди бомжих и проституток! А волнение родителей этой студентки – спортсменки – активистки? Бессонная ночь, капли валокордина, бестолковые звонки по подружкам и в морг! Нет, я просто ума не приложу, кто вас, товарищ майор, учил работать!

Гайворонский ухмыльнулся, отпивая «кампари» – терпкий, полынного вкуса вермут освежил рот и пересохшую от волнений этого вечера глотку – и ответил:

– Вы же сами и учили, Артур Николаевич, а опер оперу…

– … глаз не выклюет! – с удовлетворенным смешком ответил хозяин кабинета и ночного клуба, на втором этаже которого находился этот кабинет, а, по некоторым данным, и теневой хозяин района, где располагался ночной клуб «Клозет» и другая недвижимость, принадлежавшая Артуру Николаевичу.

Сложись история России после 1991 года по другому, не по-латиноамериканскому варианту, Гайворонский докладывал бы сейчас о готовившейся наркодельцами операции своему непосредственному начальнику. В готовность оказались бы приведены служба наружного наблюдения и оперативно-технический отдел, в мгновение ока расшифровавший, о чем это на английском языке чирикали две пташки в дамском туалете. В дальнейшем были бы подключены инспектора таможни и пограничники, не говоря об оперативниках, которые бы отслеживали связи Ноздри и Чуя в Саратове, стараясь выявить все звенья тянувшейся из сопредельного государства цепочки…

Но история, тем более новейшая, не имеет сослагательного наклонения. И майор Иван Гайворонский, знавший нищенский уровень оснащения и ограниченные возможности государственных правоохранительных органов, пошел со своей информацией к тому, кто имел деньги, чтобы ее реализовать, и смелость, чтобы не положить под сукно…

– Да, – повторил Артур Николаевич, – учить я тебя учил, но плоховато. Студентку-переводчицу нам выдергивать никак нельзя – насторожатся, отменят операцию.

– Никогда! – уверенно возразил Гайворонский, балуя себя еще одним глотком «кампари». – Когда-то им еще представится случай закинуть в Штаты такую «посылочку»? Я разузнал, эта крыса, которую они в курьеры наладили, дочка одного бугра из американской делегации. В самолет они пойдут по «зеленому коридору» без таможенного досмотра… Бредли его фамилия. Соответственно, и ее тоже.

– Да не может быть! – подколол Артур Николаевич. Он сидел за столом в стеганом халате, в комнате отдыха его ждала победительница конкурса с полусотней косичек, рассыпанных по смуглым плечам, но старый опер не позволял себе расслабиться. Дело есть дело. Тем более, такое дело, источающее восхитительный аромат свободно конвертируемой валюты.

Правда, на другом полюсе маячили зловещие фигуры Ноздри и Чуя, конфликтовать с которыми не входило в планы Артура Николаевича. Грубое кидалово здесь не катит. Нужна отточенная комбинация. Отточенная и гибкая, как шпага «Попрыгунья». И очертания такой комбинации уже начали складываться в его голове:

– Иван, ты вот что, прокачай мне этого бугра, который Бредли. Сдается мне, для нас он главная фигура – «паровозиком» пойдет. Я со своей стороны тоже подключу людей, и за дочуркой его присмотрю, не сомневайся. А переводчицу пока оставим в покое. Да и не отдадут ее нам, кстати, люди Чуя. Зарежут в камере – и все дела.

Гайворонский согласился, что эти люди такую возможность найти сумеют:

– Оба тертые, особенно Ноздря. Говорят, что Ноздря вообще «наседкой» был классной. Как особо выдающегося, его после событий в Сумгаите туда вытребовали… А он вместо того, чтобы стучать, вдруг свою игру начал.

– И до сих пор в нее играет, – сказал Артур Николаевич. – Азербайджан и Казахстан – одна тема: наркота. Лады, послушаем сейчас, о чем эти пташки щебетали в туалете. Давай запись!

– А кто переведет? Я и для этого еще хотел студентку-одуванчик выдернуть, зачем еще каких-то лишних посвящать?

– Лишних и не будет. Только свои. Точнее мои… моя сотрудница, – сказал Артур Николаевич, по интеркому пригласив в кабинет дежурившего в тамбуре охранника. Выслушав указание, тот молча исчез, чтобы через несколько минут возвратиться с опрятной пожилой женщиной, чье лицо напоминало печеное яблоко, а халат благоухал ненатуральной свежестью туалетных освежителей воздуха.

Гайворонский ничем не выказал удивления, и правильно сделал. Уборщица, которую шеф почтительно величал Альбиной Павловной, без проблем перевела диалог девчонок, из которого Иван понял, что передача наркотиков состоится в вестибюле гостиницы «Саратов», где американская делегация занимала весь третий этаж.

Поблагодарив за перевод, Артур Николаевич пригласил «нашу неоценимую помощницу» к старинному погребцу из своей коллекции. Напитки там тоже содержались коллекционные, а радушный хозяин кабинета на практике демонстрировал справедливость известного изречения, что рука дающего не оскудевает.

Под конец все четверо с присоединившейся победительницей конкурса «Мисс бюст» даже выпили на брудершафт. Альбина Павловна оказалась компанейской теткой, без интеллигентских комплексов, Артур Николаевич все подливал и подливал.

Последние слова Альбина Павловна произнесла по-латыни:

– Аква вита… [41]

– Отвези домой и побудь с ней до утра, вдруг у нее сердце не выдержит, – приказал Артур Николаевич все тому же молчаливому охраннику, а потом спросил Гайворонского:

– А ты знаешь, сколько фунтов в десяти килограммах?

– Не знаю, и знать не хочу. Зато я знаю, сколько это будет в рублях – миллионов десять – двенадцать, если будем сбывать оптом – на тридцать процентов меньше.

Артур Николаевич задумчиво посмотрел на Гайворонского:

– А в долларах? Впрочем, неважно, ведь это только первая партия, если мы верно просчитали ситуацию… Ну что, начинаем охоту за халатом из Акмолы?

Иван кивнул.

– Раз так, подстрахуйся на всякий случай этим парнем из Ленинграда, как его там…

– Вадим. Капитан Токмаков. Только он из Петербурга…

Артур Николаевич сузил глаза:

– Вот именно, Ленинград – Петербург, фунты – килограммы, Токмаков – Гайворонский… Надо так перемешать колоду, чтобы вовремя заменить одну карту другой, когда начнутся разборки из-за этого халата.

– Ой, не хотелось бы, – передернул плечами Гайворонский.

– Ну это может произойти лишь в том случае, если мистер Бредли совсем не любит свою конопатенькую дочурку, – пообещал Артур Николаевич. – Иди, Ваня, отдыхай, денечки нам предстоят архитрудные.

Артур Николаевич выключил верхний свет. На ковре отблесками горевшего в камине огня вспыхивали старинные клинки – единственное, что он по-настоящему ценил, кроме своей собственной драгоценной жизни.

2. Мысли о Ленине в бункере Сталина

Оперативный работник любой спецслужбы должен обладать ассоциативным мышлением. Оно поможет там, где логика заходит в тупик, рвутся нити, а вместо уверенных линий, соединяющих на схеме квадратики, появляется пунктир.

Ну а перекинуть мостик через каких-то полтора десятка лет и вообще нет проблем.

Поэтому неудивительно, что в бункере Сталина, находившемся под шестиэтажным домом на площади Чапаева, Вадим Токмаков представил себе коробку с оловянными солдатиками. Солдатики были излюбленной игрой Вадима Токмакова. Даже не игрой, – это была сама жизнь, куда не совала свой унылый нос школа, не дотягивалась пионерская дружина (октябрятское движение в его школе вымерло по неизвестной причине, как некогда исчезли с лица Земли ящеры). Вколачивая в головы подопытных кроликов заумные теоремы и нормы коммунистической морали, дружина и школа не учили главному – простым истинам.

А солдатики из сводного батальона, большинство из которых были старше «комбата» Токмакова, такие уроки преподносили. Побывав в лапах нескольких поколений юных варваров, – сумели сохраниться. Их помятые каски и обломанные в передрягах штыки, неподвижные суровые лица – все наглядно и зримо убеждало Вадика, что истинная ценность солдата не в сусальном золоте кокард и погон, а в том материале, из которого он сделан.

Видимо, сталинская эпоха, когда официальным идеалом как раз и был оловянный солдатик, все же зацепила на излете и Вадима Токмакова. Вместе с тем его в глубокое уныние повергала мысль о возврате к «мы делу Ленина и партии верны», очередям, коммунистическим субботникам и диалектическому материализму как универсальному методу познания и преобразования мира.

Вот такой получился неудобоваримый конгломерат. Такое «единство и борьба противоположностей» в голове капитана Токмакова. Неудивительно, что на подобной почве и волосы росли не слишком интенсивно. Другое дело, если бы их подпитывали животворящие источники марксо-ленинского учения.

Бррр!

Вадим Токмаков провел рукой по короткому ежику волос, взбодренных перед вылетом из Питера «французской» стрижкой. Ладонь ощутила легкое покалывание. В страшные, героические, лязгающие гусеницами и затворами времена так поголовно стригли зэков. Учитывая недружелюбное отношение капитана Токмакова к товарищам Марксу и Ленину, и ему могли сделать бесплатную прическу: лет на двадцать.

Щедрой рукой сеятеля лагеря ГУЛАГа были рассыпаны по огромной, во всю стену, карте Советского Союза, перед которой Вадим сейчас стоял. Слева, из простенка, на него дружелюбно уставилось остренькое рыльце пулемета «максим», состоявшего на вооружении с русско-японской войны 1905 года вплоть до поражения Советской армии в холодной войне 1945–1991 годов.

Оттуда же, слева, пулеметной скороговоркой частил бодрый старикан, подтверждая, что есть еще порох в пороховницах:

– Лес рубят – щепки летят! Да, случались, конечно, судебные ошибки, и один-два товарища, которые ни сном ни духом, могли, это самое, попасть, ну, туда. Но в основном, да, в местах трудового перевоспитания находились троцкисты, зиновьевцы, вредители и прочие жидомасоны, которые потом и сделали эту перестройку по указке из центра мирового сионистского заговора!

Ветерана сочувственно слушали музейные смотрительницы и несколько бедно одетых подростков, которых тот и привел в бункер Сталина для идейно-просветительной работы.

Музейный сквознячок, любовно овевавший пулемет «максим», доносил слева опрятный запах веретенного масла, свидетельствуя, что матчасть находится в боеготовном состоянии, и если что – еще сможет послужить…

С другой же стороны Вадима Токмакова окутывали нежнейшие парфюмерные ароматы французского происхождения. Там, справа, находилась весьма бестолковый экскурсовод по бункеру Сталина, призер конкурса «Мисс бюст» Людмила Стерлигова. Это она привнесла под толстые своды бункера, способные выдержать прямое попадание 250-килограммового фугаса, легкомысленные запахи цветущего луга.

К сожалению, в единоличном наслаждении этим лужком со всеми его ароматами Вадиму Токмакову было отказано: на встречу Людмила пришла с маленьким, тощим белобрысым созданием, неохотно отзывавшимся на имя Кирилл.

– Хотела подбросить его маме, – с извиняющимися нотками в голосе объяснила Стерлигова, – а та вдруг… ну, приболела.

– Бывает, – вздохнул Вадим и нагло соврал: – Так нам будет даже веселее.

Это было опрометчивое заявление. Характером ребенок пошел не в маму. Никакой открытости и душевной теплоты. Шестнадцать кило – на большее он вряд ли тянул – подозрительности, мрачного недоверия, неуемной тяги подслушивать чужие разговоры и куда не нужно совать свой курносый веснушчатый нос.

Вадим подумал, что в отчете по командировке обязательно укажет координаты паренька, по всем личностным характеристикам подходящего для работы в структурах «гестапо», иначе говоря, службы собственной безопасности. Там нужны такие мальчишечки – продолжатели дела Павлика Морозова, «вломившего» родного папашу.

Ну а между тем мальчишечка, не ведавший о благих намерениях Токмакова, пакостил ему в меру сил и возможностей. Главным оружием шестилетнего Кирилла были плаксивые завывания, обрывавшие разговор взрослых на самом интересном месте. Однако Вадим сильно подозревал, что по дороге к бункеру Сталина шарик мороженого неслучайно запятнал его (Токмакова, а не Сталина) новую дубленку, напоминая расплывшееся пятно крови. Точно так и пустое ведро уборщицы, подвернувшееся Токмакову под ноги в гардеробе, отнюдь не по собственной инициативе подкралось к нему с тыла.

Во время осмотра экспозиции, представлявшей стандартный набор мебели, образцов оружия и снаряжения Рабоче-Крестьянской Красной армии начального периода войны, Кирилл перетрогал руками все витрины, забирался с ногами в кожаные кресла, превратившись в объект особого внимания музейных смотрительниц.

Значительная доза их упреков и педагогических откровений доставалась Вадиму, ошибочно принимаемому за отца:

– Небось у вас в доме он с грязными ногами по мебели не ходит.

Вадим не мог оспаривать это утверждение без того, чтобы не погрешить против истины. У него дома – в Петербурге – «ногами по мебели» ходил изредка другой ужасный ребенок по имени Маша Груздева. Однако при каждом выпаде в адрес Кирилла все чаще вспоминал Токмаков себя – в его возрасте. Действительно, нигде нет житья от этих взрослых. Везде достают и воспитывают, воспитывают!

Одно было плохо: Вадим не представлял, как обращаться к этому пацану. Кирилл – звучало чересчур официально. Кирюха – с некоим алкоголическим оттенком.

Он все еще решал для себя данный непростой вопрос, когда Людмила охрипшим от бесплодных замечаний голосом рявкнула:

– Все, зайка, ты меня достал! Ты ведешь себя как форменный маленький негодяй. Сейчас же отвожу тебя к бабушке, а мы с дядей Вадиком…

В глазах форменного негодяя блеснули слезы:

– Мама, мамочка, ты же обещала мне еще в парк!

– Парк для тех, кто умеет себя вести. И, пожалуйста, не ной. Ты же знаешь, что мое слово твердое.

Из бункера вышли под яркое солнце. Картинно падали снежинки. На тротуаре за идущими оставались цепочки следов. Мальчик семенил между взрослыми, как конвоируемый преступник. Не хватало только браслетов.

– Как же вы закинете его к бабушке, когда та болеет? – после паузы спросил Вадим. – Заразит пацана – хлопот больше.

– Не заразит. Ты тоже так болеешь, если переберешь накануне, – неожиданно переходя на «ты» сквозь зубы ответила Стерлигова.

– А где он, этот парк, куда ты собиралась повести ребенка? – спросил Вадим.

– В Грушинке, – машинально ответила Людмила. – Там чешские аттракционы с августа поставили. Тир, замок Дракулы и… Постой, что ты надумал?

– Давно я, понимаешь, не стрелял в тире, все как-то больше по живым мишеням. А теперь хочу немного оттянуться, – объяснил Токмаков поднимая руку, чтобы остановить машину.

– Стрелять так стрелять, – неожиданно и по-детски беззаботно улыбнулась Людмила. – Я тоже люблю это дело!

По свежевыпавшему снегу протянулись три цепочки следов: большие, средние и между ними маленькие. Оборвались у края тротуара.

3. Канал съема информации

…Людмила Стерлигова жила недалеко от речного порта. Район был престижный и дом новый, точечный, но в остальном – суровый социалистический реализм. Лампочки в подъезде и на этажах не горели, видимо, где-то что-то закоротило. По этой же причине не работал лифт и Токмакову пришлось тащить уставшего Кирилла на загривке.

За день тот неплохо освоил это посадочное место, забыв плаксивые интонации, и теперь оглашал подъезд песенкой, которой сдуру научил его Токмаков:

– Нинка, как картинка, с фраером плывет,

Дай мне, Керя, финку, я пойду вперед!

Без гундосых интонаций голос мальца стал пронзительным, как визг циркулярной пилы. На мгновенье перестав вопить песню, он уточнил:

– Дядя Вадик, а Керя – это я?

– Конечно, – Вадим легко ввел малолетнего в заблуждение. Вот с его мамочкой все будет несколько сложнее.

В крови играли азарт и адреналин, но не могли заглушить легкого беспокойства. Почему-то Вадиму казалось, будто сейчас, после целого дня в обществе мамы и сына Стерлиговых, он дальше от поставленной цели, чем был безумной ночью пятницы – ночью конкурса «Мисс бюст». В чем же он допустил ошибку, действуя точно по инструкции незабвенного Лелика из «Бриллиантовой руки»: «дитям – мороженое, бабе – цветы»?

«Баба» легко поднималась впереди, «дитё» сидело на загривке, – так в чем же промах? Цветов, правда, не было, командировочные не позволяли. Отсутствие цветов восполняла душевная теплота. К сожалению, она не могла заменить командировочные.

Вошедший в роль наездника Керя вновь завел боевую песнь, чтобы соседи по лестничной площадке не скучали:

– Поинтересуюсь, что это за кент?

Ветер в дуле свищет,

Нинка, – это мент!

«В данном случае разведчик на чужой территории», – мысленно уточнил Вадим Токмаков, поднимаясь вслед за женщиной на площадку седьмого этажа. С такой маленькой коррекцией «старая песня о главном» обрела современное звучание.

Каким будет продолжение, а главное – финальный куплет? В первоисточнике менту, получившему в лице Нинки-картинки добровольную помощницу в преступной среде, отчетливо светила финка.

– Вот мы и пришли, – сказала Людмила Стерлигова, открывая дверь замысловатым ключом.

Помня о Кере на плечах, Токмаков переступил порог, присев на полусогнутых.

Да тот и не позволил бы о себе забыть! Едва переведя дух, сразу подтащил к креслу у телевизора, где расположился Вадим, ящик с игрушками. Мальчик выкладывал на ковер свои сокровища: модельки автомобилей и роботов-трансформеров, груду пистолетов. Все игрушки были дорогими. Оловянных солдатиков в ящике не оказалось. Только пластмассовые индейцы ненатурального цвета, будто опоенные денатуратом, придающим коже синюшный оттенок. Но за неимением гербовой пишут на простой…

Спустя четверть часа Людмила Стерлигова, пытавшаяся на кухне изображать хорошую хозяйку, заглянула в комнату. Глазам предстала идиллическая картина: Токмаков сидел в кресле с напряженным лицом человека, первый раз в жизни проглотившего дюжину устриц, и теперь ожидающего тягостных последствий своей гастрономической отваги. На его руках в позе поверженного гладиатора распростерся Кирилл.

Он спал. Спал, в нарушение всех традиций, не дождавшись вечерней сказки по «ящику», не выклянчив у матери какую-нибудь сладкую дрянь для скорейшего появления у детей диатеза. Спал, что уж вовсе не лезло ни в какие ворота, на руках чужого малознакомого человека.

– Да ты волшебник! – высказала Людмила удивление вслух. – Я ведь почему Кирилла зайкой прозвала? У него внутри батарейка «энерджайзер», как у того зайца из рекламы. Помнишь?

Токмаков кивнул. Кто же не знает рекламных роликов – излюбленной духовной пищи россиянина? И в свою очередь вспомнил один фирменный:

– Заплати и спи спокойно! Финансовая разведка.

– Да, с вами, пожалуй, уснешь спокойно! – сказала Людмила. – Когда ты в пятницу ушел, наша Кан-Кан еще полчаса разорялась, что отечественный бизнес в опасности и такие, как ты, его удушат окончательно.

– Кан-Кан – это Лидия Васильевна Кайеркан? – предположил Токмаков, вспомнив сорокалетнюю подтянутую женщину, начальника департамента коротношений.

– Ну да. Это не только из-за фамилии. Для нас летом руководство пикники на корабликах устраивает. Якобы сплочение коллектива и все такое, а на деле – обычная пьянка, и с руками лезут. Вот Лидуха там и выступила однажды в индивидуальном зачете, покруче, чем я в пятницу. Такие пляски устроила на столе – вся команда теплохода сбежалась. Всадник без головы потом каждому от капитана до рулевого премиальные доплачивал, чтобы слухи по городу не пошли. Рассчитывались «зелеными».

– Жаль, что меня не было с вами, – сказал Вадим, без труда угадав, что Всадник Без Головы, естественно, председатель правления Стена-банка господин Безверхий. И, скорее всего, его отношения с Кан-Кан самые теплые, раз Юрий Германович старательно «забаксал» команду теплохода.

Следующим вопросом Людмила Стерлигова подтвердила его догадку:

– Что, ты тоже уважаешь старых большевичек?

– Женщина бальзаковского возраста всяко интереснее девчонок. А почему «большевичка»? И кто этот «тоже»? – спрашивал Вадим по оперской привычке, но без оперского азарта. Стоя над спящим в кресле мальчиком, Токмаков с немалым для себя удивлением обнаружил, что хотел бы знать ответы совсем на другие вопросы. Кто отец Кирилла, и часто ли навещает сына, не изнежат ли пацана в женском окружении, умеет ли он постоять за себя в детском садике?

Более того, Вадим Токмаков, не отличавшийся добродетелью чадолюбия, вдруг почувствовал ответственность за этого паренька. И то была не общая абстрактная ответственность за судьбы подрастающего российского поколения, а конкретная – за Кирюху!

Это Вадима нисколько не обрадовало. Он давно вывел железное правило: меньше слабостей – больше свободы. Да и вообще, что за ерунда? Чужой ребенок… Но Вадим знал себя и понял, что в момент, когда возникнет необходимость принимать решение по Стерлиговой, перед его глазами будет стоять ее сын с легонькими волосами цвета льна.

Потому что решение Токмакова, а Вадим предчувствовал, каким это решение будет, рикошетом придется по нему тоже. А люди – не оловянные солдатики. Не оловянные… Не солдатики…

Сейчас волосы на макушке пацана отдувал легкий сквозняк. Как бы издалека доносился голос Людмилы, запах ее духов:

– Почему, ты спрашиваешь, Кан-Кан – «большевичка»? Она в фининспекторском отделе обкома партии работала. Тогда они с Безверхим, инструктором райкома комсомола, и познакомились, слуги народа… Видишь, все просто!

Токмаков не ответил.

– Все просто как гвоздь – машинально повторила Людмила Стерлигова излюбленную фразу начальника службы безопасности банка Костомарова. Седой, волосы ежиком, бывший начальник уголовного розыска не видел в жизни неразрешимых проблем. Вот и Людмилу он инструктировал простыми фразами, не допускавшими двойного толкования: «Ляжешь в койку, вотрешься в доверие, узнаешь, чем дышит. Сразу ни о чем не проси и не спрашивай – насторожишь. Главное для нас иметь канал съема его реакции на то, что происходит в банке».

Костомаров говорил вежливо, с подчеркнутым уважением, но смысла сказанного это не меняло. Ни Костомарова, ни Безверхого абсолютно не колышет, что думает по данному поводу сама Людмила. Людмила Стерлигова – «канал съема реакции». «Ляжешь в койку, вотрешься в доверие…» К-а-злы!

Токмаков повернул голову:

– Ты что-то сказала?

– Перенеси Кирилла на его диванчик. И, пожалуйста, не топай как слон. Если Кирку сейчас стронуть, будет ныть всю ночь.

– А если нет? – спросил Вадим, передвигаясь осторожно как индеец по тропе войны.

– Тогда он не проснется до самого утра. А утром приедет бабушка и заберет на всю неделю.

– Во сколько бабушка приходит?

– Без четверти восемь.

– Тогда я ставлю будильник на семь? – спросил Токмаков, определяя тем самым и ближайшую перспективу.

Люди – не оловянные солдатики, но иногда партия на шахматной доске складывается так, что ты должен двигать фигуру все на новые и новые клетки. Таковы правила игры, не зависящие ни от ферзя, ни от короля.

А Вадим Токмаков был и вообще офицером. Поэтому, перенеся Кирюху на диван в соседней комнате, он сделал следующий ход, которого требовала шахматная партия.

…Девушки крепкого телосложения любят спать у стеночки, миниатюрные предпочитают устроится с краю, привалившись под бочок. Людмила Стерлигова относилась к первой категории, поэтому, когда она поднялась среди ночи, Токмаков проснулся тоже. Стараясь бесшумно ступать, она прошла на кухню, откуда раздавался подозрительный, словно бы мышиный писк.

Наученный горьким питерским опытом, где однажды крысы на лестничной площадке устроили ранний завтрак или поздний ужин из останков криминального авторитета Филина, Токмаков сунул руку под подушку. Хотя тут же вспомнил, что свой пистолет оставил во внутреннем кармане куртки – подальше от шаловливых ручонок Кирюхи. И действительно ничего, кроме носового платка, Вадим под подушкой не обнаружил. Да и тот при ближайшем рассмотрении оказался кружевными дамскими трусиками.

Спросонья не только под руку попадалась разная ерунда, – она же лезла в голову. Токмаков вспомнил, как Виктор Непейвода однажды явился на диспансеризацию в таких же воздушных, с кружевами, трусиках. Младший медицинский персонал оказался весьма удивлен. Но еще больше был ошарашен сам Виктор, утром – в темноте и второпях – натянувший нижнее белье своей очередной пассии.

Чтобы не повторить ошибки товарища, Вадим закинул трусики подальше. После чего на цыпочках прокрался к прикрытой кухонной двери. Людмила стояла у окна, прижав к уху трубку мобильного телефона.

Слава богу, трубочка у нее была мудреная, с наворотами. Услышав щелчок захлопнутой крышки, Токмаков успел ретироваться, так ничего и не узнав.

Но спешил он напрасно. Обнаженная женщина еще долго стояла у окна, безвольно опустив руку с мобильным телефоном. Непонятно, зачем Костомарову понадобилось звонить ей ночью. С тем же успехом он и утром мог узнать, что поставленная задача выполнена.

Ночью в Саратове было тихо-тихо. Ничего не дребезжало, не гремело на улице, и только видный из окна речной порт изредка напоминал о себе гудками буксиров: пока еще скованная льдом Волга уже готовилась к новой навигации.

После этого тишина была еще слышней.

Глава восьмая

Между ангелом и чертом

1. Ночной разговор

Женщина стояла у окна в темной комнате. За стеклом была февральская ночь, подсвеченная огнями уличных фонарей. Уже несколько раз она набирала номер, слыша в ответ: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны связи».

Странно. Обычно она легко дозванивалась. Даже из-за границы.

Хотя что можно ждать от этих электронных штучек? Она им никогда не доверяла, особенно узнав, как подслушиваются такие разговоры. Может быть, в этом все дело, и она зря грешит на человека?

И вот, наконец, в трубке прорезался знакомый голос:

– Алло!

– Это вы?

– А кого бы вы еще хотели услышать по моей «трубе»?

– Вчера, например, мне ответила некая особа нежного возраста. Притом абсолютно недопустимым тоном и в вульгарных выражениях. Она сказала, что вы сейчас в сауне вместе с ее одноклассницей.

– Это вам послышалось. А вообще – не судите строго, да не судимы будете. Особенно, если заплатите судье, – хмыкнул голос в трубке.

– По-вашему, все у нас продается и покупается?

– Кроме чести офицера. Ладно, хватит болтать. Вам что, нечем ночью заняться? Подыскать бой-френда? А то у меня есть один на примете. Кстати, он тем же рейсом прилетел из Питера, что и вы.

– Не болтайте ерунды!

– А кто, спрашивается, первым позвонил? Ладно, не будем горячится. Послезавтра у нас встреча, там все и обговорим.

– Не знаю, стоит ли мне встречаться с вами после этой истории с микроавтобусом. Знаете, мне как-то не по себе. Ведь о нашем прилете в Петербург с гастролей кроме вас…

– Кроме меня знали еще несколько десятков человек как минимум.

– Да, но все же…

– Короче, – голос в трубке не терял веселой наглости, присущей бандитам среднего звена и отслужившим по пять лет сотрудникам правоохранительных органов, – вас мучают смутные сомнения. Засуньте их… У вас есть прикроватная тумбочка?

– Это… это неважно.

– Если нет, засуньте ваши сомнения… сами знаете куда. Делом заняты компетентные органы, они докопаются до истины. Ну, все?

– Но мне тоже надо знать истину! Надо! Помните, что вы мне обещали, когда мы начинали сотрудничество…

– В трубке раздался короткий смешок:

– Как вы сказали? Сотрудничество? Нет. Это по-другому называется, голуба! Чувствую, что нам действительно пора встретиться! Завтра, в обычном месте, только отнимите два часа от обычного времени.

– Это получается в десять утра? – хотела уточнить женщина, но в мембране уже пиликали сигналы отбоя.

2. Разбор полетов

Понедельник – день сомнений.

Продрав глаза за четверть часа до будильника, Вадим остался недоволен: вчера он поставил себе подняться минут за сорок. Или это уже было сегодня? Ночь промелькнула перед глазами десятком стеклышек калейдоскопа, и на каждом стеклышке была Людмила Стерлигова – во всей красе и во всех видах.

Сопровождаемые голосом знаменитой негритоски Шаде (ночью они слушали диск, передавая друг другу наушники), стеклышки пересыпались с мелодичным звоном, при этом одно из них застряло над правым глазом Токмакова. Картина грехопадения прояснилась окончательно. Боль над глазом была верным признаком, что «третьим лишним» между ним и гражданкой Стерлиговой затесался еще и алкоголь. Отсюда же мелодичный звон в башке.

Токмаков смущенно потер подбородок, отозвавшийся скрипом, и на цыпочках прокрался в ванну. Из зеркала в форме сердечка на него глянул звероватого вида субъект. Рыжеватая щетина на щеках и подбородке почти сравнялась по длине с экономным ежиком «французской» прически. Из этого Вадим сделал еще один вывод: вчера ему пришлось – таки поволноваться! Чем больше нервной энергии он тратил, тем быстрее росла щетина, какая-то странная существовала зависимость.

В тяжелые дни Токмакову приходилось бриться по два раза, словно какому-нибудь французу.

Вот и сейчас его видок тянул на трое суток содержания под стражей для выяснения личности.

Искомые туалетные принадлежности нашлись на стеклянной полочке под зеркалом. Помазок и бритва «Шик» имели вид предметов, которыми часто пользуются. Намыливая щеки, Токмаков ощутил сострадательный взгляд.

Это был ангел – в ночной рубашке с крылышками и медной трубой, смахивающей на пионерский горн. Он, ангел, участливо смотрел на Вадима. Причем взгляд его неким образом моментально трансформировался в речь:

– Бедный, мой, бедный! Я же понимаю, ты не хотел употреблять внутрь этиловый спирт, подкрашенный фруктовыми эссенциями и называемый после этого ликером! Все случившееся было вызвано высшей необходимостью, ибо…

Ангел изъяснялся на русском языке, чисто русском, как бы дистиллированном. Тот же, кто бесцеремонно перебил его в следующую минуту, наглый и пока невидимый, частил блатной скороговоркой:

– Ты, труба с крыльями, пургу гонишь или, в натуре, не просекаешь фишку? «Бедный, бедный!..» Этот лоб, что ли, бедный? Ему что, зубы пером разжимали, чтобы бухло заливать?

– Я выношу протест! К данному сорту алкоголя организм моего подопечного решительно не привык! – возмутился ангел, являвшийся, как внезапно догадался Токмаков, несмотря на не стихавший в голове мелодичный звон, его ангелом-хранителем.

Вот это было да! Персональный телохранитель! Точнее – душехранитель. Но все равно здорово, будет на кого перевести стрелку, списать ответственность перед встречей с Машей Груздевой. Впрочем, ей ведь не обязательно докладывать обо всех мероприятиях, продиктованных оперативной необходимостью!

Ответом был удовлетворенный ехидный смешок. Так смеялась следователь Милицина, когда Токмаков поскользнулся в буфете гостиницы «Саратов». Правда, ему тогда удалось не упасть. Сейчас же Вадим с трудом устоял на ногах, поскольку злорадно смеявшийся, пока не видимый субъект, оказалось, читал мысли Токмакова.

О чем не замедлил оповестить ангела-душехранителя:

– Ну а теперь ты, наконец, сечешь поляну, «бодигард» с крылышками? Ты говоришь, что парень наш не при делах, а парень грамотно отмазку ищет. Да он сдаст тебя своей Маше! Сдаст как пустую стеклотару!

– Стеклотару тоже надо сдавать, чтобы не захламлять окружающую среду, – резонно заметил крылатый «бодигард».

– Скажешь это ему! А то на Измайловском целый угол забит пивными бутылками, у этого, у трезвенника нашего!

Токмаков начал понимать, что обладатель хрипловатого голоса тоже ему не чужой. И снова догадка осенила опера! Согласно старинному поверью, никем до сего дня не подтвержденному, но и не опровергнутому, у каждого на правом плече имеет постоянную резидентуру ангел-хранитель, тогда как на левом размещается демон-искуситель, непрерывно осуществляющий подрывную деятельность. Так в свое время в соседних квартирах на одной лестничной площадке жили в Брюсселе Глава антифашистской «Красной капеллы» Треппер и бригада розыскников гестапо, прибывших в Бельгию, чтобы его найти.

И вот теперь резиденты сил добра и зла, встретившись в ванной комнате женщины не самого строгого поведения, в очередной раз спорили за душу подучетного элемента. Но если ангел отчетливо рисовался на запотевшем зеркале, то его антипод не спешил явить миру свое гнусное обличье. Пребывал где-то по ту сторону серебряной амальгамы зеркала, наушничая оттуда душехранителю:

– У глупой телки все пиво из холодильника вытрескал. Это у него называется идти на понижение градуса. А разве допустимо, чтобы положительный герой пивом осаживал ликер? Нет, «цветной» он и есть «цветной», как ни назови его.

Таких пассажей Вадим обычно никому не прощал. А хрипуну с другой стороны зеркала и подавно. Надо только выманить его оттуда.

Токмаков вплотную приблизил лицо к зеркалу и наконец увидел «резака» [42] преисподней во всем его гнусном обличье – с рыжей колючей щетиной на выдвинутом подбородке и глубоко посаженными недоверчивыми глазами, бритвой в руке и двумя парами рожек.

Последнее было явным перебором! Ну хоть бы одна…

И Токмаков сурово спросил Людмилу Стерлигову, незаметно прокравшуюся в ванную комнату, и теперь стоявшую за его спиной:

– Чуть познакомились, а ты уже наставляешь мне рога?

– Кажется, милый, я и не клялась в верности до гроба, – сказала женщина, небрежно оттопырив губку. Но глаза говорили другое – за время бессловесной беседы с потусторонними силами Токмаков научился понимать не только слова.

И он спросил:

– Спинку потереть?

– А для чего, по-твоему, я поднялась в такую рань? Жаль упускать удобный случай – когда еще такой представится…

Ангел – «бодигард», вновь превратившийся в бессловесную рождественскую наклейку в правом углу зеркала, никак не прокомментировал данное заявление. Зато недремлющий рыжий черт, как две капли воды похожий на поднадзорного, жизнерадостно хрюкнул.

«Ну ты уже совсем оборзел!» – отрешенно подумал Вадим Токмаков, чувствуя раздвоение личности, и уже не зная толком, кому верить, на кого молиться, а кого послать подальше в этот тихий предрассветный час.

…Он все же успел побриться незаслуженно восславленным рекламой станочком, почему-то немилосердно скребущим кожу, и выскользнуть из квартиры до появления матери Людмилы Стерлиговой. Как-то не входило в его планы знакомство со всеми членами этой семьи.

Однако рыжий черт с левого плеча думал, видимо, иначе. Выходя из лифта на первом этаже, Токмаков столкнулся лицом к лицу с пожилой женщиной. И это лицо, напоминавшее печеное яблочко, было ему подозрительно знакомо.

Ну, да, конечно, – уборщица, или там смотрительница туалета, в достопочтенном заведении «Клозет»! И по глазам женщины Вадим понял: она тоже узнала его.

В таком случае правильный ход – поздороваться первому. Однако Вадим не успел осуществить свое намерение. Женщина вытаращилась на него так, будто действительно узрела нечистую силу. В следующую секунду она, спрятав печеное яблочко своего лица в воротник пальто, без всякого лифта рванула вверх с ускорением стартующей ракеты.

Прислушиваясь к шагам, Токмаков пожал плечами: чего только не случается утром в понедельник.

Улицы были запорошены снегом. Токмаков поймал машину и спустя четверть часа плюхнулся в кресло в их с Виктором Непейводой двойном «люксе», где пахло кофе и хорошим одеколоном.

Поймав взгляд Виктора, безмолвно вопрошавший, где господин капитан изволил шляться ночью, Вадим пожал плечами и сказал на сленге, доступном всем фанатам компьютерных «леталок».

– Это был полет на полный радиус.

– Понятно, – сказал Непейвода с подозрительным сочувствием. – А сейчас будет разбор полетов.

Токмаков обернулся. На пороге номера стояла Жанна Феликсовна Милицина, смахивающая на училку в своей черной юбке и белой блузке. В линзах ее очков Вадим уловил отблеск тех молний, что некогда испепелили Содом и Гоморру за морально-бытовое разложение их граждан.

– Доброе утро, как спалось? – не испугался Вадим Токмаков.

Впереди ждала работа, и в его планы не входило превращаться в соляной столб, как отдельные несознательные личности из Ветхого завета.

3. Сечешь поляну, «плесень»?

Понедельник – день расплаты за активно проведенные выходные.

Разбор полетов происходил не только в гостинице «Саратов». В те же самые минуты, заталкивая полусонного внука в китайский пуховой комбинезончик, чтобы отвести в детсад, Альбина Павловна нервно выговаривала дочери:

– Я не вмешиваюсь в твою личную жизнь, но ты когда-нибудь доиграешься, да! Какая-то удивительная неразборчивость в знакомствах, просто боюсь тебя однажды потерять!

– Я уже большая девочка, так что не потеряюсь. Но ты объясни хотя бы, что случилось? – спросила Людмила Стерлигова, курившая на кухне, выдыхая дым в открытую форточку. Она привыкла к таким разборкам, не обращала на них внимания. Но с тех пор, как мамуля, бросив кафедру, начала получать какие-то деньги в ночном клубе, тон и содержание ее утренних политинформаций сделались агрессивнее.

– Если я все объясню, тебе сейчас будет дурно! – перешла на зловещий театральный шепот Альбина Павловна. Хотя, правду говоря, она и сама не очень понимала, почему разговор двух соплюшек так заинтересовал хозяина – Альберта Николаевича. Более того, благодаря изрядной дозе, а главное смешению различных алкогольных напитков, принятых Альбиной Павловной, в ее голове смешались и события пятничного вечера. Разговор девчонок в женском туалете и переговоры в мужском двух парней, одного из которых Альбина Павловна только что встретила в лифте. Халат из Акмолы и погребец из Тулы. Золотистое виски из бутылки с черной наклейкой и херес из хрустального графинчика…

Но вот что не выветрилось, просто не могло выветриться из памяти в силу профессиональной привычки – это диалог на английском, дважды ею услышанный и к тому же перетолмаченный. На трезвую голову даже такой божий одуванчик, каким была Альбина Павловна, начал врубаться, что неспроста вокруг какого-то паршивого халата водят хороводы столько людей.

Сигналы тревоги пробивались в ее заблокированную память. Да еще этот встреченный у лифта бандит с небритой поцарапанной физиономией.

И Альбина Павловна пересказала содержание разговора дочери, забыв о категорическом запрете даже вспоминать о нем когда-либо.

– Главное – никому об этом больше не рассказывай, – почти точь в точь повторила любящая дочка слова хозяина «Клозета». – Никому и никогда!

– А ты? – спросила Альбина Павловна.

– И я. Меньше знаешь – крепче спишь.

– Наверное, ты много знаешь. Потому что по твоему виду никак не скажешь, что этой ночью тебе удалось поспать, – съязвила Альбина Павловна. – А этот твой парень, он кто – бандит?

– Хуже, – сказала Людмила, запахивая плотнее халат. – Ну, давайте, выметайтесь живее, мне еще надо боевую раскраску нанести.

Терзаемая мрачными предчувствиями, Альбина Павловна за руку выволокла внука на лестничную площадку, где тот наконец окончательно проснулся. Посмотрел невинными глазами и тоненьким голосом запел:

Дай мне, Керя, финку,

Я пойду вперед…

Сделав паузу, мальчик разъяснил вздрогнувшей бабушке:

– Керя – это я! Сечешь поляну, «плесень»?

На левом плече мальчика строил рожицы чертенок – младший брат того, что восседал на плече Вадима Токмакова.

4. Как выпить стакан воды

Ровно без пяти десять Иван Гайворонский толкнул плечом дверь привокзального кафе и вошел в прокуренный зал. Гардероба здесь не водилось в помине. Как и скатертей на пластиковых столиках, за которыми посетители располагались без затей – прямо в пальто, хорошо, если не в шапках. Рядом со столами были пристроены корзины и чемоданы, растекались лужи от промокшей обуви.

Саратов – узловая станция, народа – на 99 процентов проезжего, здесь всегда полным-полно. Как раз поэтому Гайворонский и выбрал кафе «Межпутье» для встреч со своим агентом. В городе, где этого самого агента знает любая собака, где его, точнее ее красочные фотографии смотрят со всех театрально-концертных афиш, трудно было найти место лучшее, чем привокзальная забегаловка.

Но даже в этом столпотворении Елизавета Заболоцкая ухитрялась не затеряться. Она сидела за угловым столиком, выпрямив спину, с презрительным выражением на лице. Перед ней остывал стакан чая, а вокруг шныряли привокзальные воришки, зарившиеся на красивую кожаную сумочку примадонны, а может быть, и на ее богатые серьги.

Гайворонский без очереди взял в буфете бутылку минеральной воды, шуганул привокзальных шакалов и устало рухнул на хлипкий стул, жалобно под ним скрипнувший:

– Здравствуйте, Лизочка, выглядите, как всегда, царственно. Будь я не просто майор, а с приставкой генерал, непременно бы за вами приударил!

Действительно, он должен был признать, что в свои без малого сорок его конфиденциальный источник выглядел превосходно.

И был в боевой форме, незамедлительно подтвердив это резким словесным выпадом:

– Когда вы только прекратите паясничать! Я не для того пришла, чтобы слушать ваши пошлые комплименты! Нам нужно серьезно поговорить. Начиная наше сотрудничество, мы условились…

Кем бы ни был Гайворонский, выслушивать от своего агента дерзости он не намеревался:

– Сотрудничество? Нет, голубушка, это по-другому называется! Просто сначала я вас застукал «на горячем», а потом вы согласились мне «стучать». Чтобы впредь не иметь головной боли с «левыми» гонорарами…

Гайворонский скривился и достал из кармана упаковку темпалгина. С утра после вчерашнего у него самого раскалывалась голова. Запивая таблетку явно поддельным нарзаном, он подумал, что пережимает палку. На самом деле не он застукал Заболоцкую: она пришла сама, чтобы уточнить, как заплатить налог с полученного наличными в зарубежных гастролях гонорара. Странно, что обратилась к ним в контору, а не в инспекцию, но Иван использовал ситуацию на все сто. Во-первых, завел уголовные дела на всю труппу Театра оперы и балета, бывшую на тех же гастролях, и срубил полтора десятка «палок»; во-вторых, сумел привлечь саму Заболоцкую к негласному сотрудничеству.

Оперативнозначимой информацией она не всегда обладала. Впрочем, Иван был в курсе всех делишек местной артистической тусовки и всегда при контрамарках на концерты. Поначалу и самой Заболоцкой нравилась ее новая, не испробованная на сцене роль. А теперь, видимо, решила соскочить. Ну и хорошо, расстанемся красиво.

Но Заболоцкая неожиданно перешла в наступление:

– Рада сообщить, что мои «левые» гонорары не идут ни в какое сравнение с вашими проблемами! Этот бандитский налет на моих коллег… Зачем вы требовали от меня номер рейса, точную дату прилета в Петербург?

– Дура! – изобразил благородное негодование Иван. – Да чтобы у вас не было проблем с таможней! Опять ведь валюту наличманом везли, вот я и шепнул нужным людям, чтобы не усердствовали.

– Ну, правильно, чтобы все досталось бандитам! И мне кажется, вы тоже были среди них! Я вас там узнала – по фигуре, по манерам, хоть вы и были в черной маске. А один из свидетелей заметил ваши форменные полицейские ботинки!

Гайворонский пожал плечами:

– Бред какой-то.

– Вы так думаете?

– Я в этом уверен, – ответил Иван, вспоминая, на какой свалке теперь превращаются в труху ботинки, которыми облагодетельствовало его родное государство? Нет, это не улика! Как и сбытая телевизионщикам видеокамера – пусть попробуют найти связь, зубы обломают.

Если дойдет до горячего, единственное, что может его утопить, – показания Скотча, питерского бандита, которого ему порекомендовали как надежного человека.

Закуривая, Иван подумал: чертов джип, как не вовремя он ему подвернулся! Хотя за такую цену грех было не взять классную тачку. Деньги занял у знакомого барыги, был уверен, что тот не потребует долг назад. А тот не только потребовал, но даже закинул на Гайворонского заяву в прокуратуру.

Остроту ситуации удалось снять, но денег теперь потребовалось еще больше. И вот, когда Иван кумекал, где взять несчастные тридцать штук зелени, как раз и позвонила из Нью-Йорка Заболоцкая с известием, что прилетает в Питер через пару дней. Брать артистов надо было там же, тепленькими, пока не расползлись как тараканы по своим щелям, не заныкали свои евро и доллары…

Словом, попутал нечистый, и теперь надо думать, как нейтрализовать собственного агента…

Затянувшуюся паузу нарушила Заболоцкая. Иван сразу отметил, что ее голос зазвучал по-другому – уверенно, жестко:

– Вредная это привычка – курить! Уже не можете без табачной соски. И там, в Питере, на шоссе, вы тоже закурили. А поскольку в надвинутой до подбородка шапочке курить неудобно, вы ее слегка раскатали. Вашу черную полицейскую шапочку, изделие «вуаль», как мне сами говорили.

– Господи, да таких изделий в любом охотничьем магазине пруд пруди!

– Да, – кивнула певица, и неожиданно привстала, дотронулась до подбородка Гайворнского. – Зато таких шрамов немного. Всего один. И я его заметила, о чем готова дать показания хоть сейчас. Но…

– Что – «но»? – спросил Иван, почему-то с трудом ворочая пересохшим как пустыня Сахара языком.

Заболоцкая уверенно откинулась на спинку кресла, жалобно скрипнувшее под ее тоже немалым весом:

– Но я буду молчать, потому что наши роли поменялись, дорогой Иван! Теперь, если вдруг понадобится, я обращусь к вам, и вы мне не откажете!

Гайворонский перевел дух. Все не так страшно. И пусть Манон еще поживет на этом свете, радуя окружающих своим голосом и роскошным бюстом:

– Всегда готов! Для вас – всегда! Хоть зайца догоню, хоть в горящую избу…

– Насчет избы сильно сомневаюсь, – поднялась с места Заболоцкая, – а зайца действительно догоните. За три рубля…

Гайворонский молча осушил стакан нарзана, отдававшего водопроводной водой. Он поймал себя на том, что обратился к своей агентессе на «вы», чего не позволял себе раньше. Что бы это значило?

Еще вчера он хвастался коллегам, что ему человека вербануть – как стакан воды выпить.
Вот и выпил – до самого донышка.

Глава девятая

История провинциальной Мата Хари

1. Улыбайтесь!

Все расследования финансовой разведки – сложнейший комплекс оперативных и поисковых мероприятий, документальных проверок. Это коллективная работа, в которой принимают участие десятки специалистов различных служб и подразделений. Но первая скрипка всегда все равно принадлежит оперативнику. От его таланта, опыта и мастерства зависит все – получить первичную информацию от внедренной на оперативнозначимые позиции или завербованной агентуры, обеспечить ее прикрытие, закрепиться документально, любыми средствами не допустить уничтожения «черной документации».

Спрятавшись в железнодорожной больнице, председатель правления Стена-банка притормозил хороший разгон, взятый питерскими налоговыми полицейскими. Сейчас оперативно-следственная группа занималась рутинной работой: допросы, выемка документов. Чем больше стекалось информации, тем больше возникало новых вопросов. За «темой» хищения бюджетных средств российской казны посредством ложного экспорта Токмаков угадывал кооперацию на международном уровне. Помимо Фонда содействия оборонной промышленности звеньями цепочки были венгерская фирма «В+Х», тут же мысленно окрещенной Токмаковым как «Воры плюс христопродавцы», и банк «Виктория» через который эта фирма должна была оплатить российский алюминий.

Ну, и конечно Стена-банк. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что никакая он не стена, а элементарная «черная дыра», в которую со свистом улетают российские миллионы, почище всякого «Свифта» [43] . Географическое положение «дыры» выбрано очень разумно, – вдали от шума и суеты столичных городов, вдали от их спецслужб. Яснее теперь стала роль ФСО – он был выдвинутым в пересечение финансовых потоков форпостом.

По частицам питерская опербригада собирала мозаику, которая потом сложится – или не сложится, если что-то будет упущено – в целостную картину.

Свои «осколки мозаики» Токмаков с утра пораньше начал искать в департаменте коротношений. Чтобы явно не обозначать интересующий объект, он запросил папки с делами всех питерских клиентов банка, производивших операции в последние три месяца. Лучше бы за полгода, и так достаточно было переполоха, но – боялся утонуть в документах. А вот и любимый Фонд содействия оборонной промышленности!

Токмаков быстро пробежал глазами документы. Внешнеэкономический контракт, паспорт сделки… Но сейчас первым делом его интересовала выписка по корсчету банка «Виктория». Удовлетворенно кивнул головой, пробормотав: «А на табло – одни нули и ай-люли!». Значит, контракт еще не проплачен. Впрочем, впереди был весь день – трудный день понедельник, деньги могли поступить на счет в любой момент, а он так и не нашел повода, чтобы поговорить с Людмилой по душам. Склонить мать-одиночку к сотрудничеству.

А еще беспокоил ночной звонок. Ну, не ночной – предутренний. С кем говорила женщина по телефону вполголоса, явно опасаясь, что ее услышат? Пора, пора форсировать события!

Пока же решил внимательнее приглядеться к другим обитательницам кабинета. Точнее, обитательнице. Прошедшие выходные благотворно сказались на численности сотрудников Департамента – их стало на одну штатную единицу больше. Остальные продолжали избегать присутственного места. И, как сильно подозревал Вадим, едва ли по своей инициативе. Прогулы «стенабанковских» клерков санкционированы приказом их непосредственного начальства.

Вышедшая на помощь Стерлиговой сотрудница была из поволжских немцев – широкая в кости пожилая девушка по фамилии Бергхольц. Как смутно помнил Токмаков, причиной ее пятничного отсутствия начальница славного Департамента объявила аборт. Если госпожа Кайеркан не вводила в заблуждение налоговую полицию, то, значит, в городе Саратове не перевелись отчаянные мужики.

Токмаков еще раз искоса бросил взгляд на Анну Карловну Бергхольц и снова подумал, что внешний вид – материя обманчивая.

Впрочем, он привык иметь дело с обманчивыми материями. Ведь работа оперативника – это в первую очередь работа с людьми, а уже потом с документами. Поэтому Токмаков решил «разговорить» Анну Карловну, тем более, повод был веский.

Несколько лет назад, вероятно с целью запутать вражескую разведку, был введен новый План счетов бухгалтерского учета в кредитных учреждениях. И если раньше Вадим знал, скажем, что под шифром 076 имеются в виду валютные счета, то принятые теперь пятизначные цифры ничего ему не говорили – Токмаков давно не работал напрямую с банками.

Токмаков откашлялся и спросил, сообщив голосу всю возможную мягкость:

– Анна Карловна, вы не откажете в небольшой консультации?

Пожилая девушка Бергхольц со скрипом повернула голову, заставив Токмакова вспомнить, что в переводе с немецкого ее фамилия звучит как «горное дерево».

– Спрашивайте, – согласилась Бергхольц, – и я отвечу, если не потребуется разглашать банковскую тайну, нарушать инструкции Центробанка, приказы совета директоров Стена-банка, распоряжения начальника Департамента коротношений, указания заведующего сектором…

Токмаков терпеливо выслушал до конца, затем с немецкой же пунктуальностью перечислил свои полномочия и тоже со ссылками на соответствующие документы. И наконец был вознагражден за терпение.

Анна Карловна снизошла до того, что согласилась рядом выписать старые и новые номера счетов. Токмаков подкатил свое легкое креслице к ее столу, ощутив запах мыла «Сейфгард» и, кажется, школьной доски.

Шариковая ручка с логотипом Стена-банка вывела на бумаге последнюю цифру пятизначного числа, и Анна Карловна уставилась на Токмакова пронзительными арийскими глазами:

– Еще вопросы будут, молодой человек?

Запах мыла. Запах мела. Холодная атмосфера учительской.

Сделав над собой усилие, Токмаков улыбнулся. Настала пора затронуть, что называется, душевные струны. А таковые есть, их не может не быть, потому что ни с того ни с сего, на пустом месте, аборты не делаются. Им предшествуют некие действия, правда, трудно сопрягаемые с образом педантичной немки, но тем не менее.

Да вот и Людмила утверждает, что первые нудистские пляжи появились у немцев. В тихом омуте черти водятся. Токмаков вежливо поинтересовался, как прошла… гм… операция, по случаю которой Анна Карловна отсутствовала в пятницу.

Бергхольц, скорбно поджав и без того узкие губы, ответила, что она уже привыкла. К подобной процедуре, сказала она, ей приходится, прибегать несколько раз в году, какие бы импортные предохранительные средства ни употребляла.

Следовательно, телевизионная реклама соответствующих предметов гигиены не отвечает действительности. Поэтому единственная надежная профилактика, продолжала Анна Карловна, испытанное народное средство, это – жевать мел!

– Э-э-э… – пробормотал Токмаков, надеясь, что его челюсть не слишком отвисла. – Имея некоторый опыт… Да нет, этого просто не может быть!

– К сожалению, здесь нет моей сестры Амалии. Иначе я бы познакомила вас с девушкой, которая за свои сорок лет ни разу не побывала в этом противном, гнусном, омерзительном кресле!

На сей раз голос Анны Карловны звенел настоящей страстью:

– И помогает в этом мел!

Токмаков понял, что душевные струны затронуты. Однако теперь Вадим уже всерьез заинтересовался феноменом с жеванием мела. Краем глаза заметив, что и Людмила Стерлигова прислушивается к разговору с неподдельным интересом, Токмаков уточнил:

– Анна Карловна, а по какой схеме нужно применять этот мел?

– Чем чаще, тем лучше.

– Я понимаю, но все же, что по этому поводу говорит ваша сестра Амалия? Когда жевать лучше – до или после интимных отношений?

Наступившая мгновенно тишина таила в себе грозовые раскаты. И гроза грянула, предваряемая молниями из арийских глаз Анны Карловны. Причем это был уже второй случай за сегодняшний день, когда Вадима пытались испепелить подобным образом. Первая утренняя попытка принадлежала Жанне Феликсовне. И к ней же крупными шагами устремилась Анна Карловна, предварительно узнав у Токмакова, кому на него можно жаловаться.

Когда дверь за Бергхольц с треском захлопнулась, Токмаков недоуменно спросил, поднимая упавший стул:

– С чего это она сорвалась как пожарная машина? Так мило беседовали. Да она же первая и сказала, что есть такое народное профилактическое средство от беременности – жевать мел…

Вслед за стулом, но с большим удовольствием, Токмакову пришлось поднимать Людмилу Стерлигову, рухнувшую на пол от смеха:

– А почему… ой, не могу! Почему ты решил, что это средство от беременности?

– Ну, как же – взялся восстанавливать справедливость и хронологию Вадим, – в пятницу ваша доблестная начальница при тебе сказала, будто Черевач зуб удаляет, а Бергхольц делает аборт, вот я и спросил, как прошла операция – чисто из вежливости, а она…

– Наоборот! Все наоборот – аборты по части Черевач, а зубы – это Анна Карловна, вечно мучается. А ты ей – про интимные отношения. Удивляюсь, как только женщину вообще кондратий не хватил… Тебе просто отчаянно везет у нас в Саратове!

– Да уж, – согласился Токмаков, – хватит с нас Безверхого, твоего дорогого шефули. Вы еще не скидывались болящему на фрукты – овощи?

– Идея хорошая, спасибо. Пожалуй, я займусь этим.

– Могу пожертвовать… рублей десять, – чуть приобнял ее Вадим за талию, но Людмила отстранилась, сделав страшные глаза:

– Потом… еще поговорим. В два часа спускайся на первый этаж и сразу зайди в гардероб. Это очень, очень важно!

– Хоть намекни! – с надеждой потянулся Вадим за девушкой, но дверь уже захлопнулась.

«Ладно, все равно становится теплее. Ну что же, господа хорошие, пожалуйте бриться!» – подумал Токмаков и машинально провел рукой по подбородку, убедившись, что сквозь свежие порезы, оставленные бритвой Стерлиговой, начинает пробиваться жизнеутверждающая щетина. Надо будет на прощание подарить Людмиле бритву. Пусть вспоминает.

С этой мыслью Вадим и обернулся на звук открывшейся двери. Представшая его взгляду парочка могла поразить чье угодно воображение: величественная, как башенный кран, Анна Карловна, и бывшая ей по плечо Жанна Феликсовна, выпалившая с порога:

– Товарищ капитан, неприличными намеками вы оскорбили женщину при исполнении служебных обязанностей. Что можете сказать в свое оправдание?

Что он мог ответить Жанне-громовержеце? Только молча склонить выю. Пока что Токмаков ничего не мог сказать и предъявить в оправдание неприличных намеков и обманутого Кирюхи, которого Вадим обещал сводить в тир в следующее воскресенье; в оправдание бессонной ночи с Людмилой Стерлиговой и даже в оправдание тех удивительно легких и теплых полушубков из Акмолы, согревающих оперов из Питера, каковым по действующему законодательству полагалось быть выставленными на продажу в магазине «Недоимка».

Следователь Милицина сказала:

– Стыдно, товарищ капитан.

Заметив в проеме открытой двери довольную лисью мордочку госпожи Кайеркан, Вадим улыбнулся начальнице Департамента коротношений фирменной улыбкой оперуполномоченного. И, поскольку это не вызвало желаемой ответной реакции, подумал, что с завтрашнего дня начнет жевать мел по рецепту Анны Карловны Бергхольц. Тогда против его ослепительной улыбки не сможет устоять ни один налогоплательщик.

Улыбайтесь!

2. Собачья верность

Фонтан на пересечении улицы Осипенко и проспекта Ленина напомнил о лете. Вода из него течет в несколько прямоугольных бассейнов, образующих каскад. Пустив лодочку в верхний, Кирилл любил смотреть, как она мчится в нижний, подпрыгивая на волнах, эта отважная лодочка…

Плотнее запахивая плащ на меховой подкладке, Людмила Стерлигова вдруг подумала, что и она такая же лодчонка – без руля и даже без весел. Прыгает, крутится на волнах. Черт знает, что такое! Пора в очередной раз менять жизнь.

Стерлигова обернулась. За ее спиной, заштрихованное снегопадом, высилось здание «Волжской твердыни», чтоб оно провалилось вместе с многочисленными своими конторами, не принесшими счастья хорошей девочке Людочке!

С улицы Осипенко Стерлигова свернула на Фрунзе. Здесь оказалось потише, ветер не так разбойничал. Вообще уютная улочка, по обеим сторонам которой – двух-трехэтажные особняки старого купеческого Саратова. В доме номер 27 на третьем этаже была конспиративная квартира, где Людмилу Стерлигову ждали к часу дня.

Она уже опаздывала и поэтому ускорила шаг. Проще простого остановить машину, но быстрая ходьба как-то прибавляла ей уверенности. Сегодня Людмила решила отказаться от своих обязательств. Пошли б они все на фиг! Осточертело быть Мата Хари. Не убьют же ее на самом-то деле! А если убьют, она пожалуется с того света Вадиму Токмакову.

Почему-то Людмила поверила этому парню. Хотя опыт (уже год Стерлигова числилась конфиденциальным источником Дочка) подсказывал другое. Людям из спецслужб не стоило бы так безоговорочно вверяться.

Дочка незаметно огляделась и нырнула в проходные дворы, где у нее был проверочный маршрут.

История превращения Людмилы Стерлиговой в Мату Хари местного масштаба начиналась не в каких-нибудь шикарных ресторанах или на палубах белоснежных пароходов, которые в сезон летней навигации будоражат граждан Саратова густыми гудками и картинами чужой красивой жизни. И даже захудалая полоска замусоренного прибрежного песка, гордо именуемая первым (и, вернее всего, последним) нудистским центром Поволжья, была здесь не при делах.

Нет, все происходило достаточно обыденно. В почти домашних стенах той же «Волжской твердыни», куда лет семь-восемь назад Альбина Павловна привела свою Людочку, чтобы та в дружном коллективе радиомонтажного участка НИИавиапрома получила трудовую закалку, одновременно готовясь к поступлению в институт.

Все было задумано правильно. Только одного не учла Альбина Павловна. Уже не существовало того государства, в котором по плану должен был происходить важный процесс нравственно-трудового воспитания девушки.

Для начала сплоховал радиомонтажный участок. Работы здесь больше не было, зато водился спирт со всеми вытекающими отсюда для юных созданий печальными последствиями. Спасибо еще школе, подготовившей смышленую девушку к такому повороту событий.

Ну а дальше пошло-поехало. Из НИИавиапрома, разваливающегося по кускам, как подбитый «стрелой» истребитель, Людочка удачно катапультировалась в Поволжский филиал другого военного НИИ – военной формы одежды, занимавший два этажа в том же здании. Здесь ее должность именовалась внушительнее: испытатель-экспериментатор, да и зарплата была несравненно выше. Служебные же обязанности сводились к демонстрациям перед командно-руководящим составом экспериментальных изделий, которые плодил Поволжский филиал.

Всякий раз, вылезая из кургузых негнущихся курток и тяжеленных ватных брюк, выпутываясь из бесчисленных ремней снаряжения, Людмила ощущала неизбывную радость. Ей жалко было солдат, вынужденных таскать неудобное и некрасивое шмотье. Солдат, по ее разумению, должен был выглядеть залихватски, как выглядел ее прадед на пожелтевшей фотографии – заломленная солдатская папаха, туго подпоясанная шинель.

Сама Людмила вдруг тоже часто замелькала на фотографиях. Сначала во флагманах военной печати «Красной звезде», «Ориентире», потом и в других глянцево-цветных изданиях вроде «Солдата удачи». С каждой новой съемкой на ней оставалось все меньше обмундирования и экипировки. Когда не осталось ничего, кроме кепки-афганки с двуглавым орлом, специалисты по рекламе дружно сочли, что именно в таком виде Стерлигова наилучшим образом олицетворяет нынешнюю Российскую армию.

И более того – новую открытую со всех сторон демократическую Россию, уверенно идущую по пути рыночных реформ.

Первый раз Альбина Павловна в одиночку прикончила бутыль черносмородиновой наливки, когда доброжелательные коллеги показали доценту Стерлиговой эту фотографию ее дочки на заставке настенного календаря. Второй раз подобное приключилось при известии, что Людмила родила Кирюху, причем на роль отца выставили свои кандидатуры три соискателя.

Мандатная комиссия в лице юной матери не утвердила ни одного. Основание: все мужики – козлы.

И в третий раз она круто изменила свою жизнь. Пока Кирилл под приглядом бабушки вырастал из памперсов, Людмила окончила финансовый колледж. Там Стерлигова не была лучшей студенткой, и в Стена-банк попала благодаря старому, трехгодичной еще давности календарю, где блистала во всей красе. Девушка с заставки так запала в душу председателю экзаменационной комиссии, что тот сразу узнал в скромной студентке бравую воительницу в кепке-афганке.

Почетным председателем экзаменационной комиссии колледжа был в тот раз председатель правления Стена-банка Юрий Германович Безверхий…

Впервые Людмила закрутила роман с Большими Деньгами! С очень большими, которым нипочем устлать пол в спальне лепестками роз (их пряный аромат не давал уснуть всю ночь), на Рождество слетать в Париж, а уик энд проводить в бухтах скалистого острова Лансероте, где вода такая прозрачная, что видны дно, каждая ракушечка и морской конек.

Начало связи операционистки с председателем правления банка ознаменовала двухкомнатная квартира с видом на речной порт. Финал – бриллиантовые сережки.

А потом Людмила допустила ошибку.

Ошибка была элементарной. По официальному запросу операционистка Стерлигова отправила в Управление налоговой инспекции по Саратовской области финансовые документы фирмы «Орлан». Вслед за ними через пару дней в то же неласковое учреждение пригласили саму Людмилу. Ее встретил майор Гайворонский и с места в карьер предложил негласное сотрудничество. В случае отказа Гайворонский пообещал тут же отправить руководству банка официальное представление, в котором будет указано, что операционистка Стерлигова заслала в налоговую полицию документы законопослушной конторы «Орлан». Вероятно, с той целью, чтобы злонамеренная фирма «Истлан», материалы на каковую, собственно, и запрашивались, могла спрятать концы в воду.

– Не на такую напал! – выкрикнула Людмила в запальчивости и в последующие полтора или два часа повторяла только эту фразу, держалась за нее, как за спасательный круг. Лишь на улице под охладившим разгоряченное лицо снегом всерьез осознала, что потерять работу в банке окажется для семьи настоящей трагедией. Она уже привыкла к деньгам, привыкла не задумываться, сколько упаковок йогурта взять в универсаме Кирюхе – две, три или пять.

Возвратиться к тому настырному мужику? Опоздала – надменный профиль Гайворонского мелькнул за стеклом джипа, сорвавшегося со стоянки, обрызгав Люду жидкой снежной кашицей.

Да, как и сейчас, тогда было предзимье, промозглый муторный ноябрь. После вызова прошло еще несколько дней. Пронесло? Но нет, в коридоре как бы невзначай ее встретил румяный крепыш с седым ежиком волос и пригласил на чашку чая.

Крепыш, закончивший службу подполковником милиции, имел среди подучетного контингента многозначительное прозвище Костоправ и был известен среди коллег патологической нелюбовью к черным. Но об этом Людмила узнала позднее. А тогда Петр Трофимович Костомаров представлялся ей одним из специалистов по режиму, каких она хорошо знала по военным НИИ.

Но не тут-то было! Костомаров, как и Гайворонский (у них была одна школа – достославное МВД) предложил Людмиле быть его глазами и ушами в своем подразделении, оперативно информируя по вопросам, перечень которых он ей сейчас вручит.

– Почему вы обратились ко мне? – с видом оскорбленной невинности воскликнула было Людмила, но тут же осеклась. Замолчала под насмешливым взглядом глубоко посаженных глаз Костомарова. В этих бледно-голубых выцветших глазках она прочитала, что их обладатель конкретно думает о таких, как она, легкомысленных, если не сказать больше, женщинах. Но, главное, Людмила поняла – Костомаров в считаные минуты неким таинственным образом дал ей это понять, что отказ – не пройдет.

Не примут здесь отказа, не простят.

– Почему, почему, – ворчливым, но доброжелательным тоном мудрого дядюшки-опекуна повторил Костомаров вслед за Людмилой. – Да потому, дочка, что из другого теста ты сделана, чем все твои подружки-нюшки. Любая из них, начни прессовать, сопли бы распустила и сразу на все подписалась, не глядя. А ты устояла, молодец. Заблокировала сознание одной фразой. Кто-нибудь научил, или сама дошла?

– Случайно получилось.

– И то, что не врешь, тоже хорошо.

– А можно спросить?..

– Спрашивать надо лишь в том случае, если представляешь себе несколько вариантов ответа, а лучше всего, – когда знаешь единственный правильный… Это тебе на будущее.

– Зачем тогда вообще о чем-то спрашивать? – удивилась Людмила.

– Проверить степень собственной информированности. Проверить того человека, которому задаешь вопрос. Если ответ неправильный, подумать и выяснить, зачем человек солгал.

– Целая наука.

– А ты думала! И я тебя нашим премудростям обучу. Вот, например, ты бы хотела сейчас спросить, откуда мне известно о твоем поведении в налоговой, про твой отказ, про блок-фразу, верно?

– Верно…

– А сейчас ты подумала своей хорошенькой головкой и решила, что мне об этом сказал Гайворонский. Ну тот сотрудник, который с тобой говорил.

Людмила почти испуганно вскинула глаза – она действительно так подумала.

– На самом деле это лишь один из вариантов. Есть и другие способы получать необходимую информацию.

– Но все же я…

– Не хотела бы, ты это хочешь сказать? – напористо, с неугасающей на губах жизнерадостной улыбочкой подхватил Костомаров, продолжая игру в угадывание мыслей. – Верю, дочка, верю. Я бы тоже многого не хотел делать, а – приходится! Вот, например, приходится мне сейчас тебе напомнить про эту фирмочку «Орлан», которую ты между делом сдала с потрохами. Теперь у «Орлана» могут проблемы возникнуть.

– Какие проблемы? – дернула плечиком Людмила. – Я сразу посмотрела, эта фирма финансово-хозяйственной деятельности не ведет, с налогами у них все чисто.

– Пока. Пока эта птичка сидит, не высовываясь, но рано или поздно крылышки расправит. А в налоговой-то уже на заметке. Уже в их компьютер попала – Гайворонский эту «пустышку» себе как проверку отметил.

– Ну и что, у них все в компьютере! – не сдавалась Людмила. – И даже лучше, что проверка отмечена, – теперь долго никто трогать не станет!

– Ну, ты уж Гайворонского совсем-то за фуфло не держи! Он, как и я, первым делом «пробил», кто в этом «Орлане» директором и учредителем. Оказалось, одно лицо, да и тот, понимаешь, упырь!

– Сказки мне не рассказывайте, ладно? У меня даже Кирюха в вампиров не верит. Бабушка у нас прогрессивная.

– Ершится после будешь. А мы, значит, рождены, чтоб сказку сделать былью. Вот и гражданин Коровяк был такой, наш директор-учредитель, а заодно и главный бухгалтер, 1925 года рождения.

– Столько не живут!

– Правильно, – согласился Костомаров. – Этот Коровяк, мир праху его, уже восемь лет как на Грушинском кладбище прописан. А кто способен восстать из мертвых, чтобы учредить фирму? Только вурдалак, вампир, упырь, не к ночи будь помянуты! Теперь соображаешь? Конторка эта не для простых дел открыта, раз во главе ее покойник! А мы не обеспечили банковскую тайну! И мне еще тебя прикрывать придется, когда выяснится, что за этим «Орланом» на самом деле крутые какие-нибудь ребятишки стоят!

Людмила охнула – она догадалась, кто учредил эту проклятую контору! Орлан – любимая птица Всадника Без Головы. Но говорить об этом не стала, а просто молча опустила голову.

– Ну вот и отлично, – удовлетворенно сказал Петр Трофимович Костомаров. – Я, признаюсь, опасался, что ты мне про Безверхого начнешь вкручивать, какая у тебя с ним любовь и дружба на интимной основе… Хорошо, что не стала. Наш Всадник без головы теперь на другой лошадке скачет, и единственный твой друг в крысятнике Стена-банка – это я.

Петр Трофимович потер руки, поросшие короткими рыжими волосками – в молодости он еще и рыжей шевелюрой обладал, удачливый опер по прозвищу Костоправ, – и неожиданно рассмеялся:

– Можешь, дочка, порадоваться вместе со мной. У Гайворонского, того самого опера из финансовой разведки, сейчас из-за тебя большие проблемы. Срыв вербовки! Раньше это считалось ЧП, да и сегодня по головке не погладят!

Но Людмиле было не до смеха. В тот момент она поняла, что в отличие от Гайворонского у Костомарова – вербовка не сорвалась…

После этой беседы было много других. Костоправ, надо честно признать, не жалел сил и времени на агента Дочка. Никакое знание не бывает бесполезным. И теперь уже Дочка готовилась использовать полученную психологическую закалку, чтобы вырваться из сетей Костоправа.

Все серьезные встречи обычно происходили на квартире, куда и спешила сейчас Людмила Стерлигова. Когда проверочный маршрут, в свое время пунктиром проложенный для нее Костомаровым на схеме проходных дворов, остался позади, и она вышла к дому номер 27 по улице Фрунзе, то ощутила некоторое беспокойство.

Во дворе, спрятавшись от ветра за углом дровяного сарая, курили двое черных. На улице, через три машины от БМВ Костомарова, которую тот ласково называл Бимкой, стояла потрепанная темно-вишневая «пятерка» с работавшим на холостых оборотах двигателем. От «пятерки» по свежевыпавшему снежку тянулась цепочка следов в ту же парадную, где пропали и следы, идущие от Бимки.

Было тихо, что тоже вызывало тревогу. Во дворе дома 27 уже с полгода нашла убежище трогательная собачья чета: черная Мушка и серо-пегий Целик. Клички дал Костомаров, он же обеспечивал дворняжкам «крышу», пару раз жестко отогнав от достойных четвероногих стаю злобных дворовых детей.

Целик и Мушка всегда встречали чужих лаем. А на этот раз…

У Людмилы сжалось сердце, когда она открыла дверь парадной и в полумраке увидела на ступенях серо-пегое пятно. Из простреленной головы пса еще сочилась, густея, кровь: рядом тускло светился медный цилиндрик. Людмила решила поднять гильзу, но вместо нее вдруг ткнулся в руку холодный собачий нос. Это была Мушка, не оставившая друга.

А кошмарный, нелепый сон, в который Людмила попала, открыв дверь парадной, продолжался. Над ухом вдруг коротко щелкнул, становясь на боевой взвод, курок. Людмила дернулась обернуться, но тут же ствол уперся ей в затылочную ямку, а чья-то рука грубо схватила за волосы, задрав голову.

Стерлигова увидела спускавшегося по ступеням человека в кожаной куртке и черной шапочке с прорезями для глаз.

«Палач», – успела подумать Людмила.

3. Коридоры кончаются стенкой

Гардероб как атрибут цивилизации прекратил свое существование в НИИавиапроме вместе с крахом оборонной промышленности. Когда нечем стало платить за отопление, сама собой отпала и необходимость снимать верхнюю одежду. Гардероб заколотили досками, и воспрял он к новой жизни лишь с окончательной победой рыночных отношений.

Теперь всю его площадь делили челноки – коробейники с дешевым турецко-китайским ширпотребом, и торговцы «секонд-хендом». Их товары вызывали презрительную усмешку сотрудников банка, но кое-как расходились среди прочих обитателей многоэтажного теремка.

Вадим Токмаков двигался вдоль барьера, высматривая Людмилу Стерлигову. Она не торопилась на свидание – будто не сама же приглашала. Впрочем, у женщин своя логика, которую нелегко понять, но к которой возможно подстроиться. Как говорил тот же незабвенный Коряпышев: «Они не такие, как мы».

Подтверждение последовало незамедлительно. Чья-то рука поманила Токмакова из-за барьера:

– Люда предупреждала, что вы придете.

– А может, я обычный покупатель?

– Обычных покупателей я различаю, даже не глядя.

– Не глядя? Это как же?

– По психофизиологическому контуру.

– И что же показывает мой контур? – спросил заинтригованный Вадим и добавил, не услышав ответа: – Понимаю, не хотите огорчать.

– Время не ждет, – подвела черту прениям круглоликая брюнетка, увлекая Токмакова за барьер. Свежий загар девушки был явно импортного происхождения. Вероятно, брюнетка тоже состояла в экологически чистом движении нудистов.

Прокладывая путь среди рядов вешалок, топорщившихся мятыми китайскими пуховиками, девушка спросила:

– Скажите, а вы курите?

– К сожалению, и выпиваю тоже, – честно признался Токмаков. – А вы не замуж ли за меня собираетесь?

Брюнетка даже не оглянулась:

– Нет. Я ощущаю вашу ауру. Вы приносите только несчастье.

Токмаков подумал, что так оно и есть. Если не считать, конечно, мифических бабушек-старушек, которые благодаря его решительным действиям получали пенсию и прочие социальные блага. Впрочем, вдаваться в подробности ему не хотелось:

– Так что насчет куренья, моя милая?

– Если вы курите, – чуть помедлила та с ответом, безуспешно продолжая гипнотизировать Вадима взглядом, – значит, у вас есть спички. В подвале темно, идите по стрелке, прямо на свет, – сказала девушка, вручая ему ключ.

После чего мгновенно канула в зарослях пуховиков, оставив Вадима перед железной дверью в глубине гардероба. Ключ был в руке, поворачивая его в замочной скважине, Токмаков подумал, что Людмила Стерлигова обставила встречу с элементами конспирации.

Сезам, откройся!

Качественный замок сработал без щелчка, смазанные петли не скрипнули. Токмаков оказался в подвале, узкие ступени обрывались в темень-мрак, от бетонных стен сквозило сыростью. Вадим достал свой болтавшийся на ключевом кольце фонарик. Тонкий луч выхватывал из темноты деревянные ящики, обрывки газет и плакатов, пустые рваные мешки. Сколько он видел таких подвалов, где разливали по бутылкам паленую водку, из спирта и варенья бодяжили вина, шлепали на ксероксе этикетки. Здесь же пустые бочки с маркировкой известной фирмы прохладительных напитков подсказывали новую тему: на грошовом заморском концентрате и водопроводной воде тоже можно неслабо навариться.

Стрелка на стене указала направление: тир.

Вадим шел по коридору, сопровождаемый шорохами, недовольным писком и неслышным, но ощущаемым на уровне древнейших инстинктов топотом десятков пар когтистых лапок. Это были они, его старые знакомцы. Это были крысы – неразлучные попутчики нищеты, спутники войн и революций, комнатные собачки дьявола.

Вадим полоснул темноту лучом фонарика, – но тщетно. Ответа там не было. Там были только вспыхнувшие на мгновение точки крысиных глазок, похожие на рубиновый маркер лазерного прицела…

За поворотом коридора на Токмакова повеяло родным и знакомым: кислинкой сгоревшего пороха. Это был тир, освещенный одной настольной лампой. Стол находился на рубеже открытия огня, и на нем сидела Людмила Стерлигова.

Есть позы любви, покоя, ненависти, и есть те, которые дышат отчаянием. Это был как раз последний случай. Людмила сидела на обшарпанном столе, обхватив голые, в кровоподтеках колени руками, уронив на них свою русую голову.

Вадим молча обнял девушку за плечи, и так же молча она протянула ему руку, разжав кулак. На ладони тускло блеснула латунью гильза пистолетного патрона.

– Что это? – задал Токмаков не самый удачный вопрос.

– Ты случайно не знаешь, – ответила Людмила. – Сколько сейчас дают за убийство?

Ее голос звучал тихо, без сочных интонаций, но Вадим списал это на акустику тира, обшитого дырчатыми звукопоглощающими плитами.

– Если ты известный бандит с парой ходок по серьезным статьям, то в худшем случае за убийство тебе дадут два года условно, которые причитаются за незаконное хранение оружия, и тут же освободят в зале суда, – объяснил Вадим сложившуюся судебную практику. – Но коли ты обычный работяга, по пьяному делу врезавший такому же бутылкой по кумполу, – готовься оттянуть червонец, если не пятнашку. Так улучшается статистика раскрываемости по тяжким преступлениям.

– Значит, мне будет 37, когда я выйду, – продолжила Людмила своим новым – плоским и бесцветным – голосом.

– Что за ерунду ты горо… – начал было и осекся Токмаков. Он увидел, что распахнувшаяся пола светлой дубленки Людмила часто испятнана бурыми подтеками. Тот, кто потерял всю эту кровь, стянувшую одежду коростой, давно перестал дышать.

Придвинув к столу колченогий стул, Вадим закурил сигарету «Капитан Блэк» и сказал:

– Теперь рассказывай.

Глава десятая

Колготки за 50 миллионов долларов

1. Колготки на голое тело

Сидя с ногами на столе в крысином подвале, Людмила Стерлигова ощущала примерно то же, что на подиуме ночного клуба «Клозет». Только с одной поправкой – там все было намного легче. Раздеться перед сотней человек, оказывается проще, чем до донышка открыть душу всего одному человеку.

А если молчать, ничего не говорить, то как Вадим поймет и поверит, что она – не виновата? Что изрешеченный пулями труп на лестничной площадке второго этажа дома 27 по улице Фрунзе – не ее рук дело?

Кроме Вадима тут никто не поможет. Надо лишь выключить старенькую настольную лампу, возможно, в темноте душевный стриптиз окажется более простым делом.

И – спеша, то и дело забегая вперед, она рассказывала, как была Дочкой, информируя Костомарова по широкому кругу вопросов: от любовных похождений госпожи Кайеркан и таблеток амфетамина в сумочке секретарши Безверхого до сделавшихся ей известными подробностей частной жизни клиентов банка и заключенных ими контрактов.

Она говорила, а перед глазами стоял, а точнее лежал, подплывая кровью, как оно и было на самом деле, тот человек на лестничной площадке второго этажа. Она боялась его живого, и вот теперь он достает ее мертвый: «Ты зачем навела киллеров, Дочка?»

Она их не наводила. Она сама была в гостях у Смерти, только на этот раз хозяйка отпустила.

Пляшущими пальцами Людмила нащупала пачку сигарет. Попросила у Вадима зажигалку. Голубой лепесток пламени отодвинул темноту. И он же напомнил высверк длинной искры, ударившей из ствола пистолета в парадной на улице Фрунзе, когда Людмила склонилась над мертвой собакой по кличке Целик.

А дальше было так…

Звука выстрела Людмила Стерлигова не услышала, потому что пистолет – об этом она сразу догадалась по уродливому набалдашнику на стволе – был с глушителем. Только хлопок и – фиолетовая искра, проскочившая ей под локоть, где сразу коротко взвизгнула Мушка – вторая собака из дружной пары дворняг, прикормленных Костомаровым.

Одновременно раздался щелчок затворной рамы, вставшей на задержку, – патрон в обойме оказался последним.

Людмила рванулась вскочить, но чье-то острое колено колом воткнулось между лопатками. Она вспомнила парней, куривших за углом сарая. Черные вошли вслед за ней, отрезав путь к бегству. И тут же в полумраке парадной блеснула еще одна длинная искра – изогнутый в зазубринах нож.

На этот раз блеснула перед ее глазами.

– Мочи, чего менжуешься!

– Товар богатый, жалко, возьмем с собой и…

– Быстро режь овцу, Хан, всегда у тебя бабы на уме! Сделаем вчистую и – рвать отсюда.

Но тут раздался голос человека в маске с пистолетом, такой же жесткий и отрывистый, как лязг затвора:

– Стоять! Волоките телку наверх. Она еще для дела пригодится!

Жуткий, кошмарный сон продолжался. Парни схватили Людмилу под руки, бегом потащили вверх по лестнице, как безжизненный манекен.

Да она таковым и являлась, не чувствуя боли в сбитых о ступени коленках, потеряв ощущение времени и реальности происходящего. Поэтому она не удивилась, увидев на лестничной площадке второго этажа человека в изорванной пулями меховой куртке Костомарова. С трудом до нее дошло, что это Костомаров и есть, привалившийся к стене. Формально числившийся еще и телохранителем Безверхого, он всегда носил с собой оружие. На этот раз не успел выхватить пистолет, подтвердив собственное пророческое изречение: «От „заказухи“ не спасает ничего, кроме нищеты».

Сам Костоправ в нищете жить не хотел. А умер в обстановке самой нищенской – обшарпанные входные двери с вырванными клоками ваты, кое-где горелыми, забросанная строительным мусором лестничная площадка. Людмила знала, что банк выкупил все квартиры в этом подъезде, у Костомарова были какие-то виды на это здание. Не сегодня завтра должны были вообще заменить дверь в парадной, чтоб не шлялись пацаны, но – не дожил до этого начальник службы безопасности банка. И теперь на серо-грязной стене почти над головой Костоправа цвела надпись ядовитым зеленым фломастером: «Хороший репер – мертвый репер».

При жизни Костомаров терпеть не мог всех этих панков и реперов вместе с их музыкой и наскальными надписями. Его излюбленным вечерним развлечением была охота на подростков-наркоманов («Ихнюю музыку только под кайфом и можно слушать»), которых Костоправ «лечил» от наркозависимости резиновой дубинкой с гибким стальным сердечником, привезенной из Америки.

При жизни… То есть совсем недавно, пять-десять минут назад. И Людмила еще подумала тогда, что смерть такое же великое таинство, как и рождение, – и не только по своему церковному величанию.

Она думала так, чтобы не зацикливаться на том, что вытворяла с нею эта троица – один в маске, не выпускавший из рук разряженного пистолета, два других на одно лицо – плоско-желто-раскосоглазое. Затащив на лестничную площадку, они бросили ее на колени перед трупом, словно готовились принести в жертву мертвому Костоправу.

Но нет, их план не в этом заключался. Стрелок вложил в ладонь Людмилы, липкую от натекшей крови, рукоятку пистолета, сжал, потом сунул оружие в пластиковый пакет:

– Сделаем ментам подарок, а то у них с раскрываемостью херово. Все, отваливаем быстро. Хан, мать твою, оставь, другую снимешь!

Хан, чей тонкий, с присвистом, голос Людмила узнала бы теперь из тысячи, пыхтел, пристроившись сзади. В полусумраке и спешке он не стянул колготок телесного цвета, которые нудистка обычно надевала на голое тело. Неудивительно, что у него плохо получалось.

– Во, блин, да она целка! Пацаны, сечете, какой случай? Не отпускать же, надо ломануть!

Другой азиат был настроен меркантильно – он предложил «ломануть» хату, куда собирался войти Костоправ:

– Вот же ключ лежит, всего один минута!

– Вот что, уроды, – за мной, уходим! Или оба останетесь здесь навсегда, – предупредил человек в шапочке-маске, не ставший вдаваться в обсуждение.

– Да щас, бля, только кончу! О-о-о!

Когда-нибудь кончается все – и кошмары, и даже сама жизнь. Шаги насильника затихли внизу. Хлопнула дверь парадной. Оставшись одна, Людмила первым делом стащила опоганенные колготки, вытерла платком окровавленные руки. Прислушалась. И тишина внезапно ожила для нее. В тишине эхом прозвучали последние ругательства, сорвавшиеся с губ Костоправа, хлопки выстрелов, предсмертный визг собак. Людмиле почудилось, что время на лестничной площадке как бы пошло вспять, закрутилось обратной воронкой, грозя затянуть в небытие.

Сломя голову она бросилась вниз, на секунду задержавшись над собаками. Мушка смогла доползти до своего друга, с которым делила холод, голод, брошенные кости, и с которым разделила смерть, – не убежав, не спрятавшись подальше, в теплую нору, в безопасную щель.

Кто сказал, что у животных нет души? Черная головка Мушки выделялась на светло-пегом плече Целика.

В память о собачьей верности Людмила, задержавшись на минуту, подняла стреляную гильзу. Потом, крепко захлопнув дверь, бросилась на улицу, тормознула первую попавшуюся машину, примчалась сюда – в «Волжскую твердыню», в стенах которой брали начало и обретали продолжение все три ее жизни…

Сигарета догорела до фильтра – и, кажется, уже не первая сигарета. Коробочка из-под мелкашечных патронов, приспособленная под пепельницу, топорщилась окурками. Это стало видно, когда Токмаков включил настольную лампу, поднявшись с колченогого стула:

– Значит, у них пистолет с твоими «пальчиками»… Кстати! Ты хоть раз в жизни стреляла из пистолета? Знаешь, на этом тоже можно построить защиту.

Людмила вздохнула:

– Нельзя. Почему, ты думаешь, я тебя в тир пригласила? С прежних времен ключ остался, когда я в стрелковую сборную института входила.

– Ну, «мелкашка» и боевой пистолет немного разные вещи, – постарался Токмаков найти зацепку.

Но Людмила тут же отсекла его поползновения:

– Я неплохой пистолетчицей, между прочим, была. Стрельба по силуэтам, только скорости чуть не хватало. По пятому силуэту стреляла, когда мишень почти ребром поворачивалась. Поэтому дырки от пуль были овальными, а не круглыми.

Вадим потер подбородок, щетина на котором снова начала отрастать ударными темпами:

– Не хотел бы я с тобой соревноваться на огневом рубеже… По пятому силуэту! Хоть ментам про овальные пробоины спроста не ляпни, а то сразу видно, что ты в этом деле профи.

– Костоправ учил, что ментам вообще ничего говорить не надо. Молчи, и они не смогут тебе ничего пришить.

Токмаков не согласился:

– Тем самым ты выгораживаешь настоящих преступников. Еще тот, гляжу, был у тебя вождь и учитель… Ваша сегодняшняя встреча с ним заранее обговаривалась?

– Да, это он звонил под утро на мой мобильный. Обычно мы встречались вечером, но сегодня, он сказал, форс мажорные обстоятельства, потому что…

Людмила закаменела, потом ахнула:

– О, Господи! Документы! Я сделала ему ксерокопии и…

Из дальнейшего сбивчивого рассказа Вадим понял, что и папка с ксерокопиями платежек, которые Стерлигова несла Костомарову, осталась дополнительной уликой в парадной дома 27 по улице Фрунзе. Когда все началось, Людмила по привычке прятать от чужих глаз документы сунула папку под ступеньку.

Да, если черт выстраивает оперативные комбинации, тут уж комар носа не подточит. Все карты лягут в масть.

Поэтому Токмаков почти не удивился, услышав, что Костомаров запросил документы именно по той фирме «Истлан», с которой начались неприятности Людмилы. Чтобы снять ксерокопии, ей пришлось расшивать папки операционных дней годичной давности.

– Вот что, – сказал Токмаков, – мне тоже нужны документы, которые запросил у тебя Костомаров, мир праху его! Возможно, отыщется какой-нибудь хвостик. И еще – ты никому не говорила о предстоящей встрече с куратором?

– Что я, дура?

Токмаков дипломатично промолчал, и Людмила криво усмехнулась: умные девочки в такие истории не попадают. Заодно она попробовала натянуть юбку на сбитые коленки, но безуспешно: коротка кольчужка!

– Кстати, где твои колготки? – покосился на голые ноги Токмаков.

Пришлось ему все честно рассказать. Все неаппетитные подробности насчет гнусного Хана. Но Токмаков, который, по идее, должен был бы взревновать, наоборот, обрадовался:

– Отлично! Это же попытка изнасилования! А даже и не попытка, а свершившийся факт…

Здесь он чуточку погрустнел, но тут же взял себя в руки:

– Где эти чертовы колготки? Они могут тебя вытянуть из этой истории! Важнейший вещдок!

– Не знаю, сразу сбросила. Наверное, на лестничной площадке.

– Тогда… – Токмаков на мгновение задумался, – вот что. Собирайся, поедем с тобой на место происшествия. Там наверняка уже работает следственная бригада, дашь показания, и на этом все для тебя закончится!

Людмила замотала головой:

– Что я, с дуба упала? Ты не знаешь наших ментов! Костправ говорил, по ним по всем давно тюрьма плачет!

– Я все время буду рядом с тобой. Не волнуйся, ведь есть и честные сотрудники!

– В крайнем случае не оставь Кирюху. Вроде он к тебе привык.

– А ты?

– Ну, я-то вообще дура…

Токмаков помог ей слезть со стола. Ближайшая перспектива определена. Пора было покидать этот подвал, облюбованный крысами и стрелками. И тут Вадиму наконец пришла в голову простая мысль: зачем, собственно, Стерлигова приглашала его сюда? Ведь она назначила встречу еще до того, как попала в историю на улице Фрунзе.

Людмила отмахнулась:

– Теперь я понимаю, что дернулась по ерунде. Мамаша тебя утром засекла в нашем лифте и черт знает чего напридумывала. Она, понимаешь, еще в пятницу тебя видела. Ну, в том дурацком кабаке с каким-то сомнительным парнем вы крутились. И тогда же две девчонки договаривались в туалете о покупке или передаче в гостинице «Саратов» какого-то халата. Причем обе лопотали по-английски. Вот мамуля всех вас скопом почему-то и связала в одну шпионскую шайку-лейку.

– На самом деле, ерунда, – согласился Токмаков, вспомнивший, что в вестибюле гостиницы действительно торгуют в том числе и казахскими сувенирами – чеканными кувшинами, халатами, пиалами. – Все, уходим.

Людмила погасила лампу. Вадим включил фонарик. Они пошли по коридору, где снова вспыхивали рубиновые огоньки крысиных глаз, державшие людей под прицелом.

Вдруг девушка хрипло рассмеялась.

– Что с тобой?

– А все ж неплохая эта идея – носить колготки на голое тело! Как думаешь?

Токмаков от комментария воздержался.

2. Прощание с колготками

Они были в адресе уже через десять минут, подхватив возле банка старенький «москвич». Вопреки предположению Токмакова, дворик дома 27 по улице Фрунзе не был заставлен милицейскими машинами. Не хрипели рации, не озаряли место происшествия мертвенные всполохи фотовспышек экспертов-криминалистов.

К плотно закрытой двери парадной не тянулись цепочки следов. Более того, снег замел и старые. Токмаков остановился, сунув руки в карманы полушубка.

– Поищем папку, заберем колготки – и ходу отсюда! – жарко задышала ему в ухо Людмила. Почему-то она говорила шепотом.

Вот и Токмаков не хотел спугнуть тишину. В тишине лучше думается, а он был почти уверен: убийство начальника службы безопасности банка каким-то образом связано с появлением в городе питерской опербригады. Поэтому лучше получить информацию самому, чем потом клянчить ее у ментов.

И вместо того, чтобы вызвать милицию, Токмаков медленно пошел к закрытой двери. Людмила шла за ним, для чего-то стараясь попасть след в след, хотя снегопад продолжался, укрывая все кругом…

В парадной пахло смертью. Это был особый запах, вызывающий тоску и желание поскорее уйти. В эту сложную композицию свои «нотки» добавляли запахи крови и не выветрившейся пороховой гари, предсмертного пота и собачьей шерсти.

Перешагнув через трупы несчастных дворняг, Токмаков поднялся на второй и последний этаж. На лестничную площадку выходили двери двух квартир. Двери были обшарпанные, но Токмаков сразу отметил – замки в обеих новые и дорогие.

Возле одной из дверей привалился к стене Костомаров. Кровь уже свернулась.

– Ой, – вдруг сказала Людмила, – а почему он оказался здесь?

– Ты хочешь сказать, что тело перемещали?

– Да нет, просто я сразу не заметила… Посмотри, мне кажется, он собирался войти вот в эту квартиру, когда… когда…

– …когда его застрелили, – закончил за нее фразу Токмаков, наклонившись над трупом. – Нет, тут другое… Скорее, он выходил из этой квартиры, когда в него начали стрелять. Видишь, пули отбросили его к перилам, и все они вошли в грудь. Если бы он только открывал дверь, они попали бы в спину, и положение тела было другим.

Людмила искоса посмотрела на труп:

– Тогда я вообще ничего не понимаю, вообще! Зачем ему было открывать дверь в эту квартиру? Что он там забыл?

– Как – «что»? – удивился в свою очередь Токмаков. – Вы же договорились о встрече!

– Но это же всегда было в соседней квартире! Номер три!

– Ничего не путаешь?

– Смеешься!

– Да нет, повод не тот, – Токмаков представил направление движения Костомарова и еще раз внимательно осмотрел лестничную площадку. Кроме стреляных гильз что-то еще блеснуло рядом с телом. Ключи! Рукой в перчатке Токмаков поднял брелок. Их было два, практически одинаковых ключа, только с разным рисунком бородки.

– Что ты делаешь, постой! – воскликнула Людмила в следующую секунду, но было поздно, – Токмаков уже открывал дверь квартиры № 4.

Дверные петли не скрипнули, – были старинными, из потемневшей латуни. Из квартиры пахнуло обжитым запахом, радующим после мертвечины лестничной площадки, – запахом недавно сваренного кофе, ароматным сигаретным дымком. На вешалке топорщилась кожаная куртка-«пилот» с замысловатым рисунком на спинке.

Обернувшись к Людмиле, Токмаков приложил палец к губам. Как выяснилось спустя несколько секунд, то была излишняя предосторожность: голова черноволосого парня, сидевшего на кухне за компьютером, была плотно охвачена наушниками плеера. Он ритмично покачивался в такт музыке, балдея с кружкой кофе в руке. Оранжевый свитер пламенел как апельсин. На экране монитора полчища каких-то монстров лупили аналогичных же уродов, захватывая старинный замок.

Токмаков быстро прошел по длинному коридору, заглянул в комнату, забитую старинной мебелью. Там не было никого. Вернувшись в прихожую, Токмаков сказал Людмиле:

– Будет лучше, если не я, а ты выведешь его из транса.

Девушка посмотрела на угрюмую физиономию оперуполномоченного с отросшей щетиной, маленькими, глубоко посажеными глазами, и согласилась:

– Точно. И что только я в тебе нашла?

– Доброе сердце. Ну давай! Пора нам познакомиться с этим «меломаном»!

«Меломан», неожиданно увидев перед собой красивую девушку, заулыбался:

– Вот и верь после этого калейдоскопам! Мне сегодня был обещан неприятный сюрприз.

– Надо больше доверять звездам, – наставительно сказал Токмаков, выходя из-за спины парня.

Вдумчивая беседа с «меломаном» – он же Александр Пичугин – не приносила результатов до тех пор, пока Токмаков не прибегнул к сильнодействующим средствам, распахнув входную дверь. Узрев труп Костомарова, Пичугин на некоторое время полностью утратил дар речи, так что пришлось отыскать лист бумаги и шариковую ручку, чтобы тот смог написать объяснение. Слегка очухавшись, Пичугин попросил разрешения набить текст на компьютере, но Токмаков не согласился. Более того, запретил вообще подходить к компьютеру, – пусть лучше хитрой машиной займутся специалисты.

И вот теперь Токмаков разбирал каракули отвыкшего от человеческого письма компьютерщика. Судя по всему, Пичугин был не таким придурком, каким выглядел. С Костомаровым он познакомился несколько лет назад, еще курсантом Саратовского военного колледжа связи. После окончания – сразу уволился из армии, работал в крупной строительной фирме, а подхалтуривал, выполняя поручения Костомарова в компьютерной области.

– И что же это были за поручения? – спросил Токмаков.

– Несложные. Пробить кого-нибудь по базам, ну, там, адрес, телефон. Иногда ломануть какой-нибудь сайт. Или, как сегодня – отправить через интернет несколько сообщений.

– Почему он не мог это сделать сам, или воспользоваться помощью специалистов банка?

– А, так он в банке работал? – поднял голову Пичугин, вроде как удивившись: – Вот, значит, где ему записали этот хитрый диск. Сегодня впервые его запустил, так он минут десять грузился, а у меня комп – дай бог каждому. И скажу вам честно – никогда такого не видел, даже прибалдел немножко. Это ж надо было так придумать, почище всяких звездных войн, если я правильно врубаюсь…

– Лучше раз увидеть, – перебил Токмаков, не забывавший, что милиция прибудет на место преступления с минуты на минуту. – Где этот диск?

– Костомаров забрал, ясен пень! – Надо и мне было уйти вместе с ним… – сказал компьютерщик, и вдруг осекся, замолчал, пораженный какой-то мыслью.

– Да нет, правильно ты остался в свои игрушки играть. Посиди-ка здесь, – сказал Токмаков, вышел на лестничную площадку, тщательно проверил содержимое карманов Костомарова. Диск в необычном футляре из золотистого пластика нашелся во внутреннем кармане пиджака убитого. Выпрямляясь, Токмаков боковым зрением увидел, как внизу открывается дверь парадной.

Он не успел отскочить к стене. Снизу его тоже заметили:

– Стой, стреляю, сучий потрох!

И тут же внизу сверкнуло, в замкнутом пространстве выстрел хлестнул по ушам, а пуля – по штукатурке над головой.

Токмаков не понял, кто это был – бандиты, или доблестная милиция? Времени разбираться не оставалось. За первым выстрелом прогремел второй, вверх по ступеням застучали шаги, и Токмаков на автомате отпрянул в квартиру, захлопнув за собой дверь.

Здесь порядок тоже уступал место хаосу. Окно на кухне было распахнуто, возле него стояла Людмила, прижимая к груди – Вадим даже умилился – половинку листа, объяснение Пичугина. Сам же автор предпочел дать деру, и Токмаков не видел лучшего решения, как последовать за ним – до выяснения обстоятельств. Ведь как он помнил, прежде чем стрелять, милиции следовало представиться. Этому правилу не изменял даже Самурай, а уж на что крутой был мент, автор известного в правоохранительных органах афоризма: «Первый выстрел – на поражение, второй – контрольный, третий – предупредительный!».

С Людмилой в обнимку Токмаков прыгнул в сугроб под окном, куда минутой раньше приземлился Пичугин. Его оранжевый свитер мелькнул за углом дома – и тут же хлопнул пистолетный выстрел. Хлопнул негромко и нестрашно, совсем по-другому, чем на лестнице, но был куда результативней.

– Товарищ капитан, я его привалил!

Токмаков замер: значит, это были менты! А Людмила снова оказалась на высоте – потянула к угольной куче, за которой был забор и – проходной двор.

Пробегая возле мусорного бака, Людмила сунула в него тугой сверточек – свои подобранные на лестнице опоганенные колготки. На фиг надо их кому-то предъявлять! Толку не будет, а позора не оберешься!

3. Колготки для альбиноса

Три четверти часа назад на улицу Фрунзе к дому 27 подъехал правоверный сотрудник правоохранительного органа капитан Токмаков. Не то чтобы уж совсем образцовый, – случалось ему в некоторых отдельных случаях проявлять оперативную смекалку, что всегда чревато нарушением закона. Однако никогда прежде он не убегал от милиции с важнейшей свидетельницей на буксире: после преодоления полосы препятствий в виде угольной кучи и забора Людмила совсем выдохлась. А ведь позади была еще и бессонная ночь…

Но сейчас некогда было предаваться воспоминаниям. И на передышку времени тоже не было. Перед ним стояли две задачи – Людмила и диск. С ним, надежно заныканным во внутреннем кармане, все представлялось более-менее ясным. Людмилу в карман не спрячешь, женщина требовала от Вадима незамедлительных и кардинальных решений:

– Послушай, где ближайший магазин женского белья?

Людмила с удивлением посмотрела на него.

– Хочу подарить тебе колготки. Или чулки. Ведь не май месяц!

Девушка сверкнула белоснежными зубами:

– Похвальное намерение! Но лучше мы сэкономим твои командировочные. В магазинах барахло турецкое или наше, не лучше, мы у Томки возьмем…

– Томка это?…

– Ты ее видел внизу, в гардеробе. Ну, «челночница». Я всегда у нее колготки беру.

– Вот и хорошо, одной проблемой меньше! – с наигранным оптимизмом сказал Токмаков. – Дай бог, решатся и все остальные!

Поплутав еще немного проходными дворами, они вышли на ту же улицу Фрунзе, и удачно – подвернулась маршрутка до банка. Канув в недрах гардероба – не на пару минут, как обещала, а на полные четверть часа, – Людмила вышла к Вадиму в новых колготках. А в кабинке лифта даже стала подкрашивать губы.

Токмаков одобрительно наблюдал за этим занятием. Раз женщина наносит боевую раскраску, значит, она возвращает утраченное самообладание. Выстраивает привычную систему координат. Значит, она готова еще побороться.

Лифт был скрипучий и медлительный – типичное олицетворение эпохи застоя, когда в Саратове на страх американским империалистам поднялась башня «Волжской твердыни». Раньше здесь конструировали межконтинентальные баллистические ракеты, чтобы одна сверхдержава могла грозить пальчиком другой (но оказалось – не ракеты главное). Теперь те же инженеры планируют, как дожить до зарплаты. Государству – Советскому ли, Российскому – всегда не хватало денег на инженеров, врачей, учителей. Как говорится, «лосенок маленький, на всех не хватит».

Но сейчас его занимало другое. Маленькая кабина на двоих позволила Вадиму, наконец, заметить, что его визави – не просто блондинка, но типичный альбинос.

Интересное открытие на третий день знакомства! Ресницы и брови Людмилы словно выгорели на солнце. Глаза были цвета разведенной в тазу синьки. В этом растворе, наплевав на всевозможные разрекламированные средства, отсталые соседки Токмакова по коммунальной питерской квартире замачивали постельное белье.

Такое белье напоминало белые ночи. Как и глаза Людмилы Стерлиговой… Вадим нашел ее влажную горячую руку и молча пожал.

Людмила откликнулась взглядом неподкрашенных глаз:

– Я, наверно, ужасно выгляжу – как бледная спирохетина.

– Не знаю. С такими не встречался. О красоте будем думать потом. Ты сейчас реально между двух огней. С одной стороны, бандиты, которые, скорее всего, пустили за тобой «ноги» и уже знают, кто ты, и где работаешь. С другой – наши доблестные органы внутренних дел, которым рано или поздно мы должны всю картину прояснить.

– Ой, лучше бы не надо!

– Резких телодвижений не делай. Выгораживать некому. Ведь теперь у тебя нет… куратора, – сказал Вадим, в очередной раз подумав, что Костомаров был дотошным мужиком. В частную структуру безопасности банка перенес все те жесткие правила работы с агентурой, которые сегодня и в государевых спецслужбах не всеми блюдутся.

– Как? А ты разве теперь не мой куратор? – спросила Людмила с удивлением в голосе.

Токмаков открыл рот, но ответить ничего не успел, ибо одновременно с отпавшей челюстью разошлись створки лифта: кабина доскрипела до шестого этажа.

Первым и единственным, кого Вадим увидел на лестничной площадке, был Виктор Непейвода, стоявший у стеклянной стены с незажженной сигаретой. И выражение его лица было таким, что как-то не хотелось предлагать огонька.

Токмаков чиркнул зажигалкой:

– Ну, что тут у вас еще стряслось?

Непейвода молча кивнул на Людмилу.

– Излагай, – парировал его безмолвный жест Вадим. – А Люда нам поможет, если что.

Непейвода глубоко затянулся:

– Не думаю, чтобы нам кто-то мог помочь. Разве только материально… Люди добрые, сами мы не местные, помогите на хлеб и пиво двум отставным оперуполномоченным!

Людмила неожиданно захлопала в ладоши:

– Вот здорово! Вадик, если тебя уволят, ты сможешь занять место Костомарова! Безверхий тебя возьмет, он любит столичных людей.

– Мы не столичные, мы питерские, – поправил Токмаков.

– Это еще круче!

– Айн момент! – встрепенулся Непейвода. – А откуда вы, милое создание, знаете об открывшейся вакансии?

– Виктор, сейчас это не имеет значения, – перебил Токмаков. – Объясни толком, что произошло. Какое из наших прегрешений стало известно высокому начальству?

Непейвода повернулся к стеклянной стене – недлинный зимний день уже штриховал город сумерками – и как-то безнадежно махнул рукой:

– Плакали 50 миллионов долларов!

В основании носа есть точка, удар в которую наносит смертельный шок. Токмаков почувствовал себя так, будто Непейвода этот удар выполнил. А тот уже спокойнее продолжал:

– Не уследили мы с тобой. Обыграли нас банкиры. Перекинули деньги по алюминиевому контракту со счета на счет, и получился «бублик».

– Сегодня утром первым делом я проверил счет ФСО – ничего там не было, ни копейки!

– Сначала не было, потом прибыло. Где-то мы лопухнулись.

– И когда ж все это произошло? – пересохшим голосом спросил Токмаков, уже зная, каким будет ответ.

– Деньги из банка «Виктории» поступили на счет ФСО около одиннадцати. Все чин-чинарем, все 50 миллионов долларов. И тут же машина завертелась. Сначала их перекинули на счет какой-то липовой конторы… Черт, забыл ее название, нечто птичье, но с вывертом…

– «Орлан»? – тихонько подсказала Людмила.

– Вроде того. Да, точно, «Орлан» – у этих уродов с ФСО был якобы еще раньше договор заключен на консалтинговые услуги. А с банком «Виктория» тот же «Орлан» имел договор на проведение маркетинга, и, как ты понимаешь, именно на 50 миллионов!

– Каковые Стена-банк тут же и отправил обратно на остров Науру в банк «Виктория», – тихо проговорил Токмаков. Именно тихо, – громко докладывают о победах.

– Да, и произошло это буквально четверть часа назад…

– Четверть часа? – переспросил Токмаков, понимая, что потерпели крах все планы питерской оперативно-следственной бригады: деньги на счетах не арестованы, факт ложного экспорта не доказан.

Токмаков понял, что его переиграл Костомаров. Подставил женщину, почти точно зная, что опер из Питера постарается ее перевербовать, потом вытащил ее из банка как раз на момент совершения операций.

И вот четверть часа назад, пока Людмила облачалась в новые колготки, деньги, место которых в казне, вернулись на остров Науру. 50 миллионов долларов – неплохая цена за колготочки!

Токмаков тяжелым взглядом смерил Людмилу. Перед глазами замерцали радужные кольца. Может быть, она все знала и напрасно тянула время? Но – убийство? О нем она не могла догадываться…

Тихо, отрезвляюще тикал на запястье хронограф «Полет», словно призывая умерить страсти, охолонуть, трезво оценить обстановку. Четверть часа ничего бы не решили. Ведь не случайно сегодня вышла на работу «деревянная леди» Бергхольц. Она вышла, чтобы осуществить операции, которые уже нельзя было доверить Людмиле Стерлиговой.

Костомаров все предусмотрел. Все, кроме выстрелов на лестничной площадке. Токмаков сжал в кармане футляр с диском – интересно, что на нем? Хватит рефлексии, пора возвращаться к работе.

Непейвода был того же мнения:

– Сейчас вот докурю и поеду опрашивать директора «Орлана». Поинтересуюсь, что это за консалтингово-маркетинговые изыскания, которые тянут на 50 «лимонов» баксов.

И снова прозвучал голос Людмилы Стерлиговой:

– Не теряйте времени. Он давно на кладбище.

– И он тоже? – дернул щекой Токмаков.

– Контору регистрировали на паспорт покойника, – пояснила женщина-альбинос в колготках за 50 миллионов долларов.

Токмаков подошел к прозрачной стене. За двойными стеклами курилась морозная мгла, простроченная цепочками нехотя светившихся фонарей.

Еще один день в Саратове вроде бы кренился к вечеру. Для Костомарова он и вовсе был последним. Недавно в банке отмечали его «полтинник». Токмаков где-то читал, что космический день равен семидесяти двум земным годам. По такой шкале отсчета человек с его коротким веком все равно что бабочка-однодневка. Правда, бабочки не убивают одна другую, не пьют водку, не курят табак.

Прожить на Земле, а тем более в России, космический день, – это надо крепко постараться. Но и здесь хитрое племя оперов обеспечило себе преимущество: день службы им идет за полтора.

Поэтому для капитана Токмакова вечер еще не наступил. Вадим стоял лицом к городу, который успел полюбить. «Волжская твердыня» вдруг напомнила ему – наверное, от переутомления – космический корабль на старте.

Вдали розоватое зарево зримо подчеркнуло округлость земного шара: там на пивзаводе в три смены варили «Саратовское золотое», оставлявшее на губах приятный вкус ржаного хлеба.

Часть третья Оперативные комбинации

Глава первая

Мышь черная, мышь белая

1. «Адамова голова»

Зимний день догорал в окне бревенчатого пятистенка на окраине Саратова. В начале прошлого века пятистенок был домом старосты пригородного села Грушинка. А в начале нынешнего до него дотянулись щупальца мегаполиса и организованной преступности.

Мегаполис был представлен раздолбанной, в ухабах, улицей и черной трансформаторной будкой, на которые открывался вид из окна. Организованную преступность персонифицировали Ноздря и Чуй, сидевшие у окна. Третьим участником этой сцены был человек в кожаной куртке и черной шапочке, докладывавший об успешно проведенной акции.

Теперь шапочка не была раскатана чулком, открывая скошенные, словно обрезанные, мочки ушей и лицо пожившего и много повидавшего человека с крупными чертами, волевым подбородком:

– Когда я увидел, что у девки папка с документами из того же банка, где работал Костоправ, то решил ее подставить. Теперь ее пальчики на рукоятке пистолета. Легко могу засветить ствол ментам через одного бомжарика, как найденный в проходном дворе. Он же на очной ставке опознает телку. Пускай она потом поет что хочет. Никто ей не позволит снизить процент раскрываемости.

Человека в шапочке звали Скотч. Он был не местным братком – птицей свободного полета, которого специально подрядили для этой работы. Было у Скотча и другое погоняло – Паук. Обе клички отражали метод работы специалиста, который перед вдумчивым разговором всегда аккуратно пеленал «собеседника» клейкой лентой.

А вообще-то Скотч был киллером. Проще говоря, наемным убийцей. Он хорошо знал свое дело и сейчас был уверен, что клиенты останутся довольны. Неожиданный ход с подставой не предусматривался контрактом, был своего рода завершающим штрихом, который отличает профессионала от подмастерья.

Поэтому Скотч был удивлен, хотя и не показал этого, когда Ноздря – а он и был заказчиком – подвел итог:

– Волыну у себя пока заныкай, никому светить не надо. Человечка своего – наготове держать, телку – пасти, но аккуратно. Может, она тоже из ментовки, вместе с Костоправом там была. Ведь бумажки-то она ему прямиком несла. Тут к гадалке ходить не надо. Пока все.

– Понадоблюсь – я на связи, – кивнул Скотч, положив папку с документами на стол под окном. Через минуту его фигура, мелькнув на улице, скрылась за трансформаторной будкой, украшенной черепом с костями.

И эта – белая на черном – «Адамова голова» через дорогу смотрела прямо в окно пятистенка!

Ноздре стало вдруг не по себе. Убедившись, что его подельник Чуй зарылся в папку с документами так, будто это журнал с голыми бабами, Ноздря украдкой перекрестил грудь. Вот и еще один человек отправлен на тот свет по его наколке. Правда, чужими руками, и не человек, а мент, но это дела не меняет. Личный счет Ноздри в угольках вырос.

…На хуторе Яблоневом, где прятались Ноздря и Таймураз по кличке Чингисхан, сорвавшись из сумгаитского следственного изолятора, жили, как ни странно, староверы. На одного из них у Чингисхана был хорший «крючок». Больше месяца недавние подследственные сидели в сарае, как раньше парились в одной камере пока оперативно-следственная бригада, собранная со всего Союза, выясняла причины сумгаитской резни. Еду Ноздре и Чингисхану приносил ветхий старик в «мирских», для чужих, мисках. Он-то и рассказал про угольки. За каждое черное дело черти для грешников подкладывают угольки на сковородку.

А каждый уголек, поясняла эта ветхая плесень, тлеет десять тысяч дней и ночей.

Уже тогда, больше десяти лет назад, Ноздре светил «лимон» на сковородке. А может и больше, кто считал, сколько доз наркоты он задвинул? А каждая доза, несомненно, приближала одних к последней черте, других, вроде Ноздри и Чингисхана, – к сковородке с угольками.

Сейчас бывший сокамерник поднялся – выше не бывает. В самом Нью-Йорке мазу держал. Он и раньше с фартом дружил. По возрасту был почти малолеток, по делам – орел. Вот и взлетел, но старых корешей не забывал. И как раз ему адресововалась посылочка «made in Чуй». То есть, новые угольки для сковородки.

Ноздря, в натуре, опасался того света. Отгораживался от него крестом на золотой цепи. Но тот свет все чаще давал о себе знать, по ночам присылая своих гонцов, особенно, как зарядишь нос коксом.

Вот и сейчас близилась если не ночь, то сумерки. Меньше суток оставалось до завершения крупного дела, спланированного прежним сокамерником, а нынешним бугром. После того, как америкосы вошли в Афган, где до них талибы почти вывели маковые плантации, благословенный красный цветок расцвел там пышным цветом. И хотя после этого Афганистан всех затарил своим «герычем», Чингисхан подал идею завести в Казахстане парочку героиновых лабораторий на местном сырье.

Зачем? Ноздря не спрашивал. Хан сам объяснил: никто долго в Афгане не держится. Если уж Советский Союз не справился, то штатовцы и подавно ничего не смогут, в коленках слабы, сидят на блокпостах со своим попкорном, так что возвращение воинов под зеленым знаменем не за горами, а ислам наркоту на дух не потерпит. Рынок освободится, и вот тут они свое возьмут по полной.

Ноздря снова порадовался, что в свое время парился с Чингисханом в одной хате. Котелок у того варил не так, как у других. А еще он ценил верность. И хотя жил за океаном, руки имел длинные.

Хан же вывел Ноздрю на Саратовскую фирму, готовую поставить столько, сколько нужно специфических химматериалов. И даже предложил кредит для закупок под умеренные проценты.

От кредита Ноздря и Чуй отказались, хотя прекурсоры [44] стоят дорого и для лаборотории их требуется много. Кредит в их представлении был неотъемлем от кидалова, а зачем кидать уважаемого брата? И в демократической России, и в независимом Казахстане достаточно банков, где отыщутся люди, готовые за известную сумму «отката» представить необходимый кредит.

Но вот что подельники восприняли с благодарностью, – это курьера, который доставит в Штаты героин «made in Чуйская долина». Правда, партия небольшая, на пробу, но тут уж Чингисхану виднее.

Общая сумма оказалась на нолик меньше, чем рассчитывали Ноздря и Чуй. Но и тут Чингисхан объяснил понятно: «При продвижении нового товара на рынок цены должны быть ниже, чем у проверенного продукта. Надо постараться, чтобы уже сейчас отвоевывать свою нишу на рынке отлично зарекомендовавшего себя афганского „герыча“».

Зато наркодельцы из Казахстана взяли свое на российском банке. Председатель его правления оказался жадным и трусливым. В отличие от начальника службы безопасности, который с большим скрипом согласился на кредитование фирмы «Истлан», а потом всячески этот кредит пробовал вернуть. Вот и в минувшую пятницу, заметив Ноздрю и Чуя в ночном кабаке, попытался даже им предъяву сделать.

Но главное – он мог просечь всю фишку!

За что и расплатился сегодня – по полному счету! Теперь надо покумекать, как лучше использовать подвернувшуюся под руку бабу…

– Старый верблюд всегда идет на дым костра!

Ноздря обернулся на голос более молодого подельника. Чуй, не сделавший ни одной ходки, зато имевший за плечами Алма-Атинский политехнический институт, любил цветистые восточные фразы, костяные четки, шелковые халаты. Он, то и придумал, что лучше всего переправить «герыч» в халате.

– Чего еще ты там надыбал? – спросил Ноздря, кивнув на папку с документами из Стена-банка. – Какого такого верблюда?

– Я говорю, что Костоправ мог запросто нам всю малину обгадить, – ответил Чуй, для которого русский язык и приблатненный студенческий сленг все же были роднее культивируемых восточных присказок. – Эта баба несла ему документы по «Истлану», а в платежках все, что надо и не надо! Толковый пацан сразу просечет, какую тему мы с тобой замутили!

– За малявы ты в ответе, – напомнил распределение ролей Ноздря. Легальная сторона их бизнеса – контракты, банковские счета, бухгалтерия – контролировалась Чуем. Тогда как там, где надо было поработать руками, ножом, стволом, вроде той «заказухи», что была успешно осуществлена несколько часов назад, их прикрытие, – это была делянка Ноздри.

– За всем не уследишь, – сморщил плоское желтоватое лицо Чуй. – Бухгалтерша, сука аккуратная, все расписала: кому, сколько, и за что. Ну и ладно, на том свете у Костоправа сейчас дела поважнее, чем наши платежки.

– Кроме него другие остались, – Ноздря не разделял пофигизма Чуя. – Та же баба. Она документы подбирала. Она в них что-то может понимать.

– Так почему не сдать ее в ментовку, как предлагает Скотч?

– Да вот поэтому и не сдать, из-за твоих платежек долбаных. Менты, они не все ссученные, а главное – дело банка касается. Для них важнее компры на банк нарыть, чем палку срубить за раскрытую мокруху. С компрой у Безверхого можно прилично бабок снять, кишка тонка у фраера. Ну да ты знаешь.

Чуй осклабился:

– Логично. Тогда, может, и бабу вслед за Костоправом наладить? Чтобы тому не скучно было, а?

– Не болтай, о чем не знаешь, нехристь! – оборвал его Ноздря. – Всему свой срок. Помнишь, Безверхий еще год назад трендел: «Только б Костомаров не пронюхал, тогда и мне, и вам облом выйдет». Но тогда не пришел еще час Костоправа. Так и с телкой – она еще не выбрала свой срок. Пока.

При этих словах оба посмотрели на свои часы. Одинаковым был не только жест, но и ход мыслей подельников. Кем бы ни была женщина, помилованная Скотчем в подъезде дома 27 по улице Фрунзе, она просто не успеет встрять им поперек.

Оба дорогих часовых механизма показывали сорок шесть, нет уже сорок семь минут четвертого. Из этого следовало, что до начала операции остается восемнадцать часов тринадцать минут. И восемнадцать часов четырнадцать минут до ее завершения, поскольку моментом исполнения контракта считалась передача героина курьеру.

Первой партии с символическим клеймом «made in Чуй».

За окном бревенчатого пятистенка на окраине Саратова догорал короткий зимний день. В окно смотрела пустыми глазницами «адамова голова».

2. Джип с бантиком

Весь следующий день питерская оперативно-следственная бригада пребывала в состоянии злой трезвости. Не в смысле веселящих душу и сердце напитков, – хотя и это тоже, – просто трезво были оценены все возможности, чтобы продолжить работу по делу «Древоточцы». После того, как деньги по контракту отметились на счете ФСО в Стена-банке, подтвердив тем самым факт поставки алюминия в Венгрию, оставалась единственная возможность доказать преступный умысел – подтвердить, что отправленный алюминий был не марки А6N.

Тогда и деньги можно будет вернуть, а то уж больно высокая цена за колготки Людочки Стерлиговой!

Итак, теперь надо работать по заводу. Но уже первое ознакомительное посещение этого предприятия, занимавшего территорию площадью в несколько городских кварталов на левом берегу Волги, показало, что задача предстоит не из легких. Вся финансово-хозяйственная система гиганта была выстроена таким образом, чтобы его руководству было легче и безопаснее воровать. Каждый цех, а иногда даже участок, представлял собой отдельное юридическое лицо со своей бухгалтерией и отчетностью. Соответственно, и каждая тонна алюминия перепродавалась несколько раз, не выходя за пределы заводской территории. Но чтобы разобраться во всем этом, не хватило бы и года.

Местные органы – от ментов до эфэсбэшников – естественно, не обходили Саратовский алюминиевый стороной. Но щипали исключительно по мелочи. Благо возможностей возбудить уголовное дело, а потом закрыть его в связи с «деятельным раскаянием» фигуранта – да здравствует статистика! – было, хоть отбавляй. Однако всерьез САЗом не занимались по одной, но очень веской причине: совет директоров возглавлял двадцатитрехлетний вундеркинд, недавно окончивший Сорбонну, да так и живший в Париже. По случайному совпадению, он же являлся единственным отпрыском губернатора области.

По этой же, наверное, причине и вневедомственная охрана – автоматы, бронежилеты, недружественный взгляд из-под касок – наотрез отказались пропустить питерских оперативников дальше проходной:

– У себя в Ленинграде будете права качать. А здесь наша земля!

– И почему здесь все такие невежливые? – обратился Непейвода к Токмакову. – Есть гипотезы?

Токмаков отрицательно помотал головой. Ему было не до того. Он вот уже несколько минут приглядывался к гладкому типу восточной наружности, который, выйдя из подъехавшей машины, с видимым удовольствием внимал перепалке государевых людей: местных сотрудников вневедомственной охраны и питерских оперов.

Это был человек лет сорока с пухлым брюшком и нездоровым румянцем, выдававшим пристрастие к напиткам крепче сорока градусов. Дорогой костюм и легкие ботиночки свидетельствовали, что он приехал на работу не в общественном транспорте. Это же неоспоримо подтверждало кольцо с автомобильным ключом, сигнализацией и затейливым брелоком, который он небрежно вертел на пальце.

Собственно, именно брелок и приковал к себе внимание Токмакова в первую очередь. Не потому, что был непомерно велик и отлит из золота. Мало ли наклепали золотых побрякушек? Нет, он заворожил оперативника отчетливо читавшейся монограммой, серебряными буквами по золотому фону: «Истлан».

«Истлан», черт возьми! Та самая контора, по которой затребовал документы Костомаров. Та, что явилась точкой отсчета несчастий Людмилы Стерлиговой.

Совпадение? Нет, не верил Токмаков в подобные совпадения! А в удачу верил. И это именно она улыбнулась ему сейчас блеском золотого брелока.

– Сбавь обороты! – шепнул Вадим Непейводе. – И срисуй на будущее этого типа.

«Этот тип» как раз проходил в это время проходную. Менты вытянулись чуть не во фрунт. Пробегавшая с папкой секретутка учтиво вильнула задом.

– Хорош гусь! – оценил Непейвода. – Ощипать такого одно удовольствие!

– Пока что ощипывает он, – очнулся от служебного восторга сержант вневедомственной охраны, предварительно отследив, что восточный человек скрылся за проходной. – Идрис Ильясович Хапшоков, коммерческий директор завода. «Неприкасаемый» – только зря с ним время потеряете. Его и до вас многие схарчить пытались, – не вышло!

– Да упаси бог, кого-нибудь харчить! – прикинулся Токмаков ветошью. – Мы люди мирные, не какие-то там Рембо! А что Непейвода щипать кого собрался, так это у него еще милицейская отрыжка!

– Непейвода? – переспросил сержант с неподдельным интересом. – Просто Непейвода?

– Не просто, а майор, – уточнил Виктор. – Фамилия такая есть украинская, слыхал?

– Да е, трошки врубаюсь, – ухмыльнулся сержант, протягивая здоровенную красную пятерню: – А я Рябенькотелятко!

– Ну это еще круче! – воскликнул Токмаков.

Землячество – великая сила! Теперь-то он уже ни на секунду не сомневался, что спустя полчаса будет знать всю подноготную господина коммерческого директора.

Так оно и оказалось. Основной чертой Хапшокова была патологическая жадность. Ворочая миллионами, получая многотысячную зарплату в «зелени», он не гнушался принимать подношения и бараньими тушами, и даже просто банками тушенки. А зависело от Хапшокова на Саратовском алюминиевом заводе, старожилом которого он был, многое: от очередности отгрузки металла до очереди в детский садик, все еще содержавшийся предприятием на своем балансе.

Без особого труда удалось выяснить и происхождение затейливого золотого брелока. Это был подарок коммерческому директору от неких бизнесменов из соседнего независимого государства. Брелок был вручен вместе с необъятным веником из цветов. А джип «Тойота лэндкрузер», ключ от которого болтался на колечке, стоял под окнами, перевязанный через капот к форкопу розовой атласной ленточкой с бантиком.

Дальше Токмаков не стал слушать.

– Я в банк, – шепнул он на ухо Непейводе, неожиданно обретшему в лице земляка словоохотливого собеседника. – Посмотрю там документы по «Истлану», а ты уж здесь сам постарайся.

– Давай! Теперь нам спешить некуда…

– Ну это как сказать!

Выходя с территории, Токмаков покосился на черный джип, нагло скалившийся хромированным «кенгурятником» в снежное пасмурное небо. Сейчас машина не была обвязана подарочной ленточкой, но от нее за версту несло деньгами. Большими деньгами.

3. Хитер как змей и выпить не дурак

Первый, кого встретил Токмаков в банке, был неистребимый прапорщик Фефелов. Он был без автомата и по гражданке, но под мышкой пиджак оттопыривался, свидетельствуя, что и сегодня Фефелов в полной боевой готовности.

– Слышал, Костомарова вчера привалили, – вместо приветствия сказал Фефелов. – Может, с вашим делом это как-то связано?

Токмаков не рискнул бы утверждать обратное. Хотя, на первый взгляд, ничего общего не могло быть между налоговым преступлением крупнейшей компании экспортеров ФСО и убийством начальника службы безопасности провинциального банка. Когда не знаешь, что ответить, лучше просто пожать плечами:

– Человек убит. Печальное событие.

Но Фефелов был верен себе:

– Печальное? Смотря для кого. Костоправ многим в этой конторе на хвост наступил. Поговаривали, что и на самого председателя правления досье завел… Ну а Ванька Гайворонский, он и вообще сейчас на седьмом небе.

Хотя времени не было совершенно, Вадим увлек Фефелова в курительную комнату. Информация, полученная о «грозе барыг» и заботливом поставщике для питерских коллег легоньких тулупчиков из Акмолы, безусловно, стоила сигареты «Капитан Блэк»

Иван Гайворонский как опытный сотрудник – прежде работал в милиции, неплохо себя там зарекомендовал, – был поставлен на одну из самых ответственных линий – кредитно-финансовые учреждения. Сначала звезда его блестела ярче начищенного медного пятака. Затем чуть пригасла, а в последний год-полтора вспыхнула вновь, но светом лихорадочно-стяжательским. То есть явно нездоровым и пагубно действующим на других сотрудников оперативной службы.

Однако после проверки служба собственной безопасности ничего Гайворонскому предъявить не смогла, кроме спонсорской трубки, которую ему оплачивал тот же самый Стена-банк по безлимитному тарифу. Но это разве ж компромат?

– Хороший банчок, щедрый! – покрутил головой Токмаков, глядя на обшитые дубовыми панелями стены курительной комнаты. Интересно, всадил ли Костомаров под одну из этих панелей микрофон? Лучшего места не придумаешь.

Фефелов словно прочитал мысли Вадима:

– И вот теперь, когда Костоправ – тю-тю, освободил сладкое местечко, наш Ваня Гайворонский – первый кандидат на денежную должность. И не скрывает этого.

Токмаков загасил сигарету и внимательно посмотрел на Фефелова:

– Слушай, а зачем ты мне это все рассказал?

– Да вроде ты нормальный парень, – без обычных ернических интонаций сказал Фефелов. – Я ведь почему все за тобой в первый день записывал? Ты по-честному работаешь, капитан, от документов идешь, а не как тот же Иван. Налетит, я знаю, на какую-нибудь контору, счета арестует, а потом под эти суммы акт проверки подгоняет. Да еще прессует при этом клиента: «Обжалуешь решение в арбитраже, я тебе в нашем городе вообще дышать не позволю».

– Ну, я тоже не положительный герой из книжки, – сказал Токмаков. – Иной раз приходится, знаешь ли, на грани фола…

– Тут, главное, во имя чего ты балансируешь на этой грани, – мудро заметил прапорщик, набравшийся, видимо, от генерала разных умных слов. – Если на свой карман работаешь – это одно. Но если старым хрычовкам на дополнительный стакашок молочка…

– Во-во, как раз о старых хрычовках я и думаю, совершая очередной подвиг, – подтвердил Токмаков, несколько погрешив против истины, потому что думал-то он сейчас об объекте гораздо более привлекательном, – Людмиле Стерлиговой. Вчера он не смог вырваться к ней, только позвонил, и теперь душа ныла нехорошим, тоскливым предчувствием. Надо было сдаваться «убойщикам», которые вели дело Костомарова. Но легкость, с которой те застрелили компьютерщика, – правда при попытке скрыться с места тяжкого преступления, – настораживала.

Но: думай – не думай, царем не будешь, как говорил один знакомый Вадима с уголовным прошлым. Условившись с Фефеловым, что сегодня они вместе поработают с документами, Токмаков отправился на прием к хозяйке бала.

Лидия Васильевна Кайеркан, в отсутствие Всадника без головы как-то незаметно, но прочно севшая на хозяйство, встретила появление Токмакова в своем кабинете хмуро сведенными бровями. И она тоже заговорила о Костомарове:

– Беда одна не ходит… А какой был человек! С его появлением мы и знать забыли, что такое невозвратные кредиты. Вот и сейчас…

Запнувшись, Кайеркан, наскоро маскирнула паузу вздохом, и пришлось Вадиму продолжить за нее:

– …он работал над тем, чтобы призвать к порядку одну наглую фирму по имени… Ну?

Густые брови Лидии Васильевны сошлись в одну линию, параллельную плотно сжатыми губам.

– Ну и зря, – прокомментировал ее безмолвный отказ поделиться информацией Токмаков. – Уверен, что Костомаров не посоветовал бы вам молчать. Не исключено, что именно те люди и заказали убийство. Люди из фирмы «Истлан», не вернувшие кредит. Верно?

Кайеркан мигнула, что при желании можно было расценить за положительный ответ. Видимо, она решила больше не открывать рта из опасения, что и так слишком много сказала.

– Вы сказали: одна беда не ходит, – вернулся Токмаков к началу разговора. – У вас еще какие-то неприятности?

Лидия Васильевна отпустила ему злобную ухмылку:

– Да. А как же. Ваше появление в банке.

– Спасибо за откровенность. Хотя добропорядочным бизнесменам, честным налогоплательщикам нас нечего бояться, – сказал Токмаков на голубом глазу.

– Не смешите мои тапочки! Честные, по вашей терминологии, налогоплательщики – просто клинические идиоты, – отрезала начальница департамента коротношений. – Не говоря о том, что таковых вообще не существует в природе. А в этой стране – в частности.

Вадим сделал удивленное лицо:

– Как? А уважаемый Стена-банк?

– В нашем банке тоже не лохи собрались, – с какой-то даже игривой интонацией пояснила Лидия Васильевна, и Токмаков вспомнил ее прозвище «Канкан», заметив плящущих в глазах бесенят.

Она между тем продолжала:

– Одних кандидатов экономических наук с полдюжины наберется, и они не просто штаны просиживают, как при развитом социализме. Они ищут дырки в налоговом законодательстве. А поскольку другие такие же завлабы из советских НИИ в нашей Думе эти законы проталкивают, то дырок находится больше, чем было в колготках Людочки Стерлиговой до того, как мы ее подобрали на улице!

Токмаков молча отфиксировал тонкий намек (Саратов – город маленький, десятки людей могли видеть его утром вместе с Людмилой, обходившейся в тот момент и вовсе без колготок), но решил внести свою лепту в теоретический спор о проблемах налогообложения:

– Одна дама в Питере однажды мне сказала по этому поводу так: вы бы знали, Вадим Евгеньевич, сколько денег пришлось заслать, чтобы эти законы были именно такими. Особенно по возврату НДС при экспорте… Ваш банк ведь тоже обслуживает такие операции?

Лицо начальницы Департамента коротношений снова обратилось в подобие маски – со сжатыми губами и параллельными им бровями:

– Приятно иметь дело с умным человеком. К сожалению, больше мне вам нечего…

Вадим задержался на пороге. Если бы сотрудникам оперслужбы полагались особые эмблемы, то скорее всего их бы стоило позаимствовать у военных медиков: змея, обвившая ножку рюмки, заглядывает, не осталось ли чего на дне. На общепонятный язык пиктограмма переводится так: «хитер, как змей, и выпить не дурак».

Токмаков был не чужд обеим частям этого сложносочиненного предложения. Он знал, что должен заручиться помощью Каеркан, чтобы не подставить Людмилу Стерлигову, которая фактически дала согласие на сотрудничество. Поэтому заранее надо думать, как легализовать информацию, которую он от нее получил – она успела сунуть ему папку с ксерокопиями по фирме «Истлан».

Лишившись куратора в лице Костоправа, Дочка потеряла и поддержку в банке. А Кирюху еще растить и растить.

Вадим сделал грустное лицо:

– Должен вас разочаровать. В смысле умного человека. К сожалению, перед вами идиот, наподобие тех, к которым вы относите законопослушных налогоплательщиков. Вместо того чтобы штопать свой «тришкин кафтан», он, то есть я, займется вашим невозвращенным кредитом. Фирмой «Итслан».

Каеркан спросила в лоб:

– Зачем вам это нужно?

Вадим ответил, на этот раз честно:

– Совершено преступление. Убит человек. Я сотрудник правоохранительного органа, и мой долг найти убийц, а заодно помочь вернуть вам деньги.

И добавил простые слова, которые только в России воспринимаются как пустой звук:

– Пусть торжествует справедливость.

Каеркан приняла решение.

– Занимайте мой кабинет, я распоряжусь, чтобы вам принесли подборку по этому «Истлану». Только не знаю, что тут можно… Ведь эта чертова контора уже не существует. Да и оформлена была на подставное лицо. Впрочем, кому я все это говорю…

– Беде, которая одна не ходит, – напомнил Токмаков.

Улыбнувшись уже от души, Лидия Васильевна оказалась миловидной женщиной, которой ее сорок с хвостиком были так же к лицу, как черный костюм из английской шерсти:

– Ввиду чрезвычайных обстоятельств на сегодняшний день объявляется перемирие.

Токмаков шлепнул свой портфельчик на полированный стол для совещаний. Он остался, а хозяйка кабинета ушла. Так и в сегодняшней жизни. Все меняется буквально в считаные мгновения. Вчера ты счастлив и богат, сегодня – валяешься на лестничной площадке, нашпигованный пулями.

Вдобавок к документам Каеркан прислала стакан чая в тяжелом подстаканнике и вазочку с печеньем. Эта подборка была полнее, чем папка с ксерокопиями Людмилы Стерлиговой. Токмаков начал работу под бой старинных напольных часов, бывших обязательным атрибутом здешних руководящих кабинетов. Вероятно, потому, что затейливый логотип, фактически, герб Стена-банка включал древний символ времени: черную (ночь) и белую (день) мышей, подгрызающих дерево жизни. По сравнению с этим чахлым растением кирпичная стена на синем поле (олицетворение банка), выглядела как залог бессмертия.

В одном художник дал маху. Изображенные им геральдические мыши что-то больно смахивали на крыс.

Возможно, Токмаков, воспитанный на произведениях социалистического реализма, был излишне строг к художнику-геральдмейстеру. Или чересчур сильное впечатление произвели на Вадима крысы, когда-то пировавшие на его лестничной площадке останками одного криминального авторитета. Но, изучая договор о предоставлении кредита ТОО «Истлан», другие документы с логотипом Стена-банка он не мог отделаться от мысли, что нынешним крысам-мутантам по зубам и кирпичные стены.

Тем более, не всегда их нужно прогрызать. Достаточно найти лазейку, чтобы добраться до вкусного сыра.

Крысам из «Истлана» это удалось. Они не только получили кредит, но и воспользовались услугами банка уже как его клиенты. Об этом свидетельствовали несколько платежных поручений в общей сложности на миллион триста тысяч. А еще триста были «откатом» – золотым ключиком, открывшим «Истлану» потайную калитку, которая всегда найдется, если хорошенько поискать.

Неприступными стены бывают только на гербах. В жизни все обстоит иначе.

Вадим Токмаков подозревал, кто именно получил кругленькую сумму взятки – «отката», но сейчас ему было не до Всадника Без Головы.

Уцепившись за путеводные ниточки платежных поручений, Токмаков отзвонился в два Саратовских предприятия, куда в прошлом году были переведены соответственно 750 и 220 тысяч. Сказав, что звонят из Стена-банка, что было, между прочим, сущей правдой, Вадим поинтересовался, какую именно продукцию оплатил клиент банка.

В первом адресе – ООО «Технохим» – Вадима хмуро, в меру вежливо, но со всей определенностью послали несколько дальше, чем входило в его планы. Коммерческая тайна есть коммерческая тайна объяснили представителю Стена-банка, за которого приняли Токмакова. Когда же он рискнул настаивать, голос на том конце провода окончательно построжал, заметив, что не стоит кидать камни тем, кто живет в стеклянном доме. Да и вообще «Технохим» мог бы сообщить о Стена-банке определенную информацию, которая заинтересует компетентные органы.

Вадим подавил искушение сказать, что финансовая разведка всегда открыта для сотрудничества, и со вздохом повесил трубку.

К «Технохиму» надо искать свой подход. И Токмаков знал, кто этим займется в ближайшее время: Фефелов. Отыскав прапорщика в его излюбленном кафе на 11 этаже, Вадим поставил ему задачу по «Технохиму». А по дороге попросил заехать в Главное управление и передать генералу Калужному диск, найденный у Костомарова. Пусть компьютерщики глянут, что на ней. Только осторожно – возможны подвохи.

Фефелов обещал все исполнить в точности, и Токмаков вернулся в кабинет Кайеркан.

Оставалось проверить второй адрес: ЗАО «Спецлабприбор». Там не стали играть в прятки. В город Акмолу суверенного Казахстана было отгружено лабораторное оборудование около ста наименований всего в количестве 360 ящиков. Получателем числилась местная фирма с замысловатым названием: «Пролетыртык ден дыр бригиндер».

Название о что-то смутно напоминало Вадиму Токмакову. Где-то он такое определенно слышал. Подумав, выудил из своего манерного портфельчика потрепанную адресную книжку, записи в которой можно было не шифровать, потому что и сам Вадим с трудом разбирался в хитросплетении цифр, инициалов, сокращенных фамилий. Всякой мудреной техники в портфеле было дополна, но чем хорош блокнот – у него не бывает компьютерных сбоев.

Токмаков заказал разговор с Казахстаном.

Соединить обещали по принципу «как только – так сразу». То есть надо было ждать. Токмаков придвинул листок бумаги и занялся любимым делом, нарисовав несколько квадратиков. Больший обозначал фирму «Истлан», остальные – «Технохим», «Спецлабприбор» и загадочную «Пролетыртык ден дыр бригиндер». И занятие графикой сразу принесло первые плоды. Токмаков обратил наконец внимание, что телефоны этих двух контор – «Технохим» и «Спецлабприбор» – отличаются всего на несколько последних цифр. Как выяснилось, совпадал и адрес: оба предприятия арендовали помещения у Саратовского алюминиевого завода. То есть, были его «дочками», тут и к гадалке ходить не надо.

Токмаков закурил, помешивая в стакане остывший чай. Теперь оставалось только ждать. Ждать соединения с Казахстаном и вестей от прапорщика Фефелова, который тоже обещал отзвониться, если полученная информация окажется горячей.

Глава вторая

Дела давно минувших дней

Основа дедуктивного метода: солома в голове и дерьмо под ногами

Ожидая соединения с Казахстаном, Вадим Токмаков вспомнил свою первую практику следователем-стажером в одной из гарнизонных прокуратур Среднеазиатского военного округа, тогда еще Советской армии. А сам он был в то время курсантом Краснознаменного военного института.

Городишко Отар: великая сушь, всепроникающая пыль и застоявшийся армейский маразм. Под воздействием трех постоянных величин прокурор гарнизона подполковник Сумчатый часто находился в алкогольном недоумении. Но именно это состояние полагал наиболее подходящим для практического обучения стажеров – курсанта Токмакова и младшего лейтенанта Сарлыбаева, заочника юрфака Алма-Атинского университета.

Один из бессмертных постулатов прокурора Вадим не забудет никогда. Стажеры постигают тонкости того, как строить версию в ходе предварительного следствия. Для этого подполковник Сумчатый конвоирует Вадима Токмакова с Ильясом Сарлыбаевым во двор гарнизонной гауптвахты, где они наблюдают за воспитательным процессом. На пятидесятиградусной жаре около десятка нарушителей воинской дисциплины занимаются строевой подготовкой. Чтобы их энергия не пропадала зря, «урюки» маршируют на месте в неком подобии огромного корыта, где жирно лоснится глина.

Процессом руководит пожилой прапорщик-казах, периодически подбрасывая охапки соломы. Другая группа арестованных лепит из получившейся массы саманные кирпичи.

– Что у тебя в голове, младший лейтенант? – спрашивает прокурор у Сарлыбаева.

– Э-э-э… – не спешит с ответом Ильяс.

– Вот именно, – говорит подполковник Сумчатый. – У вас обоих в голове солома. Кругом – дерьмо, которое партия и правительство доверили мне с вами, недоучками, разгребать. А версия – это кирпичи, которые должны получиться из соединения дерьма, соломы и старания личного состава. Вопросы есть?

Вопросов не было…

Эта сценка живо припомнилась Вадиму Токмакову, когда длинный международный звонок возвестил, что заказанный им номер телефона в Казахстане откликнулся. На проводе был капитан, а может быть, уже и майор Сарлыбаев: Ильяс работал в следственном аппарате Министерства внутренних дел.

– Привет свободной Акмоле! – сказал Вадим. – Господин майор, напомните капитану Токмакову, как выстраивается версия в ходе предварительного следствия? Берется глина, охапка соломы, а потом?..

– А потом к ним прикладывается старание личного состава, – после небольшой паузы хохотнула трубка голосом Сарлыбаева. Уроки прокурора Сумчатого крепко засели и в его голове.

– Вот и приложи его к фирме с интригующим названием «Пролетыртык ден дыр бригиндер» – попросил Вадим. – По моим данным, зарегистрирована в Акмоле. Мне нужен полный расклад по этой конторе.

– А запрос? – поскучнел голос в трубке. – Без запроса я не могу озадачить подчиненных, это будет для них плохим примером – отвечать на устные просьбы представителей иностранного государства.

Вадим чертыхнулся. Это была засада. Впрочем, Ильяс всегда исповедовал правило, что работа – не кумыс и не женщина – может подождать и от длительного хранения не портится. Получив очередное задание прокурора Сумчатого, младший лейтенант Сарлыбаев никогда не спешил. Если только не требовалось бежать за «Москваным» – водкой «Московской» отвратительного вкуса и запаха – в офицерское кафе «Звездочка».

Но те, тогдашние дела гарнизонной прокуратуры, были просто курам на смех – мелкими делишками в сравнении с тем, чем занимался сейчас Вадим. Почти невинными шалостями. И сейчас он не позволит Ильясу сдернуть просто так. Тем более, что в одной из этих шалостей младший лейтенант Сарлыбаев засветился по полной схеме.

– Нет, блин горелый! – ласково сказал Токмаков в трубку. – Помочь оперативнику из дружественного государства в раскрытии преступления – это не плохой пример для подчиненных. Это хороший пример взаимодействия правоохранительных органов. А назидательным примером для твоих гавриков может стать другой. Ведь ты не забыл, надеюсь, дело с газированной водой?

Судя по нечленораздельному бульканью и шипению в телефонной трубке, звукам напомнившим неисправный автомат с газированной водой, Ильяс Сарлыбаев не страдал забывчивостью.

Как и Вадим Токмаков, который то неприятное дело расследовал:

– Ну же, Ильяс, я не слышу ответа!

– Хорошо, – наконец справился тот с перехватившим горло спазмом, – давай координаты твоего «Пролетыртыка».

– Не моего, а твоего, – напомнил Токмаков, – вашего, точнее говоря. Записывай… И очень у меня к тебе большая просьба: сразу отзвонись мне сюда, в Саратов. Я или в банке буду, или в гостинице, или на «трубе».

Продиктовав все три телефона, Токмаков повесил трубку. При этом звонок коротко звякнул как упавшая в щель автомата с газированной водой монетка.

В Отаре, на территории штаба дивизии, стояло три или четыре таких автомата. При сорокаградусной жаре, когда чем больше пьешь, тем больше хочется, они были скорее данью цивилизации в том диком краю, где еще вовсю шаманили шаманы. Тоже своего рода маленьким чудом: бросил копейку – получи стакан воды.

С копейкой этой командир дивизии решил вопрос радикально. Заряжали автоматы углекислым газом свои дивизионные тыловики. Они же выгребали из них копейки, которые без счета передавали дежурному по штабу дивизии. А уже тот по потребности снабжал копейками всех водохлебов при входе в штаб: ростки коммунизма в отдельно взятой мотострелковой дивизии.

Мелочь крутилась в замкнутом кругу, выполняя функцию жетонов для автоматов с газированной водой. Но в один прекрасный – жаркий и солнечный – день холщовый мешок с копейками опустел уже к обеду. Еще через неделю монеток хватило всего на два часа…

Кляузное дело поручили курсанту-стажеру Вадиму Токмакову. Сразу и без особых трудов выяснилось, что весь монетно-жетонно-газированный оборот абсолютно незаконен. Дело было закрыто за отсутствием состава преступления. Но перед этим Вадим откровенно поговорил с Ильясом. По странному стечению обстоятельств денежный мешок худел после того, как помощником дежурного по штабу дивизии заступал младший лейтенант Сарлыбаев.

Через неделю стажировка юристов в Отаре подошла к концу. Но еще раньше все автоматы газированной воды исчезли из военного городка под предлогом борьбы с привилегиями зловредных коммунистов (в штабе дивизии, естественно, размещался и политотдел). Ночью их (автоматы) краном сдернули с фундаментов, погрузили на КамАЗы и вывезли далеко в степь на радость любопытным тушканчикам.

Перестройка набирала обороты, по песчинке, по камушку размывая устои империи. Колосс действительно оказался на глиняных ногах. Слаб в поджилках. Булькнул пузырем августовского «путча» в 91-м и канул в небытие, на заросший бурьяном пустырь истории, как те автоматы газированной воды.

Токмаков помешал ложкой и отхлебнул из стоявшего на столе стакана. Пойло было сладким и чуть теплым, а все печенье он уже давно уничтожил.

Рядом со стаканом была раскрытая папка с документами по кредиту фирме «Истлан». Вадим подумал, что искать сейчас его концы – это все равно, будто пить остывший чай. А вот «Пролетыртык» можно еще зацепить как следует. Особенно если Ильяс Сарлыбаев сможет оперативно подсветить контору, о которой так пекся почивший в бозе «Истлан».

Где же доблестный прапорщик Фефелов, и что принесет он в клюве? Какие такие секретные поставки делал в адрес «Пролетыртыка» ООО «Технохим»?

В ожидании прапорщика Токмаков решил проверить одну мелькнувшую догадку. Набрав АТС банка, он вновь попал на малолюбезную телефонистку. Поблагодарил ее за состоявшийся разговор и сумел обаять настолько, насколько позволял хриплый от сигарет «Капитан Блэк» голос.

В результате через каких-то десять минут Вадим добился подтверждения, что вчера утром начальник службы безопасности действительно заказывал Казахстан.

– Тогда он был еще живой, – неожиданно шмыгнула носом телефонистка.

– Понятно. И звонил он в город Акмолу по телефону… – Вадим отыскал взглядом реквизиты фирмы «Пролетыртык» и прочитал: 2-12-67?

– Да…

– И что ответил ему абонент?

– Ничего не ответил. Там сразу положили трубку и больше уже не поднимали.

Вадим убедился: он идет тем же путем, что и Костомаров до него. И, скорее всего, путь правильный, раз Костоправа остановила на нем пуля.

Открытие было вдохновляющее. Из серии: выходи-ка, Билли, чтоб тебя убили. Токмаков оглянулся на темное окно, и в этот момент распахнулась дверь. Она распахнулась так резко и неожиданно, что Вадим невольно бросил руку к черной нейлоновой поясной кобуре.

Иван Гайворонский, а именно он стоял на пороге кабинета, по-хозяйски облокотившись на дубовый косяк двери, – довольно хохотнул:

– От заказухи спасает только нищета!

– Тогда мне нечего бояться, – ответно улыбнулся Токмаков. – А ты, гляжу, ходячий сборник крылатых фраз! Последняя принадлежит Костомарову.

– А ты, гляжу, капитально внедрился в этот банчок! – с ревнивым удивлением заметил Гайворонский. – Но вообще-то жалко начальника СБ, нормальный был мужик, но слишком прямолинейный. Одно слово – Костоправ. Сейчас так нельзя.

– А как можно? – спросил Вадим, по старой комитетской привычке переворачивая досье «Истлана» лицевой стороной вниз.

Гайворонский вошел, плотно закрыв за собой дверь. Вместе с ним в кабинет полноправными хозяевами пожаловали запахи дорого табака, французского парфюма и отменно выделанной кожи.

Это был аромат иного качества жизни, способный закружить нетвердую головенку. И, похоже, нечто подобное уже произошло с Иваном Гайворонским.

– Сам знаешь, как оно бывает, – неопределенно ответив на вопрос Токмакова, Гайворонский перевел разговор на первоначальную тему. – А все же ты чего-то испугался!

– Испугаешься тут, когда с утра во рту ни капли не было! – отшутился Вадим.

– А я как раз по этой теме. Складывай свои драгоценные бумажонки, и в изящном темпе блюза двигаем на заключительный банкет семинара по наркоте. У меня приглашение на две персоны. И одной из этих персон будешь ты, мой старший друг и брат из Петербурга!

Токмаков посмотрел на часы и отказался. Дождаться звонка из Казахстана сегодня было мало надежды, но оставался прапорщик Фефелов. Да и Людмилу не следовало бросать одну после таких дней.

Иван Гайворонский не привык слышать «нет». Его характер, вся сущность удачливого опера требовали, во чтобы то ни стало, добиваться цели. В данном случае цель была одна – прикрыться на всякий случай питерским полицейским. Через день-другой тот уедет, а Ивану в Саратове жить и работать.

Причем, если все как надо срастется со Стена-банком, жить придется без ствола и красных корочек. Предварительный разговор с Безверхим о вакантной должности начальника службы безопасности уже состоялся. Радовало, что председатель правления сам отыскал его из больницы.

Разговаривая со Всадником без головы по мобильному телефону, который исправно оплачивал тот же банк, Гайворонский ухмылялся в черные усы. За год-другой он сумеет раскачать кресло под Безверхим, а то и вовсе уберет придурка, чтобы занять его место. А там…

Но чтобы ближняя и дальняя перспективы стали реальностью, требовалось соблюсти одно маленькое условие. А именно: сохранить голову. Голову, которая не только красиво сидела на широких плечах, но и кое-что варила.

Эти соображения моментально промелькнули в мозгу Ивана Гайворонского. И вместо того, чтобы искушать питерского гостя всеми соблазнами банкета, Гайворонский как бы даже с облегчением сказал:

– Ну и ладно. Прихвачу опера из своего отдела. Ведь я туда не водку пить, а – работать. Вся здешняя тусовка соберется во главе с Юриком Безверхим, а под кайфом – по глупости и хвастовству – эта шобла хвосты-то друг перед другом распускает. Интересные разговоры разговаривает.

Токмаков среагировал на фамилию Безверхого:

– Ага, уже поправился? Встал, болезный, со смертного одра, чтобы…

– Чтобы из рук америкосов получить ихнюю премию за выдающийся вклад в борьбу за мир без наркотиков, – подхватил Гайворонский, заблаговременно получивший сценарий заключительного раута международного симпозиума. Поэтому он знал, что вручать премию Безверхому, а это четвертак «косых», будет мистер Карел Бредли. Папаша, как он уже выяснил, той самой шустрой пигалицы, охочей до приключений, которую Иван засек в «Клозете» прошлой пятницей.

И опять Гайворонский похвалил себя: всего три дня прошло, а практически сложилась крутейшая оперативная комбинация. Особенно перспективная в связи с последними событиями. Когда он займет место Всадника Без Головы, контакт с американским «папой» Бредли окажется супер в масть.

Пока же привилегия на американский денежный мешок принадлежала Безверхого. Пущенные за господином Бредли – по решению и на деньги многомудрого хозяина «Клозета» Артура Николаевича – «ноги» зафиксировали контакт объекта с председателем совета директорв Стена-банка.

Встреча состоялась в скверике у памятника Красным кавалеристам, прямо к подножию которого подкатил джип банкира. Американец мирно притопал пешком, причем несколько раз проверялся по дороге. Записать разговор не удалось – в машине работал генератор «белого шума».

Теперь Гайворонский не сомневался: Бредли и Безверхий за официальным фасадом Стена-банка тишком проворачивают свою тему. Не исключено, что концы этой схемы пытается сейчас ухватить оперативно-следственная бригада из Петербурга. И хорошо бы только этой…

Гайворонский посмотрел на Токмакова, собиравшего документы со стола. Иван ощутил в нем противника. Малоподвижное лицо с немигающими водянистыми глазами, чей взгляд исподлобья ненавязчиво фиксировал каждое движение Гайворонского. Длинные цепкие руки, которые могут не только бумажки перебирать, но и взять соперника на болевой прием.

Машина, одним словом. Боевая машина, и Гайворонский понял, что интуиция его не подвела: перед ним противник, и серьезный. Пропасть, конечно, не разверзлась посреди кабинета, но как-то ощутимо потянуло холодком. Однако тому было логичное объяснение: открытая форточка высокого окна, за которым мерцал огнями, взблескивал снежком купеческий город Саратов.

Вадим Токмаков в свою очередь тоже почувствовал отчуждение. Ему совершенно не в жилу было идти на банкет с Гайворонским. Но тот щедро наживил крючок: Безверхий! Сам Бог велел сломать проходимцу кайф в торжественный момент вручения премии, где никто не ждет питерского оперативника.

– Я тот, кого никто не любит, и все живущее клянет, – с чувством сказал Токмаков, заметив Гайворонскому: – Можешь занести в свой сборник крылатых фраз и выражений. Ты меня убедил – второй персоной на банкете буду я. Где и когда встречаемся?

– У нас один приличный ресторан – в гостинице «Саратов». Девятнадцать тридцать в холле второго этажа.

Когда Гайворонский вышел, Токмаков пробормотал:

– Надеюсь, смокинг не обязателен? Жалко, забыл спросить. Впрочем, у меня все равно нет смокинга. И почему-то сильно подозреваю, не скоро появится.

2. Номер на башне танка

Со времен исторического посещения города вождем племени бамбара, заказавшего на местном НПО две авиационные эскадрильи, ресторан гостиницы «Саратов» не помнил такого скопления жруще-пьющего народа. Последовавший за церемонией закрытия симпозиума фуршет отличался пока что еще провинциальной обстоятельностью. Никаких бутербродов на пластмассовых шпажках или крошечных розеток с паштетом, обозначающих закуску на презентациях. Нет, гостям подавали полноценные горячие блюда, и весь фокус заключался в том, чтобы одновременно удерживать на весу тарелку с запеченной рыбой, рюмку с водкой, нож и вилку.

Лучше других справлялись с трудной задачей члены областного правительства, съевшие собаку в таких застольях. Проглотив по первой порции горячего и паре-тройке рюмок горячительного, они со значительным выражением на лицах тусовались теперь вокруг Карела Бредли. От бесчисленных визитных карточек у того уже лопался карман пиджака, как живот – от неимоверного количества поглощенных стерлядок. И все они – не стерлядки, разумеется, чей земной путь мирно завершен, а хищная стая чиновников, – страстно желали получить приглашение в Штаты для чтения лекций, публичных выступлений, издания каких-то своих никчемных брошюрок.

И Бредли отобрал уже несколько экземпляров. Безусловного поощрения заслуживал губернатор, своим постановлением начавший распродажу леса ещедо принятия соответствующего российского закона. Вторым номером, учитывая интересы Роберта, шел вечно пьяненький директор НИИ, где проектировали беспилотные разведчики типа «Бассет». А поскольку Бог, на которого столь часто ссылаются американцы, любит троицу, то приглашение Госдепа получит и нынешний лауреат-именинник председатель правления Стена-банка Юрий Безверхий.

Хотя правильнее было бы насовать ему вместо премии конских каштанов! Безверхий был из тех парней, которые смелы до первой драки. Карел хорошо помнил таких по 1968 году. В том переломном году он, студент Московского университета Карел Боровичка, вернулся на каникулы в Чехословакию и сразу попал с корабля на бал. «Вальсировать» же националистически настроенной молодежи, в чьи подогретые листовками и дешевой водкой «Емна» ряды по глупости затесался Боровичка, пришлось с русскими танками на шоссе под Домажлицами.

…Домажлицы. Игрушечный городок, известный своим темным пивом «Уркмастер». В 1968 году, когда СССР железной рукой придушил Пражскую весну, введя в Чехословакию войска стран Варшавского договора, это пиво еще варили на старом заводе. Крепкое, оно ударяло в головы, звало на подвиги, и в корчмах «бойцам самообороны» его наливали бесплатно.

Теперь Карел понимал, что кто-то оплачивал тогда это пиво, как и листовки. Бесплатный сыр действительно бывает в мышеловке, но – только для второй мышки. Первой же вместо сыра достается удар стальной дуги, ломающей позвоночник…

Командовал «отрядом самообороны» шустрый парнишка по фамилии Шпигельглас. Он был очень похож, смешно сказать, на комсомольского вожака тем энтузиазмом, с каким раздавал кирки, лопаты и бутылки той же «Емны», но уже наполненные бензином.

Карел Боровичка долбил киркой диабазовую брусчатку. Он был неплохим баскетболистом, и Шпигельглас поручил Карелу забрасывать советских солдат булыжниками. Для более опасных ситуаций вручил кургузую, едва не самодельную стрелялку – как позже выяснилось, конструкции знаменитого оружейника Гермека.

Сам же Шпигельглас взялся за подвиг во имя свободы демократии: поджечь русский танк при въезде на мост, если тот не остановит жидкая цепочка явно трусивших подростков, мобилизованных в ближайшем сельхозкооперативе.

Была среди них конопатая девчонка, смотревшая на Карела, словно тот уже стал героем. Он почти договорился с веснушчатой прогуляться под мост, как все планы скомкал нарастающий гул танковых двигателей.

Брусчатка ли задрожала под ногами Карела, или это затряслись поджилки, он не понял. Аналогично и бравый их предводитель вдруг защелкал зубами, а его рука с бутылкой «Емны» вибрировала так, будто Шпигельглас был завзятым алкоголиком. Опасаясь, как бы тот случайно не раскокал посудину с бензином, Карел решил отобрать у Шпигельгласа грозный метательный снаряд, но в этот момент на прямой участок шоссе перед мостом вырвался танк Т-62.

Карел Боровичка навсегда запомнил номер на башне – 067. Гибкая антенна с красным флажком раскачивалась словно кнут. И этот «кнут» одним своим посвистом легко рассеял цепочку подростков на мосту задолго до приближения колонны.
Только конопатая девчонка, словно ей было надо больше других, торчала на мосту, и ветер раздувал ее легкое платьице. И тогда Шпигельглас, пробормотав нечто вроде: «Родина смотрит на тебя!», подтолкнул Карела вперед.
…– Господин Бредли, – услыхал Карел над ухом елейный голос Безверхого. – Вы не ответите на вопросы прессы?

Бредли – он мыслями еще был там, на мосту, в августе 68-го – резко повернулся, расплескивая рюмку:

– Какого дьявола, Юрий? Я все уже сказал на пресс-конференции.

– Это наши доверенные журналисты, – шепнул Безверхий. – Проводят информационную поддержку политики банка. А это сейчас крайне необходимо под возросшим давлением налоговых органов. Ну, да вы сами знаете наши обстоятельства, эти беспочвенные претензии финансовой разведки…

Бредли – да, знал. Ситуация высветила личность поганца Юрая, как волшебным фонарем. Сразу заметны стали паника в голосе и действиях, смешная попытка спрятать голову в песок, забившись в клинику. Фактически, он бросил свой пост, как Шпигельглас – там, на мосту. Ничего, в Америке господин Безверхий рассчитается за допущенные просчеты! И только что полученной премией, и деньгами со своего личного счета.

Но пока реальных причин для беспокойства нет. Безверхий не расколется – для этого надо быть полным идиотом. И не потому, что его упрячут за решетку, а потому что его выкинут из Схемы на помойку. Предварительно перерезав глотку – чтобы не сболтнул лишнего на зоне.

А пока пусть ест, пьет, – Юрай – бабочка-однодневка. Нужен настоящий распорядитель здесь, в России. И чутьем старого битого лиса Карел чувствовал – Асланбек Чилаев легко может завести такого за его спиной, за спиной компаньона!

Карел Бредли сменил гнев на милость:

– И много этих журналистов?

– Только двое.

– Ладно, вот на два вопроса я и отвечу. Здесь где-нибудь есть местечко потише?

– Я как раз хотел предложить биллиардную, – ответил Безверхий, согнувшись так, словно в пояснице у него был шарнир. В белом смокинге с красной бабочкой он выглядел сейчас именно тем, кем являлся на самом деле – клоуном, которого держат под рукой, чтобы в нужный момент расплющить торт об его улыбающуюся физиономию.

Нет слов, Юрай честно отрабатывал свои деньги. По трезвом размышлении Бредли счел правильным решение спрятаться от оперативников в госпитале. Он создал непредвиденную ситуацию, отвлек внимание на себя, существенно затруднил им работу в офисе. И пока они старались выкурить лису из норы, финансовая операция, ради которой прилетел в Саратов сам Бредли, была успешно осуществлена.

10 миллионов долларов – рентабельность 100 процентов. Как говорил мудрый президент Франклин, чей портрет не напрасно украшает американские банкноты, «только деньги слаще меда!».

Но как бы ни старался, ни суетился Юрай, банк все же придется менять. Ладно бы только эта проверка! Но Бредли уже знал – Юрай же сам и шепнул в начале приема, – что вчера застрелен его заместитель по вопросам безопасности Костомаров. Тот самый уверенный в себе человек, которому Бредли передал диск на вечеринке в стриптиз-клубе с шокирующим названием «Клозет».

А деньги не любят выстрелов. Деньги любят тишину. Чтобы они и дальше размножались, необходима вдумчивая селекционная работа. Слава богу, чего-чего, а банков в России предостаточно!

Да, придется искать новый! Без Асланбека Чилаева этот вопрос не решить, его земляки хорошо, как говорят в России, вписались в эту тему.

Но тут Карел Бредли вспомнил Роберта. Его многозначительный совет не опаздывать на встречу с Чилаевым. Теперь у Бредли не вызывало сомнения, что Асланбек каким-то образом связан с офицером могущественной спецслужбы. Самое простое, что приходило в голову, – Асланбек Чилаев делится с Робертом дивидендами от Схемы, чтобы получить отпущение прошлых грехов и вместе с этим – вид на жительство в Америке. Точно так же поступает сам Карел Бредли, жертвуя деньги отцу Грациано, чтобы обеспечить себе «грин карт» в небесных кущах…

Ведь деньги нужны всем, и спецслужбы не исключение. А где в Штатах, да и той же Европе, прокрутиться так, чтобы появилась свободная неконтролируемая валюта? Зато это возможно в России. Провинциальный, не лезущий в большую политику Стена-банк, тихо промышляющий обналичкой, поддерживающий на выборах губернатора и кредитующий полудохлые предприятия ВПК – почти идеальный партнер и диапозитарий для спецслужбы, задумавшей немного подкормиться вдали от зоркого глаза дяди Сэма.
После неожиданных откровений Роберта в китайском ресторане об Америке, которой «липосакция» 11 сентября пошла на пользу, Карел почти с детским ужасом предположил, на что могли пойти такие «левые» деньги. На самолеты, штурмующие небоскребы. Ничего себе «липосакция»!
А что, ведь в результате этой небывалой встряски Америка действительно сплотилась. Подтянула разожратое брюхо. Наконец-то, к радости «ястребов» и стоящего за ними военно-промышленного комплекса обрела реального врага в лице исламских террористов и персонально Усамы бен Ладена. (Россия со своим военным бюджетом, немного большим бюджета штата Нью-Йорк, да к тому же после подписания Договора об ограничении стратегических вооружений, на статус врага определенно не тянула.)

Вот такая ситуация. Вполне реальная и жизненная. Но очень неприятная для Карела Бредли, который не любил делиться.

Большим бокалом коньяка Карел Бредли запил непрошенные мысли и превосходную стерлядь. Решив не гасить благородную отрыжку – кого здесь стесняться? – Бредли сунул в рот длинную зубочистку и поманил дочь:

– Гертруда, идем общаться с прессой, тебе пригодится в дальнейшем такой опыт.

Все это время в Саратове маленькая Герди вела себя так, будто Рождество должно было наступить уже завтра, а Карел – это Рудольф – Красный Нос, который доставляет послушным девочкам подарки. Впрочем, подарками и так был завален весь ее номер в гостинице: самовары, матрешки, а в последние дни прибавился восточный колорит. Рядом граница с Казахстаном, вот и везут коробейники разную дребедень.

Бредли-Папа и Бредли-дочь двинулись в биллиардную, помещавшуюся на этаже рядом с банкетным залом. Впереди, как рыба-лоцман перед акулой, прокладывал путь лауреат Безверхий. Только сейчас Карел заметил, что из-под брюк банкира мелькают остроносые ковбойские сапоги.

Гертруда прыснула в кулачок.

Безверхий обернулся, перехватив ее взгляд, и сказал:

– Не надо смеяться. Эти сапоги приносят удачу. Я верю в приметы.

Карел Бредли тоже верил в приметы. Поэтому и напрягся, увидев на двери биллиардной цифру золотом: 67.

Это был башенный номер танка, который солнечным августовским утром 1968 года, лязгая гусеницами по булыжной мостовой, ворвался на мост перед чешским поселком Домажлицы.

Глава третья

Полет во времени

1. Гордость России – автоматы и женщины

От шума ресторана биллиардную отделяли толстые стены. От назойливости перепивших участников фуршета – спортивного вида молодые люди, совмещавшие обязанности маркеров и охранников. Над двумя столами, крытыми зеленым сукном, горели яркие люминесцентные лампы, оставляя в тени углы помещения. В одном из них заманчиво посверкивали широкоплечие бутылки, блестящие шейкеры, кубики льда. Другой охватывал уютным полукругом кожаный диван, где волнующе белели несколько пар стройных ножек, на полтора метра выдвинутых из-под черных платьишек, почти сливавшихся с тенями.

– Это наш золотой фонд, – сказал Безверхий, но кивнул почему-то в третий угол, откуда незамедлительно появились тощая девица злобного вида и вальяжный субъект в персиковом пиджаке, окинувший Карела Бредли откровенно нежным взглядом.

Тот дернулся, как ошпаренный:

– А вот этого не надо! У меня нормальная сексуальная ориентация!

– Вы не поняли, – мгновенно сориентировался Безверхий. – Господин Педулаев – журналист, редактор телевизионной программы «Русский секс».

Бредли почувствовал, что у него дергается щека. Чтобы успокоиться, он подошел к первому столу, предназначенному для американского биллиарда. За вторым только что с треском разбили классическую пирамиду парни, которых тоже можно было бы принять за охрану по широким плечам и коротким стрижкам, если бы не особая уверенная манера поведения.

Возможно, это были бандиты – уважаемая в России социальная группа. Бредли не стал расспрашивать. Раз они здесь находятся, значит, это им доступно и позволено.

Взяв кий, Карел запустил красный шарик хитрым карамболем:

– Ну, господа, задавайте ваши вопросы!

Маленькая стервочка сунулась к Бредли с диктофоном:

– На симпозиуме говорилось о недостаточном финансировании борьбы с наркоманией. Как вы расцениваете перспективы России на получение цели кредита на эти Международного валютного фонда?

– Я не представляю здесь МВФ. Но если хотите знать мое личное мнение…

– Очень, очень хотим! – в унисон пропел дуэт журналистов, к которому незамедлительно присоединился и Безверхий.

Опираясь на кий, Бредли снисходительно кашлянул. Среди семи смертных грехов, коим он был подвержен, гордыня занимала не последнее место.

Да и приятно, Матка Боска Ченстоховска, ощутить себя оракулом! Особенно в присутствии семнадцатилетней дочери, которая в Штатах прислушивалась к твоим словам не больше, чем к тявканью той-терьера, подаренного этим новым ее дружком Гомесом. Сейчас же Гертруда смирнехонько стояла рядом с Безверхим, и Карел Бредли воодушевленно начал объяснять журналистам, но в первую очередь дочери, сложные механизмы международного ростовщичества.

– Но вообще, господа, кредитовать любые программы в России – это все равно, что давать водку алкоголику. Чем больше пьешь, тем больше хочется, и так вплоть до белой горячки.

Безверхий знал, что международные кредиты никогда не предоставлялись для того, чтобы помочь России. Они предоставлялись для стабилизации рынка, чтобы западные фирмы, вложившиеся в российскую экономику, смогли вытащить свои прибыли до того рокового, кризисного года, когда снова рухнет российский рынок.

Тем не менее Юрий Безверхий вежливо захлопал. Карел звал его на чешский манер – Юрай:

– На один вопрос я ответил. Мы договаривались о двух. Потом доиграем с тобой партию, и мы с мисс Бредли скажем всем «бай-бай». Завтра в десять часов утра наш «боинг» помашет вам крылышками, поэтому надо пораньше встать.

Гертруда, уловившая свое имя, перестала жевать резинку и мгновенно оскалилась белозубой патентованной улыбкой американской молодежи. До Карела Бредли дошло, что Герди, не знавшая русского языка, не поняла в его пространной речи ни словечка.

Честь второго вопроса принадлежала томному типу по фамилии Педулаев:

– Какое мнение вы составили о русских женщинах?

Перед глазами Карела сразу же возникла обольстительная блондинка с ямочками на пояснице, выступавшая в конкурсе «Мисс бюст». Плечи были чуть широковаты, но в России женщине надо уметь постоять за себя. Это не Америка, двинувшаяся умишком на «сексуальной агрессии», хотя до большинства ее коренных обитательниц, разожравшихся до невероятных размеров, страшно дотронуться даже каминными щипцами…

Вспомнил Бредли и свою последнюю русскую любовь Веронику, и с полдюжины московских студенточек, оставшихся в его памяти двадцатилетними, каким был тогда и он сам. Запах сирени, Воробьевы горы, уютные «двушки» аспирантского общежития…

Но посвящать кого-либо в подробности своей жизни не входило в планы Карела. Да и было попросту опасно. Вместе с фамилией он сменил и детали биографии. Карел Бредли и знать не знает какого-то там Боровичку. Поэтому он с улыбкой произнес фразу, родившуюся у него позже, во времена торговли оружием:

– СССР… то есть, простите, Россия, может гордиться своими женщинами так же, как автоматом Калашникова. То и другое – истинное совершенство!

Журналист в персиковом пиджаке, даром что Педулаев, мгновенно ответил дуплетом опаснейших вопросов:

– А вы хорошо разбираетесь в оружии, господин Бредли? И, кажется, уже бывали в этой стране, раз столь прекрасно говорите по-русски?

Лоб и виски Бредли мгновенно пробила испарина. Вот оно! Офицеры КГБ, особенно за границей, часто работали под крышей журналистских удостоверений. Может быть, и этот, рядящийся под «голубого» – из них? Из бывшего ведомства Железного Феликса.

Хотя, почему – бывшего? КГБ по-прежнему живо, и даже стало могущественнее, чем прежде. Уволенные в период реформ сотрудники КГБ работают на высших постах в органах государственной власти, в таможне и финансовой разведке. Они создали мощнейшие финансовые и промышленные группы, охранные структуры, входят в советы директоров практически всех банков. И это, инструктировал Роберт перед командировкой, – один клан. Потому что в серьезных структурах не бывает «бывших сотрудников», но все они – от генерала до прапорщика – составляют единое братство, один сплоченный орден.

Орден, способный мстить за своих, какой бы срок давности ни миновал.

Пауза затягивалась. Глаза Бредли бегали по сторонам, выхватывая то лица обступивших его людей, то заголенные ноги сидевших в углу на диване проституток, то разноцветные шары на зеленом сукне биллиарда.

Вот и человек такой же шарик под ударами судьбы.

2. Коктейль «Триумф «Люфтваффе»

Пауза затягивалась – и уже неприлично. Помощь пришла с той стороны, откуда Бредли ее не ждал. Малышка Герди не знала русского языка, зато великолепно понимала язык мимики. Такое выражение лица у папаши бывало всякий раз, когда любящая дочь просила у него пару-тройку «косых» наличными.

И Герди, панибратски хлопнув по плечу председателя правления Стена-банка, сказала:

– Юл, закажи всем этим идиотам выпивки покрепче! А то стоят с кривыми мордами, будто кто-то здесь испортил воздух… И тех девчонок пригласи с дивана. И тех парней, которые без толку гоняют шары!

К неоспоримым достоинствам Безверхого относились его познания в английском языке и американской выпивке. Он в точности выполнил просьбу мисс Бредли. Хотя в отношении двух верзил из-за соседнего биллиардного стола имел особое мнение. Но приглашать, так приглашать! Где проститутки, там и менты! Не стоит мелочиться в великий день получения международной премии.

Блеснул Юрий Германович и у стойки бара:

– В честь наших дорогих гостей! Как известно, именно великая Америка, вопреки навязанному коммунистической пропагандой мнению, внесла решающий вклад в разгром фашистской Германии…

– …жестоко истреблявшей сексуальные меньшинства! – вклинился Педулаев.

– Я преклоняюсь перед ее отважными летчиками, – поморщился Безверхий, – и прошу для всех приготовить коктейль, названный по имени лучших бомбардировщиков Второй мировой войны – «Б-52»!

Карел Бредли без восторга относился к пойлу, состоящему из двух компонентов: ликера и водки. Водка поджигается, и пьющий имеет возможность представить, как весело горели в небе Германии тихоходные «летающие крепости». Скорее этот ликер следовало бы именовать «триумф «Люфтваффе». Но выбирать не приходилось.

Безверхий приказал погасить верхний свет. Бармен поднес к стаканам стеклянную трубочку с огоньком. Целая эскадрилья «Б-52» дружно вспыхнула, озарив лица приглашенных лепестками синего огня.

«Или – языками адского пламени», – вдруг молнией сверкнула мысль в голове Карела Бредли, что вообще-то было опасно, учитывая концентрацию в ней паров алкоголя.

Но как было думать иначе?
С расстояния трех метров, – и одновременно из многолетнего далека – на Карела Бредли смотрело лицо, которое намертво впечаталось в глазную сетчатку и память двадцатилетнего Боровички. Он закрыл глаза, чтобы прошло, сгинуло дьявольское наваждение, изо всех сил сжимая стакан. И это ощущуние в руке толстостенного стекла, напомнившего бутылку «Емны» с «Коктейлем Молотова», окончательно опрокинуло его в август 1968-го.
Танк с башенным номером 067 вырастал на глазах. Косо пластая воздух гибким усом антенны, он через полминуты должен был оставить мокрое место от девчонки, почему-то застрявшей ближе к левой половине моста.

Веснушчатой девчонки, на которую положил глаз Карел Боровичка. Но бросаться из-за нее под танк – увольте!

Шпигельглас завопил над ухом Боровички:

– Стреляй, родина смотрит на тебя!

Но если кто и смотрел на Карела, то не родина, а старая уродина, торчавшая в окне дома над мостом. Еще сверкнул в том окне солнечный зайчик, и Боровичка подумал о снайпере. Вот он пусть и стреляет: в люке механика-водителя торчала голова в ребристом шлеме.

Но вместо этого последовало непредвиденное. Опередивший колонну головной танк в последнюю секунду резко свернул вправо. Траки левой гусеницы прошли в сантиметре от стройных ног веснушчатой, и танк с бортовым номером 067, смяв ограждение, полетел с моста.

Сначала он действительно летел, подпрыгнув, как на трамплине. Затем падал, притянутый земным тяготением, и все это происходило, как в замедленном кино.

Позднее Карел Бредли – торговец оружием, испытавший немало острых минут, узнал об этой особенности времени – растягиваться в решающие мгновения. На мосту под Домажлицами он получил первый урок, а когда опомнился, то увидел себя у проломленного ограждения со стрелковым блоком Гермека и бутылкой зажигательной смеси в руках.

Танк стоял по башню в обмелевшей от августовской жары речке. До него было всего несколько метров. И опять над ухом орал Шпигельглас:

– Ну, как мы сделали его, ребята!

Потом обернулся к веснушчатой девчонке:

– И ты молодец. Все другие трусы. Сейчас они возвращаются, когда враг нами остановлен. Но с ними мы еще разберемся в нашей обновленной демократической стране!

На бледном, как мука, лице девчонки веснушки казались черными. Будто ей в упор всадили заряд мелкой дроби. Такие случаи бывают на фазаньей охоте.

В слезах и соплях, она истерически смеялась:

– Дурак! Это все каблук. Каблук застрял в щели моста. Но теперь я его оторвала!

Карел еще раньше заметил, что на девушке были полотняные шнурованные ботинки, какие обычно носят официантки в пивных, чтобы ноги не уставали. Еще бы, целый день бегать с подносами пива.

И в тот момент, кроме пива, уже и не хотелось ничего Боровичке. Ни героем стать, ни сводить веснушчатую под мост. Тем более сейчас там был русский танк. Карел примерился забросить бутылку с гремучей смесью подальше в реку, да и валить подальше.

Башенный люк танка с лязгом откинулся, встав на стопор, и в круглом проеме появилось лицо. Лицо казалось смуглым от пыли. Темной глиняной маской, в которую вставлены два прозрачных голубоватых стеклышка.

И эти глаза – «стеклышки» мгновенно оценили обстановку. Мелькнула за пазуху рука, вынырнув уже с пистолетом, чей черный глаз уставился на Боровичку:

– Стоять! Не двигаться. Положи…

Договорить танкист не успел. Карел бросил бутылку, угодив прямо в люк. Промасленный комбинезон вспыхнул сразу, но все же офицер успел выстрелить. От страха Боровичка забросил в люк и с свой самодельный автомат. На баскетбольной площадке ему удавались и трехочковые броски, а здесь каких-то метра три-четыре. Он попал в голову танкисту. Как выяснилось потом, это был третий из одиннадцати советских военнослужащих, погибших во время вторжения.

Карел бросился бежать. Ноги сами несли его. При этом обнаружилось, что за собой он тащит конопатую Марджинку, из-за чьего паршивого каблука Карел Боровичка и влип в эту гнилую историю.

Она действительно была официанткой в корчме соседней деревни. На вывеске красовался усач в старинной форме и гранатой с зажженным фитилем. Солдат смотрел лицом на запад, в чем Карел угадал предзнаменование. Корчма называлась «Гренадер».

Ночью, пьяный, он очнулся на втором этаже этого же богоугодного заведения. Голая Марджинка прижималась к нему. Конопатым у нее было не только лицо, но и грудь.
Потолок качался перед глазами. Вдруг в потолке открылся люк, и комната озарилась голубым пламенем. Сквозь прозрачные завитки огня на Карела Боровичку смотрело лицо русского офицера с пронзительными голубыми глазами.

3. Неоконченная партия

Сквозь мерцающий огонек коктейля «Б-52» на Карела Бредли смотрело лицо русского офицера, погибшего в танке с башенным номером 067 под мостом у населенного пункта Домажлицы.

Такого не могло быть никогда, но – было! Или правду говорят о переселении душ?!

Тот же неприятный тяжелый взгляд. Нос с горбинкой, плотно сжатые губы. Даже трехдневная, как минимум, щетина, какая была и у того офицера.

Бредли приземлил свой «Б-52» на стойку, чтобы не расплескать. Все равно он не смог бы отпить ни глотка, – горло перехватило. Тряской рукой, липкой от пота, полез в карман за сигарами.

Бросив на него встревоженный взгляд, Юрай Безверхий снова взял инициативу в свои руки:

– Выпьем же за русских женщин, которых столь высоко оценил господин Бредли, представляющий здесь сегодня делегацию Соединенных Штатов!

Это было сильно сказано, но Бредли схватился за фразу Юрая, как за спасательный круг. Нет, они ничего не смогут с ним сделать – побоятся дипломатических осложнений.

Но тут же Карел вспомнил: КГБ! Шпигельглас, отсидевший свои пять лет, сообщал в Америку, что погибший был вовсе не танкист, а офицер особого отдела КГБ. Тот же гэбист, только в военной форме!

И страх, страх с многолетним стажем, который Бредли легко подавлял в Америке, но с которым не справлялся в России, пробился через толщу лет как огонь на торфяном болоте…

Бредли поперхнулся сигарным дымом.

Безверхий первым поднял бокал. Но его «Б-52» не долетел до цели, безжалостно перехваченный в воздухе и возвращенный на свой аэродром.

Роль истребителя-перехватчика «Люфтваффе» выполнил именно тот, воскресший через тридцать лет советский офицер! Поставив стакан Безверхого на стойку бара, он сказал вежливо, но твердо:

– Поберегите себя, Юрий Германович! Восстали, можно сказать с одра, и сразу пьете лошадиными дозами. А у вас сердце больное – по заключению врача.

Юрий Безверхий нервно дернул щекой:

– Это мое сердце! Вы понимаете – мое, личное! И я вправе распоряжаться им, как хочу.

– Напрасно вы так думаете. Один мой знакомый… Кстати, помоложе вас, Юрий Германович, да и здоровьем, наверно, покрепче, потому как – борец… Он тоже был уверен в своем праве распоряжаться не только своей жизнью, но и чужими. Так вот, однажды я нашел его сердце на своей лестничной площадке.

– И что же оно там делало? – с кривой ухмылкой спросил Безверхий, еще не до конца осознавая смысл фразы.

На что и получил по-солдатски прямой ответ:

– Его там грызли крысы, еле отнял.

Но и в данных обстоятельствах Безверхий твердо помнил основное правило общения с сотрудниками правоохранительных органов:

– К сожалению, я ничего не могу пояснить относительно изложенных вами фактов.

– Значит, вам тем более не стоит пить. Алкоголь плохо влияет на деятельность коронарных сосудов головного мозга, – наставительно сказал собеседник Юрая, сам как ни в чем ни бывало отхлебывая коктейль. – А мозг ваш нам завтра понадобится в первую очередь! Раз вы в состоянии посещать банкеты, то уж как-нибудь ответите на десяток вопросов.

Вот этого Безверхому как раз и не хотелось! Он плотнее уперся в пол своими ковбойскими сапогами. В конце концов, что он себе позволяет, жалкий грошовый госслужащий!

– Наверное вы, как те крысы, решили закусить моим мозгом? Напрасно – умнее не станете. А если любите сырое мясо, давайте лучше закажу вам устриц. Немного приванивают болотом, но вы – сожрете!

Почувствовав в воздухе электричество, проститутки как ласточки перед грозой мелькнули короткими черными платьицами и скрылись в направлении горизонта, унося в коготках недопитые коктейли.

Маркеры-вышибалы, напротив, выплыли из темных углов, вплотную приблизившись к стойке бара. Они ждали команды, и Безверхий уже готов был ее дать, как вдруг Бредли сделал шаг вперед:

– Друзья, вы чуть погорячились. Всему виной этот зажигательный коктейль…

– …который мне так и не дали выпить! – воскликнул Безверхий, в душе весьма довольный возможностью уйти в тень, на вторые роли.

– Юрай, не стоит обижаться, – продолжал Карел Бредли, с трудом взявший в руки как себя, так и стакан с нетронутым коктейлем. В конце концов «Боинг» стартует всего через десять часов. Но перед этим необходимо узнать, кто этот призрак, восставший из пламени отгоревших лет, чтобы прочесть Юраю лекцию о вреде алкоголя. – Молодой человек, очевидно, врач?

Безверхий нервно хохотнул:

– Ну да, специалист по кровопусканиям.

– И вам, дорогой наш живчик, оно бы не повредило, – поспешил Бредли сказать примирительно.

– Пока все происходит наоборот. За грехи этого господина льют кровь другие.

Взяв протянутую визитную карточку, Карел Бредли прочитал: «Федеральная служба финансовой разведки России. Управление по Санкт-Петербургу. Капитан Токмаков Вадим Евгеньевич».

Капитан… На черной куртке того были мятые погоны поручика, то есть старшего лейтенанта. За тридцать добавилась одна звездочка? Плоховато с продвижением по службе на том свете… Да нет, все это ерунда. Было бы ерундой, если бы не фамильное сходство…

В свою очередь Вадим Токмаков изучал визитную карточку иностранца. Она – с золотым обрезом и гербом в левом уголке – зримо свидетельствовала: перед ним важная шишка. Помимо визитной карточки об этом говорило лицо ее обладателя – холеное, с волевым подбородком лицо человека, способного на поступок.

Минуту или две они смотрели друг на друга поверх стаканов с уже отгоревшими «Б-52». Так обменивались взглядами сквозь бронебойное стекло пилоты советской «тушки» и американского «ориона», встретившись на параллельных курсах в патрульном полете над Северным Ледовитым океаном где-нибудь на траверзе мыса Барроу.

«Холодная война» уступила место войне финансов, дипломатии, нервов, но основные действующие лица остались теми же. Это прочитал Карел Бредли во взгляде Вадима Токмакова.

А Вадим уловил в беспокойно бегающих глазках американского визитера еще и нечто личное, мерцающее как болотные огни в тумане.

Не чокаясь, как на поминках, Токмаков и Бредли одинаково привычно выпили, кивнули, отвели взгляды.

– Доиграем партию? – спросил Токмаков у Гайворонского, кивнув на бильярдный стол.

– Нет, у меня разговор с мистером Бредли, – отказался Иван Гайворонский и, подойдя к тому, тихо шепнул бизнесмену на ухо:

– О малышке Гертруде. Ей угрожает большая опасность. Колоссальная, как ваша статуя Свободы!

Глава четвертая

Лучше раз напиться крови…

1. «Белоснежка» и три гнома

Токмаков в две минуты растасовал по лузам бильярда все шары, достал сигарету. Скучно, вечер пропал.

Но тут же рядом вспыхнул огонек, прозвучал вкрадчивый голос:

– Не хотите провести ночь с «белоснежками»? Или на время – пятьдесят баксов за час.

Это были те самые чернокрылые ласточки, на время упорхнувшие.

– А кто белоснежки-то?

– Мы.

– Понятно. Но я как будто не похож на гнома.

Отказавшись от обслуживания по льготному тарифу, Вадим вернулся в свой гостиничный номер, благо для этого надо было только подняться на третий этаж.

И сразу угодил под шквальный огонь:

– Исторический момент – явление господина Токмакова народу. Неужели великий той [45] по случаю вручения американским мурзой ярлыка на княжение здешним финансовым аборигенам завершен?

В голосе Жанны Милициной непонятным образом сочетались глубокие женские нотки и скрипучие, будто суровая нитка, которой пришивают погоны, командирские интонации:

– Не верю! И уже вовсе не поверю я, Вадим Евгеньевич, что вы оставили стол, пока там все не выпито!

– И правильно сделаете, – огрызнулся Токмаков. – Я просто оставил в номере зажигалку.

На самом деле свою зажигалку в форме пистолета он подарил Кирюхе, чтобы тот мог отбиваться от бабки, когда та будет сильно доставать.

Врать нехорошо, но Милицина раздражала его по двум параметрам: как следователь и как старший оперативно-розыскной бригады. За два выходных и понедельник, стоивший трех обычных дней, Вадим несколько подзабыл о руководящей и направляющей роли Жанны Феликсовны.

Зато она сама прекрасно о ней помнила. Однако призвать к порядку зарвавшегося опера не успела: дверь номера открылась. На пороге стоял Андрей Фефелов.

Судя по внешнему виду, оперативная информация, за которой посылал его Токмаков в общество с ограниченной ответственностью «Технохим», далась прапорщику нелегко. Пола кожаной куртки была порвана, как если бы Фефелов перелезал через забор, или дрался с собаками. В пользу второго предложения говорила длинная багровая полоса на запястье, которую, впрочем, с равным успехом мог оставить и женский ноготь. Впечатление довершала аура сложных ароматов, окружавшая Фефелова. Загрубевшие в боях и походах носы оперов сразу уловили шибающую ацетоном кислятину паленой водки.

Тогда как изящный носик с горбинкой Жанны Милициной сумел вычленить запах духов.

– Ну? – невольно подался вперед Токмаков. – Вижу, что с уловом.

Фефелов скосил глаза на Милицину:

– А эта, извиняюсь, девушка?

Жанна Феликсовна быстро рассеяла все подозрения на сей счет:

– Выбирайте выражения! Я вам не девушка! Здесь нет девушек, здесь есть только сотрудники. Так что вы хотели доложить товарищу капитану?

О многом хотел бы доложить товарищу капитану Андрей Фефелов. О том, как, резонно не желая светить ксивой на проходной Саратовского алюминиевого завода, на территории которого располагался «Технохим», он околачивался поблизости, и вместе с купленной тут же бутылкой дрянного алкоголя влился в дружный коллектив грузчиков-шабашников. «Левак» подвернулся быстро: один мужик купил на заводе пустые бочки, их надо было срочно вывезти с территории.

При погрузке бочки, вопреки накладной, оказались полными, причем содержимое как раз и являлось продукцией «Технохима». Куда повезли бочки, Фефелов выяснять не стал, записав только номер машины.

Далее последовал скоротечный роман с завскладом ООО «Технохим», осторожные расспросы про казахстанскую контору с мудреным названием «Пролетыртык ден дыр бригиндер», в адрес которой полгода назад с завода «Технохим» была произведена отгрузка по платежке фирмы «Истлан».

Про «Истлан» унизанная перстнями и увешанная цепочками царица склада ничего прояснить не могла. Много их таких здесь шлендрает: Истлан, Руслан, Киштаки Серетанур! И всем спирт нужен – бочка, цистерна, состав. Разве упомнишь?

Но «Пролетыртык» завскладом запомнила. Именно по названию запомнила. Потому что в советское время жила в Усть-Каменогорске с косоглазыми, и тогда каждая паршивая газетенка начиналась именно этими словами, в переводе с казахского означающими «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

– Ну, блин! То-то мне казалось знакомым название этой конторы! – хлопнул себя Токмаков по лбу.

– Стучите сильнее, – ехидно посоветовала Жанна Милицина, – Вам это полезно. Глядишь, еще что-то вспомните. Например, что за необходимость такая была напиваться в сомнительном обществе!

Токмаков, чей боевой настрой еще не пропал, открыл было рот, но его перебил Непейвода, олицетворявший в оперативно-следственной бригаде здравомыслящее начало. Много видевший и кочевавший по свету, он привык доверять совпадениям, учитывать незначительные, на первый взгляд, подробности вроде этой, с названием фирмы. Ко всему прочему, он был старше всех по возрасту и званию, да и просто по опыту.

– Продолжайте, Андрей, – сказал он Фефелову. – Этот завод просто кладезь оперативной информации, я там тоже кое-что надыбал.

Вместо ответа Фефелов выудил из кармана разорванной куртки (удирать пришлось через узкую щель в заборе, облюбованную «несунами») замусоленный клочок бумаги. Виновато пожал плечами:

– Боялся, что не запомню. Списал с накладных.

И перечислил список химикатов, отгруженных «Технохимом» казахской фирме с названием, выдержанным в духе пролетарского интернационализма.

– Ацетилантропиловая кислота, изосафрол, лизергин…

Воцарилась тишина.

– Ну и что? – спросила Жанна Милицина.

Фефелов пожал плечами:

– Завскладша говорит – простая химия.

– Тогда почему об этой простой химии мне не сказали по телефону? – возразил Токмаков.

– Потому что химия не простая, – логично заключил Виктор Непейвода. – И единственное, что мне приходит на ум, когда я слышу о лизергиновой кислоте… Так, в Питере управление Госнаркоконтроля возглавил Шестериков. Под началом Юрия Борисовича я служил когда-то в налоговой полиции. Рискну потревожить генерала, попрошу его связаться с местными наркополицейскими…

– У меня есть номерок дежурного по ГУВД, – опять к месту оказался Андрей Фефелов. Скинув драную куртку, приткнув в уголок промокшие ботинки – к ночи неожиданно потеплело, и новогодний снежок превратился на улицах в жидкую ноябрьскую кашу – он с нескрываемым мужским интересом поглядывал на Жанну Милицину.

Но Непейвода уже накручивал телефон, одновременно делясь своими познаниями:

– Есть целый список химических веществ, которые могут использоваться для производства героина и прочей дряни, а потому находящихся под международным контролем. Существуют три уровня такого контроля: европейский…

Но Токмаков уже не слушал, твердо уверенный, что за ацетилантропиловой кислотой и прочей химией с трудно произносимыми названиями кроется в итоге уютная героиновая лаборатория.

– Наркота!

Последнее слово он произнес вслух, удивленный, что простая мысль не пришла ему в голову раньше. Возможно, дорогая Жанна Феликсовна действительно была права, рекомендуя постучать по ней, то есть голове, энергичнее. Так, как в годы развитого социализма отдельные несознательные мальчики, наподобие Вадика Токмакова, со всем энтузиазмом пионерского отрочества лупили по автоматам телефонным и с газированной водой – в надежде разбогатеть на пару медяков.

Мать вызывали в школу, но что взять с безотцовщины? Отец Вадима, старший лейтенант госбезопасности Токмаков, погиб в Чехословакии еще до рождения сына, когда «Пражская весна» распустилась ядовитыми цветочками.

Так под прикрытием фирмы с марксистско-ленинским названием: «Пролетыртык ден дыр бригиндер» налажено производство наркотиков.

Называется – бизнес… А грамотные люди делают деньги и вообще без шума и пыли, уводя в офшорные зоны прибыли целых отраслей промышленности, чтобы потом купить парочку футбольных клубов в Англиии…

Токмаков посмотрел на часы. Чертов бездельник Ильяс Сарлыбаев давно уже обязан был отзвониться. Но и без этого звонка мозаика почти сложилась. Теперь Вадим был уверен, что не только попытка разобраться с невозвращенным кредитом стала причиной убийства Костомарова. Начальник службы безопасности банка прошел по той же нехитрой цепочке от «Истлана» к «Пролетыртыку», что и Токмаков, и, видимо, затронул сторожевые нитки паутины.

Наркомафия такого не прощает.

Но почему Костоправ взялся за это дело только сейчас, а не три месяца, не полгода назад? Ответ напрашивался только один: ситуация изменилась так, что стало возможно обратиться к невозвращенному кредиту. Вероятно, уже не в Казахстане, а в непосредственной досягаемости Костомарова появились люди, эти деньги бравшие. Конкретные люди, а не подставная фигура, на которую был оформлен «Истлан».

Люди эти были, скорее всего, из Казахстана, куда и ушли деньги.

Костоправ нашел их уязвимую точку: экспорт в Казахстан запрещенных международным контролем веществ. За такие вещи у Назарбаева по головке не гладят. Появился предмет для торга. Но те люди сделали свой ход первыми. Какой будет следующий? И кто эти люди?

Внезапно у Токмакова стало тяжело на сердце. Раньше он думал, что такой оборот придумали беллетристы – щелкоперы. Но сейчас – он прислушался к своему проспиртованному организму – ничего нигде не болело и не кололо, а тяжесть – была.

Тяжесть после разговора с Бредли и всего сегодняшнего дня. Тяжесть от невозможности бездумно делать свое дело, тяжесть от бессилия одним махом навести порядок и жить в нормальной стране, которую сейчас бандиты, казнокрады и коррупционеры безудержным воровством могут снова загнать в коммунистическое прошлое. В унылую страну единомыслия, очередей и первомайских демонстраций.

Ну не везет России! Вот тебе и весь «Пролетыртык ден дыр бригиндер»!

Вадим сел на кровать. Ему хотелось плюнуть на все и позвонить Людмиле. Уже почти сутки он не слышал ее голоса.

Но мобильный отказался служить, – он был не железный. Стационарный же телефон был занят. Аппаратом плотно завладел Виктор Непейвода, и, судя по отдельным репликам, достиг взаимопонимания с каким-то большим чином уже из местного Госнаркоконтроля:

– Да, у моего коллеги есть документы. Ну, оперативная информация, кое-какая, да. А почему такая вдруг спешка? Что?.. В таком случае, конечно… Какой, вы говорите, номер машины?

Положив трубку на рычаги, Непейвода наметанным глазом оценил степень боеготовности Вадима – и она его удовлетворила.

– Контакт?

– Есть контакт, – повторил Токмаков ритуальную фразу времен поршневой авиации. – Но мне должен позвонить один хмырь из Министерства юстиции Казахстана. Дать информацию по «Пролетыртыку». А у меня трубка отрубилась – аккумулятор сдох.

– По дороге купим новый. А пока – попросим АТС гостиницы сразу перекинуть разговор на дежурного по местному управлению Госнаркоконтроля. Значит, вылетаем парой, – Непейвода на мгновение замялся, и образовавшуюся паузу мгновенно заполнила следователь Милицина:

– Почему это парой? Мы все поедем!

– Нет! – громовым голосом воскликнул Токмаков. – Незаконный оборот наркотиков – это не наша подследственность. Поэтому…

Вадим не договорил, махнув рукой. Только их четверых и не хватает, чтобы окончательно задавить наркомафию: прапорщика с подбитым глазом, следователя с обманчивой внешностью Белоснежки и хваткой бультерьера и двух оперов, один из которых был сильно умным, другой – слегка выпившим.

«Белоснежка и три гнома». Ха!

Но почему не позвонил Ильяс Сарлыбаев?

2. Откуда катит «локш»

Заместитель начальника управления общего надзора Министерства внутренних дел Казахстана подполковник Ильяс Сарлыбаев еле удержался, чтобы не запустить в угол миниатюрную трубочку мобильного телефона. На все его попытки дозвониться по нужному номеру «нокия» раз за разом отвечала, что аппарат абонента выключен, или находится вне зоны связи.

«Аппарат абонента» находился действительно не на соседней улице Акмолы, а в России, но это не имело значения. Значит, эти раздолбаи, каким бы в прежние времена месить и месить глину с соломой в одной из южных зон, действительно отключили мобильник для экстренной связи.

Что же, прав был прокурор Сумчатый из заштатного гарнизона Отар, которого напомнил неожиданный звонок из Саратова. А говорил он, однако, следующее: ни одно доброе дело не остается безнаказанным; маршировать личный состав надо от забора до заката; куда солдата ни поцелуй – везде жопа.

Одна стажировка в Отаре дала Ильясу больше, чем шесть лет в Алма-Атинском университете. Теперь подполковник юстиции Сарлыбаев успешно применял основополагающие принципы подполковника Сумчатого на практике. И как бы ни подсмеивался этот умник Токмаков – кстати до сих пор капитан – эти принципы приносили добрые плоды.

Особенно щедрые всходы давал первый принцип, в новой исторической обстановке перефразированный Ильясом так: ни одно доброе дело не остается неоплаченным.

Ильяс Сарлыбаев снова нажал кнопку вызова «нокии». Пока умный аппаратик вызванивал на российских просторах двух казахских бизнесменов, хорошо известных также в криминальном мире, Сарлыбаев прикидывал, каким будет для них ценник этого звоночка. После недоразумения с автоматами газированной воды Ильяс старался, чтобы обходилось без наличных. А этот звонок…

– Алло, вас слушают, – неожиданно раздалось в мембране так близко и отчетливо, словно Чуй, находился в приемной и оттуда звонил по внутреннему. Так, кстати, год назад началось их знакомство, еще в Алма-Ате.

«Ага! – мысленно воскликнул Ильяс, оставивший в бывшей столице прекрасную квартиру. – Вот во что обойдется вам информация: евроремонт квартиры в Акмоле!»

Вслух же произнес:

– Рад слышать тебя, друг!

– Взаимно, Ильяс!

– Тут один человек плотно интересуется вашей фирмой.

– Пусть! У меня их много, – донесли волны жизнерадостный голос собеседника.

«Ничего, – подумал Сарлыбаев, – сейчас у тебя пропадет охота радоваться жизни!»

– Той фирмой, название которой ты зарегистрировал на спор с такими же обалдуями, как ты: «Пролетыртык…».

Полуминутная пауза обнадежила Сарлыбаева: может быть, евроремонта еще и мало за этот упреждающий звонок?

– Ну? – по голосу в мембране, который стал заметно грубее, Сарлыбаев понял, что трубку взял компаньон Чуя. На компаньоне этом в буквальном смысле слова клейма было негде ставить, и золотые перстни не могли скрыть другие – синие, вытатуированные на толстых пальцах. – Откуда локш [46] катит?

– Оттуда же, откуда зола [47] летит, – выказал знакомство с феней Сарлыбаев. – Конторку вашу взяла под колпак финансовая разведка. Российская. Когда придет официальный запрос, вынужден буду дать ответ.

– Заправь парашу [48] , и делов куча.

– Больно горячо, – стал набивать цену Сарлыбаев, – могу спалиться ни за тенге. Тот оперок – мужик настырный, я его знаю. Продублирует запрос по налоговой службе…

– Ты на оттяжку не бери [49] . Лучше наколку дай, где сейчас этот твой кум [50] ?

Ильяс Сарлыбаев помедлил с ответом. За эти секунду-другую мелькнули в памяти вечно пыльные казармы и ДОСы [51] Отара, где они с Вадимом Токмаковым пресекали расхищение военного имущества, в частности спирта из медсанчасти, путем его уничтожения на месте…

Сарлыбаев понимал, что, сдавая Токмакова парочке «бизнесменов», он оставляет тому мало шансов уцелеть. Сарлыбаев колебался, и в этот момент снова услышал голос компаньона:

– Мы здесь одну Марьяну [52] приглядели, ну прямо для тебя в масть. Ты же любишь, чтобы каждая сиська по пуду? Жди, привезем. А до этого она с кумом из налоговой повстречается, – вот и всех делов… Ну, как его зовут, быстрее шеруди рогами [53] ! А за атанде [54] тебе от нас отдельный бакшиш причитается…

Сообщая гостиничный номер Вадима Токмакова, Ильяс Сарлыбаев представлял, какой будет новая ванна в его квартире. «Компаньоны» легко потянут двухместную джакузи.

Но перед глазами почему-то стояла их с Вадимом Токмаковым комнатушка в офицерском общежитии, где они мечтали раскрыть дело масштаба гремевших тогда узбекских дел Гдляна и Иванова…

Закончив разговор, подполковник Ильяс Сарлыбаев спрятал в карман трубку, предварительно вытащив чип шифратора, и звонком вызвал из приемной секретаря:

– Закажи Россию, Саратов, и по этому номеру найди капитана Токмакова. Скажи, что для получения интересующих его сведений нужен официальный запрос через Федеральную службу финансовой разведки. И передай горячий привет от подполковника Сарлыбаева.

Секретарь – вышколенная полукровка – лениво повернулась через левое плечо. По русской линии она унаследовала широкие бедра, по казахской – столь же широкоскулое лицо, так что в темноте легко было ошибиться.

Вспомнив третий принцип подполковника Сумчатого, Ильяс Сарлыбаев возжелал осуществить оный на практике:

– Ну-ка, погоди. Начальник управления?..

– Ушел с обеда. Ремонт делает в новой квартире.

Ильяс довольно хохотнул:

– Отлично! А я после него… Дверь на замок закрой, ладно, и – ко мне!

– А как же звонок в Россию?

– Успеешь потом, – Ильяс Сарлыбаев беспечно махнул рукой.

В кабинете было прохладно, но сейчас он согреется. Выбравшись из кресла, подполковник лицом к стене перевернул портрет в золотом багете: под строгим взглядом Нурсулатан-бека заниматься сексом было как-то неуютно.

3. Флора – не фауна

После звонка Ильяса Сарлыбаева наркодельцы несколько часов, по выражению Ноздри, «шерудили рогами», обдумывая ситуацию. Она была достаточно неприятной. От фирмы с прикольным названием «Пролетыртык ден дыр бригендер» тянулись ниточки к уважаемым людям, которым разные проверки, а тем более огласка, совсем без надобности. На это они в долю не подписывались.

Но здесь хотя бы имелся запас времени. Фирма – в Акмоле, в другом государстве, к тому же, благодаря участию тех самых уважаемых людей, работает под флагом международной организации «Врачи без предрассудков». Пока-то дотянутся руки сыскаря из Питера… если дотянутся вообще. За этого кума Ноздря решил выделить особый бакшиш Ильясу Сарлыбаеву. Пока же следовало решить: знает опер из Питера о завтрашней передаче, или его запрос по фирме – просто совпадение.

Чуй склонялся именно к этой версии. Более осторожный Ноздря, знавший оперов не понаслышке, предполагал, что запрос – часть сложной ментовской комбинации, и завтра менять дурь на цифры [55] нельзя.

Срочно отыскали Скотча. Тот не стал говорить, что его рабочий день кончился. Мигом поднял своих людей в гостинице, нашлись выходы и на сотрудников Стена-банка. Итоговая информация звучала так: петербургская бригада сегодня работала в банке и на Саратовском алюминиевом заводе. В настоящее время все трое отдыхают в гостинице. Объект на букву «Т» приглашен на прощальный коктейль проходившего в Саратове международного симпозиума.

– Никто не видел шайтана, – щегольнул Чуй очередным восточным афоризмом. – Люди боятся его тени.

– Вот отобьют тебе эти тени почки в гадильнике [56] , – пробурчал Ноздря, – никакие адвокаты встрять не успеют.

– Ты не понял: опер, или кум по-твоему, он из финансовой разведки. А это не ментовка. Интеллигентные люди, с которыми по-интеллигентному можно и договориться, – сказал Чуй, поднимаясь. – Поехали в магазин, я тебе покажу такую штуку – закачаешься.

– Последний раз я качался, когда вынес раму на ушах, уходя от тихарей, – ответил Ноздря, сгребая со стола серебряную табакерку с коксом [57] . – Но двигать надо. Выставить маяк гонцу [58] , и пусть зачахнет это дело.

– Такой случай нельзя упускать, – с восточным упорством повторил Чуй, неодобрительно покосившись на табакерку: – Капитально ты втянулся. Гляди, на гаррик [59] перейдешь.

Ноздря одарил подельника тяжелым взглядом – как смазал по лицу половой тряпкой:

– Не менжуйся, Ноздря не фраер. Ты еще пешком под стол ходил, а я уже по 224-й со знаками [60] . Но если вдруг промокнем с дрянью [61] – нам обоим деревянные тулупы [62] конкретно светят.

Чуй отвел взгляд. Не время было для споров – разборок. На последнем переходе верблюда не бьют камчой. Но с этим молабаем [63] надо что-то решать…

Выключив свет, Чуй вслед за Ноздрей вышел на крыльцо бревенчатого дома в Грушинке, который они использовали для встречи с людьми вроде Кента. Теперь путь – недальний и нетрудный, в теплом кожаном салоне БМВ – лежал на улицу Осипенко, где Чуй открыл магазин «Дубленки из Акмолы». Черная приземистая машина неслась в город – навстречу косо летящему снегу. Чуй вспомнил, как неделю назад в магазине случилась проверка в лице майора Гайворонского и двух сотрудников без лиц, в черных масках и с автоматами.

Сердце Чуя, случайно оказавшегося на месте, ёкнуло, как бывало в прежние годы при виде красного ментовского околыша. Но Иван Гайворонский был уже не тем ретивым лейтенантиком, который гонялся по рынку за торговцем анашой по имени Батыр (такая кликуха была у Чуя по молодости). Остепенился, оброс жирком и без возражений встретил предложение старого знакомого «договориться».

Одним из «пунктов» договора оказался десяток бумажных полосок с печатью и подписью Гайворонского, которыми теперь опечатывался склад магазина.

«Кончатся эти, приезжай, новых наштампую, – пообещал Гайворонский. – Это тебе как охранная грамота. Ни одна блядь не сунется, когда такая полоска на дверях …А пока скажи своим: пусть закинут в джип твоих тулупчиков с десяток. Пригодятся на охоте».

Позднее Чуй подсчитал: за каждую дубленку вышло в среднем по полтора оттиска печати. Сущие пустяки, если учесть, что за дверью с печатью хранились дубленки с героиновой начинкой. Первая экспериментальная партия героина, произведенная в Казахстане…

Витрина магазина «Дубленки из Акмолы» была ярко освещена, словно приглашая усталого путника в юрту, установленную за стеклом. У входа из костерка из саксаула щелкал зубами аксакал в драном халате. Зато все остальное пространство витрины занимали красотки в дубленках разных фасонов.

По воскресеньям манекены заменялись манекенщицами, а на очереди была другая идея Чуя: аксакала выкинуть на помойку, а на его место определить молодого батыра, пирующего с одалисками. Оставалось только сообразить, какая роль в этом застолье отводится дубленкам, если Чуй хотел оставить одалискам (их тоже, кстати, никогда не бывало в юртах неграмотных скотоводов) минимум одеяний.

Если когда-нибудь эта идея осуществилась бы, то роль старшей жены или любимой одалиски по праву принадлежала бы Флоре, ожидавшей наркодельцов в магазине. Бог знает, какого рода и племени (сама Флора считала себя цыганской принцессой), она обладала гибкой фигуркой, большими глазами и языком без костей. Сочетание столь убедительных факторов до последнего времени помогала Флоре выпутываться из любых передряг.

– Все готово, – встретила она хозяев ленивым кивком и достала из шкафа расшитый драконами халат.

Чуй поморщился: стилизация «а ля Казахстан» была явно неудачной. Скорее, творение отдавало японщиной. Но главным в данном случае была не форма, а содержание – семь килограммов героина, равномерно размещенные в простеганных полах халата.

– Ну а ты сама? – мрачно поинтересовался Ноздря. – Ты сама – готова?

– Хочешь попробовать? – зыркнула черными глазищами Флора. – Только сразу говорю: много будет стоить. Я женщина дорогая.

– Не бойся, не обидим, – вмешался Чуй, имея в виду уже завтрашнюю передачу «гаррика». – Все как договорились.

– Я и не боюсь.

– Почему? – задал вопрос Ноздря. – Почему ты не боишься?

– Лучше раз напиться крови, – сверкнула на этот раз уже зубами Флора, – чем всю жизнь питаться падалью.

Фраза была фартового человека, и Ноздря решился:

– Все остается в силе.

Дальше продолжил Чуй:

– Завтра утром в вестибюле гостиницы «Саратов»…

В витрине магазина одинокий старик съежился у едва тлеющего костра… Фарт такая штука: либо он есть, либо его нет.

Глава пятая

«Оладушка» для кровососов

1. Партия в американский биллиард

Имя дочери, хотя и произнесенное вполголоса, хлыстом ударило по натянутым нервам. Карел Бредли выругался:

– Матка Боска Ченстоховска! А вы кто еще такой? И что вам нужно от моей Гертруды?

Самой Герди в бильярдной уже не было. Вместе с последними каплями огнедышащего коктейля «Б-52» испарились проститутки и журналисты. Как винтовки в ружейную пирамиду, маркеры ставили кии в стойки.

Партия в американский биллиард так и осталась незаконченной.

– Нужно спасать Гертруду, – тихо, но внушительно ответил Иван Гайворонский на вопрос, подхватывая Бредли под локоток и отводя его в сторону. – Никто не сделает этого за нас с вами. Опасность смертельная!

Хватка у Ивана была такая же, как голос – мягкая, но твердая. Старая добрая школа: нейлоновый чулок, набитый песком. Именно на языке этого подручного милицейского средства, появившегося задолго до резиновых «демократизаторов», учил Гайворонского разговаривать с подозреваемыми Артур Николаевич Стреляный.

Разумеется, ничего этого не знал, да и не мог знать Карел Бредли, попытавшийся освободить свой локоть из цепких пальцев неизвестного черноусого нахала, а когда это не вышло – призвал на помощь Безверхого:

– Юрай!

Белый пиджак метнулся от стойки бара. Впрочем, Гайворонский заранее предупредил Всадника Без Головы, о необходимости переговорить с американцем без свидетелей. Дело, мол, касается дочери предпринимателя. Юная неопытная американка познакомилась здесь с людьми, могущими впоследствии ее скомпрометировать.

При этом Иван ухитрился еще и дивиденды заработать у будущего руководителя. Сказал по секрету, что в данном случае реализует конфиденциальную информацию уже в интересах Стена-банка, которому неплохо продемонстрировать свой потенциал в разных областях. В том числе и столь деликатном деле…

Примерно то же самое, но уже на английском языке, пересказывал сейчас Юрий Безверхий взбешенному Бредли, подчеркнув напоследок, что Гайворонский – начальник отдела в местном Управлении финансовой разведки. То есть работа с нужными людьми успешно ведется, а за наезд петербургских фискалов пусть отвечает петербургский же Фонд содействия оборонной промышленности, чьи счета сейчас в первую очередь интересуют приезжих.

При финансовой разведке Бредли невольно втянул животик и опустил плечи, принимая образ невинной овечки. В Штатах этой спецслужбы одинаково опасаются президенты, гангстеры и домохозяйки: схлопотать от десяти лет до пожизненного не улыбается никому. Да и в России, если судить по сегодняшней коктейль-парти, на каждом шагу – глаза и уши.

Но ради дочери он был готов «на подвиг силы неизбывной», – такими словами когда-то назад Шпигельглас предварял свое намерение броситься под советский танк.

– У меня в номере мы сможем переговорить спокойнее, – со вздохом сказал Карел Бредли, жестом приглашая Ивана Гайворонского за собой.

В полном соответствии с купеческо-обкомовским стандартом гостиницы «Саратов», приводившем иностранцев в умиление, коридор был устлан ковровой дорожкой. Шагая вслед за Бредли по такой дорожке сначала к лифту, а потом и к номеру американца на особо охраняемом третьем этаже, Иван Гайворонский сжимал в кармане футляр с картой памяти своего хитрого телефона. Маленькая, практически невесомая, она была его ключом в мир других гостиниц, – ослепительно сияющих промытыми окнами и белыми стенами на других, не волжских, а более ласковых берегах. Ласковых, конечно, к тем, чьи кредитные карточки подтверждают наличие денег на счетах. К тем, кто сумел эти деньги заработать.

Заработать и сохранить. Первую задачу американский бизнесмен Карел Бредли, подозрительно хорошо говоривший по-русски, безусловно выполнил. Будет ли у него желание поделиться, или он вцепится зубами в свои баксы, послав дочь-страшилку ко всем чертям, как поступил бы на его месте Иван. Пара лет в зоне сделали бы ее умнее.

Иван Гайворонский сжал в ладони футляр – ключ, а может быть отмычку к банковским счетам папаши Бредли. Нет, не слепой случай подарил ее! Это итог наблюдательности, настойчивости, умения анализировать ситуацию. Надо было суметь протянуть цепочку от Ноздри и Чуя к американской страшилке, разработать операцию, привлечь людей, обеспечить гарантии того, что бобр [64] , заплатит сполна, после того, как спадет острота ситуации.

Гайворонский усмехнулся. Бредли и впрямь походил на бобра жирным складчатым затылком, прижатыми ушами. Подкинув на ладони футляр с картой памяти, Иван вслед за Карелом Бредли вошел в номер.

– Так что за нехорошие люди, с которыми познакомилась моя дочь, и какой опасности она подвергается?

– С нехорошими людьми, мистер Бредли, ваша милая дочурка наверняка познакомилась еще в Соединенных Штатах. Следствием чего явился разговор, записанный на этой карточке. Надеюсь, вы узнаете голос прекрасной Гертруды?

Бредли кивнул, достав из жестяной коробочки тонкую сигару с мундштучком. Нажимая клавишу воспроизведения диктофона, Гайворонский отметил, что он на месте Бредли предложил бы закурить офицеру спецслужбы. Но, видимо, этот мистер чувствовал себя достаточно уверенно. Огонек золотой зажигалки «Зипо» не дрожал, когда Бредли прикуривал, а ведь уже прозвучали первые фразы, которыми обменялись в туалете его дочь со студенткой педвуза по имени Настя (имя вместе со всеми установочными данными Гайворонский выяснил только сегодня).

«Настя: Какое сегодня число, – четное или нечетное?

Гертруда: Почему ты об этом спрашиваешь?

Настя: По нечетным мне везет.

Гертруда: Везет тому, кто верит в Бога».

Но по мере того как продолжался записанный на карточке разговор, лицо Карела Бредли наливалось кровью. Сигара на глазах становилась короче, убывая от нервных затяжек. Две милые девчушки договаривались о дне, месте и времени, когда Герди получит халат из Акмолы – изделие народных промыслов Казахстана.

Местом этим был холл гостиницы «Саратов», днем – день отлета американской делегации… А время и дополнительные подробности придут на телефон, каковой Настя тут же вручила Гертруде.

Завершающим аккордом записи было жизнеутверждающее урчание сливного бачка.

– Где… где вы сделали эту запись? – Тыкая сигарой в пепельницу, раз за разом роняя пепел, спросил Бредли.

– Запись произведена в дамской комнате ночного клуба «Клозет». Вы, должно быть, помните конкурс «Мисс бюст»? Именно тогда.

– Почему вы решили, что этот халат… Одним словом, не вижу здесь ничего криминального! – выбрал линию обороны Карел Бредли, но Иван Гайворонский не позволил ему на ней задержаться:

– Не прикидывайтесь идиотом, мистер Бредли! И младенцу понятно, что речь идет о вывозе из России некоей контрабанды. Ведь американская делегация пройдет через «зеленую зону», минуя таможенный контроль. Правильно?

Бредли молча кивнул.

– Ну ладно бы здесь, в Саратове, – продолжал Гайворонский раскручивать маховик «динамо». – Азия-с, дикие нравы, хоть иконы Андрея Рублева вывози, хоть оружейный плутоний. Но впереди-то аэропорт имени товарища Джона Кеннеди. А там…

Бредли наконец попал окурком сигары в пепельницу, сразу же потянувшись за новой:

– Короче! Что вам от меня нужно?

– Мне? От вас? Да Боже ж мой!.. – Всплеснул руками Иван, для чего ему пришлось подняться с кресла, но тут же резко сменил тон: – Мне нужны ваша дружба и доверие. Дружба, потому что я собираюсь возглавить службу безопасности Стена-банка. Доверие – для срыва завтрашней операции русской мафии по передаче крупной партии наркотиков.

Слово было произнесено: «наркотики»! Карел Бредли тут же вспомнил подозрительного дружка Гертруды с желтой латиноамериканской физиономией и настойчивость, с какой та рвалась в Россию. Теперь все становилось понятным. Его дочь – наркокурьер. Но ведь курьер головой отвечает за товар…

Бредли не успел высказать свои опасения вслух, как Гайворонский постарался их развеять:

– Мы сделаем так, чтобы к вашей дочери ни у кого не осталось претензий. Правда, для этого некоторым людям придется вынужденно преступить закон, а денежное довольствие в правоохранительных органах…

Впервые с начала этого ужасного разговора Бредли ощутил под ногами почву. Он ни на секунду не усомнился, что Герди отмочила номер, о котором рассказывал черноусый полицейский, и не видел света в конце туннеля. Раз полиция обладает информацией о готовящейся передаче наркотиков, она обязана ее реализовать. Но, как только что сказал черноусый: «Азия-с, дикие нарвы!».

Бредли потянулся к карману пиджака, но Гайворонский перехватил его руку:

– Нет, мистер Бредли, столько денег у вас, я думаю, нет на текущем карточном счете. Халатик из Акмолы, приготовленный для вашей дочери, потянет на пол-лимона баксов, а люди, которым придется выполнять зачистку, привыкли работать из тридцати пяти процентов…

Рука Карела Бредли, не дотянувшись до кармана пиджака, безвольно повисла вдоль туловища. Зато рука Ивана Гайворонского по-хозяйски взяла с журнального столика лаковую коробочку сигар:

– Нет, ну вы можете, конечно, отказаться. Так, по моему убеждению, и должен поступать американский гражданин и любящий, но строгий отец.

– А что… что тогда будет?

– Я и мои подчиненные получим по ордену, а маленькая Герди – длительный срок заключения в российской тюрьме, который может и не выдержать. Но при этом, – продолжал беседовать Гайворонский, – вам тоже придется немного задержаться. По нашим оперативным данным, халат сшит на вашу фигуру, а на кармане золотом вышиты инициала К. Б… Итак, до завтра, мистер Бредли, и приятных вам сновидений!

Иван Гайворонский, лихим ковбойским жестом бросив в уголок рта незажженную сигару, направился к двери. И хотя номер был большим, шаги Иван старался делать все мельче и мельче. На счет инициалов он, конечно, блефовал, но, видно, клиент попался толстокожий. Надо было придумать что-нибудь пострашнее!

Карел Бредли глубоко задумался. У него пред глазами, как из люка объятой пламенем танковой башни, всплыло… Нет, не лицо убитого советского офицера, а лицо его постаревшего двойника – капитана здешней полиции. Причем крепкие длинные руки тянулись к горлу Бредли. И, кажется, все-таки его пережали…

Поэтому голос Карела чуть слышно прозвучал вслед медленно удалявшемуся в тень гостиничного номера офицеру полиции.

Но Иван Гайворонский его услышал.

…Через пять минут он выходил из номера Карела Бредли, подбрасывая на ладони вместо карты памяти золотую зажигалку «Зипо».

– Всегда хотел иметь подобную штучку. На дорогой пустячок у бедного полицейского денег не хватало.

Иван заглянул в биллиардную. Кроме маркеров, там никого не было. На столе американского биллиарда шары ждали Бредли, так и не закончившего партию. Гайворонский взял кий и карамболем запустил красный шарик. Такой же хитрой многоходовкой будет завтрашняя операция.

Оставалось дать отзвонку Артуру Николаевичу, что все срослось. Завтра утром его люди – отставные сотрудники милиции, имевшие форму, а некоторые и оружие, как охранники «Клозета» – задержат птичек в момент передачи халата. Понятые тоже наготове. Оформить протокол, составленный заранее, будет делом нескольких минут, – и вот уже готов крючок, с которого папаша Бредли никогда не сорвется.

Потом девчонку мирно отпустят. Как и гонца, который придет на встречу. Отпустят вместе с заряженным героином халатом, поскольку крутить бейцалы [65] ребятам вроде Ноздри и Чуя – прямая дорожка в дубовый клифт [66] . А там золотые зажигалки не нужны.

Подкинув на ладони красивую вещицу, Гайворонский двинулся к лифту по ковровой дорожке, скрадывавшей шаги. Так приходит удача к тем, кто расчистил ей путь, – неслышно, уверенно, навсегда!

И лишь одно смущало покой, точнее одна, эта долбаная певичка, колоратурное сопрано…

2. Кругооборот услуг в природе

Иван Гайворонский и Вадим Токмаков всего на минуту разминулись в вестибюле гостиницы «Саратов». Когда Иван смело шел на автоматически раздвигавшиеся входные двери, Вадим выходил из лифта. До этого он попросил телефонистку местной АТС переключить звонок из Казахстана, – если таковой вообще состоится, – на дежурного по Управлению Госнаркоконтроля.

На улице ветер злобно ударил в лицо. Но Токмакову было не привыкать к ударам. А от мороза Токмакова защищала дубленка из Акмолы – легкая и мягкая, арендованная у некоего Батыра Иваном Гайворонским.

Умеют устраиваться некоторые ребята! И коррупционером его вроде не назовешь, а с другой стороны, каждому понятно, что на скромное государево жалование ну никак не приобрести джип за пятьдесят тысяч долларов.

Но полукоррупционная шуба хорошо грела кости неподкупного капитана, который в Питере тоже не пешком ходил. Прапорщик Фефелов вон зубами сейчас клацает, стоя рядом с Вадимом на ступенях гостиницы.

Три раза простуженно прохрипел клаксон дежурного «уазика», присланного из управления ФСКН [67] по Саратовской области. Значит, ребятам еще отпускают бензин.

– Держи карман шире, – прокомментировал оптимистичное предложение Токмакова молоденький водитель. – Двадцать литров на дежурство – и все дела.

– А как же? – задал Вадим риторический вопрос.

– Изыскиваем резервы. Добрые люди помогают.

– Понятно, – откинулся Вадим на спинку переднего сиденья. – Они помогают нам, а мы не забываем их. Кругооборот услуг в природе.

В полукоррупционной дубленке на полукоррупционном бензине он ехал по городу, тоже не дающему, выражаясь по-купечески, охулки на руку. И только снежинки, дистиллированные души, водили бесплатные хороводы в свете фар.

Да, зима не желала сдаваться, снова взялась за поволжский город. Столь же основательно, сколь и международная наркомафия, увидевшая в аппетитной «оладушке» Саратовской области еще один удобный плацдарм для проникновения в Россию.

Как через двадцать минут объяснили питерцам в Госнаркоконтроле, многое здесь сошлось клином, и при том чрезвычайно удачно для кровососов [68] разного калибра. Граница с Казахстаном, издавна приучавшим молодняк к дури, и вообще удобное географическое положение; влиятельное лобби в местном законодательном собрании, наконец, решение губернатора о свободной продаже лесов в частные руки, открывающее поистине безграничные возможности – от организации подпольных лабораторий до создания плантаций конопли. Даже учитывая роль Афганистана, при попустительстве коалиционных войск ставшего главным поставщиком героина в последние годы, значение среднеазиатских республик как новых плацдармов героиновых лабораторий было велико.

Но пока основная головная боль – это Казахстан. Именно в тот момент, когда Непейвода позвонил в Госнаркоконтроль, там обсуждалась последняя оперативная информация. По сообщению агента Крученого, завтра в Саратове должна состояться передача крупной партии героина из Казахстана. Вот почему замначальника управления, искренне считавший, что за каждой случайностью, – рука Провидения, молниеносно среагировал на звонок сотрудника питерской оперативной бригады.

Полковник – таким было прозвище замнача с лейтенантских пор, а не звание – встретил питерскую группу в своем кабинете. Запустив пятерню в шапку густых, крупного завитка, волос, действительно напоминавших прежнюю полковничью папаху, особенно теперь, когда поседели, Полковник быстро пролистал документы по связке фирм «Истлан»-«Пролетыртык». Когда же прапорщик Фефелов рассказал о своей экспедиции на алюминиевый завод, где под охраной милиции спокойно трудилось общество с ограниченной ответственностью «Технохим», Полковник вызвал старшего оперуполномоченного, представившегося как Назар. «Технохим» находился в его оперативном обеспечении. Точно также и агент Крученый находился на связи у Назара.

– Ну, а теперь, колись, – сказал Полковник. – Не верю я, что Крученый не дал хоть какой еще наколки – где, когда, сколько? Если он знает то, что знает – о факте передачи дури, – то должны быть и минимальные подробности.

Назар кивнул:

– И я его по той же схеме крутанул, но… Вы же знаете Крученого! Если он упрется…

– Я знаю и тебя, Назар. Если ты чего захочешь…

Опер покосился на ночных гостей, представлявших живописную группу: Непейвода, похожий на бизнесмена, Фефелов, смахивающий на забулдыгу, Токмаков с характерной внешностью борца либо бандита, и Милицина с обманчивой внешностью ангелочка.

Полковник обнадежил:

– До утра мы не выпустим из виду этих людей. А завтра все решится – так или иначе.

Назар сказал без колебаний:

– Всего одна деталь. Я знаю, что будет женщина.

– Передавать или принимать?

– Передавать. Но что нам это дает?

– Многое, – неожиданно сказал Токмаков, попросив два часа времени, ключи от какой-нибудь тачки и подробную карту города.

– Не слабо, – сказал Полковник, запуская пятерню в свою щедро отпущенную Богом шевелюру. – А ствол тебе на блюдечке с голубой каемочкой? Не надо?

– Имею свой на постоянке.

– Машину дам свою, – вклинился Назар. – Моя новая тачка у бандосов еще не засвечена. Но лучше давай поедем вместе.

– С одним условием – ты из машины не выходишь.

– Много ты условий ставишь, капитан, – с ноткой неодобрения сказал Полковник. – И вообще, гляжу я, очень прыткий. Уверен, что завтра мы тебя не выловим из Волги напротив пивзавода имени XVI съезда ВЛКСМ?

– Уверен. Я вышел из комсомольского возраста, – не слишком удачно пошутил Токмаков.

– Он еще и остряк, – переглянулся Полковник с Назаром. – Напротив завода песчаная коса, туда всех утопленных выносит – и членов, и беспартийных…

– Обойдется, – с уверенностью, которой не любит фортуна, заявил Токмаков. Честно говоря, он и сам до конца не представлял, куда его может вынести этой ночью. Но мелькнувшую догадку следовало проверить, а там уже спать спокойно. Или не спать вовсе – как получится.

3. «Бойся!»

Он тихо поскребся в знакомую стальную дверь. Выкрашенная корабельным суриком, она действительно напоминала корабельную переборку между двумя отсеками. Если в отсеке пробоина, все проемы наглухо задраиваются, а кто не выскочил, – тому не повезло.

Морской закон: во имя спасения корабля жертвуют членами экипажа. Но капитан всю жизнь их помнит поименно.

Перед дверью, выкрашенной корабельным суриком, Вадим Токмаков ощутил себя таким капитаном.

Людмила молча бросилась ему на шею. Руки были холодными, как две ледышки. Токмаков уловил уже знакомый ему запах ликера. Странно, что опытная девушка не знает: алкоголь не решает ни одной из проблем, только добавляя новые.

Но и Вадима часом раньше тоже никто не заставлял пить «Б-52» в сомнительной компании американского барыги, к которому он сразу ощутил устойчивую антипатию.

К безалаберной и отчасти беспутной хозяйке этой квартиры Токмаков испытывал прямо противоположные чувства. Только вот нет времени, чтобы полноценно реализовать их на практике. И Назар на соседней улице клацает зубами в холодной машине – в его новой «десятке» печка работала по настроению.

Токмаков не прошел в комнату и не стал снимать арендованную у неизвестного ему Батыра легкую и мягкую дубленку.

– Помнишь, вчера ты мне говорила – твоей маме везде мерещится наркомафия, а меня она считает главарем?

Людмила наморщила лоб:

– Ну да, припоминаю. Господи, какая ерунда, теперь-то…

– Но первооснова-то была? Почему наркомафия, а не банда, допустим, мокрушников, домушников, клюквенников [69] ? – воскликнул Токмаков, но тут же перешел на шепот: – Кирюху бы не разбудить…

– Спохватился! Сегодня он детсад чуть не спалил твоей зажигалкой-пистолетиком. В полицию играл. Теперь его и пушкой не разбудишь…

Был намек в словах Людмилы или только почудился? Едва Вадим решил об этом поразмыслить, как над правым ухом вострубил ангел-хранитель. В присутствии Стерлиговой он почему-то активизировал миссионерскую деятельность с поднадзорным контингентом. Вот и сейчас прошипел злым голосом: «Ты зачем сюда явился, Токмаков?»

«Являются черти, – парировал Вадим, – а оперсостав – прибывает для выполнения поставленных задач».

«Вот и выполняй, черт тебя побери!»

И сей же миг вышеупомянутый черт тоже подал голос: «Не теряйся, братан! Может, это последний раз!»

– Это хорошо, что Кирюху пушкой не разбудишь, – сказал Вадим вслух. – Значит, его не разбудит и телефонный разговор.

– А с кем ты собираешься говорить?

– Не я. Ты. Со своей мамой. С Алиной Павловной. Предупредишь, что я сейчас подъеду спасать ее от наркомафии. И заодно подскажешь адресок.

– Так ты за этим только и пришел?!

– Не только… Посмотреть на тебя, убедиться…

– Ну так смотри, – отступив на шаг, она проворно выскользнула из своего махрового халата, под которым, естественно, ничего не было. Точнее, было слишком много такого, что притягивало взгляд и руки полицейского.

Ангел-хранитель сердито зашипел ему в ухо, и Токмаков мужественно опустил глаза. Но это было не лучшее решение, потому что глаза тут же уперлись в золотистые тугие завитки волос внизу живота нудистки, которые она не брила вопреки моде.

Бермудский треугольник, неудержимо и гибельно тянувший к себе…

– У меня был трудный день, – хрипло сказал Токмаков.

– Вот и надо сбросить напряжение, – сказала она, шагнув к нему. Убедившись, что напряжение действительно имеет место быть, Людмила тут же помогла напрягшемуся органу обрести свободу.

Молния джинсов прошлась по чувствительному месту.

– Ах ты, бедняжка! – молниеносно отреагировала освободительница. – Ну, иди, иди сюда, дай я тебя поцелую!

Поцелуй изрядно затянулся…

Когда Токмаков смог, наконец, бросить взгляд на часы, стрелки продвинулись вперед минут на сорок. За это время пресловутая дубленка из Акмолы прошла еще одно испытание. Выяснилось, что в крайнем случае она удачно заменяет матрац, хотя и непонятно было, почему они с Людмилой не дошли до спальни, избрав прихожую местом для бесовских игрищ. Кажется, это становилось привычкой.

Отдышавшись, закурив, они вернулись к прерванному разговору. Чтобы больше ему ничего не мешало, Токмаков старательно запаковал хозяйку в халат, крепко накрепко завязав поясок.

Пожав округлыми плечами, Людмила показала ему острый розовый язычок и опустилась в кресло у телефона, забросив ногу за ногу.

Токмаков понял, что рядом с этой женщиной может думать только об одном, и взмолился:

– Ну, давай, наконец, позвоним твоей маме!

Людмила набрала номер телефона матери, но тут же бросила трубку на рычаги:

– Нет, теперь, когда у меня мозги снова на месте, я чувствую за всем этим страшное. Не втягивай хоть маму! Если меня… если со мной… Короче, в крайнем случае будет хоть кому Кирку на ноги поставить. А так…

Вадим обнял женщину, встряхнул, заглянул в глаза:

– Послушай, Люда, так нельзя! Нельзя позволять уродам вертеть страной, как им хочется. Да, мы к этому пришли: наркомафия, водочная мафия, нефтяная и финансовые мафии, ну и мафия ментов, конечно…

– А свое ведомство ты почему пропустил? Не надо скромничать, тебе не идет!

– Ладно, так и быть, согласен! И, наконец, мафия чиновников. Латиноамериканский вариант. Бюджет страны равен общей сумме взяток. И каждая мафия имеет своих лоббистов в парламенте, «под себя» пишет и принимает законы. Как, например, ложный экспорт и вполне реальное возмещение налога на добавленную стоимость по нему. А ведь это деньги из нашего с тобой кармана. Деньги, которых тому же Госнаркоконтролю не хватает на бензин! Видишь, какой замкнутый круг получается!

– Так куда же ты меня толкаешь! – отшатнулась Людмила, руками уперлась в его грудь.

Вадим отметил: руки потеплели. И то дело. Пафос не пропал напрасно.

– Ты уже в игре. И наркомафия Альбине Павловне не приснилась. Наркомафия – это «Истлан» и «Пролетыртык». И убийство Костомарова – это тоже она. Поэтому есть только один вариант – убрать подальше от себя и Кирюху, и угрозу…

– …или самой убраться подальше, – сказала Людмила, со вздохом набирая телефонный номер матери. – Ладно, ну а ты-то зачем как савраска пластаешься. Что надеешься изменить, раз все знаешь про эти мафии?

Не меньше сотни раз и себе Токмаков задавал подобные вопросы. А сейчас вдруг вспомнился ему здоровенный мичман с авианосца «Адмирал Кузнецов», руководивший загрузкой в трюм бычьих туш. Всякий раз перед тем, как сбросить в люк четыреста килограмм мороженого мяса, мичманяра, склонившись к горловине, с ленцой предупреждал: «Эй, там внизу… Бойся!»

«Вдруг не услышат?» – усомнился тогда Токмаков.

«Те, кому надо, слышат. И боятся».

Вадим хотел объяснить, что полиция предостерегает самим фактом своего существования, но не успел.

– Мама, – сказала Людмила в телефонную трубку, – сейчас к тебе подъедет один человек…

– Два, – поправил ее Токмаков.

Глава шестая

Сплетая нити судьбы

1. «…Знал, но не предупредил!»

Пронзительный международный звонок прозвучал, когда подполковник Ильяс Сарлыбаев готовился ко второму заходу на цель. При этом цель – младший сержант Тулембекова – сорвалась с дивана и, блистая голыми ляжками, резво подбежала к телефонному аппарату:

– Приемная подполковника Сарлыбаева!

Не смотря на сломанный кайф, Ильяс стался доволен действиями подчиненной. Служба есть служба! А вдруг позвонил бы министр? Но, скорее всего, на проводе был Вадим Токмаков, надеявшийся получить информацию от прежнего сослуживца. Даже пытавшийся, молобай хренов, надавить для этого компроматом – хотя какой это компромат? Так, домыслы великорусского шовиниста, одного из тех, кто семьдесят лет угнетал казахов. Компромат умер вместе с тюрьмой народов – СССР. Да и его носителю, неугомонному капитану Токмакову, в ближайшие дни окажется не до воспоминаний. У компаньона Чуя что-то больно решительный был тон… Капитан, капитан, никогда ты не станешь майором!

– Господин подполковник, разрешите доложить?

Младший сержант Тулембекова с телефонной трубкой у плеча застыла в строевой стойке «вольно»: левая нога выпрямлена, правая чуть согнута в колене. Большего в данной ситуации от младшего сержанта не смог бы потребовать даже Президент и Верховный главнокомандующий, чей портрет отсвечивал в золоченом багете. И оттуда, со стены, с живым, казалось, интересом и даже аппетитом лицезрел сотрудницу Тулембекову.

Что за черт! Сарлыбаев отчетливо помнил, что переворачивал портрет к стене, дабы не смущать главнокомандующего. Но, видимо, у того оказался живой нрав.

Подивиться и впрямь было на что. Верхняя часть младшего сержанта, облаченная по причине низкой температуры в кабинете в форменные рубашку и куртку с погонами, излучала служебное рвение. Нижняя, и наиболее аппетитная, гладко выбритая, где положено, открытая взгляду президента, непосредственного начальника и гулявшим по наскоро сляпанному министерству сквознякам, тоже будила рвение, но далеко не служебное.

Принявший под строгим взглядом Главнокомандующего вертикальное положение Ильяс Сарлыбаев сглотнул слюну:

– Докладывайте!

По мере доклада младшего сержанта Тулембековой мысли Сарлыбаева, первоначально юлившие исключительно ниже пояса ее форменной куртки, приняли совсем другое направление. С первого раза не застав искомого капитана Токмакова в гостиничном номере, Тулембекова попросила телефонистку периодически соединяться с Саратовом. Поскольку просьба последовала из серьезного министерства, телефонистка вняла ей без приложения барашка. Она и сейчас оставалась на проводе, готовая набрать номер телефона, по которому можно отыскать Токмакова. Но уже не в гостинице, а в некоем ФСКНе, куда капитан выехал четверть часа назад.

– Прикажите соединять? – Дисциплинированно пристукнула каблуками уставных туфель Тулембекова: пол был холодным, и обувь она не снимала.

– ФСКН? – Сначала переспросил, затем повторил Салымбаев. – ФСКН. Шайтан меня побери!

ФСКН – за этой аббревиатурой крылась новая и уже показавшая зубы российская Федеральная служба по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. К этому моменту Сарлыбаев, для которого годы службы в силовых структурах не прошли напрасно, уже отчетливо понимал, что представляет фирма с шутовским названием «Пролетыртык ден дыр бригиндер». Надо срочно предупредить Чуя, что Токмаков предпринимает конкретные шаги в опасном для «Пролетыртыка» направлении.

– Соединять не надо. Завтра отыщешь его в гостинице, передашь, чтобы запрос по интересующей фирме отправили нам …в трех экземплярах!

– Есть!

Тулембекова положила трубку на рычаги, а Сарлыбаев, напротив, трубку в руки взял – мобильный телефон с чипом шифровки переговоров. Быстро натыкал кнопочками номер телефона, используемого Чуем исключительно для связи в форсмажорных обстоятельствах.

Напрасно. Аппарат был отключен.

…Он был отключен по рекомендации Ноздри, считавшего, что после того, как принято решение, его надо исполнять любыми средствами, не меняя. А телефонные звонки всегда несут иформацию – повод для сомнений, колебаний, мандража. К тому же «билинг» – новая придумка чертовых органов – заставлял оставить трубку подальше от места предполагаемых действий…

Ильяс тупо уставился на пиликающую в автоматическом режиме трубку. В висках пульсировала, билась, трепетала синей жилочкой единственная мысль: «Знал, но не предупредил… Знал, но не…»

Переминавшаяся с ноги на ногу Телембекова, прекрасно видевшая, что ее услуги в ближайшее время шефу не понадобятся, рискнула напомнить:

– Холодно, шеф… товарищ подполковник…

Ильяе Сарлыбаев опустил глаза, слабым голосом печально подтвердив:

– Холодно… Можешь быть свободна, Тулембекова.

«…Знал, но не предупредил!»

2. Дурь, снег, антрацит, отрава, лепешки…

Место работы Альбина Павловны Стерлиговой – ночной клуб «Клозет», где пересекаются пути бизнесменов и проституток, наркоманов и просто богатых бездельников – кое-что объясняло Вадиму Токмакову. В пятницу она его там видела. Ну а почему решила причислить к наркомафии и потянется ли от этого предположение новая ниточка, – это теперь в руках госпожи Удачи и на кончике языка Стерлиговой-старшей.

Вторник в «Клозете» выходной день, и Альбина Павловна была дома. Она жила недалеко от дочери в однокомнатной «хрущевке». Рядом с пятиэтажками помойного вида новые русские возводили свои особняки.

На встречу Токмаков решил идти вместе с Назаром. Вдвоем проще вести разговор. Особенно если не знаешь, о чем конкретно спрашивать, когда в начале первого ночи вламываешься к пожилой интеллигентной женщине, с дочерью которой ты вступил в интимные отношения, причем последний раз четверть часа назад.

На лестничной площадке перед дверью Назар спохватился:

– Блин, а ведь ночью оперативно-следственные действия без разрешения прокурора не рекомендуются…

– Какие действия? – пожал Токмаков плечами в своей, то есть арендованной, дубленке, все больше приходившейся ему по вкусу. – Просто мы идем на чашку чая к бабульке, которая считает меня главарем наркомафии.

– Почему?

– Как раз это и надо выяснить.

– У нас в провинции все проще, чем в столицах. Выясним! – пообещал Назар, разминая, массируя лицевые мускулы. Перехватив вопросительный взгляд Токмакова, охотно пояснил: – Производственная гимнастика. Мое «ноу-хау». Чтобы разговорить старую ведьму, надо почаще улыбаться. А для этого размять «морду лица», как говорят наши братья-казахи. Знаешь, какой у них эталон женской красоты? Глаз нет, носа нет, один большой морда лица!

До столь высокого эталона приоткрывшая дверь Альбина Павловна явно не дотягивала. Носик, правда, был маленький, зато глазища – большие, испуганные занимали вместе с очками всю верхнюю половину лица. Вот теперь Вадим идентифицировал ее четко: «Клозет», уборщица в туалете.

Вспомнила и она его, поэтому лишь вовремя подставленная Токмаковым нога помешала двери с треском захлопнуться. Удостоверение оперсостава финансовой разведки лишь усугубило недоверие: черное портмоне на цепочке с какой-то странной бляхой. И лишь привычные красные корочки Назара и его каучуковая физиономия, украшенная носом с невызывающими подозрений красными прожилками, содействовали успеху на первом этапе операции – проникновение в жилище объекта.

Жилище было захламлено неимоверным количеством книг, сувениров и прочей дребедени, превращающей уборку квартиры в первый подвиг Геракла. Портрет Есенина с курительной трубкой, гитара, отдельная полочка со стихами Булата Окуджавы характеризовали объект как злостную интеллигентку. Однако новый телевизор, большой холодильник, оказавшийся к тому же не пустым, свидетельствовали, что на старости лет женщина бросила заниматься хренотенью, взявшись, наконец, за ум.

Живым – и притом очень живым, активно поглощавшим на кухне бутерброды, варенье и чай, – подтверждением того, что учить русского человека иностранным языкам бесполезное дело, был Назар. Оказалось, лет десять назад он учился именно в том педвузе, где Альбина Павловна преподавала английский в ученом звании доцента.

– Не мне судить, в силу каких трагических жизненных обстоятельств вы оказались в карающих органах, – сказала она Назару. – Но по-вашему одухотворенному лицу я без труда угадываю, что вы закончили… да! Отделение романской филологии.

– Сик транзит глория мунди, [70] – без смущения ответствовал Назар, чье лицо, по непредвзятому и благожелательному взгляду Токмакова, без труда выдавало жизнелюба, профессора по части ухи и шашлыка на свежем воздухе и сопутствующих им ингредиентов и живительных эликсиров.

Назар, будто прочитав мысли Вадима, сказал:

– Ну, раз так, давайте вернемся к нашим баранам…

Обозначилась секундная пауза, но уже в следующее мгновение Альбина Павловна, к удивлению оперов, кивнула:

– Да, вы совершенно правы, именно бедными заблудшими овечками можно назвать этих девушек, которых запутывают разные …мизерабли! – и выразительный взгляд в сторону Вадима дал понять, кто конкретно имеется в виду под загадочным словом.

– Я и говорю, – подхватил Назар, – им надо обязательно помочь.

– Тем более, одна – из нашей с вами альма матер.

Назар, не предполагавший, что в интеллигентном доме его пошлют по матери, да еще незнакомым загибом, поперхнулся овсяным печеньем. Токмаков привел его в чувство, стукнув по спине.

– Расскажите, – прохрипел Назар, – про овечек.

Альбина обладала искусством рассказчика, а заваренный ею чай со смородиновым листом и золотым корнем прочищал не только горло, но и мозги. Токмаков явственно представлял эту парочку юных крыс, сговаривающихся в туалете о передаче халата из Акмолы. Более того, складывалось впечатление, что он их точно видел наяву. Одну из них, по крайней мере, – с лошадиными зубами, тощим задом и непомерным гонором.

– Почему же вы решили, будто речь идет о передаче дури? – спросил Назар. – В смысле, наркосодержащего вещества.

– Коллега, вы меня обижаете! – строго посмотрела поклонница Булата Окуджавы поверх очков. – Это же как раз по теме моей диссертации!

– Дурь? – ошалело переспросил Назар. – По теме этой… романской? Ну, альма матерь, ты даешь!

– Дурь, снег, антрацит, отрава, лепешки, – бойко перечисляла Альбина Павловна. – Если хотите знать, мою диссертацию затребовали в Высшую школу КГБ и Краснознаменный Военный институт!

– А это как раз моя альма матер, – сказал Вадим. – Темой вашей дисстертации был сленг?

– Ненормативная лексика негритянских гетто как форма протеста против расовой дискриминации, – с гордостью произнесла Альбина Павловна. – Поэтому, когда американка пошутила, что халат не простой, а на подкладке из снега, я сразу поняла, о чем речь.

– Так они говорили по-английски, эти две заблудшие овечки? – привстал Токмаков с отведенного ему места у газовой плиты.

– Ну да, а что тут такого.

– И у одной был американский акцент, три серьги в левом ухе и лошадиные зубы?

Альбина Павловна ближе придвинулась к Назару:

– Вы слышите, коллега, он ее знает!

Назар повернул голову к Вадиму:

– Слышишь, коллега, ты ее знаешь?

– Предполагаю, что да.

– Вот видите! – еще ближе к Назару придвинулась Альбина Павловна. – Я же предупредила – он главарь всей шайки. Пока девушки сговаривались в дамской комнате, этот гражданин страховал их в мужском туалете! Вот спросите, спросите его!

Токмаков смеялся редко. Поэтому и сейчас ему ничего не стоило удержаться:

– Назар, спроси лучше уважаемую Альбину Павловну, какой детектив ей больше нравится: Нэш Бриджес или Коломбо?

Назар повернулся было к хозяйке дома, но тут же спохватился:

Озверевший от непоняток, поперхнувшийся печеньем Назар окрысился:

– Что я вам – переводчик? И вообще, чего это мы с вами, вроде интеллигентные, блин, люди, а пускаем друг друга по матери …

– Точно, пора двигать, – выбрался из закутка у газовой плиты Вадим Токмаков. – Ночь. А завтра Альбине Павловне рано вставать, внука в детский сад отводить. Спасибо за помощь. А если потребуется что-нибудь в Питере – всегда буду рад.

– Так кто же вы на самом деле? – прижала Альбина Павловна руки к груди, напомнив этим жестом Людмилу.

– Здесь написано, – положил Вадим на стол свою визитную карточку. – А по совместительству еще главарем колумбийской мафии подрабатываю. Нам ведь тоже Москва денег переводит с гулькин нос.

…Пять минут героических усилий – и двигатель назаровской «десятки» нехотя заработал. Чего нельзя было сказать о печке, и на лице опера застывала от холода маска улыбчивого клоуна.

– Ты в самом деле знаешь ту девчонку из гальюна?

– Гальюна? А, ты, значит, на флоте срочную служил? – догадался Токмаков.

– Ну да. А ты?

– Год в ВДВ, потом – Военный институт.

– Выслуги у тебя, прикидываю, немерено…

– Пять лет до пенсии, – подтвердил Вадим, – если доживу.

– Мне – пятнадцать с учетом льгот. Поздно в органы пришел.

– А что бы хотел? Пока ты студенточек тискал на отделении романской филологии, я, можно сказать, обороноспособность крепил.

– Обороноспособность чего? – хмыкнул Назар. – Кстати, я спортивный факультет оканчивал. Там у нас девчонки получше филологинь – художественная гимнастика, синхронное плавание… Пальчики оближешь! И без всякой зауми.

– Не сомневаюсь. А с той, из гальюна которая, – вернулся Токмаков к оставленным «овечкам», – часа два назад я пил коктейль. «Б-52» называется.

– Ну и как?

– Как все коктейли, только язык щиплет… А подруга эта, Гертруда Бредли, страшненькая, как все американки. Завтра утром делегация улетает. В 9.30 автобус к подъезду и – в аэропорт. Провожает сам губернатор.

– Не завтра, уже сегодня. А этот деятель мог бы и сам улететь за компанию. По рукам нас вяжет, альма его мать, – щегольнул Захар лингвистическим приобретением и, пока мотор разогревался, прикинул план предстоящей операции. – Передача, конечно, в гостинице намечена. С этим халатом они неплохо придумали. Если брать в момент передачи – скажут откуда мы знали, что дрянь за подкладкой?

– Значит, девчонку задержать при таможенном досмотре, а за продавцом халата пустить ноги, – внес свою лепту Токмаков.

– Само собой, что и на пленочку мы сей занимательный сюжетик зарисуем. Но, один черт, вони будет… Если мы шпионов под честное слово за здорово живешь отпускаем, то…

– С таким настроением лучше за дело не браться.

– Ты прав, – согласился Назар, вдруг азартно ударив обеими руками по баранке ни в чем не повинной «десятки». – Послушай, смех смехом, а дело-то связалось! Вот уж не думал, честно говоря, что какая-то финансовая разведка…

– Тебя разве не учили, что всякое преступление оставляет финансовый след? – напомнил Токмаков известную истину. – Да и вообще все они – разве не ради бабок совершаются?

– У нас и за бутылку водки грохнуть могут запросто.

– Это потому, что жизнь человека у нас дешево ценится.

– А водка – дорого, – заметил Назар. – Ох, и надеремся мы завтра с тобой, если все срастется как надо!

– Если… – резюмировал Токмаков.

Мотор прогрелся, да и печка заработала.

– Тебя – куда? – Спросил Назар. – В гостиницу, к нам в Управление, или в тот, первый адресочек, откуда ты вышел с глазами в горсточке и весь провонявший духами?

– Все ты замечаешь, – сказал Токмаков, сделав выбор в пользу Управления по незаконному обороту наркотиков, чтобы не было искушения вернуться к Дочке, как уже привыкал мысленно называть Людмилу.

А что, чем черт не шутит? Действительно, оформить ее как конфиденциальный источник для улучшения отчетных показателей в конце квартала.

– Чего-то не улавливаю энтузиазма в твоем голосе, коллега, – подколол Назар. – Подумай, где-то здесь твой душистый адресок.

За стеклом «десятки», подернутым изморозью, и в самом деле нарисовался дом Людмилы Стерлиговой.

Она стоит у окна, вглядываясь в морозную мглу, которая не обещает ей ничего хорошего. Оттуда может прилететь только пуля. Полная безнадега. Полная, как бутылка ликера на кухне… в ней, наверняка, еще найдется глоток-другой липкой дряни для подмерзшего, несмотря на дубленку, старшего оперуполномоченного по особо важным делам.

Вадим обернулся к Назару:

– Кондуктор, нажми на тормоза.

– Что, есть мысль прогуляться по морозу?

– А какое, по-твоему, у меня еще может быть желание во втором часу ночи? – Ответил Вадим вопросом на вопрос, открывая дверцу тормознувшей у поребрика «десятки».

3. Карьера тройного агента

Взаимоотношения офицера спецслужбы с аппаратом негласных помощников – материя нежнейшая, как пыльца на крыльях бабочки.

Для опера агенты – его глаза и уши. Те же крылья, позволяющие с бреющего полета различать мельчайшие детали. А иногда и руки, чтобы выполнить работу, – не будем уточнять какую.

В свою очередь агенты тоже нередко решают свои задачи с помощью курирующих офицеров. Конфиденциальные источники быстрее движутся по служебной лестнице, умеют победить в конкурентной борьбе, легко выпутываются из неприятных историй. В прежние, но исторически близкие, времена, женщины-агентессы КГБ устраивались на пароходы, ходившие в загранку, и даже выходили замуж за иностранцев…

Нередко опера и агента можно назвать друзьями. Ну а как минимум, в отношениях партнеров наличествует взаимовыгодный симбиоз. Такой же, примерно, какой имеет место в дуэте акулы и рыбы-лоцмана.

При этом, случается, главенствующая роль далеко не всегда принадлежит «акуле». Некоторые агенты, особенно работающие не год-два, а несколько десятков лет, становятся лоцманами, которые «рулят» своей «акулой».

Конфиденциальный источник Крученый был из породы именно таких агентов-лоцманов. На встречах с ним Назар с раздражением чувствовал себя второразрядником, вышедшим тягаться с мастером спорта международного класса. Хотя тот, конечно, не выказывал превосходства – упаси бог! Но иногда мог обронить вскользь: «В выходной с вашим полковником был на охоте, так он по стольким уткам «пропуделял», что я ему «неуд» поставил. А в молодости-то, помнится, охулки на руку не давал».

Примерно то же самое мог Крученый сказать и о любом чиновнике из областного правительства, и о представителях федеральных структур, работавших в городе. Поэтому Назар не удивлялся поразительной информированности Крученого о всех сплетнях городского «бомонда».

Столь же разветвленной и обширной была сеть знакомств Крученого в криминальном мире. Положение хозяина ночного клуба требовало от него сдержанности, но иногда он сдавал Назару довольно крупных наркодилеров. Тех, кто, как смутно подозревал Назар, не нашел с Крученым общего языка. Зато другие спокойно торговали у шикарного подъезда «Клозета» полным джентльменским набором: от таблеток «экстези» и «леди Хэмми» [71] до «кокса» [72] .

И постепенно опера стало заедать. В конце концов, кто в доме хозяин? Но стать «в доме хозяином» можно было лишь одним способом, – превзойдя Крученого в уровне и качестве информированности.

До сего дня негласное соперничество «акулы» и «рыбы-лоцмана» складывалось не в пользу первой.

Разогнавшись по ночному городу на «десятке» (приобретенной, кстати, не без помощи Крученого – по его «наколке» и по сильно льготной цене), Назар впервые ощутил, что вырвался вперед, оставив лоцмана позади. И на завтрашней встрече легким намеком даст ему понять об этом. Точнее уже сегодняшней…

Назар присвистнул. В связи с предстоящей операцией встречу надо переносить! «Стрелку» с Крученым, забитую на полдень, лучше сдвинуть на вечер. Утро и день пролетят – не заметишь. Если, конечно, они все правильно поняли и рассчитали с опером из Питера.

Назар достал мобильный телефон. На часах – без четверти два. Он знал, что раньше трех Крученый не ложится. Но очень бы удивился, сумей увидеть, от какого занятия отрывает его своим звонком.

…Три пряди черных шелковистых волос. Три легкие длинные пряди – как три линии жизни, сплетенные Артуром Николаевичем Стреляным в одну судьбу. Судьбу, которая улыбалась ему в этот поздний час, белоснежными острыми зубками девицы, выступавшей в стриптизе под псевдонимом Бантик.

Бантик сидела у него на коленях, Артур Николаевич заплетал ей косички – десятки косичек, составлявших всю ее прическу, да заодно и одеяние. Косички были тонкими, словно крысиные хвостики, ниспадая до самых плеч девушки. Артур Николаевич вспомнил, что на языке зон, крыток [73] и келдымов [74] , в совершенстве им освоенном, «крыса» означает молодую проститутку. Таковой являлась, если называть вещи своими именами, поместившаяся у него на коленях юная особа.

Стреляному было плевать на ее моральный облик. Артура Николаевича привлекали внешние параметры девицы. Высокая грудь и крутые бедра при осиной талии составляли ее основные достоинства. Да еще эти косички, расплетать и заплетать которые неожиданно стало любимым занятием хозяина ночного клуба «Клозет», как, впрочем, и другого движимого и недвижимого имущества, включая эту девушку, годившуюся ему во внучки.

Он не знал ее имени. Да и не хотел его знать. С нее достаточно было псевдонима, как, почитай, всю жизнь обходился псевдонимами сам Артур Стреляный.

Это пошло с армии, где он числился в дивизионном особом отделе как Павка. Старший лейтенант-«особист» привлек его к сотрудничеству, объяснив, сколь почетно и ответственно информировать органы о жизни подразделения, когда международный империализм плетет паутину идеологических диверсий, чьей добычей становятся слабые духом меркантильные уроды.

«И, между прочим, старлей оказался прав» – подумал Артур Николаевич, заплетая 34-ю по счету косичку Бантика.

Чтобы невинное дитя не скучало, он поставил в видак порнушку. И девчушка уже недвусмысленно ерзала у него на коленях.

С отличными характеристиками – «особист» позаботился – Павка на ура был принят в среднюю школу милиции. Управление особых отделов КГБ СССР по Приволжскому военному округу передало его коллегам – территориалам. «Старший брат» всегда стремился быть в курсе того, как и с кем живет, чем дышит советская милиция. Поэтому по выпуску Павка остался в Саратове, получив назначение сразу в ГУВД.

На этом этапе негласного сотрудничества Павка перекрестился в Аллу. Нет, он не сменил сексуальную ориентацию. Но работать в среде профессионалов – все равно что босиком ходить по углям. Повышенная степень конспирации, обеспечиваемая женским именем в качестве псевдонима, была очень кстати.

На пенсию Стреляный увольнялся подполковником милиции. Мог бы еще скакать по служебным ступеням, но хотелось пожить и в свое удовольствие. Благо материальная база для этого была создана.

Все переменил август 91-го. Отдыхать стало рано, требовалось заново делать карьеру и деньги.

Деньги!

Алла мирно почила в прошлой исторической эпохе. От нее в КГБ не осталось даже «корок». Это оказалось возможным благодаря тотальному демократическому террору против органов и дружеским отношениям с тогдашним руководителем Аллы.

И вот он – сладкий воздух свободы! Демократия! Гласность! Но главное – возможность по-легкому срубить капусты. Однако очень быстро Стреляный убедился, что при новой власти иметь заступников и связи в органах еще важнее. И он сделался Крученым…

Вот такие этапы боевого пути. Три линии жизни, сплетенные в одну судьбу, как прядки волос – в тугую косичку. Если завтрашняя операция с американским «бобром» пройдет успешно, Крученый получит через него выход на Штаты, чей теплый климат и деловой размах его давно привлекали. Если сорвется, – то и на этот случай у Крученого есть отмазка: он же сообщал куратору о передаче наркотиков! Естественно, только в общем, легко такая информация не дается, но…

Мобильный телефон пропиликал первые ноты фуги Баха. Крученый-Стреляный нехотя взял трубку с журнального столика. Но то, что он услышал в мембране, – его насторожило. Назар отменял завтрашнюю встречу, чего прежде никогда не случалось! Более того, в голосе опера уловил Крученый непривычно уверенные, как бы торжествующие нотки. А с чего бы, спрашивается, ему радоваться в два часа ночи при зарплате в триста долларов, двух детях и приличном долге за машину?

Тут было о чем подумать. Но тем и отличался Артур Николаевич, что думал он, как правило, уже на ходу, не откладывая решение в долгий ящик. Анализ ситуации, решение и действие – они совпадали по времени, сплетались воедино, словно пряди волос в не доплетенной тридцать пятой косичке Бантика.

Он столкнул девчонку как надоевшую кошку. Не выпуская трубку мобильного телефона, несколько раз быстрыми шагами пересек кабинет. Остановил взгляд на чеканном эфесе шпаги над камином. И сумел-таки уговорить Назара перенести встречу не на завтрашний вечер, а на сегодняшний. На сейчас.

– Подъезжай ко мне на огонек. Есть чем поделиться…

Крученый – Стреляный был профессионалом и всегда имел оперативно-значимую информацию. Для начала он ее и выложил, а спустя три четверти часа знал все, что хотел сам узнать. Нет, Назар не нарушал присяги, не преступил ни одного из карающих параграфов многочисленных приказов, инструкций, должностных обязанностей. Но его агент имел за плечами четверть века конспиративной работы, а Назар только пять лет служил в органах.

Их беседа напоминала бой на шпагах опытного мастера и неуклюжего новичка. Стремительный зондаж наводящих вопросов, легкие уколы самолюбия, обманные финты и, наконец, глубокие выпады вопросов проверочных, выполнявшие роль контрольного выстрела.

Напоследок Крученый вручил Назару пакет с конфетками-шоколадками для его отпрысков, где была и затейливая бутылочка розового критского вина, обожаемого половиной опера. После этого, тяжело шагая по ступеням лестницы из красного дерева, Крученый вернулся в кабинет. Угли камина бросали мягкий отблеск на прикорнувшую в кресле звезду стриптиза. Глубокий сон как бы вернул ей невинность. Да еще эти косички…

Крученый понял, что стареет. Сентиментальность, мать ее ети! И больше не тянет рисковать. Сегодня он опять прошел у края пропасти.

Иван Гайворонский долго не отвечал на звонок. Наконец, его голос прозвучал в мембране – недовольный:

– Ну, кому не спится в ночь глухую?

– Сбавь обороты, Ваня, – посоветовал Альберт Николаевич. – И сейчас, и на утро. Наша с тобой… партия в теннис отменяется.

Гайворонский мгновенно сменил тон:

– Переносится? Вы хотели сказать – переносится по времени?

– Отменяется.

– Но…

– Я повторяю: отменяется вообще. Это не наш с тобой тур вальса.

– Но почему!

– Потому что я узнал: противник нам не по зубам. Срежемся на первой же подаче.

– Менжуешься, Артур Николаевич?

– Потому что есть причина! – с нажимом сказал Крученый. – Все на этом, я вывожу из игры свою… команду поддержки.

Гайворонский молчал. Убито молчал. Глухо.

– Не всякое яблоко можно сорвать, – утешающе сказал Крученый. – Висит груша – нельзя скушать, потому что это тетя Груша повесилась.

– А из какой команды эти вот ребята, которые нам якобы не по зубам? – после долгой паузы спросил Иван Гайворонский.

– Из нашей с тобой бывшей команды, из «Динамовской», – сказал майору отставной подполковник. – Усекаешь?

И тот ответил:

– Да…

Стреляный, он же Крученый, а до того Алла и Павка, действительно начал сдавать, этот хитрый мент, слуга множества господ, но в первую очередь древнего божества Маммоны. Он постарел, Артур Николаевич, иначе обязательно понял бы, что «да» Гайворонского не похоже на однозначное «есть!», и таит в себе угрозу неповиновения.

Крученый опустился на колени рядом с креслом и машинально принялся заплетать Бантику тридцать пятую косичку.

Глава седьмая

Большая шахматная доска

1. Операция «Караван»

За исключением тех, кто вообще не спал, раньше других этот день начали техники Саратовского авиапредприятия «Последний дюйм». Уже в четыре часа утра «дюймовочки» под руководством бортинженера американского экипажа начали предполетную подготовку «Боинга», которому предстоял долгий воздушный путь за океан.

Вслед за авиатехниками петушок пропел для работников коммунального хозяйства города. Ночью, возвращаясь с банкета, губернатор вдруг обнаружил, что улицы города выглядят крайне непрезентабельно, и повелел расчистить и убрать оные на всем протяжении трассы в аэропорт, по которой проследуют высокие гости богатой страны, и у гостиницы «Саратов».

Наконец, и в самой гостинице день отъезда американской делегации с утра пораньше поднял на ноги всю обслугу – от горничных и дежурных по этажу до директора. Молодой, сухопарый, с бегающими глазками профессионального афериста, тот дал команду подготовить для всех отъезжающих по Саратовскому сувениру из директорского фонда, каковые сейчас, в восьмом часу утра, спешно паковали в бумагу и вязали атласными лентами с пышными бантами.

Сувенир, представлявший копию памятника, воздвигнутого на волжском берегу в честь доблестных конников Чапаевской дивизии, этому активно сопротивлялся. Тяжеленький, под килограмм весом, он обладал к тому же десятком выступающих углов и острых деталей – винтовочные штыки, лошадиные копыта, рыльце установленного на тачанке пулемета. Особые хлопоты доставляла шашка легендарного комдива, ожесточенно пластавшая в лапшу оберточную бумагу, как некогда – злодейских беляков.

В результате атмосфера в помещении администрации царила нервная. Кто-то обвинял кого-то, что забыли подготовить упаковочные коробки, но виноватых, как всегда, не отыскалось, зато родилось предложение: отломать к едрене-фене геройскую чапаевскую шашку. Ведь именно так еще по осени поступили с оригиналом памятника неизвестные вандалы, безжалостно разоружив любимого героя советских анекдотов.

Инициатива приблизить таким образом копию к оригиналу не прошла. Во-первых, лишняя работа, во-вторых, теперь уже времени оставалось негусто. По сценарию убытия, за неукоснительное соблюдение которого отвечал чиновник по особым поручениям губернатора области, в 9.30 американцы должны были уехать.

И тогда родилось новое предложение: вручать скульптурную группу из десяти красных конников (хотя там были и пешие, и едущие на тачанке) неупакованной. Пускай америкосы дальше сами мучаются. В конце концов, они, как утверждают патриоты, тоже приложили руку к Октябрьскому перевороту: ведь кожаные-то куртки комиссаров завезены были в Россию американскими сионистами!

Вот пусть теперь и расхлебывают! А то понаделали, понимаешь, революций, а теперь валят с больной головы на здоровую.

Сувенирная проблема была решена…

В номерах гостиницы после вчерашнего банкета возвращались к жизни члены американской делегации, и по меньшей мере у одного из них голова раскалывалась. Раскалывалась от бессонной ночи и принятого под утро транквилизатора, от коктейля «Б-52» и обрушившихся на эту голову проблем…

Карел Бредли со стоном открыл глаза и обратился к своей заступнице Матке Боской Ченстоховской с горячей молитвой благополучно пережить этот день.

Просьба была далеко не лишней. Едва начал работать буфет на втором этаже, среди первых там оказались Ноздря и Чуй, а в просторном холле-вестибюле гостиницы замелькали меднолицые улыбающиеся пареньки. Улыбки открывали железные фиксы, заменявшие выкрошенные в драках или потерянные в северных зонах от цинги зубы. Соплеменники Чуя, – они подчинялись только Ноздре. Были его железной гвардией, эти четверо казахов, чей возраст выдавали только глаза, видевшие много крови.

Из кафетерия на балюстраде весь холл был как на ладони. Но имелся еще один наблюдательный пункт – кабинет начальника службы безопасности гостиницы на противоположной стороне балюстрады. Там тоже сейчас подавали кофе, но покрепче и вкусом получше, чем в буфете напротив.

Начальник службы безопасности гостиницы, кому на сегодняшнее утро была вменена лишь одна обязанность – ни во что не вмешиваться, ничему не мешать – со скучающим видом листал журнал «Ружье». Его любимое место у панорамного окна занимал оперативник из Госнаркоконтроля с редким именем Назар.

Бинокль на шее, радиостанция в руках, пистолет в открытой кобуре под мышкой – Назар являлся воплощением крутого полицейского из американского сериала, но руководил операцией другой человек. Среднего роста, плотного телосложения, в хорошем костюме и без малейших признаков снаряжения и вооружения, – Степан Иванович смотрел не в окно, а в свою чашечку кофе, явно наслаждаясь его ароматом.

Вадим Токмаков охотно следовал его примеру, узнавая «профессора» той школы, в которой окончил только первый класс – Службы государственной безопасности.

Правда, Степан Иванович подключился лишь на финишной прямой – завершающем этапе подготовки операции.

У истоков же ее Вадим, как ни странно, видел себя. Все так ладно и неожиданно ловко связалось в минувшую ночь, что он едва верил этому, прихлебывая густой, с пенкой, кофе. Но верить приходилось. Сотрудники в штатском незаметно выдвигались на ключевые позиции в холле, коротко похрипывала незнакомыми голосами радиостанция Назара. К тому же – и это не было сном – на свежевыбритой щеке Токмакова как знак поощрения – и прощения за прошлые грехи – еще пламенел восторженный поцелуй непосредственной Жанны Феликсовны, соперничая со знаками внимания, нанесенными не менее темпераментной Людмилой Стерлиговой.

Следователь Милицина, наконец поверившая в таланты своего временного подчиненного, поощрила его таким образом за проявленную инициативу. И Вадим еще не понял – радоваться или огорчаться этому. Впервые он оценил Жанну мужским взглядом и на трезвую голову. Да, ничего себе, стройненькая…

Сейчас неугомонная Жанна Феликсовна, радостная, как младенец с сухой попкой из рекламы подгузников, (кстати, и попка у нее была вполне себе аппетитная), сидела у окна кабинета на приставном стульчике. Она больше не вспоминала, какие статьи находятся в ее подследственности, а какие – нет.

В банк – закрывать брешь, образованную отсутствием двух сотрудников, – отправился безотказный Виктор Непейвода. Хотя в ночном «вылете» парой его вклад был неоценим, и полюбоваться на результаты проделанной работы Непейвода тоже не отказался бы.

– Внимание, – сказал Назар громким шепотом, – вроде подвалили. Ну и где там их прицебанчик с прицепчиком заразы [75] ?

Ему никто не ответил. В холле гостиницы, выложенном черно-белыми квадратами, и напоминавшем поэтому шахматную доску, появились новые фигуры – продавщицы сувениров. За считаные минуты они разложили и развесили в своих будочках десятки бесполезных предметов: от матрешек до уже известной скульптурной группы «Мы красные кавалеристы». В ловких руках мелькали лапти и картузы, военные головные уборы – от танковых шлемов, бескозырок и фуражек с разноцветными околышами до замызганных шапок-ушанок из пригородного стройбата, почему-то особенно любезных сердцу иностранных граждан.

В пестроте сувенирных рядов было все, что угодно. Но не было того, что пытались разглядеть – Назар в бинокль, все остальные – невооруженным глазом.

Степан Иванович подозвал начальника службы безопасности гостиницы и Токмаков запоздало сообразил, почему последнему вообще было дозволено остаться в своем кабинете. После пламенного поцелуя Жанны Феликсовны Вадим стал что-то туповат. Головокружение от успехов?

– Посмотрите на торговок, – предложил Степан Иванович шефу охраны. – Узнаете знакомые лица?

– Ну да. Вроде бы.

– Перечисляйте по именам, начиная с левого киоска.

– Татьяна, у нее муж в цветочном магазине напротив. Очень бывает удобно…

– Про мужей пока не надо. Дальше.

– Ларка. В смысле Лариса Зыбкун. Вот у нее мужа как раз нет. Разведенка, любит проезжать на шарманке [76] .

– Хорошо знаете контингент, – сдержанно похвалил Степан Иванович.

– Поэтому третий год и держусь. А до меня двоих на этой должности за девять месяцев расшлепали.

– Дальше, – попросил Степан Иванович, и Токмаков заметил, что его щека чуть дрогнула.

На шахматном поле вестибюля стояли четыре стилизованных под матрешек киоска. Хозяйки трех из них были простыми пешками, четвертая – проходной. Кто она, эта четвертая, которая могла бы стать королевой, если бы на пути на оказался Токмаков? Тоже, кстати, не слишком-то сильная фигура на шахматном поле. Максимум – офицер. Или, по спортивной их терминологии, – слон. Слон из финансовой разведки.

Токмаков поскреб затылок и дальнейших аналогий проводить не стал.

– Дальше прошмандовка из новеньких, – продолжал словоохотливый шеф службы безопасности. Его усердие было понятно. Он подсвечивал мелких сошек, а законтачить на этом мог с серьезным человеком. – Зовут …не помню, пару недель назад появилась. Знаю только от своих, что слаба на передок. Даже ходит без трусов. Не блядь, но честная давалка.

Токмаков закашлялся: он хорошо знал одну местную девушку, которая тоже ходила без трусиков. Может, они с одного пляжа?

– Поаккуратнее с формулировками, – заметил Степан Иванович, услышав шипение со стороны приставного стульчика, где помещалась Жанна Феликсовна. – Две недели… Это интересно. А кто там последняя?

– Должна быть Фарида. С полгода, как работает.

– Должна быть, или есть на самом деле? – чуть прибавил громкости Степан Иванович.

Токмаков бросил взгляд на часы. В холле появились уже первые американцы, непомерно толстые, белозубые, не обремененные багажом и пока что не отоваренные чугунными чапаевцами. Предполагалось, что сувенир им будут вручать на выходе две миловидные горничные, сверхурочно подрабатывающие ночными «белоснежками».

Вадим узнал в них вчерашних девушек из биллиардной. А начальник службы безопасности гостиницы никак не мог достоверно опознать в четвертой продавщице Фариду. Он даже взял у Назара бинокль. Но уверенности не было в голосе:

– Волосы, как черная швабра – сходится. Грудастые они обе. Нос… А что нос? Плевать я хотел на ее нос. Нос деталь второстепенная.

– Не совсем так, – собрав остатки хладнокровия возразил эфэсбэшник и посоветовал: – Не клиньте внимание на деталях. Отложите бинокль. Проверьте ее на общее впечатление.

– Как я проверю, если она задом повернулась, – сварливо отвечал шеф гостиничной СБ и вдруг воскликнул: – Блин, конечно! У Фариды зад потяжелее будет, а это ее сестра, Флорка. Так кормой отрабатывает, будто знает, что мы сейчас от нее тащимся!

– И это неслучайно, – сделал глубокомысленный вывод полковник ФСБ Степан Иванович, склоняясь к портативной радиостанции: – Я – «База-2», всем «Беркутам» сосредоточить внимание на ближнем к выходу киоске сувенирной продукции…

Вадим невольно подался вперед. Но, как и следовало ожидать, не заметил в холле гостиницы ничего особенного. По черно-белым плиткам пола беспечно перемещались баловни судьбы из-за океана. Среди них Токмаков сразу выделил зубастую Гертруду Бредли и ее краснорожего папашу. Оперативники ФСБ и милиции ничем пока себя не проявляли. Гостиничные охранники в черной униформе стояли в углах вестибюля, величественные, как шахматные ладьи.

Гертруда Бредли с легкомысленным рюкзачком за плечами двинулась наискось через холл, четко выдерживая курс на ближний к выходу сувенирный киоск. Возле него, на удивление, уже маячило двое покупательниц. Одна даже успела приобрести какую-то дребедень.

Пока ситуация развивалась точно по выработанному ночью плану. Но едва Токмаков успел подумать, что все задействованные спецслужбы срубят на этой операции по «палке» и сегодня Назар проставляется, как в автоматически открывавшихся дверях гостиницы замаячил грязно-серый зимний камуфляж, именуемый «снег». Внушительно блеснули автоматы. Черные маски довершали впечатление.

– Всем стоять! Контрольная закупка! – догоняя друг друга, отрывистые, словно короткие автоматные очереди, – эти фразы долетели до балюстрады второго этажа, заставив находившихся в кабинете отреагировать сообразно возрасту и званию.

– Куда, блин, вашу мать! – взвился Назар.

– Коллеги, это же какой-то Армагеддон! – нервно воскликнул Степан Иванович.

– «Маски-шоу» приехали! – радостно потер руки начальник службы безопасности гостиницы, глядя, как профессионально окучивают ребята в камуфляже то ли Фариду, то ли ее младшую сестру Флору. Разницы не было, так им и надо, потаскушкам, тронуть которых начальник СБ гостиницы не мог, поскольку за оными стоял цыганский барон всего Поволжья.

И только Вадим промолчал, мужественно стиснув зубы. Слов не было – одни междометия. Он первым понял, что операция «Караван» провалилась. Две скромные женщины, отоварившиеся какой-то ерундой в киоске Флоры, были, конечно же, сотрудницами налоговой инспекции, записавшими в свой актив рейд по проверке контрольно-кассовых машин. Сделав контрольную закупку, они, как водится, не получили чек, и теперь им на помощь для пущей убедительности подлетели орлы из ОМОНа [77] , о чем всегда договариваются при таких мероприятиях.

Дальнейший сценарий тоже был известен до тонкостей. Сейчас последует долгая и тщательная проверка накладных и прочих документов. И халат, расшитый золотом, пола которого словно нарочно мелькнула в глубине киоска, – этот халат теперь уже никак не попадет к мисс Гертруде Бредли. Момент передачи не будет зафиксирован на видеопленке, ниточка от наркокурьера не потянется дальше.

Ниточка оборвана неожиданной проверкой налоговой инспекции, усилиями двух скромных тетушек предпенсионного возраста, и слыхом не слыхивавших о наркотиках, конфиденциальных источниках, оперативных комбинациях. Комбинации остались там, в молодости, – легкомысленные полупрозрачные рубашечки с кружевами.

Выходила Наташка

В голубой комбинашке,

Обещала устроить стриптиз.

А потом дядя Гена

Взял большое полено —

Это был самый главный сюрприз!

Легкомысленный куплет этот звучал в ушах Токмакова как реквием операции «Караван». Случайными, не к месту, не ко времени, неуклюжими действиями налоговая инспекция преподнесла такой сюрприз, до которого было далеко дяде Гене с его поленом.

Впрочем, сюрприз дяди Гены был спланированной акцией. А этот? Лучший экспромт, – тот, что подготовлен заранее…

Вадим не успел довести свою мысль до логического завершения. Полковник ФСБ, чья невозмутимость в полминуты слиняла как фальшивая позолота дернул его за рукав пиджака:

– Коллега, остановите их немедленно! Сделайте хоть что-нибудь!

Степан Иванович протягивал свою рацию, руки его часто подрагивали, будто кто-то воткнул полковнику в задницу оголенный электропровод.

Рация была Токмакову ни к чему. Он не знал ни частоты, ни позывных, с которыми работали саратовские сотрудники. Зато прекрасно уловил импульс отчаяния, прозвучавший в голосе «старшего брата», представил служебные разборки, которые того ждут, и это за год или два до пенсии…

Губит людей не водка, губит людей вода! Спустя минуту Токмаков уже был внизу. Энергичным шагом перемещался по черным и белым клеткам поля, соображая, что скажет мужикам из физзащиты.

2. Заточка Нукера, шашка Чапаева, часы Токмакова

Не один Токмаков держал курс на ларек Фариды или Флоры. Из другого угла вестибюля, энергично отпихивая острым локотком краснорожего папашу, к расшитому золотом халату рвалась мисс Гертруда. Карел Бредли на ходу убеждал дочь, что им с головой хватит сувениров из России, что лично он и так будет долго помнить эту страну, в пределы которой больше никогда не ступит нога ни одного из членов его семейства.

Голоском, напоминавшим тявканье американского койота, Герди отвечала:

– Тем более, я должна купить тебе этот халат! Чтобы моему папочке было тепло и уютно!

– В гробу я видел этот халат! – рявкнул, припомнив студенческий жаргон, Карел Бредли и схватил дочь за руку.

В эту минуту глава американской делегации Карел Бредли действительно был так близок к гробу, как никогда в жизни. Отморозок по кличке Нукер приближался к нему с целеустремленностью выпущенного по самолету «стингера». Нукеру поставили задачу пасти американскую биксу [78] . Свернуть рога всякому, кто пересечет ей путь. Для этого в рукаве куртки он имел заточку. И вот теперь настало время пустить иглу в дело, не взирая на присутствие «цветных», и быстро сваливать в пятый угол [79] .

Здоровый бык с красным лицом был уже порешенным [80] , но еще не знал этого. Нукер сжал обмотанную изолентой рукоятку и шагнул с белого квадрата на черный…

Скандал в американском семействе разворачивался в паре метров от Вадима Токмакова.

– Отвали, старый извращенец! – сменила тональность заботливая дочь. – Все равно ведь знаешь, что будет по-моему!

– Только не сегодня! – сжал Бредли руку юной мерзавки. Сейчас он воочию убедился, что черноусый офицер полиции совсем не врал вчера насчет халата, и что он, черноусый, действительно сдержал слово, предотвратив передачу наркотиков.

Таким образом, его девочка Гертруда начисто выведена из игры. Выхвачена из дерьма в последнюю минуту.

– Я пожалуюсь матери, что ты хотел меня оттрахать в номере. Она тебе покажет Матку Боску!

– Как ни странно, ты права. За сегодняшний день я отвечу перед Богом, – сквозь зубы произнес Карел Бредли, подумав, что торговцы наркотиками и торговцы оружием, пусть и бывшие, будут жариться на одной сковородке. – Как и за то, моя радость, что я не порол тебя в детстве.

– Попробуй сейчас, ну попробуй, попробуй!

– Боюсь руки отбить о костлявую задницу. Не знаю, что находит в тебе эта обезьяна Гомес, – ответил Бредли, и вдруг почувствовал, увидел ту самую желтую обезьяну в нескольких метрах сбоку от себя – верткая фигура, темные горящие глаза. Гримаса, похожая на улыбку, исказила смуглое лицо, из ладони выглянуло острое жало.

Выглянуло, метнулось к насыщенной алкоголем печени Бредли, и – Матка Боска Ченстоховска была начеку – просвистело мимо, отбитое чьим-то ударом.

Нет, Нукер не выпустил иглу из рук. Это было бы уж вовсе западло. Теперь все его внимание, злость и азарт сосредоточились на помешавшем ему мотыле [81] . Загнать тому жало в селезенку! И, молниеносно перекинув заточку из руки в руку, Нукер ударил чуть повыше пояса.

На этот раз поставить блок Вадим Токмаков не успел…

В кафетерии на балюстраде второго этажа с грохотом опрокинулся стул. Вскочивший с него Чуй тоже готов был куда-то бежать, что-то делать. Но его компаньон Ноздря был мудрее и опытнее, чем полковник ФСБ, бездумно бросивший Вадима Токмакова на шахматную доску вестибюля, и тем самым его засветивший.

Ноздря понимал, что нельзя переть буром – рога обломают. Поэтому спокойно поднял стул и сказал, усадив Чуя на место:

– Измена катит. Лакай свою бурду и валим.

– Но ведь…

– На заразе поставь крест.

– А Флорка…

– Флорка – ежовая маруха, нас не вломит.

– Нукер?

Ноздря пожал плечами. Нукер теперь битая карта, заплывет по новой, но стоит подогнать ему на зону согрева – и будет доволен. Гораздо больше интересовал Ноздрю рослый парень, вставший на пути бойца. Вот его стоило запомнить на будущее.

…Всегда полезно носить при себе пистолет! Заточка, легко проколов шерстяную ткань пиджака, с размаху уткнулась в прочную оружейную пластмассу рукоятки ПМ, скользнула вдоль, пропарывая мягкую кожаную кобуру, и закончила свой грозный путь на клетчатом полу вестибюля. Правда, чтобы бандитская пика там оказалась, Токмакову пришлось выбить локтевой сустав ее владельцу. Но это уже мелочи. Гораздо более серьезной проблемой представлялась Вадиму порча казенной кобуры. Это была последняя точка, которая подвела итог не сложившейся операции ФСБ и Госнаркоконтроля.

Зато налоговая инспекция праздновала победу, составляя акт о неприменении контрольно-кассовой машины. Какому из трех силовых китов достанется халат, нашпигованный героином? Флорку уводили под руки двое в штатском, но впереди и сзади шествовали с «кипарисами» бойцы ОМОНа.

Ведомственные игры…

В распоротой кобуре пистолет не держался. Размышляя над тем, куда его запихнуть, Токмаков почувствовал взгляд краснорожего америкоса.

– Пока Карел Бредли жив, – сказал тот о себе почему-то в третьем лице, – он не забудет вашего героического поступка. Вы спасли мне жизнь! От имени уполномочившего меня… гм… американского народа… позвольте… позвольте вот – эти часы.

И американец вдруг сдернул с руки массивный браслет, протянул его Токмакову:

– Спасибо! Не отказывайтесь, пожалуйста! Это будет дипломатический скандал – ведь у нас теперь стратегическое сотрудничество!

Токмаков поморщился: только дипломатического скандала ему не хватало для полного комплекта неприятностей. Но и в долгу оставаться было не в его правилах. С сожалением он снял с руки свой хронограф «Полет». Часы были памятные, их вручил ему Сергей Борисович Ксенофонтов, внук первого секретаря коллегии ВЧК, соратник Дзержинского.

Токмаков протянул часы америкосу:

– Не привык быть в долгу. Живите по московскому времени.

Смешно, но американец обрадовался как ребенок:

– О-о! Супер! Может быть, вам чем-то помочь? Ну, вы понимаете, маленькое одолжение, которое останется между нами…

Токмаков поднял глаза. Бредли ему определенно не нравился. Такое было ощущение, словно встречал его где-то раньше, причем эта встреча обоим не доставила радости.

– Да, есть такое маленькое одолжение, – сказал Токмаков, – которое вы можете мне оказать. Садитесь в самолет и летите себе к едрене фене! В смысле в Америку. Но при этом держите дочь за руку, чтобы она снова не вляпалась в какое-нибудь дерьмо!

Пистолет Токмакова решил положить во внутренний карман пиджака. На случай, если кто-нибудь решит снова потыкать в него заостренными предметами. Предчувствие подсказывало Вадиму, что охочие до таких дел пацаны могут отыскаться в городе Саратове.

Интуиция обманула капитана только в одном. Это был не пацан, это была девчонка. Одна из тех вчерашних «белоснежек». На выходе из гостиницы она всучила Вадиму скульптурную группу «Мы красные кавалеристы», удивительным образом напоминавшую картинку с упаковки печений «Вагон вилз».

Не сумев отбиться, Токмаков прижал к груди скульптурную группу. При этом Чапаев больно уколол его своей острой сабелькой. Видимо, дала знать о себе классовая ненависть. Как-никак, Токмаков был сторожевым псом капиталистического государства!

3. Курс – фактория!

Спустя четверть часа после того, как прозрачные створки дверей гостиницы «Саратов» сомкнулись за последним американским гостем, на шахматный пол вестибюля выкатился моющий пылесос «Вакс». Человеку свойственно захламлять обжитые им территории. Так и блицпартия между наркодельцами и правоохранительными органами в лице ФСБ, Госнаркоконтроля и неожиданно сделавшей ход конем налоговой инспекции оставила после себя немало мусора. Разорванные полиэтиленовые мешки и рассыпанные веером ценники из сувенирного киоска, несколько окурков и форменного образца пуговица, матрешка, раздавленная тяжелым ботинком.

Матрешка была единственной жертвой операции. В остальном обошлось без стрельбы и крови, хотя мощный «Вакс» и с ней бы справился. В качестве трофеев милиции достались Нукер и его заточка, а налоговой инспекции – Флора вместе со всем содержимым ее ларька. Это без особого труда сумели выяснить люди Ноздри, крутившиеся в вестибюле рядом с операми, и незаметные в поднявшейся суматохе.

Дальше для Ноздри и Чуя, терпеливо дождавшихся конца хипежа, начиналась область догадок и предложений.

Про налоговую инспекцию Ноздря знал, что там не бьют. То есть Флорка их не вломит. Да и вообще отмазка у нее железная. Она приобрела халат у кустарей и знать не знаешь, что зашито в его подкладке. Поступила же летом в Саратовские пекарни партия мака из Казахстана, где мак был смешан с маковой соломкой. (Про эту партию дури, отправленную конкурентами, Ноздря сам раструбил через местных щелкоперов.)

Нукер тоже был надежен. Хотя люди слышали, как старший душман [82] сказал ментам, которые паковали Нукера в луноход:

– По пути выверните его налицо [83] . Пока не скажет, кто его послал, в контору не возвращайтесь. А дорогу выберите подлиннее.

Подобное напутствие означало, что Ноздря и Чуй должны выбрать дорогу покороче. Короткую дорогу к тому или тем, кто их кинул под танк, сорвав многосоттысячную сделку в «зелени». Поскольку дело касалось не только денег, но и авторитета подельников, их торговой марки «made in Чуй», они решили лично во всем разобраться.

Одна наколка у Ноздри была – фактория [84] . Ночной клуб «Клозет». Место сбыта наркотиков – точка пересечения многих интересов. Если хозяин фактории не деревянный пояс [85] , то не откажется помочь. А если откажется… Что же, Ноздря давно мечтал опробовать на ком-нибудь свой невиданный кишевник [86] .

С такими планами наркодельцы спустились из кафетерия на черные и белые клетки холла, начисто отмытые импортной техникой. Здесь к ним тут же подтянулись пешки – бойцы Чуя.

Нет, партия еще не закончилась, просто Ноздря и Чуй находились в цейтноте. Но следующий ход – он был за ними!

Глава восьмая

Меж двух остаться наголо [87]

1. «Ах, мой милый Августин!..»

Кто рано встает, – тому Бог подает. Артур Николаевич Стреляный, он же конфиденциальный источник Крученый, а в криминальных кругах – Перо, привыкнув жить двойной, тройной жизнью, и к этому постулату подходил с двойной меркой.

Поднимался он всегда не позже семи, с полчаса работал в тренажерном зале, где была, в частности, ростовая мишень для метания ножей, затем плотно завтракал шкворчащей яичницей с салом, запивая ее холодным пивом, – идеальное сочетание для усмирения похмельного синдрома, если таковой имел место. Затем следовал зеленый чай с горстью инжира или фиников и… не менее крепкий и сладкий сон часов до одиннадцати.

Таким образом Крученый выкраивал себе два утра. Основательно занявшись в последние год-два своим здоровьем, он надеялся прожить и две жизни – не фигурально, а в самой что ни есть натуре. Тем более, новый препарат «Виагра» позволял надеяться, что вторая жизнь, после семидесяти, тоже не окажется слишком пресной.

Пока что «Виагра» ему не требовалась.

Будил Крученого не пошлый будильник, не суперсовременный программируемый музыкальный центр. Нет, просыпался Артур Николаевич, как и сейчас, под мелодичный звон старинных карманных часов, чей четвертной репетир вызванивал жалостливую мелодию «Ах, мой милый Августин…»

Нежные звуки доносились будто не из-под золотой крышки часов, а из волшебного далека, сказочной страны, где дома с черепичными крышами укутаны мягким снегом, в камине горит ручной огонь, и пестрая кошка, приносящая счастье, мурлычет и…

– Да здесь у тебя Ташкент [88] , – вдруг услышал Артур Николаевич голос, ни в коей мере не сочетавшийся с мелодией репетира, лаской льняных простынь и тихим посапыванием уткнувшейся ему в плечо девушки.

Зато прекрасно гармонировал он, этот низкий, с блатной хрипотцой, голос с представшей глазам хозяина ночного клуба «Клозет» картиной. В роскошной его спальне на специально охраняемом третьем этаже каким-то непонятным образом оказались четверо бандитов. Двое с медными лицами истуканов держали наготове оружие – пистолет с глушаком и чеченский автомат «Борз». Третий, тоже меднолицый, но в дорогом пальто из верблюжьей шерсти, расположился в любимом кресле Крученого, закурив сигарету из золотого портсигара.

«Щенок верблюжий», – охарактеризовал его Крученый, сразу сбрасывая со счета.

Но тот, что начал и продолжал базар, обладатель хриплого голоса, перебитого носа и выколотых на пальцах перстней, – тот один стоил троих. Синие перстни татуировки маскировались золотыми «гайками», вместо черного лагерного ватника на нем была кожаная куртка на меху, но, несмотря на это, ошибиться было невозможно – ее величество Зона собственной персоной пожаловала с визитом в удобно выстроенный мир Артура Николаевича.

«Этого гасить первым», – тут же решил Крученый про себя, прикидывая, что двое меднолицых стрелять без команды не станут, а ему этих двух-трех секунд хватит, чтобы выхватить из-под прикроватного ковра плоский пистолет ПСМ. Профессионалы не хранят оружие под подушкой… В чем уже убедились, кстати, медноликие истуканы.

Думая об этом, Артур Николаевич внимательно слушал хрипатого гостя и благословлял судьбу, что отказался от участия в операции с халатом из Акмолы. Появление незваных гостей было связано именно с ним. По характеру вопросов Крученый понял, что Иван Гайворонский провернул-таки дельце руками сотрудников своего отдела, один из которых недавно пришел из налоговой инспекции. И то, что у Ивана возникнут капитальные проблемы, стоит Артуру Николаевичу произнести сейчас его имя.

Жизнь Ивана Гайворонского висела на волоске. Тоненькой ниточке, перерезать которую ничего не стоило, причем не только Парке – богине Судьбы, но и простому смертному с псевдонимом Крученый.

Однако сдавать Ваню чуркам не входило в планы Артура Николаевича. Пусть еще поживет. Поживет и поделится «зеленью», которую срубил с америкоса за ошибки молодости его страшилки-дочери.

– Я не какой-нибудь узун кулак [89] , но за беспредел чужой идти под молотки не собираюсь, – щегольнул феней Артур Николаевич, медленно потянувшись за пачкой сигарет, лежавшей на том же прикроватном коврике: – На этой неделе действительно рыскал тут один волк [90] … Вы разрешите закурить? Ну спасибо, а то у меня все оборвалось, когда стволы увидел. Все же непривычно мирному-то человеку…

– Не тарахти, – жестко оборвал его Ноздря. – Знаю, какой ты мирный, ментяра! Говори, что за волк, откуда? Он, что ли, дал наколку на гонца?

– Он из Питера, здоровый такой, в натуре волчара. Шухер пролетел, будто в своей питерской конторе большой шишкарь… И контора круче некуда – финансовая разведка…

– Выходит, местные по его указке работают? – негромко сказал Ноздря, повернувшись к Чую. – Как думаешь?

По правде говоря, думать Чую было трудновато. Не потому, что пять минут назад на его глазах жестоко вырубили двух охранников, и, скорее всего, такая же участь ожидала хозяина клуба. Нет, отвлекала его мысли испуганная мордашка, выглядывавшая из-за плеча индюка. По многочисленным косичкам Чуй узнал девчонку, устроившую потрясный сеанс в тот вечер, когда они были в этом кабаке.

Артур Николаевич, перехватив алчущий взгляд молодого бандита, поспешил ответить за него:

– Так оно и есть, ведь Питер сейчас, в натуре, столица, самой Москвой питерцы вертят. Я вам семерки не плету [91] .

– И как зовут того волчару? – спросил Ноздря, уверовавший, что вышел на след. С утра пораньше он нахватался под завязку моли [92] , и сейчас мир представал необычайно четким, резким. Набушмаченый фраер [93] в натуре не плетет кружева – говорит, как на правилке.

– Тумаков… Кулаков, – перечислял Артур Николаевич, который действительно не мог вспомнить фамилию того опера, что приходил с Гайворонским. Сердце, сжатое словно бы рукой в холодной резиновой перчатке, постепенно отпускало. Теплело в груди, согретой надеждой, что и на этот раз – пронесет.

Не тут-то было!

– Ты нам «Поле чудес» не прокручивай, – легко снялся с места загоревшийся на девчонку Чуй. – Узнаешь все конкретно, до макового зернышка, вот тогда… А чтобы быстрей шевелился, мы твою ляльку у себя подержим. Ну-ка, орлы!

«Орлы» – меднолицые бойцы – не заставили повторять дважды, мгновенно выдернув девушку из постели, только розовые пятки мелькнули в воздухе.

Ноздря, всегда переходивший под кайфом на жаргон, одобрительно прищелкнул языком:

– Изенбровая бикса [94] ! Замотать ее в ковер. А ты, козел, помни: вставишь нам очки [95] , век маруху не увидешь.

Неожиданно Артур Николаевич вспомнил, как зовут девушку, делившую с ним постель, и которой придется, возможно, разделить с ним смерть – прямо здесь и сейчас. Ведь Крученый знал: в перестрелках пули часто достаются совсем не претендующим на это людям – зевакам, случайным прохожим. В том же, что заявившихся к нему зверей надо уделать вчистую, Крученый не сомневался ни секунды. За чужаков с него не спросят, возникшую угрозу надо немедленно устранять. Когда пришельцы станут остывать на ковре, в который они собрались замотать Хлою, Артур Николаевич подумает, что делать с трупами.

– Не позорьте девчонку… зачем в ковер, если шуба в шкафу, она и так с вами пойдет, – захныкал Крученый, прикинувшись ни на что не пригодным стоптанным валенком, и добился успеха.

На голые плечи Хлои бандиты накинули меховое пальто, одновременно спрятав стволы под кожаные куртки, не спеша двинулись к выходу. При этом Чуй по-хозяйски шарил под шубкой Хлои, а Ноздря, ухмыляясь, ждал своей очереди.

Глядя им вслед, Крученый медленно продвигал ладонь под ковер, нащупывая рукоятку пистолета. Легкий, игрушечный с виду ПСМ в умелых руках превращался в серьезное оружие, даром что калибр меньше, чем даже у «мелкашки». Просто надо помнить железное, незыблемое правило: каждую цель поражать двумя пулями, и все будет в порядке.

Восемь в обойме, один в стволе – у Крученого было девять патронов. Ну, повеселимся! Это не беззащитных зверушек бить в лесу. Стрелять бандосов – благородное занятие!

Ладонь была сухой – Крученый не волновался. Последним – удачно! – шел тот самый бандит, которого он первым наметил к ликвидации. Меньше чем за секунду две остроконечные пули одна за другой вопьются в его квадратный затылок. Потом четыре подряд негромких выстрела ПСМ сольются в один – и азиатские бойцы рухнут вслед за хозяином.

Молокососа в верблюжьем пальто Крученый решил оставить напоследок. Он не сомневался в себе и своем оружии – на пяти метрах промаха не даст. Глубоко вздохнул и коротким движением взвел курок, одновременно выключая предохранитель – еще одно преимущество ПСМ.

В другое время Ноздря, замыкавший отступление, возможно, и не услышал бы нежного, как хруст отмычки в замке, металлического щелчка за спиной. Но только не теперь. Чувства, обостренные кокаином, послали в мозг сигнал тревоги. Обернувшись, Ноздря выхватил из-под куртки тонкое кольцо и молниеносным движением набросил его на шею Крученого.

Негромкий хлопок малокалиберного пистолета поглотил свист в воздухе стального кольца, но другого выстрела не последовало. Артур Николаевич, стоявший на корточках, медленно опустил ПСМ на ковер. Каждым волоском и каждой своей клеточкой он ощущал смертельный холод стали. Холод кольца, ловко наброшенного на его шею. Карабинчиком был пристегнут к кольцу нейлоновый шнур, конец которого находился в руках бандита. Достаточно тому дернуть порезче – и голова Крученого окажется срезанной, словно кочан капусты: внутренний край стального кольца был заточен до бритвенной остроты!

Артур Николаевич слышал про подобное оружие, но в его обширной коллекции такого не было. И вот сподобился увидеть… Идиотские мысли мелькали в голове – неужели последние? Кислотой жгла досада, что успел сделать единственный выстрел – и тот не достиг цели.

Во всяком случае, все четверо бандосов, целые и невредимые, снова окружали его.

– Ну что, меж двух остался наголо? [96] – с издевкой спросил Ноздря, слегка поддернув шнур, и кольцо впилось в шею Крученого. – Мы думали, что дядя сарай [97] , а дядя и по фене петрит, и несчастье [98] заныкал. Не лох, значит. А раз такое дело, вот новая цена твоей марухи: к ночи поближе ты нам волка, который из Питера, подведешь под стволы. Сам подведешь! Сечешь поляну, нашпигованный [99] ?

Артур Николаевич, боясь пошевелиться, выдавил:

– Да.

Пореза он не чувствовал, но шее было тепло и липко от крови.

– Отзвонишься! – подвел итог переговорам на высшем уровне Ноздря. Он уже несколько минут с опаской поглядывал на захваченную девушку, на ее бледневшее на глазах лицо. Подхватил под руку и буквально выволок за дверь.

Вниз по лестнице Хлою уже тащили бронзоволицые бойцы: пуля калибра 5.45, выпущенная Артуром Николаевичем, тихо, как-то очень обыденно и незаметно оборвала ее жизнь. По ступеням волочились тридцать четыре заплетенные косички. Тридцать пятую Крученый не успел доплести до конца, и ее растрепавшийся хвостик выполнял роль метелки…

Когда дверь спальни захлопнулась за бандитами, Артур Николаевич долго не мог придти в себя. Прошлепал босыми ногами в кабинет, по дороге набирая номер мобильного телефона Ивана Гайворонского, упал в кресло у бара, не глядя плеснул из первой попавшейся бутылки.

Разговор с Иваном не заладился с первой же минуты. Оно и понятно: провернув такую операцию, Гайворонский нервничал.

– Я и предлагаю тебе расслабиться, – миролюбиво говорил Артур Николаевич. – Попаримся, водочки попьем, девчонки массажик заделают классный. Только обязательно прихвати своего дружка из Питера. У меня для него особый подарок будет, да и тебе кое-что присоветую.

Совет Гайворонскому был нужен больше водки, массажа и всех девочек, вместе взятых. Хороший совет, практический – как тихо-мирно вернуть героин хозяевам, не поссорившись в хлам с Госнаркоконтролем.

– Я-то буду обязательно, но как с Вадимом – не скажу. Самостоятельный мужик, уважаю.

– Намекни, что я подарю ему «Попрыгунью», – сказал Крученый, отыскав взглядом шпагу на стене.

– Ни фига себе! – удивился Гайворонский даже в своем непростом положении. – За что подкумку [100] такой слам [101] ?

– По фене в крытке [102] станешь ботать [103] ! – заорал, вдруг сорвавшись, Крученый, и замолотил кулаком по столу…

Обнаруженная спустя несколько минут пропажа золотых часов с репетиром не улучшила настроения Артура Николаевича. В его ушах звучала щемящая мелодия «Ах, мой милый Августин, все прошло, все!», странным образом перекликавшаяся с последними событиями. Поэтому неудивительно, что он не заметил пятнышек крови на лестничных ступенях, по которым сбегал с настроением настучать охранникам по их безмозглым кочанам.

Но и такого маленького удовольствия его лишили меднолицые бойцы Ноздри, выполнившие эту операцию немного раньше. И намного качественнее.

2. Путешествие на луну

Закоченевший труп Хлои – девушки с тридцатью пятью косичками – утопили в Байстрюковском озере. Не заметенный снегом лед казался черным, но был на самом деле прозрачным, и сквозь него было видно, как погружается в заснувшую воду обнаженное белое тело.

И после смерти Хлое не было покоя. Чтобы труп никогда не всплыл, «шестерки» бандитов проделали с телом несколько варварских операций.

– Жалко, богатый товар пропал! – стукнул в лед каблуком Чуй, гонявший льдинку по краю проруби. – Спортсменка, комсомолка, артистка!

– Просто центровая блядь, – хмуро заметил Ноздря, пребывавший в отходняке, и способный в этом состоянии вспомнить прошлое и ударом бритвы рассечь человеку горло за один косой взгляд. – Сейчас двигаем ко второй такой же. Только ты на нее не западай.

– Почему это? – удивился Чуй.

– Пусть сначала прометет за нас хвостом [104] .

– Ну а после?

– Как карта ляжет. Может, после она на луне [105] окажется.

Луна – полная, словно перезрелая красотка, еще бледная в свете дня, – как раз поднималась над курчавым от инея лесом.

Чуй посмотрел на луну и сказал:

– Не понял.

На льду пригородного озера Чуй давал дуба в своем пижонском пальто, не предназначенном для боевых действий в составе организованной бандитской группы. Но мысль о потерянных деньгах придавала злобы, от которой холодело под ложечкой. Таким образом, температура внешняя и внутренняя выравнивались, способствуя кислотно-щелочному балансу.

Ноздря был упакован более подходяще. Ему не сквозило. В отличие от Чуя, он знал, что надо делать, и еще надеялся вернуть конфискованную цветными дурь.

– Чего ты не сечешь? – переспросил он компаньона, чей цвет лица явственно напоминал сливу, перекликаясь с его же сизо-лиловым галстуком. Такую двухмастную гаврилку могли сочинить только пидоры. Не зря и назывался такой стиль, по словам Чуя, «пи-колор».

– Да про эту, мать ее, луну.

– И мы туда когда-нибудь да вспрыгнем, – философски заметил Ноздря, вдруг подумавший, что пора ему ремонтироваться по 5-му номеру [106] , как советует Ноздря – старинный его подельник, сам прошедший через это. – Я к тому, что телку мы пошлем не передком подмахивать, а на мокрый грант [107] . Схлопочет муху, и прощай навеки.

При этом оба невольно посмотрели вниз. Подо льдом, последний раз мелькнув, в непроглядную стынь и вечность кануло тело стриптизерши, «вспрыгнувшей на Луну».

Джип «Монтерей» встретил бандитов теплом хорошо прогретого салона. На переднем сиденье деловой Скотч, надев нитяные перчатки, крепил глушитель к стволу ТТ. Это был «тип 88», дешевая китайская модель, которую не жалко скинуть после дела. Данный конкретный экземпляр уже окупил себя, отработав вчера по начальнику службы безопасности Стена-банка. Сегодня «китаец» имеет все шансы установить рекорд рентабельности…

Скотч действовал осторожно, чтобы не стереть отпечатки пальцев Людмилы Стерлиговой. Он уже все знал об этой женщине: адрес, место работы, элитный детский сад, именуемый пансионом, где шестилетний Кирилл доламывал очередную дорогую игрушку. Бабенка не сорвется с крючка!

Скотч невольно обернулся к окну джипа, бросив взгляд на Байстрюковское озеро. Труп уже достиг дна. Летом здесь проходят фестивали туристической песни, на берегу горят костры и не протолкаться от таких же дурех, которые не дружат с головой.

– Двигаем отсюда, чего ждать! – нервно сказал Чуй.

Мощный «Монтерей» развернулся, ломая прибрежный кустарник. Ноздря, кивая на луну, косо плывущую в окне джипа, повторил запавшую в голову мысль:

– Все там будем.

– Где? – не понял на этот раз Скотч.

– На Луне. Все когда-нибудь мы там пересечемся.

Скотч ухмыльнулся:

– А, ты в этом смысле… Ну, конечно.

– Хорош железом хвастаться [108] , – перебил Ноздря. – Погнали! Мы должны забрать скорпиона [109] раньше, чем телка щекотнется [110] .

– Успеем, – заверил Скотч, пряча в тайник под сиденье пистолет с уже присоединенным глушителем. Потом на это просто могло не найтись времени.

3. Город, которого нет

Об увольнении ей сообщила Кайеркан – с каменным лицом и злорадным огоньком в глазах:

– Положенные по КЗОТу две недели можешь не отрабатывать. Мы их оплатим просто так, и прямо сейчас. Прощайте, госпожа Стерлигова! Надеюсь больше с вами никогда не встречаться!

– Взаимно, – ответила Людмила, выпрямив спину. Блондинкам идет черное. Вот и сегодня она была в черной полупрозрачной водолазке, плотно облегавшей грудь. Вещица пришла к ней из секонд-хенда, удивительно ладная и ловкая, и на одной из вечеринок подвыпившая Кан-Кан хотела даже купить ее у Людмилы. На каковое предложение подчиненная легкомысленно заявила, что дело не в свитере, а в том, что под ним.

Теперь Кан-Кан припомнила ей и ту вечеринку, и роман с Безверхим – короткий и безрадостный, но все же имевший место и принесший больше, чем она сможет заработать за оставшуюся жизнь… Может быть, обратиться сейчас к нему?

– Про Юрика теперь забудь, – тут же отреагировала Кан-Кан, про которую говорили, будто она читает мысли по колебанию ресниц. – У него своих проблем выше головы… если у Всадника Без Головы такое возможно.

При этих словах Кайеркан усмехнулась:

– Видишь, у меня информация поставлена четко! Знаю, что это ты придумала мне прозвище Кан-Кан. Спасибо, кстати, очень остроумно, и Юрику понравилось.

– Надеюсь, ему пока не осточертел и сам танец в твоем исполнении! – хлопнула дверью Людмила, отрезая пути к отступлению. Вслед на быстрых крыльях ненависти летел пронзительный голос Кан-Кан:

– Все лучше, чем крутить сиськами перед сворой кобелей в паршивой забегаловке! Вон, блядь ты этакая! Чтоб ноги твоей… И пропуск сдай сейчас же!

Пропуск Людмила не сдала – со Всадником Без Головы надо бы поговорить. Мужик слабый, разнюнится, даст денег на Кирюху… И они вместе уедут в Ленинград!

На лифте Людмила спустилась в подвал, своим ключом открыла железную дверь тира. Сказать по правде, она здесь провела немало хороших минут. В стрельбе по силуэтам ей нравились стремительность и сосредоточенность. Они как будто плохо сочетаются, но Людмила обожала не сочетаемые вещи. В моде такой стиль называется «Виноградная гроздь».

Вот и характер у Людмилы Стерлиговой был такой: отовсюду как бы нащипано по ягодке.

В пустом тире отчетливо постукивали каблуки сапожек. Не задерживаясь на рубеже открытия огня, Людмила прошла к заднику, обшитому толстыми сосновыми досками. За одной из них – третьей от пола, и поэтому почти не исклеванной пулями, был тайничок…

Из тира Людмила Стерлигова уходила с заметно потяжелевшей сумочкой. Узкий ремешок надавливал ей плечо, но это было приятная тяжесть, успокаивающая.

За проходной «Волжской твердыни» на женщину набросился ветер. Со всей пролетарской ненавистью он прилетал со стороны памятника героям-чапаевцам, своими острыми сабельками покрошивших тысячи оппонентов передовой теории марксизма-ленинизма. Одна Анка-пулеметчица как отличилась в боях за светлое будущее: на многие десятки лет выкосила огромную брешь в рядах злейшего врага победившего пролетариата – русского народа.

Людмила посмотрела на смутный силуэт тачанки, и на секунду ей почудилось, что это она – за пулеметом. Она, готовая с одинаковой страстью грешить и молиться, отплясывать на залитом ярчайшим светом подиуме и стрелять по силуэтам.

…– А Кирилла забрал ваш сотрудник.

– Что, какой сотрудник? – не поняла Людмила, сердце сжалось от нехорошего предчувствия. – Как вы могли!.. Как вы могли отдать моего сына незнакомым людям!

– Успокойтесь, мамаша, – вышла на крик директриса – подтянутая дама старой советской закалки. – Никто вашего мальчика, кстати, хулиганившего сегодня больше обычного, никому не отдавал. За ребенком подъехал интеллигентный мужчина из вашего банка, и Кирилл сам попросился у него посидеть за рулем. Машина на нашей стоянке, так что паника совершенно ни к чему!

Садик был крутой, элитный, с бассейном и собственной автостоянкой, не садик – «Колледж для детей младшего возраста».

Людмила побежала к серебристому джипу «Монтерей», действительно, мирно стоявшему на площадке. И снова ей сделалось не по себе. В банке, насколько она помнила, ни у кого такой игрушки не имелось. Да и с чего кто-нибудь вдруг решил бы озаботиться проблемами операционистки, к тому же уволенной?

Но рядом с «Монтереем» маячил силуэт охранника, и Людмила сбавила шаг. Может быть, это Вадим? В финансовой разведке есть джипы – все же это не самая бедная организация.

Сплошь тонированные стекла четырехколесного монстра вернули подозрения. А что, если?.. Да нет, не может быть! Убили Костомарова и пытались изнасиловать ее на лестнице грязные ублюдки, черная рвань…

Дверца джипа гостеприимно распахнулась навстречу Людмиле. На нее дохнуло сухим теплом и запахом парфюма «Хуго Босс». Кирилл действительно сидел за рулем на коленях хорошо одетого мужчины, воодушевленно напевая ставшую любимой песенку:

– Нинка как картинка с фраером плывет! Дай мне, Керя, финку, я пойду вперед!.. А, мама, смотри, эти дяди разрешили мне порулить!

Два других «дяди», расположившиеся на заднем сиденье, не внушали Людмиле доверия. И правильно, потому что в руках одного из них, с поломанными борцовскими ушами, вдруг зловеще блеснуло тонкое стальное кольцо.

– Ты у нас пацан клевый, верные песни поешь, мы и мамке твоей дадим порулить, – сказал он, прибавив потише, обращаясь уже только к Людмиле: – Порулить, и еще кое-чего для нас сделать. Потому что… Видишь колечко? Игра у меня такая есть любимая: набросить его на шейку, да дернуть. Сильно не требуется, внутри колечко заточено – головки слетают только так. Ну так что, будешь петь наши песни?

– Буду, – мертвым голосом сказала Людмила.

– Тогда садись.

Перед капотом джипа поднялся полосатый шлагбаум. Дорога была свободна. Людмила вспомнила о своем недавнем намерении развести Безверхого на деньги и уехать с Киркой в Ленинград.

Не выйдет! Такого города больше нет на карте.

Глава девятая

Санитар леса

1. Дьявол означает клеветник

Фотография Костомарова в милицейской форме и с черным уголком траурной ленты встречала на этаже сотрудников Стена-банка, как сам начальник службы безопасности не гнушался иной раз проконтролировать явку на работу личного состава.

– Хороший человек был покойничек, – услышал Вадим Токмаков внятный голос за спиной, – но зверь…

Обернулся. Ветхая старушенция, однако, из тех, что еще проскрипят сотню лет, выволакивала на лестничную площадку мешок с мусором, бывший с нее ростом.

– Давайте помогу, – предложил Вадим.

– Не шебутись, милок, тулупчик новый замараешь. Я привычная.

– А что значит: «хороший человек, но зверь»? – кивнул Токмаков на фотографию Костомарова.

– Да то и значит, что с подчиненных людей взыскивал строго, как Бог и велит, не спускал промашки-то. А как же? Хороший человек – не значит, что добренький. С наших людишек три шкуры надо драть, тогда вот и будет толк. Да и с остальных тоже, особливо с черных-то, с тараканов этих, прости Господи. Ведь они его и порешили, сердешного-то…

Токмаков вышел на лестничную площадку вслед за старухой. Не зря коварные шпионы всех времен и народов со страстью обхаживали представительниц уважаемой профессии, время от времени находя с их помощью то секретные планы линии Мажино, то чертежи какой-нибудь «Длинной Берты».

В советское же время, когда всякий труд был почетен, но мало находилось охотников претворять сей лозунг на практике, уборщица вообще была первым человеком. На сто «итээров» приходилась всего одна.

– Откуда вы знаете, что его черные убрали? – спросил Вадим.

Старуха подняла на него глаза. Когда-то, видимо, они были карими, сейчас – чайно-болотными, но пронзительность взгляда осталась:

– Свыше это мне приходит, не знаю откель. Спасибо за помощь, мил человек.

– Так я же вроде не так, чтоб очень, – сказал Токмаков, подумав, что туманной этой фразой легко выразить итоги его работы в Саратове в целом. Вроде бы вышел на крупную сделку наркомафии, но операция сложилась криво. Ладно, не его это была епархия. Но и по своей – все пока что хуже некуда. Деньги по «алюминиевому» контракту пришли в Стена-банк, вроде как подтверждая легитимность сделки и право ФСО получить из бюджета возмещение НДС. Эти 50 миллионов долларов, которые питерским операм не удалось тормознуть на счетах ФСО, оказались вроде падающей с неба звезды: только что была и – нету!

В связи с этими обстоятельствами улетучивалась и судебная перспектива начатого Жанной Милициной уголовного дела. Последние зацепки – марка алюминия и диск, найденный в кармане убитого Костомарова, который Токмаков отдал в расшифровку. Но здесь все было смутно, как говорится – бабушка надвое сказала.

Между тем бабушка-уборщица, словно действительно была ясновидящей, проскрипела, как сверчок, из-за мешка с мусором:

– А ты не сомневайся, мил человек. Душа твоя ко мне повернулась, а это дорогого стоит. Береги душу-то, вижу, что много на нее охотников разных, так и кружат, окаянные. И ангел падший – он тоже всегда рядом, ждет момента, чтобы ее уловить. Ты его не слушай. Дьявол означает клеветник.

Токмаков невольно обернулся, но охотники за его душой, если и на самом деле таковые имелись, предпочитали держаться в тени. Пропала и сама пророчица, вознесясь в лифте на следующий этаж. Остался только мешок с мусором, прислоненный к стене, да фотография Костомарова с траурным крепом.

Куривший в сторонке охранник аккуратно загасил сигарету о край урны:

– Баба Клепа трепаться не будет. Знает, что говорит. На вашем месте я бы прислушался… господин Токмаков.

Обращение «господин» с трудом далось раскормленному парню, бывшему ровесником Вадима. Но не «товарищем» же ему называть мента!

А приличествующее случаю обращение «сударь» навеки кануло в битвах за светлое будущее. Рожденное же в этих битвах казенное «гражданин» не случайно ассоциируется с зоной («гражданин начальник») и хвостами магазинных очередей («Гражданин в очках и шляпе, вас здесь не стояло!» На что гражданин, разворачивая газету «Правда», гордо ответствовал: «Меня стояло здесь всегда!»).

Н-да… Оптимистические приколы подзабытого времени. Токмаков попытался на мгновение представить свою недавнюю пассию Машу Груздеву с номером на ладошке в очереди за югославскими сапогами и – не смог. Зато новая знакомая Людмила Стерлигова в дружную атмосферу очереди вписывалась легко: в ее характере коллективистское начало было сильнее.

Подумав о Людмиле, Токмаков ощутил двойное беспокойство. Во-первых, черт знает, что могло произойти с утра с достойной представительницей банковских кругов Саратова, к тому же матерью-одиночкой. Во-вторых, а возможно, и во-первых – Вадим ощущал звенящую пустоту в голове и сосущую – под ложечкой, что было у него верными признаками либо гриппа, либо очередной влюбленности.

По чести говоря, Токмаков предпочел бы грипп. Ждать осталось недолго. К вечеру симптомы определятся окончательно. Если не заложит нос, это будет означать, что организм капитана поражен инфекцией, действующей сокрушительнее, чем вирус гонконгского и даже птичьего гриппа.

Предпринятые Токмаковым поиски Людмилы Стерлиговой не принесли желаемого результата. Ни в департаменте коротношений, ни в архиве, ни в кафетерии на девятом этаже даже не пахло ее духами. Острожные расспросы тоже не увенчались успехом. Определенно что-то могла бы прояснить всезнающая Каеркан, несколько раз мелькнувшая в коридоре. Прискорбно, что Токмакову в ответ ей нечего было бы сказать: вернуть банку кредит, взятый наркодельцами, теперь определенно не выйдет.

Домашний телефон Людмилы тоже не отвечал. Длинные гудки окончательно испортили настроение. Улететь из Саратова, не попрощавшись с Дочкой, было бы верхом невежливости. Впрочем, вежливость здесь ни при чем. Вадим с прискорбием сознавал, что слишком близко подпустил к себе эту женщину, чтоб ей провалиться!

И ему – вместе с ней! Токмаков вспомнил о подвале. Да, тир – уютное местечко для любящих сердец. Надо обязательно наведаться туда перед уходом.

Напарника Вадим обнаружил за экраном монитора. Неутомимый Непейвода пытался что-то еще выудить из компьютерной сети Стена-банка.

Неожиданный итог секретной утренней операции силовых монстров Саратова его не сильно удивил:

– Надеюсь, ты не мечтал разом одолеть всю международную наркомафию? Утешься достигнутым, мой друг. Представь, с какими рожами сейчас эта мафия соображает, кто их так красиво вломил.

– Моя рожа едва ли лучше, – самокритично признал Вадим Токмаков. – Потому что в данный момент я мучительно соображаю, кто же нас-то вломил. И тоже, заметь, красиво.

– В смысле?

– Да инспекция налоговая… Я уже поинтересовался: не было у них по плану этой проверки! Один наш с тобой коллега дал наводочку и обещал прикрытие.

– Гайворонский? – не отрываясь от экрана, спросил Непейвода.

– Нет. Но один молодой оперок из его отдела.

– Вот у него и спроси, какого хрена именно сегодня он намылился проверять ларьки чужими ручками? – резонно посоветовал Непейвода. – Возможно, у Гайворонского неважно с показателями, и он решил таким образом лакирнуть статистику… Вот сволочь!

– И ты так считаешь?

– Что я считаю? – пробормотал Непейвода, не переставая щелкать клавишами компьютера. – Я не понимаю, почему не открывается этот сволочной файл! Ведь только вчера было все нормально…

– Послушай, ты еще не знаешь, что было на диске Костомарова, который я передал Фефелову?

– А почему я это должен знать? Спросишь у самого Андрея. Он, кстати, передал, что генерал Калужный ждет нас у себя в Главном управлении в четыре часа. Это, понимаешь, приказ, а не приглашение.

Токмаков посмотрел на свои новые часы. Игрушка была красивая, но – чужая, а точность хода еще предстояло проверить.

– Чего тут не понять. Облажались мы здесь не по-детски. Ну а ты как утро провел? Накопал что-нибудь на заводе?

– Я же бывший мент, – ответил Непейвода. – А кто видел, чтобы мент уходил откуда-то с пустыми руками? На совещании доложу.

– Спасибо, хоть ты утешил.

– Насколько я успел заметить, утешать тебя здесь есть кому, – ухмыльнулся Непейвода и сказал вслед Токмакову: – Машина будет ждать без четверти на площадке у банка!

Вадим Токмаков озадаченно потер скрипнувший свежеотросшей щетиной подбородок. Нехорошо получилось у него с Людмилой. Пожалуй, он действительно оформит ее как конфиденциальный источник, чтобы с полным основанием помогать, если у Стерлиговой возникнут заморочки с местным уголовным розыском.

2. Обменявшись взглядом с волком

Кабина лифта достигла первого этажа.

Ярмарка дешевого ширпотреба, развернутая в гардеробе, не поражала обилием покупателей. По мере приближения Токмакова, чье инкогнито было теперь расшифровано, торговцы судорожно запихивали товар в здоровенные мешки.

– Не применение контрольно-кассовой машины при расчетах с покупателями, – сказал Токмаков, подойдя к знакомой круглолицей брюнетке, – влечет за собой штраф в 500 минимальных размеров оплаты труда.

– Это вы всем говорите вместо приветствия? – спросила подруга Людмилы Стерлиговой. За ее спиной с грохотом упал очередной честный коммерсант, зацепившись на бегу за ножку складного алюминиевого столика.

– А чего еще ждать от нас, волков позорных? – пошутил Токмаков, сразу поняв по глазам брюнетки с импортным загаром, что та не разделяет его юмора.

Зато у нее наготове была своя мрачная шутка:

– Действительно. Мы, челноки, народ одели, а вы, менты, нас обули.

Токмаков исподлобья наблюдал, как пространство вокруг него стремительно очищалось от торгующего элемента. Уже не первый раз его олицетворяли с властью, причем законодательной и исполнительной в одном лице. Сюда бы этих упитанно-гладких, с козлиными бороденками и «гамбургской» щетиной, вершителей судеб – левых и правых, «яблочников» и «медведей»! Сюда – в брань и грязь торговых рядов, в море паленой водки и фальшивых медикаментов, окунуть с головой в гущу того народа, о благе которого они якобы пекутся!

Но вместо этого волну всенародной «любви» принимают такие, как он, Вадим Токмаков, до гроба преданные этой стране и этому государству.

– У вас опять нехорошие глаза, – сказала круглоликая брюнетка.

Брюнеточка была не первая, кто отмечал его тяжелый взгляд, но Токмаков почему-то обиделся:

– Зрение – единица, косоглазия нет, я проверял.

– Не в этом дело. Вас в детстве никто сильно не испугал?

– Наоборот, это меня почему-то боялись.

– Значит, все верно, – пробормотала брюнетка, листая какую-то затрепанную книженцию. И окончательно все запутала, пояснив: – В детстве вы с кем-то поменялись душой. С кем-то не из людского круга.

– Ага, с инопланетянином, – решил не вдаваться в дискуссию Вадим. Хотя тут же вспомнил встречу с волком.

…Наверное, тот зверь был последним из волчьего рода, кто рискнул доживать свой век так близко от людского племени. Маленький поселок на Карельском перешейке, где в 70-е годы был расквартирован разведбат [111] одного из соединений Ленинградского военного округа, находился меньше, чем в пятидесяти километрах от Питера. Мать, после гибели отца долго не решавшаяся оставить их двухкомнатную квартиру в военном городке, часто брала Вадима в лес.

Лес начинался прямо за домом, и в те годы был еще щедр на грибы-ягоды. Особенно любил Вадим один малинник за болотом, пересыхавшем только в августе. Там и состоялась их встреча глаза в глаза: старого волка с невылинявшей летней шерстью и шестилетнего пацана с деревянным автоматом за спиной.

Волк и мальчик были одного роста. Мудрый зверь долго глядел в глаза человеческого детеныша. Вадим забыл о времени, о том, кто он, зачем пришел в малинник, и очнулся только у подъезда ДОСа [112] . Мать накинулась было с упреками, но Вадим так посмотрел на нее, что слова замерзли на губах у бедной женщины.

С тех пор Вадим никогда не плутал: выходил из леса там же, где зашел. Рядом с ним незримо ступал на пружинистых лапах старый волк.

Теперь, став опером, Токмаков считал себя санитаром леса. Как волк выбраковывает в первую очередь больных животных, так и Вадим поступал. Ведь воровать у государства, перегонять ворованное в офшоры, не платить налоги – тяжелая социальная болезнь, которую нельзя запускать.

Правда, больными обычно считают тех, кто налоги платит…

Но знать все эти подробности круглолицей брюнетке, мнившей себя экстрасенсом, было вовсе ни к чему…

– Нам Питер глаза повытер, – дореволюционной пословицей завершил Вадим дискуссию о своем нехорошем взгляде.

– Людмила велела отдать вам это, – сказала брюнетка, доставая из-под прилавка перевязанный золотистым шнурком пакетик. – Она знала, что вы будете ее искать.

– Откуда? – не удержался Вадим, принимая сверток – легкий, почти невесомый.

– Наверное, успела хорошо изучить.

Вадим машинально кивнул головой. Глаза брюнетки – темно-карие, глубокие – смотрели на него испытующе. С каким-то странным интересом.

– Как она выглядела? – уточнил Вадим, отводя взгляд. – Взволнованной, усталой, испуганной?

Собеседница на минуту задумалась, решая для себя какую-то дилемму, и, видимо, решила сказать правду:

– Она выглядела… Трудно это передать. Раньше я только один раз ее такой помню. Да, тогда она решила больше не стрелять. А было это точнехонько накануне первенства Поволжья, где Стерлиговой были обеспечены золотая медаль и место в сборной России. Отказалась от всего, хотя я тоже ее просила.

– Ваша просьба имела особое значение?

– Да. Безусловно.

– Почему? Расскажите, я Людмиле желаю только добра.

– Хорошо. И не только расскажу, но и покажу, чтобы не думали, будто я подругу выгораживаю. Только перебирайтесь ко мне, отойдем в сторонку, а то больно много желающих понабежит.

Пожав плечами, Токмаков перемахнул через гардеробную стойку.

Забравшись в «чащу» китайских пуховиков, где ее никто не мог увидеть, кроме Вадима, брюнетка сняла кожаную куртку. Ладную фигурку плотно обтягивал розовый свитерок и белая юбка. Впрочем, с юбкой, не успел Токмаков и глазом моргнуть, челночница рассталась в одно мгновение.

– Мне придется снять колготки. Вас, надеюсь, не смутит?

– Данный предмет туалета у меня уже во где! – провел Токмаков по горлу ребром ладони, вспомнив эпопею с людмилиными колготками. – Не волнуйтесь, я морально устойчивый.

– Вот и проверим, – стрельнула черным глазом брюнетка, одновременно избавляясь от колготок. – Извините, я забыла предупредить, что мы с Людмилой не носим нижнего белья…

Прямо сказать, извинение немного запоздало. Во рту у Токмакова пересохло. Сговорились они тут, что ли, искушать оперсостав, эти чертовы нудистки-операционистки-челночницы?

– Видите? – как ни в чем ни бывало повернулась брюнетка боком.

Вадим кивнул. Тонкий белесый шрам, словно от удара хлыстом, выделялся на бедре. Он уверился в импортном происхождении ее загара, одновременно почувствовав близость некой тайны, роковой истории, в которые Людмила Стерлигова впутывалась с редкими мастерством и талантом.

– В больнице я сказала, будто напоролась на гвоздь, и они сделали вид, что поверили. Хотя на самом деле это след от пули. От ее пули.

– Стерлиговой?

– Да. Прошла по касательной, но кровищи было много. Случайный выстрел, простая неосторожность во время тренировки – я стояла рядом на огневом рубеже. А пистолет у Люды всегда был с очень легким спуском. Шнеллер, слышал о таком?

– Опасная штука, – подтвердил Токмаков, изо всех сил делая вид, что его интересует только шрам брюнеточки, но никак не темный треугольничек внизу ее живота. аккуратно подстриженный и подбритый по последнему слову интимного парикмахерского искусства. – Так вот в чем дело! Людмила, наверное, связала выстрел с видом крови, испугалась, и уже не могла больше…

– Да, – брюнетка сказала почему-то шепотом, и чтобы лучше слышать, Токмаков подошел ближе. – Она это связала в своей голове. Выстрел, толчок отдачи, запах пороха и кровь. Только она …нет, не испугалась! Совсем наоборот!

– Наоборот? Что наоборот?

– Ей это понравилось, даже очень. Понравилось нести боль легким движением пальца. Боль и смерть… Поэтому она и бросила стрельбу. У нее были такие же глаза, как сейчас у тебя. Глаза волка на охоте, понимаешь, морально устойчивый?

Токмаков кивнул головой – ошалело, потому что недостреленная подруга Людмилы Стерлиговой уже стаскивала через голову свой розовый свитер. В следующее мгновение она накинула свитер Токмакову на шею:

– И сегодня она была такой же, как тогда, волчицей… Ненавижу ее!

– Она не сказала, куда пошла? – спросил Токмаков тем же хриплым свистящим шепотом, пытаясь избавиться от розового свитера, душившего как петля, и от розововатого тумана, качавшегося перед глазами и кружившего голову. Последней связной мыслью была та, что эти девушки отлично дополняют друг друга. Людмила – рослая блондинка, «челночница» – невысокая брюнетка, обе аппетитные, как свежеиспеченные оладушки.

– Послушай… – сказал он брюнетке, не зная, что сказать, и даже как обратиться. Ведь она не назвала своего имени.

Впрочем, оно и не понадобилось…

Токмаков вышел на гранитные ступени «Волжской твердыни», жадно вдохнув холодный влажноватый воздух. Голова уже не кружилась, но была легкой, как пустая бутылка. Да, и этот день в Саратове не поскупился на впечатления. С некоторой тревогой Вадим подумал, что день далеко не кончился, и крепче сжал в кармане тулупчика легкий маленький пакетик – прощальный, он боялся, подарок Людмилы Стерлиговой.

3. Работа по контракту

Джип с бандитами и Людмилой Стерлиговой остановился на заснеженном волжском берегу. Отсюда город казался царством Снежной королевы. И Людмила была как замороженная. Около часа назад ее разлучили с Кирюхой. Выдернули из машины и увезли куда-то.

Над ухом она услышала голос с жесткими безапелляционными интонациями, который – странно! – успокаивал ее:

– Только не надо падать в обморок. Этим вы не поможете своему сыну.

Это был голос человека, который командовал на лестничной площадке, где расстреляли Костомарова. Голос того самого палача в черной шапочке-маске!

– Мы все о вас знаем, вы не только красивая, но и сильная женщина.

На сей раз палач был без маски. Маской казалось его малоподвижное лицо, склонившееся к Людмиле:

– От вас потребуется всего несколько метких выстрелов. После этого мы отвозим вас домой – к сыну. Обычная работа по контракту.

Людмила слышала о психологическом комплексе заложника, когда заложник проникается доверием к террористам. Голос обволакивал сознание некой защитной аурой. Действительно, обычная работа: парочка выстрелов, и…

– А почем я знаю, что вы меня не обманете?

– Потому что вы имеете дело с серьезными людьми, госпожа Стерлигова, – продолжал убаюкивать решительный голос. – Мы с вами коллеги, я тоже немножечко стреляю, и знаю, как важно иметь спокойные нервы. Ваш сын уже сейчас дома у бабушки. Конечно, с ними вместе наш человек. Он просто уйдет, когда вы сделаете работу, – и все.

– Это действительно будет все?

– Конечно. Вы сами позвоните на квартиру по мобильному телефону. Думаю, можно это сделать и сейчас. Вот, набирайте номер…

Как по мановению волшебной палочки в салоне джипа сделалось светло. Крупные пальцы Людмилы с длинными ногтями с трудом попадали на миниатюрные клавиши смартфона.

Сначала ответил грубый мужской голос, потом в трубке прорезался фальцет Кирилла:

– Мама, мама, а у этого дяди настоящая финка! Такая здоровенная! Он дал мне ее поиграть. Ты скоро приедешь?

– Чуть позднее, сынок. Чуть позднее…

И – длинные гудки в прижатой к уху мембране.

– Убедились?

– Спасибо, – сказала Людмила, действительно благодарная этому человеку с неподвижным, но в целом приятным лицом. Словно угадав мысли, он напряг лицевые мускулы, сложив губы в подобие улыбки:

– Друзья называют меня Скотч. А мы с вами обязательно станем друзьями, правда?

– Правда, – согласилась Людмила, безвольно разжав пальцы.

Ловко подхватив выскользнувший из ее рук смартфон, Скотч тыльной стороной ладони ударил женщину по губам:

– Еще раз повторяю, оставьте бабьи штучки для домохозяек! Работа и только работа! Вашим оружием станет пистолет «Тула-Токарев». Грубая машинка, но для разовых акций то, что надо. Пристрелян по центру, впрочем, дистанция там небольшая, всего метров пятнадцать-двадцать. Из дверей выйдет человек в светлой дубленке. Вы постараетесь завершить работу первым выстрелом, потому что он тоже вооружен и тоже профессионален.

– А если первым… не получится? – спросила Людмила хриплым голосом.

– Все у вас выйдет наилучшим образом, – успокоил Скотч. – Я нашел в библиотеке старые газеты с отчетами о ваших выступлениях. Вы не всегда успевали по пятому силуэту, а здесь будет всего один.

Сидевший впереди рядом с водителем человек вдруг негромко хлопнул ладонью по обшитому кожей сиденью. Ее отягощали несколько массивных перстней. Не оборачиваясь, он сказал:

– Пусть валит всех, кто будет рядом.

Людмила почувствовала, как сжались, стараясь занимать меньше места, сидевшие по бокам бандиты. Если уж они испугались…

Только Скотч, помещавшийся на откидном сиденье, остался по-прежнему невозмутим и даже возразил:

– Это уже другие условия. Я бы пересмотрел наш контракт. Еще пятнадцать процентов плюс!

– Не, ну ты совсем оборзел! – взвился Чуй. – Ведь она будет валить, а не ты!

– Не гоношись, – буркнул Ноздря. – Серьезный человек нам на встречу пошел, без задатка работает…

– Ни хрена себе, а десятка «зеленых», которую я ему передал вчера! Это что, спрашивается, а?

– Это было на оперативные расходы, – пояснил Скотч тем же ровным голосом. – Так вы соглашаетесь?

– По рукам! – кивнул с переднего кресла Ноздря. – Пятнадцать плюс.

Скотч повернулся к Людмиле, он не оставлял свою нарочитую вежливость, будто речь шла об обычном деле, вроде банковского перевода:

– Вы слышали, стрелять придется, как привыкли – по пяти силуэтам. Больше вряд ли будет. В обойме восемь патронов, и девятый добавим в ствол.

Здоровенный кулак обладателя пригоршни перстней милостиво разжался, словно одобряя это решение.

Скотч снова взял инициативу в свои руки:

– У меня профессиональный интерес. Длинные ногти не мешают при стрельбе?

– Не знаю, – честно ответила Людмила. – Я подстригала ногти коротко, когда занималась стрельбой.

– Возможно, и сейчас есть смысл заняться вашим маникюром применительно к условиям контракта? – хитроумно поставил вопрос Скотч, протягивая столь же затейливый швейцарский нож со складными ножницами.

– Благодарю, у меня в сумочке есть клиппер. Привыкла к кусачкам, мне так ловчее.

– Что же… Работать лучше с привычным инструментом. Кстати, спуск пистолета с коротким ходом – шептало, видимо, подточено.

– Как раз то, к чему я привыкла. У моего пистолета такой же.

Скотч, открывший было дверь, задержался в салоне. Прикусив губу, распухшую от удара этого джентльмена, Людмила быстро поправилась:

– …был такой же.

– Тем лучше, – произнес Скотч, бросив испытующий взгляд на женщину. Обойдя джип, он открыл переднюю дверцу, прикрывая корпусом вышедшего из машины Ноздрю. Функции телохранителя не входили в условия контракта, но сумма была такой, что стоило посуетиться. Во всяком случае – обозначить старание.

После Саратовского турне Скотч планировал купить в пригороде Таллина старое войсковое стрельбище, чтобы открыть там стрелковый клуб. Как любая цивилизованная страна, Эстония разрешает своим гражданам свободно покупать боевое оружие. Но где из него пострелять, кроме тиров Кайтселите, где унылая дисциплина и казенные стволы? Вот тут и поможет свободным эстам клуб «Вольный стрелок».

Приятные размышления Скотча прервал резкий голос Ноздри. Облом с передачей наркотиков, неожиданная накладка с девчонкой из «Клозета», сделали его женоненавистником.

– Эта телка в самом деле умеет делать что-то, кроме минета? – раздраженно проскрипел Ноздря.

– Стерлигова действительно была хорошей пистолетчицей. Ее прочили в сборную России, – поделился Скотч наскоро добытой информацией.

– Что же помешало? – неожиданно проявил интерес Ноздря.

– Что помешало Стерлиговой войти в сборную России? – повторил Скотч вопрос, мучивший и его тоже. Скотч не верил, как можно просто так выпустить из рук птицу удачи. Но ответил честно: – Я не знаю. Не у кого было спросить. Вдруг прекратила ездить на соревнования, и – все.

– Вдруг только дети родятся, – сплюнул Ноздря на замерзший в прожилках льда, асфальт набережной. Однако не дал себе труда обеспокоиться. Он платит деньги Скотчу. Скотч знает свое дело. Так о чем базар?

Хотя… Нет, никому нельзя верить до конца!

– Слушай меня! – сказал он на ухо Скотчу, перегнувшись через сиденье. – Когда подъедем, ты выйдешь из джипа и подстрахуешь телку. Понял? Ты понял?!

С губ Ноздри летела слюна. Скотч незаметно вытер щеку платком. Издержки производства. Приходилось терпеть.

Тем более, что валить предстояло человека, которого он и так собирался убрать, вернувшись в Питер.

За деньги – и очень хорошие деньги – сделать это будет вдвойне приятно.

4. От «господина» до «гражданина» один шаг

Кабинет генерала Калужного в Главном управлении по Поволжью являл собой как бы причудливую помесь бульдога с левреткой. Последнюю – собачонку несерьезной комнатной породы – представляло неимоверное количество бесполезных сувениров, которые бизнесмены дарят генералам по праздникам, а генералы затем передаривают друг другу в дни рождений.

Поскольку Калужный был генералом федерального масштаба, полки шкафов, журнальные столики буквально ломились от вазочек, корабликов, компасов, песочных и иных часов, глобусов и – местный колорит – самолетиков.

От «бульдога» же в кабинете были матерый сейф доисторических времен с приклеенным на дверце плакатом того же периода: «Осторожно, враг подслушивает!», стенд «Из истории расследования финансовых афер и экономических преступлений» и длинный черный стол для заседаний с рядом таких же черных неудобных стульев, напоминавших орудия пыток.

Как раз на них гостеприимно и кивнул генерал Калужный, предлагая питерцам чай в толстых стаканах с мельхиоровыми подстаканниками. Он медлил с началом совещания, расспрашивая то о громкой операции в гостинице – генералу уже отзвонились из всех силовых ведомств, то о репертуаре питерской филармонии. Виктор Тихонович, как понял Токмаков, вообще был меломаном, особенно западая на вокал, и в частности, на местную знаменитость Елизавету Заболоцкую.

Все это показалось Токмакову подозрительным – и чай, и рассуждения о колоратурном сопрано, а в особенности чрезмерная улыбчивость генерала. Пусть большинство из улыбочек имело конкретный адрес – Жанна Милицина – Токмаков не мог поверить в искренность бывшего чекиста.

И был прав на все сто! Потому что, поулыбавшись Жанне Феликсовне, выглядевшей сегодня не столь неприступной, генерал открыл совещание неприятным известием. Диск Костомарова, переданный Андреем Фефеловым в оперативно-технический отдел, был с сюрпризом. При первой же попытке открыть – стерся начисто, выбросив на экран монитора картинку: фотографию рушащегося торгового центра в Нью-Йорке. А скопировать файл компьютерщик не успел…

Токмаков опустил голову. Ну, вот и все, еще одна ниточка оборвалась!

Глядя на убитое лицо Вадима, генерал Калужный выбрался из-за стола, сел напротив:

– Не все так скверно, Токмаков! Я уже отзвонил моему другу в ФАПСИ. Ты эту славную контору знаешь. Не успеешь подумать о чем-нибудь таком, как они уже срисуют биотоки мозга и расшифруют, куда ты спрятал заначку от жены!

– Слава богу, что я холостой! – вставил свои пять копеек неугомонный Андрей Фефелов, так же присутствовавший на совещании. – Правда, у меня вся зарплата как заначка. Не успеешь ахнуть, уже накрылась медным тазом как тот диск!

– Фефелов! – прибавил громкости генерал. – Не перебивать! Так вот, о заначке… Тьфу, черт, о ФАПСИ! У них есть одно подразделение, которое… Ну, в общем, здесь все свои, могу сказать… которое контролирует и записывает все интернетсообщения в Рунете. Соответственно, у них есть банк данных, и по моему запросу они в этот банк заглянут уже сегодня.

– Если у нас будет официальный ответ Федерального агентства правительственной связи, – встрепенулась Жанна Милицина, – это упрочит позиции следствия.

Генерал-лейтенант Калужный обнял ладную фигурку следователя далеко не отеческим взглядом:

– Ого-го! Еще как! Обязательно упрочит, ведь я, дорогая Жанночка, распорядился направить ответ в два адреса – мне и к вам в Питерское управление.

Токмаков не разделял оптимизма генерала. Даже если из нескольких миллионов сообщений «фапсишники» вычленят нужное, оно наверняка окажется зашифрованным. Пройдет, черт знает сколько времени, пока оставшиеся на скудном государственном довольствии компьютерщики сломают пароль, а ФСО тем временем подаст заявление на возмещение НДС.

Однако Токмаков забыл, что было и неудивительно после приключения в гардеробе, о маленькой трудовой победе Виктора Непейводы. Тот провел утро на Саратовском алюминиевом заводе в приятной беседе с коммерческим директором Идрисом Хапшоковым. Для начала Непейвода остановился на деятельности «дочек» завода – «Технохима» и «Спецлабприбора», явно подпадающей под статьи Международной конвенции об ограничении оборота веществ и оборудования для наркопроизводства. Возразить Хапшокову было нечего – все документы были скреплены его подписью.

Добившись взаимопонимания по первому вопросу, Непейвода перешел ко второму – об отгруженном алюминии марки А6N. И тут бесценной оказалась лекция Рябенькотелятко о роли присадок в производстве различных марок алюминия, прочитанная им земляку Непейводе в ближайшем кафе за проходной завода. За стопкой «Горилки с перцем» выяснилось, что в третьем – четвертом квартале прошлого года и первом квартале этого САЗ алюминий марки А6N не производил и не отгружал.

– Опуская не имеющие к делу подробности, – скромно сказал Непейвода, – докладываю вам, товарищ генерал, и вам, уважаемые коллеги, что господин Хапшоков…

– … гражданин! – поправил генерал Калужный суровым прокурорским голосом, а Токмаков подумал, что в России от «господина» до «гражданина» всего один маленький шажок.

– Да, извините, товарищ генерал! Конечно, гражданин Хапшоков подтвердил, что предъявленный на Балтийской таможне сертификат качества и веса № 117, мягко говоря, не отражал действительности, – сказал Непейвода.

Громкий звук поцелуя, которым Жанна Милицина наградила удачливого опера, заставил Токмакова вздрогнуть. Если подобная форма поощрения приживется в их оперативно-следственной бригаде, то он, пожалуй, пожалуй…

– Нам пора возвращаться в Питер, товарищ генерал, – сказал Токмаков. – Имея показания Хапшокова, я смогу прижать подставного директора ФСО и выйти на настоящего «папу».

– Лучше на «маму», – подмигнул неисправимый Фефелов.

В коридоре Милицина спросила:

– Вы куда опять спешите, Токмаков? Если мы завтра улетаем, то должны посидеть с коллегами для укрепления взаимопонимания.

– У меня на этот вечер приглашение.

– Я заметила, что вы всегда отрываетесь от коллектива, – услышал Токмаков вслед. Но не обернулся. В этом городе у него слишком оригинально складывались отношения с женщинами.

Но в любом случае – билет уже заказан дежурным по Главному управлению – завтра утром серебристый лайнер унесет его подальше от здешних нудисток-операционисток-стриптизерш вкупе с «челночницами» в благодатную промозглость Петербурга. Более полезную для его здоровья, чем здешние мороз и солнце.

Токмаков сбежал вниз по широкой лестнице Главного управления, на гранитных ступенях жадно вдохнул холодный влажноватый воздух. Голова уже не кружилась, но была легкой, как пустая бутылка. Да, и этот день в Саратове не поскупился на впечатления. С некоторой тревогой Вадим подумал, что день далеко не кончился, и приглашение Ивана Гайворонского может оказаться вроде табакерки, из которой выскочит чертик.

А вот и его джип. Приоткрыв дверцу, Гайворонский призывно махнул рукой. Вадиму показалось, что с момента эпохальной утренней операции по проверке ларьков в гостинице «Саратов», у Ивана тяжелее набрякли мешки под глазами:

– Неважно выглядишь, старик.

– Да и ты тоже. Поэтому поедем в баньку, отогреем старые кости.

– Ладушки, – сказал Вадим, забираясь в теплое нутро джипа. Где еще поговорить с коллегой по душам, как не в бане?

Прожигая фарами надвигающиеся сумерки, джип с операми отъехал от Главного управления.

Глава десятая

Смерть сильнее смерти

1. Время утрат

По молчаливому обоюдному согласию хозяин и гости от массажисток отказались в самом начале.

Вильнув куцыми халатиками, едва доходившими до середины бедер, три грации сферы интимных услуг молча покинули поле боя. При этом однако их подвижные филейные части зримо выражали недоумение и разочарование.

Само собой, боевым девчатам было глубоко наплевать на двух верзил, – одного рыжеватого, другого брюнета, похожих, будто отлитых в одной форме, – приглашенных в сауну шефом. Гости уходят и приходят, а хозяин – Артур Николаевич Стреляный – остается. Именно потенциальная надежда в кои-то веки залучить шефа придавала походке массажисток экспрессию и выразительность: вдруг клюнет в последний момент? Вдруг вернет, и тогда у одной из них будет гипотетическая возможность занять место грудастой выскочки с сотней косичек, с кем так носился в последнее время папик Артур.

Знай «массажистки», что недавняя победительница конкурса «Мисс бюст» со вспоротой брюшиной покоится на дне Байстрюковского озера, они бы пулей вылетели из помещения, вихрем промчались по улице Куйбышева, вводя прохожих в искушение столь завлекательным зрелищем… А может быть, и нет. Никто не верит в болезни и смерть, пока беда не постучит в ворота. Особенно из молодых. А они были молоды, чертовски молоды, эти красотки, за которыми тихо закрылась дверь.

Артур Николаевич равнодушно проводил глазами личный состав, приписанный к сауне. Внешне Стреляный не изменился за прошедшие дни, только радость ушла из глаз. Как дверь захлопнулась, – возможно, навсегда.

Впервые не сумел постоять за себя, когда его, беспомощного, вытащили из кровати на позор и поругание узкоглазые чурки.

Кайф сломался, везение кончилось. Как бумажный змей, он болтался теперь на ниточке, конец которой был в руках бандосов.

По большому счету, дело было даже не в девчонке с полусотней косичек, на которой Стреляный уже мысленно поставил крест. Дело было в нем самом. Стреляный понял, что стареет. Что для него наступило время утрат.

Именно так он, кстати, мотивировал Вадиму Токмакову свое неожиданное решение подарить ему шпагу:

– Я отдаю вам «Попрыгунью», потому что вы понимаете толк в оружии, а мне нужно привыкать к грядущим потерям.

Вадим, привычно насторожившись, – что стоит за неожиданным подарком, какая просьба за ним воспоследует? – кивнул на Гайворонского:

– С Иваном вы знакомы дольше, вместе работали…

– Иван здесь живет, под боком, и я могу передумать, пожалеть… А вы завтра улетаете.

– Питер от Саратова тоже недалеко.

– Нет, это только так кажется, – возразил Артур Николаевич. Задрапированный в простыню, лысый, маленький, но с резкими чертами лица, он чем-то смахивал на римского сенатора. – Только кажется, будто два часа лета – рядом. На самом деле это все равно, что на другой планете, потому что там у вас, в столицах, совсем другая жизнь.

Из-под тоги римского сенатора сокровенно блеснула сталью «Попрыгунья»:

– Берите и владейте.

– Спасибо…

– «Спасибо» не отделаетесь. С вас – любая монетка, дорогой Вадим. Поскольку холодное оружие дарить нельзя, будем считать, что вы эту шпагу у меня купили, – сказал Стреляный, невольно опустив глаза. Чтобы они его не выдали. Владеть «Попрыгуньей» питерскому оперу придется недолго. С наркомафией, чей девиз: «Смерть сильнее смерти», шутки не проходят.

Токмаков, на котором не было ничего, кроме такой же простыни, как и на Стреляном, смущенно развел руками:

– С монеткой, как видите, сейчас тоже напряженка.

– Ничего, мы же вернемся в комнату отдыха. А пока смело оставляйте «Попрыгунью», здесь у нас все под контролем, и – вперед! Нас ждет тепло, пар. Бассейн. Пользуйтесь всем этим, пока можете! Ведь впереди у каждого – вечный холод и могильный мрак.

Последние слова прозвучали с такой пугающей убедительностью, будто Стреляный уже заглянул туда, где мрак и холод, то есть вперед, по его словам. Несмотря на внешний вид римского сенатора, Артур Николаевич, вероятно, не знал известного изречения римского стоика Сенека, что смерть не впереди у нас, а за плечами – соответственно количеству прожитых лет.

Но сейчас не время было вступать в философские споры.

Вадим с маху воткнул клинок в деревянный пол. Рукоятка шпаги с полукруглым набалдашником для «раушинг-наркоза» еще долго вибрировала, словно «Попрыгунья» укоризненно покачивала головой.

2. Беда и ненависть – в одном ряду

В салоне джипа царил полусумрак и светились огоньки четырех сигарет.

От одного из своих любовников Людмила Стерлигова как-то услышала, что оружие притягивает ненависть, словно магнит стрелку компаса. Автомат, пистолет, нож, любая стреляющая, режущая железяка соответственным образом моделируют психо-энергетические поля биологических объектов. Поэтому не зря уголовники именуют все оружие общим словом «беда». Беда и ненависть – в одном ряду.

Сидя в серебристом джипе «Монтерей» между двумя бандитами, Людмила отрешенно думала, что эта теория прекрасно подтверждается коротким периодом существования СССР. На протяжении всей истории эта страна накапливала и накапливала оружие, обращая против себя ненависть соседей, тоже громоздивших горы смертоносного железа.

Да и начиналась советская социалистическая эпоха с массированного применения оружия – в основном против гражданского населения. От пушки броненосного крейсера «Аврора» до наганов цареубийц в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге.

В тире Людмиле приходилось стрелять из нагана. Это был отлично сбалансированный револьвер, в отличие от пришедшего ему на смену ТТ. Она бы никогда не выбрала этот пистолет, впрочем, все равно превосходивший современный ПМ по боевым качествам. Но была уверена, что не промахнется даже из него. Джип стоял в темном переулке, а метрах в двадцати – наискосок через улицу Вишневского – была та самая дверь, откуда выйдет человек в тулупчике, как в Саратове по-старинке именовали дубленки.

Внезапная догадка поразила Людмилу. Она вспомнила, как в воскресенье ходила в музей с Киркой и Вадимом. Кирилл капризничал и, как обычно, ревнуя ко всем мужикам, нарочно испачкал дубленку Токмакова мороженым. Она еще сама затирала пятно.

Красное пятно на светлой дубленке, очень похожее на кровь. А что, если?..

Людмила невольно вздрогнула.

– У мадам затекли прекрасные ножки? – раздался слева тонкий голос молодого казаха по кличке Чуй.

Среди троицы бандитов в джипе он был самым противным. Не потому, что лез с руками, а из-за этой слащавой вежливости. Хан, сидевший за рулем, по крайней мере держал рот на замке. Справа от Хана на переднем сиденье высилась гора мяса, именуемая Ноздрей. Он был здесь главным, он угостил Людмилу сигаретой, и он сейчас оборвал молодого:

– Не мельтеши, попугай! Твой номер сейчас шестой. Мадам… Слова какие знает! Она теперь козырная дама. Прихлопнет валета, тогда и сговаривайтесь.

– У нас с вами о другом договор! – подала голос Людмила. – Как только… ну…

– Как только ты уберешь подкумка, – пришел на помощь Ноздря, оборачиваясь, – Скотч сей момент звонит твоей мамаше. Цыганское слово – олово!

– А где он …ну, Скотч?

– До ветру пошел, – рассмеялся Ноздря.

«Цыганское слово» Ноздри действительно было «оловом», как он честно и предупреждал. На самом деле старуху и пацана Ноздря велел запереть в кладовке действительно до звонка Скотча, а потом – включить газ и зажечь только одну из четырех конфорок газовой плиты.

– Ты… это… не менжуйся. С пацаненком все нормально. А тебе еще и «зелени» отслюним. Я баб никогда не кидал!

На мгновение захотелось Людмиле поверить, будто все так и случается. А что такое жизнь незнакомого человека по сравнению с Киркой? Ничто, и никаких терзаний, никаких таких угрызений совести она не испытает. Наверняка тот человек, как они говорят, подкумок, сам по уши замазан в дерьме, тоже был с бандитами заодно. Жальче убить собаку, но…

Но Людмила не зря прошла школу Костоправа, не устававшего повторять, что честным бандит бывает только в одном случае, – когда он мертвый. Во всех остальных – жди подставы, разводки, подлянки. Поэтому всех членов ОПГ – организованных преступных группировок – организованным же порядком следует и уничтожать: в лагерях, газовых камерах и просто отстрелом на месте, не взирая на возраст и пол.

«Ну а если не можешь врага убить, – мудро учитывал Костоправ современные реалии, – сделай его своим другом!»

Голос Костоправа, подсевший от неумеренного курения, очень кстати прозвучал в ушах Людмилы. Сидевший рядом Чуй опять схватил ее за коленку. Но теперь вместо того, чтобы отпихнуть урода локтем, позволила его потной жаркой руке делать все, что заблагорассудится. Одновременно рука самой Людмилы расстегнула замок своей сумочки, так и висевший на перекинутом через плечо ремешке. Ее пальцы уже касались шершавого картона промасленной коробки…

Зоркий Хан заметил в зеркало шевеление на заднем сиденье и отрывисто что-то выкрикнул на своем языке.

Чуй отдернул руку, словно обжегшись:

– Э, постой, ты зачем в сумку лезешь?

Людмила замерла. Мгновенно пересохли губы, язык стал будто чужим, не слушался. Да и что она могла бы ответить бандитам?

В сумочке, которую никто из них и не удосужился проверить, лежала картонная коробка, прихваченная из тайника в тире. А в коробке этой находился смазанный, готовый к ведению огня спортивный пистолет Людмилы Стерлиговой с пятью патронами в обойме и рукояткой, аккуратно подогнанный по женской руке.

3. История стаи ворон

Границы человеческой подлости простираются в необозримые дали. Необозримые и практически неизмеримые, в чем подполковник милиции Стреляный, он же агент Крученый, он же владелец ночного клуба «Клозет» Артур Николаевич, не раз имел возможность убедиться на собственном примере. Еще не остыло место, которое занимала в его постели несчастная девчушка по кличке Бантик, а Стреляный уже подумывал кто заменит ее, свидетельницу унижения.

Более того, его совсем не тянуло заплетать чьи-то там косички. Ну не подлянка ли на самом деле? Зато ему, как это он и говорил Вадиму Токмакову, жаль стало подаренной «Попрыгуньи» – пусть даже владеть ею осталось заезжему оперу от силы час-полтора.

Чудесной метаморфозе, переходу от вселенской печали к умеренной грусти и далее к привычному осторожному оптимизму Артур Николаевич был обязан двум универсальным целительным средствам исконно русского происхождения – бане и водке. Разливая по третьей, самой что ни есть сладкой, – ибо между первыми двумя согласно совершенно секретному наставлению по оперативно-розыскной деятельности и пуля не должна пролететь, – Стреляный сказал:

– Водку пей и ешь чеснок – ничего не свалит с ног. Приятно на вас поглядеть, мужики! Когда-то и я был таким: по пятьсот грамм на каждый глаз, а после еще в засаду идешь, и как с гуся вода!

– Ну, ты и до сих пор еще тот гусь, – заметил Иван Гайворонский, не простивший бывшему начальнику отказ от участия в утренней операции с халатом из Акмолы. – Впрочем, за сказанное! Хотя в засады мы с Вадимом и не ходим. Мы с ним псы, если мерить по-ментовски.

Стреляный посмотрел на него с осуждением:

– Гусь, пес… Сравнения у вас какие-то лошковые, господин хороший! Как мне помнится, блатные всех сотрудников испокон века волками зовут. Я, положим, волчишко уже старый, а вы оба опера в самом соку, можно сказать – санитары каменных джунглей!

Выпить за санитаров каменных джунглей Токмаков отказаться не смог. Благословенный третий стопарь прошел по его измученной душе, словно Боженька босыми пятками. Но – хорошего помаленьку, твердо сказал себе Вадим Токмаков, иначе морда треснет, а ему уже завтра докладывать генералу Попову об итогах командировки в Саратов.

По «гамбургскому» счету, были они почти провальными. Но две ниточки все же оставались. Две ниточки тянулись из Саратова, а кончики могли отыскаться не только в Питере, но и в Москве…

Стреляный как будто угадал, о чем подумал Токмаков:

– А что нам скажет столичный гость? Не напрасно наведались в нашу, можно сказать, волжскую глухомань? Нарыли кое-что в этом Стена-банке?

– Ничего себе «глухомань»! – кивнул Вадим на сервированный в кабинете отдыха стол, где одной икры было три сорта. – Я так понял, что в XXI веке в Саратове будет столица России. Америкосы зря деньги на семинар не стали бы тратить. Не говорю уже о банно-прачечном обслуживании – здесь оно вообще на высоте!

– Простое русское гостеприимство, – скромно улыбнулся Стреляный, и тут же из-за плеча Токмакова выплыла кружка с шапкой пены.

На данном этапе банно-прачечного обслуживания гостеприимство осуществлял здоровенный, ростом с Вадима, и так же экономно подстриженный верзила. Это был новый телохранитель Стреляного. Телохранитель «ближнего круга», которого Артур Николаевич пригласил после утреннего инцидента. Петрушу порекомендовали авторитетные люди. Сегодня был его первый рабочий день, плавно перетекший в вечер.

В каждой руке Петруша держал по четыре кружки.

Токмаков позавидовал: ему удавалось держать всего три. Да и то в далекие курсантские времена. Теперь навык, скорее всего, был утрачен. Но зато уж одна-то кружка легла в ладонь как влитая.

Вадим продолжал развивать столичную тему:

– Честно говоря, в этом вопросе я бы поддержал американцев. Пусть бы каждый город по очереди побыл столицей лет на пять. Может, это и есть тот самый третий путь к возрождению России?

– За пять лет много не наворуешь, – со знанием дела заметил Стреляный. – Только люди во вкус войдут, как их от кормушки локтем отпихивать и новых голодранцев на кормление сажать. Опять начнем друг друга резать. Нет, пусть уж Москва на хлебном месте остается. Им там привычнее бюджетные бабки дербанить. Правильно, господин Токмаков?

Иван Гайворонский, весь день мучавшийся вопросом, как поаккуратнее вернуть заряженный наркотой халат его истинным владельцам, опередил Вадима:

– Все верно, Николаич, только делиться надо. Они должны делиться с нами. В смысле с регионами, иначе херня получается, забастовки там разные, акции протеста.

Запахнувшись простыней, Стреляный неожиданно остро глянул на Гайворонского поверх кружки с пивом:

– Делиться! Советовать мы все мастаки. А ты сам, к примеру, делиться собираешься? Нас ведь партия как учила? Подтверждать теорию практикой.

Гайворонский мгновенно понял, что речь идет о жирном куске, полученном от любвеобильного американского папаши Бредли. И хотя Стреляный отказался от участия в утренней операции, может быть, он поможет теперь – вернуть черным их проклятый халат?

– Я готов, – кивнул головой Иван, – на обычный комиссионный процент от сделки.

– Всего на двадцать пять? – презрительно усмехнулся Стреляный.

– Вообще-то я думал о пятнадцати процентах, но…

– Да твои проблемы, парень, тянут на все пятьдесят! И это, заметь, сегодня. А завтра…

Закурив, Вадим откинулся на отполированную спинку дубовой скамьи. Комната отдыха была стилизована под русскую избу – с печью, серпами, снопами, прялками. Все лучше, чем унитазный стиль основной площадки, только наводит на грустные мысли.

«Что есть веселие Руси?» «Веселие Руси есть пити!» «Что делается в России?» «Воруют…» Короче говоря: «Велика наша страна и обильна, а порядка в ней нету…»

Бессмертные сии постулаты пережили века, оставшись все также актуальными. Поэтому Вадим Токмаков не горел желанием слушать гнилой базар своих «собанщиков»:

– Мужики, ваши проценты от вас не уйдут! Предлагаю по последней, и – с вещами на выход. Мне тут надо еще один адресок посетить.

Но мужики сначала захотели все же окончательно прояснить вопрос со столицей России. И Вадим, как приехавший из Питера, а недавно к тому же побывавший в Москве, поведал символическую историю о стае кремлевских ворон.

Первым обратил на них внимание еще товарищ Сталин. Это было вскоре после войны. Вороны портили праздничный вид Кремля. К тому же один пейсатый и носатый ворон напоминал Бронштейна-Троцкого, а в стране велась непримиримая борьба с космополитизмом.

– Убрать! – прищурился Сталин на коменданта Кремля и дымившейся трубкой перекрестил стаю ворон.

Время было суровое, и на рассвете дружно клацнули затворы солдат комендантского взвода. Приговоренные к высшей мере социальной защиты вороны-космополиты градом посыпались с кремлевских стен. Уцелевшие взмыли в небо и, покружив над Спасской башней, – вернулись на привычные гнездовья!

Разумеется, подобная наглость не сошла бы воронам с рук, то есть крыльев. От поголовного истребления пернатых спасла лишь безвременная кончина великого вождя. На похоронах громче всех каркал один старый носатый ворон подозрительного космополитического облика.

Следующим недружелюбно посмотрел на кремлевских ворон, оторвавшись от разведения кукурузы за Полярным кругом, Никита Сергеевич Хрущев. Первый советский демократ, он не мог отдавать расстрельные приказы и призвал на помощь технический прогресс в лице Келдыша. Тот напряг своих физиков-лириков, и ультразвуковые пушки начали методично выдавливать стаю с насиженных кремлевских стен.

Но тут первый секретарь ЦК КПСС допустил капитальную ошибку. Пока он стучал по трибуне Организации объединенных наций снятым с ноги ботинком, корешился с американским фермером и выживал зловредных ворон, верные друзья из политбюро, испытанные марксисты-ленинцы решили убрать из Кремля самого Никиту Сергеевича. С его выдворением никто больше не обещал советскому народу халявной жизни при коммунизме. Зато кремлевская воронья стая получила временную передышку.

Леонид Ильич Брежнев взялся за ворон-диссидентов по-другому. Будучи не только генеральным секретарем и маршалом (чуток не дотянул до генералиссимуса), но и охотником, он выписал из Арабских эмиратов сведущих в соколиной охоте ловчих. Вот тут заслуженной кремлевской стае ворон и пришел бы конец, но… в схватке с костлявой пал сам четырежды Герой Советского Союза.

Горбачев с воронами не боролся, потому что последовательно боролся с Ельциным.

Ельцин с воронами не боролся, потому что последовательно боролся с Горбачевым, Хасбулатовым, Руцким, Зюгановым и экономическим кризисом.

Вороны живут долго. Та стая, непобедимая, как коррупция, и поныне обитает в Кремле, олицетворяя преемственность власти. Бороться с ней бессмысленно даже суперсовременными средствами, ибо на гнездовьях в Кремле ослабленную стаю мгновенно сменит новая – более сильная, хищная и организованная. Ведь за долгие годы совместного проживания с людьми пернатые, якобы, разбойницы превосходно усвоили их, людей, повадки.

– Такая вот, мужики, орнитологическая иллюстрация к вопросу о столице и власти, – подбил бабки Вадим Токмаков, – Москва столичный престол другим городам не уступит, потому что именно в ней обосновалась самая многочисленная и деятельная стая. Она же и будет решать, кому рулить в Кремле.

Хотя, кто знает? Москва, конечно, первый город, но и Питер не второй.

…У выхода Токмаков задержался, не сразу попав в рукава своего, а точнее, арестованного в счет недоимки полушубка. Договорились, что завтра утром Гайворонский заберет тулупчик в аэропорту.

– Петруша, – кивнул Артур Николаевич своему новому телохранителю, – помоги гостю, пожалуйста.

Вадим застегнул пуговицы. Петруша распахнул дверь, над которой тут же зажегся плафон. В ярком свете серебрились снежинки – совсем как в первое утро петербуржской оперативно-следственной бригады в этом городе, – напоминая волшебную сказку про Снежную королеву.

И Вадим Токмаков, в результате пива с водкой утративший здоровую подозрительность, не сильно бы удивился, вылети сейчас из переулка серебряные сани, запряженные лапландскими оленями. Тем более, что-то там действительно серебрилось, – в переулке напротив выхода из сауны.

4. Стрельба по силуэтам

Серебром в коротком переулке, тускло освещенном единственным фонарем, отблескивал джип «Монтерей».

– А вы, храбрецы, кусачек маникюрных испугались, – сказала Людмила Стерлигова, доставая из сумочки клиппер для ногтей.

– Чего это ты вдруг решила красоту наводить? – лениво поинтересовался Ноздря, не оборачиваясь. Жирные складки на его затылке расслабились. Ноздря потерял нюх, отбитый к ночи «коксом».

«Ты будешь вторым, толстяк. А первым – этот живчик за рулем, который пристраивался ко мне еще там, в парадняке, где убили Костомарова», – подумала Людмила, вслух сказав:

– Длинные ногти мешают стрелять.

Наверное, стрелять ногти действительно немного помешали бы. Зато с их помощью Людмила легко распутала узелок на коробке с пистолетом.

«Щёлк, щёлк», – вкривь и вкось кромсал клиппер длинные ногти недавней операционистки, заряженной на убийство. Ничего, ногти отрастут, а этим трем козлам уже будет не подняться…

Живчик по кличке Хан снова зашевелился. На этот раз его движение сопровождалось длиннопротяжным звуком передернутого автоматного затвора. Одновременно из состояния покоя вышла и гора мяса, именуемая Ноздрей. Оба подались к ветровому стеклу джипа, словно притянутые огоньком вспыхнувшего через проспект матового фонаря.

Плафон загорелся над дверью, до этого бывшей незаметной на фоне темного цоколя здания. Людмила давно угадала, что это тыльная сторона ночного клуба «Клозет». Веселое заведеньице, любого из посетителей которого Людмила Стерлигова, честно говоря, без колебаний отправила бы прохладиться в ад.

Почему-то ад, это неуютное местечко для разных педиков, представлялся ей в виде огромной морозильной камеры, как на мясокомбинате. Только там люди поменяются местами с животными. Двуногие будут висеть на крюках, четвероногие – осуществлять высшую справедливость за своих собратьев, которых людское племя пожирает в несметных количествах, в чьи шкуры без зазрения совести одевается.
Как, например, человек в белом полушубке, появившийся на пороге открытой двери под фонарем. Его силуэт был отчетлив, словно мишень в тире, и уже в следующую секунду Людмила поняла, что эта большая мишень ей прекрасно знакома…
Иван Гайворонский, нахлобучив шапку, шагнул к порогу открытой двери.

– «Постой, паровоз, не спешите колеса!» Ты уважение к гостю имеешь, или как? Пропусти вперед Вадима Евгеньевича, – сказал Стреляный, удержав Ивана за руку, и шепнул на ухо: – Мы с тобой по процентику еще не определились, забыл?

– Да нет вопросов, Николаич! – вполголоса отозвался заметно повеселевший Иван. – Пусть будет сорок, только помоги с черными по уму перетереть вопросец. Мне теперь на тот свет не катит. Я ж на пенсию из органов ухожу, а как говорил Скотч Печкин…

– …на пенсии жизнь только и начинается, – продолжил за него Артур Николаевич. – Кому как мне этого не знать, да… К тому же там, куда тебе не катит, нет ни баньки, ни водки, ни девочек.

– Вот, кстати бы, на посошок, – предложил Гайворонский. – Ты как, Вадим?

Токмаков, уже стоявший на пороге, обернулся. Порог как бы делил мир надвое. Слева – тепло и мягкий свет уютной прихожей, где стояли, образуя живописную группу, Иван Гайворонский, Артур Николаевич и чучело медведя с подносом в лапах. Из всей троицы именно к нему, бедолаге, Вадим испытывал наибольшую симпатию.

Двое же остальных… Закон был против них бессилен, в том смысле, что оба использовали его как хотели, в основном в извращенной форме. Оставалась надежда на Бога. А Бог, как известно всем, кто ходит по грани, по лезвию бритвы и острию ножа, Бог – он не фраер. Бог правду видит и воздает каждому по делам его: рано или поздно.

По правую руку Вадима Токмакова как раз и простирался суровый Божий мир с морозцем и ветром, набиравшими силу. Невидимые ниточки, по которым скользили с неба снежинки, теперь уже были натянуты косо к земле. Из доступных оперу радостей жизни у Токмакова оставалась единственная – мужественно идти навстречу ветру.

И, как подобает положительному герою, он уверенно шагнул за порог навстречу неблагоприятным метеорологическим условиям.

…Это было, как рукопожатие старого верного друга, – рукоятка пистолета удобно легла в ладонь Людмилы Стерлиговой.

Пока еще не видимый, пистолет тем не менее уже придавал уверенности. С ним Людмила сумела завоевать с полдюжины медалей на различных соревнованиях, а сейчас…

Ей вдруг захотелось громко сказать что-нибудь вроде «допрыгались, козлы!», как произносят это в американских боевиках, но жизнь не фильм – дубля не будет, и все здесь получается не по сценарию.

Кандидатом номер один на пулю был, по замыслу Людмилы, сидевший за рулем Хан. У него – автомат и отличная реакция, он наиболее опасен из всей троицы. Но вышло по-другому. Тот молодой, противный, что елозил рядом на сиденье, – он первым заметил пистолет, и первый выстрел тоже достался ему: в упор, в живот.

Чуй согнулся, захрипел, ткнувшись головой в переднее сиденье. Людмила поняла, что не успеет поднять руку с пистолетом, и выстрелила в Хана прямо через спинку кресла, непредвиденно израсходовав на это три патрона. В салоне джипа запахло порохом, как в тире после отстрела первой серии.

Знакомый, щекочущий нервы запах. Но Людмила еще не отстреляла свою серию. В обойме оставался пятый патрон. И последний силуэт – перед глазами.

Не только силуэт. Ноздря уже потянулся к ней своими ручищами, когда она нажала на спуск. Лицо Стерлиговой обожгли капли крови, как в том подъезде, где убили Костомарова, а потом и двух его собак.

Только на этот раз кровь была солонее – злая человеческая кровь.
Едко дымила поролоновая набивка сидений, опаленная выстрелами в упор.
…Добрые сказки заканчиваются с первыми выстрелами. Повернув голову на звук негромких хлопков, Вадим Токмаков успел заметить несколько вспышек, осветивших серебряный джип. Там, внутри, словно чиркнули пару раз спичкой, будто кто-то раскуривал трубку и все не мог раскурить. С трубками всегда бывает морока…

Отработанным жестом, в последнее время уже ставшим дурной привычкой, Вадим достал пистолет и отпрянул за дверь, мгновенно угодив в лапы бурого медведя. То есть набитого из него чучела.

– Ты чего? – ошалело спросил Гайворонский.

– Стреляют, – ответил Токмаков бессмертной репликой Саида.

– Кто?

Вопрос остался без ответа. Токмаков пожал плечами, Стреляный, который мог бы внести полную ясность по данной теме, предпочел индифферентно промолчать, ну а бурый медведь – тот и вовсе был не при делах. Чучело и есть чучело.

Вадим честно вернул медведю выбитый из лап поднос, поставил в угол мешавшую ему шпагу и выглянул за дверь. Ему показалось, что снег пошел гуще. А еще – но это уже не было обманом зрения – что одна из дверей джипа, до того закрытая, теперь распахнута. Задняя дверца с правой стороны.

– Пойдем, глянем, что там? – обернулся Вадим. Заманчивое предложение кануло в тишину. Точно так, как перед этим благополучно повис в воздухе риторический вопрос, кто стрелял.

Вадим один вышел на свежевыпавший снежок. Отпугнутая выстрелами сказка скрылась с места происшествия, но какое-то продолжалось колдовство. Хотя время было вполне детское – начало двенадцатого – рядом в эту минуту не оказалось ни людей, ни машин.

Вадим перебежал проспект, оставив за собой размашистую строчку следов, и нырнул в переулок, где стоял джип. За ветровым стеклом никого не было видно, снег глушил шаги, и в этой настороженной тишине Вадиму показалось, будто он один в этом городе.

Это было ошибочное мнение. Современный большой город никогда не спит, имея тысячи глаз и ушей. Всегда найдется любопытствующий, которому в данный момент нечего делать, но который с интересом понаблюдает, что делаете вы.

Такую роль играл сейчас Скотч. Именно играл, в меру сил и возможностей изображая пьянчугу, спрятавшегося от ветра в подворотне. Что с такого взять? Между тем под курткой «бомжа» был пистолет с глушителем.

Если бы события развивались так, как планировал Скотч, то сразу после выстрелов Людмилы Стерлиговой парню в белом полушубке следовало упасть, а джипу сорваться с места.

Но – не срослось. Так бывает. Где-то, видно, была допущена ошибка, и вышел облом. Выстрелив пять раз, девчонка сама как пуля вылетела из машины, мгновенно канув в темном переулке. А тот, кому полагалось бы сейчас покрываться инеем на морозе, осторожно шел к джипу в завивавшейся поземке, держа наготове ствол.

Просунув под куртку руку, Скотч поставил свой пистолет на предохранитель. Он не будет стрелять. Заказчики уже неплатежеспособны, а заказанный никуда от него не денется. Месть – то блюдо, которое нужно оставлять на десерт.
Но вот с девчонкой стоит разобраться. И он нырнул в проходной двор.
…Гайворонский догнал Вадима возле джипа. Заглянул в салон:

– Блин, вот это разборка!

Зубы Ивана щелкали не от мороза:

– Глянь, черные! И Ноздря с ними. Они… Они… Эти были точно по мою душу!

Вадим посмотрел на часы. Тридцать пять двенадцатого. Рука покрылась гусиной кожей. Он надеялся, что только от мороза:

– Надо вызвать милицию. И «скорую». Хотя живых тут уже нет.

Предложение не вызвало у Гайворонского прилива энтузиазма. Скорее наоборот:

– Давай-ка сваливать. Не хочу светиться, а то пересекутся оперативные интересы…

– Об этом раньше надо было думать, конспиратор хренов! – не сдержался Токмаков. – Когда американца разводил на деньги, когда утром на ларьки наезжал. Вот когда тебе не надо было светиться.

– Так все же было по закону, – после паузы ответил Гайворонский. – Торговля без контрольно-кассовой машины, пресечение…

– Знаю я этот закон! – отмахнулся Вадим. – Как у нас на совещании генерал сказал однажды: «Хоть мы и правоохранительный орган, но законность-то должна быть!»

– Ну ты чего! Взъелся как собака бешеная! – сказал Иван Гайворонский, промокнув вспотевший лоб рукавом такого же, как у Вадима, светло-желтого полушубка.

Токмаков невольно повторил этот жест. С чего бы он вдруг решил читать мораль над криминальными трупами? И кому – такому же фактически криминальному «авторитету», только при погонах, ксиве и стволом на постоянке.

Его моралью не проймешь. Бесполезняк. Лучше попытаться выяснить, чьи это следы узкой цепочкой убегают от джипа.

Вадим пошел по этим следам, которые на глазах переметал снег. Он не успел сделать и десяти шагов, как увидел пластиковую карточку – пропуск в Стена-банк. Нагнулся, поднял, сумев прочитать имя, выбитое латинскими буквами: Ludmila Sterligova.

В переводе на русский сие неоспоримо означало, что все три криминальных трупа – дело рук новой знакомой Вадима Токмакова.
Но карточку – пропуск в Стена-банк – все равно требовалось отдать.
…Скотч перехватил Людмилу в проходном дворе под аркой старого купеческого дома, стилизованного под средневековый замок. Увидев ее – с бешеными глазами, с автоматом, который она сразу почти профессионально вскинула, – Скотч вспомнил Чечню и украинскую снайпершу – свою первую в жизни женщину. Так, как с ней, у него после не было ни с кем.

Скотч сунул руку в карман.

Людмила передернула затвор.

Скотч достал телефон:

– Сейчас я позвоню, Ведь ты выполнила контракт… Правда, не так, как договаривались.

Автомат придавал Людмиле уверенность. Она сумела даже пошутить:

– Неустойку предъявлять теперь некому.

– Зря так думаешь, Людмила – сказал Скотч. – У этих двоих было много бойцов. Двое сейчас у тебя на кухне. Ждут моего звонка, чтобы уйти.

– Так звони! Скорее, блин!

Скотч подумал, что и в самом деле нужно торопиться. Скоро обнаружат трупы, вызовут ментов, те пустят собаку по следу женщины.

– Уйти-то они уйдут, но перед этим включат газ, – сказал Скотч. – Три конфорки откроют на полную, а четвертую зажгут.

– Что?! Что ты сказал?

– Я не люблю повторять дважды, но учитывая форс-мажор… Позвоню я им, или нет, газ они включат все равно. Это не я придумал, так им приказал Ноздря. Эй, осторожнее со спуском…

Он едва успел отпрыгнуть за мусорные баки – автоматная очередь загрохотала под сводами кирпичной арки.

Теперь уже точно нельзя было медлить. Выбить автомат из женских рук, неожиданно сильных, для опытного убийцы оказалось не слишком трудно. Вырубить ее саму было чуть сложнее. Но самое тяжелое ждало Скотча впереди: как мешок перекинув рослую и крупнотелую женщину через плечо, он побежал к своей машине.

Что-то ему это напоминало.
Чечню, когда они с Оксаной делали ноги из казармы спецназа…
А поземка все мела…

Вадим быстрым шагом вернулся в «Клозет», чтобы взять у хозяина ключи от какой-нибудь машины. Странно, но свет в предбаннике не горел, и Токмаков с разбега второй раз за вечер угодил в лапы медведя. Мишка встретил его будто старого знакомого, тепло заключив в лохматые объятия. Кажется, они даже поцеловались с косолапым, словно руководители двух партийно-правительственных делегаций времен застоя. При этом Токмаков, вероятно, представлял Партию любителей пива, а медведь, соответственно, «Единую Россию», символом каковой он и являлся.

«Будь ты неладен, мишка!» – сказал ему Токмаков, отыскивая на стене выключатель, а когда свет загорелся, увидел еще одного встречающего. Тот принадлежал к самой многочисленной и представительной партии, из когда-либо существовавших. К Партии мертвых, в которую за последние две недели не по своей воле записались многие знакомцы Вадима Токмакова – от …в Санкт-Петербурге до Костомарова в Саратове.

А началось все с Коряпышева в Будапеште. И вот теперь – еще один.

Высвободившись из набитых опилками медвежьих лап, Токмаков подошел к Артуру Николаевичу Стреляному. Вопреки фамилии, тот оказался не застрелен, а заколот. Заколот шпагой в сердце, которая удерживала тело в вертикальном положении, глубоко вонзившись в деревянную стенку.

Рукоятка «Попрыгуньи», увенчанная набалдашником для «раушинг-наркоза», еще покачивалась, но убийцы в предбаннике уже не было. Выполнив поставленную перед ним задачу, подосланный телохранитель Петруша предусмотрительно исчез. Так до бывшего подполковника милиции дотянулась рука криминального авторитета Ноздри, теперь уже тоже бывшего. Мертвый хватает живого, и оба отправляются на тот свет в одном вагоне.

Токмаков выбежал на улицу, прихватив с пола тросточку Артура Николаевича с тяжелым серебряным набалдашником. Среди припаркованных у клуба машин выбрал простенькую «Ауди-100» без особых электронных наворотов, и не ошибся: «старушка» даже не пикнула, когда он разбил набалдашником боковое стекло.

Через десять минут Вадим уже набирал номер квартиры Людмилы на панели домофона. Ему никто не ответил. Он попытался еще раз, – и снова длинные гудки.

Сигарета зажглась с третьей попытки. Входная дверь подалась со второй. Перепуганная консъержка выдала дубликат ключа от квартиры с первой.

Только там никого не оказалось. Токмаков пробежал по всем комнатам, распахнул каждую дверь – в туалет, кладовки, ванную, проверил шкаф-купе – пусто!
На полу в детской лежал пистолет. Пистолет-зажигалка, который он подарил Кирюхе…
Людмила очнулась, обнаружив себя на переднем сиденье «жигулей». Руки были стянуты за спиной чем-то липким и прочным. Голова кружилась, перед глазами мерцали и переливались огоньки, но все же Людмила узнала эту старую пятиэтажку.

Здесь, в этом дворике, где остановилась машина, прошло ее детство. Теперь здесь жила мама и…

Людмила рванулась, вспомнив все: Кирюха! Мама!

Но с губ сорвалось только мычание – клейкая лента запечатала рот.

Скотч удовлетворенно кивнул головой:

– Какие мы нежные, однако. По моим расчетам, должна была очухаться раньше… Теперь слушай внимательно. Ты сорвала мне хороший контракт. По твоей вине я потерял большие деньги. Мои деньги ты расстреляла в том джипе. Придется отработать, ясно?

Людмила закивала головой так, словно отбивала в церкви земные поклоны. Да она их и точно отбивала – мысленно, с одной только мыслью о сыне, даже не думая больше о матери, только он, он, Кирюха!

По лицу женщины текли слезы.

Скотч тоже кивнул, удовлетворенно:

– Ладно, по первому вопросу договорились. Как будешь отдавать долг, после объясню.

Резким движением он сорвал с губ Людмилы скотч:

– Переходим ко второму вопросу повестки: хочешь, чтобы твой сын остался жив?

Людмила расклеила липкие губы:

– Я все сделаю.

– Знаю, – кивнул Скотч, – с мамашками лучше всего работать, за своего щенка… Впрочем, хватит лирики. Разомни вот лучше руки!

Когда в затекшие руки вернулось кровообращение, Скотч передал Людмиле все тот же, уже знакомый ТТ с глушителем.

– Сейчас я звоню нукерам Ноздри, через минуту-другую они выйдут, а дальше тебе работать. Помни, они включат газ, чтобы я им сейчас ни сказал. Так что времени у тебя – с гулькин хер!

Людмила вышла из машины. Было тихо. Мела поземка…

Скотч опустил стекло дверцы, и оттуда на Людмилу равнодушно глянул черный зрачок автоматного дула:

– Ключи от квартиры приготовь заранее.

Скотч набирал номер телефона.

Людмила стала вполоборота к двери парадной, ноги на ширине плеч, пистолет опущен стволом вниз.

Стрельба по силуэтам. Все просто.
На четвертом этаже «хрущевки» светились знакомые окна…
Красная «Ауди-100» влетела в тихий дворик, когда все уже было кончено.

Два тела, пистолет и гильзы на снегу. Взбегая на четвертый этаж, Токмаков подвернул ногу, доковылял, держась за перила.

Пистолет не доставал, и так было ясно, что план по трупам на сегодня выполнен без его помощи.

Из распахнутой настежь двери квартиры тянуло газом. Альбина Павловна стояла на пороге, держа за руку Кирюху. Глаза у обоих были квадратные.

– Что с Людой?

– Ушла…

Токмаков не стал больше ничего спрашивать. Раз ушла, значит, жива. А ему надо быстрее вернуть взятую напрокат «Ауди» на место. И не забыть в машине тросточку Стреляного. Для кого-то улика, для него теперь – память.

На улице он стянул кепку и подставил лицо снежинкам, благо небо на них не скупилось. Снег шел еще гуще и чаще. Заворачивалась настоящая метель. Вероятно, в небесной канцелярии, обидевшись на учиняемый на подконтрольной территории беспредел, решили посильно ответить на него.

Но ответ был явно неадекватным. Вот если бы метель была свинцовой!

Подумав об этом, Токмаков поднял с земли отработавший ТТ, снял затвор с затворной задержки – мастерица стрельбы по силуэтам высадила всю обойму – и заткнул за ремень джинсов.
Еще один сувенир на память.

Глава одинадцатая

Отчет по командировке

1. Знающий не говорит, говорящий не знает

В Нью-Йорке Карела Бредли на каждом шагу радовала весна, – теплая, солнечно-золотая, как свежеотчеканенный червонец. Такими монетами Российское правительство при Ельцине намеревалось выплачивать долги бюджетникам. Естественно, из этой затеи ничего не вышло. Золотые монеты канули в прошлое вместе с двумя Великими державами – СССР и Российской империей, где они имели хождение.

Нынешнее государство с аббревиатурой РФ, как убедился вернувшийся оттуда только позавчера Карел Бредли, на титул Великой державы и золотые монеты претендовать не могло. Там царила зима, там было неуютно и холодно, словно в аду до того, как запустили в эксплуатацию первую кочегарку. Но и эта страна, к которой он отнесся столь пренебрежительно, сумела нагнать на него страху!

Бредли невольно поежился. Матка Боска Ченстоховска! Спасибо тебе, что я благополучно унес свои старые кости из этой страны! И вытащил мерзкую девчонку, которая по нелепому стечению обстоятельств является моей дочерью!

Застегнув пальто, хотя термометр показывал десять градусов выше нуля, Карел продолжил путь. Да, нью-йоркская весна всегда напоминала ему весну Пражскую. Правда, только здесь – в знаменитом Центральном парке американского мегаполиса, по дорожке которого Бредли сейчас шагал, торопясь на встречу с Робертом.

На сей раз Роберт, куратор из разведслужбы, известный своим пристрастием к сладкой китайской кухне, назначил ее не в дорогом ресторане «Чайна гриль» на 49-й авеню, а в забегаловке «Золотая креветка» в районе 60-х улиц. Тоже, в принципе, центр, но в данном случае это было плохим знаком.

Проходя мимо известной скульптурной группы «Алиса в Стране чудес», Бредли пробормотал, неизвестно к кому обращаясь:

Ветер кружит золотые листья

По аллеям Пражского кремля…

Роберт встретил Бредли дежурной американской улыбочкой:

– Я прочитал ваш отчет по командировке. Поздравляю…

– Спасибо!

– Не за что. На третьем десятке лет нашего сотрудничества вы наконец-то научились составлять донесения… Липовые.

– Что?

– Только не делайте удивленные глаза, – произнес Бредли, вылавливая кубики ананаса из блюда с креветками. – Пора бы уж понять, что наше ведомство обладает возможностями контролировать агентуру. До сих пор у нас не было повода для сомнений. Или у вас, наш дорогой Карел, не находилось достаточных оснований, дабы водить нас за нос.

Бредли поперхнулся. Чертовы устрицы не лезли ему в горло. Поэтому в ответ он сумел промямлить лишь нечто невнятное.

Не убирая с лица улыбки и одновременно продолжая есть – редкая способность, присущая только коренным американцам, – Роберт красочно описал последние сутки пребывания Карела Бредли в Саратове. От коктейлей «Б-52» с черноусым полицейским, чья фамилия в произношении Роберта трансформировалась как Гай Вронский, и до решительного вторжения людей этого полицейского в ларек одной торговки восточными сувенирами.

– Учитывая долгие годы нашего плодотворного сотрудничества, – высокопарно сказал Роберт (верный знак того, что беседа ведется под аудиоконтролем), – я разрешаю вам, Карел, написать дополнение к предыдущему сообщению. В нем вы обязательно укажете номер счета господина Гай Вронского, и сумму, которую ему перечислили, а также обусловленный с русским способ связи.

Бредли протестующе поднял было руку, но Роберт одарил его таким взглядом, что оставалось ответить только одно:

– Будет исполнено.

Роберт кивнул и молча пригласил Бредли к выходу.

…Они шли по аллеям Центрального парка, два человека среднего возраста, разговаривая уже свободнее, без аудиоконтроля и лишних свидетелей.

– Но что я мог сделать, Роберт? – вопрошал Карел Бредли, взмахивая увесистым зонтом-тростью. – Что? Ведь она все-таки моя дочь! Кто мог подумать, что мерзавка свяжется с криминалом!

– Пусть первым в нее кинет камень, кто сам без греха, – процитировал Роберт Новый Завет. – Вспомни себя в ее годы. Разве тебе не хотелось романтики?

Карел Бредли даже остановился:

– Романтики? Ну, ни черта себе! Я запер девчонку дома, рядом сидят два частных детектива, но все равно я вздрагиваю от каждого звука: не пришел ли этот ее черномазый, как там его… Ривейра, Мендоса?

– Ривейра, – подсказал Роберт, подхватывая Карела под локоть и увлекая дальше по дорожке. – Его звали Ривейра.

– А вы откуда знаете? – не удержался от глупого вопроса Бредли, с запозданием уточнив: – Звали?..

– Ну да, звали, – подтвердил Роберт. – Передозировка – обычная смерть наркомана, что тут удивительного. Больше он не придет на свидание к малышке Герди. Можешь разбирать свои баррикады.

По привычке Бредли мысленно вознес хвалу своей небесной покровительнице – Матке Боской Ченстоховской. Но не спешил благодарить своего земного опекуна и куратора. Раз он вмешался в это дело, да еще столь кардинально, значит…

– Так вы знали об этой поставке героина и заранее выпасали Гертруду?

Роберт на секунду задумался. Потом сказал:

– Знающий не говорит, говорящий – не знает.

Карел Бредли нехотя кивнул головой. Вероятно, эту мудрость Роберт почерпнул из записочки, которые вкладывают в сладкие рисовые лепешки китайские кулинары. То-то он не выбросил сразу эту бумажку, а скатал в шарик, который до сих пор держит в руке – глаз у Карела был набит на мелочах.

Но замечал он и объекты покрупнее, вроде тех, что легкой трусцой приближались по дорожке. Центральный парк – место, где нью-йоркцы расслабляются, беззастенчиво валяясь на газонах, занимаясь столь любезным их сердцу бегом. Обычно зрелище бегущих вызывало у Карела сострадание. На этот раз все было наоборот.

По дорожке Центрального парка к офицеру спецслужбы и его верному агенту приближались два подростка. Смуглая кожа, черные глаза – в них за километр угадывалась горячая южная кровь. Они бежали им навстречу в ярких спортивных костюмах, хотя приличным молодым людям полагалось бы в это время долбить гранит науки. Как он долбил его когда-то в Московском университете.

Карел вдруг припомнил последние строчки четверостишия, которые забыл много лет назад:

Ветер кружит золотые листья

По аллеям Пражского кремля,

И бредет дорогою тернистой

Неспокойная душа моя.

Однако Роберт отнюдь не разделял идиллического настроения Карела Бредли. Напротив, его лицо вдруг побледнело, а правая рука скользнула в карман плаща. При этом из нее выпала скатанная в комочек записка из китайского ресторана, а уже в следующую секунду блеснул хромированный «дерринджер» 45-го калибра.

Роберт не успел даже взвести курок. Два парня, не замедляя бега, дуплетом ударили из двух стволов. Закончив работу, они как ни в чем не бывало потрусили дальше.

Ослепленный вспышками, оглушенный выстрелами, Карел упал на колени рядом с куратором. Так закончился отчет по командировке, а нового Бредли писать не будет. Сразу понял он и то, что Роберт мертв – мертвее не бывает. Искать у него пульс, щупать сонную артерию было бесполезно. Бежать – тоже, перехватят у выхода.

А вот она, косая, тут как тут: прямо по зеленому газону к нему мчался мотоциклист в черной коже. Притормозив, махнул рукой:

– Сюда! Шевели костями, старый ишак! Или тебе охота перетирать с копами?

Прибывшая через пять минут полиция застала на дорожке парка еще не остывший труп. Наиболее серьезной уликой, обнаруженной на месте преступления рядом со стреляными гильзами, детективы посчитали скатанную в комочек записку на рисовой бумаге: «Встретимся за облаками. Ривейра».

К этому времени синий квадрат небес над Центральным парком действительно затянули облака. И пошел дождь.

2. «… потому что яростным вином блуда своего напоила все народы»

Мотоциклистом оказался Асланбек Чилаев – за забралом шлема мелькнули его черные усы и сломанный нос. Ничего уже не соображавший Бредли взгромоздился за широкой кожаной спиной Асланбека. Распугивая заплывших жиром до ушей америкосов, «Сузуки» рванул по аллеям парка, взлетел на горку, пролетел над искусственным озерцом, и наконец вырвался на простор нью-йоркских улиц. Здесь Асланбек сразу сбросил газ, мирно влился в поток машин и вынырнул из него только у какой-то подозрительной забегаловки.

Здесь Асланбек сразу прошел за стойку – в отдельный кабинет, украшенный по стенам кинжалами и старинными пистолетами. Толкнул Карела в кресло, налил полстакана водки и придвинул блюдо с зеленью и сыром.

Когда Карел выпил, хозяин, не составивший ему компании, сказал:

– Если честно, ты спутал нам все карты, друг! У тебя была всего одна задача в Саратове: передать диск.

– Я и передал! Кстати, а что там было? Почему нельзя было отправить сообщение по интернету, да и мало ли есть способов…

– Потому что это было… Это было не сообщение.

– А что тогда? – удивился Бредли. – Зачем мне было рисковать? А вдруг бы я не справился?

– Тогда бы ты составил сейчас компанию Роберту, – белозубо улыбнулся Асланбек. – Но ты справился. Только дальше напортачил. И что тебе было надо, старому ишаку – пей себе, сколько влезет, трахай баб. Зачем ты встрял в разборку с наркотой?

До Карела, наконец, дошло. Его лицо медленно наливалось кровью:

– Так ты тоже знал обо всем?!

– Ничего себе знал, – ухмыльнулся Асланбек. – Я придумал эту операцию, я вложил ее в заплывшие жиром мозги Роберта, проинструктировал Герди, а ты все поломал.

Карел захотел разорвать этого чеченца на мелкие части. Он начал подниматься с места, но тут вспомнил о Герди. Подробности о Гай Вронском и других эпизодах его пребывания в Саратове, ставшие известными Роберту, могла сообщить только она. Все верно, предают только свои. А если собственная дочь его предала, то чего ждать от других?

– Рассказывай! – попросил он Асланбека, наливая себе еще водки. – Зачем все это было нужно?

– Затем, что Роберт забил болт на свою секретную службу. Его сношали за бездеятельность. А от кормушки отрываться не хотел. Вот я и придумал ему операцию. Извини, что использовали тебя втемную. Но твою малышку Герди я проинструктировал, как ей пройти таможенный контроль в России и грамотно засветиться у нас – в аэропорту имени Кеннеди.

– И что было бы дальше – по вашему плану?

– Не всем здесь нравится, что Америка вальсирует с Русским медведем. Очень серьезным людям – не чета их дурашке президенту. Поэтому разоблаченный заговор русских против Соединенных Штатов был бы кстати. Представь заголовки газет: «Россия и Куба договорились травить американскую молодежь русским наркотиком!». Ведь Ривейра, по моей легенде, был кубинским эмигрантом… Аллах уже радует его молодыми гуриями!

– Понятно, образ врага потускнел, – сказал Бредли, – и теперь надо добавить к его боевой раскраске еще несколько устрашающих штрихов. И все это накануне слушания в конгрессе о выделении средств на продолжение программы «звездных войн»…

– Да, – подтвердил Асланбек, ухмыляясь. – Как любил тарахеть Роберт: «Приоритеты остаются неизменными. Русский медведь пытается снова вернуться в коммунистическую берлогу. Поэтому надо держать его под прицелом, обложив красными флажками!» Вот операция с «Героин из России» как раз и была таким «флажком».

Карел Бредли отпил глоток. Водка казалась безвкусной:

– Роберту наркомафия уже дала прикурить. Теперь на очереди моя Герди.

Асланбек сказал просто:

– Роберта убрали мои люди. Он, понимаешь, моим кровником стал. Когда операция провалилась, он решил зачистить Ривейру, а это был наш мужчина, к тому же из моего тейпа. Таймураз его звали. А еще – Чингисхан. Он наладил в Казахстане производство героина, подтянул своих старых корешков… Теперь Роберт – прошлогодний снег! А ты будешь на связи у меня.

– Да ты кто такой, чтобы я работал на тебя! Я с этой конторой десятки лет, а ты без году неделя…

– Зато я – агент при значке, а ты – просто информатор.

– Как тебе удалось?

– Спасибо Бен Ладену, да продлит аллах его дни! Американцы сегодня набирают в спецслужбы тех, кто знает проблему, знает ислам, кто воевал и не боится крови.

– Придурки… – прошептал Карел Бредли. – Самонадеянные придурки…

– Ну, нет, не скажи! Это коммунисты были придурками и развалили свою империю. Америкосы – наоборот, и они тренируют нацию, не дают окончательно зарасти жиром. А ислам указывает для этого путь.

Карел пожал плечами. Он уже был не способен чему-либо удивляться. Но Асланбеку вновь удалось поразить его:

– Вот ты христианин. Тебе ничего не напомнили горящие небоскребы этого, – Асланбек усмехнулся, – «Города желтого дьявола»?

Карел вспомнил, что Городом желтого дьявола в Советском Союзе называли Нью-Йорк как символ разлагающейся, загнившей Америки. И по аналогии предположил:

– Содом и Гоморру?

– Нет. Что значили эти городишки по сравнению с другим – с центром мировой торговли древнего мира? Так, нечто вроде современного Лас-Вегаса. Напомню тебе вашу Библию, откровения Иоанна Богослова: «…пал, пал Вавилон, Великая блудница, …потому что она яростным вином блуда своего напоила все народы». И тогда Господь сказал: «…И восплачут и возрыдают о ней цари земные, блудодействовавшие и роскошествовавшие с нею, когда увидят дым от пожара ее… И купцы земные восплачут и возрыдают о ней, потому что товаров их никто уже не покупает…».

Глаза Асланбека горевшие неистовым черным огнем, когда он цитировал Библию, вдруг сверкнули насмешливо:

– Кстати, потребление в сей блаженной стране после удара возмездия за грехи ее действительно снизилось на пятнадцать процентов.

– А что дальше? – спросил Карел неожиданно для самого себя, словно был учеником на занятиях в воскресной школе, а не седым мужиком, сменившим родину, имя, язык, внешность, убивавшим, и много раз имевшим возможность быть убитым. В очередной раз он попал под мрачное обаяние этого человека.

А тот продолжал:

– И опять Господь говорит: «…выйди от нее, народ мой, чтобы не участвовать вам в грехах ее и не подвергаться язвам ее».

Карел очнулся от гипноза:

– Тебе бы проповедником быть.

– Я и начинал, – усмехнулся Асланбек, – секретарем комитета комсомола. Что было потруднее, чем нести вечные истины, потому что вся советская фразеология отторгалась людьми сразу. Приходилось работать индивидуально.

– Многие в России теперь жалеют об ушедшем.

– Конечно. Овцам в стаде всегда легче. Но мы с тобой – вожаки.

– Или кошки, которые гуляют сами по себе, – осторожно уточнил Карел, чтобы расставить все на свои места. Его не тянуло быть каким-то там вожаком. Он просто хотел заработать денег. Он их и зарабатывал вместе с Асланбеком на выгодной в России теме возмещения НДС из бюджета.

– Ты слишком долго прожил здесь, – Асланбек кивнул головой за окно, где залитый ярким солнцем кипел Нью-Йорк. – Вот они тоже думали, что каждый сам за себя, один Бог за всех. Но 11 сентября основательно перетряхнуло их заплывшие жиром мозги. И в этом помогли не только мы, но и их собственные спецслужбы. Им нужно было поднять нацию. Прикинь сам, как неопытные пилоты смогли попасть точно в небоскребы? Без системы глобального позиционирования GPS это было бы просто невозможно! А в чьих руках ключи к этой системе?

Карелу оставалось только молчать и глушить водку. В данной ситуации это было безопаснее всего.

– Ладно, – сказал Асланбек, – проехали! Утром мне позвонили из России. У нас с тобой проблемы, компаньон! По последней сделке НДС могут не выплатить. Полиция нарыла, что алюминий был не той марки, что нужно.

В этой теме Карел чувствовал себя уверенее:

– Ерунда, главное, что факт поставки зафиксирован и деньги по контракту заплачены. Ты ведь отправил деньги, Асланбек?

– Конечно, друг, не сомневайся!

– Да и насчет друзей ты вспомнил правильно. Ведь наш большой друг работает в Москве заместителем министра как раз в той организации, которая принимает решение по выплате денег. Разве нет?

– Он его и примет. Но есть один сучий потрох, один настырный опер, который не отстанет так просто. Может быть скандал. Нам это надо? – спросил Асланбек, наливая себе тоже водки, и сам же себе ответил: – Нет, нам этого совсем не надо!

Карел кивнул:

– Заказать человека в России стоит от двух до пяти тысяч. За полицейского можно дать и полтинник, учитывая размер наших дивидендов от сделки.

– Согласен! – как-то подозрительно легко согласился Асланбек Чилаев, не раз прежде говорившей, что цена человеческой жизни в России равна стоимости одной дозы героина, включая шприц и ампулу дистиллированной воды, чтобы его развести и вколоть. – Запиши этот полтинник на свой счет и заказывай билеты.

– Куда? – все еще продолжая улыбаться, спросил Карел Бредли, и вдруг замолк – до него дошло…

– Опять в Россию, – сказал Асланбек. – Ты передо мной в долгу, тебе и зачищать. Адресок дам, где людей взять, стволы и тачки. Только дочурку на этот раз оставишь дома – эта работа мужской руки требует, верно говорю?

– Верно, – глухо повторил Карел.

– Да и мне веселее будет, – продолжил Асланбек все с той же гнусной улыбочкой, змеившейся по тонкким выбритым губам. – Я ее приглашу в мой дом пожить. За честь не волнуйся – на женской половине будет жить, там ее никто и пальцем не тронет. А ее воспитаю, будет тебя слушаться по первому красному свистку.

– Что? – встрепенулся Карел. – По какому свистку? Почему красному?

– Шутка, – сказал Асланбек Чилаев. – Армейская шутка.

Но по его суровому лицу было видно, что хитрый кавказец совсем не шутит. И Матке Боской Ченстоховской придется сильно постараться, чтобы в очередной раз уберечь Карела Боровичку от неприятностей.

Одно было приятно. Карел представил мерзавку Гертруду в хиджабе и хрипло рассмеялся.

3. Брунгильда! Валькирия… Терция?

Ранним утром, ни свет, ни заря, питерская оперативная бригада выдвигалась в Саратовский аэропорт. Город, на многие километры протянувшийся вдоль берега Волги, сопротивлялся предутренним сумеркам горящими окнами домов, светом фар летевших по набережной автомашин, голубыми лучами прожекторов.

Прожектора освещали скульптурную группу доблестных конармейцев, с пьяных глаз вылетевших на самый обрыв, откуда, естественно, был только один путь – под откос.

Уменьшенную копию сего достославного монумента Вадим увозил с собой в Питер. Внутри эта штуковина была пустотелой – отлично поместился ТТ, даже глушитель не пришлось снимать. А самое главное, вопросов при посадке в самолет не возникнет.

На резонный вопрос Непейводы, что он в дальнейшем собирается делать с красными кавалеристами, Токмаков ответил коллеге:

– Поставлю в Управе на свой стол.

– На фига? У тебя, что, на столе есть свободное место?

– Найду. Для чапаевцев место найду. Пусть морально воздействуют на клиентов. Чтобы представляли, к чему вернемся, если они и дальше станут покупать за Британскими морями футбольные клубы.

– Для морального куда ни шло. А ты уверен, что в один прекрасный момент тебя не потянет запустить в клиента этой железякой?

– После вчерашней ночи я уже ни в чем не уверен, – честно признался другу Токмаков.

…Действительно, ему не удалось поспать ни минуты, давая показания следователю прокуратуры, который только под утро дал согласие отпустить единственного свидетеля сразу по нескольким возбужденным делам. Точнее говоря, дел таких было два: по фактам убийства предпринимателя Стреляного и группы наркодельцов из Казахстана.

Прокурорский следак был опытным зубром. Чтобы не иметь два «глухаря», он выстроил отличную версию: Стреляный, в клубе которого, всем известно, торговали наркотой, не договорился по-доброму с поставщиками и застрелил всех троих, а потом, ужаснувшись содеянного, вернулся в клуб и там покончил жизнь самоубийством.

– С помощью старинной шпаги, – уточнил Токмаков.

– Да, в состоянии аффекта и не такое случается, – кивнул головой многоопытный следователь. – Как он эту спицу-то в стену загнал – вдвоем еле вытащили!

– Крепкий был мужик, – согласился Токмаков. – Как бабочку себя к стене приколол! Где подписывать?

Подписав свои показания, Токмаков больше ни думать, ни вспоминать об этом не хотел…

Сидя на заднем сиденье «Волги», присланной за питерцами генералом Калужным, Токмаков то и дело ронял голову на плечо Жанны Милициной, окунаясь в аромат ее резковатых духов, чувствуя щекотное прикосновение волос. Странно, что она не возражала. Видно, было все равно, – наклюкалась вчера с местными и теперь страдает.

Неожиданно Токмаков испытал к Жанне нечто вроде сочувствия: не урод, фигурка ладная, рост подходящий, а мужики от нее шарахаются. Единственный прапорщик Фефелов оценил…

– Просыпайтесь, уже к аэропорту подъезжаем, – окликнул Вадима с переднего сиденья Андрей Фефелов, словно подслушавший мысли Вадима. – Жанна Феликсовна, вам ничего не надо? Только скажите – я мигом!

Жанна выпрямилась, на секунду напомнив Токмакову гибкую шпагу – «Попрыгунью»:

– Спасибо. Андрей, ничего не надо.

– Мне бы такую жену, которой ничего не надо, – сказал Непейвода, тоже выйдя из дремы.

С риском для жизни он вывернул шею, провожая взглядом огни взлетавшего в этот момент самолета. Опущенные вниз пшеничные усы скорбели о несбывшемся:

– И чего, блин, я не стал летчиком? Рулил бы себе помаленьку, а то…

Полицейская «Волга» с проблесковым маячком на крыше подъехала к аэропорту. Фефелов забрал паспорта и билеты, чтобы оформить всех разом. Токмаков пошел к стойке вместе с ним:

– У меня к тебе маленькая просьба. Помнишь сотрудницу Департамента коротношений Людмилу Стерлигову?

– Еще бы! Я ее никогда не забываю. Как говорится, эта, ну… Валькирия! То есть настоящая Брунгильда!

Токмаков устало посмотрел на Андрея:

– Про этих гражданок мне ничего не известно. А Стерлиговой при встрече передай эту карточку. Ее электронный пропуск в Стена-банк. Хотя я подозреваю, что она не скоро туда вернется.

Фефелов засунул карточку в бумажник:

– И где это, интересно, она ее потеряла?

Прикрыв глаза, Вадим снова как наяву увидел джип с расстрелянными бандитами, снег и косо торчащую в нем углом карточку.

– Где-то обронила, а я поднял, – буркнул он в ответ. – Женщины – они такие растеряхи! Ну ты и сам знаешь.

На этот раз Фефелов впервые воздержался от комментариев.

После оформления билетов, «Волга» подвезла питерцев прямо к трапу самолета. Вадим еще раз убедился, что в Саратове хорошо быть сотрудником правоохранительных органов. Он вспомнил, как лихо встречал их Гайворонский неделю назад.

Иван отлично встроился в местную экосистему. Правда, после всех этих событий у него, как выразился Андрей Фефелов, вышел «сбой системы». То есть, запил Иван вчерную и даже на аэродроме не появился.

Стюардесса в синем кителе и с лиловым от холода носиком предложила занимать любые места в салоне экономкласса.

Вадим сел в первом ряду у пилотской кабины. В овале иллюминатора, как в рамке старинной фотографии, нарисовалась фигура Андрюхи Фефелова. Он честно примерзал к бетону, дожидаясь, пока авиалайнер стартует – в светлевшее на глазах небо.

Вадиму показалось, что в морозной мгле маячит еще одна фигура. Фигура, которую никто бы не назвал бестелесной. Фигура Людмилы Стерлиговой в привычно застегнутой на одну пуговицу дубленке.

Но нет, это был только мираж.

Вадим достал из внутреннего кармана маленькую видеокассету. Ту самую, на которой было записано сольное выступление Людмилы в клубе «Клозет». Это и был ее прощальный подарок, переданный Андреем вчера в банке.

Как давно это было!

Вадим захотел увидеть Людмилу прямо сейчас. Видеокамера – служебная, для записи допросов – была у Железной Жанны, каковой оперативный псевдоним заслужила следователь Милицина за время командировки.

Сегодня она вела себя непривычно тихо. Так же тихо, без лишних вопросов, достала из портфеля и протянула Вадиму камеру:

– Аккумулятор заряжен, пользуйтесь.

– Спасибо.

Токмаков вставил кассету, отобранную несколько дней назад в заведении «Клозет» у оператора студии «П», и откинул экранчик. Сейчас по нему легкой походкой пройдет Людмила, так же, как мимолетным видением промелькнула она в жизни питерского оперуполномоченного.

Вадим перемотал пленку на начало и нажал кнопку воспроизведения. Прикрыл глаза, откинулся на спинку кресла…

Неожиданно вместо обнаженной красавицы на откидном экране возникла небритая физиономия лысого мужичка звероватого вида, который сварливым голосом рассказывал о проданной в Венгрию установке по сохранению генофонда нации.

Токмаков узнал Коряпышева, и только привязной ремень удержал Вадима в кресле. Судя по всему, это и была та самая кассета, которую взяли у Сулева на «гоп-стопе»!

Пречудны дела твои, Господи! Каким образом эта кассета оказалась у Людмилы, Токмаков даже представить не мог, но хотел поделиться с кем-нибудь.

Непейвода захрапел сразу после взлета. Оставалась Жанна.

Токмаков позвал ее через проход:

– Гляньте-ка, что у меня есть! Надо подумать, как грамотно приобщить эту кассету к уголовному делу!

Слова «уголовное дело» оказали на следовательницу живительное действие. Токмаков протянул через проход руку с камерой – всегда полезно иметь длинные руки.

Несколько минут Жанна Феликсовна молча смотрела на дисплей, наливаясь нездоровым румянцем и грозно посверкивая стеклышками очков:

– Если это и можно приобщить к делу, то отнюдь не уголовному. А к делу о вашем моральном разложении, товарищ капитан!

Токмаков быстро развернул камеру: сменив Светозара Коряпышева, по экрану победносно шествовала Людмила Стерлигова!

Вадим выключил камеру. Кое-что начало прояснятся. На одной и той же пленке профессионального стандарта «компакт VHS» были записаны два сюжета. Первый – монолог Коряпышева об установке по сохранению генофонда нации. Второй любителский стриптиз в исполнее Сткрлиговой. Значит, это та самая кассета, которую Токманов отобрал у оператора студии «П» в клубе «Клозет», а раньше взяли при ограблении артистов Саратовского театра.

Да, вот это был фокус! Один из тех фокусов, на которые Людмила была мастерица. Взять хоть этот экспромт – стриптиз в клубе. А история с колготками?

А вообще, с внезапным ожесточением подумал Токмаков, что он о ней знает, кроме того, что классно берет минет?

Во всяком случае, в постель к нему она явно прыгнула не по своей инициативе, а по заданию Безверхого, чьей любовницей была.

Или это было поручение Костомарова? Кстати, она вполне могла его завалить, как без проблем отстрелялась вчера по всем, кому могла.

Смелая, решительная, красивая, – разве могла она удовлетвориться скромной ролью операционистки?

И за границей часто бывала… Да еще эта кассета с записью монолога Коряпышева об установке по сохранению генофонда нации.

Да, Стерлигова могла иметь отношение к схеме незаконного возврата НДС…

В этом мнении Токмакова косвенно укрепил Игорь Слащев, встречавший в аэропорту Пулково оперативно-следственную группу на своем темно-синем Пассате:

– Хорошо вы пошумели в Саратове! О жалобах из банка не говорю, это понятно. Но вот что нам сообщило Агентство федеральной связи, где сейчас «колют» ваш диск. Они перехватили, что из Саратова в адрес одного из зарубежных террористических центров ушло несколько сообщений. А этот нью-йоркский центр известен тем, что финансирует чеченских боевиков, еще оставшихся в республике.

– От командировки в Нью-Йорк не откажусь, – сказал Токмаков. – Еще бы за «шайтанов» палку срубить! Только не врубаюсь пока, каким здесь боком наши скромные успехи затесались?

– Тем боком, что и сообщения, и ваш диск зашифрованы с помощью одной и той же программы! И криптографы уже кое-что подраспутали. Во всяком случае, мы уверенно предполагаем, что подписаны сообщения одним именем – Терция. Ничего не говорит?

Уверенно предполагаем… Токмаков вспомнил, как прапорщик Фефелов назвал Людмилу славным именем Брунгильды. И даже валькирией.

А может быть, она – Терция?

Глава двенадцатая

Гольдони отдыхает!

1. Отсутсвие оснований

Прошло две недели…

На спектакль во Дворец культуры «Выборгский» Токмакова затянул Виктор Непейвода, друживший с тамошним директором. По этому случаю они сидели в ложе, откуда сцена была, как на ладони, и легко было почувствовать себя участником происходившего там действия.

Это была «Трактирщица» Гольдони. Несколько минут Токмаков тщетно пытался въехать в приколы двухвековой давности, но вместо этого возвращался мыслями в Саратов. Постояльцы спорили за руку и сердце прекрасной трактирщицы, а он видел загадочную операционистку, дарившую его любовью, которая, не моргнув глазом, уложила сначала троих бандитов, а потом еще двух. Вадим снова видел лестничную площадку с подплывающим кровью Костомаровым, из кармана у которого он забрал шифрованный диск. На сцене требовали карету, а перед глазами Токмакова возникал серебристый джип и уходящая от него цепочка следов на снегу…

Нет, по части сценических эффектов Гольдони ничем не мог его поразить!

Зато его легко поразил в самое сердце высокий московский чиновник Починюк, имевший звание главного государственного советника налоговой службы.

Строчки его директивного письма буквально маячили перед глазами Токмакова, молоточками стучали в виски: «Министерство по налогам и сборам Российской Федерации, обращая внимание на неудовлетворительную исполнительскую дисциплину и отсутствие в письме № 03–04/13136 оснований для отказа в возмещении сумм НДС по экспортным поставкам ООО «Фонд содействия оборонной промышленности», напоминает о применении к виновным в этом мер дисциплинарной ответственности вплоть до освобождения от занимаемой должности».

Отсутствие оснований для отказа в возмещении НДС… Эти строчки напрочь перечеркивали всю работу оперативно-следственной бригады в Саратове. Перечеркивали смерть Глеба Черных и Костомарова и того нелепо подвернувшегося под пулю ребят из уголовного розыска компьютерщика, причем Токмаков подозревал, что на компьютерщике дело не кончится. Напрасными были долгие часы, проведенные в банке над документами, запросы в десятки инстанций, вдумчивая работа с коммерческим директором Саратовского алюминиевого завода, скрепя сердце подтвердившем, что алюминий высшей марки и чистоты на заводе уже давно не производят.

Все эти бесспорные материалы разбились, словно брызги об утес, о позицию господина Починюка. Правда, еще оставался нерасшифрованный диск…

Токмакову было жалко не своего потраченного впустую труда. Не эти чертовы десять миллионов долларов, которые вот-вот уведут из государственного кармана. Ему было жаль Кирюху Стерлигова, подрастающего в стране, где воровством и наглостью все еще можно загребать миллионы.

На сцене благородные кавалеры бренчали золотыми цехинами. А отдельные из них даже выхватывали шпаги, – их жестяной блеск не шел ни в какое сравнение с голубоватым мерцанием клинка шпаги «Попрыгуньи» проткнувшей своего хозяина Стреляного.

Вадим Токмаков чувствовал себя так, будто любимый человек заболел сильно, безнадежно. Хотя любимых и близких возле него как раз и не было. Отец был убит в Чехословакии в 1968 году. Мать умерла давно – и как-то тихо, незаметно. Еще вечером он говорил с ней по телефону – в ее отделении был телефон-автомат, а через несколько часов она умерла. Вадим тогда учился в Москве. Он до сих пор не мог простить себе, что не провел с ней последние недели.

Теперь у него оставалась разве что Маша Груздева, пребывавшая в настоящий момент в Германии. И то под большим вопросом. Потому что достойный родитель Маши оказывался сейчас основным обвиняемым по уголовному делу, возбужденному следователем Жанной Милициной в отношении Фонда содействия оборонной промышленности.

Хотя эпизод с алюминием пока подвис, оставались другие, в первую очередь с пресловутой установкой по сохранению генофонда нации, где умысел в незаконном возмещении НДС из бюджета доказывался легко.

Поскольку выяснить, кто был истинным закоперщиком всей этой «темы» Токмакову пока не удалось, а Константин Ириньевич Груздев молчал как партизан то он и шел по этому делу «паровозиком». Ему светило до семи лет.

Естественно, все это не прибавляло теплоты отношениям Вадима и Маши. Присланное напоследок по электронной почте письмо, где Маша клялась, что встретится с Токмаковым только в суде (она проходила по делу свидетелем) окончательно расставило все точки над и…

Театральный занавес с шумом упал, отсекая Токмакова от бурных страстей вокруг прекрасной трактирщицы. Он почти не заметил, как пролетело первое действие.

В антракте Непейвода отвел его в театральный буфет. Было странно видеть женщин в декольте и пыльных кринолинах за пластиковыми столиками в современном интерьере. А «трактирщица» за стойкой выглядела ничуть не хуже своей коллеги из ХУШ века.

– Что будем? – спросил Непейвода.

Токмаков не знал здешнего ценника:

– На что хватит.

– Нет, ребята, так дело не пойдет! Нашему Дворцу культуры в этом году 60 лет, так что прошу за здоровье юбиляра!

Токмаков обернулся. Непейвода сказал:

– Знакомься, мой друг и тезка: Виктор Анатольевич Левков, директор сего Храма культуры!

Директор Левков – крупный мужчина с обожженным лицом – оказался человеком понимающим. Он не ошибся в напитке и дозе: коньяк, по «полтинничку» для затравки, по второму – за знакомство, по третьему – за укрепление боевого содружества сотрудников правоохранительных органов и служителей муз.

Разговорились. Непейвода вскользь упомянул о недавней командировке в Поволжье, Левков к слову заметит, что артисты Саратовского театра оперы и балета приезжают завтра в Питер на гастроли. Несколько концертов дают и во Дворце культуры. Первый – в понедельник.

И тут Вадим Токмаков, наконец, понял, чьи это черные с поволокой глаза гипнотизируют его последние четверть часа: с красочной афиши на него пристально смотрела примадонна Елизавета Заболоцкая. В ее волосах была чайная роза. Пышный бюст вызывал неодолимое желание опустить на него голову.

– Вездесущая особа, – заметил Токмаков, кивнув на афишу. – Она и в самом деле хорошо поет?

– Голос действительно редкий – колоратурное сопрано, а как актриса никудышная. Да в чем дело, приходите на ее сольный концерт, послушаете и определитесь. Правда, завтра она не у меня выступает, на другой площадке, но я все устрою в лучшем виде!

– Я завтра в Москву уезжаю.

– У нее гастроли в Питере две недели.

– Спасибо за приглашение! У вас очень здорово, правда. Только боюсь, мне и двух недель будет мало, чтобы до начальства достучаться, – сказал Токмаков.

– Значит, ты все же решил ехать? – посмотрел на него Непейвода.

– Я же говорил. А когда я говорю, то, значит, делаю.

– Упрямый осел, вот ты кто! – в сердцах сказал Непейвода, высматривая, что бы еще выпить. – Думаешь, так тебя в Генеральной прокуратуре и ждут? Ну доложишься ты в приемной дежурному клерку, а что дальше?

– Дальше буду ждать, пока он доложит начальству повыше.

– И дождешься строгача, если не увольнения! Кто тебе командировку в Москву выпишет? День-два я тебя прикрою, а дальше – извини! И вообще, не пори горячку, Вадим! Напишем по всей форме справку…

– …снова отправим ее гулять по инстанциям, – продолжил за друга Вадим, – а ФСО тем временем наплюет нам с тобой в рожу. И в полном соответствии с циркулярным письмом господина Починюка положит в карман десять миллионов. А уже оттуда ты их никогда не выцарапаешь!

– Мужики! – неожиданно вмешался в перепалку директор Дворца культуры. – У меня есть конструктивное предложение. Сейчас еще по «полтинничку» на ход ноги, и я вас познакомлю с Колесовым. Он тоже на спектакль пришел, в директорской ложе его места.

Токмаков даже подскочил с места:

– Колесов? Владимир Ильич? Заместитель Генерального прокурора по особо важным делам?

– Нет, его брат, Виктор Ильич. Он Глава администрации Выборгского района, но, уверен, не откажется помочь Вадиму. Ведь, как я понял, десять миллионов из бюджета уводят? Лучше бы мне их на ремонт Дворца…

На радостях Токмаков отказался от «полтинничка».

…Спектакль закончился в половине одиннадцатого, а уже без четверти Токмаков заводил свою верную «Волгу» М-21 с серебристым оленем на капоте.

– Ты, случаем, не прямо сейчас в Москву собрался? – подозрительно спросил Непейвода, придержав дверцу. – Одного я тебя не пущу! С утречка поедем вместе, Колесов, вроде, тебе на пятнадцать часов встречу назначил? Если выедем в шесть утра, то…

– Нет, – не согласился Токмаков, все еще бывший под впечатлением от своего разговора по телефону с заместителем Генерального прокурора. – Зачем нам вдвоем палиться, если ничего не выйдет?

Они препирались минут десять, и в конце концов Токмаков пошел на военную хитрость. Обещав Непейводе, что они стартуют завтра в шесть утра от Управления, Токмаков решил выехать в четыре.

– Но сейчас мне надо разжиться бензином, да и деньгами, – сказал Токмаков – То и другое на нуле.

– Аналогично, – сказал Непейвода. – Все ушло в Саратове. Поэтому сегодня я предпочитаю «пепелацу» родное метро… Ну, а как тебе спектакль? Понравился?

– Ничего лучше я не смотрел последние десять лет, – честно сказал Токмаков.

– Подозреваю, что за эти десять лет ты вообще впервые выбрался в театр, – выкрикнул Непейвода вслед сорвавшейся с места черной «Волге» с дребезжащим глушителем и разбитым подфарником.

2. Русский размер

Нет, Токмаков поехал не в Москву. И не на ближайшую заправочную станцию. Бензин без денег не отпускают, а денег в этот поздний час Вадим мог занять только у оператора Дмитрия Никодимовича Сулевы, именуемого друзьями не иначе как Дим Димыч. Тот прилетел из Германии на несколько дней – получить на телеканале новую камеру – и сразу отзвонился Вадиму. Не с приветом от Маши, на что в глубине души надеялся Вадим. С вопросом: удалось ли Токмакову что-то прояснить по разбойному нападению, в результате которого Никодимыч лишился своей кассеты с венгерским интервью Коряпышева.

Токмаков обещал все рассказать при встрече. Теперь это время настало.

Дим Димыч жил на Тихорецком проспекте. По свободным от пробок Большому Сампсониевскому, Энгельса и Светлановскому проспектам Вадим долетел до берлоги сексуального разбойника и пирата объектива за четверть часа.

От Дим Димыча вкусно пахло иноземными напитками и трубочным табаком. Он предложил наскоро дернуть на кухне, а потом – Сулева виновато пожал плечами – Вадиму придется в темпе испариться:

– Извини, камрад, у меня тут одна фрау.

В ванной шумела вода. В прихожей висела серебристая шубка. Токмаков понимающе ухмыльнулся:

– Я и сам спешу. Но рад, что ты, Дим Димыч, в своем репертуаре.

– А то! Но и ты ведь тоже охулки не даешь, – также многозначительно ухмыльнулся в ответ Сулева. – Знаю, что в Саратове времени зря не терял.

Токмаков испытующе посмотрел на друга, пытаясь сообразить, откуда ему стало известно о его приключениях в приволжском городе. Непейвода? Исключено, они с Дим Димычем всего раз, много два, встречались в общих компаниях. Милицина? Нет, с ней Дим Димыч вообще не знаком, и если это будет зависеть от Токмакова, – не познакомится. Хотя Вадиму, кажется, не удалось сохранить в тайне от Жанны Феликсовны свой «военно-полевой роман».

Тогда – кто? Так и не найдя ответа, Токмаков задал это вопрос Сулеве.

– Скажу, но в следующий раз, – напустил важности Дим Димыч. – У нас, независимых журналистов, тоже есть свои источники!

– Ладно. Тогда и видеокассету с венгерским интервью Коряпышева получишь в следующий раз.

– Токмаков, будь человеком! – возопил независимый журналист. – Ты хоть представляешь, сколько она стоит в «зелени»?

– Десять миллионов долларов, – незамедлительно ответил Токмаков, и как Дим Димыч ни суетился, твердо стоял на своем. Во-первых, кассета лежала в сейфе вместе с остальными документами по «алюминиевому делу»; во-вторых, – время поджимало, и посвящать Сулеву в подробности было просто некогда. А возможно, и незачем, – учитывая подозрительную осведомленность Никодимыча о Саратовских похождениях Токмакова.

Внезапная мысль поразила Вадима, как выстрел из-за угла: «А что, если и Дим Димыч?..»

Почему-то на прощание они уже не так горячо жали руки друг другу, как при встрече.

Когда Вадим ушел, из-за двери ванной сквозь шум душа прозвучал капризный голос:

– Димон, ты с кем там бубнил целую вечность?

– Вадик Токмаков заскакивал. Ведь ты не хотела бы с ним встречаться?

– Да уж, стопроцентно! А что ему было надо?

– Денег занял на бензин. Утром в Москву едет на ведре своем убитом – правды искать в Генеральной прокуратуре. Думает, его бумажонки там кого-то заинтересуют!

Из-за двери раздался звонкий смешок:

– Это точно, там только зеленые бумажки имеют силу правды… А какой, интересно, обманщик обещал мне потереть спинку?

От Сулевы, озабоченного предстоящими любовными игрищами, Токмаков заехал в Управление. Достал из сейфа подборку документов, запер в алюминиевый кейс, повертел в руках тяжеленькую упаковку пистолетных патронов и, подумав, кинул обратно в сейф.

Пистолет Макарова, полюбить который он не заставил себя за все годы службы, годен в основном для того, чтобы застрелиться. Радовать же своих недругов подобным образом Токмаков не собирался. Для них у Вадима была другая игрушка, – и он вытащил оную из-за сейфа, чтобы не забыть.

После этого сел в кресло и закурил. В голове смешались акты проверки, запросы и ответы, группы цифр шифрованного сообщения, евро и доллары, форинты и цехины из спектакля, прекрасная трактирщица и… шубка из прихожей Сулевы.

Как помнилось Вадиму, размерчик у шубы был не хилый, русский размер. Маше Груздевой был бы в самый раз… И Людмиле Стерлиговой тоже.

Открытие не обрадовало Токмакова. Впрочем, с момента возвращения в Питер его вообще ничего не радовало. Радость мог вернуть ему только Владимир Ильич. Не основоположник краеугольного учения, а заместитель Генерального прокурора, Владимир Ильич Колесов.

Прибыть к нему следовало в полной боевой готовности.

Вадим откинул спинку кресла и закрыл глаза, напоследок бросив взгляд на подарок американского бизнесмена: стрелки швейцарских часов Карела Бредли показывали начало третьего ночи. Или утра – в зависимости от степени оптимизма смотрящего. Несколько часов на сон перед дальней дорогой у Токмакова еще оставалось.

Токмаков снял часы – он так и не привык к этой дорогой игрушке. «Полет» был лучше. У «Полета» был русский размер.

Глава тринадцатая

Домашние заготовки

1. Родимые пятна социализма

Карел Бредли смотрел в окно на занесенную снегом ночную улицу. По смешному совпадению она называлась Пражская. Весь этот района Петербурга при коммунистах был отдан товарищам по несчастью, то есть соцлагерю: Пражскую пересекала улица имени агента НКВД Белы Куна, параллельно шли Бухарестская и Софийская, а на Будапештской Карел случайно обнаружил погребок, где без риска для жизни можно было подкрепиться яичницей. Ужинать он ездил в ресторан «У Рудольфа П.» – единственное место в городе, где было настоящее чешское пиво и приличная кухня.

Так он жил уже третий день – в похожей на спичечный коробок однокомнатной квартире, в ожидании и безвестности, практически на нелегальном положении. Весь его багаж составлял портфель с кожаным нессером и литровой флягой «Бехеровки», в которой живительная влага оставалась на самом донышке. Карел плеснул немного в настоящий русский граненый стакан и отпил пару глотков. Остальное – на дорожку, перед тем, как проститься с этой убогой камерой одиночного заключения.

Нет, официально-то американский бизнесмен Карел Бредли, приехавший из Москвы на несколько дней, чтобы ознакомиться с достопримечательностями Северной столицы, размещался в пятизвездном отеле «Невский Палас». Более того, вечерами в этой гостинице мелькал похожий на Карела человека в окружении красивых русских проституток. В первый вечер Карел тоже порезвился с двумя, убедившись заодно – за пару лишних сотен девчонки клятвенно подтвердят на Библии, что сопровождали господина Бредли даже в туалет.

Обеспечением его алиби, как и всем остальным обеспечением, занимался крепкий мужчина средних лет с очень серьезными глазами и скошенными, словно обрезанными, мочками ушей – Карел умел замечать приметы, это не раз помогало в его беспокойной жизни.

На вопрос об имени, он в первую же встречу предупредил:

– Пока называй меня просто – Второй. А там будет видно.

– А кто же тогда первый? – опять полюбопытствовал Карел.

– Ты, – коротко ответил мужчина. – Ты руководишь операцией, я обеспечиваю для этого необходимые силы и средства: людей, транспорт, оружие, связь, прикрытие.

– А?… – хотел спросить Карел, когда они начнут работу, но Второй опередил его, ответив на незаданный вопрос:

– Я позвоню. Будет три звонка: первый за час до выезда, второй – когда я уже подъеду к тебе в адрес, третий – спустя еще четверть часа.

– Зачем?

– Любопытный… Но это правильно, это по делу: мне надо будет по сторонам оглядеться, все ли чисто.

При таком раскладе Карел не очень понимал, в чем же заключается его руководящая роль, но спорить не стал. Оно и к лучшему. Матка Боска Ченстоховска знает что делает. Да и этот, Второй, судя по всему, тоже.

А Карел уже староват для таких игр, хотя в свое время он планировал и не такое! Одна операция в Будапеште с «Антеем» чего стоила! А Чечня! Кстати, этот Второй, похоже, отметился на той войне, – такие вещи Карел отмечал подсознательно.

Час назад Второй позвонил, подняв Карела с постели. Теперь Бредли стоял у окна и смотрел на улицу. Движения почти не было – четвертый час ночи, только ветер гонит белую поземку.

Наконец, подъехала машина – старая «Ауди»-«бочка» черного цвета, как и было условлено. Тут же запищал зуммер мобильника:

– Первый, я – Второй, на месте.

Карел засуетился было стирать отпечатки пальцев, но сразу понял, что на это уйдет чертова пропасть времени. А его-то как раз и нет. Почему не догадался раньше? С другой стороны – кто знает об этой квартире, кроме Второго? А тому не резон сдавать Первого…

Поэтому Карел ограничился тем, что сгреб в сумку все со стола – флягу горькой «Бехеровки», стаканы, колбасу, криво нарезанную тупым ножом: в дороге пригодится. Выключил свет, захлопнул дверь, внизу бросил ключи в почтовый ящик, как и было условлено.

Поскальзываясь на застарелой наледи тротуара, Карел подошел в «Ауди» и дернул ручку. Дверца открылась, но в машине никого не было. Бредли подумал, что ошибся, и захотел выйти. Не тут-то было, – двери оказались заблокированы.

– Матка Боска Ченстоховска! – ломанулся он уже по-серьезному, и тут же за спиной раздался легкий смешок:

– Спокойно, Первый! Это был тест на профпригодность.

– Ло фосс эй эштет фень! – выругался Карел по-венгерски. По разнообразию крепких выражений этот язык почти не уступает русскому, но по-русски ругаться в присутствии бандитов нельзя – они слишком буквально все понимают.

Успокоившись, Карел спросил:

– Надеюсь, я выдержал твой тест?

– Нет, – спокойно сказал Второй. Сегодня он был короткой черной куртке, черной же шапочке и черных брюках. – Ты должен был ждать третьего звонка, как условлено. И потом, если уж садишься в пустую машину, то не на первое же кресло… Я легко мог набросить тебе на шею удавку – и все дела. Ладно, поехали.

– Как поехали? А где… где остальные?

Второй скривил губы:

– Объект один. Нас двое. Достаточно.

– Но…

– Не менжуйся, интурист! Люди на местах – пасут человечка твоего, и если надо – посодействуют. Все, погнали наши городских!

– Не понял, – сказал Бредли.

– Присказка такая. А вообще мы едем на Московское шоссе. Цветной в столицу нашей Родины собрался. В город, который герой. Ну да ты знаешь.

Бредли важно кивнул головой. Хотя после разговора в Нью-Йорке с Асланбеком об угрозе, нависшей над их предприятием, не имел никакой свежей информации.

Не то что этот Второй, бывший в курсе дела и наверняка способный довести операцию до конца. Но тогда в чем роль его – Первого, Карела Бредли? Зачем Асланбек послал его в Россию?

Что-то здесь явно не вязалось. Или, напротив, было завязано слишком крепко, но за его, Карела Бредли, спиной.

Между тем автомобиль пролетел по длинному красивому проспекту, миновал какой-то грандиозный монумент, и, что было существеннее, – большой пост милиции. За ним, через десяток-другой километров, Второй съехал в карман, где стояла машина вроде тех, на которой в Америке гоняют подростки. Здесь она называлась «Запорожец».

Из спорт-кара выбралась девица модного роста под два метра. Откинутый капюшон пуховика открывал роскошные черные волосы. На их фоне лицо девушки выглядело как гемма, вырезанная из слоновой кости, – в последнее время Карел увлекался коллекционированием антиков. А еще оно показалось ему знакомым, хотя в России он встречался только с проститутками и чиновницами, что, по большому счету, было одинаково: и тем и другим были нужны деньги.

Впечатление от брюнетки портили только ярко накрашенные красной помадой губы.

А Второму не пришлась по вкусу как раз шевелюра девчонки:

– Э, что за дела? Зачем покрасилась?

– Меня ищут, или ты не в курсе? Все тебе блондинок подавай…

– Не мне.

– Тому и так сойдет.

Второй озлился:

– Сойдет! Вот они, родимые пятна социализма! Сойдет – это было раньше, а теперь – изволь отрабатывать свой долг, мать твою! Забыла?!

– Не кипятись, пожалуйста, ладно? Я и так знат, что ты крутой! А вместо блондинки… Вместо блондинки я тебе ножек добавлю, годится? По самое не хочу!

– Не переборщи, – буркнул Второй.

– Не волнуйся, все будет по-настоящему, – сказала женщина серьезно, закуривая папиросу. В морозном воздухе повис сладковатый запах марихуаны. – Мы хорошо сегодня оттопыримся. Ты меня еще не знаешь, Скотч!

Скотч ударил ее в солнечное сплетение – коротко, без замаха:

– Прикуси язык, дура!

Папироса упала на снег.

– За что ей так? – спросил Карел.

«Потому что под именем Скотч меня знают серьезные люди, не чета тебе, придурок!» – подумал Второй. В принципе, теперь этому Бредли можно было назвать боевой псевдоним – они с ним связаны одной цепью.

Но всегдашняя осторожность взяла свое. И Скотч сказал:

– Чтобы знала!

Но Бредли уже услышал заветное словечко, заставившее его встрепенуться:

– О, «Скотч»! В такой холод не вредно по глотку. Правда, у меня есть немного «Бехеровки»…

– Помолчи, – процедил сквозь зубы напарник, принимая от обиженной девицы брезентовую сумку.

Бредли уловил опрятный запах оружейного масла. Понял – им передали оружие. Уточнил:

– Гранатомет?

– Какой, на хрен, гранатомет, если объект везет бумаги? Разлетятся по листку, мы это уже проходили! Нет, это просто АКМ. Для тебя.

– А ты?

– А я на подстраховке. Ведь Первый ты, тебе и начинать. Надеюсь, с «калашом» умеешь обращаться?

– Вот бы мне прожить столько лет, сколько я продал этого железа!

– Значит, умеешь.

Автомат был без магазина. На немой вопрос Бредли Скотч достал из-под сиденья «Ауди» магазин и протянул его напарнику.

Над шоссе качалась молочная взвесь, поглощая все вокруг. Карел Бредли вспомнил шоссе под Домажлицами. Все возвращалось на круги своя.

Смешно затарахтев мотором, «Запорожец» отъехал ближе к бровке трассы, и его сразу поглотила молочная взвесь, качавшаяся над дорогой.

Второй чуть тише сделал музыку в салоне, сказал, откинувшись на спинку водительского кресла:

– Ждем. Можно даже кимарнуть.

– Курнуть? – переспросил Бредли.

– Нет, это означает поспать. Но и курить тоже можешь.

– А мы его не пропустим?

– А на что тогда это? – вопросом ответил на вопрос Второй, кивнув на несколько мобильных телефонов, воткнутых в держатели. – Те, кто его пасут, меня знают. За хорошую работу плачу сполна. За плохую тоже.

При этом Скотч посмотрел в сторону «Запорожца».

Карел нагнулся к своему портфелю, а когда выпрямился с бутылкой в руке, то второй раз за вечер ощутил выплеск адреналина – в лоб смотрел двуствольный пистолет, вроде тех, что носят американские «копы» как второе оружие.

При виде фляжки Второй, скривив губы, опустил «дерринджер».

– Нервы хорошо лечат в Карловых Варах, – сказал Бредли и щелкнул ногтем по бутылке. – Обоим хватит на пару глотков. «Бехеровка».

– Вали один. Я пью напиток «мишек Гамми».

– О?!

– Водка с коньяком. Коктейль скинов. Выпьют и идут мочить черных.

«Бехеровка» булькнула в луженой глотке Бредли. Стало чуть полегче. Но, как всегда под утро, накатывала тоска.

– Послушай, э-э-э, Второй, они к тебе ночами не приходят?

Скотч сразу понял, кого имел в виду мужик с заметным акцентом, похожим на прикарпатский. Он имел в виду тех, кому помог досрочно сыграть в ящик. Видно, дед знавал лучшие дни, хотя сейчас ни на что путевое не годился – рыхлый, мешки под глазами, выхлоп на полтора метра. А пьющий человек работы не сделает, нет. Хотя с пяти метров из автомата по машине не промахнется и пьяница с тряскими руками.

Дальнейшая роль Первого была определена «железной Мэгги» [113] , подписавшей Скотча на это дело. И такой расклад его вполне устраивал, как и сумма контракта.

Поэтому Скотч не стал философствовать. Что за интерес рассуждать о смысле жизни с без пяти минут покойником?

– Отвечаю, что после сегодняшнего они к тебе приходить не станут, – сказал Скотч. – Без базара.

– Правда? – с надеждой спросил чуть сомлевший от горькой настойки Карел Бредли.

– Честное комсомольское, – ответил Скотч, глядя на шоссе, над которым длинными полосами плыл морозный туман.

2. Час Быка

Без четверти четыре Токмаков открыл глаза. Два часа сна полностью восстановили боевую форму. Он еще раз проверил документы по алюминиевому делу, запер замки кейса шифратором, передернул и поставил на предохранитель затвор «Макарова».

У пистолета ТТ предохранителя нет, поэтому Токмаков не стал досылать патрон. Зато этот сувенир из Саратова имел глушитель, благодаря чему его удобно было заткнуть за пояс.

Бронежилет Непейводы – Виктор облачался в него всякий раз, когда его прихватывал радикулит, – и охотничий карабин «Сайга» 20 калибра со складным прикладом дополнили снаряжение для поездки в столицу.

Длинный коридор третьего этажа был полуосвещен. В четыре часа утра кроме опера с потекшей крышей по нему могли бродить лишь неприкаянные души «замученных» в этих стенах воров, именовавших себя элитой бизнеса.

Видимо, с одним из таких привидений Токмаков и столкнулся, повернув за угол. Привидение ойкнуло, звякнула разбитая чашка, и Токмаков узрел Жанну Милицину.

Она тоже узнала его и вдруг прижалась к Вадиму всеми округлостями и впадинками, которыми наделила ее природа и которые она эгоистично скрывала от сослуживцев, маскируя строгими костюмами.

Однако в этот ранний час она забыла о маскировке. И о чопорном тоне классной дамы. Токмаков застал ее врасплох, за что и был награжден поцелуем – далеко не братским, отнюдь не товарищеским. Узкие стеклышки ее очков тронула дымка его дыхания.

Мягкие губы Жанны пахли свежезаваренным кофе. Он вдруг понял, что его тянуло к этой женщине с первой минуты, когда он увидел ее в аэропорту в смешном голубом пуховике, оттенявшем синие глаза.

Сейчас ее глаза были темнее. Они казались аметистовыми. Фиолетовыми. Фиалковыми…

Токмаков разжал пальцы – и вся его амуниция с грохотом рухнула на пол, распугивая вышедших на променад тараканов. Освободившиеся руки знали, что им делать.

Но Жанна вдруг откинула голову, уперлась ему в грудь кулачками:

– Ты просто несносный тип, Вадим Евгеньевич! Неужели нельзя как-то иначе?

Виновато пожав плечами, Токмаков подумал, что уже опечатал кабинет, да и вообще это плохая примета – возвращаться. Но не в коридоре же?.. Душевное смятение вылилось в самый дебильный вопрос, какой только можно было представить:

– Иначе – это как?

– Мне еще и этому тебя прикажешь учить? А я думала, что у тебя большой опыт! Ну, как-нибудь мягче, нежнее, что ли…

Токмаков разозлился. Черт возьми, опять она его «лечит»! Сейчас будет тебе нежнее! А вот мягче – не обещаю…

Прижал к стене, одним движением поднял юбку. Отлетевшая пуговица покатилась по полу среди осколков разбитой чашки. Посуда бьется – к счастью!

Может быть, счастье оперуполномоченного по особо важным делам как раз и является утра в образе юной следачки в узких очочках и задранной до ушей юбке? В четыре часа – то ли ночи, то ли уже утра…

Пальцы скользнули за поясок колготок, под резинку трусиков. Он уже ощущал прохладную гладкую кожу ее бедер, когда Жанна в свою очередь несмело коснулась его ремня, и тут же отдернула руку как ужаленная:

– Ой, что это у вас?

Вопрос был по меньшей мере странным, как и обращение на вы. Но уже в следующую секунду Токмаков понял, что рука Жанны наткнулась на глушитель заткнутого за пояс пистолета.

– Вообще-то «левый» ствол…

Нелепость ситуации стала ясна обоим. Жанна рассмеялась (Токмаков отметил, что впервые слышит ее смех) и сказала:

– Все, коллега, проехали. Мне утром дело везти в прокуратуру, Логиновский за сроками следит строго. Вот пришлось задержаться, а мне нельзя работать по ночам. Если жаворонка пытаются сделать совой, то возможны эксцессы… И куда, спрашивается, закатилась эта чертова пуговица?

Вместо ответа Токмаков предпочел отвести глаза – слишком завлекательно выглядела Жанна Феликсовна в полуспущенных колготках искавшая пуговицу среди осколков чашки и боевой амуниции.

– А если этого жаворонка, ставшего совой, другая сова однажды вечером пригласит в какой-нибудь тихий ресторанчик? – прямо поставил вопрос Токмаков.

– Это вы, что ли, сова? – со вновь прорезавшимся в голосе следаческим подозрением спросила Жанна, поднимаясь с колен. Одернув юбку и подтянув колготки, она вновь перешла на официальный тон.

– Понимаю, в настоящий момент я больше смахиваю на вьючного осла… – самокритично заметил Вадим. – Только не говорите, что я похож на осла всегда.

– Хорошо, говорить не буду, – проявила снисхождение Жанна Милицина. – А вообще, куда это вы собрались в четыре часа утра со всем этим железом?

Токмаков коротко рассказал о культпоходе в ДК «Выборгский» и предстоящей сегодня в встрече с заместителем Генерального прокурора.

– И вы собрались в такой путь один?

– Непейвода хотел ехать, но… Ты же понимаешь, командировку мне никто не выписывал. За обращение сразу в Генпрокуратуру тоже по головке не погладят. Так зачем обоим получать? Лучше я один.

– Ну да: один, всегда один! – язвительно сказала Жанна. – А сохранность документов вы один обеспечите?

– Ты же видишь – у меня здесь целый арсенал, – ответил Токмаков, поднимая с пола припасенную в дорогу амуницию.

– И за поясом тоже…

На прощание Жанна выступила в своем привычном репертуаре, допустив единственное послабление – опять назвала Вадима на «ты»:

– Не превышай скорость, Токмаков, там наверняка гололед. Будь осторожнее в Москве – там большое движение и много жуликов. А еще обязательно звони с дороги, ты слышишь!

Открывая дверь на лестничную площадку, Токмаков поборол искушение обернуться. И без того знал: Жанна смотрит ему вслед. Настенные часы в холле Управления показывали четыре с минутами. Четыре утра – час Быка, смутное, тревожное время.

Вырвавшись из города, на тридцатом или сороковом километре, Токмаков вдруг обнаружил, что в боковом зеркале его «Волги» уже пять минут горит сдвоенный огонек – свет фар ехавшей следом машины. Она не приближалась и не удалялась, когда Вадим сбрасывал или прибавлял газ – четко держала дистанцию.

Гости пожаловали?

Скинув скорость до восьмидесяти, Токмаков произвел боевые приготовления. Слева у дверцы он пристроил бронежилет Непейводы, о боевых свойствах которого было известно лишь то, что изделие помогает при шейном радикулите. Выдернув из чехла «Сайгу», передернул затвор и положил ружье – копию автомата Калашникова – на правое кресло. Расстегнул куртку так, чтобы «Макаров» в подмышечной кобуре тоже был под рукой. Убавил зачем-то громкость радиоприемника и только после этого бросил взгляд в зеркало.

Знакомый сдвоенный огонек пропал. Странно, вроде съездов с шоссе не было…

Горизонт на востоке становился чуть светлее, но было еще темно, и Вадим не выключал фар. Встречных машин было больше чем попутных, за все время его обогнали лишь две – «бомба» и «мерс». Правильно, на других тачках в Москву нечего ездить…

И не успел Вадим об этом подумать, как увидел впереди «Запорожец». Видимо, съезжая в карман, водитель не сбросил скорость, и машинку занесло, шваркнуло об ограждение. Поделом – на таком броневике нечего лихачить.

Токмаков убрал ногу с педали газа. Выходить не будет, только глянет. Но тут лучи фар высветили рядом с машиной лежащего на асфальте человека. Это была женщина в голубом пуховичке, таком, какой носила Жанна, и этот пуховик был покрыт бурыми пятнами.

Сердце Вадима екнуло, хотя он понимал, – обогнать его Жанна никак не смогла бы. Тем более на «Запорожце». Тем более, пострадавшая была брюнеткой с пышной шевелюрой.

Притормаживая, он еще подумал, что в автомобильной аптечке из медикаментов есть лишь бутылка водки – как дезинфицирующее внутри и снаружи средство.

А уже в следующую секунду он заметил, понял, догадался: ловушка, блин, ловушка! И единственный шанс глупой «совы», клюнувшей на голубой пуховичок, дожить до восхода солнца, это…

Он еще успел выдернуть из-за пояса пистолет, который так не вовремя подвернулся под руку Жанне Милициной.

И тут машина пошла юзом.

3. Опер упал намоченный

Черная «Волга» с жутким грохотом протаранила «Запорожец». «Газ-21», достойная продолжательница легендарных «эмки» и «Победы», подтвердила репутацию «русского танка». Хромированный бампер, оснащенный двумя мощными клыками, поддел ублюдочного родственника «фиата», как носорог какую-нибудь гиену, и насадил на столб ограждения.

Жестяной стук удара. Всхлипы покореженного железа. Лязг затворной рамы, – это Карел Бредли трясущимися руками передернул затвор.

– Вперед! – скомандовал Скотч, выскакивая из кабины с длинноствольным пистолетом Стечкина в руке.

«Зачем ему глушитель? Ведь я сейчас очередями… Да и так уже нашумели!» – успел подумать Карел, и словно в подтверждение морозный воздух прорезал голос, подобного которому Бредли за всю свою богатую событиями жизнь не слышал.

Голос принадлежал мнимой жертве дорожно-транспортного происшествия:

– Чтоб вы все подохли сволочи! Все, с меня хватит! Достали!

Скотч оскалился, в один прыжок достал девицу, грубо схватил за волосы – в его руках остался черный парик, а его владелица ловко юркнула в заснеженный кустарник на обочине.

– Ну, сука, погоди, я с тобой еще разберусь! – крикнул в темноту Скотч, – Под землей найду!

Но стрелять почему-то не стал. И вообще, судя по всему, огнестрельное оружие могло отдохнуть. Черная «Волга» основательно впилилась в «Запорожец», превратив его в груду металлолома. Сама она почти не пострадала, но вот водитель…

Осторожно подойдя к «Волге», киллеры увидели безжизненно свесившуюся из открытой дверцы руку, рядом лежал выпавший из нее пистолет. Видимо, опер в последний момент почувствовал неладное, выхватил ствол, но на большее сил не хватило.

Теперь его ТТ чернел на снегу, и Карел Бредли отметил, что в России полицейские тоже предпочитают оружие с глушителем. Это было странно, и Карел вскинул автомат: хорошая очередь никогда не помешает!

Но Скотч удержал его, остановился и сам в нескольких шагах:

– Он что – левша? – вдруг остановился Скотч.

– Почему ты так решил, – шепотом спросил Бредли. Вся дикость ситуации представилась ему в полной мере: он, заслуженный ветеран самой могущественной в мире спецслужбы, не самый бедный человек, достойный прихожанин, – что он делает на обочине этого проклятого шоссе в проклятой стране промозглым темным утром в компании наемного убийцы? – Почему ты думаешь, что он был левша?

– Видишь, ствол выпал из левой руки…

– Ну, значит, левша, – сказал Бредли, со вздохом облегчения запирая затвор предохранителем. Ему не терпелось быстрее покончить с этим делом. Забрать документы и скорее исчезнуть. – То есть, был левша. Наверное…

– Наверное? А ведь ты Первый, ты должен был… – и, не закончив фразы, Скотч резко прыгнул в сторону, одновременно выбросив руку с пистолетом.

Но стреляя из «Стечкина» очередью с руки, без упора, попасть очень трудно даже с близкого расстояния. А Скотч и вообще стрелял в прыжке.

Пули ударили по толстому железу «Волги», не попав «по мясу». Зато Токмаков не упустил свой единственный шанс.

Из проема дверцы черной «Волги» ударил фонтан огня. Раз, другой третий! В воздухе басом пропела картечь. Свинцовая пурга опрокинула Скотча в снег на обочине.

Пятясь, Бредли шарил тряскими пальцами в механизме автомата, тугая защелка предохранителя не поддавалась.

– Жаль, что ты не выстрелил, – огорчился, выходя из машины, Токмаков. – А то с утра мне крови хочется… Ага, да это старый знакомый! Вот и свиделись… Ну что, господин Бредли, как дочка, радует папашу? С наркотой завязала?

– Я ее отдал в хорошую исламскую семью, – неожиданно для себя ответил Бредли, тоже узнавший полицейского, который однажды уже спас ему жизнь – в Саратове.

– Значит, скоро примерит хиджаб, – оптимистично пообещал Токмаков, отбирая у Бредли автомат. Честно говоря, он не думал здесь его увидеть. Зачем такому крутану тащиться из Америки на пошлую разборку? Купить билет стоит дороже, чем нанять киллера.

Впрочем, с киллером америкосу явно не пофартило…

Закинув «Сайгу» за плечи, Токмаков решил посмотреть на результаты ее работы. Для страховки проверил автомат Бредли – магазин был полон, а ведь эти пули с хищными острыми головками предназначались самому Вадиму!

Подстреленный бандит лежал навзничь, картечь порвала куртку на его груди, несколько дробин попали в лицо. Его пистолета нигде не было видно, но Токмаков на всякий случай передернул затвор автомата. Знаем мы эти домашние заготовки, шуточки с отлетевшими пистолетами!

Предосторожность была не напрасной. Бандит был жив и, увидев над собой Токмакова, попытался вытащить нож из-за обшлага куртки. Обезоружив его, Токмаков понял, что забыл прихватить наручники.

Приказал Бредли:

– Тащи его к машине.

И тут раненый подал голос. Он был слабым, но отчетливым:

– Повезло тебе…

– А тебе нет.

– Так карта легла… Чертова баба… Отвлекла…

Об этой женщине Токмаков тоже не забывал. Ясно, что она где-то рядом. Далеко не уйдет…

Бандит прошептал:

– Дай мне отойти здесь, на воздухе, не в ментовском пердильнике. А я тебе выложу весь расклад: кто заказал, почему, про дружка твоего Ваню Гайворонского…

– Кто заказал, мне и так ясно, – кивнул Токмаков в сторону Бредли, при эти словах отчаянно замотавшего головой.

– Нет, это не он. Его большие люди за фраера держат. Соглашайся, мне, может, пять минут всего осталось… Что ты теряешь?

Вадим молча кивнул головой.

– Тогда прислони к чему-нибудь, в глазах муть, говорить трудно, – и, с видимым трудом выталкивая слова, бандит негромко назвал имя, услышать которое Токмаков никак не ожидал, а Карел Бредли не знал его вообще.

Вот это, блин, дела! Теперь кое-что становилось на место…

Между тем бандит, с легкостью необычайной только что сдавший заказчика, и не думал отправляться в мир иной. Более того, выглядел намного бодрее, чем пять минут назад. Бредли даже раскуривал для него сигарету.

Эта идиллия насторожила Токмакова. Черт, ведь бронежилет мог быть не только у него!

Вадим удобнее перехватил автомат и – замер. С расстояния пяти метров киллер целился в него из небольшого двуствольного пистолета.

Вадим умел стрелять навскидку – охотничий навык, который входит в привычку. И он конечно бы уложил недавний «живой труп» первым выстрелом, но боек только сухо щелкнул.

Рывок затворной рамы на себя, механизм выкинул не сработавший патрон, и тот блеснул в воздухе золотистой искоркой. Но и следующий показал сходный результат. Третий раз передергивать затвор Токмаков не стал.

– Правильно, – сказал Скотч, – не зря про тебя говорят, что умный мальчик. Ну, как, поторгуемся еще?

– Я торговаться не умею, – сказал Токмаков, отбрасывая автомат. Теперь важно было потянуть время. Он помнил об огоньках фар машины, которая долго сопровождала его, а потом пропала, хотя свернуть было некуда. – Давай меняться баш на баш: твой вопрос на мой вопрос.

– Начинай! – холодно сверкнул зубами Скотч.

– У меня всего один: что с патронами?

– Просто я их сварил. Есть такая старая военная хитрость. С виду патрон нормальный, а – не стреляет. Потому как этому борову оружие нельзя было доверять. Теперь я спрошу: как ты догадался, что «Запорожец» – подстава?

Теперь ухмыльнулся уже Токмаков.:

– Перебор «кровавых» пятен. При такой кровопотере не живут. Не говоря о том, что кровь не проступает, под одеждой остается. Ну да ты и сам это знаешь.

– Согласен, тут мы лопухнулись.

– Как и я с твоим бронежилетом, – великодушно признал ошибку Токмаков. – Учту на будущее.

– Если оно у тебя будет.

– Да и напарница твоя, – продолжил Токмаков, – повела себя оригинально. Когда я сбросил газ, юбку поддернула до самых ушей. Жертвы ДТП обычно мужиков не завлекают. Вот я и применил домашнюю заготовку.

Лицо Скотча, уже поднявшегося на ноги, потемнело.

– Актерка долбаная! – крикнул он в сторону кустов. – Все, достала, курва драная, тебе не жить! Но сначала…

Скотч быстро повернулся к Бредли:

– Извини, но ты же у нас Первый!

Карел завизжал, прикрылся руками как женщина в бане.

Скотч не успел спустить курок своего маленького пистолетика. Токмаков не успел выхватить свой ПМ из кобуры скрытого ношения. Обоих опередил третий стрелок, притаившийся совсем рядом, – в придорожных кустах. Оттуда замелькали частые вспышки, причем вместо грохота выстрелов звучал женский голос:

– Получи! Получи! Получи!

На этот раз Токмаков узнал голос. Как и манеру стрельбы. Она опять не жалела патронов.

И на сей раз Скотч – бронежилет не выручил, стреляли с пяти метров – подтвердил свою репутацию профессионала: дульный срез его двуствольного пистолета дважды оделся огнем.

После этого все стихло. Замолчала женщина. Замолчал Скотч. А Бредли и так последние пять минут не мог произнести ни слова – язык прилип к гортани. Он сидел на асфальте, мотая головой как заведенный.

Первым делом Токмаков убедился, что Скотч мертв. Вышел его срок на этой земле, устала она от него. После этого перебрался через канаву, шагнул в кусты.

Да, это была она, Людмила Стерлигова… Две пули вошли в грудь, не тронув лица. В руке был зажат пистолет. Тот самый китайский ТТ с глушителем, который Токмаков привез из Саратова, а сегодня утром использовал как деталь отвлечения. В суматохе Людмила сумела его подобрать. «Китаец» отработал свое по полной.

Вадим долго стоял на коленях перед женщиной, которой принес каплю счастья и океан горя.

Токмаков закрыл ей глаза. Щека была еще теплой.

Прости и прощай…

Лучшее средство не думать – что-то делать руками. Токмаков освободил из рук женщины пистолет, – вещдок, черт возьми! – и вернулся на дорогу. К этому времени там прибавилось еще одно действующее лицо: на своем маленьком «Фиате» подъехала Жанна Милицина.

Огоньки ее фар видел Токмаков в зеркале заднего вида. Оказывается, она собиралась ехать за Токмаковым до самой Москвы, да вот проткнула шину. Пока меняла колесо…

Сейчас она держала на прицеле своего ПСМ Карела Бредли.

– Ты же не хочешь сказать, что он пытался смыться? – спросил Токмаков.

– Нет, но он хотел выпить, – гневно сказала Жанна. – Нашел в твоем драндулете бутылку водки и…

– Пока это не является преступлением. Я тоже хочу. И раз теперь я не еду в Москву – на сегодня с меня хватит приключений, то…

– Давай я поеду вместо тебя, – предложила Жанна. – Так даже лучше будет. Ведь я же и собиралась… Прокурор скорее послушает интеллигентного следователя, чем отмороженного опера.

– Опер не отмороженный. Опер упал намоченный, – вспомнил старший оперуполномоченный по особо важным делам Токмаков старую милицейскую присказку: «опер упал намоченный». – Лучше ты отзвонись за меня Колесову. Номер я дам… Скажешь, что вскрылись новые обстоятельства и мы привезем ему все дело на тарелочке с голубой каемочкой.

– А они вскрылись?

– Сейчас вскроются, – пообещал Токмаков, поворачиваясь к Бредли. – Ну что, дядя, стоишь, отмочи серьгу для начала.

– Что отмочить? – спросил окончательно ошалевший Бредли.

– Сверните шею бутылке, которую вы так нежно прижимаете к сердцу. Если я чего решил, то выпью обязательно, – ответил Токмаков бессмертной фразой, и действительно отхлебнул из бутылки, моментально откупоренной Бредли. – Пейте, мистер, или кто вы там на самом деле…

Карел Бредли сделал большой глоток, поперхнулся, но продолжал пить из горлышка, пока Жанна решительно не отобрала бутылку:

– Полегче, уважаемый, мне еще надо будет вас допросить.

– Но сначала я с ним побеседую, – сказал Токмаков.

– А почему он, ну, Скотч, хотел меня убить? – дрожащим голосом спросил Бредли. – Прицелился в меня – не в вас? Почему?

– Такими были условия контракта. Вы сможете подтвердить, что он тут говорил?

– Господи, о чем вы просите, господин полицейский! Ничего я не запомнил. Выстрелы, голова кругом, и вообще, Матка Боска Ченстоховска, я американский гражданин! У меня больное сердце, мне нельзя так волноваться.

Токмаков поднял пистолет Скотча. Это был СМ-4. Устройство этого бесшумного двуствольного пистолета с вертикально спаянными стволами было Токмакову знакомо по службе в спецназе.

– Нас тут двое, девушка не в счет. А прав всегда тот, кто остался в живых. Ну, вспомнил?

– Я старый человек, что я могу вспомнить, поверьте, господин полицейский!

Токмаков взвел курок. Жанна тревожно посмотрела на него, но ничего не сказала. А Бредли даже не понял, что пистолет разряжен, «потек» сразу:

– Погодите, не стреляйте! Я клянусь, что ничего не помню, но у меня с собой магнитофон… Там, наверное, все есть, очень чувствительный, последняя модель… Вот!

Бредли вытащил галстучную заколку с микрофоном, протянул миниатюрное записывающее устройство.

Токмаков понял, что перед ним спецтехника:

– Откуда это у вас?

И Бредли ответил чисто по-русски:

– Один знакомый дал.

– Скажите ему спасибо, он вас крепко выручил сегодня! Только надо стереть все, что я тут говорил. Иначе мне окажется трудно убедить прокурора, что вы с первых минут чистосердечно сотрудничаете со следствием.

Карел Бредли, как это нередко бывает в таких ситуациях, видел теперь в своем недавнем враге единственного друга. К нему и обратился с непонятным вопросом:

– Эта девушка с громким голосом…

– Ну, живее!

– Она сказала: «оттопыриться». Что означает оттопыриться? – спросил Бредли.

– Это означает – послушать классическую музыку, – сказал Токмаков. – У вас есть, надеюсь, приличный костюм?

– О, да, в моем отеле! – с готовностью воскликнул Бредли.

– Значит, вам лучше. А мне придется пойти прямо так.

Вдали завыли сирены милицейских машин. Пряча СМ-4, Токмаков подумал: а смог бы он спустить курок, если бы американец продолжал играть в молчанку? И получив утвердительный ответ, понял, что морально готов к последнему акту дела «Древоточцы».

Пока оставалось время, Токмаков решил проверить карманы Скотча. Как любил повторять начальник «банковского» отдела Виктор Кононов, в каждом человеке найдется что-нибудь хорошее, если его как следует обыскать. Вот и Скотч не оказался исключением. Токмаков долго разглядывал найденное у него в кармане милицейское удостоверение на имя старшего лейтенанта Евгения Водопьянова.

Цепочка замкнулась. Это было именно то удостоверение, на которое «купился» милицейский опер Глеб Черных. Теперь он мог спать спокойно, как и старший лейтенант Женя Водопьянов.

А вот Людмила…

Вадим вернулся к телу, накрытому брезентом из багажника – Жанна, умница, постаралась.

Достал пистолет и отсалютовал пятью выстрелами, отстреляв последнюю серию в память стрелка по силуэтам Людмилы Стерлиговой.

Глава четырнадцатая

Вечный возврат

1. Парень девушку любил, колечушко подарил

Первое гастрольное выступление Елизаветы Заболоцкой в Северной столице было назначено в старинном дворце павловской эпохи. В отличие от монументальных строений Екатерининского времени, это было маленькое, но уютное здание, где до недавнего времени мирно обитал коллектив капеллы духовых инструментов.

Беда подкралась незаметно: на тусовке по случаю дня рождения одного из местных бардов, дворец передали ему в аренду на 48 лет. Видимо, чтобы оная «звезда» отметила в нем столетний юбилей.

В результате дворец мутировал в направлении бизнес-центра, совмещенного с кабаре. Однако концертный зал все еще сохранился. Елизавета Заболоцкая любила его за удивительную акустику. Ей казалось, что она находится внутри скрипки, отзывающейся на звуки ее голоса мягкими нежными тонами. Или даже, что она сама и есть эта скрипка – широкобедрая, с волшебным голосом, способным повести за собой кого угодно.

И такое нередко случалось, потому что на концерты Заболоцкой приходили в основном ее поклонники, или, по-футбольному, фанаты. Их набиралось не слишком много, но на средний зал хватало, а в Павловском дворце вообще казалось, что яблоку негде упасть. От этого возникал особый подъем.

Первое отделение подходило к концу. Заболоцкая всегда завершала его песней «Колечушко, сердечушко» из «Пушкинского венка» Георгия Свиридова.

Парень девушку любил,

Колечушко подарил.

Колечушко, сердечушко, —

Золоченый перстене-е-е-е-е-е-к!

Вытягивая тонкую серебряную нить верхней ноты, Заболоцкая посматривала в зал: чего от него ждать, кто какой букет приготовил?

И вдруг увидела в директорской ложе Карела Бредли. Что он здесь делает? Почему сидит с таким выражением, будто ему поставили клизму, а в туалет не пускают – лицо красное, напряженное?

Колечушко, сердечушко,

Далеко милой живе-е-е-е-т!

На сцену полетели букеты. Отметив, что их могло бы быть больше, Заболоцкая послала в зал воздушные поцелуи и коротко махнула рукой рабочему сцены: «Занавес!»

Пыльное шуршащее полотнище отгородило ее от праздничного зала. Прижимая цветы к груди, которой было тесно в концертном платье, сшитом пару лет назад, она быстро прошла по заднику сцены. Вот и дверь в коридор к артистическим уборным. Она взялась за ручку, но дверь открылась вдруг сама собой. За ней маячил темный силуэт: либо журналист, либо действительно ошалелый фанат, которые в последнее время совсем обнаглели, готовы залезть прямо в постель!

– Автографы потом, – бросила Заболоцкая коротко, и вдруг узнала эту темную тень, этого человека, восставшего из ада! Господи, неужели, как это может быть!

– Вы?!

– К вашему сожалению, Елизавета Николаевна, именно я и есть, неизменный поклонник ваших талантов, – сказал Токмаков. – И автограф ваш мне нужен обязательно.

Заболоцкая заставила себя улыбнуться:

– Для вас – всегда! Ведь мы же старые друзья!

Токмаков покачал головой:

– Увы, не для меня. Для моей… э-э-э… моего товарища по службе!

– Извольте! Как зовут вашу милую барышню?

– Старший лейтенант Милицина, – произнесла, выходя из-за спины Токмакова, сухопарая белобрысая девица. Стеклянный блеск очков придавал ее лицу, в целом миловидному, хищное выражение.

И все же она была хорошей актрисой, Елизавета Заболоцкая! Улыбка продолжала все так же приветливо растягивать губы, когда она пригласила:

– Очень приятно! Пройдемте в мою уборную, здесь, за сценой. Там и поговорим, и чайку, и автограф…

– Прекрасно! – сказала Милицина голосом, напоминающим скрип стеклореза. – Чаек это лишнее, а вот автограф – непременно!

Придерживая платье, Елизавета Заболоцкая двинулась по слабоосвещенному коридору. Запнувшись о ковер, она взяла Токмакова под руку, при этом ее бюст, чудом удерживаясь в рамках декольте, изображал волнение на море:

– Дим Димыч очень ценит вашу дружбу. Вы уже с ним виделись?

– Да, вчера вечером. В это время вы купались в ванной.

– Подглядывали в щелочку? – игриво спросила Заболоцкая.

– Нет, – построжал Токмаков. – Не я подглядывал в щелочку, а вы. Подглядывали и подслушивали. Таким образом вы узнали о том, что я утром собираюсь в Москву на прием к заместителю Генерального прокурора…

Заболоцкая поджала губы. Начало беседы не предвещало ничего хорошего. Продолжение – тоже, это она поняла, как только открыла дверь в артистическую уборную. На диванчике, обитом красным плюшем, рядком сидели Карел Бредли и еще один незнакомый мужчина с выразительным лицом героя-любовника.

Поднявшись с места, он представился:

– Майор Непейвода. Сразу поясняю, что это фамилия, а не образ жизни. Присаживайтесь, Елизавета Николаевна!

– Вам тоже нужен мой автограф?

– Всем нам нужно только одно: ваше чистосердечное признание! – проскрипела своим стеклорезом белобрысая старший лейтенант.

Елизавета Заболоцкая колебалась всего секунду:

– Хорошо. Признаюсь! Я действительно принимала вчера ванну в квартире господина Сулевы Дмитрия Никодимовича. Еще вопросы будут?

Токмаков пододвинул ей кресло:

– Вообще-то у меня всего один вопрос – какого черта вы полезли в это дерьмо? Талантом Бог не обделил. Внешностью не обидел. Не хватало денег на булавки?

Заболоцкая прищурилась:

– Ответы на все остальные вопросы вы знаете, наш любознательный?

Токмаков кивнул:

– Более-менее. Мы тут с господином Бредли душевно побеседовали… Короче, он не скрыл, что является одним из «отцов-основателей» схемы, которая позволяла красть из российского бюджета десятки миллионов долларов. Чтобы схема работала, нужно было реально переводить в Россию деньги – якобы оплату по внешнеэкономическим контрактам. Впоследствии эти суммы возвращались господину Бредли, да с таким «кэшем», что и не снилось этим бедолагам – честным американским бизнесменам!

Токмаков перевел дыхание. Откровенно говоря, он вымотался за последние дни. Чего нельзя было сказать о Заболоцкой. Она спокойно сидела в кресле, и только грудь в разрезе декольте «вздымалась, выражая крайнюю степень волнения», как живописали счастливые романисты прежних лет. С таким бюстом уважаемой Елизавете Николаевне не петь бы для пары сотен меломанов, а выступать в клубе «Клозет» – мир праху его хозяина!

Кстати вспомнилось Токмакову, что Заболоцкая была в тот вечер в клубе, когда Людмила сражалась с Бантиком за титул «мисс Бюст». Певица не принимала участия в конкурсе – ее куш был круче, чем какая-то машинка!

– Вернемся к презренному металлу. Некоторым людям его всегда почему-то не хватает, – сказал Токмаков, переводя взгляд на Карела Бредли. – Вот и герой нашей печальной повести господин Бредли постоянно нуждался в оборотных средствах. И он – замечу, на свою беду – пригласил компаньона. Его партнером стал подельник по прежним воровским делам Асланбек Чилаев. А как он представлялся вам, Елизавета Николаевна?

– Дим Димыч говорил, что у вас развитое воображение, – небрежно сказала Заболоцкая. – Вы, случайно, не сюжет очередного детектива рассказываете?

Токмаков с готовностью кивнул головой:

– Конечно, ведь других дел у меня нет. Итак, Асланбек Чилаев. В правительстве независимой Ичкерии он отвечал за материально-техническое снабжение бандформирований. Поэтому, как легко догадаться, у Чилаева имелись средства, когда с подложными документами он прибыл в США. И предложение господина Бредли вложить эти деньги из расчета пятисот процентов за каждый доллар встретил с радостью. Доволен был и Бредли – Асланбек взял на себя все хлопоты по работе со схемой. И незаметно стал первым номером, так, господин Бредли?

Нервно вздрогнув при слове «первый», Карел Бредли согласно качнул головой.

– Теперь перехожу к самому интересному, – продолжил Токмаков. – Чтобы не вкладывать свои деньги, Чилаев изобрел, – или, наверняка, ему изобрели разные «доценты с кандидатами» – новый вариант схемы по незаконному возврату из бюджета НДС. Ее можно назвать «Виртуальные деньги». Суть заключается в том, что реально деньги из-за границы по внешнеэкономическому контракту не переводятся. Их перевод только обозначается. Для этого не используются, конечно, банковские системы «Свифт» или там «Спринт».

– НДС – это, кажется, налог на добавленную стоимость? – изобразила интерес Заболоцкая.

А вот Карелу Бредли изображать ничего не требовалось. При словах «виртуальные деньги» он насторожился. А Токмаков продолжал:

– Так вот, для якобы перевода денег нужны просто два компьютера. Один стоит в банке, как ему и полагается. Другой, не завязанный на сеть банка-получателя, изображает заграничный банк-отправитель и по выделенной линии через интернет передает якобы платежное поручение. Все, цель достигнута, деньги отметились на банковском счете предприятия-экспортера, основание для возмещения из казны НДС создано!

– Значит, реально деньги в банк вообще не переводились? – привстал с кресла Бредли. – Вообще, ни доллара?

– Ни доллара, ни рубля, ни евро, – подтвердил Токмаков. – И даже ни кроны… Ведь вам знакома эта денежная единица Чехословакии? Я тут навел о вас кое-какие справки, гражданин Боровичка. Боюсь, военная контрразведка будет говорить с вами не в таких комфортных условиях.

– А… где стоит этот второй компьютер? – перебил Бредли, уже понявший, что влетел по полной схеме. Теперь все встало на свои места: таинственный и важный вид Асланбека, передача диска в условиях конспирации…

А ему Асланбек говорил, что вкладывает свои деньги. И больше того, якобы вкладывал деньги Бредли, которые обещал вернуть после возвращения Карела из России. Но с того света люди не возвращаются, а ведь Асланбек заказал Карела Скотчу!

– Все элементарно, гражданин Бредли! Компьютер может стоять где угодно, хоть в соседнем кабинете, – с невозмутимым видом Шерлока Холмса излагал Токмаков. – Виртуальным банком компьютер становился лишь тогда, когда запускался тот диск, уважаемый Карел, который вы передали начальнику службы безопасности Стена-банка Костомарову. Врубаетесь?

Карел полез в карман за фляжкой «Бехеровки», за фляжкой, которой там не было.

– Как раз это «ноу-хау» мы раскрыли в вашем родном Саратове, – продолжил Токмаков, снова обращаясь к певице. – В схеме был задействован Стена-банк, где находятся счета нашего питерского Фонда содействия оборонной промышленности, ряд подставных фирм, но мы не видели настоящего, реального руководителя. Председатель совета директоров банка господин Безверхий на эту роль тянул с трудом. Только обозначал ее, как интернетовские сообщения обозначали реальные платежки.

– Вы плохо следите за канвой сюжета, – небрежно обмахиваясь букетом, заметила певица. – Буквально минуту назад вы вспоминали некоего Асланбека…

– Асланбека Чилаева. Да. Но деньги в России трудно ковать из-за океана. Ему нужен был здесь менеджер. Надежный, волевой, вхожий в коридоры власти благодаря своим связям. Человек, которого не могла бы коснуться даже тень подозрения. Мы даже знаем псевдоним…

– …и вам показалось, что я подхожу на эту роль? – усмехнулась Заболоцкая.

– Терция, – сказал Токмаков.

– Терция, – ответила Заблоцкая – соотношение двух звуков по их высоте, и ничего более.

– Так то в музыке, Елизавета Николаевна. – А в нашей кипучей криминальной буче эта самая Терция дирижировала целым преступным сообществом. Вернувшись с гастролей из Америки, где Асланбек Чилаев держит свою штаб-квартиру, вы, то есть Терция, взяли все в свои руки. Отправили председателя правления в больничку, чтобы не болтался под ногами, сообщениями по интернету информировали Чилаева о всех подробностях работы нашей оперативно-следственной бригады.

– Интересно, откуда бы я могла это узнать? – усмехнулась Заболоцкая, за эти минуты потерявшая львиную долю своего обаяния.

– Не «откуда», а «от кого», – поправил Токмаков. – От Ивана Гайворонского. Кстати, было остроумно шифровать сообщения с помощью нот к Пушкинскому циклу Свиридова. Наверняка ваша идея, Чилаев бы не догадался.

– Что еще придумаете, господин капитан? Слава богу, у меня есть знакомые генералы… Еще скажете, что я организовала ограбление самой себя по дороге из аэропорта!

– Ну у вас, положим, ничего не пропало.

– Благодаря моему храброму Дим Димычу!

– Благодаря Гайворонскому, который все и провернул. А потом вы его на этом крючке и держали. Два часа назад он арестован в Саратове и уже дает показания. Между прочим, если Дим Димыч придет к вам на свидание в «Кресты», можете сказать, что кассета с его записью венгерской нашлась. Ее Гайворонский продал оператору студии «П». Но это уже совсем другая история…

Заболоцкая впервые ничего не ответила. Она пристально смотрела на Карела Бредли. Под ее взглядом тот стал чаще дышать, на лбу выступил пот.

Токмаков использовал паузу, чтобы закурить, но табачный дым уже не лез в глотку, и он затушил сигарету. Глядя, как над позеленевшей от времени бронзовой пепельницей поднимается струйка дыма, медленно заговорил, размышляя вслух:

– Полагаю, вы познакомились с Чилаевым где-то за границей во время гастролей. Он к вам присмотрелся, оценил характер, который ни в какое сравнение не идет с жалкой энергетикой Всадника Без Головы. Ну и сделал предложение, от которого вы не смогли отказаться. Горячий кавказский мужчина, розы-мимозы… Не знаю, чем он взял.

– Вы говорите о Терции? – вдруг спросила Заболоцкая.

– О ней, родимой!

– Тогда выкиньте из головы лютики-цветочки. Терция всегда была жадновата. И ей всегда были нужны деньги. Не мелочь с гастролей, а вся выручка, чтобы не думать, в каком море поплавать на уик-энд: Адриатическом, Ионическом или Японском. А пробиться в шоу-бизнесе, если ты не педераст, просто невозможно – все диктуют «голубые»!

– И поэтому вы решили вместе с Чилаевым воровать НДС! – сказал Токмаков. – И мало того, что дербанили из бюджета миллионы, так еще планировали убийство американского гражданина. Понятно, что инициатива убрать мистера Бредли принадлежала Асланбеку Чилаеву, но заказали беднягу вы. Не говорю уже о собственной скромной персоне.

– Извините, Вадим Евгеньевич! Мы говорили о некоем фантоме, о Терции. При чем тут я?

Токмаков выудил из кармана диктофон Карела Бредли, записавший все его переговоры со Скотчем. Токмаков нажал клавишу, и в тишине громко зазвучал голос покойника. Терция, она же Заболоцкая, упоминалась много…

– Вот такой преступный круг получается, – подвел итог Вадим Токмаков. – Замкнутый круг. И Терции, то есть вам, Елизавета Николаевна, в ближайшие годы придется сменить подмостки на места не столь отдаленные… Кстати, там есть художественная самодеятельность.

Заболоцкая отшвырнула букет цветов. С натяжкой это можно было принять как знак капитуляции. Жанна Милицина, которая дисциплинированно не мешала Токмакову вести свою линию, воспользовалась этим.

Напоминая ожившую статую Правосудия, она шагнула вперед с папкой и авторучкой наготове:

– Гражданка Заболоцкая, подпишите! Это постановление о привлечении вас в качестве обвиняемой по уголовному делу!

Карел Бредли внимал происходящему словно через некую пелену. Радужно переливавшуюся пленочку, которую он силился, но не мог разорвать. Ему было так паршиво, как никогда в жизни. В груди жгло, пульс то частил, то замирал, но все же он сумел еще пошутить.

– Эта девушка, – кивнул он на Жанну, – вылитая Карла дель Понте!

Бредли имел в виду знаменитую швейцарскую прокуроршу, но, видимо, язык его плохо слушался. Или его плохо слушала молодая девица в очках.

– Что? – неожиданно взвилась Жанна, явив полное соответствие своей фамилии «Милицина». – Это я, Карла? Мой рост – сто семьдесят два! И понтов я не кидаю, сукин ты кот! В «Крестах» сегодня будешь пальцы гнуть, если сразу не отпетушат!

Карел Бредли выслушал гневный монолог следователя с отвисшей челюстью. Он хотел что-то возразить, напомнить о своей принадлежности к великой стране «ножек Буша», но выговорилось только привычное, да и то чуть слышно:

– Матка Боска Ченстоховска!

Это оказались последние слова Карела Боровички на этой земле. Темный вихрь подхватил, опрокинул, как водоворот втянул под землю – в темноту рушащихся небоскребов Всемирного торгового центра, озаренную яркими всполохами. Но скоро погасли и они.

Елизавета Заболоцкая первой поняла, что случилось, сказав с истинным огорчением:

– Знать бы, что у этого борова никудышный мотор!

– Да, – со знанием дела и, как показалось Токмакову, с ноткой сочувствия сказал Непейвода, любивший, как и оператор Сулева, женщин с выдающимися формами. – Тогда не пришлось бы тратиться на киллера. Наняла бы двух-трех шлюшек – и готово!

Заболоцкая не ответила.

Бредли сидел в плюшевом кресле, сжимая подлокотники, уронив голову на грудь. В его позе была вековая усталость.

– Какой монетой платишь, такой и тебе воздастся! – произнес Непейвода с подобающей интонацией. – Круговорот вещей в природе, Матка Боска Ченстоховска!

– Или вечный возврат, – также негромко сказал Токмаков. Он пощупал пульс, но рука была уже тяжелой, неживой.

Подумав секунду, Вадим снял с запястья американца свой «Полет», а швейцарские часы Бредли засунул в нагрудный карман его пиджака.

Отвечая на немой вопрос Непейводы, щелкнул по стеклышку часов, дважды проделавших путь над Атлантикой, с честью прошедших огонь и воду:

– В России надо жить по московскому времени. Швейцарские отстают. Правильно, Карла дель Понте?

Девушка молча кивнула головой. В фойе задребезжал звонок, приглашавший на второе отделение концерта.

2. Плодово-ягодный коктейль

Ледяная мутная вода сжимала его в своих объятиях. Тисками сдавливала грудь, холодом вязала ноги. Но руки оставались свободными, и, раскинув их, он направлял свое движение в студеном потоке, как некогда – в свободном полете над землей.

Встречный поток воздуха гудит в ушах, старается опрокинуть, выжимает слезы из глаз. Трещит, щелкает, бьется на ветру полусложившийся купол парашюта, а желтая полоска реки внизу – такая тоненькая. Чуть толще стропы, которой десантура повенчана с Богом.

Слезы текут из глаз, из глаз мимо губ – в белую подушку. Кем он был, кем он стал, – теперь уже не вспомнить.

Да и незачем. Больше ему не взлететь. Даже плыть по течению все трудней и трудней. Только сложить руки и медленно опускаться на дно – к водяным и русалкам, в их царство тьмы, покоя, холода.

Но откуда вдруг повеяло теплом? Ароматом цветущей сирени вместо запаха селедки и водорослей?

По горло закованный в гипсовый панцирь человек открыл глаза. Перед глазами – на расстоянии двух метров – был белый-белый потолок. Такой же белый, как гипс, как одеяния заботившихся о нем монахинь. Он изучил потолок до мельчайших трещинок. У него было на это время. И все это время он пытался вспомнить себя.

Лечащий врач – молодой, с черной гривой волос, выбивавшихся из-под шапочки, рассказал больному его историю. Его нашли на берегу Дуная, уже за городом, без денег и документов, в какой-то странной сбруе. Сначала подумали, что он один из тех, кто реставрируют сейчас Арпад-хит [114] . Но реставраторы не признали его.

Потом стали искать среди монтажников и мойщиков окон высотных отелей, стоящих по берегам Дуная. Но и здесь не было пропавших. Так прошел февраль, а теперь уже весна, но до сих пор нет ответа на вопрос – кто же лежит в клинике святого Иштвана монахинь ордена кармелиток.

И только несколько дней назад благодаря одной сестре, хорошо учившей в школе русский язык, все стало на свои места.

Человек в гипсе не понимал, что такое весна. Не понимал до самого последнего момента. И только сейчас, когда вдруг повеяло на него запахом цветущей сирени, в памяти возник небольшой двор в окружении облупившихся пятиэтажек, где он (а кто – «он»? Ответа все еще не было) гонял на велосипеде. Этот двор – и есть «весна»? Или «весна» – это марка велосипеда? На раме было выведено какое-то слово на незнакомом языке. Но он не мог прочесть слово. Не мог, пока не услышал этот низкий грудной голос:

– Господи, Светозар Петрович, что эти подлые гнусы с вами сделали?!

И – пелена спала.

Светозар Коряпышев мгновенно прочитал надпись на раме велосипеда: «Орленок», вспомнил свой двор в Долгопрудном, и себя – сначала школьника-троечника, потом курсанта Воздушно-десантного училища, затем офицера военной контрразведки Южной группы советских войск в Венгрии. А голос, несомненно, принадлежал красавице медсестре, которую он тогда завербовал, присвоив псевдоним Пиланго.

Коряпышев понял, что все долгие недели болезни и думал, и говорил по-венгерски. А сейчас слова родного языка вернули память.

А еще он вспомнил, что такое весна.

И, наверное, для того, дабы урок был усвоен прочнее, Пиланго склонилась над кроватью, обдав запахом цветущей сирени и порадовав видом цветущей плоти. Груди Пиланго удивительной грушевидной формы, воспетые в сотне эротических журнальчиков и удостоенные чести красоваться на обложке «Плейбоя», уткнулись в гипсовую кирасу Коряпышева. А на его заросшую щетиной физиономию упали две соленые капельки из ее глаз цвета слабо разведенной синьки.

Пиланго была в черном платье, видимо отвечавшем ее представлениям о юдоли скорби. Или все еще носила траур по скрипачу, зарезанному в ресторане «Столетие». Ведь он числился ее мужем.

Как бы то ни было, черный цвет очень шел к пепельным волосам. Коряпышев готов был любоваться ею, сколько угодно. Тем более, при пошиве платья сильно сэкономили на материале. Или просто оно было меньше, чем требовалось, на пару размеров.

– Ты не представляешь, как я рада, что ты жив! – затараторила она, вдруг переходя на «ты». – В тот раз ты почему-то не позволил мне договорить, кто стоит за всей этой историей. Так вот, этот Карой, или Карел, так правильнее, он был не венгр, а из Чехословакии.

– Один из главных фигурантов по делу «Антея»? – сразу вспомнил Коряпышев один из самых громких своих провалов. – Вот черт!

– Нем келл эз эрдегет о фалра фештани, мег мегъяленек [115] , – вдруг довольно чисто произнесла Пиланго. – Думаешь, ты случайно оказался на этой койке?

– Случайность – непознанная закономерность, – изрек Коряпышев, но в голове будто что-то перещелкнуло.

Светозар Коряпышев вспомнил их последнюю встречу: ресторанчик «Столетие», матросский фреч и поджарого красавца Стефана, считавшегося телохранителем Пиланго. А еще «Установку по сохранению генофонда нации». Кому-то очень не хотелось, чтобы Коряпышев раскопал эту историю.

– Стефан? – спросил Коряпышев.

– Он, сволочь! На американцев работал, у них в Нью-Йорке террористический центр, всем заправляет один чеченец, вот они…

Коряпышев знал, что информация конфиденциального источника «Пиланго» всегда подтверждалась. Кстати, еще одним тому доказательством было его нынешнее плачевное состояние. Правда, уже не такое плачевное, как десять минут назад.

– Стой, Пиланго, – попросил Коряпышев. – С меня пока что хватит. Расскажи кому-нибудь другому.

Представив ресторанчик «Столетие» на улице Пештибарнабаш, Светозар Коряпышев вдруг захотел есть. Не отказался бы и глотнуть чего-нибудь более крепкого, чем травяной настой, которым его потчевали сестры-кармелитки.

– Я пыталась рассказать, – обиженно поджала губки Пиланго, – а он только ухмыляется, лоб здоровый! Говорит: и без тебя знаю! Какой умник нашелся! А ведь без меня бы он ничего здесь не сделал!

– Он – это кто?

Пиланго убрала грудь с гипсовой кирасы:

– Сейчас увидишь. Вадим, ты где? Давай, заходи, монахинь руками трогать запрещается!

Скрипнула дверь, и за спиной Пиланго тут же нарисовался дылда в джинсовой рубашке с небритой физиономией:

– Здравствуйте, Светозар Петрович! Госпожа Рохани говорит чистую правду – без ее помощи я бы вас никогда не нашел!

Этот ковбой кого-то напомнил Коряпышеву. Кого-то из прошлой жизни, когда он преподавал спецдисциплины на курсах внешней разведки.

– Капитан Вадим Токмаков, – не стал ждать окончания мыслительного процесса «ковбой».

– Постой, а как вы меня нашли? – произнес Коряпышев шершавым от микстур неповоротливым языком, одновременно удерживая женщину за руку. Руки его уже слушались. Рюмку поднять сможет.

– Вы нас хорошо учили, Светозар Петрович, – ответил Токмаков. – К тому же не забывайте о великом братстве дактилоскопированных!

– Погоди, каком таком братсве? Меня, надеюсь, в монахи здесь не постригли?

Лучше бы он этого не спрашивал. Пиланго погрозила ему пальцем:

– В монахи тебя на том свете запишут. А пока ты чуть глаза не сломал, заглядывая мне в декольте. Да только подмигни, и я прямо сейчас…

– Подожди, пока он встанет на ноги. И не забывай, что мы в монастыре, – сдержал Токмаков благородный порыв стриптизерши. – А нашли мы вас, Светозар Петрович, благодаря дактилоскопии. Помните, в полицейском участке вам откатали пальчики? Когда сестры сообщили в наше посольство о выловленном в Дунае неизвестном, остальное было делом техники. А мне зато отломилась командировка в Будапешт. Ведь это я завел дело по вашей информации.

Коряпышев счел излишним уточнять, что первичная информация пришла от Пиланго:

– Ну и?

– Все о кей. Ведь я же говорил – вы нас хорошо учили.

Для одного утра впечатлений было слишком много. И Светозар Коряпышев явственно ощущал: чтобы переварить их, необходим хороший глоток палинки:

– Пиланго, спроси у сестер чего-нибудь покрепче воды градусов на сорок. Надо отбить вкус Дуная…

Коряпышев смотрел вслед Пиланго, отправившейся на поиски живительной влаги. Когда она шла к двери, облегающее черное платье подчеркивало форму ягодиц, напоминавших виноградины сорта «дамские пальчики».

Проводив взглядом эту аппетитную плодово-ягодную композицию, Коряпышев спросил Токмакова:

– А почему монахини сообщили обо мне в наше посольство? На мне что, написано, что я русский?

Токмаков ухмыльнулся и зактал рукав рубахи Коряпышева. На предплечье был выколот парашютик и гордая фраза: «ВДВ навсегда!»

Без срока давности

Глава 1 Велорикша Герка Дымов, в прошлом летчик ВВС

Новорожденное солнце над башней Выборгского замка. Пестрая кошка умывается лапой возле подъезда. Спасибо, Господи, за свежесть в голове, за тугой шелест велосипедных шин по влажному асфальту. «Я мыслю, – значит, я существую». Что стоит эта мудрость по сравнению с другой: «Я двигаюсь, – значит, я живу!»

Герка Дымов ехал по Крепостной улице Выборга за поливальной машиной. Погода была самая летная: видимость «миллион на миллион», нижний край облачности задран высоко, как юбочки на дискотеке. Легкий ветерок – вероятно по недосмотру в небесной канцелярии – поддувает в спину.

Такое нечасто, чтобы ветер попутный. Обычно ветер бдительно следил за перемещениями Дымова по городу и вовремя успевал менять направление. То двинет под дых из-за угла, набрав скорость в тесных улочках старого города, то швырнет в лицо пригоршню дождя. И лишь в последнее время стал подозрительно благосклонен.

Вот и сегодня несет он на своих крыльях легкий гоночный велосипед, только крепче держи руль. Попутный ветер удачи.

Да, Герка Дымов мог быть доволен. Его идея по примеру Питера организовать в приграничном городе услуги велорикш оправдалась. Трехколесные экипажи вписались в средневековые улочки древнего городка. Подвыпившие финны клевали на экзотику как щука на живца да и свои начали привыкать. Если так пойдет дальше, к концу летнего сезона можно выплатить Золтанову кредит. Снять с души этот тяжелый камень.

Поливальная машина гнала перед собой радугу, кое-где оставляя лужи на асфальте. В них отражались перистые облака. И Герке казалось, будто он летит над облаками, разрезая воздух узким колесом древнего велосипеда «старт-шоссе». Он сдерживал себя, не позволяя мечтать о несбыточном. Он не верил попутному ветру. Военный летчик I класса капитан в отставке Дымов помнил, что взлетать надо против ветра.

«Не обгоняй – обидишь!» – прочитал Герка на торце голубой цистерны поливальной машины, улыбнулся, однако не внял просьбе. Пригнулся к рулю, налег на педали, вырываясь вперед. Взлет всегда против ветра!

Вскоре город остался за спиной. Дымов ехал вдоль берега залива в сторону Соколинского. Понедельник – законный Геркин выходной. Он решил использовать его, чтобы на всех режимах проверить свое бедренное крепление новой модификации.

Ближе к полудню, отмахав полста километров, Герка перекусил припасенными еще с вечера бутербродами, подремал в придорожном леске.

Обратный путь всегда кажется длиннее. Над разогретым солнцем гудроном плыла дымка. И вдруг у поворота словно осколок радуги блеснул – весь в «фирме», от туфель до кепочки – впереди ехал велосипедист. За ним следовал тяжелый джип «Шевроле». На крыше машины был надежно закреплен в стойке запасной велосипед.

Геркой сразу завладела мысль «сделать» этого пижона. Он скользнул ладонью по левому бедру, проверяя крепление, и для начала достал джип. Под его прикрытием немножко «отоспался», подкапливая силы, но долго тянуть не стал – пошел на обгон, помахав ручкой водителю. Рядом с его толстой ряшкой за ветровым стеклом словно бы одуванчик покачивался: коротко, под мальчика, стриженная девушка поощрительно улыбнулась Герке.

Пора! В среднем темпе покручивая педали, Герка догнал одинокого велосипедиста. Тот повернулся к нему, дружелюбно улыбаясь своей загорелой веснушчатой физиономией. И его гоночный «Колнаго», сияющий хромом, тоже, казалось, улыбался Герке Дымову. Улыбался, в отличие от владельца, презрительно. Мол, что ты, парень, сумеешь показать на своей машине? Разве тягаться заурядному харьковскому велосипедишке с истинным королем шоссейных дорог?

Правда, Геркин неказистый с виду «Старт-шоссе» мог бы ответить, что хотя и собран с бору по сосенке, но умелыми руками. Что каждый шарик в его втулках откалиброван и отшлифован, что все стальные винты заменены титановыми, почему и весит теперь машина лишь восемь килограммов, но… Но велосипеды не вертолеты, – пока не оснащены речевыми информаторами, и в разговор пришлось вступить самому Дымову.

– Зарубимся? – предложил он веснушчатому, подкрепив слова энергичным жестом. – До Выборга. А?

В ответ велосипедист азартно закивал головой.

– Инглиш? – уточнил Герка.

– Найн, их бин дойч, – с достоинством возразил гонщик.

Был он немолод, но крепок. Герка с прикидкой на предстоящее соперничество окинул взглядом ладную фигуру немца. Велосипедом же его любоваться не стал, дабы не впасть в грех зависти. Единственное, что отметил: колеса у немца не «боевые», тяжеловаты, «обуты» в трубки с протекторами.

– Погнали! – дал старт Герка и честно вышел вперед. Немец пристроился за ним. Впереди двадцать пять километров, и они не раз поменяются местами.

В лицо Герке Дымову жарко дышал встречный ветер.

Глава 2 Эрика удваивает ставку

За гонкой наблюдали всего два зрителя, глядя сквозь ветровое стекло «Шевроле».

– Обрати внимание, Зиги, мой паренек идет первым, – произнесла, обращаясь к водителю, коротко стриженная девушка. – Плакали твои десять евро!

Зигфрид Фрош искоса глянул на переводчицу, вольготно расположившуюся в правом кресле. Всего неделю назад в Таллине Эрика Тынсон заняла в машине это место, но уже чувствовала себя как дома. Она без спроса открывала баночки с пивом, любовно припасенные Зигфридом в дорогу, запускала в магнитолу лишь те диски, которые ей нравились, вовсе не интересуясь пристрастием Фроша.

Она же и предложила пари, кто из велосипедистов выиграет, отдав свои симпатии русскому.

Бесцеремонная, одним словом, особа. Зигфрид попытался раз поставить ее на место, но встретил холодный взгляд босса, вице-президента Берлино-Балтийской федерации велоспорта Гельмута Шредера. И чем Эрика его взяла?

Конечно, Шредер здоровый бугай, и Зиги понял бы его, используй босс Эрику не только в качестве переводчицы. Так нет же! День за днем, словно проклятый, крутит педали, проезжая в среднем полторы сотни километров. После этого никаких развлечений не захочешь. Впрочем, в Выборге гостиница заказана на трое суток, и господин вице-президент сможет наверстать упущенное. Ну а если Шредер не захочет, то Зиги лично готов показать, на что способен немецкий мужчина. Фрош невольно задержал взгляд на аппетитных ножках переводчицы, закинутых одна на другую. Эрика усмехнулась:

– Ну и как?

– Очень даже, – ответил Зигфрид. – Но то на глаз. Мы же, немцы, народ практичный. Понимаешь, Эрика, на ощупь оно как-то надежнее.

Переводчица читала его мысли:

– Что же, если господин Шредер придет первыми и я, таким образом, проиграю наше пари, мы вернемся к этой теме.

– Ловлю на слове, – поспешил сказать Фрош. – Ставки сделаны, фройляйн Тынсон!

– Я свою удваиваю! – заявила Эрика, глянув на маячивших за стеклом велосипедистов.

Русский шел впереди. Зиги угадывал в нем нерастраченный запас сил. Сухощавый, подобранный парень. Только как-то странно ныряет влево, видно повредил на тренировке ногу. Что же, это шанс!

И Зигфрид сказал:

– Держу втрое!

– Заметано. – Фройляйн Тынсон пальцем нарисовала на запыленном приборном щитке цифру «30».

Зигфрид Фрош, завсегдатай ипподрома в Карлхорсте, был азартным игроком. Он не любил проигрывать, поэтому невольно притопил педаль акселератора, будто мог этим помочь Шредеру. На что несносная девчонка не замедлила отреагировать:

– Давай, жми, в аккурат задавишь нашего шефулю.

Фрош отпустил педаль. Черт бы побрал эту ехидну! И не такие уж стройные у нее ноги. Скорее полноваты.

Стрелка спидометра подрагивала на отметке «40». Но впереди гонщиков ждал «тягун» – длинный, хотя и пологий, подъем.

Глава 3 «На границе с Турцией или Пакистаном…»

Герка Дымов подальше сдвинулся на седле и крепче сжал баранку руля. В такой посадке он обычно и проходил весь подъем. Но теперь другой случай, и где-то ближе к середине «тягуна» придется встать на педали.

За своим левым плечом, совсем рядом, Дымов слышал прерывистое дыхание немца. Ему тоже приходилось нелегко. Судя по экипировке и машине сопровождения, едет он издалека. Наверное, отмахал сегодня уже не один десяток километров. Зато у немца не болит голова о креплении. А вот Геркина голова напрямую зависела от крохотного дюралевого блока и нейлоновой ленты шириной в два пальца, которая обхватывает его бедро.

Переключив передачу, Герка подумал: эта неожиданно заварившаяся гонка послужит решающим испытанием его крепления. Выдержит ли оно подобный режим? Впрочем, даже если Герка не первым придет к финишу в Выборге, все равно победит он, отставной военный летчик Дымов. И Афганистан уже не будет властен над ним. А пока, как ни старался Герка жить одним днем, как ни гнал от себя воспоминания, прошлое не отпускало. Прошлое крепко держалось за его колесо, всегда готовое к неожиданной атаке.

… Летчику I класса капитану Дымову доверялись самые гиблые задания. Один шанс из тысячи? Целый один шанс? Командир, давай «добро» на вылет. Герка выцарапает у костлявой тот единственный шанс. И не только свой. Дымов был везунчик. Он снимал раненых с площадок размером в носовой платок, он вытягивал группы дальней разведки из преисподней, со дна таких ущелий, где лопасти несущего винта шли впритык с отвесными базальтовыми стенами. И лишь однажды, на границе с Пакистаном…

Да, почти по Высоцкому: «На границе с Турцией или Пакистаном полоса нейтральная, а на ней цветы…» Ох, не стоило бы рвать эти лютики-цветочки, нарушать экологический баланс. Экологическое, военное, как и любое другое равновесие, нарушать опасно для жизни…

Герка Дымов закусил губу. Тот бой в приграничье он вспоминал лишь в самые трудные минуты, неравный бой вертолета с реактивным истребителем. Сейчас такая минута настала в соперничестве с веснушчатым немцем. Опытные гонщики именно на подъеме стараются уйти вперед, выигрывая тем самым не только метры, но и набирая психологический перевес.

Жаркий полдень. Серая лента шоссе. Равномерный, неумолчный шум велосипедной цепи.

Вот уже середина подъема. Гонщики идут колесо в колесо. Неустойчивое равновесие, когда чаша весов может качнуться в любую сторону.

Мелкие камешки выстреливают из-под накачанных до звона семи атмосфер «однотрубок», словно пули.

А по обшивке вертолета пули колотят точно град. Кто побывал в той свинцовой метели, не забудет ее никогда.

Глава 4 В схватке с «Фантомом»

Историки необъявленной войны, шедшей в Афганистане в восьмидесятых годах XX столетия, едва ли узнают об этом боевом эпизоде. Рапорт капитана Дымова, где он докладывал о вынужденном поединке с истребителем «Фантом» пакистанских Военно-воздушных сил, был моментально засекречен в штабе ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Прошит суровой ниткой, засургучен и фельдъегерской почтой отправлен из Кабула в Москву, где канул в бронированных сейфах Министерства обороны.

Что касается пакистанского летчика – он сохранил молчание. Поэтому теперь уже никто не скажет доподлинно, кто виноват в приграничном инциденте. То ли пакистанский истребитель ненароком оказался в воздушном пространстве Афганистана, то ли советский патрульный вертолет, преследуя контрабандистов, в горячке пересек границу. Во всяком случае, караван с оружием для душманов шел из Пакистана. И туда же пытался улизнуть, когда борттехник дымовского вертолета предупредительной очередью из курсового пулемета дал приказ остановиться.

Караван огрызнулся автоматно-винтовочным огнем. Ну, так получите, ребята: Дымов с разворота ударил реактивными снарядами, по шестнадцати штук из каждого блока-барабана. Жаль верблюдов, но что поделаешь. Как тараканы, «духи» порскнули по сторонам, а верблюды остались на песке, придавленные неподъемной поклажей.

Герка подсел рядом, чтобы забрать трофеи. Досмотровая группа принялась закидывать в грузовую кабину разбитые и целые ящики с оружием, минами, боеприпасами.

Под ногами у десантников путался, с любопытством заглядывая в распоротые осколками переметные сумы, подполковник Золтанов. За полчаса перед стартом начальник штаба приказал Дымову принять на борт «представителя нашего славного политотдела». Шепнув при этом Герке на ухо: «Ему орденок нужен, то есть от нас представление, что участвовал в боевых вылетах. Сейчас прямо и сяду писать. Так что не рискуй – прокати полуполкана над горами и назад. Заодно и твоим ребятам по медали подмахнем».

Начштаба не знал тогда про караван. И уж тем более про «Фантом».

Первым заметил истребитель Геркин «правак» – летчик-штурман лейтенант Немагилов. «Фантом» шел над горами. Шел без надсадного и загодя предупреждающего реактивного грохота. С деловым стрекотом, похожим на жужжание кинокамеры, словно бы углядевшей среди барханов советский Ми-8.

В раскаленной солнцем кабине Дымова прошиб «цыганский пот». Побросав боевую добычу, десантники бежали к вертолету, будто в нем было спасение. Но спасло их всех то, что «Фантом» не атаковал с ходу. Сделал кружок, запрашивая, видимо, свой командно-диспетчерский пункт.

Этого малого времени хватило Дымову, чтобы принять досмотровую группу и – решение. Но и «Фантом» уже не медлил, сжимая тугую пружину боевого разворота. Герка крутанул вертолет на месте. Вспыхнули, поднялись песчаные протуберанцы.

За лобовым стеклом исчезли из виду дальние горы и ближний бархан, на склоне которого верблюд с распоротым брюхом еще секунду назад дрыгал тонкими ногами. Не успели, варвары, добить! А теперь, товарищи «шурави», сами побудьте в шкуре тех, кого атакуют с неба!

Серую муть пробила вспышка. Вертолет качнула взрывная волна. Еще круче вскипела за блистером песчаная каша.

«Слепой тычет пальцами», – из далекого далека пробилась в сознании Дымова где-то прочитанная фраза. Песок, заклятый враг, мешавший при посадке разглядеть площадку, вечно скрипевший на зубах, этот песок обернулся сейчас другом, плотной завесой укрывая вертолет от атакующего истребителя.

Перекати-полем, не поднимая своего винтокрылого «Конька-Горбунка» в воздух, Дымов уходил в сторону гор и ущелья, рассекавшего их. «Фантом» не отставал. Песок взметывали разрывы пушечных снарядов. «Слепой» приноровился «тыкать пальцами»!

Надо было рисковать. После очередной атаки с неба Дымов оторвал вертолет и на предельно высокой скорости и предельно малой высоте рванул к отрогам желтых гор. Туда, где спасительной запятой чернел вход в извилистое ущелье.

«Фантом» пристраивался в заднюю полусферу…

Глава 5 Прокол на финише

Герка Дымов плотнее обхватил велосипедную баранку. Взмокшей спиной он ощущал приближение соперника. Упорный, как бульдозер, чертов немец достал Дымова. И вот они одолевают «тягун» колесо в колесо. Кто выиграет подъем, тот и победит.

Тяжеловесный немец с неожиданной легкостью поднялся с седла и заплясал на педалях, уходя в отрыв. Ну что, рискнуть? Помоги, Господи, крещеной душе! Герка оторвал задницу от седла и сначала перенес всю тяжесть тела на правую ногу, свою родную. Полуоборот зубчатки, и настал черед протеза. На долю секунды ослабло бедренное крепление, но в целом – хоп! – нормальный ход педалей. Хоп, хоп!

Герка первым вырвался на взлобок, пересохшим ртом хватанул влажного ветра с залива. Острое ощущение победы захлестнуло его: крепление выдержало неистовую «ламбаду» на педалях. Не подвел и собранный из старья велосипед.

– Гуд бай, май френд, гуд бай, – пропел Герка, обернувшись.

Немец потел на последних метрах «тягуна». Дымов упал грудью на ветер, набирая скорость при спуске. По обеим сторонам мелькали молодые березки.

Вдруг до Герки донесся тонкий скрип боковых тормозов «колнаго», а за ним – шлепок упитанного тела по асфальту и громкое ругательство на иностранном языке. Герка принял на обочину, развернулся и подъехал к немцу.

Спрыгнул с седла, подошел, чуть припадая на протез, помог неудачнику подняться.

– Гут, гут, – принял помощь веснушчатый. – Данке шён.

Герка осмотрел велосипед поверженного соперника. Ясно, трубка проколота. Вот тебе и фирменный протектор.

– По нашим дорогам, – наставительно сказал Дымов по-немецки, – надо ездить на наших «трубках».

Для наглядности щелкнул по своей дважды чиненной «двадцатьчетверке», уже почти лысой. Однако не трубка заинтересовала немца. Ошалелыми глазами он смотрел на Геркин протез.

Перехватил Дымов и взгляд блондинки, тоже исполненный жгучего любопытства. Ради столь небывалого случая – одноногий гонщик – она даже выбралась из уютного «Шевроле».

Веснушчатый немец, посерьезнев лицом, вручил Дымову визитную карточку. Герка взял глянцевый картонный прямоугольник, пожал протянутую руку и в свою очередь представился:

– Гера.

Немец с удвоенной силой сдавил его руку:

– Гера? Гуд. Их бин Гельмут, Гельмут Шредер.

– А меня зовут Эрика, – сказала блондинка, оказавшаяся переводчицей. – Гера… странное имя. А как полное?

Дымов задумался на секунду и решил не врать:

– Геракл. У бедной мамули после филфака был вывих на античной литературе… Разве не похож?

Блондинка улыбнулась вполне по-человечески:

– Похож. Я, кстати, тоже после филфака. Езжу вот с Гельмутом, перевожу, ну и…

Повисла многозначительная пауза. Или она показалась такой Дымову. Он знал девушек, древнейшая специальность которых могла быть обозначена именно так: «Ну, и…»

По вечерам они прогуливались у гостиницы «Спутник», часто он подвозил их домой после «дежурства», иногда – пользовался их услугами.

При этом девочки никогда не брали с Герки денег: «Западло! Ведь ты же у нас Афганский Борзой!»

Герка подумал, что если и эта блондиночка из таких же вот доброхоток, пусть тоже знает его боевую кликуху.

– Еще меня здесь называют Афганский Борзой…

– Борзой или борзый? – уточнила девушка, нисколько не удивившись. Правда, брови сделались «домиком».

– И так, и этак. Кому как придется.

– Что же, запомню, мы пробудем в Выборге несколько дней.

– Значит, еще встретимся. Выборг город небольшой.

– Любой город покажется маленьким, если люди захотят встретиться.

А ты молодец, главное – не теряйся теперь. Гельмут уважает тех, кто его победил. У него бабок – куры не клюют. И на благотворительность капиталист щедро отстегивает. Это твой шанс, Геракл…

Шофер укрепил Теркин «Старт-шоссе» на крыше джипа рядом с Гельмутовым «Колнаго». «Шевроле» прямо с места набрал приличную скорость. До Выборга оставалось несколько километров. Герка откинулся на упругую спинку сиденья и зажмурился. Запорошенные пылью глаза отдыхали, зато память не дремала, и в полусумрак затененного салона словно бы ворвался многоцелевой истребитель «Фантом», обжигая дыханием незабытого боя…

Глава 6 «Железная леди» предупреждает

В воздухе, раскаленном солнцем и песком пустыни до шестидесяти градусов, движки не отдавали полную мощность. Вертолет Ми-8 новейшей модификации МТ бешено пластал воздух лопастями винтов, а все же чем-то напоминал угодившую в смолу стрекозу. Большую камуфлированную стрекозу, которая уже через секунду станет добычей атакующего в заднюю полусферу «Фантома».

От первой пушечной очереди Дымов чудом увернулся скольжением, а второй не последовало. Истребитель проскочил над втулкой несущего винта, едва не сбросив вертолет с неба спутной струей воздуха, которая остается за реактивным самолетом. И – сам врезался в скалы, не рассчитав угла кабрирования после [116] атаки.

Взрывная волна прокатилась по ущелью, сильно тряхнув машину Дымова. С того света истребитель пробовал дотянуться до вертолета, неожиданно вышедшего победителем в беспощадном поединке.

Сквозь лобовое стекло, на котором запеклись капли верблюжьей крови, через темные очки и зеленый солнцезащитный щиток Герка несколько секунд глядел на столб черного дыма. Вместе с ним к небу возносилась душа пакистанского летчика.

Впрочем, пусть теперь о душе мусульманина подумает Аллах. У командира вертолета капитана Дымова хватает своих забот. На его попечении души экипажа, подполковника-политотдельца, досмотровой группы и маленькой желтой собаки, замечательно натренированной на обнаружение мин. А «Железная леди» по имени РИта, то есть речевой информатор, приятным женским голосом оповещающий о всех неполадках на борту вертолета, уже сообщила, что топлива в баках – лишь аварийный остаток. До Файзабада не доскрести на этих слезах.

Герка доложил земле свой курс и огляделся в поисках подходящей площадки. Слева по дну ущелья змеилась река. Падать – костей не соберешь. Справа по курсу был склон горы, изрезанный террасами. Камней на узеньких площадках будто в чертовом огороде. Но вертолет Дымова шел уже на красной лампочке аварийного остатка, тревожно горевшей на приборном щитке, и поэтому Герка решил не тянуть.

Риск? Конечно, и большой. Странно, что думал он при этом не столько об экипаже (вертолетчикам не привыкать к вынужденным посадкам) и о досмотровой группе (с десантуры все как с гуся вода), но о желтой собачке по кличке Минёрка. Романтика неба не влекла ее с детства, и военной присяги Минёрка не принимала. На войну попала по ошибке, и было бы нечестно угробить бессловесную дворнягу при посадке в горах.

А вот подполковник Золтанов напросился сам. Герка бы и не вспомнил о нем сейчас, если бы инструктор политотдела не попытался войти в пилотскую кабину. Мокрое от пота лицо, бегающие глаза. Борттехник оттеснил непрошеного гостя в грузовую кабину.

– Что ему надо? – по СПУ [117] спросил Герка борттехника.

– Перетрусил. Говорит – я, мол, подполковник…

– Подполковником он будет на земле, – сказал Герка. – А сейчас пусть сидит тихо.

Дымов тянул вертолет на последних каплях керосина. Как всегда при посадке, он сдвинул форточку. Ярко-алый диск солнца катился слева по зубчатой кромке гор. Протяни руку – можно прикоснуться.

А вот теперь пора! Дымов начал строить заход на посадку, когда в головных телефонах прорезался отчаянно спокойный голос летчика-штурмана:

– Справа по курсу вспышка. Это «Стингер», командир!

Да, вспышка на дне ущелья означала запуск зенитной ракеты с самонаводящейся головкой.

Все остальное произошло быстро. Взрыв, и в ту же секунду «отрубились» двигатели. Вертолет замедленно, как в лучших традициях кошмарного сна, начал проседать. Машина почти не слушалась ручки управления. РИта приятным, хорошо поставленным голосом произнесла: «Отказ гидросистемы». Секунду помолчала, словно раздумывая, и добавила: «Пожар левого двигателя»…

Глава 7 Приказ «серьезного мужчины»

К правоохранительным органам у Зигфрида Фроша с младых ногтей было устойчивое отношение: не любил и опасался. Люди в полицейской форме неизменно вызывали раздражение. Зигфрид автоматически перенес его на русских милиционеров, хотя здешние стражи порядка в жеваных кителях выглядели пентюхами по сравнению с немецкими молодцами. Исключение составляли шустрые парни из дорожной милиции, именуемой ГИБДД. Те были как рыбы пираньи, в один миг до костей обгладывающие свою жертву.

Сегодня Зигфрид уже потерял тридцать евро, проиграв пари Эрике, а впереди маячил милицейский мотоцикл. Стоял, хищно выдвинувшись передним колесом на шоссе, прямо у дорожного указателя с надписью «Выборг» на трех языках – русском, английском и финском.

Черт побери! Фрош затормозил, со злости излишне сильно придавив педаль. Пассажиров «Шевроле» бросило вперед. Пиво из не допитой Дымовым банки плеснуло на светлую курточку Шредера.

– Извини, Гельмут, я не хотел, – раздраженно сказал Фрош.

– Послушай, Зигфрид… Ты дождешься, что мы поменяемся местами. В том смысле, что я сяду за руль машины, а тебя заставлю крутить педали. А то, гляжу, у тебя избыток энергии. И к нашей милой Эрике пристаешь с нескромными предложениями. Так?

– Виноват, господин Шредер, – буркнул Зигфрид сквозь зубы.

– Конечно, виноват. Вот и офицер полиции имеет к тебе претензии. Эрика, спросите, что случилось.

Эрика опустила стекло. Дымов увидел своего старого недоброжелателя.

Лет пятнадцать назад младший сержант Прохоров настоятельно советовал Герке, гонявшему по Выборгу на самодельном трескучем мопеде, завести менее шумное средство передвижения. Дымов не внял доброму совету. Поступив в Сызранское училище военных летчиков, он мечтал когда-нибудь появиться в небе родного городка на транспортно-боевом вертолете. На предельно малой высоте прошуршать впритирочку к ощетинившимся антеннами крышам и опуститься на Красной площади, где стоянка разрешена только горкомовским «Волгам».

То-то бы вытянулась у Прохорова физиономия! А еще мечтал курсант Дымов, чтобы за этой сценой наблюдала из окна его одноклассница Люся Ермишина.

– Старший лейтенант милиции Прохоров, – лениво представился инспектор и заглянул в бумажку: – Товарищ Шердер кто будет?

– Вот он, справа сидит, – взял на себя инициативу Герка. – Только не Шердер, а Шредер, и не товарищ, а господин.

– У себя «за бугром» он господин. А в зоне действия Выборгского ГИБДД либо товарищ, либо гражданин.

– Разве третьего не дано? – лукаво спросила Эрика. – Вот я, например…

Прохорович не ответил ей, буркнув под нос:

– Таких «примеров» у нас возле «Спутника» хоть пруд пруди. Дымов, ты вроде чутка шпрехаешь по-ихнему, скажи товарищу, чтобы ехал за мной.

– Прохоров, извинись перед девушкой. Она не из тех, она честная переводчица. А во-вторых, зачем нам ехать за тобой?

– Приказ! – отрезал инспектор.

– Чей приказ?

– Товарища Золтанова, – с уважением сказал старший лейтенант, как бы даже подобрав свое необъятное пузо. – Всеволод Борисович – серьезный мужчина. Так что пусть следует за мной без возражений! Ясно?

Эрика перевела. Шредер кивнул головой: в России он привык ничему не удивляться. Зигфрид повел «Шевроле» за милицейским мотоциклом.

Дымов так стиснул ни в чем не повинную банку с пивом, что та сплющилась. Опять Золтанов! Занимая скромный пост всего лишь председателя комиссии по спорту и международному туризму местного Законодательного собрания, отдает команды службе ГИБДД. Не говоря о других городских службах. Если не остановить, «серьезный мужчина» с косой улыбочкой скоро будет всем и всеми заправлять в их маленьком городке. Как же – партийный функционер, на выборах заработал дивиденды. За его партию дружно проголосовали даже зэки из местного изолятора. И занесла ж его в город нелегкая!

Прервать блестящую карьеру отставного подполковника Золтанова на гражданском поприще мог только Герка Дымов. Всеволод Борисович это прекрасно понимал и со свойственной ловкостью ухитрился-таки оказать Дымову услугу, предоставив льготный кредит для организации службы велорикш. Скрепя сердце Дымов принял деньги от недруга: ООО «Крути педали» дал работу нескольким «афганцам» и бывшим спортсменам.

Теперь Дымов и Золтанов сохраняли нейтралитет. Однако их столкновение было неизбежно.

Глава 8 Высший пилотаж у края пропасти

Много, ох много раз Дымов видел, как это бывает: ракета, не «клюнувшая» на тепловые ловушки, бьет вертолет в районе двигателей. Лепесток огня в окаймлении дыма, негромкий хлопок взрыва – и обреченный борт падает с высоты, роняя клочья обшивки. А земля, она такая жесткая!

Жизнь – копейка, судьба – злодейка, и вместо слов последнего прощания – спокойный речитатив РИты, выдающей свою зловещую программу. Голос «Железной леди» оборвется последним.

Но прежде это все происходило с другими. Теперь настал черед и Герки Дымова.

Борт рушился на дно ущелья. Дымов на полный ход послал вперед правую педаль и вправо же наклонил ручку. По всем законам полуразрушенный вертолет не мог, попросту не должен был послушаться пилота. Однако помимо законов аэродинамики и сопромата есть те трудноуловимые токи, которые связывают в бою человека и машину. «Не подведи, друг!» – заклинал Герка свой вертолет.

И в последний раз вертолет послушался Герку. Беспорядочное падение на секунду замедлилось. Ми-8 с жутким креном ушел вправо и рухнул на заранее выбранную Дымовым скальную терраску.

Сильным толчком из кабины вышибло летчика-штурмана. А Дымова ремни удержали, и он увидел, как земля и небо вмиг поменялись местами. Вертолет сделал «бочку» через втулку несущего винта и лег на правый бок. Чем закончится высший пилотаж у края пропасти?

От сильнейшего удара у Дымова распался бронежилет, лопнул ремень защитного шлема, а ремень привязной сдержал и на этот раз. Герка на секунду потерял сознание. Очнувшись, понял, что висит в кабине вниз головой и со стороны сброшенного правого блистера хлещет огонь. Хищные языки змеились по приборному щитку, касались свесившейся ленты курсового пулемета.

Дымов отчетливо представил, что произойдет через несколько минут. Патроны в ленте раскалятся, начнут детонировать, а в грузовой кабине – ящики со взрывчаткой из тюков перехваченного каравана.

Похожий на перевернутого майского жука, вертолет сползал к узкому краю террасы, обламывая лопасти. Капитан Дымов отчаянно бился в переплетении ремней, но не мог достать и сбросить левый блистер, чтобы выбраться из кабины.

Глава 9 Первым согрешает дьявол

Они простились пять минут назад перед гостиницей «Спутник».

Закидывая на плечи пестрый нейлоновый рюкзачок, переводчица Эрика Тынсон шепнула Герке: «Не опаздывай к ужину, немцы народ пунктуальный. Ты произвел на шефа впечатление… На меня тоже».

Дымов покрутил головой, чуть кружившейся от хмельного немецкого пива, а может быть, не только от него. Давно он не пробовал пива, не заглядывался на девушек. Дни напролет крутил педали, а вечера забирала работа над креплением бедренного протеза. Сегодня ее можно считать законченной.

С Театральной площади донесся колокольный перезвон: в соборе начиналась служба. Герка нажал на тормоза велосипеда и повернул голову на голос звонкой меди. Вот где следовало бы отметить победу – в церкви, круто изменившей судьбу раба Божия Георгия, а не в ресторане, куда его пригласил Шредер.

Дымов, не стесняясь, перекрестил лоб.

…Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Вернувшись из Афганистана инвалидом, капитан в отставке Дымов крепко запил. И лишь одна пламенная страсть заставляла его подниматься утром, с проклятиями прилаживать протез: «под купола», к источнику вдохновения, если не самой жизни, – к пивным ларям.

Почему «под купола»? Фанерные будки, сдвоенные, как сдваивали в Афганистане автоматные магазины, были приткнуты неподалеку от Спасо-Преображенского собора. Там же, на бойком месте, Дымов и получил свое новое прозвище.

В то памятное утро пиво долго не везли. Уже десять показали судорожно дергавшиеся, будто тоже с похмелья, стрелки чудом не разбитых уличных часов, а желтая цистерна пивовозки где-то застряла.

Был среди страждущих и Герка, по кличке Дым, – одутловатый инвалид, сидящий на сосновом чурбаке у самой ларечной амбразуры. Окажись в ней пулемет – кинулся бы грудью, чтобы оборвать постылую жизнь.

Пробили колокола, спугнув воронье, обсевшее голые деревья. Видя, что человек жестоко мается, к Дыму, уверенно выбрасывая вперед костыли, пробрался по мартовской грязи товарищ по несчастью. Костышин промышлял милостыней, среди пьяниц слыл скупым, но Дыма всегда выручал. Правую ногу Костышин потерял в лагере, Герка без левой вернулся из Афганистана. Два сапога пара…

И дружная очередь из алкоголиков, наркоманов, бомжей и прочих асоциальных элементов без слов пропустил их первыми к «амбразуре», когда привезли пиво.

Двое новоявленных «крутых» в спортивных костюмах и кожаных куртках подкатили на красной «семерке». У них тоже «горели трубы». И они не привыкли стоять в очередях.

Но и капитан Дымов не привык уступать шпане. Часто вылетая в Афганистане с группами армейских разведчиков, перенял несколько боевых приемов. Да и костыль не самое последнее воспитательное средство.

Тогда нахлынула, подхватила Герку, как волна, восхитительная ярость. Все выместил он на двух придурках, возомнивших себя хозяевами жизни, – боль и безденежье, горечь, что потерял небо и злость, что не нашел себя на земле.

Битва у ларьков сопровождалась одобрительными комментариями:

– Так ему, врежь по кумполу!

– Да ты не кружкой, костылем бей!

– Ну Дым, мужики, ну даст афганец ну и Борзой он у нас.

Так и стал Дым после этой баталии Афганским Борзым. Поле боя осталось за ним и кто-то из уважавших силу и отчаянность уже заматывал изолентой сломанный костыль.

Но главное событие этого памятного дня случилось чуть позже. Случилось, как часто бывает, нежданно-негаданно, а перевернуло всю жизнь.

Когда Герка теперь Афганский Борзой – привел себя в порядок.
Костышин предложил Дымову креститься. В аккурат сейчас отец Михаил начнет крещение. Осталось понять, за каким бы хреном сдалось оное Герке Дымову?
Аще кто не родится водою и Духом, не может вниити в царствие Божие.

Дым поднялся с чурбачка и поковылял к церковной калитке. Пива все равно пока нет, а после крещения причащают, по уверению Костышина, красным вином. В храме было тепло и сухо и веяло неземным – воском, ладаном ли. Костышин чувствовал себя здесь как дома. Перекрестился, поклонился, исчез, вернулся мигом с четырьмя тонкими свечками и крестиком. Дым одернул заношенную летную куртку и проковылял в небольшой придел – вслед за другими, ожидавшими крещения.

Покайтесь, и да крестится кийжде вас во имя Иисуса Христа во оставление грехов: и приимите дар Святаго Духа.

В знак отречения от прежних грехов Герка дунул по команде отца Михаила. Неторопливым, спокойным голосом священник походил на инспектора авиации Сороковой армии подполковника Виктора Царалова, давшего капитану Дымову первые вывозные полеты в афганском небе.

«Отречемся от лжи… моря лжи, нас окружающего», – говорил отец Михаил, а Герка видел перед глазами «груз 200» – деревянные ящики с телами убитых, подтекающие сукровицей под рваным тентом за армейским госпиталем. Видел бочат – оборванных и голодных афганских ребятишек, клянчивших на КПП корочку даже и после того, как один был случайно застрелен часовым. Откупились бочкой бензина, да консервами, да крупой…

А еще Дымов видел орден Красной Звезды на кителе подполковника Золтанова… «Отречемся от лжи»?

Покачиваясь на костылях у купели (отец Михаил уже помазывал кисточкой с миром лбы, уши, запястья, голени принимавших крещение), Герка Дымов с дрожью вспоминал госпитали: перевязочные, ночи отчаяния и смертной тоски, стертую до крови неуклюжим протезом культю, перекашивающую позвоночник чересплечную ленту.

И ведь ничего не придумали совершеннее со времен гоголевского капитана Копейкина, одноногого инвалида! Потому что тяжеленный пояс из сыромятной кожи едва ли лучше: по телу язвы, протез ерзает. И до смерти будешь таскать его, как обреченный на кандалы каторжник.
Отец Михаил приподнял Геркину замызганную правую штанину, дотронулся кисточкой. Герке стало неловко: за штанину, за немощь свою. Какой-то выход должен быть. Может, вся загвоздка в том, что протезы и крепления к ним конструируют двуногие и двурукие здоровые люди? Они ли помогут инвалидам?
–  Что означает имя Христос? – Помазанник.

Своим чередом шел обряд, в голубой пеленке сердито покрикивал самый младший участник таинства, и Дымов, нареченный Георгием, пообещал отцу Михаилу победить своего зловредного змея. Из церкви Герка вышел на костылях, но дал еще одну клятву: вернуться с легкой тросточкой.

Дома он снял куртку и рубашку, взял ножницы и медленно перерезал чересплечную ленту, отрезав тем самым и пути к отступлению. Вы еще не знаете Герку Дымова! Он не выйдет из дома, пока не придумает новой системы крепления бедренного протеза.

Не один вечер, но многие десятки вечеров ушли, пока, орошенное по́том и кровью, родилось в муках новое крепление. Вторым после Герки опробовал новинку Костышин, третьей – одна молодая женщина. Он, Дымов, избавил их от чересплечной ленты и сыромятной сбруи, Геркино крепление было простым: нейлоновая лента и дюралевый блок с четырьмя степенями свободы. Настолько простым, что все НИИ и КБ, куда Дымов обращался, давали автору изобретения отлуп. Лишь со сменой директора в Санкт-Петербургском НИИ протезирования дело будто бы сдвинулось с мертвой точки.
…Отзвонили колокола. Дымов снова налег на педали. Но поехал не в храм, а домой – принять душ и отдохнуть перед встречей со Шредером и Эрикой в ресторане гостиницы «Спутник»,
Творяй грех, от диавола есть: яко исперва диавол согрешает.

Глава 10 Подпоясанный «бедой»

Тот же колокольный перезвон, что напомнил Дымову о недавнем прошлом, заставил оторваться от книги одного из постояльцев гостиницы. Он был высок ростом, тонок в кости и скор на румянец. А краснел Виктор Непейвода всегда, когда волновался. Не раз перед поединком на татами этот девичий румянец вводил в заблуждение противников Непейводы, надеявшихся на быстрый успех.

Чаще именно Виктор выходил победителем, но в душе он завидовал грубоватой внешности и сплющенным в пельмени ушам опытных борцов. Как завидовал и сейчас комиссару полиции – крутому парню с квадратным подбородком – из книги, купленной утром в вестибюле гостиницы. Начиная с красивого имени Санта-Мария и кончая хромированной «береттой» в заднем кармане брюк, он был воплощением мужества и обаяния в одном лице. Непейвода понял, что обольстительная сообщница убийцы не устоит перед комиссаром, и захлопнул книжку. Интересно, а пробовал ли сам автор носить восьмисотграммовый пистолет в обычном кармане?

Выпускник средней специальной школы милиции младший лейтенант Виктор Непейвода, неделю назад прибывший в Выборг из Петербурга к первому месту службы, пробовал. Пробовал и убедился, что задний карман джинсов для этого плохо приспособлен, как и внутренний карман пиджака, откуда будешь выколупывать своего «макарова» полчаса.

Начальник уголовного розыска майор Павлов, согласившийся взять Виктора в свое подразделение (ибо никого другого отдел кадров предложить не мог), скептически наблюдал за манипуляциями юного оперуполномоченного. В конце концов он попросил у Непейводы его новенькую кобуру и достал складной нож зловещего вида. Не успел Виктор ахнуть, как Павлов отхватил крышку кобуры и вручил оную со словами: «Теперь нормально. Прицепи к поясному ремню. И чему вас только учили в милицейском ПТУ?»

Непейвода хотел заметить, что его учили беречь казенное имущество, но воздержался. Из обрезанной кобуры при достаточном навыке пистолет вылетал едва ли не сам собой, как чертик из шкатулки.

Вот и сейчас, собираясь на ночное дежурство в горотдел, Непейвода несколько раз выхватил «макарова» из кобуры: трепещите, убийцы, насильники, рэкетиры! В душе, однако, Виктор надеялся, что применять табельное оружие сегодня не придется.

Непейвода прошелся по маленькой угловой комнате. В гостиницу «Спутник» поселил его тот же Павлов, объяснив администрации, что этого требует оперативная необходимость. За окном большое красное солнце медленно, словно корабль инопланетян, опускалось на крыши Выборга. Виктор накинул легкую курточку, которая может пригодиться ночью, и решил в оставшееся до дежурства время изучить проходные дворы в центре города.

Гостиничный коридор устилала зеленая дорожка, окаймленная широкими красными, как лампасы, полосами. Купленная с запасом в постперестроечные времена, она выбегала и на лестничную площадку, откуда можно было спуститься к пожарному выходу. Им-то чаще всего и пользовался Непейвода, чтобы не проходить через вестибюль.

Дневная жара уступила место вечерней свежести. В городском парке оркестр играл старинные мелодии. Под их звуки перед гостиницей дремал в своей коляске велорикша, ожидая седока. Через площадь шла парочка, и пиджак парня был на плечах девушки.

Виктор Непейвода не знал, полюбит ли он когда-нибудь этот город, тихий и беспокойный одновременно, переполняемый в сезон отпусков иностранцами и перекупщиками, столичными путанами и ворами «в законе». Но в одном твердо был уверен оперуполномоченный Виктор Непейвода – ради спокойствия влюбленной парочки, пересекающей площадь, он готов таскать на поясе пистолет в кобуре с обрезанной крышкой.

…На уголовном жаргоне пистолет имеет множество названий – от «волыны» и «власти на боку» до «монтика» и «удостоверения личности». Среди них как-то затерялось точное слово «беда».

Подпоясанный «бедой», оперуполномоченный Непейвода скрылся в проходном дворе.

Глава 11 Вечером того же дня

В зеркальных окнах гостиничного ресторана отражалась мощная башня Средневекового замка. Казалось, вот-вот процокают по площади подковы коней и прекрасная странница отдернет полог паланкина.

Дымов присвистнул. Плохой симптом, старина, коли мерещатся прекрасные странницы. Так и быть, сегодня вечером расслабишься, но завтра впрягайся в лямку велорикши. Веды тыже Афганский Борзой! Работа вытеснит смешные мечтания, работа приблизит час окончательного расчета с Золтановым. Вернуть ему эти проклятые бабки и с наслаждением послать ко всем чертям.

Герка поправил галстук, поднялся по ступеням и тросточкой постучал в запертую дверь.

Швейцар в золотых галунах рванулся к нему, как «Стингер» наперехват вертолету. Место у швейцара было хлебное. Ему отстегивали и девочки, и таксисты, а эти чертовы придурки с велосипедными колясками – нет.

Дымов не платил и платить не собирался. Швейцар уже знал хромого и упрямого велорикшу. Покосился на его тросточку из тускло блестящего титанового прута и нехотя пропустил в вестибюль.

– Спасибо! – громко сказал Герка.

Эрика, листавшая газету у книжного киоска, обернулась. На ней было потрясающее платье, облегавшее фигуру как перчатка. Но уже в следующую секунду Дымов понял, что дело не в платье, а в самой фигуре.

Эрика укоризненно покачала головой:

– В чем дело? Ты же все испортил!

– Дело в одном лоботрясе, который отнял велосипед у паренька из нашего двора, – сказал Герка, пряча за спину правую руку со сбитыми костяшками. – Я задержался объяснить, что нехорошо обижать маленьких.

– Ты еще и Робин Гуд к тому же, – усмехнулась Эрика. – На этот благородный поступок тебе понадобилось… двадцать пять минут. А Шредер никого не ждет дольше четверти часа.

Герка взял Эрику за обнаженный локоток;

– Вот и хорошо. Вместо вечера в душном ресторане я предлагаю прогулку по вечернему городу. Мой напарник ждет на площади. Его зовут Чума, и он лучший велорикша в нашем городе. Поехали?

Эрика Тынсон покачала головой:

– Не сейчас. А твоему Чуме я сосватаю пассажира. Видишь американку в розовых брюках? Она любит все экзотическое.

– А Чума любит крупных женщин. Но выдержит ли ее коляска?

Впрочем, теперь это были заботы Вити Силкина, по прозвищу Чума. У Герки хватало своих. Шагая рядом с девушкой по ковровой дорожке, он вдруг почувствовал тревогу. Он мог дать голову на отсечение, что кто-то провожает его взглядом. Но оборачиваться не стал.

Дымов не ошибался. Сквозь стеклянную дверь гостиницы спину Герки буравили маленькие злые глазки…

Швейцар снова отпер дверь, за которой маячила знакомая фигура, увенчанная красной бейсбольной кепкой. С этого за вход тоже не возьмешь: считается своим. И что за вечер такой неудачный!

– Брат работает? – спросил вошедший.

– Еще бы, – буркнул швейцар. – Его местечко – золотое дно, не то что мое. Торчу на сквозняке, и в карманах сквозняк.

– Кто на что учился, старина!

– Вот и брат твой так же говорит, – не обидевшись, кивнул швейцар. Вечер длинный, и он надеялся, что «капуста» приплывет и в его карман.

Красная бейсбольная кепочка, выказывая отменное знание местной топографии, двинулась к лестнице запасного выхода. Это был кратчайший путь в бар.

Вечером того же дня в Санкт-Петербурге на стол начальника одного из подразделений Управления Федеральной службы безопасности России по городу и области легло переданное по защищенному каналу сообщение. Николай Николаевич пробежал текст: «Отдыхаем по плану, осложнений нет».

Подполковник снял очки и помассировал переносицу. Внизу, под окнами, неумолчно шумел Литейный. «Осложнений нет…» Вот это и беспокоило. В нынешней обстановке нельзя расслабляться ни на секунду. Мафия объявила настоящую войну правоохранительным органам. Вчера в Питере средь бела дня у гостиницы «Советская» был застрелен старший лейтенант милиции.

Николай Николаевич готов был поставить свечку в соседнем Спасо-Преображенском соборе, чтобы ничего подобного не приключилось с его офицером лейтенантом Сурженко в выборгской гостинице «Спутник», откуда пятнадцать минут назад позвонили дежурному по управлению.

Конечно, Сурженко действует в Выборге под другой фамилией, до мельчайших деталей проработана легенда, но тревога не оставляла Николая Николаевича. Ведь то было первое задание молодого оперативника, работать приходилось в непосредственном контакте с объектами наблюдения, а это все равно, что идти по лезвию бритвы.

Глава 12 Факультатив по немецким ругательствам

– Начало нашему знакомству положила благородная любовь к велоспорту, – торжественно произнес Шредер, поднимая бокал с вином. Он сделал паузу, чтобы Эрика могла перевести, хотя Герка и без того все понимал. – Надеюсь, эта любовь всегда будет взаимной!

Герка Дымов знал, что любовь не бывает вечной, но подобное замечание могло испортить настроение единственной даме за их столиком.

– Присоединяюсь! – добавила Эрика. – За любовь! Не чокаюсь, потому что и так слегка чокнутая сегодня.

– Прозит! – приподнялся Шредер. – За твое здоровье, Гера! Теперь я очень рад, что мне пришла идея самому опробовать маршрут нового велотура по Германии, Польше и странам Балтии. Можно начать гонку в Штральзунде, пройти через Колобжег, Гданьск, Кенигсберг, Лиепаю, Ригу, Таллинн. Потом Санкт-Петербург, Выборг…

– Да, обязательно, чтобы через Таллинн, – сказала Эрика. – Мне по душе велосипедисты.

А Герке Дымову не по душе пришлось, что Шредер поспешил Калининград переименовать в Кенигсберг. Но – промолчал. Спор на шоссе был интереснее и честнее, чем мог быть спор за столом. К тому же за этим столом Дымов был гостем Шредера.

– Ну, как мой замысел? – настойчиво напрашивался на комплимент Гельмут. – Мы назовем этот тур «Белые ночи». Неплохо, а?

– Всякая многодневная гонка вызывает интерес, – согласился Герка. – Жаль, что мне в ней не участвовать.

Эрика перевела. Шредер о чем-то задумался, подбрасывая на ладони брелок в виде миниатюрного велосипедиста.

Неожиданно подал голос Зигфрид Фрош:

– Правильно. Для неполноценных есть свои соревнования.

– Замолчи, Зиги, это попахивает нацизмом, – вполголоса заметила Эрика.

– Нет, просто дерьмом, – уточнил Дымов. Он прекрасно понял смысл короткого диалога.

В Сызранском училище военных летчиков иностранный язык был его любимым предметом после вертолетовождения. Преподаватель из поволжских немцев давал факультативный курс немецких ругательств по словарю. Герка Дымов оказался хорошим учеником, и сегодня, спустя десять лет, все еще помнил многие выражения. И одно из них с наслаждением адресовал сейчас Зигфриду Фрошу.

Тот вскочил из-за стола как ошпаренный:

– Ах ты, русская…

У Герки вновь зачесались костяшки пальцев.

Эрика в один момент оказалась между Зигфридом и Геркой, по-мужски, решительно усадила захмелевшего водителя, несколькими словами успокоила Шредера и пояснила Дымову:

– Не принимай к сердцу, Гера! Зиги злится, потому что продул мне тридцать евро. Как поступил бы всякий добропорядочный немец, он держал пари на сильного, когда вы с Гельмутом соревновались на шоссе. Ну, а я…

– А ты поставила на меня, – не без удовольствия догадался Герка. – Почему, интересно?

– Ты выглядел слабее. Наверное, поэтому, – пожала Эрика загорелыми плечами, словно поощряя Герку по достоинству оценить их. – Комплекс маленьких народов… Кстати, я до сих пор не понимаю, как ты ухитрился обогнать Шредера на подъеме. И он тоже. Ведь ты, извини, на протезе.

Шредер оживился, услышав свою фамилию:

– Наконец вспомнили старика Гельмута. Впрочем, я не обижаюсь. Молодое тянется к молодому, как… наш Зиги тянется к пиву. Зигфрид, сейчас же поставь бокал на место, ты уже и так порядком нагрузился!

Герка посмотрел в глаза доблестного Зиги, под завязку залитые водкой и пивом: в них не было и проблеска мысли. Только злость.

– Ну и черт с ним! Герка откинулся на спинку стула, обшитую зеленой кожей.

Зелеными были и скатерти на столах, и ковролит на полу. При выборе интерьера ресторана кому-то пришла в голову мысль уподобить его подводному царству, а бар этажом выше назвать «Седьмое небо». Номера, где разместились Гельмут, Фрош и Эрика, были тоже на втором.

Герка бросил взгляд на двухпролетную деревянную лестницу, ведущую прямо из зала ресторана наверх, и увидел Люсю Ермишину. Он не почувствовал обычного сердцебиения и запросто помахал ей рукой. Людмила удивленно вскинула глаза на необычного для их заведения клиента.

– Знакомая? – спросила Эрика. – Из обслуги?

– Школьная любовь, – пояснил Герка. – Работает здесь горничной.

– Таллинн тоже тесный городок, – сказала Эрика. – Вечно встречаешь кого-нибудь из приятелей.

С эстрады в глубине ресторана звучала тихая мелодия. Маленькая певичка в платье с блестками выводила что-то на английском языке. Минут пять назад чета пожилых американцев покинула ресторан, и теперь некому было оценить ее вокальные данные, кроме велосипедного босса Гельмута Шредера, его шофера, Эрики и Герки. Понедельник – день небойкий.

– Ты моя судьба, – тянула певичка слабым голоском. – Ты моя безумная любовь!

Герка с блаженством смотрел, как со дна его бокала с минеральной водой поднимаются мелкие пузырьки. Сегодняшний вечер принадлежал ему. Он врезал по зубам балбесу, который пытался отнять у пацана велосипед. Он достойно осадил жирного Зиги. Он выиграл этот вечер, как несколькими часами раньше выиграл гонку на шоссе.

– Попляшем? – предложил Герка Эрике. – Конечно, партнер из меня неважный. Но только в танцах. Во всем же остальном…

– Я приму твое заявление к сведению, – усмехнулась девушка.

Герка церемонно предложил даме руку. Собираясь в ресторан, он облачился в свой парадный костюм. «ФОСП», конечно, не «Брионии», но в зеленоватом полусумраке ресторана костюм смотрелся совсем неплохо, а предательский скрип протеза заглушала мелодия давнишней, полузабытой песни: «Ты моя судьба. Ты моя безумная любовь!»

Герка сильно, даже грубовато, прижал Эрику. Она не противилась, лукаво глядя на Дымова своими русалочьими глазами. Лукаво и абсолютно трезво. Таким же, холодного светло-голубого цвета, бывает небо над ледяными шапками Гиндукуша.

Афганистан, опять ты здесь со мной, не к месту, не ко времени…

Глава 13 В Афганистане не бывает сумерек

Объятый пламенем вертолет Дымова сползал в пропасть по базальтовой террасе. При жесткой посадке, больше похожей на падение, створки грузовой кабины разошлись, в просвет между ними выбрасывались десантники из досмотровой группы. Падали на камни, сразу передергивали затворы автоматов, готовые огнем ответить на огонь.

Пока горы молчали. Капитан Дымов тоже. Стиснув зубы, он боролся за жизнь. Освободился от привязного ремня, скинул подвесную систему парашюта, однако не мог выбраться из пилотской кабины. Дверь в грузовую заклинило. До левого блистера, оказавшегося над головой, не дотянуться. В правый, через который успел выбраться летчик-штурман, били языки пламени.

Капитан Дымов оказался в смертельной ловушке. Искалеченный вертолет замер на краю площадки. Но подойти к машине, чтобы выручить командира, едва ли кто сможет: очень сильно разгорелось пламя. Стеной отделило Герку от товарищей, от жизни вообще. Видимо, кончился его запас везения на этой войне.

Чем изжариться, лучше пулю в лоб. Дымов сунул руку за пистолетом в карман-кобуру и вдруг услышал жалобный визг собаки в грузовой кабине. Минёрка! Живая душа!

Герка головой вперед нырнул в огонь, прополз, как уж, в щель между землей и сброшенным правым блистером. Откатился в сторону, вскочил на ноги и снова бросился к вертолету.

– Стой. Дымов! Назад! – пытался перехватить его командир досмотровой группы, но Герка не слушал.

Ужом прополз в грузовую кабину и на ощупь нашел в дыму собаку. Ошейником та зацепилась за струбцину, в которой крепится автомат при стрельбе из иллюминатора. Так вот и сам Герка минуту назад болтался в пилотской кабине на привязном ремне.

Они одновременно выскочили из вертолета: летчик и собака. Крещенные одним огнем. Прижимая к себе Минёрку, Дымов из-за камня глядел на свою машину.

Пламя поднялось метров на пятнадцать. Прогремел взрыв, и то, что было вертолетом Ми-8, грудой металла рухнуло в пропасть. Со дна ее взметнулось эхо. Ему было тесно в черных скалах. Последние звуки прошелестели в разреженном воздухе высокогорья как прости-прощай борттехнику дымовского экипажа, погибшему на этой базальтовой террасе.

Герка сухими глазами смотрел на укрытые пологом тело. Горло что-то стискивало. Провел рукой по шее и обнаружил ларинги переговорного устройства. Ему уже никогда не окликнуть этого парня из своего экипажа, чей недавно починенный ботинок высовывается из-под края брезента.

Капитан Дымов отцепил ларинги и уткнулся лицом в сорванный с головы шлемофон.

Со склонов защелкали выстрелы. До заката солнца оставалось меньше часа. Дымов думал, что спасательный вертолет, поднятый по его просьбе с площадки в Файзабаде, вряд ли успеет им помочь.

Командир десантников, словно прочтя его мысли, спросил:

– По-твоему как, успеет «вертушка» забрать нас до темноты?

– Нет, – честно сказал Дымов. – Едва ли.

– А подсесть ночью? Это возможно?

Дымов пожал плечами. Примостить вертолет ночью на крохотном пятачке способен только хороший летчик. А кто дежурил на аэродроме Файзабада в поисково-спасательной службе, Герка не знал.

– Будем занимать круговую оборону, – решил командир десантников. – Уходить некуда. А ты, капитан, шагай. Ребята на склоне пещеру нашли. Политотделец уже там. Составь ему компанию, чтобы не трусил так сильно. Будешь связь держать, рацию мы сохранили.

– Но… – рыпнулся было Дымов.

– Ты был старшим в воздухе, – остановил его десантник, – а на земле я командир. Контуженный и «безлошадный» – на что ты мне с твоим пистолетиком?

Дымов согласился. Тактику боя в горах он, летчик, представлял лишь теоретически. Выгоревший добела летный комбез – отличная цель на фоне темных утесов. Пригибаясь за камнями, Герка перебежками достиг пещеры.

Как хворост в разгоревшемся костре, потрескивала перестрелка. Тень противоположного склона ущелья легла на террасу. Солнце готовилось на боковую. После его захода Всевышний сразу выключает свет: в Афганистане не бывает сумерек. Либо солнечный день, либо звездная ночь.

А сумерки здесь могут быть только в снегопад. И еще в сердце человека.

Глава 14 Рядом с золотой жилой

– А разлучить нас может только смерть, – тоненьким голоском дотянула певица последнюю строку, и оркестр смолк. Герка повел Эрику между незанятыми столиками, поддерживая за локоток как заправский кавалер.

– Спасибо, – сказала она. – Неплохо танцуешь, если учесть…

Сказала и осеклась.

– Не за что, – изобразил Герка вежливую улыбку. На душе стало грустно. Этот чертов Зиги в чем-то прав – может быть, не стоит и пытаться на одной ноге поспеть за молодыми и здоровыми?

Гельмут Шредер указал ему на стул рядом с собой:

– Гера, я думаю, настало время поговорить. Ты меня серьезно заинтересовал. На шоссе мы спорили на равных, несмотря на твой протез. Кстати, что за фирма его изготовила? Ладно, об этом позже… Давно увлекаешься велоспортом?

– Не очень. С тех пор, как стал велорикшей, – ответил Герка. – А полюбил его потому, что велосипед похож на вертолет.

– Велосипед похож на вертолет? – недоверчиво переспросил Шредер. – Эрика, я все верно понимаю? Да? Тогда ты говоришь загадками, дорогой господин Дымов.

– Господин Дымов и сам большая загадка, – вставила Эрика.

– Мне кажется, девочка, у тебя есть все шансы разгадать этот ребус быстрее меня, – пробормотал Шредер.

– Никакой загадки нет, – усмехнулся Герка. – Что такое вертолет? Фактически это система гироскопов – начиная от несущего винта, кончая гирокомпасом. То же самое можно сказать о велосипеде. Два вращающихся колеса – это два волчка, которые гироскопическая сила удерживает в вертикальном положении. Все просто, правда? Вертолет и велосипед – два сапога пара.

Гельмут Шредер с изумлением поглядел на Герку:

– Подобная мысль могла прийти в голову только пилоту…

– …ставшему инвалидом, – продолжил Дымов, – и отчаявшемуся вытребовать от местных властей положенную «Оку». Ничего другого не придумал, как заново освоить велосипед.

Гельмут Шредер внимательно посмотрел в насмешливые глаза собеседника. Птичьи лапки морщинок свидетельствовали, что эти серые глаза не раз смотрели в лицо опасностям. Наверное, знакома парню и унизительная нищета – бывший летчик не в состоянии приобрести автомобиль. А между тем странный русский был подобен старателю, который разбил свою палатку рядом с золотой жилой и не замечает ее. Одноногий гонщик – уже сенсация. Второе – протез. Наверняка какой-то особой конструкции.

– «Ока» – марка автомобиля? – уточнил Шредер.

– Да, если «Оку» можно назвать машиной.

– Думаю, – произнес Шредер, – что я бы мог помочь тебе с транспортом, Гера. Не подойдет ли тебе мой «Шевроле»?

– Ого! – не удержалась Эрика. – Вот это предложение! А на чем мы тогда поедем? И Зиги останется без работы.

Зигфрид Фрош, до этого едва вникавший в разговор, мгновенно встрепенулся:

– Извините, господин Шредер, вы нарушаете наш договор. Вспомните, сразу после пробега вы обещали продать мне «Шевроле» со скидкой. Ведь после русских дорог…

Шредер в упор посмотрел на водителя:

– Возможно. А теперь ситуация изменилась. Впрочем, я не собираюсь давать тебе отчет о своих действиях. К тому же ты уже достаточно выпил сегодня. Иди спать!

– Я не рекрут, чтобы мной командовать, – сквозь зубы пробормотал Зиги и бросил угрюмый взгляд на Дымова: «Все ты!» Затем он встал из-за стола и, с трудом сохраняя равновесие, поднялся по лестнице на второй этаж.

– Эрика, ты не заметила, куда свернул наш Зиги? – спросил Шредер, сидевший к лестнице спиной. – Направо или налево?

– Это имеет значение, шеф?

– В известной степени. Налево – бар, а направо по коридору – наши номера.

– Налево, – ответила Эрика Тынсон, подумав, что мужчин типа Зиги всегда тянет «налево» после выпитого. Такие здоровые, жирные амбалы с наглыми физиономиями, трезвые до первой рюмки, никогда ей не нравились.

Другое дело Шредер, подтянутый, загорелый бизнесмен. По-своему интересен и Дымов – сразу чувствуется характер. Впрочем, любая из ее подруг по филфаку ни секунды не задумывалась бы, выбирая между ними. Каждая стремится заарканить варяжского гостя.

Гельмут Шредер – лучший вариант из всех, что могут встретиться. А странный Герка Дымов… Через несколько дней воспоминание о нем рассеется, подобно утреннему туману под лучами солнца. Однако вопреки всему ее тянуло к Дымову. Эрика почти приревновала Герку к его школьной подруге, этой смазливой горничной, мелькнувшей на лестнице.

Старая любовь не ржавеет!

Старая нелюбовь – тоже!

Эрика не поняла, что это вдруг приключилось с лицом Герки, враз потерявшим беспечное выражение, как бы окаменевшим. Действительно, этот парень – настоящий ребус!

А разгадка была простой. Дверь ресторана распахнулась, и в зеленоватый сумрак вальяжно вплыл Всеволод Борисович Золтанов. Высокую персону сопровождал выборгский борзописец Евгений Брыкунов. Оба были чуть навеселе и двинули прямиком к столику Гельмута Шредера.

Встречи не избежать. Ковалось последнее звено, которое замкнет цепочку между прошлым и настоящим.

Глава 15 Два выстрела

Вход в пещеру прикрывала каменная глыба. Идеальное естественное укрытие, где, в случае чего, можно долго держать оборону. Вслед за собакой, раз и навсегда признавшей в нем хозяина, Дымов протиснулся в щель и разглядел в полумраке скорченную фигуру.

Подполковник Золтанов сидел у радиостанции, опасно нацелив автомат в сторону Дымова.

– Осторожнее, свои, – сказал Герка. Бегающие глаза подполковника ему не понравились. – Лучше поставить автомат на предохранитель.

– А вдруг они придут из горы, – подполковник качнул стволом в глубь пещеры. – Придут оттуда?

Дымов не знал, что ответить на это предположение, и занялся радиостанцией. Настроив ее на частоту, определенную вертолетчикам для связи на сегодняшний день, он вслушивался в треск и шорохи эфира. Или не только эфира? Может быть, действительно, таинственные шорохи доносятся из таинственных ходов пещеры? Мрачных, извилистых, уходящих в самое сердце гор.

– Товарищ капитан, – сказал Золтанов просящим голосом, – вы бы не посмотрели, что там? Я ногу подвернул, не могу идти. А вдруг в пещере эти… «духи»?

Дымов молча протянул руку за автоматом подполковника. Золтанов прижал АКМ к груди:

– Не могу. Извините, я за него расписался. А вдруг вы его потеряете?

Опять «а вдруг»… У этого человека на все была отговорка, всему – вполне логичное объяснение.

Дымов свистнул Минёрку и двинулся в глубь пещеры. Пятно света от карманного фонарика медленно перемещалось по острым камням. Собака бежала впереди, почти касаясь их пушистой мордочкой.

На сороковом шагу луч света уперся в глухую стену. Но это был не тупик. Просто ответвление пещеры уходило влево под прямым углом. Лучшего места не найти, если бы кто-то устраивал засаду.

Шерсть на загривке Минёрки поднялась дыбом. В горле натасканной на запах взрывчатки собаки глухо клокотали страх и злость, любовь к новому хозяину и ненависть к подстерегавшему за углом… не-человеку.

Не-человек тоже опасен. Минёрка воевала второй год и сталкивалась с разными фокусами.

Но Дымов – он не был искушен в хитростях горной партизанской войны. Он ничего не почувствовал в тот момент. Переложил фонарь в левую руку, достал из нагрудного кармана-кобуры пистолет. Патрон в патроннике. Герка сдвинул предохранитель, на всякий случай взвел курок.

Если бы он мог заглянуть в будущее хоть на секунду! Даже не в будущее, а просто бросить взгляд за пределы каменного мешка, в котором оказался. Тогда увидел бы он над зубчатой кромкой гор вертолет, отстреливающий тепловые ловушки перед заходом на посадку…

Минёрка зарычала, оскалив острые белые клыки, а у Дымова озноб ошершавил кожу. В боковом ответвлении пещеры, привалившись к стенке, сидел человек с лицом мумии. Лишайник покрывал мундир английского покроя, в прорехах белели голые кости. Он был мертв уже лет сто, но черное дуло его винтовки смотрело Герке прямо в лоб.

Солдат шевельнулся. Дымов шагнул вперед, вскинув руку с пистолетом. Два выстрела слились в один.

Глава 16 Контрольный пакет акций

Появление Золтанова в ресторане заметил не только Герка Дымов. Предупрежденный по внутреннему телефону, выбежал навстречу угодливый метрдотель. К столику, который обычно занимал Всеволод Борисович, легкими пташечками порхнули две официантки и в мгновение ока сменили скатерть.

Но сегодня у Золтанова были другие планы.

– Коньяк, шампанское, фрукты и шоколад на стол к немцам, – на ходу бросил он метрдотелю. – А что там делает Дымов? Кто пустил?

Метрдотель прижал ушки:

– Виноват… Но как же не пустить, если ваш гость господин Шредер сам его пригласил? Да и потом… скандала не хотелось. Вы же знаете этого Дымова.

– Ладно, пусть остается. Евгений Викторович!

– Я! – четко отозвался Брыкунов, следовавший за шефом будто тень, но тень изрядно проспиртованная.

– Букет.

– Есть! – опять же отрапортовал Евгений Викторович по-военному, хотя в армии никогда не служил.

Он просто усвоил, что шефу по душе такой именно стиль. Всеволод Борисович неизменно придерживался его на служебных совещаниях, благодаря чему завоевал репутацию волевого руководителя. Брыкунов, бывший доверенным лицом на выборах Золтанова в депутаты городского Законодательного собрания, подражал своему патрону.

Вооружившись букетом, Золтанов уточнял расстановку сил:

– Я сажусь рядом с господином Шредером, мы решаем с ним один маленький вопросец, а ты подливай Дымову.

– Вроде он теперь не потребляет, – с презрением к подобному недоумку заметил Брыкунов.

– Да, как-то я ему сделал внушение. И в отличие от вас, Евгений Викторович, Дымов ограничил потребление спиртного. Ну все! Улыбочку, дорогой коллега, изобразите улыбочку на вашей помятой физиономии! Гутен абенд, герр Шредер.

За час за столом Гельмута Шредера было поднято и осушено немало бокалов с разнообразными напитками. Даже Герка, взявший на себя роль виночерпия, пригубил чуток шампанского, чтобы не принимать в штыки каждое слово Золтанова, пристававшего к немцу как банный лист.

Эрика устало переводила назойливо цветистые фразы председателя Постоянной комиссии по спорту и международному туризму. Произнеся весь положенный набор слов о сотрудничестве, демократии, либеральных ценностях и спорте, который не знает границ, Золтанов неожиданно предложил Шредеру вложить средства в недостроенный городской стадион.

– Вы не прогадаете, господин Шредер. Фактически там не выполнены лишь отделочные работы. Сейчас у мэрии просто нет для этого пары сотен завалящих миллионов, поэтому я уполномочен… Короче, создаем акционерное общество. Вы достраиваете объект и получаете его в аренду на пятьдесят лет. Или сто, как договоримся. Контрольный пакет акций, разумеется, будет принадлежать тому, кто вложил в дело больше средств…

– То есть не моей компании, – сказал Гельмут Шредер.

– Наоборот, именно вашей, – радостно заулыбался Всеволод Борисович. – Сейчас главный наш лозунг – справедливость и порядочность. Правда, Евгений?

Брыкунов закивал головой с неутомимостью китайского болванчика:

– Именно. Социальные гарантии малоимущим, свобода предпринимательства для более активной части населения. Со своей стороны обещаю, что городская пресса поддержит ваше благородное начинание, господин Шредер. Городу давно нужен стадион.

– Не спешите, – остановил Шредер. – По-моему, я еще не дал согласия.

– А контрольный пакет акций? – подал голос Золтанов.

Шредер разлил по рюмкам коньяк.

– Мне нужна консультация юриста. Допустим, я внесу несколько сотен тысяч евро на завершение работы. Но ведь затраты на сооружение основных объектов стадиона были неизмеримо больше!

– Мы можем обсудить это, дорогой Гельмут, в более спокойной обстановке, – ответил Золтанов. – Учтите, что стадион – это земля в первую очередь. А в нашем чудном городке тоже начался строительный бум… Два умных человека всегда найдут консенсус.

И вилка Всеволода Борисовича хищно воткнулась в прозрачно-розовый ломтик кеты, словно тот и был искомым консенсусом.

Герка подавил страстное желание перехватить жирную пятерню. Весь вечер Золтанов держался так, будто Дымов его лучший приятель. Не желая портить другим настроение, Герка угрюмо молчал в ответ на пассажи типа «А вот у нас в Афгане было…», но сейчас не сдержался:

– Не слушай этого типа, Гельмут! Не знаю как, но обманет, с гарантией.

– Что бы ты понимал, Дымов! – презрительно усмехнулся Золтанов.

Но его лицо от волнения пошло красными пятнами. Герка понял, что пуще всего желалось бы подполковнику Золтанову поставить капитана Дымова по стойке «смирно». Под умильной маской депутата-демократа проступал облик бывшего инструктора политотдела. Может, от бесчисленных «перекрашиваний» и стала пятнистой его рожа?

Герка рассмеялся. Заговорил тихо:

– Я понимаю, Всеволод Борисович! Поймите и вы меня. Если сделка состоится, я соберу честных репортеров и расскажу, что и как было там, у нас, в Афганистане.

– А я еще помогал ему встать на ноги!

– О ногах ты бы лучше помолчал, – глухо сказал Герка. – У меня память хорошая. Могу и твою освежить!

Но Золтанов уже пристроил на лицо свою кривенькую улыбочку:

– А тебе, Дымов, хорошо бы к невропатологу. У меня есть знакомый. Путевочку организуем, подлечишь нервишки…

– Ага, в санатории закрытого типа. С решеточками на окнах.

– Вот видишь, ты и сам признался, где тебе место, – не удержался Золтанов.

Герка Дымов, напротив, взял себя в руки.

– Не надейтесь, Всеволод Борисович. А если вдруг со мной что приключится, вам невредно знать: мои друзья откроют «черный ящик».

– Чего-чего? – поперхнулся Золтанов.

– Когда разбивается самолет, остается «черный ящик». После длительного общения с вами и я решил завести нечто подобное. Красивая такая шкатулочка, А в ней магнитофонная кассета…

Золтанов, побледнев, встал из-за стола и щелкнул пальцами, подзывая официанта.

– Счет в двух экземплярах представите для оплаты в хозотдел Законодательного собрания. И не забудь накинуть себе на чаевые десять процентов. Спасибо за компанию, господа. А вы, надеюсь, обдумаете мое выгодное предложение, господин Шредер. Мы еще встретимся.

Шредер сокрушенно пожал плечами. У этих русских все не как у людей! Но тем и хороша Россия, тем захватывающе интересна!

Глава 17 Когда лопнул тормозной трос

Мнение Гельмута Шредера о России как непредсказуемой стране разделяла сорокалетняя американка Шейла Робинсон, занимавшая угловой полулюкс. Ее второй муж, известный автогонщик, привнес в жизнь Шейлы пьянящий привкус риска. Когда в конце концов на скорости 200 миль в час он не вписался в поворот извилистой трассы «Хунгароринг» под Будапештом, Шейла одна вернулась в свой штат Юта и два года провела в обществе кошек и собак.

Тоска по острым ощущениям погнала ее по свету. Но ни бой быков в Испании, ни сафари не принесли утоления. Встреча в Найроби с подругой по колледжу дала мыслям новое направление.

«Моя дорогая, – уверяла та, – проехав десять остановок в московской подземке в час пик, ты получишь острых ощущений больше, чем если бы спустилась в пиро́ге по Ниагарскому водопаду».

Шейла начала изучение России с Выборга, где не было метрополитена. Зато, к великому удивлению, здесь имелись велорикши. Решив прокатиться после ужина в экзотическом экипаже, госпожа Робинсон села в коляску напарника Дымова, известного по кличке Чума.

Прогулка превзошла все ее ожидания!

Тормозной тросик лопнул на спуске. Ни раньше, ни позже, а именно когда Чума направил свой трехколесный экипаж вниз по узкой улочке, круто спускавшейся вниз. Коляску нещадно мотало, потому что улочка была вымощена булыжником, и пассажирке да и самому велорикше казалось, будто они попали в стремительно несущийся по камням поток.

Ой, что сейчас будет!

Но нет, Чума не бросил руль, не выпрыгнул на ходу, когда скорость была еще не больше тридцати в час. Кто помнил бывшего призера чемпионатов бывшего Союза, победителя в многодневных международных велогонках, тот знал: Силкин сражается до конца. На трассе, в картежных баталиях и с бутылками за столом.

Вот и теперь Чума хладнокровно соображал, как уцелеть самому и не расшибить вдребезги иностранноподданную, еще не чующую беды.

В прозрачных сумерках волшебной белой ночи желтая коляска летела под уклон. Пассажирка помещалась впереди, так как коляска была классической конструкции. Справа у колеса есть в коляске ручной тормоз, но седоком на этот раз была женщина, да еще иностранка. Такой объяснять – не поймет все равно, особенно сейчас, на ходу. Опять же, не знал Чума других языков, кроме русского и матерного.

– Эхма! – громко прокричал Витя Силкин и, повернув руль, притер правое колесо коляски к высокому поребрику тротуара. Из-под стального обода снопом полетели искры, и первый раз взвизгнула пассажирка. Восемь пудов ее живого веса увлекали экипаж вниз с нарастающей скоростью.

Чума привстал на педалях. Перегнулся через руль, пытаясь достать ручной тормоз. И в ту же секунду заметил голубой капот поливальной машины, наперерез выезжавшей из переулка.

Глава 18 Судьба Шарля Сориа

– Я понял, что тебе пришлось многое испытать, – сказал Гельмут Шредер. – Еще раньше догадался, на шоссе.

– Почему? – спросил Герка, начавший уставать от нескончаемого вечера, от воскресших воспоминаний и даже от Эрики.

– В нашей любительской гонке ты был словно гладиатор, для которого проигрыш равен смерти. Баловни судьбы так не могут. Они не могут долго терпеть. А шоссейную гонку выигрывает тот, у кого хватает сил дольше терпеть усталость, зной, жажду. По Афганистану это все тебе знакомо. Правильно?

Апартаменты Шредера состояли из просторной спальни и гостиной, не считая ванной комнаты и небольшой прихожей. Гельмут и Герка вдвоем сидели за журнальным столиком, потягивая пиво. В номер Шредера они поднялись после перепалки Дымова с Золтановым.

Убедившись, что ее помощь не требуется, Эрика встала у открытого окна. Вечерний легкий ветерок отдувал занавеску.

– Зной, жажда больше на долю пехоты выпадали, – заметил Герка. – Беззаветные ребята. Если бы еще знать, за что воевали… Но дурные наши политики всегда подставляют армию. Англичане, те аж сто лет назад поняли, что в Афганистане ничего не сделать оружием, а мы… Эх! Вот и америкосы теперь встряли. Но первой гадит всегда англичанка…

Дымов сделал еще глоток пива. С отвычки немного шумело в голове.

– Мертвый солдат, стрелявший в меня из пещеры, был в мундире английского экспедиционного корпуса, – сказал он.

Шредер понял фразу по-своему:

– Да, англичане производят хорошее сукно. Служит без износа. В телерепортажах из Кабула я видел мальчишек в старых английских френчах. Говорят, моджахеды и старинное оружие использовали?

– Да, случалось. Английские винтовки «Ли-Энфилд». И вот пример эффективности этой «пушки», – криво усмехнулся Герка, постучав по протезу.

Шредер прижал его ладонь своей:

– Гера, мы оба спортсмены, и я тебя не подведу. Кто тебе сделал этот протез?

– Протез обычный, Гельмут. Заводской.

– Не верю! Не может обычный человек с обычным протезом танцевать и ездить на велосипеде!

– А я и есть необычный меня зовут здесь Афганский Борзой.

Шредер подошел к холодильнику, достал новую коробку с баночным пивом. Дымов покачал головой:

– Я пас. Завтра на работу.

– А где ты работаешь?

– Я – велорикша, – не без вызова сказал Герка. – Работаю через день с напарником. И теперь нас уже не считают придурками.

– Велорикша? – замер Шредер. – Бедная моя голова! Где я – в Индии или в России?

– Господин Шредер, – вмешалась в разговор Эрика, – именно Россия – Страна чудес, а вовсе не Индия. И с протезом… Насколько я могу догадаться, тут сам господин Дымов что-то схимичил. Правильно, Герка?

– Да нет, протез стандартный, только чуть облегченный. Все дело в креплении. Вот оно действительно моей конструкции.

– И твое изобретение признали? – спросил Шредер.

Герка опустил голову. Мудрецы из научно-исследовательского института никак не могли согласиться, что «крепление по-Дымову» превосходит их более сложные разработки. Все тянулась и тянулась канитель, бесцельная переписка. А тысячи людей, которым новое бедренное крепление протеза могло бы подарить свободу передвижения, маялись с костылями.

Гельмут Шредер недолго раздумывал, узнав печальную историю изобретения.

– Господин Дымов, делаю официальное предложение. Я помогу вам получить патент на ваше крепление в Германии, и моя фирма спортинвентаря тут же разворачивает производство.

– А потом вы за валюту продаете в России мое же крепление, – продолжил Герка. – Гельмут, мы с тобой как будто подружились, но… Принять твое предложение я не могу!

– Пятьдесят тысяч евро плачу сразу. А в качестве декларации о серьезности намерении – мой «шевроле». Завтра же отдаю ключи.

Слышали бы это предложение в НИИ протезирования! Дымов улыбнулся и покачал головой.

– Но почему?! – взорвался невозмутимый Шредер. – Разве я предлагаю мало?

Эрика Тынсон фыркнула как рассерженная кошка на которую никто не обращает внимания, и насмешливо пояснила:

– Ему за Отечество обидно!

– Не пойму, что в этом плохого? – обернулся к ней Дымов. – Уже и так Россию поносят все, кому не лень. Действительно обидно.

– А мне обидно за тебя, Дымов, – сказала Эрика. – Если крепление в самом деле настолько простое, у тебя могут позаимствовать идею. Повторишь судьбу изобретателя спичек Шарля Сориа, который не получил ни гроша. Хорошо, что его однокашник стал президентом Французской Республики и пристроил Шарля на старости лет заведовать табачным бюро. А у тебя, Дымов, есть в друзьях потенциальный президент?

Герка задумался. Перед глазами промелькнули лица боевых товарищей, однокашников по Сызранскому училищу военных летчиков. Мужественные парни, они направляли свои винтокрылые машины сквозь мрак арктической ночи, проникающую радиацию Чернобыля, сквозь песчаные смерчи и свинцовую метель Афганистана. Скромные пилотяги в капитанском звании, готовые к выполнению самого гиблого задания… Нет, не пройдут друзья Герки Дымова кандидатами на высокий пост!

О чем он и сказал Эрике, добавив;

– Мои друзья пилоты. А президент – Верховный главнокомандующий.

– Значит, не заведовать тебе табачным бюро, – констатировала Эрика.

– Тем лучше, – сказал современный Шарль Сориа. – Я и на дух не переношу табачного зелья, к которому приучил Россию Петр Первый. Это была единственная ошибка императора.

– А твоя ошибка в том, что отказываешься от предложения моего шефа, – убежденно сказала Эрика Тынсон и зябко повела плечами: – Что-то прохладно.

– Сквозняк, – заметил Дымов. – Это просто сквозняк.

Эрика прислушалась. Дверь номера тихонько скрипнула. В этом она могла поклясться. Но вот шаги в коридоре: почудились они ей или прозвучали на самом деле?

Шредер устало откинулся на спинку кресла и задумался. Эстонская переводчица и одноногий русский летчик. Откуда вдруг у них взаимная симпатия? Что может быть между ними общего? Хотя… Еще не так давно они жили в одной стране. Да и мать у Эрики русская. Все здесь перемешалось, все.

В эту минуту Шредер не испытывал к твердолобому упрямцу Дымову дружеских чувств.

Глава 19 Похищение американской вдовушки

На конкурсе «пышек» Шейла Робинсон заняла бы первое место, будь там главным судьей велорикша Чума. При своем росте метр с кепкой он обожал крупных женщин. Ну а эту, конкретную, вообще спас от смерти. Честно, без дураков.

Сейчас благодарная пассажирка вертелась рядом с Чумой, который пробовал срастить лопнувший тормозной трос. Одновременно он следил, чтобы между ним и Шейлой была велоколяска. Еще раз оказаться в благодарных объятиях американской медведицы? С удовольствием!.. Только Чума за себя не ручается. И придется снимать вторую серию фильма «Грандиозное похищение американских девушек».

Шейла расстегнула молнию на сумке и решительно обогнула трехколесное сооружение. Сумка была внушительных размеров, как и сама владелица, чей мощный бюст заслонил Силкину перспективу площади. Впрочем, что мог там он увидеть, кроме фасадов с освещенными окнами? За окнами тоже сплошная скука: унылые горожане балдеют у телевизоров, втайне мечтая о серо-зеленых купюрах с портретами американских президентов.

Внезапно Чума понял, что лично его доллары сейчас мало волнуют. Как велорикша, он «бомбил» интеротель «Спутник», поэтому валюта имелась. Да и как без нее, если любимые им малосольные огурчики в туристский сезон продаются на рынке только за «конвертируемую». Но разве можно оценить малосольным огурчиком тот страх и отчаянный напряг, когда Силкин уходил от столкновения с выскочившей наперерез поливальной машиной? Он принял нестандартное решение: вместо того чтобы прижать ручной тормоз, крепче налег на педали. Коляска просвистела в сантиметре от голубого капота и понеслась дальше. Остановилась только на площади, где и разворачивалось сейчас действо под названием «Награда нашла героя».

Силкин с удовольствием отметил, что зрителей не было. За исключением долговязого пижона в светлой курточке, что нагло остановился в двух шагах. Мало ему фонарей на площади, захотел еще один, под глазом?

Шейла извлекла из сумочки… слава богу, не доллары, а малоформатную брошюрку и быстро заговорила на своем американском языке. Чума беспомощно хлопал глазами.

Дылда в светлой куртке подошел вплотную и кивнул на Шейлу:

– Как я понял, дама – президент Общества защиты животных. От имени бездомных кошек и собак штата Юта она благодарит вас за благородный поступок и дарит свою книгу.

Шейла расписалась на обложке и тут же извлекла из своей торбы вторую книжку и протянула ее непрошеному переводчику. Они обменялись улыбками. Чума почувствовал укол ревности и сказал на чистейшем русском!

– Хватит братаний. Погнали, Шурочка, ко мне на хату?

На удивление, Шейла-Шурочка все поняла без переводчика.

– Хата – ноу, отель – йес, – сказала она и, нежно прижав Чуму к необъятной груди, добавила: – Май лав.

Держа в руках подаренную экстравагантной американкой книгу, младший оперуполномоченный Виктор Непейвода, неожиданно выступивший переводчиком, смотрел вслед коляске.

Да, в странный город занесла его судьба!

Шестым чувством выпускник Стрельнинской школы милиции угадывал, что и преступления здесь могут совершаться необычные. Под стать обстановке, где перемешались языки и валюты, где ночь светла как день и где американские миллионерши эксплуатируют российских велорикш.

Задумчиво насвистывая, Непейвода двинулся обратно в горотдел милиции, откуда выскочил минут пятнадцать назад за пачкой сигарет. Дежурство обещало быть спокойным – понедельник не пятница. Но сигареты все равно могут пригодиться: в школе милиции учили, что предложенная собеседнику сигарета позволяет быстрее установить психологический контакт. Правда, для начала Непейводе предстояло самому научиться курить.

Рубиновые катафоты велорикши исчезли за углом средневековой улочки.

Гуд бай, май лав, гуд бай…

Глава 20 «…Ему было о Чем помолчать»

Пожелав Шредеру и Дымову спокойной ночи, Эрика прошла в свой номер и, сев у открытого окна, пыталась воедино собрать впечатления беспокойного дня… Залитое полуденным солнцем шоссе и мчащиеся по нему велосипедисты. Желто-синяя машина ГИБДД, высланная навстречу всесильным Золтановым. Он сам – вальяжный толстячок в костюме за три тысячи долларов. Изменившееся лицо Герки Дымова – интересно, что произошло между ним и Золтановым в Афганистане? И кто же такой на самом деле этот Всеволод Борисович, с легкостью необыкновенной предложивший Шредеру на корню купить городской стадион?

Вопросы, вопросы. Не слишком ли их много для переводчицы со смазливой мордашкой, в чьи обязанности входит единственно ублажать посланных ей милостью Божией и диспетчером туристического бюро клиентов?

Но такая уж она была с детства – любопытный и въедливый белобрысый чертенок, к тому же упрямый. Упрямство помогло ей поступить на филфак университета, куда принимают в основном блатных, и не затеряться в цветнике разодетых фифочек. Но то же упрямство и сильно осложняло ее жизнь.

Вот и сейчас вместо того, чтобы скинуть тесное платье и, приняв душ, нырнуть в постель, Эрика поднялась с кресла. Полминуты внимания, контроль функционирования: спина прямая, беззаботная улыбочка на лице, грим чуть смазан, но для бара сойдет.

Аллес ин орднунг: всё в порядке. Ну, подруга, вперед. Там, в табачном дыму полутемного бара, ты, возможно, найдешь ответы на свои вопросы.

– Коктейль?

– Знаю я ваши коктейли, – отказалась Эрика. – Наболтаете всякой дряни, чтобы «финики» сразу встали на рога. Не суетись, милый!

– Xa! Человек соображает, – сказал бармен прыщавому мальцу в красной бейсбольной шапочке, тянувшему через соломинку мутное пойло. Затем кивнул Эрике: – Меня зовут Боб. Может, тогда джин с тоником?

– Эрика. Лучше тоник без джина.

– Но капелька джина все же не помешает.

– Ладно. Капелька. И двойная порция льда.

– А ты не боишься после этого сама стать холодной, как ледышка?

– Не волнуйся, Боб, – призвала Эрика на лицо дежурную улыбку. – До сих пор никто не жаловался.

– Так, может?..

– Нет, не может, – решительно отрезала Эрика, но тут же сбавила обороты, поскольку бармены много знают и ссориться с ним не входило в ее планы. – Понимаешь, у меня был трудный день. Я просто хочу отдохнуть.

Бармен понимающе кивнул, и Эрика получила возможность спокойно слушать и смотреть. Теплая компания – Золтанов, Зигфрид и человек со смешной фамилией Брыкунов – сидела за столиком недалеко от стойки. Эрика с некоторым беспокойством подумала, что блюдечко соленых орешков – сомнительная закуска под семисотграммовую бутыль виски.

Хотя оно и лучше – пусть развяжут языки, а она послушает, бедной девушке всегда нужно быть в курсе того, что происходит вокруг.

От столика уже неслись возбужденные голоса.

– Главная задача свободной прессы – способствовать свободе торговли, чтобы было нас кому накормить…

– Ди кляйне кнайпе ин унзерер штрассе, – вторил журналисту Зигфрид, вспоминая «кнайпе», то есть забегаловку на своей улице. Надо заметить, что и на чужой улице в незнакомой стране он чувствовал себя как дома. Сейчас Зигфрид Фрош выглядел более трезвым, чем в ресторане.

Странная метаморфоза.

Лишь третий за шумным столиком не пил, не пел. Хранил молчание, по одному бросая в красногубый рот соленые орешки. Третий лишний или третий – главный?

Почему Золтанов выглядит озабоченным в теплой компании за дружеским столом? Наверное, ему было о чем помолчать.

Эрика допила тоник и вышла из бара. В коридоре уже выключили верхний свет, лишь плафоны в простенках да лампа на столике дежурной по этажу рассеивали темноту.

На несколько минут Эрика задержалась у стола: хотела попросить дежурную, чтобы та пораньше разбудила завтра утром. Но школьная подруга Герки Дымова не спешила на свой пост.

Эрика вернулась к себе в номер. В голове шумел коктейль из разнородных впечатлений: велорикши и недостроенные стадионы, средневековые площади Выборга и орешки на блюдечке.

Прохладный ветер, проникая в полуотворенное окно, мягкой кошачьей лапкой трогал кисейную занавеску. Она казалась частицей ночи, сестрой тумана, покрывалом ведьм…

Спать совсем не хотелось.

Глава 21 Мертвый хватает живого

На войне бывают чудеса. Бывает, что происходит невозможное. Но всякий раз за кулисами невероятного стечения обстоятельств отыщется пружина, которая привела их в действие.

…Капитан Дымов не делал резких движений, пока не рассеялся дым от выстрела, грянувшего ему навстречу из пещеры. Какие еще сюрпризы в запасе у мертвеца? На всякий случай Герка держал его под прицелом. К ногам Дымова льнула верная спутница – рыжая собака Минёрка.

Герка ощутил неудобство и тупую боль под коленом. Опустив луч фонарика, увидел на брючине черное пятно крови. Вот оно что – ранен. Кость не задета, иначе он не мог бы стоять. Герка выругался. Хорошо же учили стрелять английского пехотинца, если даже мертвым он не промахнулся!

Теперь, получив пулю от Дымова, тот вел себя тихо. Выстрелившая секунду назад винтовка лежала рядом на камнях. Герка присмотрелся к оружию и все понял. Выстрел прогремел, когда Дымов задел за верблюжью уздечку из конского волоса, протянутую у входа в ответвление пещеры. Свободный конец уздечки затяжной петлей охватывал спусковой крючок «Ли-Энфилда», поставленного на боевой взвод. Это и была та самая «пружина» – старая как мир уловка партизанской войны.

Дымов спрятал «макаров», поискал по карманам индивидуальный пакет. Черта с два! Ни бинта, ни шприц-тюбика, только влажный от пота носовой платок. Может быть, подполковник Золтанов, ожидавший у входа в пещеру, окажется запасливее?

Морщась от боли в простреленной ноге, Дымов склонился над английским пехотинцем. В карманах истлевшего френча документов не было. Рядом лежали пустая фляга и вересковая обкуренная трубка – последнее утешение солдата.

Герка разрядил его винтовку, смотал длинную уздечку и зачем-то спрятал ее в карман. Закрыл англичанина истрепанной шинелью и, опираясь на винтовку, поковылял к выходу из пещеры – светлому пятну во мраке и смертельном холоде. Впереди опять бежала Минёрка…

Герка Дымов вздрогнул, наткнувшись на перила, и с удивлением обнаружил себя стоящим на лестничной площадке в конце длинного коридора. Коридор был застлан зеленого цвета дорожкой с красной двойной полосой. Или это двоится в глазах?

Герка плохо держался на ногах. Правая, не отнятая войной, предательски подрагивала. Левая – не своя – болталась, словно кукла-паяц на ниточке. Что-то произошло с креплением. И с головой тоже. Ведь Герка раз и навсегда дал зарок не пить! И от Гельмута Шредера уходил в полном сознании. Но вот потом…

Черт побери! Похоже, враг рода человеческого действительно отобрал у Герки разум и память. Он сделал шаг, но, чуть не упав, опять вцепился в лестничные перила.

До этого, выражаясь жаргоном пьяниц, он «шел на автопилоте». Теперь, используя термин вертолетчика, случилась «вилка в оборотах»: левая нога не поспевала за правой. В подсознании как бы вспыхнула аварийная лампочка, пульсируя горячей красной точкой, прозвучал, остерегая, голос РИты. Вот только не разобрать, о какой беде предупреждает «Железная леди».

Герка решил взбодриться и прошептал слова песни, которую любил там, в Афганистане!

Эх, жизнь-копейка, судьба-злодейка,

А мне не надо многого от вас:

Была бы дружба крепка,

Была бы чарка полна

И чтоб в Союзе помнили о нас!

Но нет, не помогла песенка вертолетчиков. Сразу же вслед за ней пришла на память другая:

За перевалом, в глухом ущелье, опять стрельба.

Горящий борт упал на камни, ведь смерть глупа…

О нет, теперь-то Дымов знал: смерть хитра и она терпеливо ждет своего часа, чтобы сомкнуть на горле костяные пальцы. Вдруг повеяло на Герку холодом из полутемного гостиничного коридора, как из той пещеры в отрогах Гиндукуша. Бывает, что времена смещаются и отгоревший день встает из пепла. В тебя снова летят пули, давно просвистевшие возле виска. Оживает прежняя любовь: вернись и снова лги…

Дымов стоял на лестничной площадке, шестым чувством летчика, гонщика и солдата ощущая рядом опасность. Где-то он позабыл свою трость, и теперь инстинкт самосохранения подсказывал, что нельзя выпускать перила. Но так манил тускло светивший над дверью запасного выхода матовый стеклянный шар! Там, далеко внизу, в лестничном проеме. Скорее вниз, на свежий воздух!

Дымов снова вспомнил афганскую пещеру, по которой брел навстречу свету, опираясь на винтовку мертвеца. Он вышел как раз вовремя, чтобы увидеть в черном небе над ущельем проблесковый маячок вертолета, услышать знакомый гул двигателей…

Герка услышал за спиной крадущиеся шаги, приглушенные дорожкой с генеральскими лампасами. Обернулся, узнал преследователя и скривил губы в презрительной усмешке.

Здесь нужен даже не удар, достаточно пощечины. Пусть только подойдет поближе.

В ту же секунду дорожка выскользнула из-под ног Герки Дымова, и он полетел вниз.

Глава 22 Без видимых признаков жизни

Телефонный звонок разбудил дремавшего в своем кабинете младшего оперуполномоченного Непейводу. Открыв глаза, Виктор первым делом заметил время: ноль часов тридцать пять минут. Дежурный по горотделу приказал ему немедленно выехать в гостиницу «Спутник». Участковый предупрежден и направляется туда же. Эксперты – судебно-медицинский и научно-технический – ждут в машине.

– Убийство? – спросил Непейвода хриплым, непроснувшимся голосом, уже, впрочем, понимая, что иначе всю группу не поставили бы на ноги.

– Убийство или нет – выяснить предстоит тебе, – сухо заметил дежурный. – Я знаю лишь то, что мне сообщила горничная… запиши фамилию: Ермишина. В гостинице под лестницей обнаружено тело без видимых признаков жизни. Следователя прокуратуры я поставил в известность. Еще вопросы?

Больше вопросов у Непейводы не было. Пока. Но уже через десять минут их появится море. Первое дежурство – и сразу же «убойное» дело. Виктор выбрался из продавленного кожаного кресла, где так уютно дремалось, сунул в карман блокнот и бегом спустился по лестнице.

Потрепанный уазик с заведенным двигателем ждал перед горотделом. Сизый дымок выхлопа плыл над влажной мостовой. Уличные фонари горели через один.

Протиснувшись на сиденье рядом с водителем, Виктор поздоровался, закашлялся от табачного дыма.

– Новенький? – спросил мужской голос сзади.

– Выходит, что так.

– Курить еще не научился.

– Пусть и не привыкает, – встрял в разговор второй. – Без табачной соски жить проще.

Пока два эксперта – пожилой «судмед» и молодой «техник» – обменивались мнением о вреде курения, оперативная машина подъехала к «Спутнику». У гостиницы мигала проблесковым маячком «скорая помощь».

– Кажется, мне тут нечего делать, – сказал «судмед». – Потерпевший ожил.

– Не спешите, – возразил «техник». – Теперь «скорая» наловчилась доставлять трупы в морг. Приличные «бабки» на этом имеют.

– Если есть кому заплатить.

Виктор уже не слушал. Побежал за угол, где мелькали белые халаты и где, как он знал, находился запасный выход из гостиницы. Дверь была открыта, и в неярком свете лестничной клетки Виктор увидел, как санитары дружно подняли брезентовые носилки, при этом что-то с громким стуком упало на мостовую.

Непейвода нагнулся поднять и едва не отдернул руку: это была нога. Протез.

– Товарищ, не мешайте! – прикрикнула врач «скорой», полная блондинка с сигаретой в накрашенных губах. – Может, мы еще вытащим этого парня. Жалко мне его – инвалид, и так уже в жизни натерпелся.

– Что с ним? Я веду следствие, – удержал ее Виктор за полу халата, – и мне нужно знать.

– Перелом височной кости, и наверняка ушиб головного мозга, парень без сознания, – на ходу сказала блондинка. – В больнице вам уточнят. А сейчас верните протез на место и не стойте на дороге.

Санитары отработанным движением задвинули носилки в машину. Угол простыни отвернулся, и Виктор мельком увидел поцарапанную скулу потерпевшего. Дверцы захлопнулись, и карета «скорой помощи» рванула с места.

Возле милицейского «Москвича» эксперты все еще продолжали захватывающий разговор о том, что выгоднее для «скорой»: лечить больных или возить мертвых?

– С покойника много не возьмешь, – сказал «техник».

– Ну, это как посмотреть, – со знанием дела возразил «судмед». – К тому же есть безутешные родственники.

Виктор вспомнил бледное лицо парня, лежавшего на носилках, стук протеза о булыжник мостовой.

– Вот что, – сказал он экспертам, – заканчиваем перекур. На лестнице я видел пятна крови, надо сделать смывы. Посмотреть отпечатки пальцев на стене и на перилах. А судмедэксперт пусть свяжется с больницей, уточнит диагноз и состояние потерпевшего.

Бригада приступила к работе.

…Эрика Тынсон задернула занавеску. Она видела, как «скорая» увозила Герку Дымова, слово в слово слышала разговор под окном своего номера и теперь ощущала внутреннюю дрожь. Руки были словно ледышки.

Девушка прошла в ванную, включила горячую воду и долго грела руки. Потом закрыла кран и пошла сама искать следователя, чтобы дать показания.

На экзаменах она всегда отвечала первой, получая лишний балл за смелость.

Глава 23 «Римский семичлен»

«Кто – что – где – с чьей помощью – для чего – каким образом – когда?» – Непейвода не забыл семичленной формулы, якобы помогавшей найти ключ к разгадке любого преступления. Интересно, что придумали ее еще древние римляне.

Так объясняли, с чего нужно начинать при любом расследовании, в Стрельнинской средней школе милиции. Теперь, сидя в кабинете администратора, он пытался применить «римский семичлен» на практике, опрашивая должностных лиц, а за ними и всех проживающих в гостинице.

«Когда?» – с этим почти все ясно. Горничная Ермишина, дежурившая по этажу, позвонила в милицию в пять минут первого. Она услышала шум на площадке лестницы у запасного выхода и сначала подумала, что споткнулся кто-то из подгулявших посетителей бара.

– Финны, они же, знаете, пьют до бесчувствия, стоит им пересечь границу, а наша гостиница первая на пути в Петербург, – пояснила она.

Непейвода кивнул. Конечно, он это знал. Как знал и то (подоспевший участковый инспектор успел рассказать), что обслуживающий персонал «Спутника» нередко с выгодой для себя использовал беспомощное состояние постояльцев. А горничные здесь не только застилают постели, но и готовы при случае в них нырнуть.

– Продолжайте, – попросил Непейвода, незаметно разглядывая горничную. На представительницу древней профессии она не походила. По облику – скорее школьная учительница. Зачесанные назад волосы оставляют открытым высокий лоб, черты лица классически правильные, ненакрашенные губы строго поджаты, над верхней – родинка.

А так женщина очень даже ничего. Вся из себя. Вполне симпатичная, и фигура классная. У такой учительницы Непейвода не отказался бы походить в учениках.

– Я бы все равно пошла на шум, – рассказывала между тем Ермишина. – Дежурных на этажах для экономии сократили, теперь с горничных за каждую мелочь спрашивают. Да и постояльцы наши, сами знаете… Но тут как раз закипел чайник – он у меня со свистком – и я побежала в подсобку. Когда вернулась, возле моего столика ждала девушка из седьмого номера. Она и сказала мне про Дыма.

– Дыма?

– Так мы звали Дымова в школе. Я сразу вызвала «скорую помощь», позвонила в милицию. Потом взяла аптечку, хотела перевязать ему голову, но не смогла, разнервничалась. С детства страшно боюсь крови. Позвала эту девушку, Эрику…

У переводчицы Эрики Тынсон, которую Непейвода по ее просьбе опросил сразу по прибытии в гостиницу, нервы были покрепче. Она показала, что примерно без четверти двенадцать хватилась своей сумочки и вспомнила, что забыла ее на стойке в баре. Сумочка действительно оказалась там. (Потом бармен подтвердил этот факт.) Возвращаясь в свой номер, Эрика услышала стон со стороны лестницы пожарного выхода, увидела Дымова и поняла, что дело неладно. Попросила горничную срочно вызвать «скорую».

Два гражданина, сидевшие в баре до двенадцати и, возможно, видевшие что-либо для следствия примечательное, оперуполномоченного Непейводу разговором не удостоили.

Первый, Евгений Брыкунов, по причине полного алкогольного «недоумения»: местный борзописец просто лыка не вязал.

Второй, немец Зигфрид Фрош, напротив, сразу протрезвел, когда Эрика перевела, что милиция хочет задать ему несколько вопросов, и согласился отвечать лишь в присутствии немецкого адвоката и генерального консула в Санкт-Петербурге.

Непейвода не представлял, как в этот час можно найти столь важных господ, и отложил опрос Фроша. Не хватало еще международного конфликта. Тем более что картина понемногу начала складываться. Помогла в этом оперуполномоченному не римская формула, а Всеволод Борисович Золтанов.

Невольно Непейвода проникся к нему уважением. Пил Золтанов, видимо, со всеми наравне – а ни в одном глазу. Запомнил, что происходило вечером, – и по времени, и по участникам. К тому же оказался сослуживцем потерпевшего – они вместе воевали в Афганистане.

– Дымов был моей постоянной болью, – ровным голосом, в котором, однако, угадывались нотки сдержанной скорби по боевому товарищу, сказал Золтанов. – Вернувшись «из-за речки», он долго пробыл в госпиталях, потом уволился, ну и… Это, знаете ли, случается со многими «афганцами». Инвалид, страдания не только нравственные, но и физические.

– Что вы имеете в виду? – спросил Непейвода.

– Употреблял.

Ответ был понятен, но Непейвода все же решил уточнить, ведь сейчас многие и наркотики употребляют;

– В смысле? Что употреблял конкретно?

– Конкретно мне трудно сказать, я же ему не наливал. Напротив, всегда при встречах урезонивал. Нельзя же так ронять честь офицера, правда? Но своими увещеваниями только настроил его против себя. Вот и сегодня… Вам еще никто не рассказывал об инциденте?

Непейвода пожал плечами.

– Тем лучше. Узнаете из первых уст. От имени Постоянной комиссии мэрии по спорту и международному туризму я предложил западногерманскому бизнесмену Шредеру достроить городской стадион, а затем взять его в аренду. Это повсеместная практика, ведь человек должен получать прибыль, раз вложил деньги. Дымов, бывший свидетелем разговора, усмотрел здесь какой-то криминал и начал скандалить. Потом они вместе со Шредером и переводчицей поднялись в номер.

– К Шредеру?

– Да, Наверное, еще усугубили. Мы тоже не удержались… – Золтанов со снисходительной улыбкой кивнул на не вязавшего лыка журналиста. – Если понадоблюсь, вот моя визитная карточка. Да и просто так заходите. В следующий уикэнд намечается экскурсия в Финляндию для работников мэрии. Вам одно место зарезервировать или два? Девушкой-то обзавелись в нашем городке?

Непейвода предательски покраснел.

– Могу познакомить. Подберем спортсменку-комсомолку. Не смущайтесь, дело житейское, – понимающе улыбнулся Всеволод Борисович. – Передавайте привет Павлову, Верховскому. Им, кстати, Дымов был знаком. Это в последнее время он чуток образумился, а прежде не раз его в милицию доставляли. Выпьет, упадет, а встать не может – протез…

Непейвода подумал, а не в подобном ли ключе развивались события и на этот раз? Он вспомнил один из главных вопросов пресловутой римской формулы: «Для чего?» – и пока не смог найти на него разумного ответа. Для чего покушаться на инвалида кому-либо из собравшейся в гостинице публики?

Непейвода мысленно перебрал всех находившихся на втором этаже между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи. Помимо двух немцев – Фроша и Шредера – и их переводчицы оставались Золтанов, Брыкунов, бармен, горничная. Плюс постояльцы занятых номеров.

Изучая карточки гостей, Виктор неожиданно наткнулся на фамилию, которую уже слышал минувшим вечером: Робинсон, Шейла Робинсон. Ну да, президент Общества защиты животных штата Юта, которую едва не расшиб сумасшедший велорикша. Потом они укатили – Виктор замер с регистрационной карточкой в руке, – да, именно сюда, в гостиницу «Спутник»!

Потерпевший Дымов тоже был велорикшей. Дело принимало интересный оборот.

Через минуту горничная Ермишина деликатно стучала в дверь полулюкса Шейлы Робинсон. Был уже третий час ночи.

Наверное, позднее время и объясняло наряд Шейлы, не спешившей открыть дверь. Точнее, полное отсутствие такового. Непейводе показалось, что распахнутая дверь вела не в гостиничный номер, но в мастерскую Рубенса. А представшая перед ним госпожа Робинсон служила моделью художнику фламандского Возрождения, чьими картинами Непейвода любовался в Эрмитаже.

Язык Непейводы прилип к гортани. Зеленые глаза Шейлы смеялись.

Виктор невольно опустил взгляд, смутился еще больше и в этот момент услышал какой-то шум. Бочком протиснувшись в номер, Непейвода все же успел увидеть мелькнувший в оконном проеме темный силуэт.

Вот тебе и семичленная римская формула!

Глава 24 Бег с барьерами

Погони неплохо смотрятся в кино. Но когда сам гонишься за кем-то, совсем другое дело. Во-первых, Непейвода не слишком удачно спустился по трубе, ободрав при этом руки. Во-вторых, он давно не бегал на длинные дистанции, и теперь пот заливает глаза. Только бы не потерять из виду широкую спину убегающего по узкой улочке человека! Любопытный по природе, Непейвода хотел узнать, почему он так поступил.

Преимущество в росте позволяло Виктору выигрывать пару сантиметров на каждом шаге. Он уже видел, как ходят лопатки беглеца под выгоревшей джинсовой рубахой.

Тот хорошо знал город. Вот опять некстати подвернулся проходной двор. Забыв осторожность, Непейвода влетел в подворотню и тут же выполнил рекордный полет «ласточкой».

Виктор не ожидал подножки. Злость придала ему сил. Вскочив, он успел крепко ухватить за ногу перелезавшего через стену беглеца, но…

Видимо, ангел-хранитель Непейводы дремал в этот поздний ночной час. Виктор получил удар по голове босой пяткой. Зато ему достался трофей – весьма оригинальная кроссовка убегавшего.

Непейвода завернул добычу в газету, подобранную у мусорного контейнера, и огляделся. Маленький дворик был с секретом. Невысокая стена из выщербленного красного кирпича отделяла его от заросшего лопухами и крапивой пустыря. Беглец проложил по пустырю темный, в сизой росе, след и скрылся в тумане.

Дальше рисовались размытые очертания крепостной башни. Над ней вилось воронье. Лучшего местечка для убийства просто не бывает. С этой мыслью Непейвода вернулся к гостинице.

Здесь его ждал еще один сюрприз. У подъезда, хрипло переругиваясь, стояли оба эксперта, зато не было уазика. Минут через пять, однако, машина появилась: оказывается, Золтанов воспользовался ею, чтобы отвезти домой подвыпившего дружка.

– Всеволод Борисович позвонил дежурному, – спокойно пояснил водитель, – и дежурный разрешил. Кстати, подполковник Большаков ждет доклада об этом несчастном случае.

– А почему Большаков решил, что это несчастный случай? – спросил Непейвода.

– Так он сообщил в прокуратуру, – не очень логично, зато решительно пояснил сержант-водитель. – Давай, лейтенант, поехали, чего тянуть кота за хвост.

– Время позднее, – согласился судмедэксперт и зевнул. – «Терпила» в реанимации. В сознание не приходил. Досталось бедняге! Помимо височной кости сломаны ребра с левой стороны грудной клетки.

– Анализ крови на содержание алкоголя не делали?

– Легкая степень опьянения.

– Ну что же, все сходится, – констатировал эксперт научно-технической лаборатории. – Парень просто выпил и упал. И по моей части сенсаций не будет. Множественные отпечатки пальцев… Письменное заключение представлю.

Все трое глядели на Виктора с нетерпением. Мол, соображай быстрее, новичок, да поехали. У Непейводы отпала охота рассказать о беглеце. Он прижимал к себе завернутую в газету кроссовку, переминаясь с ноги на ногу.

Несчастный случай? Час назад Непейвода и сам почти не сомневался в этом. Но теперь, когда все говорили о том же, заколебался. Вспомнилась вдруг сценка, подсмотренная утром на улице: большой черный дог, держа в пасти конец поводка, вел за собой маленького шпица. Тот упирался, но в споре большого пса и маленькой собачки всегда выигрывает первый.

Вот и он, Виктор, не тот ли белый шпиц, которого на поводке ведут в нужном направлении? В нужном кому?

Без всякого «римского семичлена» было ясно, кому нужно, чтобы это был несчастный случай. В первую очередь родной милиции, – если не удастся найти преступника, то «глухарь» испортит отчетность. Хозяевам гостиницы тоже не выгодно убийство. Да и хозяевам города, живущего, в частности, на доходы от туризма.

Непейвода оглянулся на здание гостиницы. Погасли окна бара и ресторана. Только сплетенное из неоновых букв название ярко горело в ночи: «Спутник».

Внезапно Виктор ясно понял: бег с барьерами для него отнюдь не кончен. Напротив, он только в самом начале дистанции.

Глава 25 Серебряный брелок

Рассвет заглянул в окна гостиницы, солнечным лучом коснулся лица Людмилы Ермишиной, дремавшей в кресле. Горничная посмотрела на часы, встала и подошла к номеру Гельмута Шредера. За дверью – тишина.

Чертов немец здоров был спать. А чего ему дергаться – кто рискнет побеспокоить гостя из великой и доброй Германии? Даже во сне не видит господин Шредер причин для тревоги.

Люся осторожно поскреблась в дверь люкса. Ни звука в ответ. Неужели ей не удастся поговорить с богатеньким немцем наедине?

Она с раздражением покосилась на медную начищенную ручку и двинулась дальше по коридору. Дошла до злополучной лестничной площадки. А напротив – бар. Чашка кофе и рюмка коньяка – вот что нужно после безумной ночи.

Люся постучала в прозрачную дверь. При этом заметила, что маникюр уже ни к черту, а делать новый – чистое разорение по нынешним ценам. Кофе и коньяк тоже дороговаты. Но эти благословенные напитки помогут войти в форму перед встречей с немцем.

– Привет, Боб!

– Привет, – буркнул толстый молодой человек, открывая стеклянную дверь в рай – экзотические напитки, запах кофе и американского табака. – Что надо? Я ухожу, и так задержался с этим паскудным делом… Вот гадство, мало мне своих проблем!

– Что, Боб, дебет с кредитом не сходится? – ехидно заметила Люся. – Запутался в деньгах – где свои, где чужие?

Борис холодно глянул на нее:

– Девочка, ты, видимо, забыла, кто тебя вытащил из вонючей школы и устроил сюда…

– Горничной… – Люся зябко передернула плечами. – На дохлую зарплату.

– А чаевые в валюте? А мужики, с которыми ты спишь за баксы? И кстати, давно со мной не делишься, Люсьен.

Людмила молча села на высокий стул у стойки.

– Мои мужики существуют лишь в твоем больном воображении, – сказала она. – Угости лучше кофе.

– Ладно. – Боб неожиданно сменил гнев на милость. – Сварю двойной. Ну и коньячишки для полноты жизни, а?

Людмила кивнула.

Странная росла девчонка Люся Ермишина. Она вся как бы состояла из противоречий. В ней удивительным образом совмещались лень и жгучее любопытство, стремление к добру и пороку. Круглая отличница, первая ученица, она же первой в своем классе вкусила от запретного плода – однажды после уроков, на пыльных матах спортзала.

И пока безмозглый, но красивый телом учитель физкультуры учил Люсю новым «упражнениям», у школы по свежевыпавшему снегу ходил кругами Герка Дымов. Бескорыстный и, может быть, чуточку бестолковый рыцарь…

Боб поставил перед Людмилой чашку кофе и рюмку коньяка.

– С чего это ты расщедрился? Знаю, что за просто так стараться не будешь.

– Верно понимаешь, Люсьен! Есть одна проблемка. Мой братишка на тебя глаз положил. Не откажи пареньку во внимании.

– Надеюсь, это не шибздик в красной кепочке, что вчера вертелся возле тебя весь вечер?

Боб притворно вздохнул:

– Не надейся. Он и есть. Такой, понимаешь, акселерат…

Людмила устало отодвинула пустую рюмку:

– За кого, интересно, ты меня принимаешь? Боб тут же наполнил рюмку вновь:

– За самую прекрасную и добрую женщину в этой конюшне. Которая боится потерять место у кормушки.

– Боится. Да. Я трусиха.

Люся выпила и передернула плечами.

Припомнилось, как однажды Дымов завел ее в развалины крепости за пустырем. Был туманный и теплый мартовский вечер в начале весенних каникул. Люся ждала поцелуев. Возможно, и большее бы позволила, захоти он этого.

Но Герка захотел другого. Он вознамерился раз и навсегда излечить Людмилу от приступов страха. У него якобы было надежное лекарство. Глупый, бедный мальчишка…

Стоп. Хватит. Милое сопливое детство… От него остались одни воспоминания, подобные кокону, из которого вылетает на свет бабочка, расправив ослепительные крылья…

Люся усмехнулась своим мыслям. Если и получилась бабочка, то разве лишь ночная. При свете солнца ей надо улетать домой.

А Гельмут Шредер никуда не денется. Портье сказал, что немцы оплатили номера до четверга, а сегодня только вторник. «Два с половиной дня в запасе», – прошептала Людмила и, открыв сумочку, украдкой глянула на брелок, выполненный в форме миниатюрного серебряного велосипедиста.

Брелок принадлежал Гельмуту Шредеру – хороший повод для серьезного разговора! Просто прекрасный, если учесть, что Людмила нашла его на лестнице, где ночью кто-то пытался убить друг детства.

Опять Герка, Геракл Дымов…

Глава 26 «…Все уметь и ничему не удивляться»

Старший оперуполномоченный уголовного розыска Виктор Верховский вогнал плоское жало «фомки» под дверцу сейфа. Плавное движение, щелчок – и стальная шкатулка открылась как миленькая. Он взял с нижней полочки, где они с Павловым хранили свой табачный запас, пачку сигарет, положил «фомку» на стол и тут заметил в глазах Непейводы плохо скрытое неодобрение.

– Когда Павлов уволакивает ключ от этой жестянки, – с усмешкой пояснил он, – мне заменяет его «фомка». А ты, Виктор, изволь эмоции прятать в карман. Настоящий сыщик должен все уметь и ничему не удивляться.

– Понял, – сказал Непейвода.

Верховский закурил. Нос с горбинкой, черные усики шнурком – коллега Непейводы по угрозыску сильно смахивал на д\'Артаньяна. Такой же легкий и подвижный, не поддающийся «кардиналам» с верхних этажей власти.

– Ну что там стряслось в гостинице? – спросил наконец Верховский, присаживаясь на край стола. – В самом деле, несчастный случай?

– Не думаю. Теперь я почему-то уверен, что на Дымова было совершено покушение, – ответил Непейвода и достал свой новенький блокнот.

Шурша страницами, Виктор добросовестно передал показания всех опрошенных, отдельно рассказал о выпрыгнувшем из окна госпожи Робинсон человеке, неудачной погоне. В конце упомянул о привете Золтанова, о его персональном привете Павлову и Верховскому.

Верховский слушал, роняя пепел в треснутое блюдце.

– Что-то не вяжется… Я действительно знаю Дымова: волевой мужик, хотя и любил, конечно, врезать. Велорикшей работает, иной раз без тросточки ходит. Чтобы он так просто взял и упал? Хотя и зацепиться вроде не за что: инвалид. Давай мы с тобой вот так решим – оставить материал в проверке. А пока найди ночного беглеца и обязательно побывай в больнице.

– Уже звонил с утра, – сказал Виктор. – В сознание не приходит.

Верховский раздавил в блюдце недокуренную сигарету и без перехода сказал:

– Золтанов больно с нами заигрывает. Почему? Когда собака виляет хвостом, ей что-то от тебя нужно… В больнице будешь – внимательно осмотри одежду Дымова. За каким он, кстати, чертом приволокся в отель? Люсьен навестить?

Виктор вцепился в блокнот, как в спасательный круг, перелистал страницы, но упоминания о Люсьен не нашел.

Верховский, снисходительно наблюдая за его героическими усилиями, пояснил:

– Людмила Ермишина это, не трепли зря страницы. Нормальная была девчонка, да вот как-то сбилась у нее линия жизни. Поговори и с ней еще разок. Все равно ведь в гостинице живешь. А блокнотик свой спрячь. Больше на голову, на память полагайся.

Непейвода сунул в карман блокнот – эту «творческую лабораторию оперативного работника», по определению майора Шаркова, преподававшего в школе милиции, и развернул замусоленный сверток.

– Может, отдохнуть после дежурства хочешь? – спросил Верховский. – Как старший на рейде, могу отпустить тебя домой.

Виктор покачал головой и протянул Верховскому трофей: кроссовку беглеца. Сорок второй размер, импортного производства.

Хотя удары по черепу вроде полученного ночью не способствуют развитию сообразительности, Непейвода еще раньше догадался, кому принадлежит эта поношенная кроссовка с замком для велосипедной педали на подошве.

Глава 27 Чума достает «волыну»

Большой спорт не больно щедро одарил Витю Силкина. Кроме красивого тяжеленького значка мастера спорта, полученного и гордо носимого еще в юношескую пору, заработал он связку медалей разного достоинства, радикулит и мениск на левом колене.

А боевая злость, благодаря которой – всем на удивление! – Чума порой выигрывал, была у него и раньше. Участковый мрачно шутил, что если бы Силкин не сел в седло велосипеда, то обязательно сел бы за решетку.

Возможно, мент был прав. Хотя в общем и целом Чума не уважал это племя. Из подвыпившего работяги за здорово живешь вышибают дух. С торгашей и кавказцев на рынке гребут взятки. А перед начальством – как раньше, так и сейчас – ходят на цырлах.

Зато всей выборгской милиции наплевать, что отличного парня Герку Дымова едва не «замочили» в центре города, иностранцам на потеху. Ну да ладно. Витя Силкин устроит им корриду, будут помнить! Кому «им», он еще не знал.

Чума открыл замки и отключил сигнализацию в Геркиной веломастерской. Она располагалась на задворках винно-водочного магазина (очень удобно, считал Витя), в полуподвальном помещении, однако оснащена была на славу. Дымов все держал в образцовом порядке: газосварку и миниатюрный токарный станок, верстак, угольник для правки ободов велосипедных колес. Добрую половину оборудования, инструментов, не говоря о запчастях, приволок сюда Чума.

До того как они с Дымовым открыли товарищество велорикш, Витя перебивался ремонтом велосипедов. По разгильдяйству и щедрости души навара он не имел. Какой навар с пацанов, которые не могут найти нужных спиц в магазине?

Витя включил свет. По стенам на крюках висели гоночные велосипеды – Дымов помогал последней ДЮСШ, уцелевшей в городе, с ремонтом. В углу ожидала новая коляска велорикши – осталось покрасить. Как раз с этого, вспомнил Чума, намеревался начать день Герка. Облегченную коляску с обтекателем из оргстекла он собрал спецзаказом для Силкина.

Они были друзьями. Не разлить водой. А раньше – пивом и прочими напитками по восходящей градусности. Потом как-то раз Герка забрел в церковь с надеждой похмелиться тамошним кагорчиком. С тех пор как подменили человека.

Чума тоже считал, что не водка главное в жизни. Рад был за Герку, приохотил к велосипеду, а там родилась мысль о товариществе велорикш.

За мастерской была вторая комната – с жестким конторским креслом у старенького секретера, с книжными полками. Стоял там и длинный сундук, на котором Чума спал, если случалось перебирать молочка от бешеной коровки. В сундуке хранил заначку, разную велосипедную мелочь и завернутую в масляную ветошь «волыну».

За пистолетом и пришел. В гостиничной мафии крутые ребята. Надо иметь под рукой оружие, если решил сунуться в этот омут.

Чума проверил обойму, положил «Эрму» в поясную сумку и запер дверь маленькой комнаты. Обернувшись – словно кто толкнул – увидел в окне полуподвала чьи-то ноги в кроссовках и джинсах. Потом ноги исчезли, но тут же на лестнице послышались шаги.

Он не успел задвинуть засов, ограждавший веломастерскую от нежелательных гостей. Дверь распахнулась. Чума узнал давешнего переводчика. Он же за каким-то чертом гнался за ним, когда пришлось линять из гостиницы. Горячий парень, если даже удар по кумполу не охладил его пыл.

– Ну и как ты объяснялся с госпожой Робинсон? – спросил незваный гость. – Прочитал ее книжечку про собак? И у меня для тебя кое-что есть.

Он начал медленно разворачивать газетный сверток, по-птичьи склонив голову. Силкин обратил внимание на короткую стрижку, на нерабочие, с гладкими ногтями руки и вдруг догадался: мент! Точно! Кто бы еще стал искать приключений на свою задницу?

И тут же еще одна догадка стукнула Чуме в его замороченную голову: это же арест! Незнакомый, не из местных, опер видел, как Витя сиганул из окна гостиницы, где только что произошло покушение, и теперь подозревает Чуму. Засадит – после не открестишься! Остается единственный выход.

– У меня тоже есть для тебя подарочек! – сказал Чума внезапно осевшим голосом и с решимостью обреченного выхватил пистолет и передернул затвор.

Глава 28 «Кто ходит в гости по утрам…»

Утро после хмельной ночи имеет свою прелесть, если можно беспрепятственно поправить здоровье. Не зря говорится: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро: здесь двести грамм, там двести грамм…»

Однако на этот раз Евгений Брыкунов шел в гости к покойнику. Или вроде того. Хотя Дымов еще цепляется за жизнь в реанимационной палате городской больницы, не жилец он на этом свете. Золтанов ничего не забывает и не прощает. Кстати, и в больнице у шефа есть свои люди. Так что…

Брыкунов подошел к обшарпанной «хрущевке» в микрорайоне «Березовая роща», где жил Герка Дымов. В парадной было тихо. Громко стучало только сердце в щуплой груди независимого журналиста. Дрожащей с похмелья рукой Брыкунов вытащил из кармана ключ от квартиры неугомонного инвалида.

За свою бесцветную жизнь среднего журналиста городской газетки Евгений Брыкунов не посадил ни одного дерева, не вырастил сына, не написал книги. Но зато он накропал десятки тысяч строк о том, как это делают другие. Героями его репортажей, а со временем и очерков, были ударники коммунистического труда, передовики колхозной нивы и заслуженные деятели из числа творческой интеллигенции. В редакции газеты прозвищем Евгения стало название рубрики, под которой он выступал наиболее охотно, – «О людях хороших».

Многие сходились во мнении: сам «О людях хороших» тоже человек неплохой. А что до пристрастия к портвейну, то большинство газетчиков не дураки хряпнуть, усугубить, дербалызнуть и тому подобное – в записной книжке Брыкунова было свыше ста синонимов глагола «выпить».

Спокойное течение жизни изменилось после знакомства с Золтановым. Когда тот появился в Выборге – отставной подполковник с орденом и медалями – Брыкунов мигом настрочил очерк о воине-интернационалисте. Отметить появление материала Золтанов пришел в редакцию с «дипломатом» хорошей выпивки. Банкет удался на славу.

Через год газета поддержала Золтанова на выборах в городское Законодательное собрание. Доверенным лицом кандидата был Евгений Брыкунов, оставшийся впоследствии помощником депутата и председателя Постоянной комиссии по туризму и спорту Всеволода Борисовича Золтанова.

Женя перебрался из коммуналки в отдельную квартиру, с портвейна перешел на коньячок, что было и правильно на старости лет.

Но ничто в этой жизни не проходит бесследно. Брыкунов стал плохо спать. В бытность свою журналистом он изредка давал материалы из зала суда, поэтому отчетливо понимал: его шеф и благодетель балансирует на самой грани между преступлением и тем, что сегодня считается бизнесом. Продажа через подставных лиц совместному предприятию цветных металлов. Крупномасштабная операция с паленой водкой из Дагестана. А теперь затевается афера с недостроенным городским стадионом.

Правда, не зря Золтанов долгое время был в армии политработником: умел таскать каштаны из огня чужими руками. Вот и на этот раз, увы, он выбрал для опасного поручения верного помощника.

Вручая ключ от квартиры Дымова, Всеволод Борисович приказал изъять все документы и особо какую-то черную коробку с магнитофонными кассетами. Налил Евгению полстакана коньяка; подумав, всучил еще и легкую титановую монтировку: «Если ключ не подойдет, отожмешь дверь этой штукой. Да не дрейфь: прикрою, выручу, в обиду не дам».

Хорошо ему говорить! А выйди сейчас на лестничную площадку какая-нибудь бдительная старушка, что делать Брыкунову? Бить по голове этой самой монтировкой?

Через несколько минут Евгений убедился, что без нее и точно не обойтись: ключ не подходил. Хитрый, как змей, Всеволод Борисович определенно дал Евгению первый попавшийся ключ. Он знал, что с пустыми руками Брыкунов не вернется: очень уж много денег задолжал, очень уж многим был обязан «благодетелю».

Безуспешно потыркав еще пару раз в замочную скважину ключом, Брыкунов пробормотал: «Здесь двести грамм, там двести грамм, глядишь – и снова утро!» – и решил быстрее кончать с этим делом. Ну…

И вдруг он уловил по ту сторону двери чье-то напряженное дыхание.

Глава 29 Тандем двух тезок

Оперуполномоченный Непейвода стоял посреди веломастерской, вспоминая статьи Уголовно-процессуального кодекса. Ни одна из них не рекомендовала бить граждан по голове. Кажется, тут Виктор переборщил, но сотрудник милиции тоже человек, и у него есть право на самооборону.

Ага, попробуй доказать это прокурору!

К счастью, удар получился скользящим. Чума очухался быстро. Пока Непейвода искал – да так и не нашел – в мастерской аптечку, Силкин встал на ноги. Огляделся, пощупал вскочившую на голове шишку и присел на тот самый трехногий табурет, который только что сослужил Непейводе хорошую службу.

– Крепко бьешь, – сказал Чума, и в его голосе почудились Непейводе уважительные нотки.

– Ну не гладить же по головке, – согласился Виктор, – когда тебе под нос суют пистолет.

– Так он же травматический. Считай – пугач.

– Расскажи это своей теще. Схлопотать «резинку» с одного метра – тоже мало хорошего.

– Верни, а? – угрюмо попросил Чума.

Непейвода сел на другой табурет, развернул наконец сверток и протянул Чуме кроссовку:

– Твоя?

– Я про «волыну» говорю.

– Хоть про «волыну», хоть про барабан, – прикинулся несведущим в уголовном жаргоне Непейвода. – Ты лучше объясни, зачем дёру из гостиницы дал?

Чума тревожно ворохнулся на трехногом табурете. Худшие опасения начали сбываться: «Дело шьют!» В таких случаях лучше молчать.

И он замолчал, уставившись в пол. Непейвода понял состояние Чумы. Невесть откуда появляется давешний дылда, бьет табуретом по голове, а после учиняет форменный допрос. Но иначе нельзя, путь к истине всегда утыкан шипами.

– Робинсон успела обратить тебя в свою веру? – спросил Виктор.

Чума пожал плечами:

– Не знаю такой, а в Бога вообще не верю.

– Странно, ведь именно из номера Шейлы Робинсон, президента Общества защиты животных, ты, мой друг, и смылся под утро.

При воспоминании о Шейле-Шурочке Витя невольно улыбнулся: хороша подруга! Большая, добрая, без дурацких комплексов. Немножко свихнута на кошках и собаках, зато какой бюст!

На могучей груди Шейлы в гостинице «Спутник» забылся Чума прошлой ночью. Проснулся от звука сирены скорой помощи. По разговорам в коридоре понял, что произошло, и, когда раздался стук в дверь, почел за лучшее смотать удочки. Было бы по-свински в плохом свете выставить дамочку, одарившую его всем, чем могла. Но раз опер и так все знает…

– Когда вы с ней договорились встретиться? – не отставал Непейвода. – Сегодня, завтра?

Чума вдруг хлопнул себя по лбу и вскочил на ноги.

– Минёрка! Слушай, брат, если ты человек…

– Виктором меня зовут.

– Значит, тезка! – обрадовался Силкин. – Слушай, у Герки дома собака осталась. Из Афгана ее приволок, она там мины, что ли, искала. Я Шейле обещал ее показать. Умная до жути.

– Кто умная – Шейла или Минёрка?

– Смеешься? Ну смейся. А мне некогда. Ведь она там одна.

– Женщина или собака? – снова уточнил Непейвода, и по небритой физиономии велорикши скользнула тень улыбки.

– Насчет Шурочки не знаю, а старушка Минёрка точно одна, – сказал он. – Надо съездить покормить да выгулять. Ключ у меня. Если хочешь, подожди здесь. Раз уж черт связал нас одной веревочкой.

Непейвода поднялся с табурета, кивнул на подвешенный у потолка велосипед-тандем и сказал:

– Черт, он знает, что делает! Поехали вместе, тезка. Мне тоже охота на Минёрку поглядеть.

Чума осторожно пощупал голову. Шишка была на месте.

– Принимается! – сказал он и легко снял с крюка тандем.

В городке, приглядевшемся к трехколесным коляскам велорикш, на длинный, как такса, велосипед никто не обращал внимания. Кроме собак. Они тявканьем встречали и провожали тандем, летящий по средневековым улочкам.

За дверью квартиры Дымова, жившего в новостройках, тоже заливалась собака. Силкин распахнул дверь, навстречу выбежала желтая дворняжка со взъерошенной шерстью.

…Брыкунов, успевший при звуке шагов на лестнице пулей взлететь на последний этаж, обливался холодным потом. Он прислушивался к голосам внизу, к лаю собаки, о которой Золтанов не предупредил, и укреплялся во мнении, что шеф прав: надо любыми путями забрать из квартиры Дымова «компромат». Заполучить это оружие против Золтанова в свои руки, и уж тогда Всеволод Борисович не будет поручать сомнительные дела. Тогда он попляшет, тогда заплатит за минуты страха, которые пережил Брыкунов перед запертой дверью.

Глава 30 Игры на воде

Обгорелым черпаком на длинной ручке Гельмут Шредер открыл заслонки. От сухого жара топки стало больно глазам. Гельмуту представилось, будто перед ним огнедышащий дракон. Он отступил на шаг, зачерпнул ковш воды и плеснул в малиновую пасть.

Раз, другой, третий! Кажется, он нащупал в каменке заветную точку, которая на каждый ковш отвечала добрым паром.

«Дракон» оказался незлым – свой парень! А банный комплекс гостиницы, включавший сауну и русскую парную, – выше всяких похвал.

С полка донесся слабый стон, означавший, что пьянчуга Зиги начал приходить в себя после вчерашнего возлияния.

Гельмут захлопнул дверцы печки и, недобро усмехаясь, вооружился приобретенным у служительницы банного комплекса веником.

Париться в русской бане его научили советские спортсмены еще двадцать лет назад. Тогда Шредер впервые был приглашен на весенние тренировочные сборы в Сочи. Славные времена золотой молодости! Серпантин шоссе по склонам гор, темная придорожная зелень, сквозь которую неожиданно простреливает морская голубизна, перепады высоты, свист покрышек, скрип тормозов.

А вечером – звуки старинного танго в кипарисовых аллеях, восхитительные в своей застенчивости русские девушки. Попадались прямо-таки первобытные экземпляры, вспомнил Гельмут. Теперь не то. Теперь его переводчица, узнав, что Шредер задумал протрезвить Зигфрида с помощью русского пара, мгновенно решила поддержать компанию. О, Эрика, этот балованный ребенок, испорченная девчонка!

Однако что-то не спешит. Одумалась? Да нет, не похоже на нее, она любит острые ощущения.

Гельмут покосился на дверь парилки, поправил выданный при входе в сауну полотняный передник и полез на полок.

Фрош лежал на скамье, подрагивая жирной розовой спиной. Гельмут без подготовки врезал веником пониже поясницы.

– Полегче, шеф, – расслабленным голосом попросил Зигфрид, вообразив, видимо, что Шредер – его добрый дядюшка, движимый состраданием. Серией быстрых ударов Гельмут развеял это заблуждение.

– Герр Шредер! – взвыл Зиги, пытаясь сползти со скамейки.

Но Гельмут был настороже и придавил его коленом.

– Сначала расскажешь, как провел вчерашний вечер в баре.

Печка щедро отдавала тепло. От жара у Гельмута уши сворачивались в трубочку и потрескивали остатки волос на голове. Однако он без устали работал веником, не зная толком, какую информацию хочет выбить из Зиги. Он поймал себя на мысли, что вообще мало знает о Зигфриде Фроше. Контракт с ним подписал буквально за несколько дней перед пробегом, когда прежний механик неожиданно отказался от поездки в Россию.

Зиги был родом из Восточных земель, откуда-то из Тюрингии. В молодости довольно удачно выступал за сборную команду ГДР, но страстная любовь к пиву оказалась сильнее тяги к велосипеду.

– Герр Шредер, я просто выпил немного водки в компании с русским господином… Второй был журналистом. Очень приятные люди, клянусь святым Хубертом! Вы же не думаете, герр Шредер, что это я помог одноногому свернуть шею?

Гельмут опустил веник. «Помог…» Пьянчуга Зиги определенно нашел верное слово. Вот именно, кто-то помог Дымову пересечь финишную линию, где отмашку флажком дает госпожа Смерть.

Зигфрид воспользовался паузой, бочком сполз со скамьи и стремглав вылетел из парилки. Гельмут решил последовать его примеру. С разбегу головой вниз нырнул в бассейн. Прохладная вода зашипела так, будто ее вспорол раскаленный осколок снаряда.

Гельмут никогда не был на войне, но почему-то подумал об Афганистане. А Дымов и высокопоставленный городской служащий, с которым Герка вчера сцепился за столом, на войне были. Обычно однополчане в хороших отношениях, но здесь другой случай. Может быть, господин Золтанов и…

Голова Шредера уперлась во что-то упругое. Оказалось, что это был обнаженный животик Эрики. Поэтому Шредер вынырнул, не успев додумать свою мысль.

Рядом плескалась Эрика:

– Осторожнее, дорогой герр Шредер! Игры на воде опасны для жизни.

– Прошу прощения, Эрика, – сказал Шредер и попытался отшутиться: – В детстве я мечтал стать торпедой.

– В таком случае, шеф, мне лучше покинуть акваторию, – парировала Эрика с легкой улыбкой на губах. – К тому же этот неопознанный плавающий объект, – она кивнула в сторону распаренной туши Зигфрида, – начинает проявлять агрессивность.

– Поступайте как вам удобнее, Эрика. В комнате отдыха я велел сервировать легкий завтрак. Буду счастлив, если вы разделите его со мной, – честно признался Гельмут.

– Скорее, это будет уже обед. – Эрика сделала несколько гребков, сильным и одновременно грациозным движением выбралась на бортик бассейна. – Я подумаю.

Шредер отвел глаза от девушки. Ее гибкая спина кого угодно сведет с ума. Тем паче, купальником Эрика пренебрегла. Зиги вообще пузыри пускал от восторга.

Эрика показала головой в его сторону и сказала:

– Третий лишний.

Шредер согласно кивнул. А мнением Зигфрида никто не поинтересовался. Впрочем, он не огорчился. Приняв душ, веломеханик отправился в свой номер – досыпать. Теперь, когда Дымова нет на горизонте, никто не помешает Зиги в самое ближайшее время стать владельцем полноприводного вездехода «Шевроле». А это важная составная часть в задуманной операции.

Велопробег по ужасным русским дорогам близится к финишу, и Зигфриду самое время браться за выполнение принятых им обязательств. А шеф пусть развлекается с Эрикой. Зигфриду эта девчонка тоже послужит сегодня, но для других целей!

С этой мыслью Зигфрид Фрош задремал.

В комнате отдыха сауны был накрыт завтрак на двоих. Гельмут сразу обратил внимание на неполную сервировку – на столе отсутствовал пробочный ключ. А содовая вода в запотевших бутылочках так и манила.

Шредер вспомнил, что вчера за ужином подарил открывалку Эрике. Девушке настолько понравилась безделушка, что он не мог не доставить ей эту маленькую радость.

Эрика тщетно шарила по карманам махрового купального халата: брелока-открывалки там не оказалось.

– Ты обещала никогда не расставаться с моим скромным подарком, – с легкой укоризной в голосе заметил Шредер, которому был памятен серебряный велосипедист, врученный ему при посещении известной в Европе велофирмы.

– Не всякое обещание можно сдержать, – ответила Эрика, и в качестве извинения за оплошность не стала запахивать свой короткий халатик. На губах девушки появилась виноватая и одновременно озорная улыбка.

Шредер покачал головой и открыл бутылку содовой ножом. В России не до тонкостей церемониала, однако настроение почему-то оказалось испорчено.

Глава 31 Джоконда из Китая

Оперуполномоченный Виктор Непейвода почесал желтую собаку Минёрку за ухом:

– Псина, хорошая собачина. Что теперь с тобой будет, а?

– Будет жить, как жила. Тем более, не много-то ей и осталось – семнадцатый год или возле того, – спокойно ответил Чума.

Разговор происходил в квартире Дымова после того, как Силкин выгулял и покормил измаявшуюся собаку, а оперуполномоченный осмотрел крохотные комнату и кухню. В отличие от веломастерской порядка здесь не было. Большую часть комнаты занимал сбитый из толстых досок стол, заваленный книгами, инструментами, чертежами. Видимо, Дымов неустанно совершенствовал изобретенное им крепление протеза, о котором Непейводу успел рассказать Силкин по дороге сюда.

Спал же Герка на железной солдатской кровати. Рядом на табуретке стоял древний двухкассетник. Виктор нажал на клавишу, и магнитофон выплеснул из динамика:

За перевалом, в глухом ущелье, опять стрельба.

Горящий борт упал на камни, ведь смерть глупа…

Из кухни появился Силкин, присел на краешек аккуратно застеленной кровати.

– Его любимая. Герка частенько про Афган вспоминал. Правильнее сказать – и не забывал вовсе. Я так понял: на войне человек будто стеклянным становится. Все нутро как на ладони. Храбрый так храбрый, подлеца тоже сразу видать.

– Кого-то конкретно имеешь в виду? – спросил Непейвода, почувствовав недосказанное.

Чума дослушал песню, выключил магнитофон и ответил:

– Вообще говорю. Конкретно – Герка знает. Пусть он и расскажет. А в самом крайнем случае… Да нет, не верю! Дымов ей не сдастся!

– Кому?

– Да ей, костлявой.

Непейвода поглядел на физиономию Чумы. После прогулки с нее как будто испарились злость и тревога.

Перевел взгляд на Минёрку, мирно дремавшую в продавленном кресле. Желтая шкура собаки была словно молью побита, одно ухо косо срезано, должно быть осколком. Да, этой псине, как и ее хозяину, пришлось хлебнуть лиха. И коснись ее хозяина смертельная тень, догадался Непейвода, не лежала бы она так спокойно.

Непейвода кивнул на Минёрку и спросил:

– Думаешь, она бы почуяла неладное?

– Этой собаке я верю.

– Я тоже хотел бы верить, – искренне сказал Виктор. – Ну, а если все же… Силкин, ты не договорил.

Велорикша задумчиво поглядел на Непейводу:

– Молод ты…

– Как говорит мой шеф, это недостаток, который быстро проходит, – процитировал Виктор.

– Да, не успеешь оглянуться, – поскреб Чума лысеющий затылок. – Хорошо, скажу. Есть в нашем городе один тип по фамилии Золтанов. Не знаю, каким ветром занесло его сюда пару лет назад.

– Наверное, тем же, что и меня, – сказал Непейвода. – Ветром судьбы.

– Не… – покачал головой Силкин. – Ты на службе государевой, хоть и мент, прости господи! А он только на себя работает. Так вот, значитца, они в Афгане с Дымовым встречались. Что там произошло между ними, я не знаю. Но когда Дымов прочитал в нашей газетке, какой Золтанов герой и хороший человек, то в горячах целую магнитофонную кассету наговорил.

– Где она теперь?

– Один черт знает. Но Герка, он человек авиационный, и однажды сказал, что после него, мол, останется «черный ящик». Ну как после катастрофы самолета. Усекаешь?

– Усекаю, – машинально повторил Непейвода, оглядывая комнату так, как если бы проводил обыск – по часовой стрелке, начиная с угла, где висела мишень для метания стрелок. Дальше на выцветших обоях – большая фотография в меднокованой рамке: молодая женщина под руку с майором авиации.

– Его родители, – прокомментировал Чума. – Погибли в автомобильной катастрофе. Герка у тетки здесь, в Выборге, рос. Потом летное училище в Сызрани. Афганистан.

«Последний солдат империи, – с болью подумал Непейвода. – Надо найти… Я обязательно найду того, кто…»

И – замер: на одной из полочек старинной, с витыми балясинками этажерки стояла черная лаковая шкатулка. Непейвода подошел ближе. С крышки шкатулки на него смотрело перламутровое личико китаянки. Может, она и была хранительницей тайны велорикши Герки Дымова?

Непейвода оглянулся на Силкина. Тот кивнул. Обмотав руку платком, чтобы не оставить отпечатков и не затруднить, в случае чего, работу экспертам, Виктор поднял крышку. В шкатулке, обитой изнутри голубым шелком, было пусто.

Непейвода опустил крышку. Изображенная на ней китаянка, казалось, хранила в уголках губ таинственную улыбку. Этакая Джоконда из Китая, загадочная, как Восток.

– Надо опечатать квартиру, – сказал оперуполномоченный Виктор Непейвода, а про себя подумал: «Искать женщину. Определенно, без женщины здесь не обошлось».

Пока в поле зрения были две красавицы – Людмила Ермишина и Эрика Тынсон. Кто из них ближе к эпицентру событий?

Джоконда из Китая загадочно улыбалась.

Глава 32 «Странные дела творятся этим утром»

Все утро Эрику Тынсон не покидало ощущение промаха. В сауну она пошла, чтобы приблизиться к Шредеру, образно говоря, на дистанцию пистолетного выстрела, которая в парусном флоте считалась пригодной для абордажа. А на абордаж шефа пора было брать. Времени в запасе почти не оставалось: через два дня Шредер и Фрош пересекут границу с Финляндией.

Поэтому и пришлось Эрике применить сильнодействующее средство. Скинув халатик у края бассейна, она была уверена в успехе. И поначалу все шло по плану. Помешал чертов брелок, точнее, его отсутствие…

Эрика быстрыми шагами мерила свой номер, не зная, что предпринять. Сосредоточиться не давала тревога о Герке Дымове. Уже дважды она звонила в больницу, получая одну и ту же неутешительную информацию: «Больной в сознание не приходит».

Еще совсем недавно Дымов спорил, злился, был готов драться и любить. Жизнь переполняла его и вдруг ушла в одно мгновение. Ночью там, на ступенях, лежал не человек, а как бы манекен в костюме Дымова.

Эрика не понимала, почему все случилось так нелепо. Однако одно она знала точно: прошлым вечером судьбы ее и Герки Дымова соприкоснулись. Едва ли на радость, скорее, на беду.

Но что же делать дальше? Время уходит как песок между пальцами.

Раздался стук в дверь. Эрика целомудренно запахнула халат. На пороге стоял Зигфрид Фрош.

После русской парной его было не узнать. Чистенький и благостный, словно образцовый прихожанин в рождественское утро, он смиренно извинился перед Эрикой за вчерашний вечер и попросил об одолжении:

– На этих чертовых дорогах у нашего «Шевроле» пробило днище. Надо заварить, а то опять влетит от шефа. Ты бы не согласилась поехать со мной? Вчера мне дали адресок, но один я не найду эту мастерскую.

– Через пять минут жди в холле, – легко согласилась Эрика. – Шефу сказал, что мы уезжаем?

– Конечно. Я не могу брать машину без разрешения.

На улице было жарко – солнце стояло высоко. «Шевроле» с «кенгурятником» – бронзового цвета с защитной решеткой перед бампером напоминал жука-рогача, которому все уступают дорогу. Эрика привычно скользнула в уютную машину – за тонированные стекла, спасавшие от жары. На карте города она быстро нашла Приморский проспект, где располагалась мастерская.

На Театральной площади пестрели рекламные надписи на английском и финском языках. У входа в сувенирный магазинчик мальчишки продавали с лотков советские ордена и медали, а также заржавленные немецкие каски и другую военную амуницию, которую регулярно поставляли гробокопатели с мест былых сражений.

Эрика подначила Зигфрида:

– А все-таки здорово мы вам наподдали?

– «Мы»? – нехорошо усмехнулся Зиги. – Прибалтика разве не была на стороне Великой Германии?

Старый Тынсон – дед Эрики – воевал с фашистами в Эстонском корпусе, Зигфриду знать об этом было совсем ни к чему.

– Извини, я пошутила, Зиги, – сказала Эрика. – А сейчас нам лучше повернуть направо.

Через несколько минут Зиги уверенно подрулил к ржавым воротам и посигналил.

– Почему ты решил, что здесь тебе заварят днище? – спросила Эрика.

– Интуиция, – усмехнулся Зигфрид. – Знаешь, Эрика, возвращайся в гостиницу. Работы на несколько часов. Тебе будет скучно.

– Лучше подожду. Скорее всего, тебя просто не пустят за ворота.

В подтверждение ее слов из проходной выдвинулся мрачный верзила в черном костюме, под пиджаком угадывалась кобура.

– Видал? – Эрика повернулась к Зиги. – Что ему сказать?

– Ничего, – ответил Зиги и показал охраннику глянцевый прямоугольник визитной карточки.

Эрика не успела прочесть отпечатанную золотом фамилию человека, чья визитка может служить пропуском. Но, должно быть, он не простая штучка!

Бодигард тоже так думал. Распахнув перед «Шевроле» ворота, он отошел в сторону.

– А ты иди, – повторил Зиги, протягивая Эрике проигранные накануне тридцать евро. – Не нужно меня ждать.

Эрика взяла деньги, однако не поспешила оставить место действия. Примерно с четверть часа она простояла в раскаленной солнцем телефонной будке неподалеку от проходной и только потом вернулась в гостиницу.

Перед входом рвал и метал Гельмут Шредер. Какие пробоины? Он первый раз о них слышит! И он никуда не посылал Зиги.

«Странные дела творятся этим утром», – подумала переводчица Эрика Тынсон. Она чувствовала, как тоскует ее душа. Душе было плевать, что Эрика на службе. Душе почему-то не хватало Герки Дымова.

Глава 33 Морганатические боли

Городская больница являла привычную картину запустения и развала. Пробираясь к кабинету главврача по коридору, заставленному койками, Непейвода понял, что испытал Дымов в госпиталях.

Сзади шел и тихо матерился Силкин. Минёрка чихала от запаха хлорки.

– С собакой не пущу! – грудью встала на защиту кабинета главного пожилая санитарка. – И без собаки тоже.

– Это не собака, это тибетский экстрасенс, – невозмутимо сказал Чума. – Лхасский апсо из породы йогов. Слыхала про таких, тетя?

Санитарка открыла рот. Непейвода воспользовался моментом и открыл дверь в кабинет главного врача.

Им оказался нервный худой мужчина, задолбанный телефонными звонками. Чтобы разговор получился задушевным, Виктору пришлось показать служебное удостоверение. После этого тощий медик перестал поднимать трубку и рассказал все, что знал о поступившем ночью в реанимационное отделение «небезызвестном гражданине Дымове».

Где-то раскопали медкарту Дымова. Из канцелярии принесли толстую папку переписки. Все бумаги были оформлены – комар носа не подточит. Входящий, исходящий, подпись, а то и печать. В письмах Дымова и ответах на них предстала неравная борьба изобретателя с чиновниками.

Сначала Герка просил направить его на повторное протезирование, так как имеющийся протез был слишком короток и в кровь натирал культю. Потом уже не просил, а сам предлагал рассмотреть изобретенное им крепление протеза. Результат в обоих случаях был одинаковым – отписка.

– Дымов очень конфликтный больной. Как врач, я это понимаю. У инвалидов почти всегда нарушена психика, опять же морганатические боли…

– Какие-какие? – переспросил Непейвода.

– Морганатические. Боли в ампутированной конечности. Скажем, как у Дымова: ноги уже нет, а человеку кажется, что она все еще болит.

– Поэтому вы и не направили его на повторное протезирование. Да?

Главврач сморщил сухое личико:

– Некоторые вообще годами ждут очереди.

– А кто заплатит, тот вообще не ждет, – предположил Непейвода.

Главврач сделал вид, что не услышал.

– А что за крепление, о котором пишет Дымов? – не отставал Непейвода.

– Я глубоко не вникал, но мнение свое скажу: ерунда! Время одиночек и дилетантов в медицинской науке прошло. Над проблемами работают целые научные коллективы, а тут появляется самонадеянный… Впрочем, мы адресовали Дымова в Санкт-Петербургский научно-исследовательский институт протезирования.

– Вижу, что адресовали, – сказал Непейвода, набрался храбрости и предупредил как можно решительнее: – Считаю вас лично ответственным за Дымова. Как бы вдруг не случилось, что лекарства не найти или у всех шприцев затупились иглы.

– Да о чем вы говорите! – слабо запротестовал главврач, но по кислому выражению его лица Виктор понял, что инвалид-афганец сидел у местных эскулапов в печенках. Попросив, чтобы ему представили одежду потерпевшего, Непейвода вышел из кабинета.

Велорикши Силкина и собаки в коридоре не было. Видимо, санитарка подавила Чуму если не своими аргументами, то могучим телосложением. Ее удовлетворенно-победный взгляд Непейвода затылком чувствовал, пока шел в кладовую по длинному коридору.

В кладовой перед Непейводой выложили на стол не только одежду, но и протез Дымова. Тот самый, что с глухим стуком упал на мостовую, когда санитары грузили Герку в «скорую».

Первым делом Непейвода исследовал крепление протеза. Он знал уже, что Дымов изобрел нечто необычное, но не настолько же! Не такое, чтобы при виде его Непейвода вспомнил, несмотря на серьезность момента и неподходящую обстановку, малоприличный стишок: «Встала Шура в шесть часов, нет резинки от трусов. Вот она, вот она…»

Пресловутая резинка – или нечто сильно на нее похожее – была намотана на протез. Как и писал Дымов в своей заявке на изобретение, крепление легко уместилось в ладони. Да, это не сыромятный пояс, похожий на лошадиную сбрую, с помощью которого протез обычно удерживается на культе.

Больше ничего необычного в вещах Герки Непейвода не обнаружил. А из карманов извлек кошелек с парой тысяч, ключи, расческу и складной нож.

Расписавшись за изъятое крепление протеза в замызганной амбарной книге, Непейвода сильно втянул в себя воздух. От пиджака Дымова определенно пахло духами. Нежный, тонкий аромат. Будто ветерком с весенней лужайки повеяло среди шкафов, под завязку забитых поношенным тряпьем.

Чума с Минёркой ждали Непейводу в вестибюле. Велорикша спросил озабоченно:

– Что ты сделал с главврачом этой богадельни? Хотел сунуть ему «зеленых» – не берет, бледная спирохета!

– Не развращай персонал взятками. У других больных долларов может не оказаться.

– Да здесь чем угодно берут! – хмыкнул Чума. – Хоть рублями, хоть борзыми щенками.

Виктор стиснул зубы, мысленно пообещав обязательно вернуться сюда, когда разберется с преступлением в «Спутнике». А до той поры не отпустит его боль за тех бедолаг, которых здесь лечат-калечат.

Непейвода погладил желтую собаку, которая тихо скулила, поджав хвост. Еще бы! В этом поганом местечке только человек может выжить.

А может и умереть.

Глава 34 «Тухлый глаз»

На аллее тенистого парка Непейвода сказал в спину Силкину:

– Тормози, Виктор, приехали! Дальше я пойду один.

Силкин придавил тормоза. Длинный тандем прочертил черный след на песчаной дорожке. Сидевшая в корзине переднего багажника Минёрка недовольно тявкнула.

Непейводе не хотелось расставаться с велорикшей и симпатичной дворняжкой. В нынешней жизни ему все-таки не хватало простых радостей. Покататься на велосипеде, погулять с собакой. Съесть мороженое на садовой скамейке.

– Держи свою пушку, – протянул он Силкину травматический пистолет.

– Оставь пока себе, вдруг пригодится, – не пожадничал Чума, – у нас здесь мужики крутые. Мало ли кого утихомирить, но без смертоубийства…

– Тогда я позову тебя с Минёркой, – пошутил Непейвода и пошел через площадь к горотделу милиции.

Как ни странно, и Павлов, и Верховский были на месте. По этому случаю на плитке кипел чайник, а дыму было в кабинете – хоть топор вешай. При появлении Сани они замолчали и вдруг с деланым энтузиазмом принялись сравнивать достоинства револьвера системы «наган» и пистолета Макарова.

– Наган сам в руку ложится, балансировка отменная, – перечислял, загибая пальцы, Павлов, – и всегда готов к бою. Нажал крючок – выстрел. Ни затвор передергивать, ни о предохранителе помнить.

– Зато калибр дамский, – возразил Верховский. – И с перезарядкой морока.

– Ты что, когда-нибудь стрелял больше семи раз подряд? У нас, брат, не Чикаго.

– Пока! – поднял руку с дымящейся сигаретой Верховский. – Но если твоя информация точная, то наш старый добрый Выборг имеет шансы превратиться в центр…

Верховский встретил остерегающий взгляд Павлова и продолжил после секундной заминки:

– …в центр международного туризма. Бары, рестораны, казино – среда самая криминогенная. Ведь так тебя учили в Стрельне, Непейвода?

Виктор молча кивнул. Не требовалось большого ума понять: почему-то он здесь лишний. Хорошо, если только в данный момент. Он допускал, что у старших товарищей есть свои секреты. Ну а вдруг младший оперуполномоченный Непейвода успел уже в чем-то промахнуться и вовсе не ко двору в уголовном розыске?

Ведь немец по имени Зигфрид Фрош грозил консулом. И американке Шейле Робинсон могло не понравиться, что среди ночи ее подняли с постели.

С угрюмой физиономией Непейвода сел за свой чистый стол и достал нераспечатанную пачку сигарет.

– Ты, никак, курить начал? – сразу обратил внимание Павлов. – Что-то быстро. Одно дежурство – и готов.

– Как раз о дежурстве я хотел доложить, – в голосе Непейводы помимо воли прорвались нотки обиды, – а вы…

– О твоем дежурстве и происшествии в «Спутнике» мне уже рассказали, – кивнул Павлов на Верховского. – Пока ты все правильно делал, Александр. А теперь отдыхай, – заслужил.

– Да я не устал, – ободрился Виктор. – В армии на учениях по трое суток не спали, и то…

– А я не спрашиваю, устал ты или нет, – отрезал Павлов. – Раз после дежурства положен отдых, изволь выполнять. Да не смотри на меня тухлым глазом, товарищ лейтенант. Завтра все обсудим на свежую голову. Ты в каких войсках служил?

– Десант.

– Вот и десантируйся в свое койко-место, – сказал Павлов и, вспомнив, что сам же устроил Непейводу в «Спутник», предостерег: – Только к иностранцам этим, пожалуйста, больше не обращайся. Без них дело раскрутим. Ну шагай, десантура! Утро вечера мудренее.

Уже на пороге Непейвода обернулся и сказал:

– Еще не вечер, товарищ майор!

Когда дверь захлопнулась, Верховский поинтересовался:

– Что еще за «тухлый глаз»? От нашей клиентуры я такого пока не слыхал.

– А… – махнул рукой Павлов, – так говорят об актере, который без огонька играет. В театре вчера был, подслушал.

– Про Непейводу не скажешь, что без огонька. Напротив. И напрасно, командир, мы тут комедию ломали. Парень служил, характеристики отличные. Да и вообще человек новый – к нему мафия и подойти бы не успела.

Павлов сморщился, словно от кислого:

– Это быстро делается. И как раз в последнее время пошла утечка информации. Вот и сегодня ребята из ОБЭП жаловались – кто-то предупредил торговцев на рынке об инспекции.

Верховский кивнул головой:

– Слышал. Непейвода-то об их планах не знал. Я этому парню верю.

– Я тоже. Но операция предстоит серьезная, тем более что на это дело нас ФСБ вывело. А парень пусть обкатается, на чем попроще, тогда…

– Ага, нашел простое дело – покушение на убийство.

Павлов пожал плечами:

– Подполковник Большаков – он вчера дежурил по городу – доложил об этом как о несчастном случае.

Верховский с силой затушил сигарету в пепельнице:

– Вот у кого действительно «тухлый глаз», так у Большакова… И еще я хотел бы знать, кто тот человек из ФСБ, с кем нам придется контачить?

– Он уже в городе, – ответил Павлов, открывая окно, чтобы проветрить кабинет. Солнце стояло в зените. Через залитую его лучами площадь шагал Непейвода. Да, новый оперуполномоченный был прав: еще не вечер.

Глава 35 Новая версия

Четко отбивали по рельсам колеса. Непейвода смотрел в окно электрички на убегающие перелески. Ему приказано отдохнуть? Пожалуйста, он отдохнет в Санкт-Петербурге. И заодно – кто может ему это запретить? – заглянет в НИИ протезирования. Конверт с креплением Дымова лежал в «дипломате» оперуполномоченного.

Когда электричка подошла к платформе, часы на фасаде Финляндского вокзала показывали четверть четвертого. Виктор понял, что нужно спешить, и нырнул в метро.

НИИ протезирования размещался в сером пятиэтажном здании, от которого веяло казармой и больницей одновременно. Зато внутренняя отделка помещений была выполнена с уважением к человеку; на удивление, даже лифты работали.

В приемной директора института Непейводаа ждал еще один сюрприз. За секретарским столом печатала на машинке девушка редкой красоты и соразмерности. С такой внешностью не в унылой конторе горбиться, а выбиваться в «Мисс Санкт-Петербург» или по телику выступать.

– Гражданин, сегодня Анатолий Николаевич не принимает. Дайте поработать человеку.

– Я тоже не в бирюльки играю, – заявил Виктор и представился: – Оперуполномоченный уголовного розыска Непейвода. И полторы сотни километров я сегодня проехал не для того, чтобы торчать в приемной.

Он решительно шагнул к двери. Секретарша удержала его неестественно плавным движением руки – будто лебедь белая крылом повела:

– Я слышала, что для сыщиков терпение – не последнее качество. Подождите секунду, я о вас доложу.

Через пять минут Непейвода убедился еще в одном достоинстве секретарши Марины – она отменно заваривала чай. Сам же хозяин кабинета, Анатолий Николаевич Ковров, предпочитал кофе из жестяной банки.

– Инвалиды и старики – первые жертвы инфляции и разных дурацких реформ, – с горячностью произнес он. – Вы знаете, сколько сейчас стоит инвалидная коляска? Да что коляска – простой костыль? И все это на фоне новейших разработок в нашем отечественном протезировании. Разработок, которые мы не можем запустить в серию.

– А как же разные фонды по социальной защите инвалидов – «афганцев» и «чеченцев», чернобыльцев, бывших спортсменов? – спросил Виктор. – По радио и телевидению все уши прожужжали.

Ковров саркастически рассмеялся:

– Трепачи! Единственное, на что их хватает, – организовать торжественную передачу двух-трех колясок, полученных из-за рубежа. Где, замечу, изготовлением техники для инвалидов, протезов разного назначения занимаются крупнейшие фирмы военно-промышленного комплекса. Композитные материалы, современные технологии. А у нас протезы зачастую производят все те же мастерские инвалидов.

Непейводе неудобно было перебивать доктора медицинских наук. Он молча достал из конверта, расправил на полированной столешнице тесемку с узелками, снятую с протеза Дымова.

Ковров среагировал мгновенно:

– Что такое?

– Крепление протеза.

– Шутить изволите, молодой человек.

– Да нет, наш потерпевший, Дымов, им пользовался, – объяснил Непейвода и рассказал о вчерашнем происшествии в гостинице «Спутник».

Узнав, что Дымов жив, хотя и находится без сознания, Ковров несколько успокоился:

– С бедренным креплением протеза по методу Дымова я хорошо знаком. Он использовал принцип затяжной петли. В результате получается следующее: чем больше нагрузка на протез, тем крепче он держится. Дымов мне показывал уздечку из конского волоса, которая подсказала ему идею. Сегодня, кстати, я собирался ему звонить, поздравить: его работа отныне защищена патентом. Нашлось и предприятие, которое берется за выпуск изделия. А тут вы с таким известием. Точно обухом по голове.

Ковров ходил по кабинету протоптанной в ковролите дорожкой, огибавшей стол для заседаний, стеллажи с готовыми протезами. Искусственные стопы и кисти рук, голени, локтевые и коленные суставы…

Чертовщинкой веяло от этого склада «запчастей». Лабораторией алхимика, где в хрустальной реторте кипит кровь для гомункулуса, и одновременно поточной линией XXI века по производству биороботов.

Перед мысленным взором Непейводы возникла картина людской толпы, жадно поглощаемой утробой метрополитена. Отгоняя видение, он хлебнул из стакана. Чай совсем остыл.

Остыл, перекипел и Ковров. Вернувшись к столу, еще раз изучил «вещдок»:

– Могу дать письменное заключение, что эта хреновина – не «крепление по Дымову».

– Но я сам отстегнул эту штуку от протеза.

– Значит, настоящее крепление подменили. Дымов – человек талантливый во всех отношениях. Он в высшей степени наделен моторной, то есть двигательной, одаренностью. Невозможно, чтобы он просто так споткнулся и упал. Упасть ему помогли. А после подменили крепление.

– Кому и зачем это понадобилось? – спросил Непейвода. – Ведь Дымов секрета из своего изобретения не делал.

Ковров пожал плечами:

– Кто из нас сыщик – вы или я? Подумайте над этой версией. Кстати, не поможете открыть сейф? Потерял, понимаете, ключи. – Ковров кивнул на металлическую шкатулку. На дверце виднелись свежие царапины, рядом лежало большое зубило.

Непейвода вспомнил, как ловко вскрывал сейф Верховский, и невольно признался, покачав головой:

– На сыщика я только учусь. Первое дело… С сейфами дела тоже пока не имел.

Ковров помолчал, походил-побегал своей протоптанной ковролитной тропкой и вдруг спросил:

– На моего секретаря обратили внимание? Золото, а не девушка, работник отменный. Видели, как печатает, как чай разливает?

Виктор кивнул.

– Ничего необычного не заметили? А ведь левая рука усечена на треть. Наш вакуумный протез Мариночке помогает и, конечно, практика… А к Дымову я сам постараюсь завтра выбраться. И привезу с собой хорошего травматолога.

…За вагонным окном был натуральный слоеный пирог: белый туман, синяя стена леса, розовое от ночной зари небо. Непейвода все же успел на последнюю электричку до Выборга и сейчас воспроизводил в уме разговор с профессором.

Внезапно оперуполномоченный выпрямился и замер, словно аршин проглотил. Царапины на сейфе! Похожие свежие отметины были на двери квартиры Дымова, только утром Непейвода не обратил на них внимания. И это называется опер!

Виктор вскочил с жесткого, ободранного вагонным хулиганьем сиденья. Быстрее, быстрее! Может быть, еще не поздно.

Глава 36 Стоящая у окна

В то время как ночная электричка отбивала по рельсам чечетку, в одной из выборгских квартир молодая женщина в короткой ночной рубашке стояла у окна и смотрела на площадь. Округло и влажно блестел средневековый булыжник. Приглушенно сиял хром в облицовке красного японского микроавтобуса. Каждое утро он забирал здесь пассажиров и следовал далее своим маршрутом: Санкт-Петербург – Выборг – Лаппенранта, похожий на божью коровку. Юркую божью коровку, по два раза в день пересекающую границу.

Женщина, стоящая у окна, мечтала оказаться независимой пассажиркой этого автобуса. Независимой от чьей-либо воли, кроме собственной. Независимой от сумок и чемоданов, отравляющих все удовольствие от путешествия. И тем более от мужчин, которые стремятся сделать тебя своей игрушкой.

Она знала единственный путь к независимости – деньги, а теперь как будто обладала и средством, чтобы сорвать куш.

Женщина бросила взгляд на туалетный столик, где рядом с комплектом импортной радиоаппаратуры лежала черная лента с застежкой и блестящим дюралевым блоком. Осталось лишь полюбовно договориться с Гельмутом Шредером. А там прямой автобус на Лаппенранту!

Но – как запрещающий красный сигнал светофора – внезапно засветилась алая точка на корпусе портативного магнитофона. Это означало, что микрофон направленного действия специальной звукозаписывающей техники захватил «цель».

Пошла запись. Женщина сделала звук погромче…

– Да, этот заводик – настоящее золотое дно! – воскликнул Верховский, отодвигая папку.

– Лучше скажи – титановое. Или ванадиевое. Если верить этим бумагам, – сказал Павлов, – десятки тонн прошли.

– Может быть, и сотни, – вздохнул начальник Отдела по борьбе с экономическими преступлениями.

Втроем они допоздна изучали документы завода «Радиоприбор» и созданного при нем кооператива «Интернационалист». Созданного, как гласил устав, чтобы предоставить работу воинам-«афганцам» и-«чеченцам», оказывать социальную поддержку инвалидам, а на деле служившего ширмой нечистым на руку дельцам. Налицо был самый опасный вид контрабанды – легальный. Лицензии на вывоз цветных и редкоземельных металлов ухитрялся получать в столице высокопоставленный депутат Золтанов.

– Вот почему соседушка столь регулярно передавал нам приветы, – заметил Верховский.

– А в Москву он передавал не приветы, а взятки, – сказал Павлов, – получая свою долю пирога от местных.

– Называется «процент от сделки», – уточнил начальник ОБЭП. – Эдакий «боковичок» миллионов на двадцать. Но Всеволоду Борисовичу и этого, кажется, мало.

– Что ты хочешь, человек потратился, – посочувствовал Павлов. – Квартира в Питере обошлась в четыреста штук «зеленых», а тут еще коттедж недостроенный. Поэтому решил рискнуть, наладить свой канал сбыта металла. По данным ФСБ, завтра в гостинице Золтанов передаст курьеру лицензию на разовый вывоз, сам получит деньги. Это и есть наш шанс…

– А вдруг испугается? – предположил Верховский. – Все же переполох там был. Не исключено, что к покушению на Дымова прямое отношение имеет Золтанов.

– Не исключено, – согласился Павлов. – Но отступать ему поздно. Металл уже получен и загружен. Так ведь?

Начальник ОБЭП пошелестел страницами блокнота и зачитал:

– Вольфрам – двадцать килограммов, скандий металлический – четверть тонны, тантал – шестнадцать кило, то есть пуд. Ну и по мелочи еще – осминий, цирконий, индий. Почитай, вся таблица Менделеева.
– Да, – быстро подсчитал Верховский, – наживка знатная. Рыбка с крючка не сорвется. Может, пора по домам? Завтра будет тяжелый день.
…Красная лампочка на панели магнитофона погасла, но в темной комнате продолжал гореть огонек сигареты.

Женщина в короткой ночной рубашке накинула на плечи платок и вернулась к окну. Напротив темнело здание Горотдела внутренних дел. Только что там погас свет в окне начальника Отдела по борьбе с экономическими преступлениями.

А внизу, на площади, влажно и округло блестел средневековый булыжник. Блики уличного фонаря отражались в тонированных стеклах рейсового микроавтобуса. Ездить на японской технике – чистая благодать. Удобные кресла, кондиционер, а скорость такая, что лишь пыль завивается из-под маленьких пузатых колес.

Лаппенранта, Лаппенранта – земля обетованная!
Женщина докурила сигарету, убрала с подоконника микрофон направленного действия, нацеленный в сторону Горотдела, и закрыла окно. Завтра все решится. Завтра будет тяжелый день.

Глава 37 Непейвода «крутит планты»

О, этот скрежет стали о сталь! Короткий, ласковый и осторожный. Будто разбойник-котяра выпустил когти и тут же спрятал в мягкие подушечки. Спрятал, чтобы в следующее мгновение вонзить их, острые и кривые.

Непейвода затаил дыхание в утренней полумгле дымовской квартиры. Он прислушивался и соображал. Накануне замок пытался открыть дилетант-неумеха. Алкаш с трясущимися руками, оставивший жалкие царапины на замочной доске. Сегодня пожаловал «жук» – опытный вор.

Оперуполномоченный расстегнул предохранительную петельку кобуры и огляделся. Спрятаться негде. Вот разве балкон?.. Оттуда понаблюдать за «жуком», узнать, за чем он пришел, и в нужный момент наколоть на булавку.

Входная дверь протяжно скрипнула и отворилась. «Жук» был плотный, коренастый, короткоспинный.

Присев, Непейвода следил за ним в щелку приоткрытой балконной двери. Так и есть: Короткоспинный сгребал в полиэтиленовый пакет магнитофонные кассеты.

Виктор жутко волновался. Это была его первая засада, к тому же все – на свой страх и риск, в надежде, что победителей не судят. Он решил взять Короткоспинного «на прихват», чтобы тот не успел вырвать из-за пояса блестящий охотничий топорик.

Вор обернулся на скрип балконной двери. Непейвода с налету ударил его головой в подбородок, перехватил руку, заломил. Короткоспинный – упорный, гад! – кряхтел, но молчал, вырывался, и Сане пришлось «выключить» его ударом по шее.

Щелкнули наручники, пристегивая задержанного к батарее.

Короткоспинный открыл глаза, все понял, процедил сквозь зубы:

– Амбец.

– Да, – подтвердил Непейвода, – ты попался с поличным. Крах надежд и все такое прочее. Но выход, как всегда, есть.

– Багрить [118] предлагаешь? – с ненавистью спросил Короткоспинный.

– Помочь следствию, – сказал Непейвода. – И ты уже помог, подтвердив своим вопросом, что соучастники имелись.

Короткоспинный сплюнул на пол:

– Не крути планты, мент. Не обрыбится тебе. Вишь, не в сознанке я.

Непейвода прислушался: за окном щебетали какие-то пичуги. У них тоже было свое наречие.

Непейвода уже немного знал эту уголовную браваду, которая завершалась истерикой, соплями, слюнями и сдачей подельщиков. Хотя Короткоспинный, кажется, крепкий орешек.

Непейвода набрал номер домашнего телефона майора Павлова, доложил. На том конце провода особой радости не проявили. Но потом начальник все же поблагодарил за работу и честно предупредил, что машина за задержанным подойдет не скоро: есть другие дела.

Все. Отбой. Короткие гудки.

Непейвода решил не пороть горячку. Поставил на плиту чайник, в ожидании зарядил магнитофон первой попавшейся кассетой.

Из динамика в тесную квартирку на пятом этаже панельного дома дохнуло войной. Дохнуло «афганцем», несущим песок и смерть, чадом горящих в «зеленке» наливников, тухлым яйцом свежего порохового нагара. В «афганских» песнях перегруженные вертолеты взлетали с горных площадок и высаживали десант, перехватывали караваны, падали на красные скалы, ломая лопасти и хвостовые балки. Там свистели пули, громыхали взрывы, там парни делились друг с другом водой, боекомплектом, надеждой.

Непейвода менял кассеты, почти забыв о первоначальной цели, – найти ту, за которой пришел вор. Виктор слушал, невольно попадая в плен к «афганским» песням. Дышал пылью тех дорог и разреженным воздухом горных вершин, ловил пули, оставался прикрывать отход товарищей в ущелье.

А здесь… здесь воры живут и жируют. И кто вспомнит добрым словом тех парней, что погибли в Афганистане и гибнут сегодня в горячих точках?

И на Виктора накатило. Злость ли, усталость или вторая бессонная ночь подтолкнули его руку, но в ней вдруг оказался выхваченный из кобуры пистолет.

Вор дернулся, сразу заговорив нормальным языком:

– Эй, начальник, ты чего?

Непейвода сделал шаг вперед.

– Убери «волыну», мент! – взвизгнул Короткоспинный. – Поговорим по-хорошему!

Непейвода взвел курок. Но дело было не в почти неслышном щелчке стали. Дело было в том, что по лицу оперуполномоченного вор понял: сейчас тот спустит курок!

– Псих, стой, не надо, я скажу! Запоминай: «под куполами» фраер меня ждет. С этими кассетами. Расчет на месте. Так договорились.

Непейвода поставил пистолет на предохранитель и спрятал в кобуру. С трудом перевел дыхание:

– Пойдет в зачет. Чаю дам. С сахаром.

– Что, потемненный [119] был из этих, «афганец»? – осторожно спросил Короткоспинный.

– Да. Летчик, ногу потерял. А ты его грабить… Слушай дальше. Теперь ты мне поможешь еще в одном деле. Лакай свой чифирь и запоминай.

Короткоспинный послушно кивнул. В динамике магнитофона рвался хриплый голос, свистели лопасти вертолетных винтов.

Глава 38 Когда в затылок дышит страх

Золтанов бесшумно поднялся на третий этаж и открыл дверь своим ключом. Обычно он избегал им пользоваться. Лишние осложнения. Людмила и без того скулила, что лишена всякой личной жизни, что стала жалкой марионеткой и в собственном доме не чувствует себя хозяйкой.

Неглупая девчонка, она все понимала правильно. Требовалось лишь изредка освежать ее затуманенные дурацкими мечтами мозги. Напоминать, что именно с помощью Всеволода Борисовича приватизирована эта уютная квартирка в центре города, на которую была тьма охотников аж в самой мэрии. Что обставлена она современной мебелью тоже на его средства. А единственная услуга взамен – немудреное обслуживание аудиотехники американской корпорации «Ноледж экспресс». Потому что нельзя же считать услугой спальные утехи, до которых и сама Люсьен большая охотница.

Всеволод Борисович без щелчка притворил дверь, повесил на вешалку пиджак, с удовлетворением отметил, что его тапочками никто не пользовался. Заглянув в спальню – женщина на полуторной кровати с головой укрылась одеялом, в полусумраке соблазнительно белело пышное бедро, – Золтанов прошел в гостиную, сел в кресло и привычно нажал клавишу магнитофона.

Пока перематывалась лента, он мысленно поблагодарил американскую корпорацию за простую и надежную технику. Пластмассовая коробочка цифрового диктофона, выполненный в виде зонтика микрофон направленного действия, кварцевый стабилизатор – и все секреты местных пинкертонов известны Всеволоду Борисовичу. Не то чтобы он их сильно опасался, сотрудников правоохранительных органов, а просто усвоил: информация такого рода – в числе самых ценных товаров.

Неизменный спрос на нее в кругу его знакомых подтверждал это. Всеволод Борисович имел обыкновение презентовать диски с интересными записями нужным, влиятельным в своей сфере людям. И никогда в этом не раскаивался.

А теперь – Золтанов невольно поморщился – он сам оказался в положении человека, который не пожалеет денег за магнитофонную кассету из «черного ящика» инвалида Дымова, который ухитрился не сгинуть в горах Афганистана, и сейчас тоже цепляется за свою никчемную, безрадостную жизнь.

Скорее всего, опасения напрасны. Ну, допустим, станет известно, что подполковник Золтанов струсил в Афганистане, бросил Дымова в той проклятой пещере. Оправданий миллион. Надвигалась ночь, и прилетевший за ними спасательный вертолет не имел возможности ждать, а Всеволод Борисович действительно полагал, что Дымов убит «духами». Не лезть же было самому в пещеру?

Нет, с этой стороны ничего не угрожает. Другое постоянно вызывало тревогу, отравляя жизнь Золтанову, Дымов мог узнать, что в разгромленном караване с оружием была и партия наркотиков. Наткнувшись на распоротый осколком реактивного снаряда тюк, Всеволод Борисович моментально сообразил, сколько может стоить каждый из этих продолговатых брикетов, бесхозно лежавших на песке среди гильз.

Золтанов провел рукой по лицу, отгоняя воспоминания. Слава богу, перекупщик-узбек, с которым он быстро нашел общий язык, теперь в другом государстве. А Дымов рядом и в который раз демонстрирует удивительную живучесть. Впрочем, Всеволод Борисович имел достаточные основания считать, что скоро ни Дымов, ни его «черный ящик» не будут представлять угрозы. И развеется, наконец, эта мрачная туча на безоблачном горизонте народного избранника, добропорядочного семьянина, всеми уважаемого Всеволода Борисовича.

Хороших специалистов порекомендовали те люди, которых живо интересовала свежая информация из кабинета начальника уголовного розыска…

Магнитофон на журнальном столике тихо щелкнул. Перемотка закончена. Золтанов посмотрел на часы. Девять. До назначенной в «Спутнике» встречи еще час. Сейчас он узнает последние новости уголовной хроники, а потом заглянет в спальню.

Всеволод Борисович нажал клавишу. Подслушивающая американская техника обеспечила качественный съем информации с оконного стекла. Оказывается, менты все знали про задуманную сделку!

Золтанов явственно ощутил, как в затылок ему дышит страх. Темный, первобытный, какой он не раз испытывал в Афганистане.

Всеволод Борисович встал, отыскал в баре начатую бутылку коньяка. Отхлебнув прямо из горлышка, он сказал себе: спокойно, без паники. Выборг не Афганистан, оперы из милиции не «духи», депутатская неприкосновенность защищает от всех неприятностей со стороны правоохранительных органов надежнее, чем бронежилет от осколков.

К тому же покровитель в столице. Пал Саныч не выдаст Золтанова, ведь хлебают они из одной кормушки.

Правда, последнюю сделку Золтанов решил провернуть исключительно в свою пользу, но Пал Саныч этого не узнает. Плохо, что делом заинтересовалась ФСБ, однако и это пока не финиш. Рано или поздно Всеволод Борисович узнает, кто их человек, и найдет к нему подходы. А пока…

Золтанов остановил диктофон, прошел в спальню:

– Подъем! Живее собирайся на работу.

Люсьен перевернулась на живот и закрыла голову подушкой. Золтанов без церемоний сдернул с нее одеяло, рыкнул по-армейски:

– Выходи строиться на физическую зарядку! Форма раз – трусы противогаз!

– Уж без трусов я как-нибудь обойдусь, – пробормотала Людмила, натягивая одеяло.

– А ну, живее, а то до конца дней будешь пить только чистую воду.

Эта угроза подействовала безотказно.

Объясняя Людмиле Ермишиной, что требуется сделать, Золтанов невольно поглядывал в окно на скромное здание Горотдела внутренних дел. Там еще не догадываются, кто ж сотрудник ФСБ, работающий в городе. Золтанов тоже не ясновидящий. Но, перебирая новых людей, почему-то останавливался на молодом оперуполномоченном. Он недавно появился в городе, он сразу вышел на Золтанова, расследуя инцидент с Дымовым.

Всеволод Борисович промокнул белоснежным платком толстый складчатый загривок. Хоть молокосос и краснеет, словно девица, неприятно иметь своим противником ФСБ.
Страх снова дышал Золтанову в затылок. Часы на ратуше пробили десять раз.

Глава 39 Поправка к берлинскому плану

Прислушиваясь к бою старинных часов, Зигфрид Фрош вытряхнул последнюю сигарету и смял пустую пачку от «Житан». В кулаке легко расплющилась синяя танцовщица, изображенная на коробке. Он мстительно подумал, что такой участи заслуживают многие бабы, в том числе и переводчица Эрика Тынсон.

Сперва она водила за нос самого Зигфрида, потом одноногого русского велосипедиста, а теперь переключилась на Гельмута Шредера. Еще неизвестно, не она ли помогла калеке сыграть вниз головой той памятной ночью. Зиги, даром что изрядно клюнул, видел Эрику в коридоре вместе с Дымовым. Шли под ручку и мило ворковали. А потом парня нашли под лестницей с проломленным черепом.

Вся их женская порода такая – лишь бы втравить человека в историю. Вот и он, Зигфрид, оказался в России благодаря одной шустрой особе по имени Мария-Луиза. В Берлине, в маленьком офисе неподалеку от Карлсхорсхортского ипподрома, располагалась сомнительная контора под вывеской акционерного общества «Русский титан». Сюда и направила для начала Зигфрида неугомонная Мария-Луиза, получившая рекомендацию от двоюродного брата. Тот был женат на грузинке из России и торговал на черном рынке черной икрой и советскими орденами. В общем, концов не найдешь, если что.

«Здесь у нас почти семейное дело, – сказал Зигфриду тщедушный сморчок в помятом костюме. – Экспорт-импорт, то да се. Чуточку риска, зато хорошие гонорары. Впрочем, евро ведь выше любого закона. Конечно, определенный риск есть. Зато одна-другая командировка в Россию принесет вам первый взнос на домик в Потсдаме, на берегу Хафеля, о котором мечтает ваша подруга».

Зигфрид согласился, и через несколько дней его вывели на Гельмута Шредера, искавшего шофера и веломеханика для поездки по странам Балтии и России. Колеса завертелись.

«Титан» снабдил Зиги подробными инструкциями, как встретить в Выборге «нашего поставщика». Но все оказалось даже проще: герр Золтанов сам отыскал Зигфрида в баре гостиницы. Сказал, что надо делать дальше, и вчера Фрош выполнил инструкцию, побывав на указанном ему заводике.

За воротами таилось настоящее Эльдорадо: медный кабель, намотанный на катушки в рост человека, стопки листов нержавеющей стали, серебристые алюминиевые отливки. Но «Шевроле» Зигфрида был направлен прямиком к вовсе не приметному складскому помещению.

Итак, пока все шло по плану, разработанному в Берлине. Осталось передать Золтанову пакет с валютой, извлеченный вчера с помощью автогена из порожка «Шевроле», и получить взамен лицензию на вывоз металла за границу. А там можно подумать и о домике под черепичной крышей на берегу Хафеля.

Зигфрид Фрош докурил сигарету. Партнер по сделке явно опаздывал. Ну да разве можно от русского ждать точности? И в этот момент скрипнула дверь.

На пороге стояла горничная. Она была хороша в своем синем нейлоновом халатике, но была лишней, если учесть, что с минуты на минуту должен появиться Золтанов.

– Всеволод Борисович просил передать вот это, – сказала горничная на сносном немецком языке и протянула Зигфриду визитную карточку исполнительного директора «Русского титана». Левый нижний угол был не просто загнут, что означало отмену сделки, но и надорван – знак тревоги.

– Больше ничего? – севшим голосом спросил Зигфрид, Теперь нужно вернуть металл на склад, визитка снова послужит пропуском. А куда девать сверток с деньгами?

– К счастью, я ваших дел не знаю, – произнесла горничная со злорадным спокойствием, – но шеф советовал поторопиться. Иначе вы можете задержаться в России дольше, чем планировали.

Зигфрид Фрош схватил ключи от машины и опрометью выскочил в коридор, едва не сбив с ног Гельмута Шредера. Через пятнадцать минут «Шевроле» посигналил у обшарпанных ворот в дальнем конце Приморского проспекта. Все было как вчера, только вместо накачанного амбала у ворот дежурил сухощавый парень с черными усиками и носом с горбинкой. Он принял у Зиги визитную карточку, распахнул перед капотом джипа створки ворот и… тут же их захлопнул.

Фрош попытался дать задний ход, увидев за воротами понуро стоящих людей. Лица были знакомые: начальник склада, отпускавший вчера металл, рабочие, которые грузили маленькие серебристые чушки редкоземельного металла.

Но горбоносый с усами в одно мгновение оказался в машине и выдернул ключ из замка зажигания:

– Герр Фрош, пожалейте ворота, они ржавые насквозь. А починить – железа нет. Вы не поделитесь?

Зиги тоскливо огляделся. Заводской двор напоминал кадр из фантастического фильма о Третьей мировой войне: груды ржавого металла, покосившаяся труба котельной, грузовик с пробитыми скатами. В нагретом воздухе за стеклами «Шевроле» Зигфриду на секунду предстало и другое видение: белый дом на берегу Хафеля. Предстало и сгинуло в клубе едкой пыли, поднятой автокаром.

В берлинский план внесла поправку выборгская криминальная милиция.

И сотрудник Федеральной службы безопасности России.

Глава 40 Чисто там, где не сорят

Закрыв номер Зигфрида Фроша, Людмила прошла по коридору к запасному выходу, на лестничной площадке достала пачку сигарет. Закурила, глядя вниз, на чисто вымытые ступеньки.

Бедный Герка, старый верный дружище Дым! Ты всегда учил не ныть, а действовать, вырвать победу там, где из всех углов сквозит поражение. Пора воспользоваться твоими советами. Если ты останешься жив – не осудишь. Ну а если нет, то кому быть твоей наследницей, как не школьной подруге?

«Это мой последний шанс», – заключила Людмила Ермишина. В темной подсобке ее ждали пылесос и ведро с набором чистящих и моющих средств в яркой импортной упаковке. Ждала работа, которая не радовала и в первый день. А таких дней скоро наберется тысяча. Пылесос и тряпка, случайные знакомства, выпивка, аборты – неутешительный итог.

Трудно признаться, что сама же виновата. Захотела после института красивой жизни. А в школе, где она была учительницей немецкого языка, непослушные дети, общество старых дев и вечный запах мела и сухой тряпки. Казалось, что интеротель – другое дело. Пусть горничная для начала, но когда-нибудь должен подвернуться счастливый случай.

Не обязательно миллионер. Просто любой человек из другого счастливого мира, где нет хамства, разбитых мостовых, отталкивающей нищеты. Он заберет ее с собой, и это будет главный приз, как в капитал-шоу «Поле чудес».

Но приз долго не выпадал Людмиле. И вот два дня назад появился Гельмут Шредер и предложил школьному другу Ермишиной бешеные деньги за его изобретение – крепление протеза. Она слово в слово слышала весь их разговор, стоя у чуть приоткрытой двери номера. И когда спустя час увидела Дымова без сознания: лежащим под лестницей, дрожащими руками отстегнула крепление.

Прочная лента с дюралевым блоком и сейчас лежала в кармане ее халатика вместе с брелоком в виде миниатюрного велосипедиста. Людмила загасила сигарету о перила и щелчком отправила окурок вниз, на чистые ступени…

Шредер внимательно рассмотрел брелок, подбросил его на ладони и недоуменно пожал плечами:

– Разрази меня гром, если я понимаю, кому и зачем понадобилось изготовить дубликат! Эта вещица не моя, хотя и очень похожа. Свой брелок я подарил нашей переводчице, и она действительно его как будто потеряла.

– А я нашла, – сказала Людмила, – и вспомнила, что видела такой у вас. Возьмите, пожалуйста, господин Шредер.

Гельмут искоса взглянул на горничную и снова начал терпеливо объяснять:

– Мой брелок уже нашелся. Эрика просто забыла, куда его спрятала.

Людмила снова повторила, как и где нашла серебряного велосипедиста, уже ощущая привкус необъяснимой чертовщины во всей этой истории. Шредер начал злиться и пригласил свою обожаемую Эрику. Переводчица удивилась, однако тут же продемонстрировала подаренный брелок. Был он действительно чуть меньше, поизящнее сработан.

– Вот видите? – удовлетворенно сказал Шредер. – Оставьте дубликат себе на память. Мне чужого не надо.

Людмила была не дурой, чтобы после этого предлагать Геркино крепление. Поволоклась в бар, где чашку кофе заправила рюмкой коньяка, затем с мрачной решимостью отперла дверь подсобки. Здесь горничную ждал еще один сюрприз.

– Не включайте свет, Людмила, – тихо прошелестел в темноте голос, который сегодня она уже слышала. – Брелок положите на стеллаж. Туда, где у вас стиральный порошок.

Узкий луч фонарика уперся в полочку. Словно огненный меч в карающей деснице ангела. У Людмилы отпала всякая охота спорить. Сфокусированный пучок света до мельчайших подробностей высветил серебристую фигурку велосипедиста. Людмила Ермишина не напрасно имела дело с подслушивающей техникой. Она поняла, что брелок был контейнером для радиомикрофона. В ассортименте специальных средств корпорации «Ноледж-экспресс» имелось нечто подобное.

Луч фонарика погас. Людмила осталась в темноте.

Глава 41 Не только медицинские подробности

День был жаркий, и к ларькам с пивом даже выстроилась небольшая очередь. Чертенята цыганского племени предлагали тараньку. Мир, дружба и взаимопонимание царили «под куполами».

Правда, неожиданно возникла заминочка. Из массы плотно сбитых тел был изъят прилично одетый гражданин с лицом синюшного оттенка. Вор, которого Непейвода окрестил Короткоспинным, передал журналисту Брыкунову пакет с магнитофонными кассетами. Затем, что не предусматривалось планом Непейводы, без церемоний отобрал у доверенного лица Золтанова кружку пива, осушил ее одним глотком и спросил у Непейводы:

– Начальник, можно повторить?

Задержанный Брыкунов пять минут отрицал участие в подстрекательстве на кражу со взломом, десять настойчиво выяснял, «что мне за это будет», а на двадцатой минуте допроса сказал:

– Пока вы терзаете меня, старого, безвольного, запутавшегося человека, возможно, готовится настоящее преступление. Хозяин с кем-то говорил по телефону… В общем, Дымов не должен выйти из больницы. Прошу отметить в протоколе, что я осознал, раскаялся и чистосердечно…

На этот раз машина у дежурного по горотделу нашлась быстро. Оперативный «Форд-фокус» летел по улицам, коротко порыкивая сиреной на перекрестках. От волнения и быстрой езды у Непейводы выветрились остатки усталости. Кажется, начинало сбываться то, о чем он думал, поступая после армии в школу милиции: погоня, пистолет за поясом в обрезанной кобуре, близкое изобличение преступника.

Непейвода вообще-то сомневался, чтобы кто-то среди бела дня пришел в реанимацию убивать Дымова, и торопил водителя лишь для форса. А еще ему хотелось, чтобы в эту минуту его увидела Марина, симпатичный секретарь доктора медицинских наук Коврова.

«Форд» затормозил на стоянке у больницы рядом с запыленной черной «Волгой». Номера санкт-петербургские. Непейвода вспомнил, что директор НИИ протезирования Ковров грозился вчера навестить Дымова.

Действительно, Анатолий Николаевич Ковров сдержал слово. Взбежав по лестнице на второй этаж, где размещалось реанимационное отделение, Непейвода услышал его голос:

– Такое распоряжение мог отдать лишь полный невежа. Или… или преступник! Где главврач?

Ковров шел по коридору в развевающемся халате, стекла очков посверкивали недружелюбно. Рядом семенила медсестра. Заметив оперуполномоченного, Ковров остановился и пояснил:

– Не больница, а, извиняюсь, бардак! Про грязь я уже не говорю, но… Концов не найти, кто тут ставит диагноз, кто назначает курс лечения. Дымова едва не перевели из реанимации в общую хирургию, а для него это фактически равносильно смерти. Хорошо, что я вмешался, ведь человек только утром в сознание пришел. Представляете, что за порядочки?

Непейвода представлял.

– Ну да я так просто отсюда не уеду, – пообещал Ковров. – Кстати, совсем из головы вылетело, Дымов передал мне на хранение кассету. Однажды он надиктовал, как потерял ногу и пришел к идее создания своего протеза. На ленте не только медицинские подробности. Есть и такие, которые представляют интерес для правоохранительных органов.

Ковров замедлил шаг и вынул из кармана пиджака кассету в черном пластмассовом футляре.

Глава 42 Странники

Энергичным разворотом с креном за сорок пять градусов Дымов увел вертолет из-под огня пулеметов. Ответить было нечем: он летел с пустыми блоками, еще полтора десятка лет назад выпустив реактивные снаряды в «зеленку» под Кандагаром, по огневым позициям горных орудий в Панджшере, по глинобитным дувалам какого-то немирного кишлака за Гератом.

Курсовой пулемет тоже молчал – в кабине Дымов был один. Ни борттехника, ни летчика-штурмана. Он был один в кабине вертолета, и в небе он тоже был один. Внизу проплывали горные хребты бритвенной остроты. Расщелины уходили к центру Земли, открывая взгляду срезы геологических эпох и багрово-тусклые отблески праисторической магмы на дне. Но то были не отроги Гиндукуша, а Кавказский хребет. Теперь необъявленная война идет и здесь, а не только в Афганистане.

Дымов летел без боезапаса и почти без топлива. Речевой информатор приятным голосом Эрики Тынсон сообщил ему об аварийном остатке. Надо принимать решение. Грудь теснит тревога.

Дымов сдвинул форточку блистера, как всегда делал в боевой обстановке перед заходом на посадку. Подал вниз ручку «шаг – газ». Вертолет быстро терял высоту в разреженном воздухе высокогорья. Герка сдержанно порадовался, что сохранил прежние навыки. Ведь он много лет не брался за управление.

Колеса-«дутики» коснулись зеленой ковровой дорожки, раскатанной на плато, видимо специально для встречи Дымова. Сверкала медь духового оркестра, и как на демонстрации, качались алые транспаранты. Слова на них плясали перед глазами Герки, складываясь в убийственные фразы: «Да здравствуют олигархи-интернационалисты!», «Слава геям и лесбиянкам!», «Война хижинам, мир дворцам!»

Чувствуя подвох, Дымов не выключил двигатели: «Прочь отсюда, пока в баках есть хоть капля топлива. Назад, на свой аэродром – на полевой или запасной, на любую необозначенную площадку».

Однако было уже поздно. За лобовым стеклом кабины возникла красная бейсбольная шапочка, а под ней прыщавое лицо юнца, отлично Дымову знакомое. Именно этот подонок хотел отнять велосипед у подростка и получил по шее Геркиной тросточкой. Именно он вечером того же дня заставил Дымова загреметь с лестницы, неожиданно выдернув из-под ног красную ковровую дорожку.

И сейчас этот фантом в бейсбольной шапочке пытался действовать тем же способом, что и в гостинице. Дымов сжал ручку управления и нажал на кнопку пуска реактивных снарядов…

На звонок прибежала медсестра. Пересохшими губами Герка отпил из стакана терпкую жидкость и открыл глаза. Фантом исчез. Над ним склонились два человека в белых халатах. Один из них был ему определенно знаком.

– Чума? – спросил Герка слабым голосом.

– Собственной персоной. Да я это, я, Афганский Борзой. А вот товарищ – он мент, он хочет найти того, кто столкнул тебя с лестницы.

Губы Дымова шевельнулись, но ни Силкин, ни Непейвода слов не расслышали.

Непейвода посмотрел в глаза Герки Дымова, обведенные густой тенью. Это были глаза человека, который не сдастся ни при каких обстоятельствах.

– Опять я на вынужденной… – с трудом разлепил Герка бледные, запекшиеся губы.

Непейводе почудилось, что Дымов улыбнулся. Но скорее всего, то была просто игра теней в неосвещенной палате, куда через прореху в шторе ворвался луч закатного солнца.

У входа в больницу велорикшу ждала Шейла Робинсон с Минёркой на шелковом поводке, поэтому Чума торопился. Но один вопрос Непейводе все же задал:

– Тезка, а что записано на кассете, которую тебе передал эскулап? Если не секрет, конечно.

– Теперь не секрет, – ответил Непейвода. – Мужество и подлость, героизм и предательство – в жизни они часто уживаются. Тем более на войне. Об одном из таких эпизодов рассказывает Дымов.

Чума достал из кармана рубахи сигареты. Шейла Робинсон щелкнула зажигалкой. Велорикша погладил женщину по голове: «Умная девочка» – и кивнул на растерзанную пачку «Памира», где был изображен путник с посохом:

– Последняя пачка из дедовских запасов. Накупил старый, сто лет собирался жить, но двух годков все же не дотянул… Помню, он говорил, что все мы странники, бредущие по миру . Потому, мол, и сигареты так называются – « Памир ».

Непейвода подумал: из какого же мира забрели к нам Золтанов, Брыкунов, Зигфрид Фрош? Почему в их компании оказалась неплохая девчонка Людмила Ермишина? А сколько сейчас молокососов, готовых ради денег на преступление? Все они думают рискнуть раз-другой, а потом – сорвав свой куш – зажить честно, благородно.

Но так не бывает. Не бывает никогда. Принцип затяжной петли, который использовал Герка Дымов в своем креплении, действует и в криминальном мире. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Рано или поздно, но это правило сработает.

Непейвода отыскал в кармане свою так и не распечатанную пачку сигарет, протянул ее велорикше:

– Травись на здоровье. А лучше бросай. Хорошие люди должны жить долго.

– Спасибо… Ну и дела – у меня есть знакомый опер! А теперь мы с Шурочкой погуляем. Да… забыл! Она обещает Геркиной собаке через свое общество пенсию пробить. За перенесенные испытания и верность человеку. «Пятихатку» зеленых в месяц. Представляешь, хохма: Минёрка будет получать пенсию больше, чем хозяин!

Непейвода побрел к гостинице. Спешить было некуда, и он обернулся: вниз по узкой улочке уходили, обнявшись, российский велорикша и президент Общества защиты животных американского штата Юта. Сбоку на шелковом поводке семенила желтая собака Минёрка.

Все мы странники в этом мире.

Эпилог

На хорошем разбеге Герка Дымов вылетел на взгорок и нажал на ручки тормозов. Серая лента шоссе полого уходила вниз. Именно здесь год назад шлепнулся оземь Гельмут Шредер, проиграв финиш. С этого всего и началось.

Дымов обернулся: на подъеме-«тягуне» старательно крутили педали мальчишки и девчонки в легких защитных касках. Солнце вспыхивало на хромированных частях велосипедов. Терка поглядел на секундомер и энергично махнул рукой.

Вперед вырвался паренек в белом шлеме. От него не отставал какой-то приблудный, не из дымовской велосекции, пацан. Он присоединился к группе на Приморском шоссе.

Дымова тянуло к пацанве. Когда шефство над городским стадионом взяла питерская фирма «Метроном», ее учредители предложили Дымову стать тренером юношеской велосекции. Время и возможность заниматься с ребятней у него были, и он согласился.

Крепление бедренного протеза выпускается серийно, и на подходе новый, облегченный вариант.

Авторский гонорар позволил Дымову вернуть долг Золтанову – ему как раз в то время нужны были деньги на адвоката. Впрочем, до суда дело не дошло. Было «прекращено производством в связи с изменившимися обстоятельствами».

На радостях Всеволод Борисович хватил лишнего. Да так наклюкался в ресторане гостиницы «Спутник», что ни один таксист не брался отвезти некогда всесильного Золтанова домой. Пришлось вспомнить старое Афганскому Борзому, благо велоколяска дожидалась у входа.

Дело в том, что одновременно с Золтановым загулял и Чума. Поэтому громогласно заявил в том же ресторане, что надоело катать импортных уродов, и теперь он сам хочет покататься на чем-нибудь.

Этим «чем-нибудь» оказалась поливальная машина, водитель которой по странной случайности был одноклассником Чумы.

Второй случайностью оказался лопнувший тормозной тросик коляски велорикши по кличке Афганский Борзой. Причем именно в тот момент, когда трехколясный экипаж летел вниз по улице со скоростью хорошего пелетона многодневной велогонки.

Перед столкновением с голубой поливальной машиной Дымов успел выпрыгнуть и отделался несколькими царапинами: хотя вечер был теплый он предусмотрительно надел толстую кожаную куртку.

Зато Всеволод Борисович Золтанов среагировать не успел. Последний раз в жизни ему повезло: на тот свет, где больше не наливают, он отправился в стельку пьяным.

А вот шибздику в красной бейсболке, который выдернул ковровую дорожку из-под ног Дымова, судьба улыбнулась своеобразно. Лейтенант Непейвода задержал его с тремя граммами героина. И хотя тот утверждал, что наркотик подбросили в милиции, а вены у шибздика были чистыми и медицинская экспертиза дала заключение, что он не наркоман, это лишь усугубило положение: пошел по более тяжелой статье за сбыт.

На зоне парнишка наконец вкусил от запретного плода – весь отряд по очереди оприходовал новую «машку».

Героин был афганским.

Афганистан… Он страшно далеко. Не только по расстоянию. По времени. Целая историческая эпоха минула с тех пор, как Ан-12 санитарной модификации приземлился в подмосковном Чкаловске и Герку Дымова доставили в центральный госпиталь ВВС. Всё изменилось. Не стало Советского Союза… Не изменилось одно: как тогда, так и сейчас государство не шибко печется о своих увечных солдатах.

Герка услышал шелест шин по шоссе, ровный шум цепей, задышливое дыхание. Первым на пригорок вылетел велосипедист в белом шлеме из секции Дымова. А тот, приблудный, не вытянул, едет позади всех. Что же, все правильно. В этой жизни не бывает чудес.

Но иногда хочется в чудеса верить, глядя, как настойчиво крутит педали одинокий велосипедист. Просто так, на всякий случай. И, въехав в город, Дымов подрулил к отделению связи и отправил телеграмму Эрике Тынсон с приглашением на новоселье – ее мобильный телефон почему-то не отвечал…

…Заканчивая доклад, заместитель по оперативной работе достал из папки бланк с телеграммой:

– Только что поступила на наш специальный адрес, товарищ полковник. Передано в двенадцать сорок из Выборга телеграфом на имя Эрики Тынсон. Если помните, это был псевдоним Валентины Сурженко на период операции по пресечению контрабанды. Послание весьма личное.

Николай Николаевич кивнул головой, водрузил на переносицу очки-достала-таки стариковская дальнозоркость – и прочитал: «Помню люблю жду новоселье тчк Геракл».

– Среди наших источников нет никого с псевдонимом Геракл, – нарушил паузу зам по оперативной работе. А Сурженко сейчас в Берлине.

– Это не псевдоним. Это имя одного хорошего парня, – ответил Николай Николаевич и приказал: – Найдите возможность передать текст лейтенанту Сурженко.
Конец

Примечания

1

Играть на рояле – снимать отпечатки пальцев. (Здесь и далее – прим. автора.)

2

Мокрый гранд – разбой с убийством.

3

Южная группа войск (ЮГВ) – группировка советских Вооруженных сил, расквартированная на территории Венгрии. Противостояла южному флангу НАТО. Прекратила существование в связи с выводом войск в 1991 году.

4

Пол-деци – пятьдесят граммов. Деца – сто граммов.

5

Палинка – фруктовая водка. Бывает черешневой, сливовой, абрикосовой и т. д.

6

Фреч – вино с газированной водой. Матросский фреч – ром с газировкой, забористая штука.

7

В 1956 году части Вооруженных сил СССР вошли в Будапешт для подавления вспыхнувшего там мятежа. Восстание – своего рода прообраз современных «оранжевых» революций – было подготовлено западными спецслужбами. Оперативное руководство осуществлялось ими непосредственно в прямом эфире западных радиостанций.

Пришедший к власти Янош Кадар запретил реставрировать фасады столичных домов с пулевыми отметинами – в назидание – и создал Рабочую милицию – вооруженный отряд Венгерской социалистической рабочей партии.

8

Жаргонное название ордена Красного знамени. «Боевик», в отличие от ордена Трудового Красного знамени, вручался исключительно за боевые заслуги, в Российской армии его имели считаные офицеры.

9

ВТА – военно-транспортная авиация.

10

Будьте любезны! (Венгерск.)

11

На здоровье! (Венгерск.)

12

ТТХ – тактико-технические характеристики.

13

Келети удвар – Восточный вокзал в Будапеште.

14

Фендрих – прапорщик (венгерск.).

15

Элезредаш – подполковник (венгерск.).

16

ОПГ – организованная преступная группировка.

17

Поронч – есть! (Венгерск.)

18

Элвтарш – товарищ (венгерск.).

19

Кесенем сейпен, элезредаш – большое спасибо, подполковник! (Венгерск.)

20

Трафик – небольшой магазин, преимущественно сувенирный.

21

Добрый день (венгерск.).

22

ГОН – гараж особого назначения.

23

Член Военного совета – так в советское время обыкновенно именовался начальник политического управления военного округа, армии. Аналогично званию главного инквизитора в средние века.

24

ГЛАВПУР – Главное политическое управление Советской армии и Военно-Морского флота. В настоящее время – Управление воспитательной работы Российской армии.

25

«Леди Хэмми» – марихуана.

26

ГБР – группа быстрого реагирования.

27

Амнезия – потеря памяти.

28

Винтовка специальная снайперская ВСС: калибр – 9 мм; масса без патронов и прицела – 2,6 кг; масса патрона – 23 г; масса оптического прицела – 0,58 кг, ночного с источником питания – 2,1 кг; длина – 894 мм; прицельная дальность стрельбы с открытым и оптическим прицелами – 400 м; с ночным прицелом – 300 м. На указанных дальностях обеспечивает гарантированное поражение целей в бронежилетах 1–2 уровней защиты.

29

ГТД – грузовая таможенная декларация.

30

Цветной – так на уголовном жаргоне именуется сотрудник правоохранительных органов.

31

Автор предупреждает об опасности выполнения данного приема.

32

Геммолог – специалист-ювелир.

33

Кукушка (сленг) – конспиративная квартира.

34

ШТ – шифротелеграмма.

35

КИ – конфиденциальный источник.

36

З. Бжезиниский. Гигантская шахматная доска: господство Америки и его геостратегические императивы.

37

Липосакция – хирургическая операция по удалению жировой прослойки.

38

Афродита Каллипига – (греч. – прекраснозадая) – статуя Афродиты Каллипиги, почитавшейся в Сиракузах.

39

О времена, о нравы!

40

УНОН – Управление по незаконному обороту наркотиков.

41

Живая вода.

42

Резак – резидент (сленг) .

43

Свифт – банковская система моментального перевода денег в заграничный банк.

44

Прекурсоры – специальные препараты, необходимые при изготовлении наркотиков.

45

Той – пир.

46

Локш – плохое дело, известие.

47

Зола – тоже, что и локш.

48

Параша – недостоверные сведения.

49

Брать на оттяжку – запугивать словами, грозным видом.

50

Кум – оперуполномоченный, тот, кто сватает со статьей.

51

ДОС – дом офицерского состава.

52

Марьяна – женщина.

53

Шерудить рогами – думать.

54

Атанде – сигнал опасности.

55

Менять дурь на цифры – продавать наркотик.

56

Гадильник – отделение милиции.

57

Кокс – кокаин.

58

Выставить маяк гонцу – предупредить об опасности наркокурьера.

59

Гаррик – героин.

60

Пойти по 224-й со знаками – быть осужденным за преступление, связанное с наркотиками.

61

Промокнуть с дрянью – быть задержанным с партией наркотика.

62

Деревянный тулуп – гроб.

63

Молабай – русский.

64

Бобр – объект для облапошивания.

65

Крутить бейцалы – морочить голову.

66

Клифт – пиджак, куртка.

67

ФСКН – Федеральная служба по контролю за оборотом наркотиков.

68

Кровосос – продавец наркотиков.

69

Клюквенник – церковный вор.

70

Sic transit gloria mundi – так проходит слава мирская.

71

Хамми – марихуана.

72

Кокс – кокаин (сленг).

73

Крытка – тюрьма.

74

Келдым – притон наркоманов.

75

Прицебанчик с прицепчиком заразы – сумка с наркотиками.

76

Проезжать на шарманке – выпить за чужой счет.

77

ОМОН – отряд милиции особого назначения.

78

Бикса – молодая женщина, заслужившая доверие воров.

79

Пятый угол – безопасное место.

80

Порешенный – приговоренный.

81

Мотыль – высокий мужчина.

82

Душман – сотрудник органов по борьбе с наркотиками.

83

Вывернуть налицо – установить настоящее имя.

84

Фактория – место сбыта наркотиков.

85

Деревянный по пояс – слабоумный.

86

Кишевник – петля на шею.

87

Меж двух остаться наголо – попасть в трудное положение, оплошать.

88

Ташкент – жарко.

89

Узун кулак – доносчик.

90

Волк – сотрудник правохранительных органов.

91

Плести семерки – врать.

92

Нахватался моли – принял наркотик.

93

Набушмаченый фраер – человек, знающий жаргон, законы зоны.

94

Изенбровая бикса – красотка легкого поведения.

95

Вставить очки – обмануть.

96

Меж двух остаться наголо – попасть в трудное положение, оплошать.

97

Дядя сарай – прикидывается простаком.

98

Несчастье, беда – оружие.

99

Нашпигованный – образованный.

100

Подкумок – опер.

101

Слам – доля в добыче, взятка.

102

Крытка – тюрьма.

103

Ботать – говорить.

104

Промести хвостом – совершить преступление и скрыться.

105

Попасть на луну – умереть.

106

Ремонт по № 5 – лечение от наркозависимости.

107

Мокрый грант – убийство.

108

Железом хвастаться – улыбаться.

109

Скорпионы – дети.

110

Шекотнется – насторожится.

111

Разведбат – разведывательный батальон.

112

ДОС – дом офицерского состава.

113

Железная Мэгги – властная женщина.

114

Арпад-хит – мост Арпада, один из семи мостов через Дунай, соединяющих Буду и Пешт.

115

Не рисуй черта на стене, не то появится (венгерск. поговорка).

116

Угол кабрирования – угол набора высоты.

117

СПУ – самолетное переговорное устройство.

118

Багрить (уголов.) – выдавать соучастников преступления.

119

Потемненный – убитый.

Content

Виноградов Владислав Иванович Налог на убийство (сборник)

Владислав Виноградов Налог на убийство (сборник)

Генофонд нации

Пролог «Перчатка смерти»

Часть первая Продавцы воздуха

Часть вторая Бригада

Часть третья Оперативные комбинации

Без срока давности

Глава 1 Велорикша Герка Дымов, в прошлом летчик ВВС

Глава 2 Эрика удваивает ставку

Глава 3 «На границе с Турцией или Пакистаном…»

Глава 4 В схватке с «Фантомом»

Глава 5 Прокол на финише

Глава 6 «Железная леди» предупреждает

Глава 7 Приказ «серьезного мужчины»

Глава 8 Высший пилотаж у края пропасти

Глава 9 Первым согрешает дьявол

Глава 10 Подпоясанный «бедой»

Глава 11 Вечером того же дня

Глава 12 Факультатив по немецким ругательствам

Глава 13 В Афганистане не бывает сумерек

Глава 14 Рядом с золотой жилой

Глава 15 Два выстрела

Глава 16 Контрольный пакет акций

Глава 17 Когда лопнул тормозной трос

Глава 18 Судьба Шарля Сориа

Глава 19 Похищение американской вдовушки

Глава 20 «…Ему было о Чем помолчать»

Глава 21 Мертвый хватает живого

Глава 22 Без видимых признаков жизни

Глава 23 «Римский семичлен»

Глава 24 Бег с барьерами

Глава 25 Серебряный брелок

Глава 26 «…Все уметь и ничему не удивляться»

Глава 27 Чума достает «волыну»

Глава 28 «Кто ходит в гости по утрам…»

Глава 29 Тандем двух тезок

Глава 30 Игры на воде

Глава 31 Джоконда из Китая

Глава 32 «Странные дела творятся этим утром»

Глава 33 Морганатические боли

Глава 34 «Тухлый глаз»

Глава 35 Новая версия

Глава 36 Стоящая у окна

Глава 37 Непейвода «крутит планты»

Глава 38 Когда в затылок дышит страх

Глава 39 Поправка к берлинскому плану

Глава 40 Чисто там, где не сорят

Глава 41 Не только медицинские подробности

Глава 42 Странники

Эпилог