Северцев Петр

Хакер и ведьма

Петр Северцев

Хакер и ведьма

© ООО «Издательство «Эксмо», 2006

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Проснувшись в тот день рано, около восьми, я с удивлением отметил, что моя голова абсолютно чиста и светла, а организм свободен от проявлений того, что называется похмельным синдромом. Накануне мы с моим старым приятелем Фимой Липовским засиделись до трех часов ночи, предаваясь типично русскому занятию – принятию алкоголя внутрь. Если выразиться более грубо и приземленно, мы просто бухали. Посадив Фиму на такси, я с трудом доплелся домой и плюхнулся на кровать. Уже засыпая, я с ужасом подумал, что утром буду совершенно разбитым.

Однако мартовское утро, светлое и солнечное, дышало оптимизмом и вдыхало это радостное чувство и в вашего покорного слугу. Я оценил свое состояние и понял, что готов к любой конструктивной деятельности. Придя в восторг от этого ощущения, я встал и пошел на кухню. Поставив разогревать кофе, я закурил.

Сделав пару затяжек «Соверена», я вспомнил, что вчера, когда мы с Фимой уже изрядно выпили, позвонил какой-то мужчина и, мямля и запинаясь, примерно через минуту нашего разговора все же заявил, что у него ко мне, возможно, дело. Я тут же выразил сомнение по поводу того, дело ли это, так как на том конце трубки до конца в этом уверены не были. Не придя к консенсусу в этом вопросе и исходя из нерабочего состояния одного и неуверенного тона второго собеседника, мы решили отложить наш разговор до утра. Поскольку оно, как известно, вечера мудренее.

Я не смог вспомнить, на девять или на десять назначалась встреча, и поэтому решил уже к девяти быть наготове. Мой вчерашний собеседник был, видимо, также не уверен, когда ему лучше приехать, и выбрал среднее, то бишь позвонил ко мне в квартиру в половине десятого.

Я открыл дверь и увидел высокого, крепко сбитого мужчину с черными волнистыми волосами, в очках с тонкой металлической оправой. У него был серьезный и в то же время слегка застенчивый вид.

– Здравствуйте. Вы Мареев? – проговорил он печально.

– Да, проходите. А ваша фамилия..? – вопросительно посмотрел я на гостя.

– Виктор Скворцов, – почему-то тяжело вздохнув, произнес он.

В течение последующих пяти минут гость совершил процедуру раздевания и избавления от обуви. Он тщательно и, я бы сказал с любовью, вывесил свою дорогую дубленку и шарф. Затем он также не спеша прошел в комнату и стал дожидаться разрешения сесть. Я решил принять его на кухне, поэтому решительно развернул гостя в нужном направлении. Налив ему кофе и усадив, я наконец спросил его:

– Так что у вас за дело?

– У меня умерла жена, – глядя в чашку кофе, ответил Скворцов.

Образовалась пауза, которую мой гость предоставил заполнить мне. Я, право же, не знал, что сказать. Лишь сочувственно спросил:

– Как это случилось?

– Понимаете, она умерла очень странно, – вдруг быстро сказал Скворцов, оторвав взгляд от чашки и глядя на меня в упор.

– Как именно?

Скворцов вздохнул, отодвинул чашку с кофе, к которому он, скорее всего, решил не притрагиваться.

– Вы, конечно же, скажете, что я пришел не по адресу… В общем, может быть… – с расстановкой произнес Скворцов, глядя куда-то вверх, рассматривая мой давно небеленый потолок.

Еще немного помявшись, он сказал:

– Она умерла от сердечного приступа четыре дня назад. Вчера ее похоронили.

Поскольку в разговоре снова образовалась пауза, я закурил сигарету и решительно спросил:

– Ну, а я-то чем могу помочь? Вы знаете, что я занимаюсь детективной деятельностью, то есть раскрытием преступлений…

– Понимаете, я думаю, что она умерла не случайно… не вдруг… – сказал Скворцов.

И снова замолчал.

– Давайте по сути дела, Виктор!

Скворцов вздрогнул, но решил подчиниться моему требованию. Он сложил руки в замок, положил их на стол и заговорил, глядя уже вниз, на поверхность стола:

– У нее просто было предынфарктное состояние. Врачи сказали, что ничего страшного – нужно всего лишь полежать в больнице недели три… Но на следующий день она умерла. Диагноз – обширный инфаркт. Это в тридцать четыре-то года!

Поскольку Скворцов выдавал мне информацию порционно, беря тайм-ауты на обдумывание следующей фразы, к этому моменту я уже успел закурить второй «Соверен». Честно говоря, манера собеседника разговаривать меня несколько напрягала. Однако я подумал, что нельзя резко себя вести с человеком, который только что похоронил супругу. В один из промежутков я не выдержал и спросил:

– Вы что-то упомянули о мистике. Что вы имели в виду?

– Мистика… – с почти мистическим видом проговорил Скворцов, снова что-то напряженно обдумывая. – Просто моя жена лечилась от бесплодия.

– Ну и что? – почти грубо спросил я.

– А то, что лечил ее некий экстрасенс, – неожиданно раздраженно отреагировал на мой повышенный тон Скворцов.

– Ну и что? – повторил я свой незамысловатый вопрос.

– Это он убил ее, – почти выдохнул из себя мой собеседник и угрюмо уставился на свои волосатые руки, лежавшие замком на столе.

– Почему вы так думаете? – спросил я и, задав этот вопрос, понял, насколько глупо он прозвучал.

Мой собеседник, однако, думал совершенно иначе – он серьезно на меня посмотрел и сказал:

– Я думаю так потому, что у него есть злая сила. Я сам ее на себе почувствовал, даже к бабке ходил, отговаривать. Он сначала на меня порчу наслал, а потом уже… когда не помогло, убил Лену… Он домогался ее, а она не захотела мне изменить… – тихо закончил Скворцов.

– То есть вы хотите сказать, что этот экстрасенс убил вашу жену не в реальном мире, а как бы в потустороннем?

– Ну, в общем… да, – совсем опустив голову к столу, ответил Скворцов.

Я вздохнул и решил взять паузу на обдумывание ситуации.

Сразу надо сказать, что ко всякого рода обитателям потустороннего мира я отношусь весьма спокойно. Проще говоря, в эту ерунду я не верю. Я являюсь Хакером, то бишь технократом, порождением научно-технической революции. А мой постоянный партнер по расследованиям, которого я называю Приятель, просто лишен способности к нерациональному мышлению. У него все изначально рационально – от пластмассового корпуса до самой последней микросхемы. Его трехгигагерцевый мозг не в состоянии принять на веру существование привидений, гномов, гоблинов, драконов и прочей невидали.

Тем не менее я решил выяснить некие отправные точки, находящиеся в реальном мире, для того чтобы хотя бы чуть-чуть продвинуться в понимании сути дела.

– Виктор, у вашего экстрасенса есть фамилия, имя, адрес? – спросил я.

– Конечно, есть, – живо отозвался Скворцов, подняв на меня глаза. – Нижегородцев Аркадий Сергеевич, живет на улице Советской. Прием ведет в помещении поликлиники № 14.

– Отлично, это уже кое-что, – бодро сказал я. – Однако чем я могу вам помочь? Даже если предположить, что этот Нижегородцев, так сказать… наслал на вашу жену порчу, его же нельзя схватить за руку. И ни под одну статью нашего, увы, несовершенного Российского уголовного кодекса его подвести нельзя!

– Да, схватить нельзя и подвести тоже, – согласился со мной Скворцов. – Но мне говорили, что вы раскрывали такие дела, где другие сыщики оказывались несостоятельными.

Человек – существо слабое, и такая вещь, как лесть, срабатывает почти всегда безошибочно.

– Так что, может быть, все-таки можно? – почти умоляюще заглянул мне в глаза гость.

Я молчал. Я был абсолютно уверен, что Скворцов находится сейчас во власти эмоций и не способен к рациональному мышлению. Поражала, однако, его убежденность в том, что жена умерла не своей смертью и по воле, можно сказать, потусторонних сил. Вообще Скворцов производил двоякое впечатление. С одной стороны, его аккуратность, читавшаяся в тщательно выбритом лице и манере одеваться, свидетельствовали о том, что этот человек является добрым прагматиком. С другой – его манера изъясняться выдавала в нем человека неуверенного, а, следовательно, подверженного влиянию нерационального начала.

Главное, однако, в том, что дело, с которым он ко мне обратился, было не по моей части. И в ближайшее время я должен буду решить проблему как можно более вежливого отказа. Я уже раскрыл рот, чтобы произнести дежурную фразу, но, поймав умоляющий взгляд Скворцова, все-таки решил отсрочить момент нашего расставания. Я решил узнать подробнее об обстоятельствах смерти Елены Скворцовой.

– Скажите, Виктор, когда последний раз ваша жена встречалась с Нижегородцевым?

– В том-то и дело, что за два дня до того, как она попала в больницу! – горячо заявил Скворцов. – Она встретила его на улице… Он опять пытался к ней приставать… Гад…

Скворцов опять замолчал, желваки заходили по его лицу.

– И она ему опять отказала?

– Ну да… А на следующий день у нее случился приступ…

– Вы читали протокол вскрытия? – спросил я.

– Врачи просто констатировали обширный инфаркт. Я ходил на прием к главному врачу – тот просто развел руками и сказал, что случай неординарный, но в принципе такое быть может. Сердечные больные, говорит, вообще непредсказуемы…

Я вспомнил, что, посещая родственника с инфарктом, был свидетелем того, как из больницы выписалась больная, которая посрамила фактом своей выписки авторитет профессора-кардиолога. Тот давал пять процентов на то, что она выйдет оттуда живой. А она вышла! И надо сказать, довольно бодро вышла. Здесь же был, скорее всего, тот же случай, только со знаком «минус»…

Скворцов тяжело вздохнул и, судя по всему, порывался что-то сказать, но не находил нужных слов. Когда он выдавил из себя с интервалом в пять секунд междометия «а…», «хм…» и «м-м», я не выдержал и как можно более мягко сказал:

– Виктор, мне очень жаль, но я ничем вам помочь не могу. Из всего того, что вы сказали, детективного дела явно не вырисовывается. Я искренне сочувствую вашему горю, но, увы… – я грустно улыбнулся. – Даже если предположить, что этот самый Нижегородцев обладает каким-то сверхъестественным умением умерщвлять людей, во что я абсолютно не верю, я не смогу это доказать.

– Да, не сможете… – внезапно впав в какой-то транс, произнес Скворцов.

Он что-то обдумывал, молча играя ложкой в чашке кофе. Ситуация становилась угнетающей. Рядом со мной сидел человек, у которого было горе, но обратился он явно не по адресу. Время шло, а перевести разговор в конструктивное русло не было никакой возможности. Я уже обдумывал, как мне тактично посоветовать Скворцову посетить невропатолога, а может быть, и психиатра, как мой посетитель сам решил прервать нашу не слишком многословную беседу.

– Я… пойду. Раз вы не сможете, я… пойду, – тихо произнес он и с тяжелым вздохом встал со стула.

Я в качестве еще одного подтверждения того, что я точно не смогу заняться его делом, приложил руку к груди. Скворцов медленно надел дубленку, аккуратно застегнул пуговицы и, потоптавшись в нерешительности у двери с полминуты, произнес:

– Ну… извините. – И исчез за дверью.

«Уф-ф», – вздохнул я с облегчением, когда услышал, как заводится мотор машины моего гостя. Выглянув в окно, я увидел голубую «шестерку», которая, несмотря на то, что вчера было пасмурно и слякотно, сверкала чистотой как новенькая.

«Кого только не принесет нечистая!» – подумалось мне. В принципе, я сидел без дела десять дней и уже начал скучать. Однако возглавить реабилитационный центр для безутешных вдовцов явно не входило в мои планы. Из меня утешитель, прямо сказать, как из Шварценеггера балерина…

Представив себе широкоплечего Арнольда, исполняющего на пару с Сильвестром Сталлоне танец маленьких лебедей, я невольно улыбнулся. Мое неуклюжее фантазерство было грубо прервано звонком в дверь. Мысленно чертыхнувшись, я пошел открывать.

На пороге стояла пара, молодая девушка лет двадцати-двадцати пяти и такого же возраста парень. Бегло оглядев их, я понял, что мне везет сегодня на людей, для которых планета Земля и материальный мир вообще слишком тесен.

Девушка была одета в кожаную куртку и черные джинсы, плотно обтягивавшие ее тонкие ноги. В руках она держала прозрачный тонкий пакет, сквозь который я разглядел названия лежащих там книг – «Бхагавад-Гита» и «Введение в дзэн-буддизм». Увидев меня, девушка как-то нервно и напряженно улыбнулась.

Юноша представлял собой тощего субтильного субъекта в длинном плаще из псевдокрокодила. Этот плащ, узкий и длинный, являлся как бы продолжением его вытянутого лица и большого острого носа. Через плечо юноши была перекинута сумка наподобие почтальонской, из которой выпирали книги. Это было что-то фэнтезиобразное с большими красочными драконами на обложке.

Неожиданным для своей неубедительной фигуры громким голосом парень спросил:

– Здесь живет частный детектив Мареев?

– Да, здесь. Это я.

– Вот вас-то нам как раз и надо, – уверенно сказал он.

– Ну, раз надо, тогда проходите, – ответил я и посторонился, давая гостям пройти.

– Мы представляем Тарасовский информационный центр, – заявил молодой человек. – Мы являемся экспертами по вопросам наций и конфессий. По совместительству еще и художники. Меня зовут Борис Нырялов, а это – Полина, – указал он на свою спутницу.

– Полина Каменец, – отрекомендовалась девушка и снова изобразила на своем лице кроткую улыбку.

Я пригласил гостей на кухню и предложил кофе, от которого они отказались. Полина заявила, что кофе возбуждающе действует на нервную систему и что Кришна отвергает этот напиток как греховный. Борис тут же с гордостью заметил, что в отличие от его духовно заблуждающейся коллеги он является убежденным православным, но кофе он не будет просто потому, что пил его двадцать минут назад.

– Если вы по поводу интервью, то я их не даю, – заметил я, закуривая уже четвертую за это утро сигарету.

Однако я переоценил свою популярность. Нырялов успокоил меня:

– Интервью мы у вас возьмем тогда, когда вы раскроете дело о ритуальных убийствах. Секта сатанистов в нашем городе планирует осуществить их в ближайшее время.

Я нахмурился. Вроде бы с утра светило солнце. Наконец-то оно выглянуло после недели смури и слякоти. И надо же, именно в этот, казалось бы, по всем параметрам радостный день ко мне приходят то с порчей, то с какими-то сатанистами! Черт знает что!

– А с чего вы взяли, что я собираюсь все это расследовать? – закурив, спросил я и выпустил сизую струю в сторону гостя.

Нырялов поморщился и стал активно махать руками, отгоняя от себя облако дыма.

– Вы понимаете, – вкрадчивым голосом вступила в разговор Каменец, – эти люди очень опасны. Они, конечно, больные, поскольку не понимают, что творят… Но все равно их нужно остановить.

– Ладно, – вздохнул я. – Рассказывайте все по порядку. Кто эти сатанисты, где живут и почему их нельзя остановить с помощью милиции.

– Все дело в том, что кто они и где проживают, никто не знает, – сказал Нырялов. – По нашим данным, не было их в нашем городе! Да видать, появились, суки гребаные, прости, господи! О том, что они намереваются осуществить убийства, мы узнали сегодня утром. Некий молодой человек принес к нам в редакцию вот это?.. – Нырялов достал из сумки листок бумаги, на котором был напечатан текст следующего содержания:

ОБЩЕСТВЕННАЯ АССОЦИАЦИЯ «ЛЮЦИФЕР» ПРЕДУПРЕЖДАЕТ О ТОМ, ЧТО В МАРТЕ – АПРЕЛЕ ТЕКУЩЕГО ГОДА В ГОРОДЕ СОСТОИТСЯ РЯД РИТУАЛЬНЫХ УБИЙСТВ. В КАЧЕСТВЕ ЖЕРТВ БУДУТ ВЫБРАНЫ РУКОВОДИТЕЛИ РЕЛИГИОЗНЫХ ХРИСТИАНСКИХ ОБЩИН (ПРАВОСЛАВНЫХ, КАТОЛИКОВ, ПРОТЕСТАНТОВ). КРОМЕ ТОГО, ВОЗДЕЙСТВИЮ БУДУТ ПОДВЕРГНУТЫ ШАРЛАТАНЫ-ВРАЧЕВАТЕЛИ ВСЕХ МАСТЕЙ, ОТ БАБУШКИ ЛИДЫ ДО ВАНДЫ.

Я пробежал несколько раз глазами текст. Судя по всему, версталось все это в «Пейджмейкере» и было выведено через лазерный принтер.

– При чем тут бабушка Лида и Ванда? – спросил я. – Они же не из нашего города…

– В конце марта намечены выступления обеих во Дворце культуры «Россия», – ответил Нырялов. – Бабуля явится двадцать шестого, а через два дня прибудет злобная прибалтка…

– Так, – повертел я листок в руках, – а как выглядел молодой курьер от Мефистофеля? И почему, кстати, вы не попытались его задержать?

– Понимаете, – снова взяла слово Каменец, – он пришел рано утром, когда в редакции была только одна наша сотрудница, верстальщица. Он подошел и сказал, что у него есть сообщение в письменном виде. Наша коллега попросила его подождать, когда придет кто-нибудь из журналистов, но молодой человек, сославшись на занятость, оставил сообщение на столе и исчез. Даша практически не обратила на него внимания и даже не смогла потом его описать.

– Она вообще у нас очень странная, эта Даша Корнеева, – вставил Нырялов. – У нее какая-то непонятная идиосинкразия к мужчинам. Она во время разговора предпочитает смотреть не на них, а в монитор компьютера.

Я невольно подумал о том, что у меня с этой самой Дашей есть нечто общее: если мне предложат на выбор общение с женщиной или со своим Приятелем, не уверен, что я выберу первое.

– Но если вы, как утверждаете, являетесь экспертами по нациям и конфессиям, то должны знать, где эти чертовы сатанисты находятся, – заметил я.

Нырялов перекрестился и пошарил по углам моей кухни взглядом. Я невольно проделал то же самое, но ничего интересного, кроме старой паутины, там не обнаружил.

– Я иконку ищу с ликом Божьим, – пояснил мне Борис. – Негоже без иконки-то жить…

Мне захотелось сказать что-нибудь очень атеистическое в пику своему гостю, но подумал, что рискую быть втянутым в совершенно ненужный спор. Не дай бог, еще Полина станет упрашивать меня почитать «Бхагавад-Гиту» или пытаться «ввести» меня в дзен-буддизм. Ни того ни другого мне делать совершенно не хотелось, и я промолчал.

– Я же говорил вам, что никто не знает, где они и кто, – повторил Нырялов. – Мы сами очень удивлены, потому что обычно они образуются из разочаровавшихся сектантов. Что касается милиции, то там мы уже были, но нас встретили не очень хорошо… Словом, отнеслись ко всему этому скептически. Какой-то лысый капитан даже расхохотался. Общее резюме их высказываний сводилось к тому, что это бред сумасшедшего. Более того, они намекали на то, что мы тоже… так сказать, несколько того… – Нырялов покрутил пальцем около своего виска. – Вот поэтому мы и пришли к вам.

Я еще раз внимательно посмотрел на собеседников, на Полину, которая нервно мяла пальцами какие-то бесчисленные «фенечки-бусинки», развешанные у нее на груди и руках, и шептала губами свою кришнаитскую мантру, на Бориса, глаза которого были наполнены праведным православным экстазом, и отчасти понял тупых ментов. Однако что-то в этой записке показалось мне зловещим, и угрозы, которые в ней содержались, казались мне не просто пустым звуком.

– И что же вы хотите, чтобы я сделал? Нашел сатанистов? – спросил я.

– Да… Если можно, – проникновенно посмотрев мне в глаза, сказала Полина.

– Может быть, и можно, – ответил я. – Но я беру за свою работу довольно дорого. Сто долларов в день, не меньше.

При этих словах лицо Бориса Нырялова еще более вытянулось и стало напоминать парниковый огурец, а лицо Полины Каменец приобрело землистый оттенок. Я понял, что ребята, видимо, такие деньги зарабатывают месячным напряженным трудом.

– Но здесь же дело такое… духовное… – опомнилась первой Полина. – Вы послужите богу.

– И попадете в Царствие Небесное, – добавил Нырялов.

Будучи по своей природе циником-атеистом, к тому же имея нехристианские корни с отцовской стороны, я усомнился в справедливости этих утверждений. Кроме того, смущал слишком широкий спектр потенциальных жертв неведомых князей или, что все-таки более вероятно, князьков тьмы. Если быть защитником бабушки Лиды является делом все же богоугодным, то ограждать от сатанистов язычницу Ванду мне что-то не хотелось.

Я почувствовал, что настроение мое совершенно испортилось. И глядя на странноватых молодых экспертов, которые искренне верят в серьезность угроз неведомых сумасшедших, я подумал, что причиной хандры, возможно, является мое безделье. Уже неделю моим главными собеседниками являются четыре стены моей квартиры и неодушевленный трехгигагерцевый друг, который только и делает, что таращится на меня своими маздаевскими зенками. Только вчера эту милую компанию разбавил Фима Липовский, да и то вторая половина нашей встречи происходила практически на автопилоте в силу специфического вида используемого нами топлива.

И, охваченный этими мыслями, я решил дать согласие поработать ради гипотетического путешествия в Царствие Небесное.

– Вы меня убедили, – сказал я, закуривая очередную сигарету. – Я попробую заняться этим делом.

И предостерегающе поднял указательный палец:

– Именно попробую. Откровенно говоря, той информации, которую вы мне сообщили, недостаточно. И поскольку денег у вас, как выясняется, нет, вы должны будете стать моими помощниками в деле.

Нырялов и Каменец радостно закивали головами. Борис пытался что-то сказать, но я не дал ему возможности произнести слово и продолжал свой назидательно-патетический монолог:

– Всех указанных руководителей религиозных организаций вы должны предупредить, вам это легко сделать как журналистам.

– Разумеется, – тут же отреагировал Нырялов.

– Завтра вечером я жду вас с отчетом о проделанной работе, – начальственным тоном заметил я, затушив сигарету и вставая с кресла.

Каменец и Нырялов тоже поднялись и направились в прихожую. Полина по пути остановилась и сказала:

– Спасибо вам, Валерий Борисович. Вы такой добрый…

Я удивленно улыбнулся. Если бы Полина обладала магическим даром, я при этих словах неминуемо должен был превратиться в каменную статую. Добряком меня мог бы назвать человек, либо совершенно не развитый умственно, либо говорящий заведомую неправду.

Тем не менее вслух я просто сказал:

– Ничего, ничего… Все ради Царствия Небесного.

Нырялов и Каменец быстренько оделись и, потратив на благодарности мне еще около минуты, удалились. Я же, оставшись один, почувствовал какой-то необыкновенный прилив сил. Вот что значит, если у человека появилась какая-то цель, достигнуть которую надо пусть не ради материальных, но духовных благ! Я решил пообедать и навестить одного родственника, у которого не был уже месяца четыре.

Я оделся и вышел на улицу. Было уже четыре часа дня, и солнце собиралось закончить свой рабочий день. Мои «ноль-первые» «Жигули» сверкали в его усталых заходящих лучах. Воодушевленный этим зрелищем, я радостно открыл дверцу и уселся на водительское место. Я повернул ключ зажигания, включил мотор, собираясь тронуться с места, и глянул в лобовое стекло прямо перед собой…

…и увидел нечто, что совершенно не ожидал увидеть в подобное время и подобной обстановке. На меня смотрел гроб.

Вернее, его муляж. Деревянный гробик размером с пенал был приклеен к лобовому стеклу моих «Жигулей». Я остолбенел и почти автоматически выключил мотор. В этот момент луч солнца выхватил из пространства именно эту маленькую деревянную коробочку, которая непонятно в честь какого праздника очутилась у меня на машине. На гробике блеснули приклеенные буквы из фольги: «LUCIFER».

«Да они что, сегодня все ох. ели, что ли?!» – зло подумал я, ощущая вместе с раздражением какой-то холод внутри себя. Придя наконец к выводу, что неведомые «они» действительно «ох. ели», я вышел из оцепенения и, как следствие этого, вышел из машины. С остервенением я сорвал со своего стекла гадкий муляж и хотел было уже зашвырнуть его в дальний конец двора, однако в последний момент все же решил, что надо его сохранить. Как сувенир. И засунул в бардачок «Жигулей».

Потом я закрыл машину и пошел обратно домой. Ни о каком посещении родственника не могло идти и речи. Я разделся и, несмотря на то что в квартире хорошо топили, почувствовал некий озноб. Поставив кофе, я пошел в потайную комнату.

Приятель, можно сказать, дремал. Мерцали звезды на его экране, мигал красно-зелеными лампочками модем. Я неожиданно разозлился. Подойдя к Приятелю, я нажал кнопку резидентного устройства и жестко сказал:

«СПИШЬ, ГЛЮКАЛО ХРЕНОВО? ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, КАК ЗА НАС ВЗЯЛИСЬ ПОТУСТОРОННИЕ СИЛЫ…»

Приятель явно не понял. Более того, он не хотел понимать и официально заявил:

«ВВЕСТИ ПАРОЛЬ. ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ НЕ ОПОЗНАН».

И как бы между прочим заметил в мой адрес:

«ЮЗЕР ОЧКАСТЫЙ!»

Мне пришлось выполнить все необходимые формальности, и когда Приятель ответил мне своим фирменным приветствием «ПРИВЕТ, ХАКЕР!», я, чеканя каждое слово, рассказал ему обо всем, что случилось сегодняшним ноябрьским днем. Начиная от визита Скворцова и странной смерти его жены и кончая гробиком на «Жигулях».

Атлон напряг мозги и начал анализировать полученную информацию. Анализировал он ее довольно долго, видимо, попутно влезал в какие-то базы данных, что-то проверяя и сопоставляя. Наконец, через десять минут он выдал:

ЯВНЫЙ НЕДОСТАТОК ИНФОРМАЦИИ.

Вместе с этим неутешительным для меня выводом немного погодя последовала и некая конкретика в виде советов:

ПОСЕТИТЬ ЭКСТРАСЕНСА НИЖЕГОРОДЦЕВА С ПРОСЬБОЙ ОТВЕСТИ ПОРЧУ.

ВЫЯСНИТЬ БИОГРАФИИ СКВОРЦОВА И НИЖЕГОРОДЦЕВА НА ПРЕДМЕТ:

1) ИХ РЕЛИГИОЗНОЙ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ. 2) СВЯЗЕЙ СО СПЕЦСЛУЖБАМИ – ДЛЯ НИЖЕГОРОДЦЕВА.

В СЛУЧАЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НАСИЛЬСТВЕННОЙ СМЕРТИ ВОЗМОЖНО ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯДА ТИПА РИЦИН, ПРИМЕНЯЕМОГО В КГБ.

«Вот только еще спецслужб мне не хватало!» – подумал я. И вообще я как-то не представлял себя в роли чудика, который придет к врачу-экстрасенсу с просьбой отвести порчу. Однако с Приятелем в какой только роли не приходится бывать…

Хорошо уже то, что из рекомендаций Приятеля следовало, что мне самому опасность вроде бы пока не грозит. Это очень хорошо для этого мартовского дня, который выдался весьма насыщенным.

Посмотрев телевизор и поужинав, я лег спать раньше обычного. Но сон все не приходил. Перед глазами стоял этот чертов гробик черного цвета, к которому постепенно стали присоединяться второй и третий гробики… Из них за короткое время выросла целая шеренга гробиков. Затем начала выстраиваться другая, третья, четвертая… Образовав, в конце концов, некий магический «черный квадрат», деревянные предметы вдруг закружились вокруг своей оси и неожиданно свалили к чертовой матери в звездное небо.

Подобные зрелища мучили меня часа два. Наконец, чтобы прекратить свои параноидально-мортальные видения, я встал с постели, прошел к Приятелю и загрузил третий «Дум». Там хоть кровищи и много, но все понятно – где враги, где я сам, сколько у меня оружия и так далее. В деле же, в которое я ввязался (а может быть, кто-то меня старательно туда ввязывал – я не исключал и этот вариант), мне не было понятно ничего.

Наконец я уснул и очнулся уже на рассвете в кресле перед атлоном. Поеживаясь от утреннего озноба, я пошел на кухню и включил обе горелки. Газ весело засиял. Я заставил себя позавтракать и, повозившись с электронной почтой, стал собираться на прием к экстрасенсу Нижегородцеву, стараясь выполнить первую рекомендацию Приятеля.

Подъехал я к поликлинике № 14 в десять утра. Поднявшись на третий этаж старинного здания, уперся в комнату № 14, где с застойных времен сохранилась табличка «Кабинет лечебной физкультуры». Здесь, согласно тому, что мне сообщили в регистратуре, и вел прием в утренние часы господин Нижегородцев Аркадий Сергеевич. Я вспомнил, что сегодня к тому же еще и 14 марта, и от этого символизма мне стало как-то не по себе.

Я постучался в дверь, и мне тут же резко ответили изнутри:

– Я занят!

Я пожал плечами и уселся на стул возле двери.

Спустя пять минут из кабинета вышла молодая женщина. Лицо ее раскраснелось, она с благодарной улыбкой обернулась, кивнула головой и с радостным видом пошла вниз по лестнице.

За ней на пороге кабинета появился сам врач. Нижегородцев был мужчиной крепкого телосложения, рукава его халата засучены, обнажая сильные волосатые руки. Я отметил также большой размер ноги, крупные тяжелые ботинки и широкие брюки. Круглое мясистое лицо, бородка-эспаньолка, короткий ежик волос и большие оттопыренные уши…

– Вы ко мне? – быстро спросил Нижегородцев.

– Да, у меня проблемы, – лаконично ответил я, слегка привставая со стула.

– Пойдемте, – пригласил меня экстрасенс достаточно манерным жестом.

Я вошел в кабинет и присел у стола, который стоял прямо при входе. Кабинет по идее должен был быть достаточно большим, но приемная представляла собой маленький закуток, так как основная часть кабинета, где, видимо, и проходили основные процедуры, была отгорожена шкафом и длинной ширмой.

– Рассказывайте, – деловито сказал Нижегородцев, усаживаясь напротив меня.

Я откашлялся и как можно более серьезно начал:

– Боюсь показаться смешным, но я чувствую, что на меня наслали порчу.

Произнося эти слова, я покусывал губы для того, чтобы не рассмеяться. Однако от внимательных немигающих глаз Нижегородцева, который буквально пожирал меня взглядом, мне стало не по себе, и надобность в этом отпала.

– Понятно, – сказал экстрасенс, быстро проведя вращательное движение рукой прямо у меня перед лицом. – Когда вы это почувствовали?

– Вчера днем. Я предполагаю, что…

– Так оно и должно быть, – бесцеремонно прервал меня экстрасенс. – Именно вчера, примерно в три часа дня. Раздевайтесь! – вдруг скомандовал он.

Тон его был настолько непререкаем, что я послушно начал ослаблять узел галстука.

– Быстрее! – еще более безапелляционно сказал Нижегородцев и подошел ко мне с явным намерением помочь мне в процедуре раздевания.

Непонятно почему, но я испугался и решил сделать все сам. Примерно в середине этого нехитрого процесса я осмелился спросить:

– А как раздеваться-то?

– До трусов! – незамедлительно последовал ответ.

Нижегородцев уже открывал ширму, ведущую в глубь кабинета. Раздевшись до того места, до которого меня просили, я прошел внутрь и увидел обычные атрибуты кабинета лечебной физкультуры: шведская стенка, обручи, мячи и прочая дребедень.

– Прежде всего отжиматься! – последовала команда экстрасенса.

Я недоуменно посмотрел на Нижегородцева. Он проговорил, одновременно помогая мне принять правильное горизонтальное положение на ковре:

– Чтобы удалить порчу, нужно совершить определенные физические упражнения под эстрасенсорным воздействием. Дьявольская энергия должна выйти из вас, отчасти раствориться в пространстве, отчасти переместиться в меня.

– И что дальше? – спросил я, уже готовый приступить, как последний салага, к отжиманию.

– Дальше я сам как-нибудь разберусь, – пробурчал Нижегородцев и уселся напротив моего лица.

– Поехали! – сказал он.
Я начал производить отжимания. Надо сказать, физические упражнения не входят в список моих приоритетов, и я стал сдавать уже после первого десятка упражнений. При этом затрудняло мое положение еще и то, что Нижегородцев приказал мне смотреть ему в глаза. От этого моя голова была постоянно задрана вверх. Помимо взгляда, Нижегородцев лечил еще и пассами, которые он энергично выписывал перед моей задранной вверх мордой. На пятнадцатом разе у меня помутнело в глазах, и я приостановил движения.

– Когда вы последний раз были с женщиной? – неожиданно спросил врач, и, как мне показалось, его большие уши задвигались.

От этого вопроса я вообще прекратил движения и, уперевшись руками в пол, недоуменно уставился на Нижегородцева.

– Вставайте, – сказал он, прочитав, видимо, ответ в моих глазах. – Вам надо больше заниматься сексом. Плохая физическая подготовка.

Не давая мне опомниться, ушан-экстрасенс подвел меня к шведской стенке и сказал:

– Сейчас начнется второй этап. Вы в быстром темпе лезете наверх и так же быстро спускаетесь назад. Затем процедура повторяется. Необходимо проделать это раз десять.

Я вздохнул и полез наверх. Пожалуй, со стороны было видно, что с каждым разом скорость моих комнатных альпинистских упражнений падает, так как Нижегородцев постоянно подгонял меня и требовал, чтобы я покорял шведскую стенку в более жестком режиме. Мне показалось, что этот изувер экспериментальным путем, где я используюсь в качестве подопытного, ведет научный спор с Чарльзом Дарвином, стремясь опровергнуть его научную теорию о происхождении человека.

Где-то на восьмом или девятом разу, после его очередных требований, я воскликнул:

– Я же не обезьяна, черт возьми!

– Правильно, – тут же согласился со мной Нижегородцев. – Но сейчас вам придется ею чуть-чуть побыть. Задержитесь наверху и немного отдохните.

После небольшого отдыха, в течение которого я приводил в порядок свое дыхание непосредственно под потолком кабинета лечебной физкультуры, Нижегородцев дал мне следующее задание. Я должен был перепрыгнуть со стенки, на которой я находился, на другую, находившуюся перпендикулярно к первой. И повторить эти полеты раз пять.

Я набрался мужества и попытался протестовать, но я успел только раскрыть рот, как Нижегородцев заявил с некоей ноткой сочувствия:

– А иначе ничего не получится…

Пока я павианом летал с одной стенки на другую, добрый доктор Нижегородцев стоял внизу и выполнял функции страховочного батута. Я уж подумал, а не отомстить ли ему и не упасть нарочно прямо на него, но затем засомневался в надежности экстрасенса как страховщика и, сжав зубы, выполнил все требуемые от меня процедуры.

– И, наконец, последнее, – сказал Нижегородцев, когда я слез со шведской стенки. – Вам надлежит встать снова на ковер и принять позу льва.

…Когда я вяло высунул язык в третий раз, стараясь изрыгнуть из себя воображаемую порчу, ширма приоткрылась, и я увидел молоденькую девушку в белом халате, видимо, медсестру. Увидев мой высунутый язык, она не удержалась и прыснула в кулачок. Я смутился и покраснел. Нижегородцев, который находился ко мне спиной, заметил произошедшие в моем поведении перемены и быстро повернулся.

– Я же говорил, чтобы никто не входил в кабинет во время процедур! – закричал он.

– Извините, Аркадий Сергеевич, но ваш племянник просил передать вам вот это. Говорил, что очень срочно… – и она протянула экстрасенсу сложенный вчетверо листок бумаги.

– Какой, к чертовой матери, племянник? – продолжал греметь Нижегородцев, приближаясь к девушке. – Все мои родственники живут в Пензе!

Теперь уже покраснела девушка. Экстрасенс резким движением вырвал из ее рук листок и сказал:

– Чтобы это было в последний раз!

– Хорошо, – почти неслышно ответила девушка и удалилась.

Нижегородцев развернул бумажку, ознакомился с ее содержанием, и тут я явственно увидел, что его уши покраснели и задвигались. Он забыл про меня и скрылся за шкафом в «приемной». Я воспринял это как весть о моем долгожданном освобождении от изнуряющих лечебно-физкультурных процедур и также вышел из-за ширмы к своей одежде.

Экстрасенс сидел за столом и отсутствующим взглядом осматривал стену перед собой. Я начал быстро одеваться. Времени я, естественно, не засекал, но боюсь, что мной был побит мой армейский рекорд.

Одевшись, я заметил, что Нижегородцев все так же пытливо изучает стену своего кабинета. Я взглянул украдкой на бумажку, которую он бросил на столе. На ней был изображен гробик примерно таких же размеров, что был прикреплен на мои «Жигули», с той же надписью «LUCIFER». Внизу красовалась латинскими буквами какая-то фраза. Я и в школе, и в институте учил английский, и, несмотря на то, что лишь украдкой взглянул на бумажку, понял, что знакомых мне слов там нет.

Экстрасенс вдруг встрепенулся, словно наконец обнаружил, что он находится в кабинете не один. Секунд несколько он, видимо, вспоминал, кто я такой и зачем вообще здесь, и сказал:

– С вами все должно быть нормально. Если не почувствуете улучшений, придете еще раз послезавтра.

Подумав о чем-то и быстрым движением спрятав бумажку в карман, добавил:

– С вас пятьсот рублей.

У меня полезли брови вверх. Экстрасенс внимательно посмотрел на меня и сказал:

– У вас была сильная порча. Интересно, кто бы это мог сделать… Если бы промедлили, могло быть гораздо хуже, и денег отдали бы в несколько раз больше.

Непонятно почему, но эти аргументы меня убедили, и я безропотно вынул бумажник, отсчитал пять сотен и протянул их Нижегородцеву. Тот своим излюбленным быстрым движением убрал их в карман и сказал:

– А сейчас до свидания. Мне некогда, возникли некоторые сложности, я вынужден прервать прием. Еще раз предупреждаю: если будут проблемы, милости прошу. Денег повторно не возьму.

«Ну, нет уж…», – подумал я. Быть в течение получаса обезьяной да еще приплатить за это полштуки я больше не желал. Откровенно говоря, я хотел немного повозмущаться насчет методов лечения и высокой, на мой взгляд, платы, чтобы вызвать Нижегородцева на более содержательный разговор, памятуя о поручении Приятеля, но почувствовал, что не могу этого сделать. Взгляд этого человека словно гипнотизировал меня и парализовывал мою волю. Может быть, Скворцов прав, и этот чертов Нижегородцев обладает какой-то силой? Об этом я размышлял уже, открывая дверь кабинета и выходя в коридор. Чувствуя в себе необыкновенное опустошение, я, как зомби, спустился по лестнице вниз, протянул номерок гардеробщице, оделся и вышел на улицу.

Пришел в себя я уже в машине, которую припарковал напротив входа в поликлинику. Откинул назад сиденье и закурил. И тут, повернув голову, увидел, как из поликлиники выскочил Нижегородцев, на ходу застегивая пальто. Я включил зажигание и медленно тронулся с места. Экстрасенс повернул на улицу Мичурина. Я остановился на перекрестке и стал наблюдать. Мой подопечный остановился на троллейбусной остановке.

После двухминутного ожидания подъехал троллейбус, и Нижегородцев зашел в салон. Я снова включил мотор и направил свою машину вслед за троллейбусом третьего маршрута.

Нижегородцев вышел в районе Первой горбольницы и стремительно направился в сторону ближайшей девятиэтажки. Широким размашистым шагом он вошел в один из подъездов. Я подъехал к этому подъезду и стал ждать. Мое ожидание продлилось недолго. Через десять минут состоялся выброс тела.

Нижегородцев вылетел из подъезда как ядро из катапульты. Пролетев задом через ступеньки, он приземлился аккурат под колесами моих «Жигулей». Спустя несколько секунд на пороге подъезда появился тот, благодаря которому Нижегородцев и совершил свой вылет.

Это был Виктор Скворцов, одетый в клетчатую рубашку, тренировочные штаны и домашние тапочки.

– И чтобы духу твоего здесь не было! – заявил он, метнув в Нижегородцева горящий взгляд и грозя экстрасенсу указательным пальцем.

И, не став дожидаться ответа, исчез в подъезде.

Я тем временем открыл дверцу «Жигулей», обогнул машину и предстал перед Нижегородцевым. Тот, приняв вертикальное положение, пытался отряхиваться.

– Вам помочь? – спросил я.

Нижегородцев удивленно поднял на меня глаза и, увидев, кто перед ним, удивился еще больше.

– А вы-то как здесь очутились? – спросил он.

Я решил воспользоваться растерянностью экстрасенса, открыл дверцу машины с пассажирской стороны и решительно сказал:

– Садитесь, я отвезу вас домой.

И подтолкнул его к машине. Моя решительность подействовала, и экстрасенс через несколько секунд оказался в салоне. Я быстро занял свое место и, не мешкая, завел мотор. В мои планы не входило, чтобы Скворцов из окна увидел, на чьей машине покинул место происшествия Нижегородцев.

– Вы что же, следили за мной? – спросил наконец Нижегородцев, когда мы проехали два квартала.

– Угу, – буркнул я, не отрывая взгляда от дороги.

– Зачем вам это надо?

– Сейчас мы приедем к вам домой, вы меня напоите чаем или кофе, и я вам все объясню, – бесстрастно сказал я.

– Кто вы, черт возьми? И откуда вы знаете, куда нам ехать? – спросил экстрасенс, когда я повернул на Советскую.

– Всему свое время, – также равнодушно и холодно произнес я, въезжая во двор девятиэтажки, где проживал Нижегородцев.

Его домашний адрес я помнил со вчерашнего дня, когда мне его дал Скворцов.

Боковым зрением я заметил, что Нижегородцев нервным движением освободил страховочный ремень.

– Нервничать не надо, – успокоил его я. – Я не меньше вашего хочу знать, кто такой LUCIFER. Откройте бардачок и все поймете.

Я остановил машину. Нижегородцев залез в бардачок и обомлел – в нем лежал муляж моего вчерашнего гробика со зловещей дьявольской надписью.

– Пойдемте. Чем скорее вы мне все расскажете, тем будет лучше, – сказал я, закрывая бардачок перед носом экстрасенса.

Я явно брал реванш за полеты наяву в кабинете лечебной физкультуры.

Войдя в квартиру, экстрасенс первым делом бросил свое грязное пальто в ванную и прошел на кухню ставить чай. Я же прошел в комнату и закурил. Когда Нижегородцев появился наконец в комнате, я встал и отрекомендовался:

– Валерий Мареев. Частный детектив. Вчера ваш знакомый, который поступил сегодня с вами невежливо, заказал мне расследование о смерти его супруги и утверждал, что в этом виноваты вы.

– Он неустойчивый в психическом отношении человек, – пояснил мне экстрасенс. – Он сразу же обвинил в этом меня, хотя я, поверьте, не имею к этому никакого отношения. И сегодня эти странные записки – наверняка это его рук дело. Какой-то мальчишка подошел к медсестре и попросил передать мне послание, которое вы уже видели. Наверняка это Скворцов подослал его. Хотя он это и отрицает.

– Я это понял, судя по тому, как вы вышли из подъезда, – усмехнулся я.

Нижегородцев отхлебнул чай и сказал:

– С другой стороны, я ощущаю, что в последнее время надо мной висит какая-то неведомая мне раньше сила. – Его лицо стало чрезвычайно озабоченным, и он принялся тупо смотреть на какую-то одну точку в пространстве. Точь-в-точь как у себя в кабинете.

– Вы умеете повлиять на людей. В вас определенно есть какая-то сила. Вы в бога верите, Аркадий Сергеевич?

Нижегородцев почесал лысину, пошевелил ушами и сказал:

– Наверное, да. Хотя я не посещаю ни церковь, ни мечеть, ни синагогу. Не люблю красочную мишуру и вычурные речи. На мой взгляд, они скрывают саму суть Верховной силы. Бог находится внутри меня, и, на мой взгляд, это самая правильная позиция.

Экстрасенс умолк и внимательно на меня посмотрел.

– Что касается смерти Елены Скворцовой, то поверьте, что я абсолютно в ней не виноват. Действительно, смерть очень странная – предынфарктное состояние, и на следующий же день…

Нижегородцев покачал головой и судорожно сглотнул слюну.

– А кто вам сообщил о том, что она умерла и об обстоятельствах ее смерти? – спросил я.

– Лариса Крикунова, моя знакомая.

– Она что, знакома и со Скворцовым тоже?

– Да, это давняя история, – ответил Нижегородцев. – Когда-то Елена Скворцова и Лариса были подругами, вращались в одной компании. Потом что-то случилось, я уж не знаю что, и они поссорились. Елена лечилась у меня от бесплодия, но у нее совершенно безнадежный случай. Я это понял после двухмесячного курса.

– И как только поняли, сразу предложили ей секс? – язвительно спросил я.

Нижегородцев смутился, его уши приобрели красный оттенок и снова задвигались.

– Я не только врач, но еще и человек, – произнес он, глядя в пол. – А энергию я беру не только в себе и в окружающей атмосфере, но и в живых людях… Новые женщины – новая энергия…

Я задумался. Нижегородцев оставлял у меня впечатление достаточно уверенного в себе и своих силах человека, несомненно наделенного талантом воздействовать на подсознание других людей. Это был сильный и в то же время эмоциональный человек. Исходя из этого, я подумал, что в принципе он мог пойти на какие-то действия, выходящие за рамки общественной морали. Да и только. Если вдруг предположить, что Елена Скворцова умерла по его вине, то при отсутствии доказательств его действия нельзя квалифицировать как выходящие за рамки Уголовного кодекса. Кроме того, меня смущала записка с угрозами неизвестных сатанистов в его адрес. И я решил открыться ему полностью.

– Аркадий Сергеевич, вы уже видели отвратительный муляж гроба у меня в машине. На том послании, что получили сегодня вы, изображено то же самое. Следовательно, за нами охотятся одни и те же. И я почти уверен в том, что это обезумевшие маньяки-сатанисты. Я утверждаю это потому, что располагаю информацией о намерениях секты сатанистов устроить в ближайшее время ритуальные убийства различного рода религиозных деятелей и врачевателей-шарлатанов. За последнее высказывание простите, это просто цитата, и думаю, что к вам это не относится.

Нижегородцев усмехнулся и сказал:

– Ничего, вы скоро сами все поймете. Порчу я вам все-таки снял, я сейчас ее не ощущаю. – И он обвел руками пространство вокруг меня. – А к обвинениям в шарлатанстве я давно привык.

– Вы что, это серьезно? – спросил я. – Откровенно говоря, порча была просто предлогом, чтобы прийти к вам на прием.

– Увы, мой друг, – снисходительно заметил Нижегородцев. – Это очень серьезно. Поскольку на вас действительно вчера днем наслали порчу. Кто – я сам бы хотел знать. Вполне может быть, что это неведомый LUCIFER.

Я почувствовал, что волосы на моей голове зашевелились, а ноги похолодели. Хотя я и отличаюсь психической устойчивостью и многие упрекают меня в излишней флегматичности и даже порой в тупости, мне стало как-то не по себе оттого, что я так близко, можно сказать, за ручку, поздоровался с обитателями потустороннего мира. И выходит, мне надо быть благодарным доктору Нижегородцеву, который вырвал меня из лап темных сил.

Усилием воли я отогнал от себя эти мысли и как можно спокойнее произнес:

– Каждый имеет право на свое мнение. Я рассуждаю с прагматических позиций и для меня почти очевидно, что вам угрожает опасность. Для маньяков характерна внутренняя логика их действий, пускай даже и извращенная, и согласно ей я могу чувствовать себя в безопасности, хоть мне и прислали то же самое, что и вам. Ведь я всего лишь частный детектив, и к религии и потусторонним мирам не имею никакого отношения.

– Да, сейчас вы в безопасности, – согласился со мной экстрасенс. – А насчет того, что никакого отношения вы не имеете, я бы еще поспорил. На вашем месте я был бы более осторожен.

– А на вашем месте, – продолжил я, не обращая внимания на его реплику, – я бы посидел дома сегодняшний вечер. Я это время использую для обдумывания ситуации. Завтра же утром заеду за вами, и мы согласуем план дальнейших действий. О\'кей? – я вопросительно посмотрел на своего собеседника.

Ответить он не успел. Зазвонил телефон. Нижегородцев снял трубку и сказал:

– Алло! Да, я… Да, заходите, конечно… Буду ждать. Я сегодня весь день дома…

– Кто звонил? – спросил я его, когда он положил трубку.

– Подруга одного из моих пациентов. Говорит, у нее возникли какие-то проблемы, просит проконсультировать.

– Так мы договорились, что вы сегодня никуда не выходите из дома?

– Если вы так настаиваете, то не пойду даже выкидывать мусор.

– Вот и отлично, – сказал я, надевая плащ и открывая дверь. – Завтра я у вас в девять утра.

Выйдя из подъезда Нижегородцева, я оглядел окрестности. Двор был совершенно пустынным, уныло чернел снег, доживая на мостовой свои последние деньки.

Я завел свою машину и поехал домой.

Вечером мне позвонил Борис Нырялов и сообщил, что предостережение сатанистов опубликовано в газетах и что он лично обзвонил знакомых ему религиозных боссов, предупредив их об этих угрозах дополнительно. По его словам, лично никому из этих деятелей не поступало посланий типа того, что получил вчера я, а сегодня – Нижегородцев. По крайней мере, Борису они об этом ничего не сказали.

Больше никаких новостей не было, никаких визитов гостей из потустороннего мира и прилегающих к нему областей в редакции не зафиксировано. Я поблагодарил Нырялова и положил трубку.

Приятель тоже не слишком был щедр на слова в этот вечер. Он сообщил мне, что обследовал всевозможные базы данных в различных организациях и средствах массовой информации. Как бы подтверждая мнение религиозных экспертов, он сообщил, что в нашем городе до сего времени сатанисты отсутствовали. В связи с этим он не исключил, что все происходящее – дело рук какого-то маньяка, который просто работает под маской секты. По мнению Приятеля, единственное, что я мог сделать – это ИЗУЧИТЬ ОКРУЖЕНИЕ СКВОРЦОВА И НИЖЕГОРОДЦЕВА. ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ УДЕЛИТЬ ПАЦИЕНТАМ ПОСЛЕДНЕГО, КОТОРЫЕ ОСТАЛИСЬ НЕДОВОЛЬНЫ ЕГО ЛЕЧЕНИЕМ.

В остальном Приятель просто советовал ждать дальнейших событий.

Спать я лег в странном беспокойстве. Однако, поскольку день выдался насыщенным, я быстро уснул. Разбудил меня утром звонок по телефону. Возбужденный голос Виктора Скворцова сообщил мне новость, которая сначала повергла меня в недоумение, а затем в ужас:

– Нижегородцева распяли.

– Как это? – спросил я, уже внутренне холодея.

– Приезжайте быстрее, Валерий Борисович. Я без вас не решаюсь вызвать милицию. Адрес – Советская, шестнадцать…

– Я знаю, – почти механически сказал я. – Сейчас выезжаю.

Подъехав к дому Нижегородцева через пятнадцать минут, я сразу обнаружил голубую «шестерку» Скворцова. Хозяин машины нервно прохаживался взад-вперед.

Затормозив, я быстро вышел из своих «Жигулей» и бросил Скворцову:

– Что случилось?

– Он там… Мертвый… На кресте… Квартира незаперта… – с паузами и придыханием сказал Скворцов.

Я тяжело вздохнул и снова, как и вчера, почувствовал неприятное шевеление волос на голове. Такого со мной, кажется, не было никогда. Но я тут же взял себя в руки и сказал:

– Идите звоните в милицию.

– Но… Меня же будут… наверняка подозревать… – начал мяться Скворцов.

– А у вас что, есть выбор? – жестко спросил я.

И добавил:

– Будет лучше, если сюда приедет и ваш адвокат. Кроме того, я думаю, что сейчас как раз то самое время, когда будет уместно вам заказать мне расследование. Только уже не мнимого убийства вашей жены, а вполне реального убийства экстрасенса Нижегородцева.

Скворцов, подумав с минуту и потоптавшись на месте, кивнул в знак согласия и пошел к ближайшей телефонной будке.

Я же проехал к подъезду, в который я еще вчера заходил вместе с живым и невредимым доктором Нижегородцевым. Никем не замеченный, я прошел на пятый этаж и рукавом плаща открыл незапертую дверь. Сняв ботинки, я прошел в комнату.

Зрелище, открывшееся мне, было весьма необычным. Оно как бы пришло из совершенно другого мира, где живут по совершенно другим законам. И в мире том отнюдь не правили законы добра.

Около стены, свободной от мебели, стоял огромный металлический крест в два метра высотой и полтора метра шириной. К нему медной проволокой был привязан экстрасенс Нижегородцев. Он был совершенно гол, голова опущена вниз, в его боку торчал нож, всунутый в тело по самую рукоятку. Положение тела экстрасенса точно соответствовало тому, что произошло с Иисусом Христом две тысячи лет назад в далеком Иерусалиме.

Обои вокруг тела врача были обезображены кровавой надписью, которая гласила: «C\'EST LE SACRIFICE POUR L\'ENFANT INNOCENTE».

Я вынул записную книжку и старательно переписал фразу. Я понял, что, скорее всего, надпись сделана по-французски и оставил ее расшифровку на потом.

Затем я как мог быстро осмотрел сам крест. Он был явно разборным, состоящим из металлических алюминиевых уголков, которые можно унести в обычной дорожной сумке. Крест стоял на массивном основании, из которого торчал обычный электрический провод с вилкой. Он валялся недалеко от розетки, куда, по всей видимости, был когда-то включен.

Все это я смог рассмотреть за те полчаса, которые были мне предоставлены до приезда милиции. Скворцов, согласно нашему уговору, вернулся в квартиру сразу же после того, как позвонил 02, и с кухни наблюдал за входом в подъезд. В комнату он входить наотрез отказался.

Как только он сообщил мне о приезде правоохранительных органов, я покинул комнату, быстро надел ботинки, вышел на лестничную клетку и закурил. Тем временем открылся лифт, и передо мной возникли двое людей в форме. Старший из них, белесый парень с большим носом, представился:

– Капитан Угаров, Фрунзенское РОВД. Вы обнаружили труп?

Я отрицательно покачал головой:

– Обнаружитель там, на кухне.

Второй же милиционер, плотный толстый хомячок, представился лейтенантом Худых. Его фамилия в сочетании с его внешностью показалась мне главным веселым событием сегодняшнего утра. Угаров кивнул лейтенанту, и тот исчез в квартире.

– А вы что здесь делаете? – спросил меня капитан.

– Я частный детектив Мареев, знакомый того, что обнаружил труп, – и показал свои документы.

Угаров пробежал их глазами и подозрительно на меня посмотрел:

– Развелось вас, ни пешим пройти, ни на сраной козе объехать…

Я уже хотел было возразить насчет того, что совершенно не желаю, чтобы меня объезжали, да еще верхом на обделавшейся козе, как из квартиры пулей выскочил Худых и заговорил, смешно двигая бульдожьими щеками:

– Серега, там п. дец полный, сходи посмотри, ты видик с ужастиками после этого выкинешь… Страсти Христовы…

– Сейчас разберемся, – флегматично заметил Угаров и вошел в квартиру. За ним боязливо прошел Худых.

Капитан, не обратив никакого внимания на Скворцова, который молча стоял на полпути от кухни к входной двери, заглянул в комнату.

– Вот тоже мне… нашел диво, – равнодушно сказал он. – Кому-то очень охота было побыть Иудой… По обкурке, наверное…

Угаров со скептическим видом осмотрел труп, зачем-то поскреб его рукой и пошел в ванную.

– Вот так, обколятся, обкурятся, а нам говно потом разгребать, – буркнул он себе под нос, открывая кран с горячей водой. Тщательно вымыв руки, капитан вернулся в комнату и продолжил педантичный осмотр места происшествия. Судя по всему, случившееся очень его заинтересовало.

– Эх, ни х… себе, он что, электрический, что ли? – продолжил он свои размышления. – Худых! А ну-ка включи, посмотрим, как он действует.

И указал на провод с вилкой.

– Ну, ты что?! – прикрикнул Угаров, глядя на стоящего по стойке смирно Худых. – Обосрался, что ли?..

Бедный лейтенант стоял по-прежнему в позе проглотившего аршин. Вдруг он спохватился и, зажав рот рукой, ринулся в район санузла, оттолкнув стоявшего в проеме Скворцова. Тот пролетел в кухню и упал на буфет, свалив при этом какие-то чашки. Далее под аккомпанемент разбиваемых чашек из туалета донеслись звуки, свидетельствовавшие об освобождении организма лейтенанта Худых от пищи, которую ему послал бог сегодня.

В этот момент в квартиру вошли еще несколько человек в штатском. Одного из них сопровождала овчарка. Наиболее солидный из этой группы, крепкий мужчина средних лет в кожаной куртке, встал на пороге комнаты и стал внимательно ее осматривать.

– Что, Угаров, тебя можно поздравить? – ехидно заметил он. – Маньяк у тебя завелся… Ты, надеюсь, здесь ничего не трогал? Зная твою врожденную пытливость, я могу предположить, что ты здесь все пальчики потер, чтобы выяснить, как эта чертова штуковина действует…

– Нет, Сергей Вадимыч, ничего не трогал, – ответил Угаров. – Я вообще мертвых боюсь… А с Худых так вообще беда, у парня по такому случаю весь завтрак наружу пошел…

– Н-да, – протянул Сергей Вадимыч. – Ну что, составляй протокол, капитан, а я пока поработаю насчет пальчиков.

И эксперт-криминалист в сопровождении двух помощников занялся детальным осмотром места происшествия. Мы же вчетвером: я, Скворцов, Угаров и лейтенант Худых сконцентрировались на кухне. Угаров писал протокол, Скворцов вяло ему в этом помогал, я просто курил, а лейтенант, бледный как смерть, сидел на стуле, прислонившись к подоконнику. Его способности к конструктивной деятельности можно было оценить как близкие к нулевой отметке.

Приехала бригада «Скорой помощи» во главе с невысоким, но очень по виду здоровым мужиком с мясистой прыщавой мордой. Он с мрачным видом прошел в комнату, осмотрел место происшествия, покачал головой и спросил у криминалиста:

– Вы уже кончили?

Эксперт-криминалист, осматривавший что-то в углу, буркнул:

– В такой обстановочке не смог бы кончить, наверное, и Казанова…

– Что? – У мясистого мужика брови полезли на лоб.

– Я в том смысле, что с этой работой, если нет чувства юмора, можно вообще с катушек съехать, – заявил Сергей Вадимыч.

И, глядя на тупое, ничего не выражающее лицо медика, скомандовал:

– Забирайте тело, и поскорее.

Тот пожал плечами и вышел в прихожую, где стоял испуганный молодой парень в белом халате. Он зашел было в комнату, но зрелище, видимо, так отрицательно действовало на его нервную систему, что он спрятался в прихожей.

– Давай отвязывай его, – сказал мордастый.

– Нет, лучше вы, – тихо сказал парень, вжимаясь в угол.

Мордастый вздохнул, буркнул что-то себе под нос и пошел в комнату.

Когда через полчаса тело Нижегородцева увезли, а протокол был написан, я почувствовал невероятное облегчение. Попрощавшись с милицией, я откланялся, прихватив с собой Скворцова. Мы с ним каждый на своей машине поехали ко мне домой.

Когда мы расположились в моей комнате, я в лоб спросил его:

– Виктор, вы верите в бога?

– В бога? – глаза Скворцова расширились. – Да, я крещеный. А какое это имеет значение?

– Имеет, – сказал я безапелляционным тоном и, не давая ему опомниться, задал следующий вопрос: – А с Сатаной у вас близкие отношения?

– С Сатаной?! – глаза Скворцова готовы были вылезти из орбит. – Да вы что, издеваетесь, что ли?

– Вы прислали Нижегородцеву это послание? – я вынул из кармана листок бумаги.

Скворцов взял в руки бумажку и с серьезным видом начал ее рассматривать.

– Не-ет, – протянул он после полуминутного молчания. – А что… что это?

Я не стал отвечать на вопрос и выхватил у него бумажку.

– В общем, так, Виктор, – решительно сказал я. – Первое. Вы мне рассказываете о том, какие у вас были контакты с различного рода религиозными деятелями, вплоть до бабок-наговорщиц. Второе. Я не знаю, отчего умерла ваша жена, но, по всей видимости, Нижегородцев в этом не виноват.

– В том, что с ним это случилось, я не вижу ничего удивительного, – заметил Скворцов. – В нем была скрыта темная сила, я вам уже говорил про это… Вот он и нарвался на того, кто ему отомстил…

– Вы знаете, что наш город пользуется плохой славой? – вдруг спросил меня мой заказчик.

– В каком смысле? – удивился я.

– В смысле нечистой силы, – сказал Скворцов. И, заметив недоумение в моих глазах, продолжил:

– Да-да, мне еще об этом говорила та бабка, у которой я снимал порчу. У нас регулярно на Птичьей горе происходят шабаши ведьм и колдунов. Обычно это случается в апреле. Вот, наверное, перед очередным своим сборищем они и разгулялись…

– Виктор, я со вчерашнего дня, может быть, и склонен относиться более серьезно к потусторонним мирам, однако до этого никакими ритуальными убийствами в нашем городе и не пахло, – скептически заметил я.

– А это и не ритуальные убийства вовсе, – вдруг заявил Скворцов. – Это внутренние разборки. У них ведь тоже группировки, кланы, они между собой борются. Вот Нижегородцев и попал, что называется, «под раздачу».

– А того, кто мог бы организовать эту раздачу, вы не знаете?

Скворцов недоуменно посмотрел на меня.

– Иными словами, знакомы ли вы с кем-нибудь из представителей параллельного мира, кроме Нижегородцева и бабки, у которой вы снимали порчу?

– Нет, никого не знаю, – ответил он. – Я человек суеверный, и во всю эту гадость не лезу. Потому что это дело серьезное. Один мой знакомый, некий Дима Шалин, тоже относился к этому наплевательски, пока на него не наслали порчу. У него открылось кожное заболевание, которое никакие врачи и экстрасенсы вылечить не могли. А потом у него и с женщинами начались проблемы… Вот так вот…

Скворцов посмотрел на меня серьезными глазами и тяжело вздохнул.

– Надеюсь, теперь вы понимаете, что я не зря к вам обратился? – спросил он меня.

– Что бы вы ни утверждали, а я не верю в то, что ваша жена умерла по чьему-то велению, – сказал я, проникновенно посмотрев Скворцову в его серьезные глаза. – Однако раз уж я влез в это дело, и, несмотря на то что оно мне явно не нравится, давайте с вами поговорим о людях, окружавших как вашу жену, так и Нижегородцева. Насколько вы близко были знакомы с покойным?

– Сидели в компании несколько раз. Уж не помню, кто нас познакомил. Помню только, что, когда он увидел Лену, его глаза загорелись, и он сразу начал ее обхаживать.

– И как вы реагировали?

– Сначала спокойно. Ведь выяснилось, что он представитель нетрадиционной медицины и может помочь нам завести ребенка. Ну, а дальше вы знаете, – Скворцов вздохнул, – неудачный курс лечения, приставания… Мы перестали видеться с ним за месяц до смерти Лены…

Скворцов обхватил голову руками и уставился вниз.

– Виктор, а что вы можете сказать про некую Ларису Крикунову, подругу вашей жены?

Мой собеседник медленно поднял на меня глаза, которые излучали беспросветное горе и тоску, и вдруг как-то просветлел. Он криво улыбнулся, поднял брови и тихо произнес:

– Лариса…

– Так что же вы можете сказать мне про нее? – нетерпеливо спросил я.

Скворцов снова нахмурился, лицо его стало напряженным.

– Она была подругой моей жены, – выдохнул он.

– Это я знаю. С Нижегородцевым она была знакома?

– Да, – после некоторого замешательства ответил Скворцов.

– Какие у них были отношения?

– Да откуда я знаю! – вдруг неожиданно раздраженно отмахнулся от меня Скворцов.

Мне показалось, что Скворцов наверняка об этом знает, но это не является для него приятной темой разговора.

– Хотя, подождите… – Скворцов наморщил лоб, что-то вспоминая. – Как-то на одной из вечеринок они, кажется, ушли вместе. Это было незадолго до ссоры моей жены с ней.

– А из-за чего, собственно, они поссорились?

Скворцов почесал голову и сделал напряженное лицо, как бы что-то обдумывая и прикидывая. Воцарилась пауза. Я уже привык к манере собеседника тянуть из себя слова, как соленья из трехлитровой банки рукой, и довольно спокойно это воспринял.

– Поссорилась не только она, но и остальные мои друзья, – наконец сказал он. – У нее с определенного времени стало что-то не в порядке с головой… даже, скорее, с другим жизненно важным органом, расположенным в другой части тела…

Я вопросительно посмотрел на Скворцова.

– В общем, у нее началось… бешенство матки.

– То есть?

– Она считала своим долгом переспать со всеми мужчинами нашей компании.

– Очень интересно, – улыбнулся я. – И что же, вы оказались среди них?

Виктор покраснел и начал мять руки.

– Поня-ятно, – протянул я.

– Да нет, вы меня не так поняли! – вдруг неожиданно запротестовал Скворцов. – Это было только один раз, и то по пьянке… Мне потом было очень стыдно.

– Ваша жена знала об этом?

– Да, – понурил голову Виктор.

– И после этого Лариса в ваш дом уже не входила?

– Да, Лена сказала, что больше эту б. дь не желает видеть.

Я задумался, решая, какие вопросы мне еще задать, чтобы прояснить для себя обстановку, которая для меня казалась слишком запутанной, чтобы сделать хоть какие-то выводы.

– А у этой Ларисы мужа, как я понимаю, нет… – произнес я, глядя на задумчивого Скворцова.

– Был, да сплыл, – коротко ответил он. – Сейчас у нее есть друг, он работает не то в милиции, не то в госбезопасности… Зовут Вадиком, фамилия Романцев.

– Вот как? – поднял я брови. – Очень интересно.

Скворцов неожиданно оживился и улыбнулся:

– Он очень ревнив и даже следит за ней, используя своих подчиненных.

– Крикунова проживает одна?

– Нет, со своим ребенком и родителями.

– Значит, вы, образно говоря, осквернили супружеское ложе? Все это произошло у вас дома?

Скворцов недоуменно поднял на меня глаза, некоторое время подумал и протянул:

– Не-ет… Ей Вадик снимает квартиру, специально для интимных встреч с ней. Вот там мы и…

Мы еще немного помолчали. Я думал о том, что же еще я могу узнать у Скворцова, что может помочь мне продвинуть это непонятное дело.

– Значит, пациентов Нижегородцева вы не знаете, с кем он общался, не знаете… – угрюмо констатировал я.

– К сожалению, нет, – поднял голову Скворцов, сочувственно заглядывая мне в глаза. – Он нездешний, уроженец Пензы. Жил один. Больше ничего не знаю.

Распрощавшись со Скворцовым, я пошел к Приятелю и как мог бесстрастно сообщил о событиях, которые произошли сегодня. После пятиминутного мыслительного процесса мой железный друг счел, что мне было бы небесполезно ПОЗНАКОМИТЬСЯ С ЛАРИСОЙ КРИКУНОВОЙ И СДЕЛАТЬ СЛЕПКИ ЕЕ КЛЮЧЕЙ.

Кроме того, продолжить работу по изучению окружения Нижегородцева, уже с помощью моей предполагаемой новой знакомой.

Прочитав рекомендации, я раскрыл французско-русский словарь и перевел фразу, которая кровью была написана на стене квартиры Нижегородцева. Выходило, что все случившееся является ни больше ни меньше чем ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕМ РАДИ НЕВИННОГО ДИТЯ.

Я задумался. Однако мои попытки что-либо для себя понять в этом деле ничего не дали, и я в качестве единственной разумной в этом случае альтернативы решил перекусить. Но как только я принял это решение, в мою дверь позвонили.

Открыв ее, я обнаружил на пороге Полину Каменец. Эксперт по нациям и конфессиям улыбнулась своей нервной улыбкой и попросила разрешения войти. Я милостиво разрешил ей это сделать, поставив условие, что она не будет в моем доме читать кришнаитскую мантру, поскольку меня это раздражает. Собственно говоря, меня это не слишком уж беспокоило, однако день выдался нервным, и я дал волю своему скверному характеру. Полина безропотно согласилась и, раздевшись, прошла на кухню.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил я.

– В общем, да, – ответила Каменец. – Сегодня утром один священник, отец Петр, он служит в Никольской церкви, вышел из своей квартиры и обнаружил, что его дверь осквернили.

– Каким образом?

Полина покраснела, отвела взгляд и куда-то в сторону проговорила:

– Дверь была испещрена какими-то надписями по-французски.

– Случайно не этими? – спросил я и показал Полине фразу, которую полчаса назад перевел.

Она внимательно посмотрела на бумажку и извиняющимся тоном произнесла:

– Я сама не видела, и французского я не знаю. Отец Петр сказал только, что там имелась в виду месть за какое-то неведомое дитя. И подпись – Люцифер. А ведь это же дьявольское имя… Он в дикой панике… Сразу бросился все отмывать, но все дело в том, что надписи были сделаны трудносмываемой краской. Естественно, весь дом в курсе, пришлось сообщить об этом в церковь. Владыка, говорят, страшно разгневан. А отец Петр сказал, что лично, извиняюсь, кастрирует всех сатанистов, пусть только попадутся ему под руку…

– Если бы это было так легко, – заметил я. – Сегодня утром был распят на кресте врач-экстрасенс Аркадий Нижегородцев. И возле трупа тоже надпись по-французски. Та же фраза о невинном младенце. Нетрудно догадаться, что все эти фокусы – дело одного и того же…

Полина открыла рот и зажала его рукой. Глаза ее увлажнились. И, видимо, чтобы справиться с волнением, она зашептала свою излюбленную мантру.

Через пять минут, немного отойдя от услышанного, она сказала:

– Отец Петр был сегодня какой-то странный, когда я разговаривала с ним. Как будто все время порывался мне что-то сказать, но так и не решился. Мне даже показалось, что он знает, кто является автором зловещих надписей на его двери.

– Вы не подскажете, как его найти? Может быть, мне удастся его раскрутить, – сказал я.

– Найти вы его можете в Никольской церкви, это в центре города, на Волжской. Только я не думаю, что он будет расположен с вами о чем-либо беседовать. Говорят, что епархиальное управление и лично владыка наложили запрет на разглашение этой информации.

– Попробуем. Позвоните ему и предупредите о моем возможном визите, если это, конечно, поможет развязать его язык.

– Хорошо, – смиренно ответила Полина.
– В таком случае на сегодня все, – решительно сказал я и поднялся с кресла, давая понять, что наша беседа может считаться законченной.
Утром следующего дня мне позвонил Скворцов и сообщил, что сегодня с двенадцати до часу дня в квартире Нижегородцева состоится церемония прощания с экстрасенсом.

После этого гроб с его телом должен будет отправиться в Пензу, на родину, где и будет предан земле. Панихиду в Тарасове организует группа его благодарных пациентов. Я подумал, что я вполне могу принадлежать к этой когорте, поскольку благодаря Нижегородцеву у меня теперь отсутствует порча. Кроме того, Скворцов сказал мне, что на церемонию придет Крикунова и обещал меня с ней познакомить.

Я подъехал к дому на Советской в половине первого. Толпа собралась довольно приличная. Кроме обычных в таких случаях сердобольных и просто любопытных соседок-старушек, в изобилии присутствовала и молодежь, в основном женского пола. Я успел только выйти из машины и слегка разглядеть людей в толпе, как меня нашел Скворцов. У него было опухшее лицо и передвигался он крайне неуверенно.

Я кивнул в сторону группы молодых женщин, которые сконцентрировались в кружок возле подъезда, и спросил:

– Виктор, вы знаете кого-нибудь из этой молодежи?

Скворцов пригляделся и ответил:

– Нет. Но, похоже, это пациентки Нижегородцева. Он любил молодых… женщин. – Виктор вздохнул.

Тут от группы отделилась женщина в сером пальто, подошла к нам и, грустно улыбнувшись, сказала Виктору:

– Привет!

Скворцов сперва чуть отпрянул в сторону, как будто увидел перед собой что-то страшное, затем как-то помрачнел и сухо сказал:

– Здравствуй.

– Какой ужас! – воскликнула незнакомка. – Спасибо, что позвонил.

– Да-а, – протянул Скворцов, стараясь не смотреть в глаза женщины.

Я же, напротив, сосредоточил свое внимание на незнакомке. Это была невысокого роста брюнетка с довольно миловидным личиком. То, что женщина является брюнеткой, я обнаружил не сразу, поскольку на голове у нее красовался странный серый вязаный головной убор, по форме напоминавший скорее купальную шапочку. На мой взгляд, эта шапочка делала ее круглое лицо еще более круглым. Однако я почувствовал, что от незнакомки исходит какое-то неповторимое обаяние женственности. Может быть, это было вызвано кокетливой полуулыбкой, может быть, выразительными карими глазами, а возможно, мягкими, кошачьими манерами движения. Так или иначе, она приковала мое внимание.

Заметив, что я довольно бесцеремонно ее рассматриваю, незнакомка кокетливо повела плечом и обратилась к Скворцову, который старательно делал вид, что его очень интересует разговор стоящих рядом старушек:

– Витя, может быть, ты представишь меня своему другу?

Скворцов нехотя оторвал взгляд от старушек и уставился взглядом в асфальт. Женщина дернула его за рукав дубленки. Тогда Виктор поднял глаза и произнес:

– Это Лариса, – указал он рукой в сторону незнакомки, – Крикунова. А это господин Валерий Мареев.

– Очень приятно, – сказал я, склонив голову.

– Мне тоже, – стрельнув карими глазами, сказала Лариса. – Вы были знакомы с Аркадием?

– Я познакомился с ним за день до его смерти, – ответил я. – Так получилось… По профессии я частный детектив и сейчас расследую это ужасное преступление.

Глаза Ларисы расширились от удивления, но через секунду-другую приняли свое первоначальное кокетливо-насмешливое выражение.

– Насколько мне рассказал Виктор, вы были больше, чем он, знакомы с покойным, – с неким акцентом на слове «больше» сказал я. – И я буду вам очень признателен, если вы согласитесь ответить на ряд моих вопросов.

– Ну, я даже не знаю, – замялась Лариса. – Это все так необычно… Частный детектив… И то, что случилось с Аркадием… Но хотя, конечно, я попробую…

– Давайте после панихиды проедем ко мне домой, – предложил я.

Лариса, еще раз кокетливо дернув плечиком, неопределенно, но в то же время утвердительно кивнула.

– Хорошо, – процедила она сквозь зубы.

В это время из подъезда уже вынесли гроб и установили его на табуретках для прощания. Его тут же обступили молодые женщины и старушки. Подошли ближе и мы.

Тут к нам подошла пара: мужчина, которому на вид было лет тридцать пять – сорок, и довольно молодая женщина. Мужчина был худощав и небрит и одет в куртку – «аляску» явно не первой свежести. Женщина также была весьма неброской: вишневая курточка, джинсы, гладкие светлые волосы без намеков на какую-то прическу. Во всем ее облике поражал ничего не выражающий отсутствующий взгляд.

– Здравствуй, Лариса, – сказал мужчина, тяжело вздохнув.

– Привет, Дима, – ответила моя новая знакомая. – Как твое здоровье?

– Ничего, помаленьку. Никогда не думал, что он умрет раньше меня.

Дима кивнул в сторону гроба.

– На все воля божья, – философски заметила подруга Димы.

Перебросившись с Ларисой еще парой ничего не значащих фраз, мужчина со своей спутницей отошел в сторону.

– Кто это? – спросил я у Ларисы.

– Дима Шалин, наш общий друг. Со своей подругой. Тоже лечился у Нижегородцева.

Когда гроб наконец был водружен на катафалк, толпа начала рассасываться. Группа молодых женщин, приложившись к платкам и отдав должное покойному экстрасенсу, начала расходиться.

Я пригласил Ларису в свою машину и попрощался с Виктором. Спустя полчаса я уже открыл дверь своей квартиры и пропустил Ларису внутрь своего жилища. Она с интересом стала осматривать мою прихожую.

– Раздевайтесь, проходите, не стесняйтесь, – произнес я, стараясь придать своему голосу как можно более вежливый и предупредительный оттенок.

Лариса задумчиво расстегнула пальто и застыла в неопределенном ожидании. Секунду-другую я думал, потом наконец понял и, шустро подхватив пальто с ее плеч, повесил его на вешалку.

Крикунова сняла свою псевдокупальную шапочку, обнажив черные волосы. «Что ж, выглядит вполне сексуально», – отметил я, пройдясь оценивающим взглядом по Ларисе, когда она уселась в кресло. Крикунова, видимо, поняла, о чем я думаю, кокетливо усмехнулась и оттянула носок своей изящной ножки, облеченной в дорогие итальянские колготки.

– Ну, – поведя бровью, спросила она, – что же вы хотели у меня узнать?

– Если вы не возражаете, я закурю, – сказал я. – Кстати, можете присоединяться…

Крикунова сморщила носик и с кислой миной произнесла:

– Терпеть не могу дыма!

Не знаю почему, но это на меня подействовало, и я убрал «Соверен» в карман, решив не закуривать.

– Лариса, насколько я знаю, вы довольно близко были знакомы с покойным Нижегородцевым…

– Близко? – откинувшись в кресло и придав глазам удивленное выражение, переспросила Лариса. – Хм, кто это вам сказал?

И, не дожидаясь моего ответа, произнесла:

– Ну, конечно, кто же еще, кроме Скворцова…

– Вы можете обрисовать круг его общения?

– Нет, круг не могу, – уверенно ответила Лариса. – Мы с ним встречались в весьма тесном кругу, если, конечно, можно назвать кругом сообщество двух живых особей, мужского и женского пола.

Карие глаза Крикуновой наполнились насмешливым выражением и, как мне показалось, даже издевкой.

– Значит, вы состояли с ним в любовной связи?

– Ну, секс и любовь – понятия разные, – кокетливо покрутила пальчиком Лариса. – Когда занимаешься сексом, духовное начало отходит на второй план. Мой первый муж даже говорил, что он совсем не думал о любви, когда мы с ним этим занимались… Он просто хотел меня как самец самку. Мне кажется, люди как бы возвращаются к своим корням, туда, откуда они, собственно, произошли. А произошли они, как известно…

Крикунова не закончила фразы, засмеялась и выразительно на меня посмотрела.

– Вы, надо полагать, руководствуетесь принципами своего первого мужа?

– Да. Несколько лет назад я пришла к выводу, что секс – это самое главное в жизни. Причем чем он разнообразнее, тем лучше. Но ведь нельзя любить всех, с кем спишь…

– А спать нужно со всеми подряд?

– Нет, что вы! – Мне показалось, что Крикунова даже возмутилась. – Я, например, не люблю грязных и вонючих мужчин!

Лариса весьма выразительно поморщилась, произнося по слогам последние слова, а я чисто инстинктивно подумал о том, насколько моя рубашка сегодня свежа и давно ли я принимал душ.

– Кроме секса, вас что-нибудь связывало? – ответив ей понимающей улыбкой, спросил я.

Моя собеседница вдруг погрустнела, устремила взгляд куда-то вдаль, нахмурилась и тихо произнесла:

– Дело в том, что у меня болеет ребенок.

– Что с ним?

– До конца не очень ясно. У него болезненно-желтый цвет лица, врачи подозревают гепатит. Аркадий пробовал воздействовать на него своими методами, но не очень успешно…

Я сочувственно покачал головой.

– Неужели так все плохо? – спросил я.

– Не знаю… Я ездила в Самару, провела там неделю, разговаривала с тамошними врачами. Обещали помочь.

Лицо Ларисы стало озабоченным и серьезным.

– Извините, – сказала она после полуминутного молчания. – Задавайте свои вопросы.

– Лариса, меня интересуют те люди, которые в силу тех или иных причин могли испытывать к Нижегородцеву неприязнь, – произнес я.

Лариса задумалась. Она неожиданно подняла ноги на диван, расставила их, после чего придавила свою юбку в пространстве между ними. Эта женщина все больше и больше заинтересовывала меня. Я вспомнил вопрос покойного Нижегородцева: «Когда вы последний раз были с женщиной?» – и подумал, что, наверное, пора последовать совету покойного.

– Что такие люди есть, это несомненно… Но никаких конкретных имен я назвать не могу, – прервала мои эротические фантазии Крикунова.

– То есть при вас Нижегородцев ни с кем не общался?

– Конечно, – рассмеялась Лариса. – Только со мной.

– И с друзьями его вы не знакомы?

– Аркадий предпочитал друзьям новых женщин. Их у него было много.

– В основном его пациентки?

– Скорее всего, да. Я не интересовалась особо на этот счет. Грубо говоря, меня не интересует, с кем еще спят мои любовники. И требую от них такого же отношения к моим слабостям. Человек по сущности своей полигамен, и любые ограничения в этой области не являются конструктивными.

Мне вдруг стало ясно, что я напрасно теряю время с этой женщиной. Ничего интересного, кроме рассуждений об идеологии отношений между мужчиной и женщиной, она мне все равно не сможет сообщить. Оставалась, однако, рекомендация Приятеля, которую я должен попытаться выполнить. И я посмотрел на часы и сделал очень озабоченный вид.

– Черт! Без двадцати три! – сокрушенно произнес я.

– Что такое? – несколько испуганно спросила Крикунова.

– Совсем забыл, сосед уезжает в Москву, поезд через сорок минут, а мне нужно ему кое-что передать. Вы не подождете меня здесь? Я быстро, в пять минут уложусь.

– А что, вы еще не задали все свои вопросы?

– Да, надо еще кое-что прояснить. Извините, ради бога…

– Нет, ничего, – пожала плечами Лариса и оглядела окрестности дивана, где сидела, ища, видимо, чем себя занять в мое отсутствие.

И ее взгляд упал на проигрыватель компакт-дисков, стоявший на тумбочке и сами диски.

– О, у вас есть Патриция Каас! Обожаю ее! – воскликнула она. – Если можно, включите мне и идите!

Я мухой включил «сидюк», засунул диск и подал Ларисе наушники.

– Спасибо! – одарила она меня очаровательной улыбкой.

Я вышел в прихожую, громко хлопнул дверью и закрыл ее. После этого я как можно быстрее залез в карман серого пальто Крикуновой и стал отчаянно шарить. «Господи, какая удача, что она сидит в наушниках и ничего не слышит!» – подумалось мне. Связку ключей я нашел быстро, вынул заранее приготовленный пластилин и последовательно сделал четыре слепка со всех ключей. Затем я засунул связку назад, осторожно открыл дверь ванной и засунул пластилин в шкаф. Проделав все это, я еще раз проветрил свою прихожую открытием и закрытием входной двери и, придав себе вид запыхавшегося от волнения и скакания по лестнице человека, предстал перед Крикуновой.

Увидев ее, я подумал, что мог бы и не соблюдать такие меры предосторожности. Лариса сидела с закрытыми глазами и тихо, но отчетливо подпевала Патриции Каас. Я дождался конца песни и тронул ее за плечо. Она как-то виновато улыбнулась и сняла наушники.

– Ну как, успели?

– Едва-едва, – соврал я и вдруг почувствовал непреодолимую боль в спине.

Боль была настолько неожиданной и сильной, что я вскрикнул. Глаза Ларисы расширились, она совершила какое-то кошачье движение рукой, как бы отстраняясь от меня, и спросила:

– Что с вами?

– Не знаю… Что-то… вступило в спину, – сдавленно произнес я.

Инстинктивно согнувшись, я теперь пытался разогнуться, но мне это не удавалось.

Лариса вдруг оживилась и звонким решительным голосом сказала:

– Попробуйте лечь на живот, я вам сделаю массаж. У меня есть определенный опыт, мой бывший муж постоянно просил меня об этом и оставался доволен.

И, видя мою нерешительность, добавила:

– Давайте, хуже от этого не будет.

Я снял рубашку, покорно улегся на живот и предоставил себя в распоряжение рук Ларисы. «Да, видимо, полеты в кабинете лечебной физкультуры не прошли даром для моего стареющего организма», – печально подумал я.

Как только Лариса провела своими пальцами по моей спине, я почувствовал, что мне уже стало чуточку легче.

– Где у вас болит? – ласковым голосом спросила она. – Вот здесь?

И она нажала прямиком на то место, куда мне, собственно, некоторое время назад и «вступило». Не в силах отвечать, я утвердительно закивал головой.

Лариса сначала мягко, потом все настойчивее и энергичнее стала тереть больное место руками. Я отчетливо понял, что приступ проходит. И одновременно с этим чувством я вдруг явственно ощутил приятное тепло, исходившее от того места на теле Ларисы, которое соприкасалось с моим. В этот момент она начала совершать последовательные движения тазом в такт движений своих рук и зашептала что-то невнятное.

«Господи, уж не… мастурбировать ли она вздумала?» – пронеслась у меня в голове мысль. Словно отвечая мне, она сказала:

– Не напрягайтесь так. Все хорошо, сейчас вам уже лучше, а будет еще лучше, если будете меня слушаться.

И она продолжила массаж, обводя руками уже всю поверхность моей спины и наклоняясь порой к моей голове, щекотя меня своими волосами.

– А вы боитесь щекотки! – весело произнесла она. – Не смущайтесь, мужчине это придает особый шарм… В особенности таким, как вы, одиноким и жаждущим женской ласки.

Я хотел было что-то возразить и уже открыл рот, как он тут же был перекрыт пальчиком Ларисы:

– Не надо говорить ничего. Я и так все понимаю. Без слов.

Я же, в свою очередь, уже понял, что хочу эту женщину… Прав, тысячу раз прав был бедный покойник Аркадий Нижегородцев, утверждая: «Новая женщина – новая энергия». Да и вообще, сколько можно изнурять свою плоть сидением возле бездушного, бесполого, бесстрастного, как византийский евнух, двадцатиодногодюймового монитора Приятеля?! Никогда еще, никогда я не испытывал такого мощного желания послать к чертовой матери свою детективную деятельность, свои неконструктивные в свете входящей в силу весны компьютерные «запои» по ночам! Эх, разве этим нужно заниматься, когда природа пробуждается от зимней спячки и настраивает населяющие Землю живые особи на жизнеутверждающие и жизнеобразующие занятия! Прочь затхлость душных комнат, долой затворничество, надо выйти наконец навстречу весне с открытым забралом, как подобает настоящему мужчине!

Мои неожиданные гормонально-романтические фантазии разгулялись до такой степени, что я не заметил, что Лариса уже слезла с меня, окончив сеанс массажа.

– Ну вот, теперь попробуйте встать… Я уверена, что это у вас получится, – произнесла она.

Я совершил попытку принять вертикальное положение, и действительно, это удалось мне с успехом. Я поймал себя на мысли, что совершить это мне помогла ободряющая улыбка Крикуновой и ее взгляд, который, как мне показалось, задержался на моей волосатой груди.

Когда я надевал рубашку, Лариса спросила:

– Вы еще помните, какой вопрос мне хотели задать?

– Нет, – честно ответил я, – прежде всего я хочу вам сказать огромное спасибо…

– Не стоит, – кокетливо повела она глазками.

– Я являюсь вашим должником. Пойдемте, я приготовлю вам кофе.

В душе я клял себя за те принципы, которых придерживался – не пить за свои деньги. Мне очень захотелось, чтобы, открыв холодильник, я обнаружил бы там бутылку вина для того, чтобы распить ее вместе с Ларисой. А там, глядишь, дело веселее пойдет…

Но, естественно, никакой бутылки вина у меня в холодильнике не было, и пить пришлось всего лишь кофе.

Когда напиток был разлит по чашкам, я решил пойти в атаку.

– Вы не будете против, если, когда мне понадобится уточнить кое-что, я приглашу вас для беседы? – спросил я. – Все-таки я надеюсь, что дело будет продвигаться.

– Мне бы тоже этого очень хотелось, – серьезно сказала Крикунова. – Конечно, вы можете рассчитывать… на мою помощь. Только… – Лариса прервалась на полуслове.

– Что?

– Вот вам телефон, позвоните мне, – она прошла в прихожую и принесла оттуда ручку и бумагу, – встретимся лучше на моей территории.

И улыбнулась, глядя мне прямо в лицо. Мне показалось, что карие глаза уже как-то хищнически смотрят на меня.

– Когда лучше звонить?

– Я бываю по этому телефону вечером в понедельник, среду, пятницу и субботу.

– То есть это не ваша квартира? – уточнил я.

– Ну… Не совсем… Но деловые встречи я предпочитаю проводить там.

Я пожал плечами, внутренне радуясь своей удаче – я заполучил не только ключ, но и телефон искомой квартиры. Значит, Приятелю не составит особого труда установить адрес.

Распрощавшись с Ларисой и галантно поцеловав ей ручку, я тут же прошел к окну. И с тоской наблюдал удаляющуюся фигурку женщины в смешной «купальной» шапочке в лучах мартовского солнца. Постояв минут пять в раздумьях, я со вздохом пошел в комнату Приятеля. Проходя мимо зеркала, я нарочно отвел взгляд, чтобы не разочаровываться. Одновременно я твердо решил, что с завтрашнего дня я буду делать зарядку, может быть, даже отважусь на утренние пробежки вокруг своего дома, вполне возможно, что приму холодный душ… Буду тщательно бриться, пользоваться косметическими средствами, одеваться только в самое свежее и чистое… С такими радужными намерениями в душе я подошел к Приятелю и с воодушевлением, четким голосом сообщил ему резидентно о состоявшемся рандеву с госпожой Крикуновой, после чего спросил о моих дальнейших действиях.

Приятель принял информацию к сведению и попросил тайм-аут в нашем сеансе связи, необходимый ему для установления адреса квартиры Ларисы. Адрес был выдан мне через двадцать минут. Приятель также высказал свои рекомендации. Они заключались в том, что мне нужно было ОСМОТРЕТЬ КВАРТИРУ ТАЙНЫХ СВИДАНИЙ КРИКУНОВОЙ. ПРОВЕСТИ БЕСЕДУ СО СВЯЩЕННИКОМ ПЕТРОМ ЗУБОВЫМ.

Кроме того, Приятель настаивал на более активном исследовании всех людей, которые имели отношение к Нижегородцеву прямо или косвенно с целью выяснения их ПРИВЕРЖЕННОСТИ К РАЗЛИЧНОГО РОДА ИДЕЯМ-ФИКС.
Я оценил предложения Приятеля как реалистичные. В принципе при желании я и сам бы мог до этого додуматься. Однако сегодняшняя встреча с Ларисой несколько парализовала мои мыслительные способности. Как говорится, когда говорят чувства, разум молчит…
Следующее утро началось с сообщения Приятеля о подробностях убийства Нижегородцева. Мой железный друг, основательно поковырявшись в ментовских базах данных, уведомил меня о том, что крест, на котором распяли несчастного экстрасенса, был изготовлен из разборных алюминиевых деталей, общий вес которых составлял двенадцать килограммов. Скорее всего изготовили их на одном из заводов города «самопальным» способом. Действие аппарата смерти инициировалось аккумулятором путем обычного включения в розетку.

Исследование трупа погибшего показало, что смерть наступила от электрошока приблизительно в девять-десять часов вечера. Удар ножом в бок был нанесен уже после приведения в действие электрического креста. Непосредственно перед смертью жертва приняла снотворное, скорее всего, подмешанное в вино.

«Уф-ф!» – только и оставалось произнести мне после ознакомления с этой информацией. Я решил, что должен найти этого урода, который разбрасывает по городу гробики с надписями «LUCIFER» и пугает впечатлительных лейтенантов милиции электрическими крестами. Несмотря на весну и одолевшие меня романтически-сексуальные позывы. Тем более, если верить уважаемым экспертам по нациям и конфессиям, в случае успеха я смогу посетить Царствие Небесное…

Тут зазвонил мой сотовый, и, подняв трубку, я услышал незнакомый голос:

– Валерий Борисович Мареев?

– Да.

– С вами говорит адвокат Виктора Скворцова. Моя фамилия Сердюков. Он просил передать вам, что он арестован и что не пожалеет средств на оплату вашего труда. Речь идет о деле Нижегородцева…

Сердюков сделал паузу, словно желая, чтобы я осознал важность произнесенных им фраз.

– Так вот, Виктора сейчас активно раскручивают на предмет признания в убийстве. Если хотите выяснить все детали, я готов с вами встретиться сегодня.

– Хорошо. Куда мне подъехать?

– В городскую коллегию адвокатов. Знаете, где это?

– Да. Буду через полчаса.

Я положил трубку, наскоро перекусил и поехал на встречу с Сердюковым. Он оказался маленьким субтильным молодым человеком с остреньким носиком и редкими, зачесанными назад волосами. Пожав мне руку, он деловито пригласил меня сесть.

– Вы, видимо, понимаете, что Скворцов не имеет к этому делу никакого отношения. Но… – Сердюков поднял глаза к потолку, – у него оказался очень нехороший сосед. Очень нехороший… Просто говно человек… Представляете, он сам доложил в милицию о том, что Скворцов накануне убийства спустил Нижегородцева с лестницы. На этом основании его и забрали. Мой клиент очень нервничает и желает, чтобы вы как можно активнее занялись расследованием.

– Я уже и так им занимаюсь, – ответил я. – Но пока о каких-то результатах говорить рано.

– Я просто передал пожелания моего клиента. Как, кстати сказать, и вашего. Вы займитесь своим делом, а я своим. Всего хорошего!

Сердюков быстренько встал, снова пожал мне руку и проводил до дверей.

– Если что будет новенького по делу, сообщайте мне, – попросил он на прощание.

Выйдя из здания, где располагалась коллегия адвокатов, я прямиком направил машину к Никольской церкви, где служил священник Петр Зубов.

Встретиться со святым отцом мне удалось только к вечеру. Батюшка прибыл в церковь только во второй половине дня и сразу приступил к обряду крещения. К чести отца Петра Зубова, он не халтурил и совершил обряд по полному чину. Мне пришлось ожидать его где-то с час.

Наконец обретший веру вышел из часовни, где производился обряд. Посмотрев на батюшку и представителя православной паствы, я понял, что они друг друга стоят. Священник представлял собой крупного мужика с окладистой черной бородой, новокрещеный же был румяным коренастым молодым человеком в дубленке. Весь вид его говорил о том, что печать интеллекта, увы, не дотронулась до его чела даже легким поцелуем.

– Не мойся три дня, – услышал я голос Зубова.

– Угу, – ответствовал новокрещеный.

– Да, и вот еще что, – понизил голос священник. – Никого не трахай. Нельзя. Помни, что на тебе теперь сорок дней лежит особая благодать Божья.

Произнося эти фразы, Зубов сурово скосил взгляд в мою сторону. Я скромно стоял у стены и ждал, пока священник закончит свои духовные наставления.

Молодой человек нахмурил лоб, посреди которого возникла одна большая кожная извилина.

– Это что же, сорок дней нельзя это..? – Он криво ухмыльнулся и почесал затылок.

– Нет, – раздраженно сказал Зубов. – Ты не понял! Три дня нельзя, а потом можно. Это благодать сорок дней, а с женщинами можно уже на четвертый…

– А, ну это нормально! – просветлело лицо в дубленке. – Я потерплю! Да мне сейчас, к тому же, и некого…

– Вот здесь ты не прав, – возразил Зубов. – Дьявол, он такой, что тебя постоянно искушать будет. Ты из церкви шасть, а он на тебе – и телку какую-нибудь сразу подсунет. Сколько таких случаев было!

Священник улыбнулся и покачал головой. Молодой человек немного помялся на одном месте и смущенно спросил:

– Батюшка, это… Сколько?

– Что сколько? – сурово спросил Зубов.

– Ну, сколько с меня?

– Это сколько дашь! – развел руками священник, делая такой вид, что его оскорбили до глубины души.

Парень снова засмущался, полез в карман и достал оттуда полтинник. Зубов скептически повертел купюру в руках.

– Ну, уж соточку бы мог накинуть, – с неким упреком посмотрел он на новообращенного христианина.

Тот еще больше засмущался, покраснел и вынул из кармана еще один полтинник.

– Ну вот, теперь нормально, – удовлетворенно произнес Зубов. – Как у людей…

Парень улыбнулся.

– Все понял, что я сказал? – суровым голосом спросил Зубов.

– Угу, – хмыкнул парень.

– Ну, с богом, – перекрестил его Зубов. – Иди.

И тут же повернулся ко мне.

– Так, у вас что, дело какое? – нетерпеливо и раздраженно спросил он.

– Я частный детектив Мареев и хотел бы с вами поговорить о неприятном происшествии, с вами случившемся, – вежливо ответил я.

– У меня мало времени, – сказал он, кивнув мне головой в сторону внутренних помещений церкви.
Он посмотрел на часы, затем стремительно развернулся и пошел в том направлении, в котором кивнул мне головой. Я понял, что таким образом состоялось приглашение к беседе, и последовал за ним.

Дойдя до одной из дверей внутри храма, батюшка собирался зайти внутрь, потом вдруг раздумал и спросил меня:

– Вы курите?

– Да.

– Тогда угостите батюшку сигаретой.

– Пожалуйста, – ответил я и полез за пачкой «Соверена».

– Не здесь, – сказал Зубов, завертев головой по сторонам. – Давайте спустимся в подвал.

И святой отец, энергично шурша рясой, решительной походкой зашагал по коридору. Я, естественно, пошел за ним следом. Зубов свернул налево и спустился по лестнице. Миновав дверь в подвал, мы очутились в комнате, заваленной хламом – досками, старой мебелью, цветочными горшками и многим другим.

Прикрыв за собой дверь, Зубов встал прямо перед ней своим могучим торсом, пропустив меня внутрь помещения.

– Итак, вы частный детектив и желаете расследовать то гадкое происшествие, которое со мной произошло, – начал он, глубоко затянувшись сигаретой.

– Совершенно верно. И дело еще в том, что ваша маленькая неприятность очень похожа на несравненно более трагическое происшествие, случившееся с врачом-экстрасенсом несколько дней назад…

– Врачом-шарлатаном, – тут же поправил меня Зубов.

– Ну, это вопрос мировоззрения, – заметил я. – Важно то, что его распяли на кресте и написали то же самое, что и на вашей двери. Врач уже мертв, и не может сказать о своих возможных подозрениях. Вы же, слава богу, живы, и это сделать можете. Кого вы подозреваете?

– А на кого вы работаете? – задал вопрос в лоб Зубов.

– Скажем так, мне заказали расследование друзья покойного… А о происшествии, случившемся с вами, мне рассказали ваши знакомые журналисты.

Отец Петр понимающе кивнул и, кажется, остался удовлетворенным моими объяснениями. Он еще раз затянулся сигаретой и глубокомысленно начал:

– Вы знаете, у нас сейчас в епархии сложная ситуация. Вам как человеку невоцерковленному трудно будет ее понять.

– Простите, какому человеку?

– Невоцерковленному. Этим термином мы называем тех верующих, которые просто приходят в церковь время от времени, но не осведомленных о внутрицерковных делах. А вообще я вам скажу, – Зубов поковырялся в зубах, – не лезьте в это дело. Дело не в том, что я кого-то подозреваю. От моих подозрений, как говорится, ни холодно ни жарко. Просто бог расставит все по своим местам. Он посылает нам испытания, которые мы обязаны выдержать.

– Вы говорите об испытаниях, не упоминая их сути. Понять действительно сложно, – улыбнулся я.

– Еще сложнее понять, когда настоятелем одного из крупнейших храмов города назначается человек, который доселе не служил ни одной службы и был посвящен в сан накануне назначения, – резко заметил Зубов.

– Это вы о ком?

Зубов нервным движением руки стряхнул пепел с рясы, поморщился, словно только что разом проглотил лимон, и сказал:

– О Ромочке. По-другому, извините уж, назвать его не могу.

– Кто такой Ромочка? – удивленно спросил я.

– Роман Николаевич, – тускло ответил священник. – Фамилии его никто в епархии не знает. Церковный граф Монте-Кристо, его мать!

– Батюшка, вы не могли бы все-таки говорить более ясно, а то я, как вы верно заметили, человек невоцерковленный… – елейным тоном произнес я.

– Секретарь нашего владыки Гермогена, – посмотрев мне в глаза, сказал Зубов.

В этот момент дверь за нами приоткрылась, и на пороге несмело показалась пожилая женщина в платочке. Ее лицо выражало явное желание что-то сказать, но она не решалась, поскольку отец Петр находился к ней спиной, а церковная субординация, видимо, не позволяла разговаривать с иереями в таком положении. Я тронул священника за локоть, и он резко обернулся. Увидев брутальный лик служителя культа, бабуся еще больше занервничала, губы ее задвигались, и она произнесла нечто нечленораздельное.

– Ну… Ну что еще? – прикрикнул на нее Зубов.

– Батюшка, к телефону вас, – наконец проскрипела она.

– Так бы и сказала, етишкина контора! – с яростным вздохом махнул на нее рукой святой отец. – А то стоит, мямлит, мямлит…

И Зубов решительно прошел в дверной проем. Я устремился вслед за ним. По пути Зубов продолжил ворчать по поводу непонятливости и бестолковости старшего поколения, с которым ему приходится иметь дело на работе.

– Стоит, мямлит, х… изо рта вынуть не может…

Последняя мысль его неожиданно развеселила, и он лукаво подмигнул мне. Я, чтобы польстить этому грубому мужлану, напялившему на себя рясу, улыбнулся. Сделав это, я мысленно вздохнул насчет тяжкой доли частного детектива, который ради добывания информации вынужден безропотно сносить всякие сомнительные шуточки.

Надо сказать, что, несмотря на свою атеистическую суть, к православной церкви я отношусь скорее положительно, чем отрицательно. Более того, я даже лично знаком с двумя священниками, которых очень уважаю. Правда, в последнее время их почему-то перевели из областного центра служить в район…

Однако Петр Зубов почему-то вызывал у меня раздражение. Батюшка своей стремительной походкой зашел в комнату и поднял телефонную трубку.

– Да… Здравствуйте, Роман Николаевич, – произнес он неожиданно ласковым и елейным тоном. – Как здоровье ваше, как здоровье владыки?.. Заезжайте… Много не могу. – Зубов скосил взгляд в мою сторону. – Чем бог послал… Понимаю, понимаю… Жду.

Положив трубку, Зубов тут же взорвался и отчаянно стал осенять себя крестным знамением:

– Господи, да за что же наказание такое?! Куда ни кинь – всюду они, прости, господи…

– Что случилось? – спросил я.

Зубов несколько секунд помолчал, подозрительно на меня посматривая, и сказал:

– Едет Ромочка наш, собирать подати, выслуживается… Все храмы обескровил. Мне крышу стелить нечем, а ему нужно в Москву отрапортовать… У нас Покровский собор никак не могут в порядок привести, у властей и спонсоров деньги трясут, а на реконструкцию храма Христа Спасителя – вынь да положь… Как же, стройка всероссийского значения!

Отец Петр разорялся так еще минут пять… К концу его страстного монолога у меня сложилось впечатление, что церковью в нашей богоспасаемой области и городе заправляет фигура совершенно демоническая и служащая верой и правдой диаметрально противоположным силам…

– Спрячьтесь за ширму, – быстро сказал отец Петр, напряженно глядя в окно. – Услышите, сами все поймете.

Я тоже посмотрел в окно и увидел, что в церковном дворе остановилась черная «Волга», из которой вылез толстый мужчина в черной рясе и, бросив что-то на ходу шоферу, направился ко входу в служебное помещение.

– Прячьтесь же скорее! – сказал Зубов и буквально вытолкнул меня за ширму.

Через несколько секунд я услышал шум открываемой двери, тяжелую одышку вошедшего и вслед за этим звуки трех сочных поцелуев, которым позавидовали бы актеры мексиканских мыльных опер.

– Ангел-хранитель!

– Благослови!

Этими приветствиями обменялись приехавший секретарь епархиального управления Роман Николаевич и отец Петр.

– Ох, как я запыхался, извините, пожалуйста, отец Петр! Сегодня такой напряженный день, весь день в хлопотах, ох, боже мой! – манерной скороговоркой произнес гость.

– Сочувствую вам, Роман Николаевич, – ласково ответствовал Зубов с той интонацией, которую я слышал, когда он разговаривал по телефону.

– Как дела у вас?

– Вашими молитвами, Роман Николаевич.

– Вот паскудники-то завелись! Не волнуйтесь, отец Петр, это все несерьезно, это все враги церкви.

– Да я особо и не расстраиваюсь… Из-за каких-то педерастов-маньяков, прости, господи, еще нервы себе трепать! – патетически воскликнул Зубов.

В разговоре образовалась пауза, которая была заполнена громким сморканием Романа Николаевича. Прочистив нос, он продолжил.

– Отец Петр, – тон вошедшего стал более серьезным, а дыхание успокоилось. – Господь приказывает нам возвеличить храм Его в столице нашей. Помочь надо делу великому…

Снова воцарилась пауза, в течение которой за ширмой происходили какие-то напряженные движения.

– Да нет здесь никого, Роман Николаевич! – сказал Зубов.

– Угу, – удовлетворенно сказал секретарь епархии. – А то показалось что-то… С вас пять тысяч.

– Побойтесь бога, Роман Николаевич! – В интонации Зубова проскользнули заискивающие и в то же время протестующие нотки.

– Отец Петр, с Троицкого и Покровского беру по десять. У вас третий храм в городе, я знаю вашу бухгалтерию…

– Больше трех не могу, – решительно сказал Зубов.

– Хорошо, сегодня три. К концу недели еще две. Владыка сказал, что надо постараться.

– Владыка не хуже моего знает, что в моем храме много проблем. Сами ведь по миру ходим.

– В России, отец Петр, от тюрьмы и сумы не зарекайся! – воскликнул Роман Николаевич и после некоторой паузы добавил: – Владыка очень недоволен произошедшим у вас, очень недоволен. Можно сказать, разгневан. Вы действительно не знаете, кто это сделал?

– Это все дело рук нечистого, – твердо сказал Зубов.

– Верно, верно, – тут же подхватил его интонацию собеседник. – Но все же осквернили именно вашу квартиру! Не можем же мы допустить, чтобы такое происходило с уважаемыми иереями в городе! Такое безобразие!

Роман Николаевич снова, как и в момент своего появления, заговорил захлебывающейся, манерной скороговоркой.

– Отец Петр, я разговаривал с владыкой о вашем радении за восстановление храмов епархии. И он согласился, что не использовать вашу кипучую энергию во благо будет просто преступлением. Вы знаете, что нам недавно передали храм в Ивановке. При Советской власти там была конюшня. Я был там на прошлой неделе – такая мерзость запустения! – Роман Николаевич зацокал языком. – Все засрано и зассано, прости, господи! И кому как не вам преобразить эту мерзость в благолепный храм, куда потянутся прихожане!

Секретарь епархиального управления замолчал, ожидая, видимо, реакции собеседника. Тот же, в свою очередь, скорее всего, не ожидал подобного развития событий в разговоре и не нашелся что ответить.

– Я понимаю, что не все сразу, – продолжил Роман Николаевич. – Приезжайте завтра на обед к нам, обговорим этот вопрос. И подумайте насчет двух тысяч до конца недели…

Зубов вздохнул, и за ширмой раздались металлические звуки открываемого сейфа, которые затем сменил шелест купюр.

– Ах, отец Петр, все правильно! – с придыханием сказал секретарь. – Великому делу служим…

За ширмой снова раздались звуки троекратного поцелуя.

– Ангел-хранитель!

– Благослови, господи!..

Когда дверь за Романом Николаевичем закрылась, священник Петр Зубов снова обрел могучий крепкий бас.

– Кому служим! – бросил он, глядя в окно и слушая, как скрипнул снег под колесами отъезжающей черной «тридцать первой».

Я вышел из-за ширмы и спросил:

– Это и есть граф Ромочка?

– Да. Собственной персоной, – ответил Зубов. – Это чудо приехало к нам вместе с новым владыкой Гермогеном, он возглавляет епархию недавно, года еще нет. Раньше был настоятелем собора в курортном городе, и вот теперь прислан нам сюда… во испытание. А этого, – он кивнул в сторону исчезнувшего за углом здания автомобиля, – владыка привез с собой.

– Я так понял, что вас хотят послать служить в деревню? – спросил я, чтобы сменить тему.

– Да, хотят воспользоваться тем, что со мной произошло, чтобы отправить в такие е. ня, где и яйца-то на Пасху не выпросишь! – гневно заявил Зубов. – А сюда он уже подобрал кандидатуру из бывших семинаристов, ихнего пошиба… Прости, господи!

И Зубов снова истово закрестился, глядя в угол на икону.

– Правильно сказано в Писании, что многие будут приходить под именем Моим, правильно! – яростно сказал святой отец. – А вы не верьте!

Последнюю фразу он почти кричал.

– А я и не верю! – слегка насмешливо заявил я.

Меня начал раздражать этот громила в рясе, заискивающий перед церковным начальством и смелый на высказывания перед деревянными образами.

– Надо же, месть за невинное дитя! – не слыша меня, продолжал буйствовать настоятель. – Чего выдумал…

– Отец Петр, вы же говорили, что у вас мало времени, – снова попытался я его остановить. – А вы мне так ничего и не сказали.

– Что?.. Ах, да! Ничего вам не могу сказать, ничего не знаю. И к тому же ко мне сейчас должны прийти.

Зубов открыл дверь своей комнаты и вышел в церковное помещение. По всей видимости, таким образом мне давали понять, что разговор окончен.

Можно было констатировать, что моя беседа со священником была если не бесполезной, то по крайней мере малоплодотворной. К тому же я потерял много времени, и на улице уже смеркалось.

Я вслед за Зубовым прошел по церковному залу и завернул за угол, в коридор, который вел к выходу из церкви. И как только я оказался в этом коридоре, застыл как вкопанный. Прямо на меня шла и улыбалась какой-то виноватой улыбкой Лариса Крикунова. Я почувствовал, что мои губы расползаются в ответной улыбке и начал уже подыскивать подходящие слова для начала беседы. И тут же стал переиначивать свои планы: наверное, для начала ее надо куда-нибудь пригласить, например, выпить чашечку кофе в «Деликатесах» на проспекте, а потом война покажет…

Однако фронт показал совсем другое. Лариса улыбалась… не мне.

– Здравствуй, грешница! – пробасил Петр Зубов, раздвигая руки двумя большими черными крыльями навстречу Крикуновой.

– Здравствуйте, батюшка! – кокетливо стрельнув глазами, сказала Лариса.

Меня она, казалось, совсем не замечала. И только в уголках ее глаз я прочитал некий интерес по поводу моего присутствия в этот момент в этом месте. Мне же надо было срочно решать, что же делать. Стоять позади разговаривающей пары и слушать, о чем они говорят, было, по крайней мере, странно. И я, кивнув Ларисе, пошел к выходу. Зубов, находившийся ко мне спиной, не обратил внимания на чуть заметный ответный кивок Ларисы и стал о чем-то ее настойчиво расспрашивать.

Выйдя на улицу, я вынул из кармана сигареты и закурил, смешивая аромат «Соверена» с влажным, еще холодным, но уже дышащим оптимизмом весенним воздухом. Постояв так с минуту, я открыл дверь своих «Жигулей» и сел внутрь.

Я с грустью думал о том, что снова пришла весна, и снова бедный частный сыщик Мареев встречает ее в одиночестве. И мной овладело чувство безысходности, беззащитности перед надвигающейся старостью, бренностью любых усилий в насыщении своего жизненного пути вещами, которые приносят отраду лишь уму, а не душе. Я вспомнил движения пальцев Ларисы по моей спине, вспомнил ее маленькую изящную ножку в итальянских колготках, я с тихой грустью посмотрел вдаль, в ветровое стекло, и вдруг все романтические мысли покинули мою голову.

Более того, я почувствовал, что на ней зашевелились от ужаса волосы.

В огнях от фар проезжающей машины я снова увидел гроб. Он был приклеен к ветровому стеклу в том же самом месте, как и в первый раз. И на нем также были написаны какие-то буквы. «Наверняка, LUCIFER», – устало подумал я. Ужас сменился безразличием и смертельной усталостью.

Из состояния прострации меня вывел щелчок открываемой дистанционным управлением двери соседней «девятки». К ней приближались отец Петр Зубов и Лариса Крикунова. Священник поправил зеркала, залез в салон, покопался там с минуту, вынул какой-то сверток и пошел обратно в церковь. Лариса же осталась сидеть на пассажирском месте, явно ожидая возвращения Зубова.

Сам не знаю почему, но гроб на моем ветровом стекле уже не казался мне важным и знаменательным событием. Все свое внимание я сосредоточил на смешной серенькой шапочке Ларисы. Эта шапочка была единственным, что я мог наблюдать на ней в тот момент. Мне казалось, что она заметила меня за рулем моей машины и сейчас сверлит меня взглядом через зеркало заднего обзора.

Внезапно мне пришло решение. Очнувшись от оцепенения, я дал задний ход и резко вырулил на проезжую часть, на большой скорости миновав «девятку» отца Петра. Я поехал в сторону железнодорожного вокзала, туда, где на тихой улочке располагалась квартира тайных свиданий Ларисы. Я спешил. Времени, по всей видимости, было мало.

Припарковав свою машину в соседнем дворе, я с остервенением снял муляж гробика со стекла и засунул его в бардачок. Как и ожидалось, он был украшен одним из многочисленных имен Сатаны. Я прошел в подъезд хрущевской пятиэтажки и быстро зашел внутрь. Вынув из кармана сделанный сегодня по моему срочному заказу ключ, открыл дверь искомой квартиры.

Сняв ботинки и взяв их в одну руку, другой рукой посветил себе зажигалкой и, как мог, осмотрел помещение. Современная мебель, домашний кинотеатр, широкая двуспальная кровать… Я лишь успел остановить на ней свой взгляд, как мой слух уловил шум в тамбуре трехквартирной секции за дверью. Я быстро принял решение, бросил свои ботинки под кровать и шустро полез вслед за ними.

– Заходите, батюшка, чувствуйте себя, как дома, – послышался звонкий смешливый голосок Ларисы, сопровождаемый звуками открываемой двери.

– Зайду, зайду, ты не сомневайся, – отвечал ей бас Зубова, который слышался уже явственно и мощно. – Образок-то есть у тебя, на который покреститься можно?

– А как же!

Прямо перед моими глазами возникла полоска света. Лариса и Зубов, раздевшись, прошли в комнату.

– Что ж, пои меня чаем, грешница! – весело сказал священник, скрипнув стулом.

– Сейчас поставлю, – с готовностью ответила Лариса и вышла из комнаты.

В течение всего времени, пока Лариса отсутствовала на кухне, я слушал тяжелые вздохи священника Петра Зубова и его невнятное бормотание. К тому же он постоянно ерзал на стуле, отчего комната была все время наполнена скрипом. Можно было сказать, что священник нервничает.

– Чай с травкой, батюшка, – сказал голос Ларисы, которая, по всей видимости, внесла в комнату чашки.

– Оригинальный вкус, – промолвил Зубов, отхлебнув чай.

– Это моя фирменная смесь. Секрет не скажу, даже и не просите.

– И не надо. У меня и так хватает, чем голову забивать. Епархия-то на голове стоит!

В следующие полчаса отец Петр рассказывал своей собеседнице о том, что он опасается репрессий со стороны церковного руководства за нелояльность к владыке. О том, как он, и не только он, а почти все духовенство области ненавидит временщика по имени Роман Николаевич, который руководит епархией от имени владыки. Лариса внимательно слушала Зубова, иногда вставляла сочувственные фразы и множество раз высказывала свое «фи» насчет грубых выражений отца Петра. Перспектива служения отца Петра в дыре с простым русским названием Ивановка была встречена Крикуновой с сожалением. Зубов тут же добавил, что раз в неделю он сможет уделять внимание «своей милой грешнице».

Я же все это время лежал на жестком полу и старался менять положение тела только под аккомпанемент баса священника. Я весь напрягся в ожидании того главного, что должно было произойти после чаепития. Учитывая внезапно обнаружившуюся у меня симпатию к «милой грешнице» Крикуновой, радости особой все это мне доставить не могло. Я и не мог тогда предполагать, во что могут вылиться события, произошедшие в этой квартире тем вечером.

Покончив с чаем, Зубов закурил. Это обстоятельство еще более усилило мое нервозное состояние, так как я в силу своего положения курить не мог. А очень хотелось. Несмотря на то что Лариса, по ее собственным словам, терпеть не могла табачного дыма, ни слова протеста она не произнесла. Это задело меня еще больше.

Пробормотав скороговоркой какую-то молитву, отец Петр противным вальяжным тоном сказал:

– Ну, иди сюда, грешница, иди…

Я явственно услышал, как участилось его дыхание.

– Где же ты?..

Послышались звуки расстегиваемой молнии и сдавленный стон Ларисы.

– Не надо так торопиться, – наконец произнесла она. – Откуда такое нетерпение?

– Как откуда? – в тоне Зубова послышалось искреннее удивление. – Говорил же тебе, что служить богу в этой стране никаких нервов не хватит!

– А ты успокойся! – игриво сказала Лариса. – Не люблю нервных и злых!

– Любишь… – возразил Зубов, громко сопя. – Еще как любишь… Сейчас тебе докажу, что любишь…

И с этими словами у меня над головой раздался звук, свидетельствовавший о том, что процесс доказательства поставленной перед священником задачи начался.

– Давай договоримся, что ты не будешь меня жалеть, – проговорила Лариса в перерывах между звуками смачных поцелуев.

– Не буду! – почти звериным, львиным рыком заявил Зубов.

Где-то минуты две на кровати надо мной происходили мало понятная мне возня и сопение. Поскольку возможности наблюдать видеоряд я был лишен, мне пришлось только домысливать происходящее. Скорее всего происходила прелюдия перед исполнением главного произведения вечера.

Наконец возня приобрела вполне осмысленный и целенаправленный характер четких ритмичных движений. Раскачивание кровати сопровождалось громкими вздохами и стонами Ларисы в такт тигриному сопению служителя культа. Сила движений нарастала по амплитуде, а сами движения становились все более ритмичными. У меня перед глазами ни с того ни с сего возник норвежский лыжник, мощно и размашисто идущий по олимпийской лыжне классическим ходом. Активность Зубова в покорении лыжни подстегивали восклицания Ларисы: «Петька… Петенька… Еще немного, еще немножечко… Господи, какое чудо!»

Порыв сладострастия со стороны партнерши нарастал, но партнер, похоже, уже финишировал раньше финишной отметки. Амплитуда движений спала, и по учащенному дыханию Зубова я понял, что таинство соития было им завершено.

– Ай-яй-яй! – послышался тонкий голосок Ларисы. – Предупреждать надо!

Сквозь щелку покрывала я увидел босые ножки Крикуновой, которые стали удаляться в направлении ванной. Зубов же, лежа в изнеможении на кровати, тяжело дышал.

– Грешница! Грешница! – яростно шептал он, не в силах успокоиться.

Спустя несколько минут Лариса вернулась, взобралась на кровать и сказала:

– На, возьми, это должно придать тебе силы.

– Что это?

– Мой фирменный чай с добавлением коньяка. Усиливает продолжительность… То, что продают в «Интиме» под маркой македонского, не идет ни в какое сравнение.

Зубов стал жадно пить влагу большими глотками.

– Ты же обещал, что это будет не последний раз! – с ноткой обиды сказала Лариса.

– Сейчас, сейчас, дай отдышаться…

– Ничего, ничего, – успокоила его Лариса. – Ляг, полежи, успокойся, а потом продолжим…

– Да, надо полежать, – с досадой согласился священник.

Я подумал, что Зубов обладает большим самомнением и иной роли, кроме доминирования в окружающем его социуме, выполнять не желает. Исключением, видимо, является лишь церковное начальство, перед которым он меняет модель своего поведения на сто восемьдесят градусов. Вот и сейчас, оказавшись хоть на какую-то малость несостоятельным, он, видимо, переживал ситуацию нешуточным образом.

– Аркадий как-то говорил мне, что для регенерации энергии необходимо стать внутри пустой цистерной, – нарушила молчание Лариса. – Природа не терпит пустоты, и наполнит ее энергией.

– Шарлатан твой Аркашка… Сатане служил… – хрипло ответил Зубов.

– Нельзя так о покойном, – серьезным тоном сказала Лариса.

– Прости, господи! – отозвался священник.

– Тебе, кстати, не кажется странным, что обстоятельства его смерти и происшествие около твоей квартиры схожи по почерку?

– Ну и что! Я господу служу, а он сатане… служил. Сколько раз тебе говорил, чтобы ты не водила к нему своего Дениску. Не будет толку, только вред причинишь ребенку. Кстати, мандарины для него я купил, в багажнике лежат…

– Спасибо, батюшка, за заботу.

– Ты молись чаще за здравие сына своего, Господь пожалеет его.

– Дай-то бог… Но у меня из головы не идет мысль о том, кто это мог сделать.

– Мало ли у нас ненормальных?! Пускай в этом детективы разбираются. Сегодня, кстати, приходил ко мне один, все выпытывал… Некто Мареев, смешной такой, на клоуна похожий…

Я, находясь под кроватью, побагровел от возмущения. «Да тебе самому гири надо идти на арену кидать, а не заблудшие души наставлять на путь истинный, Казанова в рясе!» – захотелось крикнуть мне.

– Нет, он милый, – вступилась за меня Лариса, и слова ее пролились на мою душу божественным елеем. – Я с ним тоже познакомилась, немного раньше тебя.

– Кто милый? – возмутился Зубов. – Он милый?.. Ты познакомилась?.. Ну, смотри, грешница, запоешь ты сейчас у меня…

– Милый… – яростно повторял Зубов. – Милый…

На кровати снова началась возня, которая спустя некоторое время медленно, но верно перешла в не столь размашистую, как раньше, но все же ритмичную лыжную прогулку. Я уже вполне свыкся с мыслью, что прямо надо мной пользуют ту женщину, которая два дня подряд занимает мои мысли. Я чувствовал, что у Зубова происходит какой-то душевный разлад, дискомфорт, который он отчаянно пытается подавить. В данном случае, используя в качестве компенсации обладание покорным женским телом. И мне стало жалко этого, видимо, в душе весьма закомплексованного человека. Я и не представлял себе, какую актуальность будет иметь мое чувство несколькими минутами спустя…

Движения на кровати вдруг затихли, и послышался сдавленный мужской стон.

– Что?.. Что такое?.. Петя… Батюшка… – глухо прозвучал голос Ларисы.

– Что-то не то… – заплетающимся языком произнес Зубов. – Прихватило чего-то…

На кровати снова послышалась возня, сопровождавшаяся яростным сопением отца Петра.

– Да что с тобой такое? – обеспокоенно спросила Лариса.

– Ничего, – прорычал Зубов и вдруг закричал как резаный.

– Господи, да что ж это такое?! – плачущим голосом спросила Лариса.

– Сер-дце, – сдавленно прохрипел Зубов.

Крик Зубова, прозвучавший как из преисподней, и последовавший за этим комментарий подвигли меня на еще одно неожиданное в этот вечер решение. Я откинул полог кровати и вылез на свет божий, щурясь и закрываясь рукой от света.

– А-а-а! – заорала Лариса, увидев меня.

Я, не обращая на нее внимания, уставился на отца Петра. Его физиономия была искажена болезненной гримасой, а глаза закрыты.

Я взобрался на ноги и, не реагируя на испуганный и изумленный вид Ларисы, стал пытаться делать отцу Петру искусственное дыхание.

– «Скорую» вызывайте, и побыстрее, – как бы между делом сказал я.

Я даже сам удивился, насколько спокойно и уверенно я произнес эти слова. Лариса тут же бросилась к телефону исполнять мое приказание.

Через некоторое время священник открыл глаза и непонимающе на меня уставился.

– Это я, смешной такой, Мареев, – сказал я. – Лежите смирно до прибытия «Скорой».

Отец Петр сделал глазами жест, похожий на повиновение.

«Скорая» прибыла стандартно, примерно через двадцать минут после звонка. В течение всего этого времени Лариса в ужасе сидела в кресле, накинув на себя покрывало и прижавшись коленками к груди. Я короткими четкими фразами объяснил свое появление в ее квартире, и мне показалось, что она восприняла это как само собой разумеющееся. Отец Петр неподвижно лежал на кровати и тяжело дышал.

Прибывшие врачи подозрительно оглядели нашу импровизированную троицу: Ларису, одетую к тому времени в банный халат, голого отца Петра и меня, одетого по всей форме в верхнюю одежду. Старший кардиолог скептически покривил губы, быстро сделал необходимые операции типа снятия кардиограммы и коротко заявил:

– Н-да… Инфаркт. Срочно в машину.

И пронзительным взглядом укоризненно посмотрел на Ларису. Та смутилась и отвела взгляд.

Мы со старшим врачом накинули на отца Петра покрывало, а потом, кряхтя от натуги, переложили тушу сексуального героя на носилки.

В прихожей я поинтересовался насчет перспектив святого отца на этом свете. Врач, который, судя по его состоянию, находился в процессе борьбы с похмельным синдромом, воздел глаза к потолку, цокнул языком, посмотрел на могучую бороду священника и сказал:

– Вопрос сложный, неоднозначный… Но вряд ли такой лось просто так поднимет лапы кверху.

Я согласился с этой мудрой мыслью, когда поднял носилки, которые прогнулись под тяжестью отца Петра.

Вернувшись в квартиру, где Лариса по-прежнему находилась в состоянии некоего оцепенения, я наконец получил возможность ее нормально осмотреть при электрическом свете.

Ничего интересного, однако, я не обнаружил. Обычный интерьер съемной квартиры – минимум мебели, аппаратура, полочка для книг, среди которых преобладали любовно-эротические романы и книги по технике секса.

– Ты в больницу поедешь? – спросил я Ларису, переходя на «ты».

– Нет, – ответила она, стуча зубами, не в силах справиться с охватившей ее дрожью. – Позвони лучше его жене, скажи, что случилось недоброе.

И назвала мне номер телефона. Я позвонил и как мог более четко и внятно обрисовал случившееся. Ответив как мог уклончиво на уточняющие вопросы, я распрощался.

– Я хочу домой, – сказала Лариса. – У тебя есть машина?

– Да. Сейчас отвезу. Одевайся.

Крикунова, не переставая дрожать, оделась и вышла из квартиры. Всю дорогу в машине она молчала, находясь по-прежнему под впечатлением происшедшего.

Довезя Ларису до ее подъезда и распрощавшись с ней, я снова завел мотор своей «ноль-первой» и поехал домой, успокаивая себя мыслью, что, несмотря на бурные события сегодняшнего дня, в расследуемом мной деле не случилась еще одна смерть.

Я вернулся домой совершенно разбитым и тут же повалился спать. На общение с Приятелем не оставалось ни физических, ни моральных сил.

Спал я, однако, тревожно. Перед моими глазами снова возникли мириады гробиков с дьявольскими надписями. Их везли на маленьких игрушечных повозках по грязному мартовскому снегу куда-то очень далеко. Внимательно приглядевшись к извозчикам, которые погоняли маленьких лошадок, я понял, что они представляют собой одно и то же лицо. Кокетливо и в то же время виновато улыбаясь, на меня смотрели тысячи карих глаз Ларисы Крикуновой…

Проснулся я от звонка по телефону. Машинально бросив взгляд на часы, отметил, что время уже девять.

– Алле. Мареев.

– Он умер, – тихо прошептал женский голос на том конце провода.

– Кто умер? – не совсем отойдя от сна, спросил я.

– Сегодня утром, в Первой Советской, в реанимации… Умер отец Петр, – выдавила из себя слова Лариса и заплакала.

Эта информация окончательно вернула меня в реальный мир. Подумав несколько секунд, я спросил:

– Ты где?

– Здесь, в больнице.

– За тобой приехать?

– Да… Если можно.

Наскоро проглотив бутерброд с кофе, я выбежал во двор, завел свою «ноль-первую» и поехал в больницу. Погода выдалась мерзопакостнейшая – шел мокрый снег, смешивающийся с дождем.

Лариса стояла в своем сером пальто и шапочке под навесом кардиологического отделения. Как только она увидела мои «Жигули», она бросилась к машине, открыла дверцу и в изнеможении бросилась на сиденье рядом со мной. Она была не в силах что-либо произнести и просто тупо уставилась в переднее стекло.

– Каков диагноз врачей? – спросил я.

– Инфаркт миокарда. Говорят, обычно такое бывает после нервного и одновременно физического перенапряжения.

Лариса сделала паузу, посмотрела на меня каким-то умоляющим взглядом и сказала:

– Но я ведь не виновата, правда?

– Конечно. Ты ведь не совершала ничего противоречащего Уголовному кодексу…

– Ты представляешь, он умер на той же койке, что и Ленка Скворцова…

Я неопределенно повел бровями.

– Хоть она и ненавидела меня, но все-таки когда-то мы были подругами.

Лариса закрыла лицо руками и разрыдалась.

Довезя Крикунову до здания фирмы, где она работала оператором ПК, я тут же поехал домой к Приятелю. Мой железный друг без видимого интереса выслушал информацию относительно последних событий, подумал слегка и бесстрастно выдал достаточно банальное резюме:

ПРОВЕСТИ МОНИТОРИНГ СИТУАЦИИ В ТАРАСОВСКОЙ ЕПАРХИИ. ПРОДОЛЖИТЬ РАЗРАБОТКУ ИДЕФИКС У ЛИЦ, ПРЯМО ИЛИ КОСВЕННО ПРИЧАСТНЫХ К ДЕЛУ.

Удивила меня трехгигагерцевая умница последним советом. Мне надлежало подарить ДВА КИЛОГРАММА МАНДАРИНОВ СЫНУ ЛАРИСЫ КРИКУНОВОЙ.

Честно говоря, от развернувшихся событий у меня самого «ехала крыша». Однако подобные рекомендации свидетельствовали о том, что я не одинок в подобных «заездах». Успокаивало лишь то, что этот пункт стоял третьим в списке приоритетов.

Подкрепив себя крепким кофе, я преисполнился рабочим настроением и решил посвятить себя выполнению рекомендаций Приятеля.

Проходя мимо своего почтового ящика, машинально заглянул туда и обнаружил внутри листок бумаги. Привыкнув за последние дни к странным предупреждениям в виде гробиков на моей машине, я сжал зубы и рывком открыл ящик, ожидая увидеть опять что-нибудь мефистообразное. Однако душа моя просветлела, увидев на листке бумаги православный крест. Он был выполнен в виде золотистого оттиска в верхней части листка.

Ниже я прочел текст следующего содержания:

«Уважаемый господин Мареев! Прошу о встрече сегодня в пять часов дня у вас дома. У меня есть для вас дело, которое вас может заинтересовать со всех точек зрения. Дело срочное и не терпит отлагательств. Заходил к вам вчера вечером, но не застал вас дома. Полежаев А.В.».

Фамилия Полежаев мне ни о чем не говорила. Однако, судя по кресту на листке бумаги, этот неизвестный господин каким-то боком связан с церковью. Большего я своим логическим умом из этой ситуации вытянуть не мог, поэтому не стал дальше напрягать свои мозги и вышел во двор. Уже заводя свою машину, я подумал, что на три часа у меня сегодня все равно ничего не запланировано, и решил быть в это время дома.

В одиннадцать утра я подъехал к проектному институту, в стенах которого Тарасовский информационный центр арендовал помещение.

Открыв дверь, я очутился в просторной комнате. На трех столах располагались компьютеры, за которыми сидели и работали люди. Мне сразу бросился в глаза очень высокий худощавый молодой человек в очках, который, упершись кулаком в бок, методично расхаживал по комнате и курил. Он был похож на циркуль, который аккуратно мерил шаги по бумаге. Кроме того, мое внимание привлекла пикантная брюнетка, которая деловито сидела за компьютером и активно топтала «клаву».

Увидев меня, Циркуль развернулся в мою сторону и манерно спросил поверх очков:

– Вы что-то хотели?

Я слегка поклонился и сказал:

– Мне нужны Полина Каменец или Борис Нырялов.

– Полина пока еще не подошла, – вежливо ответил мне молодой человек. – А Бориса вы можете видеть в той маленькой комнате.

Он указал на дверь в глубине большой комнаты. Я поблагодарил его и прошел в указанном направлении.

Открыв дверь, я увидел два компьютера, за которыми сидели две девушки спиной ко мне. У окна стоял стол, за которым сидел Борис Нырялов и, сосредоточенно о чем-то думая, грыз карандаш.

– Доброго утра, – сказал он мне, поднимаясь из-за стола и протягивая тонкую руку.

– Взаимно, – ответил я. – Только оно не слишком доброе. Сегодня утром в больнице от инфаркта скончался настоятель Никольской церкви отец Петр Зубов.

Челюсть Бориса Нырялова слегка отвисла, с полминуты он стоял в неподвижности, переваривая информацию. Затем он перекрестился и произнес:

– На все воля божья… Хотя я склонен думать, что это как-то связано с нашим делом.

– Не знаю, – честно ответил я. – Но пока мне нужна от вас консультация относительно состояния внутрицерковных дел в нашей епархии.

– Я в вашем распоряжении. Могу хоть сейчас.

– Если не возражаете, я хотел бы провести беседу тет-а-тет.

– Да, конечно, пойдемте постоим, покурим.

Мы вышли из комнаты и, пройдя мимо циркулирующего на длинных ногах молодого человека, вышли в предбанник, который служил одновременно курилкой.

– Это наш директор, Ян Малявский, – объяснил мне Нырялов, видя, что я задержал на молодом человеке взгляд.

– Он у вас постоянно так циркулирует? – спросил я.

– Нет, только когда выпускаем сводку информации, два раза в неделю. Всегда нервничает… Ну, да ладно. – Нырялов вздохнул. – Что касается ситуации в епархии, то она весьма сложная. Прежний владыка, окормлявший епархию в течение двадцати пяти лет, умер в декабре позапрошлого года. Патриархия долго думала, кого рукоположить в сан архиепископа. Думала, думала и, наконец, надумала… Скромный настоятель из южного курортного города, который по своему уровню никак не тянет на руководство такой большой епархией, как наша. И было бы все не так уж и плохо, но вместе с владыкой прибывает в наш город некто Роман Николаевич. Откуда он появился, никто не знает, насчет фамилии его не в курсе. Так или иначе, человек, который не имеет сана, фактически управляет епархией в роли серого кардинала.

– Но почему он сумел этого добиться?

Нырялов поморщился, затушил бычок и сказал:

– Говорят разное…

Я удивленно поднял брови:

– И что же успел натворить в епархии этот Роман Николаевич? Это его, как я понимаю, вы назвали авантюристом…

– Во-первых, поснимал всех настоятелей в городе и поставил на их место преданных ему людей. В людях он разбирается хорошо и успел за полгода отобрать угодных себе лизоблюдов. Во-вторых, сумел поссориться с властями до такой степени, что губернатор в Москве лоббировал вопрос о замене Гермогена через какие-то политические и околорелигиозные круги. В-третьих, ободрал как липки все храмы для сбора взносов на реконструкцию храма Христа Спасителя. Из Патриархии разнарядку прислали, сколько с кого надо взять, так он решил перевыполнить план на сто процентов.

– И еще?

Нырялов помедлил.

– Как говорится, есть мнение… Монахини из скита в разговоре со мной утверждали, что в Романе Николаевиче есть что-то от нечистого. Они путем каких-то своих интуитивных заключений пришли к этому выводу. А в епархиальном управлении прислуживающие старушки говорили, что Ромочка куда-то постоянно отъезжает по ночам. Куда – никто не знает.

Нырялов немного подумал и, понизив голос, доверительно сказал:

– Я не исключаю возможности, что в тех событиях, которые начались с заявления таинственных сатанистов о готовящихся ритуальных преступлениях, замешаны мистические силы. Кто они, каковы их цели, абсолютно непонятно. Смерть Зубова, в частности, наверняка их рук дело.

– Я же сказал вам, что не верю во всю эту чушь. Зубов умер своей смертью… Я пока не видел заключения врачей, но, думаю, у человека просто не выдержало сердце.

– Не выдержало сердце… – протянул Нырялов. – Но дело в том и заключается, что когда события происходят под воздействием мистических сил, никакой Уголовный кодекс неприменим в силу отсутствия явных улик. У вас, кстати, нет ничего новенького по делу Нижегородцева?

– Нет, – признался я. – Но каким образом, по-вашему, могут быть связаны эти две смерти?

– Не знаю. На первый взгляд ничем. Однако сердцем чувствую, что это так…

– Покойный Зубов был одним из главных оппонентов серому кардиналу в епархии?

– Все они оппоненты на словах, – вздохнул Нырялов. – Когда дело доходит до своих постов, все становятся шелковыми. В конце концов, все решается в Москве, в Патриархии, а повлиять на церковную власть здесь, на месте, – гиблое дело.

– Ну, а сам владыка, что он за человек?

– Скромный тихий человек, очень любящий читать и проводить время в одиночестве. В общем-то не от мира сего. Абсолютно безобиден в силу того, что обижает всех Ромочка, а он как бы и ни при чем… Если хотите знать мое мнение, то я вам скажу, что долго он здесь не продержится. Типичный временщик, чем-то напоминающий Константина Устиновича Черненко.

– Кто же сыграет, по-вашему, роль Горбачева? – улыбнувшись, спросил я.

– В Москве подберут кандидатуру, а когда надо будет – этого уберут, тем или иным способом.

– Что вы имеете в виду?

Нырялов не успел ответить на мой вопрос, так как в предбанник заглянул Малявский и, глядя на своего подчиненного поверх очков, сказал:

– Борис, нам не хватает для пакета двух информаций. У тебя, может быть, есть что-нибудь?

Нырялов нахмурился, потом неожиданно просветлел, хлопнул себя по лбу и произнес:

– Конечно, есть! Настоятель церкви умер!

Малявский поднял брови, сделал изумленный вид и почти закричал:

– Так чего же ты тут стоишь?! Это же надо ставить в топ-ньюс!

Нырялов спохватился и стремительно пошел в комнату.

– Марина, видишь, у нас все нормально, есть еще одна информация, причем такая хорошая, весомая информация! – поведал Малявский симпатичной брюнетке за компьютером.

– Вот и хорошо, – согласилась Марина.

«Да уж, чего хорошего, человек умер», – подумал я. Хотя я понимал, что журналист не может быть не циничным в таких ситуациях. Это просто издержки профессии.

Я посмотрел на часы. Оставалось часа три до того момента, когда с визитом ко мне должен был нагрянуть человек по фамилии Полежаев, у которого, согласно поступившей мне в почтовый ящик записке, есть для меня интересная информация. Все это было несколько странно, но события последних дней вообще не отличались особой логикой, и я перестал их контролировать с позиции разума, плывя по течению. И решил переждать эти три часа в стенах информационного центра…

– Здравствуйте, Полина, рад вас видеть, – приветствовал я зашедшую в маленькую комнатку еще одного эксперта по религиям.

– Здравствуйте, – ответила Полина с улыбкой, скидывая с плеча сумку, в которой я увидел все те же «Введение в дзэн-буддизм» и «Бхагават-Гиту».

«Вот ведь какие бывают «уехавшие» люди! – подумалось мне. – Едут, едут, кто на чем! Кто на сексе, кто на религии, кто на дьявольщине!»

Обуреваемый этими мыслями, я решил задать вопрос, который косвенным образом касался одной из последних рекомендаций Приятеля.

– Скажите, Полина, много ли вы знаете людей, одержимых различного рода идефиксами?

– Ой, вы знаете, по идефиксам у нас специалист Марина Лобанова, – извиняющимся тоном ответила Полина. – Позвать ее?

– Это та брюнетка за компьютером? – спросил я.

Увидев утверждающий кивок Полины, я воскликнул:

– Конечно, зовите!

Спустя полминуты в комнатку вошла Марина и экспансивно произнесла:

– Мне сказали, что у нас в гостях знаменитый детектив Мареев. Ну как можно не помочь ему в расследовании преступления века!

– Рад, что вы с таким пониманием относитесь к моей скромной деятельности, – учтиво ответил я. – Марина, меня интересуют люди, одержимые идефиксами. Пока что вываливайте все, что знаете по этому вопросу, все, что касается ваших знакомых, коллег и друзей. Я потом сам разберусь.

– Таких людей сколько угодно. Возьмите хотя бы наш Тарасовский информационный центр! – помпезно начала Марина. – Сама идея существования этого средства массовой информации является идефиксом для ее бессменного директора Яна Малявского. Это же просто подвиг – сохранить в условиях просвещенного провинциального тоталитаризма независимое агентство новостей! Вы же сами, наверное, знаете, как наш губернатор не любит критику. А мы прошли через многое: через кражу оргтехники, через избиения сотрудников, через безденежье… Правда, от последнего так и не избавились. Словом, маленькая, но гордая птичка…

– Марина, а если о конкретных людях?

– Люди?! – воздела руки к потолку Марина. – Есть и люди. Возьмите, например, руководителя нашей службы информации Светильникова. Наша редакция, пожалуй, единственное место его работы, где он надолго задержался. Дело даже не в том, что он часто менял места работы, а в том, что без судебного процесса он не уходил никогда. Или, например, наши верстальщицы. Что одна, что другая. Даша Корнеева…

В этот момент дверь в комнатку с шумом распахнулась и с еще большим шумом закрылась. Все это сопровождалось осыпанием штукатурки с потолка.

– Коз-з-зел! – прошипела рыжая, невысокого роста молодая женщина, одетая в свитер и черные джинсы.

– Дашенька, что такое? – скорчила гримасу Марина. – Кто тебя обидел? Какой-нибудь очередной поклонник, который не был в курсе, что ты у нас первая феминистка в городе?

– На себя в зеркало бы посмотрел, прежде чем обнимать за талию! Коз-з-зел!

– Вот так вот, – насмешливо констатировала Марина. – Сколько сердец разбивалось об эту глыбу льда! Дашенька, но ведь мужчины – они же не все плохие…

– Хороший мужчина – это мертвый мужчина, – категорично обрубила Даша, усаживаясь за компьютер.

От этих слов у меня екнуло в сердце, и по всему телу пробежала предательская трусливая дрожь. Даша же в подтверждение своих слов с силой нажала на клавишу мышки и направилась, фигурально выражаясь, на свидание с бесполым и мертвым текстовым редактором Пейджмейкером. У него, видимо, в глазах Даши было одно неоспоримое преимущество – никогда и ни при каких обстоятельствах он не позволит себе обнимать ее за талию.

– Но зато, Валерий Борисович, к женщинам у нашей Дашеньки более интересное отношение, – продолжила Марина. – Периодически на нее нападает желание взять подругу на руки и вынести из комнаты в коридор. От этого она испытывает удовлетворение, близкое к сексуальному.

Даша вдруг улыбнулась, еще раз «кликнула» мышкой, резко встала из-за компьютера, подошла к Марине, взяла ее буквально в охапку и понесла из комнаты.

У Марины округлились глаза и приняли картинно-испуганное выражение.

– Если уронишь, ведь убью! – прокричала она, обвивая руками шею подруги.

Но этому не суждено было сбыться. Даша ногой открыла дверь, вынесла Марину в соседнюю комнату и поставила на ноги. После чего невозмутимо, с довольной улыбкой прошла назад и снова заняла свое место за компьютером.

Марина отряхнулась, снова зашла в комнату и подошла ко мне.

– А Лина Кобелева! – кивнула она в сторону флегматичной беловолосой мадам, с отсутствующим выражением лица водящей мышью по коврику. Лицо ее показалось мне знакомым.

– Дело даже не в том, что она абсолютно равнодушно воспринимает все закидоны нашей эмоциональной феминистки Даши. У нее тихое помешательство на двух вещах. Она уже два года читает «Трех мушкетеров» и каждый день смотрит программу «Время». Если она не посмотрит эту программу, у нее на следующий день бывают головные боли.

– Марина, вы ничего не понимаете, – вежливо ответила Кобелева. – «Три мушкетера» – для души, программа «Время» – для ума. Все очень гармонично.

– Не совсем, – возразила Лобанова. – Есть еще тело.

– Что касается тела, то это вопрос интимный, – тихо сказала Лина. – Я предпочитаю решать его вдали от людских глаз.

Марина посмотрела на меня, скептически сложив губы, как бы подтверждая, что случай здесь действительно тяжелый.

Я сочувственно покачал головой. Тарасовский информационный центр оставлял у меня впечатление сумасшедшего дома. С тоской глядя на часы, я отметил, что до времени, на которое неизвестный мне господин Полежаев назначил со мной встречу, осталось около полутора часов. Что ж, развеялся я вполне неплохо – после сегодняшнего мрачного начала дня информация о чужих «загонах» выглядит весьма весело. Я уже начал вспоминать о собственных маленьких идефиксах и пришел к выводу, что самой оригинальной и отличающей меня от других, особенно в этой стране, принципиальной идеологической составляющей служит то, что я никогда не пью на свои деньги. Этот мой принцип всегда вызывал у окружающих широкий спектр чувств: от легкого недоумения до обвинений в скупердяйстве. Может быть, поэтому у меня не так много друзей.

Марина еще долго что-то говорила о приметах, в которые верили ее бабушка с дедушкой, о приколах ее подруг и друзей. Я слушал эту информацию уже вполуха, размышляя одновременно о причудах, которые выкидывает человеческая психика.

А состояние этой субстанции у меня лично в последние дни вызывало определенные опасения. Гробы на моих «Жигулях», электрические кресты, гормональные бури, навеянные весной и подстегнутые массажем, который делала мне Лариса… Словом, полный кошмар. И полное отсутствие четкого направления расследования. Приятель тоже, видимо, находился в некоторых «непонятках» по этому поводу, коли дошел до советов дарить одной из смутно подозреваемых персон два килограмма мандаринов…

Из состояния задумчивости меня вывел знакомый голос, который на протяжении последних нескольких дней преследовал меня как в мыслях, так и наяву.

– Даша, как дела на личном фронте? Линочка, здравствуй, – с ехидцей в голосе произнесла Крикунова, обращаясь к двум верстальщицам.

Ее тон резко контрастировал с тем, которым она говорила сегодня утром, когда мы встретились у больницы. Похоже, нескольких часов ей хватило для того, чтобы возвратить себе обычное жизнерадостное настроение.

– Здравствуйте, – сухо отозвалась Корнеева, посчитав, видимо, информировать Ларису о состоянии ее личных дел делом ненужным и унижающим ее достоинство.

Кобелева никак не отреагировала на приветствие, все теми же меланхоличными движениями продолжая двигать компьютерную мышь.

– Де-вуш-ки! – акцентированно обратилась к ним Крикунова. – Мне от вас срочно нужен дистрибутив Пейджмейкера. У нас он нечаянно «слетел».

– В ящике возьмите сидюк, – не поворачивая головы, равнодушно сказала Корнеева.

– Спа-си-бо, Дашенька, я чувствую, что на личном фронте у тебя без изменений, – со своим обычным кокетством произнесла Лариса и полезла в ящик шкафа.

Она уже было открыла ящик, как заметила меня. Ее взгляд вдруг погрустнел, и она сочувственно мне кивнула, как бы напоминая о том, что нам пришлось пережить вместе волей случая вчера вечером и сегодня утром. Мое появление в стенах Тарасовского информационного центра было воспринято ею как должное. Чего нельзя было сказать обо мне, так как я уже начал думать, что эта женщина ходит за мной как рок.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел человек, взглянув на которого, я понял, откуда я знаю Лину Кобелеву. Это был некто Дима Шалин, тот самый человек, который приходил с ней на панихиду Аркадия Нижегородцева. Неожиданно к нему обернулась Крикунова и одарила его лучезарной улыбкой:

– Димуля, привет.

Шалин ответствовал ей широкой улыбкой.

– Какими судьбами?

– Да вот, зашла за дистрибутивом Пейджмейкера.

– Позвонила бы мне, я по старой памяти тебе и установил бы… – сказал Шалин.

Лариса сделала ему глазки, и Шалин впился в нее неподвижным и, как мне показалось, похотливым взглядом.

Краем глаза я неожиданно отметил, что движения мыши под рукой Лины Кобелевой стали более нервными и напряженными. Она обернулась и обратилась к Шалину:

– Дима, у меня для тебя приятные новости.

Шалин удивленно поднял брови и вопросительно посмотрел на Кобелеву.

Тут в комнату буквально влетел Нырялов и, заикаясь, сказал:

– Гермоген умер. Сердечный приступ. В реанимации Первой Советской.

– Когда? – вырвалось у меня.

– Буквально час назад. Мне только что позвонил знакомый из епархии.

Из соседней комнаты донесся голос Малявского, прозвучавший словно приговор суда:

– Гермогена – в топ-ньюс, Зубова – в основной блок…

Тем временем Нырялов, находившийся в состоянии крайнего возбуждения, подошел ко мне и сказал:

– Валерий Борисович, нам надо поговорить.

Я поднялся, и мы с ним прошли в курилку через комнату, в которой Марина строчила на клавиатуре компьютера сообщение о смерти архиепископа.

– Вы должны найти истину, Валерий Борисович, – категорично заявил Нырялов, когда мы закурили. – Все это уже слишком серьезно.

Я, к тому времени совершенно ошеломленный валом произошедших событий, оказался в состоянии лишь утвердительно кивнуть головой. Поскольку в моей голове все смешалось, мне оставалось только ждать того момента, когда я все изложу Приятелю и отдам дело в его железные руки.

– Мне надо подумать. Информации у меня пока достаточно, – сказал я, гася сигарету и застегивая плащ. – Я поеду домой.

Дома меня ждал неприятный сюрприз. Я соврал Нырялову – я и не собирался думать насчет дальнейшего направления своих действий. Откровенно говоря, дело, в которое меня угораздило вляпаться, мне все меньше и меньше нравилось. И все потому, что я абсолютно не понимал, что на самом деле происходит. С одной стороны – череда таинственных смертей, гробы во сне и наяву, с другой стороны – весна, гормональные бури и страстное желание, которое пробудила во мне Лариса.

Не будучи в состоянии разложить все по полочкам, отделить зерна от плевел, я как всегда рассчитывал на Приятеля. Но он-то и явился автором неприятного сюрприза.

Я активизировал монитор и написал в командной строке: ХОЧУ ПОДБРОСИТЬ ТЕБЕ ИНФОРМАЦИЮ, ожидая увидеть в ответ привычное – ЗВУКОВОЙ АНАЛИЗАТОР ЗАГРУЖЕН РЕЗИДЕНТНО. ГОВОРИТЕ. Однако, к моему удивлению, этого не произошло. Приятель просто выдал мне свои прежние рекомендации без каких-либо комментариев. Причем предложение ПОДАРИТЬ ДВА КИЛОГРАММА МАНДАРИНОВ СЫНУ ЛАРИСЫ КРИКУНОВОЙ вызвало во мне особое раздражение.

Поразмыслив секунду-другую, я как на спусковой крючок нажал последовательно клавиши ctrl, alt и del. «Время прочищать мозги», – констатировал я. Приятель выполнил операцию перезагрузки как обычно и снова обдал меня стандартным маздаевским сигналом загрузки.

Запустив программу, я снова выступил с предложением к господину Атлону подбросить информацию. Однако оно и во втором чтении было забаллотировано – Приятель тупо настаивал на выполнении своих прежних рекомендаций.

Я не сдавался. Однако ни кнопка «reset», ни кнопка «power», увы, не взбодрили моего друга. Я в панике начал стирать директорию за директорией, освобождая место на диске. Я почти на семьдесят процентов освободил директорию GAMES, решительно наступив на горло файлам с порнухой. Результат был все тот же… Выход был один. Я ласково сказал Приятелю: «Отдыхай!» и нажал на power. Наступившая тишина зловеще нависла над моей головой, и я понял, что придется напрягать свои собственные мозги.

Я начал с анализа ситуации. Итак, налицо явные «глюки». Налицо факт, что я остался один перед лицом неведомых сил. Что и говорить, продолжение расследования без Приятеля равносильно попытке города выжить в тридцатиградусный мороз при отключенном энергоснабжении.

Однако я продолжил и пошел в своем анализе дальше. Итак, налицо четыре смерти. Сначала умирает жена предпринимателя Скворцова, затем зверски убивают экстрасенса Нижегородцева, потом буквально на женщине умирает священник Петр Зубов, и замыкает всю эту сюрреалистическую мортальную цепь владыка Гермоген. И если все предыдущие три смерти можно отнести к разряду обычных с точки зрения общественного резонанса, то неожиданная смерть владыки выглядит уже делом несколько более высокого уровня.

Далее. Гробики на моих «Жигулях» однозначно свидетельствуют о том, что преступник таким образом обозначал свои действия. Гробиков, однако, было два, а смерти – целых четыре. К тому же непонятно, выглядели ли гробики предупреждением о готовящейся смерти или констатацией свершившегося факта.

Что объединяет все случившееся? Поразмышляв над этим, я пришел к выводу, что связать все воедино не получается. Однако три первые смерти можно связать, как это ни странно, с фигурой Ларисы Крикуновой: двое умерших являлись ее любовниками, а третья была ее бывшей подругой. И если даже предположить, что ко всему этому она причастна, то в двух случаях отсутствуют мотивы. Связи Крикуновой с владыкой же абсолютно не прослеживается.

К тому же остается куча вопросов: о способах, методах, мотивах…

Не исключено, конечно, что все эти смерти вообще ничем между собой не связаны и искать надо лишь убийцу Нижегородцева. Но где и как? Ответы на эти вопросы оставались абсолютно неясными.

Придя к этому совершенно нерадостному выводу, я вдруг совершенно отчетливо и ясно услышал звонок в дверь.

Бросив взгляд на часы, я отметил, что господин Полежаев – человек пунктуальный. Было ровно пять часов вечера.

На пороге стоял маленький коренастенький молодой человек в модном кашемировом пальто.

– Разрешите войти? – лукаво посмотрев на меня, спросил он.

– Войдите. Только злые намерения оставьте за порогом.

Незнакомец всплеснул руками и улыбнулся.

– Какие злые намерения?! Обижаете, Валерий Борисович!

Я посторонился, и гость вошел в прихожую. Там он не спеша разделся и, манерно посмотрев карими глазами сначала на меня, затем в глубь квартиры, спросил:

– Можно?

– Конечно, – ответил я и указал рукой в направлении кухни.

Усевшись на кухне в кресло, незнакомец весьма жеманно, с поклоном протянул мне руку и произнес:

– Разрешите представиться. Меня зовут Алексей Полежаев, я представляю Тарасовское епархиальное управление и к вам обратился по просьбе секретаря епархии отца Романа. Мы хотим заказать вам расследование одного очень деликатного дела.

– Извините, а откуда вы узнали, что ко мне можно обращаться с подобными просьбами?

Полежаев улыбнулся и воздел руки к потолку.

– Земля слухами полнится. А слухи, то бишь отзывы о вашей работе, весьма положительные.

Полежаев вдруг посерьезнел и уже другим тоном произнес:

– Еще вчера я заходил к вам и, если бы мы с вами встретились, попросил бы вас заняться предупреждением преступления. Сегодня, увы, я вынужден признать, что преступление совершено и нужно найти преступника.

Гость откашлялся, попросил у меня сигарету, закурил и продолжил:

– В нашем городе случилось из ряда вон выходящее событие. Сегодня преставился архиепископ Тарасовский Гермоген. Понятно, что на все воля божья и человек, увы, не вечен на нашей грешней земле. Однако есть обстоятельства, которые заставляют нас считать, что владыка умер насильственной смертью.

– Если можно, я хотел бы знать эти обстоятельства, и как можно подробнее.

– Конечно, – согласился Полежаев. – Он умер сегодня в больнице от сердечного приступа. Кстати, буквально рядом с владыкой на соседней койке утром умер еще один православный пастырь, отец Петр, настоятель одного из центральных храмов города. Я только что вернулся из больницы, и врачи полагают, что там смерть была естественной. Может быть, это простое совпадение, а может быть, и нет… Одним словом, мы очень обеспокоены и заинтересованы в проведении скорейшего расследования. Мы также заинтересованы в том, чтобы это расследование было проведено с максимумом профессионализма. И ваша кандидатура представляется нам оптимальной, по крайней мере, исходя из тех отзывов, которые дали нам люди, мнению которых мы привыкли доверять.

– Спасибо, – учтиво наклонил я голову. – Однако есть два момента. Первый – дело в силу особого статуса потерпевшего будет активно расследоваться официальными органами, и я боюсь оказаться здесь лишним. Второе – даже если я и соглашусь, то учтите, что я много беру за свою работу. И, наконец, третье – почему вы так уверены, что смерть владыки Гермогена была насильственной?

Полежаев внимательно меня выслушал, кивнул головой в знак того, что он все понял, откашлялся и сказал:

– Давайте по порядку. По первому моменту могу сказать, что один ум хорошо, а два лучше. Но не только в этом дело. Отношения между епархией и официальными властями не слишком доброжелательные, и особого рвения от милиции в этом деле мы не ждем. Кроме того, есть и еще кое-что, и в это мы сможем вас посвятить только в том случае, если вы согласитесь взять на себя расследование. Что же касается второго момента, то тут вам беспокоиться совершенно не о чем. Мы примем ваши условия, тем более что они нам известны от людей, имевших с вами дело. Двести долларов в день плюс накладные – я не прав?

Я поразился осведомленности моего собеседника и машинально кивнул.

– Как говорят на Диком Западе, нет проблем, – губы Полежаева снова затронула улыбка.

Я почувствовал, что смущен неожиданным поворотом дела. Полученная информация, подкрепленная деловитостью своего собеседника, несколько обескураживала. Однако времени на особые раздумья у меня не было – дело, в которое я ввязался, помимо моей воли развивалось по своим законам, и мое согласие на расследование само собой напрашивалось. Я снова, как и утром, находясь среди полусумасшедшего журналистского коллектива, подумал, что просто плыву по течению…

– Третий момент, – с нажимом произнес Полежаев. – Мы до конца в этом не уверены, но подтверждение будет готово через несколько часов… Если вы не возражаете, сейчас мы можем проехать в епархиальное управление, и отец Роман посвятит вас в те детали дела, которые сочтет нужным. Машина стоит у входа.

Полежаев сделал пригласительный жест рукой в сторону моей входной двери. Я молча вышел в комнату, переоделся, и через две минуты уже сидел на переднем сиденье той самой черной «Волги», которую я видел из окна Никольской церкви вчера.

Епархиальное управление представляло собой обычный одноэтажный деревянный дом, которые в изобилии присутствуют в центральной части нашего города. Внешне дом ничем не отличался от своих соседей, на нем даже не было вывески, свидетельствующей о том, что здание принадлежит Русской православной церкви.

Подойдя к двери, Полежаев позвонил в звонок, и вскоре на пороге показалась пожилая женщина в платке.

– Отец Роман у себя? Никуда не уехал?

– У себя, – ответила старушка, почему-то картинно понизив голос. – Очень ждет вас.

Полежаев прошел внутрь, увлекая меня за собой. Повернув направо, мы оказались в небольшом коридорчике, застланном коврами. Стены были завешены портретами каких-то православных архиереев и фотографиями, посвященными истории православия в нашем регионе.

Полежаев открыл одну из дверей в коридоре, заглянул внутрь и сказал с порога:

– Я его привел.

– Очень хорошо, – ответил знакомый мне уже голос, слышать который я имел возможность, находясь за ширмой в кабинете отца Петра Зубова.

Приняв приглашающий жест Полежаева, я вошел в комнату и увидел сидящего за столом крупного рыхлого мужчину с крупным мясистым лицом. Его волнистые черные волосы были аккуратно зачесаны назад, такой же аккуратной была и его борода. С неожиданной для своей комплекции прытью он вскочил с места и через секунду оказался возле меня.

– Очень приятно. Роман Николаевич, – сказал он, пожимая мне руку своей большой, мягкой и пухлой ладонью. – Присаживайтесь.

Я последовал приглашению и уселся на старинный стул. Роман Николаевич тоже сел на свое прежнее место и каким-то барским жестом приказал Полежаеву удалиться. Тут в дверь постучали, и на пороге комнаты появился еще один человек в рясе. В руках он держал трубку радиотелефона.

– Роман Николаевич, из городской администрации.

– Кто?

– Замначальника отдела по связям с общественными организациями Потапов.

Роман Николаевич подумал немного и ответил:

– Узнайте, что он хочет. Если относительно похорон, сообщите все согласно утвержденному плану. У меня сейчас нет времени с ним разговаривать.

Человек понимающе кивнул и исчез за дверью. Мне же, в свою очередь, польстило, что моя персона оказалась важнее отнюдь не последнего чиновника мэрии.

– Итак, Валерий Борисович, – с придыханием начал отец Роман, – мы хотим, чтобы вы выяснили всю правду относительно смерти нашего владыки. Как уже сообщил вам Полежаев, у нас есть основания считать эту смерть неслучайной.

– Полежаев обещал, что вы расскажете мне некоторые дополнительные детали…

– Да, конечно, – тут же согласился секретарь епархиального управления. – Есть два момента, которые представляются нам важными. Первый носит общий и, я бы сказал, идеологически-теоретический характер. Если произошла насильственная смерть, то значит, это было кому-то выгодно. Я попробую вам объяснить, кому. И сделаю это с максимально возможной степенью откровенности.

Роман Николаевич пристально на меня посмотрел и продолжил:

– К сожалению, человек существо слабое и подвержено греховным соблазнам. Грешат все, даже люди, призванные служить богу. И я не исключение, и те священники, которые у нас служат, тоже небезгрешны. Именно поэтому у нас православные иереи носят черные одежды, которые являются символом того, что они так же грешны, как и все остальные люди. Русская православная церковь так же, как и все остальные организованные структуры, несет в себе те пороки, которые им свойственны. А именно – интриги, борьба за власть, устранение соперников и так далее. С появлением в нашей епархии Гермогена церковная жизнь явно оживилась, сменилось множество настоятелей храмов, сидевших на своих местах при прежнем архиерее годами. Решительная кадровая политика вызвала явное недовольство консервативной части церковной общественности. Кроме того, городские власти, привыкшие прежде указывать епархии, что и как надо делать, столкнулись с нашим вежливым, но решительным «нет». Кроме того, мы твердо выступили против практики отмывания денег через пожертвования на храмы, когда при прежнем владыке различные структуры переводили официально деньги нам на восстановление храмов, а реально деньги делились между чиновниками или бизнесменами и настоятелями храмов. К тому же был налицо уход от налогообложения. И если уж быть до конца откровенным, то и в Патриархии есть силы, которых не устраивало присутствие Гермогена в нашей епархии… Это направления, куда вам, с нашей точки зрения, можно направить свои стопы при расследовании.

– Извините, пожалуйста, – вставил я. – Владыка, как известно, умер от сердечного приступа и никаких подтверждений версии о его насильственной смерти пока нет.

– Будут, – уверенно заявил Роман Николаевич. – Мы сейчас ждем заключения врачей.

Секретарь епархиального управления открыл шкаф, достал оттуда коробочку и перекрестился. Открыв коробочку, он вынул оттуда листок бумаги, на котором были изображены уже знакомые мне вещи: гроб с надписью «LUCIFER» и французская фраза «C\'est le sacrifice pour l\'enfant innocente».

– Вот это мы получили по почте позавчера. Сегодня с утра владыке стало плохо, его отправили в больницу, врачи констатировали обширный инфаркт, и в час дня он скончался.

Я осмотрел листок бумаги с видом крайней заинтересованности и спросил:

– Вы абсолютно не представляете себе, что бы это значило? О каком невинном ребенке идет речь?

– О, вы знаете французский! – улыбнулся Роман Николаевич. – Tres bien, tres bien…

– Изучал в школе, – соврал я.

– Хотите откровенно? – Секретарь посмотрел на меня в упор своими выразительными карими глазами.

– Конечно.

– Я думаю, что все это лишь прикрытие для того, чтобы списать вину за смерть архиерея на неведомых маньяков. Я в курсе того, что в городе объявилась непонятная сатанистская группа, которая грозила убийствами религиозных деятелей. В средствах массовой информации об этом подробно сообщалось. Однако во все это я не верю. Все это лишь прикрытие…

– Так что же, под маской сатанистов действуют городские власти и «некоторые силы в Патриархии»? Именно на эти силы вы указывали в качестве приоритетов моего расследования…

– Впрямую, нет. Но и у властей и «некоторых сил», как вы зря иронично высказались, есть инструменты, с помощью которых они могут осуществить то, что им надо. Вы знаете, что больше пятидесяти процентов священнослужителей в советское время являлись агентами КГБ? И многие из этих священников сейчас продвинулись, так сказать, в карьерном смысле, и некоторые из них занимают даже архиерейские должности! Архиерейский престол в нашей епархии достаточно престижен, список людей, желающих окормлять епархию, велик… Словом, я догадываюсь, для кого освобождалось место…

– Для кого же?

– Этот человек возглавляет одно из православных учебных заведений страны. Он давнишний агент спецслужб. Его отношения с Патриархом в тот момент, когда происходило назначение Гермогена, были натянутыми. Именно это помешало ему возглавить нашу епархию. Отношения, кстати сказать, восстановились, этот человек знает толк в закулисных интригах, умеет вовремя польстить и сподхалимничать. Нет, вы не подумайте, я не хочу бросать никакой тени на Патриарха!

Роман Николаевич сглотнул слюну и перекрестился.

– Но в условиях, грубо говоря, нехватки кадров, кандидатура отца Василия является почти решенной. В случае смерти Гермогена его приезд сюда – дело почти стопроцентно вероятное.

На пороге кабинета после стука возник снова человек с радиотелефоном.

– Из больницы, Роман Николаевич…

Секретарь епархиального управления протянул руку к трубке и проговорил:

– Да, слушаю… Вот как?.. Спасибо… Нет, пока не надо… Мы сами сообщим… Хорошо, давайте до утра.

Роман Николаевич, не глядя, отдал трубку в руки своего помощника, тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. Он сидел в такой позе примерно с полминуты, затем поднял на меня мокрые от слез глаза и сказал:

– Я же говорил вам, что результаты будут! Врачи считают, что владыку отравили.

– Могу я узнать, чем занимался и с кем встречался владыка Гермоген вчера? – спросил я. – Меня интересует вчерашний его день во всех подробностях.

Роман Николаевич задумался, пошевелил губами, подвигал бровями и сказал:

– Вчера владыка за пределы епархиального управления не выезжал. Запланированных служб не было, приемов по делам епархии тоже. С утра он что-то читал, потом пообедал…

– Но с кем-то он контактировал?

– Только с сотрудниками епархиального управления. И вечером было две личные встречи.

– С кем?

Роман Николаевич нахмурился и тяжело вздохнул.

– Видите ли, владыка имел слабость к людям, как бы это выразиться, несколько блаженным. Раз в неделю позволял себе принимать людей, которые, видать, не раз совершали паломничества в специализированные медицинские учреждения.

– Кто были эти люди и как проходили встречи? Когда?

– Беседы, естественно, велись тет-а-тет. Вчера приходили двое. В период, – секретарь задумался, – кажется, с семи до десяти вечера… Литератора Филонского я знаю хорошо. Он достает владыку уже несколько месяцев. Знаете, я в своем комсомольском прошлом пописывал рассказы… Редактор издательства говорил мне, что авторы делятся на две категории: сумасшедшие или еще хуже. Так вот, Филонский из тех, что еще хуже… Что касается молодой женщины, то она с владыкой встречалась раза два, и я даже не знаю ее фамилии. Гермоген не любил распространяться о своих личных встречах, даже мне.

– Что, вообще не знаете ничего о женщине? – спросил я.

– Кажется, какая-то специалистка по народной медицине. У владыки болели ноги, и он обмолвился раз, что она обещала принести ему какой-то настой для парения.

Я внезапно побелел от поразившей меня догадки, вспомнив о рецепте особого чая для повышения потенции, который отцу Петру Зубову предлагала непосредственно перед смертью Лариса Крикунова.

– Как выглядела эта женщина? – почти выкрикнул я.

– Знаете, я не обращал внимания. Меня женщины вообще мало интересуют.

– Тем не менее внешность этой женщины и вообще ее личность очень важна, – серьезно сказал я.

– Вы думаете, что это она? – расширившимися от удивления глазами посмотрел на меня Роман Николаевич.

Я не стал отвечать на его вопрос, решительно встал с кресла и резко спросил:

– Владыка вел какие-нибудь записи, касающиеся его личных встреч? Если да, то я хотел бы на них взглянуть.

Секретарь оценивающе посмотрел на меня, потом махнул рукой и произнес:

– Пройдемте в маленький флигель во дворе, там владыка в своих покоях вел эти приемы.

Мы вышли из кабинета, прошли по коридору и вышли во двор. Пройдя метров двадцать, мы оказались около входа в пристройку к главной «избе» епархиального управления.

Роман Николаевич открыл входную дверь своим ключом, и мы прошли внутрь. Миновав маленькую прихожую, мы вошли в достаточно просторную комнату, все стены которой были заняты книжными шкафами. У окна стоял большой дубовый стол, покрытый зеленым сукном. Рядом со столом стояло большое старинное кресло с резными подлокотниками.

На столе в некотором беспорядке лежали какие-то книги, бумаги и различные канцелярские принадлежности. Мой взгляд прошелся по столу и сразу отметил наличие перекидного ежедневника.

– Можно посмотреть? – спросил я разрешения у Романа Николаевича, протянув руку к ежедневнику.

– Смотрите, – сделав нервное движение рукой, ответил он.

Собственно, листать мне особо не пришлось. Ежедневник был открыт на сегодняшнем дне. Перевернув страницу назад, я увидел: «19.30 – Е.Ф., 21.00 – Л.К.».

– Как зовут литератора Филонского? – спросил я.

– Евгений Касьянович.

– А фамилия Романцев вам ни о чем не говорит?

– Кажется, нет, а что?

Я, продолжая рассматривать ежедневник, пробурчал:

– Пока ничего. Потом видно будет…

Секретарь епархиального управления вдруг занервничал:

– Что значит потом? Я как заказчик расследования хочу знать все сразу!

Я поднял на него глаза, и устало сказал:

– Во-первых, вы мне заплатите сначала аванс. А во-вторых, несмотря на то что дела я свои раскрываю почти в ста процентах случаев, должен вас предупредить, что характер у меня не сахар. Обычно заказчик выполняет все, что я прошу. В данном случае я попрошу вас мне не мешать в течение всего времени осмотра вещей владыки и отвечать на все мои вопросы искренне и как можно более полно.

После этой моей тирады Роман Николаевич снова сделал обиженный вид, раздраженно сглотнул слюну и нехотя выдавил:

– Я все понял.

Потом он достал откуда-то из-под рясы пачку денег и, отсчитав пять купюр и перекрестив их, подал мне.

– Это аванс. Пятьсот долларов. Материальные вопросы для нас не проблема, можете быть уверены.

Я спрятал деньги в карман, вспомнил о методах выколачивания денег на храм Христа Спасителя и внутренне согласился с отцом Романом.

Проговорив фразу о своем непростом характере, я вдруг вспомнил, что в течение всей беседы с секретарем епархиального управления не выкурил ни одной сигареты. И, несмотря на негласное православное правило, отрицающее курение (и допускающее одновременно почему-то потребление алкоголя, порой даже неумеренное), вынул пачку «Соверена» и закурил. Краем глаза я заметил, как поморщился отец Роман.

Он даже открыл рот, чтобы выразить, видимо, свой протест, но я предостерегающе поднял вверх указательный палец. Пролистав несколько страниц ежедневника Гермогена, я нашел еще одну запись: «Совершить молебен во здравие чада Л.К.».

– На сегодня пока все. Мне пора домой, – резюмировал я результаты своего осмотра. – Завтра я продолжу расследование, а сейчас мне есть над чем подумать.

– Могу я узнать, над чем?

– Пока нет. Лучше скажите, кто вчера вечером мог видеть женщину, приходившую к владыке? Кто может описать ее внешность?

Роман Николаевич ответил довольно быстро:

– Я думаю, что Настасья Владимировна. Обычно она впускает и выпускает людей, приходящих на прием по личным вопросам. Она сейчас здесь, пройдемте в основное здание, и вы сможете с ней поговорить.

Мы совершили обратный путь в главную избу, и перед моими глазами предстала та самая пожилая женщина в платочке с испуганным взглядом, которая встретила меня и Полежаева перед началом разговора с Романом Николаевичем.

– Настасья Владимировна, вы можете описать ту женщину, которая приходила вчера вечером? – резко спросил у нее секретарь.

Взгляд старушки стал еще более испуганным и озабоченным.

– Это тихая такая? – после напряженной паузы переспросила она.

– Откуда я знаю, тихая она или громкая? – раздраженно произнес отец Роман. – Если бы знал, не спросил бы вас…

– Блондинка она или брюнетка? В чем была одета? – спросил я.

– Вот этого не скажу, – покачала головой старушка, – волосы у нее под платочком были. А так – пальтишко серенькое, сапожки. Глаза такие – как скрозь тебя смотрят… И тихая такая, смиренная…

– Когда она пришла и когда ушла?

– Вот этого не скажу, – снова покачала головой Настасья Владимировна. – Я на часы особо не смотрю. Но с полчаса-то они говорили. Я как раз новости смотрела по первой программе – владыка разрешал мне телевизор включать – так вот, вроде пришла она, когда они начинались, а уходила, когда уже про спорт начали говорить…

– Значит, все в соответствии с записями в ежедневнике, – пробормотал я себе под нос. – Спасибо, Настасья Владимировна!

Поблагодарив старушку, я перевел взгляд на Романа Николаевича:

– Мне все-таки пора. Вы отвезете меня домой?

– Конечно.

Секретарь вышел во двор и окликнул шофера.

– Я тоже с вами, – сказал он, приглашая меня сесть в машину. – Мне нужно навестить родственников.

Почти всю дорогу мы ехали молча, так как я сказал отцу Роману, что на сегодня я перегружен информацией и буду готов к дальнейшей конструктивной деятельности только завтра утром.

Мы распрощались с ним около моего дома. Пожав мне руку своей пухлой ладонью, он выразил надежду, что я докопаюсь до истинных причин произошедшего трагического события. Я ответил, что я сам в этом кровно заинтересован. Отец Роман удовлетворенно кивнул и бросил шоферу:

– В микрорайон на Птичьей горе.

«Тридцать первая» исчезла в темноте, а я вдруг неожиданно вспомнил слова Виктора Скворцова о том, что именно на Птичьей горе весной у нас собираются на свой ежегодный слет ведьмы и колдуны. Уж не туда ли намылился странный бесфамильный человек по имени Роман Николаевич?..

От этой мысли мне на секунду подурнело, но я пересилил себя и стал старательно вспоминать основы диалектического материализма, которым меня некогда пичкали в школе. Я подумал, что его стройные постулаты помогут разрушить хотя бы на некоторое время то ощущение мистического болота, в котором я пребывал последнюю неделю. Вспомнить я смог всего лишь самое основное: «Бытие определяет сознание». Эта мысль меня, увы, не успокоила, поскольку бытие было чернее некуда, и сознание, следовательно, лишалось последних шансов на просветление.

В тревожном оцепенении я тихо поднялся по лестнице и так же тихо, словно опасаясь кого-то, открыл дверь своей квартиры. Быстренько включив свет в прихожей и вслед за этим в комнате, я обнаружил, что все вещи находятся на своих местах и посторонних в моей квартире нет. Я последовательно обошел всю квартиру и пришел к выводу, что внешне в ней все нормально. Однако меня не покидало ощущение чьего-то незримого недоброжелательного присутствия.

Из этого неустойчивого психического состояния меня резко вывел звонок сотового телефона. Я, почти обрадованный, подбежал к трубке и поднял ее…

Увы, после недолгого молчания оттуда послышались короткие гудки, словно звонящий просто проверял мое присутствие. Я машинально взглянул на время. Мой взгляд узрел, что только что электронные часы сменили три цифры из четырех. На табло застыли цифры 21:00.

«Господи, и тут мистика!» – подумал я и впился взглядом в телефонную трубку, ожидая повторного звонка. Однако его так и не прозвучало. Непонятно почему, но напряжение внутри меня нарастало.

И тут наконец я понял, почему. Я был совершенно один, я вел борьбу в одиночку. Приятель пал жертвой чьих-то неведомых козней и отказывался работать.

Внутренне холодея, я открыл потайную комнату и тихо, почти гипнотизируя своего верного друга, приблизился к нему вплотную.

После того как были выполнены стандартные операции по загрузке, я с замиранием сердца вошел в программу и вместо ПРЕДСТАВЬТЕСЬ, ПОЖАЛУЙСТА Приятель сразу вывел на монитор все то же знакомое мне пожелание ПОДАРИТЬ ДВА КИЛОГРАММА МАНДАРИНОВ СЫНУ ЛАРИСЫ КРИКУНОВОЙ.

Минуту я сидел молча.

Потом меня накрыло.

«Е-мое! Дались тебе эти мандарины! – выкрикнул я. От досады я был готов схватить системный блок в охапку и со злостью трахнуть им об пол. – Так, значит, глючишь, да? Значит, филонишь, да? Сундук недоапгрейженный! Да иссохнет твоя материнская плата во веки веков! Тьфу!»…

Потратив на грязные ругательства по поводу предательства Приятеля около получаса, я почувствовал, что совершенно спокоен и даже хочу спать.

«В конце концов, справлюсь сам», – решил я. Страх перед неведомыми мистическими силами исчез, осталась только злость. По сути дела, после просмотра ежедневника Гермогена сомнения в причастности Ларисы Крикуновой ко всему происходящему у меня отпали.

Но с какой стати, зачем?! Я не мог поверить, что в такой хрупкой, милой женщине скрываются подобные античеловеческие намерения! C\'est le sacrifice pour l\'enfant innocente… Жертвоприношение ради невинного дитя… Французская фраза… Как она подпевала Патриции Каас у меня на диване! «Грешница!» – прав покойный отец Петр… Больной ребенок, трудности с лечением, безысходность… И все равно – зачем?!

Ее дружок из госбезопасности… Яд, возможно, рицин, о котором упоминал Приятель, советовавший в самом начале расследования проверить Нижегородцева на предмет спецслужб. Слова Романа Николаевича о связи церковников со спецслужбами…

Главная незадача, однако, в случае с владыкой заключается в том, что у нее есть алиби: в это время она лежала под священником Петром Зубовым!! Который, кстати, после этого тоже умер. Как чуть раньше бывшая подруга Ларисы Елена Скворцова. И в том и в другом случае клинические показания не предполагали летальный исход. Более того, прогнозы врачей были оптимистически противоположны. И в том и в другом случае был инфаркт…

Но зачем спецслужбам (или, допустим, Ларисе, исполняющей их волю) смерть Нижегородцева? Или Зубова? А может быть, Лариса вообще – ведьма?! События последних дней явно усиливали мою веру в то, что ранее для меня, человека рационального, казалось полнейшей ерундой…

От этих мыслей меня оторвало осознание того, что наступило десять часов утра. Пора было собираться на рынок, покупать мандарины и нести их Крикуновой. То есть выполнить последнюю волю моего безвременно заглючившего Приятеля. Далее я целиком и полностью полагался на обстоятельства.

Я купил два кило мандаринов на базаре и поехал на квартиру интимных свиданий Ларисы Крикуновой.

Несмотря на то что у меня в кармане был ключ от этой квартиры, я решил сначала позвонить. Дверь мне открыла сама Лариса. На ней были белая мужская рубашка и шорты. В одной руке она держала веник. Видимо, субботним утром она решила навести в своей квартире для рандеву порядок. Возможно, перед приходом господина Романцева.

Я заставил себя улыбнулся и сказал:

– Привет. Я принес мандарины для твоего сына.

И поставил пакет с цитрусовыми, которые я купил по самой дорогой на субботнем базаре цене полчаса назад.

– Откуда ты знаешь, что он любит мандарины? – изумилась Лариса.

Она вытаращила на меня свои глаза, в которых я прочитал и удивление, и радость, и, как мне показалось, даже желание…

– Я же детектив, – снисходительно пояснил я. – И обязан многое знать. Я хоть и не такой крутой, как твой рыцарь плаща и кинжала Вадик Романцев, но кое-что могу…

И шаловливо подмигнул ей.

– Пройти-то можно?

– Про-хо-ди, – чеканя слоги, сказала Лариса. – У меня сегодня хорошее настроение. За окном – настоящая весна.

Действительно, в эту мартовскую субботу термометр впервые в году поднялся выше пяти градусов по Цельсию, и солнце с самого утра весело начало свою деструктивную деятельность по уничтожению снега.

– Пойдем на кухню, – предложила Крикунова.

Я снял плащ и ботинки и прошел в указанном ею направлении. Лариса жестом пригласила меня сесть, и сама уселась рядом, вытянув на мое обозрение свои ноги.

– Я так понимаю, что мандарины – это только предлог для визита частного детектива? – спросила Лариса.

– Если это и предлог, то согласись, весьма приличный, – заметил я.

– Не только приличный, но и благородный, – ответила Лариса. – Дениска действительно может есть мандарины килограммами.

Она замолчала и стала водить пальцем по столу.

– Может быть, ты еще что-нибудь принес? – наконец спросила она.

– А что еще я должен принести?

– Ну, обычно в таких случаях к месту была бы бутылка мартини.

Я улыбнулся.

– Ты ведь знаешь, у частных детективов свои странности. Я никогда не пью на свои деньги. К сожалению, на женщин это правило также распространяется.

Крикунова была искренне удивлена. Она изумленно улыбнулась и уставилась прямо на меня.

– Мареев, ты прелесть! – вдруг заявила она. – Я сегодня тебя угощаю.

И она полезла в холодильник и достала оттуда ополовиненную бутылку мартини бьянка…

Когда она уже подходила к концу, а я вовсю раскрывал перед Ларисой свой не слишком большой талант бухаря-разговорника, она вдруг оборвала меня на полуслове, приблизилась ко мне и сказала:

– Господин Мареев, вы слишком умны для меня.

Такая оценка моих интеллектуальных способностей несколько поразила меня, тем более что я отдавал себе отчет в том, что Лариса несколько преувеличила.

– Я не такой уж умный, как кажусь, – смущенно произнес я. – Я обычный человек с обычными желаниями.

Глаза Ларисы вдруг загорелись, она придвинулась ко мне еще ближе и сказала:

– Сейчас обычный человек по фамилии Мареев поцелует меня, и я скажу, умный он или нет.

В этот момент я вдруг забыл о том, на что настраивался перед визитом в эту квартиру. Вся дьявольщина, которой было опутано мое расследование, вдруг показалась такой нелепой и ненужной по сравнению с устами этой женщины, которые стремились навстречу моим. Голова моя закружилась, я почувствовал, что сейчас упаду в пропасть. Но начавшееся падение отнюдь не показалось мне страшным, оно было легко и упоительно, как мягкое дыхание теплого весеннего ветра. Я порывистым движением схватил руками голову Ларисы и стремительно поцеловал ее в губы.

Она в ответ обвила руками мою голову. От этого мое головокружение еще больше усилилось.

– Ну вот, так уже лучше. Сейчас ты уже не кажешься умным, а оттого менее сексуальным, – сказала Лариса, когда я наконец выпустил ее из своих объятий.

Ее карие глаза сверлили меня насквозь, в них я почувствовал непреодолимую силу, такую, какой я уже не мог сопротивляться. Остатки разума, которому я привык доверять всю свою жизнь, стремительно исчезали, рационализм хакера, день ото дня разбивающего всю жизнь на файлы и директории и казавшийся мне порой непробиваемым, сыпался, как карточный домик. Мое падение приняло совершенно необратимый характер. Я лишь успел подумать о том, что ускорение падения достигло величины, давным-давно определенным гениальным английским физиком по имени Ньютон.

Некоторое время я сидел, видимо, в какой-то прострации. Из нее меня вывел голос Ларисы:

– Алле! Маре-ев!

Я вздрогнул и дернул головой.

– Набери, пожалуйста, ванную, – томно произнесла она.

– Зачем? – машинально спросил я.

Лариса засмеялась и посмотрела на меня как умудренная опытом гейша на девственника.

– Ты действительно смешной и чуточку глупый! Для того, чтобы купаться, конечно…

Я оценил резонность ее заявления, встал и покорно пошел в ванную. «В конце концов, ничего страшного в этом нет», – подумал я, на всякий случай закрывая дверь в ванную комнату. Я открыл краны с горячей и холодной водой и настроил воду на оптимальный режим.

Вернувшись на кухню, я там Ларису не обнаружил. Уже собираясь пойти на ее поиски, я был остановлен неожиданным захватом своего корпуса сзади. Чувствуя, как я снова вздрогнул, Лариса сказала:

– Ты не бойся, я совсем не страшная…

Я рывком повернулся и увидел улыбающийся предмет моих желаний и одновременно опасений в вишневом купальном халате. Она снова поцеловала меня и тихо сказала:

– Разлей остатки мартини. Не люблю, когда дело остается сделанным наполовину…

Я не стал сопротивляться и выполнил ее просьбу. Лариса взяла бокал, поиграла им, прищурилась, рассматривая на свет светлую жидкость.

– Я не хочу пить здесь. Хочу поднять этот бокал в воде. Пойдем…

Она встала и потянула меня за рукав рубашки.

– Идем, не сопротивляйся, у тебя все равно ничего не получится, – сказала она с лучезарной улыбкой.

«Ничего не получится, ничего не получится», – эхом отозвались эти слова в моей голове. «Ну, и черт с ним!» – ответил на это какой-то голос внутри меня.

Мною неожиданно овладело полнейшее безволие, желание подчиняться и выполнять команды. Я почувствовал себя рядовым-новобранцем в первый день службы, который все сознательное детство мечтал стать солдатом. И вот наконец его желание исполнилось. Тем более что командовал мною сержант с очаровательной улыбкой в купальном халате на голое тело.

Как только мы вошли в ванную, Лариса поставила бокал на доску, которая служила перегородкой в ванной. Затем она с улыбкой, глядя прямо мне в глаза, начала медленно развязывать узел на поясе халата. Я почувствовал, что у меня стремительно учащается дыхание, а в нижней части тела наливаются мышцы.

– Ха, смешной ты, Мареев, – отреагировала Лариса, распахнув халат.

Передо мной наконец открылось то, что не давало мне покоя последние дни. Небольшие, но крепкие груди двумя бутонами…

Лариса оперлась на мою руку и залезла в воду.

– Вода что надо, – констатировала она с улыбкой.

Несколько секунд она сверлила меня взглядом, затем кокетливо подняла брови вверх и сказала:

– Если хочешь, залезай ко мне.

Раздумывал я недолго. Стремительно расстегнув рубашку и потеряв пару пуговиц, под одобрительным взглядом Ларисы я скинул штаны и швырнул их на стоящую рядом стиральную машину. Мое поражение было абсолютно неизбежным, и через несколько секунд пал последний бастион моей обороны – я лишился своих семейных трусов, которые жалким комом упали на пол. Я подписал акт о безоговорочной капитуляции и залез в воду.

Ощущение теплой воды и гладкого, нежного тела Ларисы слились в одно…

После получаса купания в ванной, когда вода уже начала остывать, мы вылезли и, дрожа от внезапной смены температуры, быстро побежали в комнату. Лариса порывисто сорвала покрывало с кровати, забросила его в угол и быстро залезла под одеяло.

– Давай быстрее, мне холодно, – сказала она под аккомпанемент зубного стука.

Я, недолго думая, также полез внутрь. Прикоснувшись к прохладному телу Ларисы, которое от соприкосновения с моим становилось все теплее и теплее, я испытал мощнейший прилив сил и тут же пошел в атаку…

Когда все закончилось, мы лежали рядом, прижавшись друг к другу. Лариса нежно гладила меня руками по лицу, спине, рукам и покрывала меня, как мне хотелось верить, вполне искренними благодарными поцелуями.

– Слушай, а интересно, сколько у тебя в жизни было мужчин? – неожиданно спросил я.

– Валери, ты слишком стандартен, – надула губы Лариса. – Меня каждый второй спрашивает об этом… Ну ладно, я тебе скажу. Ты у меня тридцать третий.

Я присвистнул.

– Ты считаешь, что это много?

Я неопределенно промолчал.

– А, по-моему, это мало. Мне тридцать три года, с мужчинами я сплю с семнадцати лет. Выходит, всего по два мужика в год.

– Да, ты почти монахиня, – согласился я.

– И потом, мужчины, они все такие разные, так по-разному себя ведут… Скажи, тебе нравится есть каждый день макароны?

– Нет, я их вообще не ем. А к чему это ты?

– К тому, что я рассматриваю мужчин как пищу, как жизненную необходимость. А если ты ешь одну и ту же пищу, например, те же макароны, нарушается гармония в организме, ощущается недостаток того или иного – белков, углеводов, жиров… В сексе абсолютно такая же ситуация. Смена партнеров биологически предопределена, она неизбежна. Хочешь, я расскажу тебе о некоторых своих любовниках?

– Почему бы и нет? – ответил я, закуривая сигарету и поудобнее устраиваясь в положении полулежа.

– Начну с известных тебе людей. Витя Скворцов. Обстоятельный, серьезный человек. Но слишком неуверенный и застенчивый. Все приходилось делать самой – направлять его руки, говорить, что я хочу в тот или иной момент. Абсолютное отсутствие инициативы. Кончилось все тем, что я просто взяла, перевела его в партер и оттрахала. А ему потом, видите ли, было стыдно!

Лариса засмеялась и откинулась на спину.

– Или Дима Шалин. Специалист по компьютерам. Помнишь, ты видел его на похоронах Нижегородцева и в информационном центре? Он – чистый ребенок… Его и я так называла, и нынешняя подружка, Линочка Кобелева, такого же мнения. Податливый, ласковый, мягкий. Классно делает куннилинг. Думаю, что он до сих пор в меня влюблен, что приводит в бешенство Линочку. Но я же не виновата… – Лариса вздохнула. – Я такая непостоянная. А у Димы проблемы с потенцией, куча каких-то непонятных болячек. Отсюда порой холодность, апатия…

Лариса еще раз тяжело вздохнула, помолчала и продолжила:

– Однако по эмоциональной холодности нет равных господину Малявскому, директору информационного центра. Работает как компьютер, постоянно готовый к перезагрузке. Но техника и-зу-ми-тельная! Может до пяти раз за ночь…

Я вздохнул, поняв, что с господином Малявским мне, увы, в этом смысле тягаться бесполезно.

– Ты не вздыхай так тяжело, – сказала Лариса. – У него тоже есть недостатки. После того как он свое дело сделает, сразу же надевает очки и либо идет читать свое любимое фэнтези, либо садится за компьютер и начинает писать статью. Через полтора часа – снова в кровать, снова все по одной и той же схеме. Скучно…

Крикунова усмехнулась, провела пальчиком по моей груди, осторожно коснулась сосков и грустно произнесла:

– Теперь вспомним о тех, кого с нами уже нет. Аркадий Нижегородцев. О, это была буря фантазии и энергии!

Лариса оживилась, глаза ее заблестели, словно все, о чем говорила, она переживала заново.

– Это постоянная смена поз, это стремление к неизведанному, это жажда постижения тайн моего тела… Вежливая, благородная, но агрессия.

На лице Ларисы вдруг появилось печальное выражение.

– Да, еще Зубов… Отец Петр был слишком необуздан, слишком какой-то подавляющий… И обязательно в миссионерской позе. Консерватор до мозга костей! Но он единственный, кто именно брал меня, брал как вещь, брал абсолютно, сразу, безоговорочно, со всей своей неандертальской необузданностью. Он ложился в постель как будто выходил на старт, одержимый одним – желанием победить. Увы, в последний раз у него это не получилось.

Я пристально посмотрел на нее, желая уловить в ее глазах дьявольские огоньки. Однако ничего похожего я не обнаружил, они были влажными, словно она действительно переживала то, что случилось недавно с отцом Петром.

– Ну, а о себе можно услышать экзерсис, подобный перечисленным только что? – спросил я после возникшей в ее монологе паузы.

Лариса отрицательно покачала головой и приложила свой палец к моим губам.

– Нет. Нет и еще раз нет. О тебе я буду рассказывать своим будущим любовникам.

Неожиданно Лариса нахмурилась и бросила тревожный взгляд на часы. Ко мне также начало потихоньку возвращаться рациональное начало.

– Что, один из любовников должен сейчас прибыть сюда? – насмешливо спросил я.

– Подъем! – неожиданно резко сказала Лариса.

И, видя мое замешательство, яростно повторила:

– Я сказала, подъем!

– Когда придет Романцев? – спросил я, застегивая штаны.

– Через полчаса, – деловито ответила Лариса, натягивая колготки. – Сейчас ты заберешь меня к себе. Он не должен тебя видеть.

Проснувшись после двух часов неожиданно свалившегося на меня сексуального счастья, я лихорадочно попытался проанализировать произошедшее со мной. Увы, мои способности к анализу пребывали в плачевном состоянии. Я сумел отметить лишь факт, что Лариса, несмотря на мои неясные предчувствия о ее тайных злых намерениях, все же скорее оставляет впечатление обычной милой женщины, чем злой мегеры, способной на действия, выходящие за пределы здравого смысла.

Уже когда мы ехали в машине, я спросил:

– Ты мне не рассказала о двух мужчинах, которые наверняка много значили для тебя в жизни. О своем бывшем муже и нынешнем бойфренде. Почему?

– Потому что ничего интересного, – отрезала Крикунова. – Но раз ты хочешь, то – пожалуйста… Муж был моим первым мужчиной. Справедливости ради надо сказать, что он не был из породы тех идиотов, которые в первую брачную ночь насилуют своих жен, делая их потом на всю жизнь фригидными. Он в принципе делал все правильно. Но его губила суета. Он все хотел успеть, все попробовать… По количеству смен поз в единицу времени ему нет равных. Я очень от него уставала. Но разошлись мы не из-за этого. Просто не совпали идеологические установки. Он классический однолюб, из тех, кто влюбляется всерьез и надолго. Причем старается не показывать того, что любит, и часто опускается до показной грубости. После того как он меня потерял, год не мог отойти и продолжать жить нормальной жизнью. До сих пор утверждает, что испытывает сложности в общении с другими женщинами. Жалко, хороший парень…

– А Романцев?

– Увы… – протянула Лариса. – Дай мне сигарету.

Я так удивился, что едва не выпустил руль из своих рук.

– Ты же терпеть не можешь дыма!

– Давай, не спорь…

Доехав до очередного светофора, я залез в карман, достал сигарету из пачки, подал ее Ларисе и щелкнул зажигалкой. Выпустив дым, она еще раз произнесла:

– Увы… У Вадика серьезные проблемы с этим делом. Это единственный мужчина, секс с которым для меня является пыткой.

– Импотенция?

– Угу, – буркнула Лариса. – Почти…

– Почему же ты с ним?

– Во-первых, потому что его жалею, а во-вторых, потому что он дает деньги на лечение моего сына. Ну, к тому же я иногда добиваюсь положительных результатов с ним.

Она подняла голову и с гордостью выпустила дым в окно. Мы уже въезжали в двор моего дома, когда Лариса, задумчиво глядя в ветровое стекло, произнесла:

– Иногда мне кажется, что я могу абсолютно все. Ощущение абсолютной силы. Вот, например, ты, детектив Мареев, сразу вызвал у меня интерес, и я сказала себе, что ты станешь моим. И надо же, стал! И я думаю, что это не предел. Ты наверняка будешь покорным и ласковым, наверняка будешь выполнять то, что я тебе скажу, наконец, станешь моим верным рабом…

При других обстоятельствах и с другой женщиной я бы лишь посмеялся над этими самонадеянными высказываниями и со скептической улыбкой промолвил бы: «Ну, уж нет…» Сейчас же ко мне снова вернулось ощущение опасности. «А вдруг действительно эта безобидная с виду гетера является ведьмой, обладающей мистической силой?» – подумал я, внутренне холодея от этой мысли.

Закрыв машину и пропустив Ларису вперед, я в который раз поймал себя на мысли, что не в силах противостоять чарам этой женщины. Войдя в квартиру, я принял решение.

– Сейчас мы будем пить чай, – категорически сказал я. – «Принцесса Канди», неповторимый вкус.

Я мечтательно закатил глаза и причмокнул языком. Лариса слегка скептически на меня посмотрела, прищурилась и сказала:

– Ну, давай… Только потом мы продолжим то, что не докончили у меня.

На губах у нее заиграла похотливая улыбка.

– Конечно, продолжим, – заверил я Ларису и пошел на кухню, попросив посидеть ее в зале.

Там я приготовил две чашки, и в одну из них вместе с пакетиком «Принцессы Канди» насыпал немного белого порошка. Затем, поставив чайник, вернулся в зал, включил аппаратуру и засунул в проигрыватель диск Патриции Каас. «Ауф фидерзеен!» – раздался из колонок мощный женский голос, при звуке которого Лариса вся просияла и одарила меня благодарным поцелуем. Для меня же слова песни открылись в своем прямом смысле: «До свидания!» Через полчаса я смогу сказать тебе это, моя очаровательная ведьмочка!

Мое настроение улучшилось, я почувствовал прилив сил и азарт.

Попивая чай, Лариса постоянно бросала на меня взгляды, то резкие и пронзительные, то ласковые и кокетливые. Я сидел и молча, с улыбкой смотрел на нее. Я делал вид, что любуюсь ей. Я понял, что она ни о чем не догадывается, и это было моей первой сегодняшней победой.

Я отважился даже на то, чтобы непринужденно рассказать парочку анекдотов. Они произвели на Ларису впечатление, обратное обычному в таких случаях. Она зевнула раз, потом другой и устало сказала:

– Мне, наверное, надо отдохнуть.

– Вполне возможно, – тут же согласился я. – Приляг на диван.

Лариса опустилась на подушку дивана головой, при этом ноги ее находились на полу. Она успела произнести лишь невнятно: «Иди ко мне!», как дыхание ее стало равномерным, и она плавно отправилась на встречу с дедушкой Морфеем.

«Вот так вот!» – потер я руки, нагнулся и положил ноги Ларисы на диван. Она свернулась калачиком и подложила руки себе под голову.

Я же, насвистывая что-то из Патриции Каас, отправился в потайную комнату. Я забыл, что Приятель вчера объявил забастовку. Чертыхнувшись и не надеясь на особый успех, я включил программу и набрал необходимые команды.

Я радовался как ребенок. Приятель попросил меня ПРЕДСТАВИТЬСЯ! Я с восторгом выполнил эту просьбу, а также еще несколько других, составляющих обычные формальности нашего с Приятелем общения.

В следующие полчаса он резидентно принял у меня всю накопившуюся за два дня «глюков» информацию по делу. Я ощутил себя снова полноценным рациональным человеком, очистившимся от непосильного гормонального груза и способным на любые решительные действия.

Приятель размышлял довольно долго.

И ошеломил меня разнообразием и неожиданностью своих выводов:

1. РЕБЕНОК ЛАРИСЫ КРИКУНОВОЙ ЗДОРОВ. ЖЕЛТЫЙ ЦВЕТ ЛИЦА – СЛЕДСТВИЕ РЕАКЦИИ НА ИЗБЫТОК В ЕГО РАЦИОНЕ ЦИТРУСОВЫХ. ДИАГНОЗ ГЕПАТИТ НЕ СООТВЕТСТВУЕТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ.

В доказательство своей правоты Приятель привел выдержки из сообщений прессы разных стран и лет, в которых данный случай присутствовал в качестве курьеза. Прилагались также выжимки из медицинской карты Дениса Крикунова, которые Приятель позаимствовал из базы данных районной поликлиники.

2. ПРИЧИНА СМЕРТИ ЕЛЕНЫ СКВОРЦОВОЙ И ПЕТРА ЗУБОВА КРОЕТСЯ В РЕАНИМАЦИИ ПЕРВОЙ СОВЕТСКОЙ БОЛЬНИЦЫ.

Приятель объяснил, что он залез в базу данных больницы и привел статистику смертности в кардиологическом отделении за последние три месяца. Она явно превышала аналогичные показатели за предыдущие периоды. В связи с этим мне надлежало ПРОВЕСТИ БЕСЕДУ С ГЛАВНЫМ ВРАЧОМ ОТДЕЛЕНИЯ И УБЕДИТЬ ЕГО ОТСЛЕДИТЬ ВСЕ ПРОЦЕССЫ, ПРОИСХОДЯЩИЕ В РЕАНИМАЦИИ ЗА СУТКИ ЛИЧНО. ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ УДЕЛИТЬ СОСТОЯНИЮ ПРИБОРОВ И АППАРАТОВ.

Я озадаченно почесал голову. Что и говорить…

И, наконец, третий пункт выводов Приятеля гласил, что по делу об убийстве Нижегородцева и владыки Гермогена вырисовался реальный подозреваемый, которого он вычислил по наличию у него идефикса. С тем, как доказать его вину, Приятель просил подождать до завтра.

По пути в Первую Советскую больницу я принял решение действовать внезапно и быстро. Мне повезло. Несмотря на то что была суббота, заведующий отделением Лошадов находился на рабочем месте.

Этот тучный бородатый мужчина сидел в кабинете и заполнял какие-то бумаги.

– Здравствуйте, – громко сказал я с порога кабинета и решительным шагом направился внутрь. – Моя фамилия Мареев, я врач-экстрасенс.

Лошадов поднял на меня удивленные глаза, в которых, однако, когда он рассмотрел мою персону, я уловил нотки скепсиса. Собрав весь резерв своей наглости и вспомнив о своем пятилетнем опыте школьного драмкружка, я выписал перед лицом кардиологического светила неуклюжий пасс и безапелляционно заявил:

– У вас в реанимации есть Несчастливая Койка. Вы не замечали, сколько в последнее время ваших больных без видимых причин отправляются на тот свет?

Лошадов был так поражен моим заявлением, что не нашелся что ответить, ограничившись каким-то невнятным протестующим бормотанием. Я же тем временем продолжил атаку.

– Вот список фамилий тех людей, которые по всем медицинским показаниям не должны были скончаться, но тем не менее с ними это произошло.

И я вынул распечатку, которую предоставил мне Приятель. Лошадов тупо уткнулся в список, насчитывавший пять фамилий. Среди них присутствовали, естественно, Елена Скворцова и Петр Зубов.

– Я считаю, что вы должны сами лечь на реанимационную койку и провести на ней сегодняшнюю ночь, – сказал я. – Я не гений и не могу вам сказать, в чем именно заключается причина этих странностей, но совершенно уверен, что Несчастливая Койка существует.

Лошадов вернул мне листок бумаги с фамилиями и серьезно спросил:

– Почему вы пришли к такому выводу?

Я, испытав радость оттого, что меня не признали с порога сумасшедшим, также серьезно ответил:

– Я родственник одного из умерших. Меня заинтересовало, почему с ним такое произошло, и я своими методами выяснил, что в реанимации происходит нечто непонятное. Все дело в приборах и аппаратах, находящихся там… Естественно, я не буду говорить вам, какими методами я это выяснил. Это мой профессиональный секрет.

Лошадов сел на свое место, снял очки и стал бурно тереть переносицу.

– Вы знаете, я подозревал то же самое. Но мы проверяли техническое состояние оборудования совсем недавно, я давал специальную команду. Все оборудование полностью исправно.

– Доктор, тем не менее я настаиваю на том, что вы должны провести там ночь. Если до завтрашнего дня ничего странного в вашей реанимации не обнаружится, я готов публично отречься от звания экстрасенса, объявить себя шарлатаном и переквалифицироваться в больничные нянечки! – с пафосом заявил я.

И уже более земным голосом добавил:

– Думаю, бутылочка коньяка скрасит ваше ночное пребывание на Несчастливой Койке. Только держитесь в форме, чтобы не пропустить ничего важного.

И в качестве последнего аргумента обнажил содержимое своего пакета. К бутылке коньяка были приложены банка балыка, лимон и плитка шоколада…

Я слышал, что медики неравнодушны к спиртному. Более того, равнодушными они к нему никак не могут быть, так как оно у них всегда под рукой. Причем в самом что ни на есть чистом и незапятнанном всякими сомнительными примесями виде.

Прекрасной иллюстрацией любви медика к спиртному послужило то обстоятельство, что глаза Лошадова, еще секунду назад излучавшие скепсис по поводу как моего появления, так и качества, в котором я появился, сменили свое выражение на доброжелательность и заинтересованность.

– Ну что ж…

Лошадов сделал паузу, надел очки и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

– Буду рад поговорить с вами об экстрасенсорике сегодня ночью. Сейчас у нас в реанимации все равно никого нет. Две койки в нашем распоряжении.

Такой поворот событий, к сожалению, меня мало устраивал. У меня дома находилась одна из главных подозреваемых по делу, и неизвестно, насколько хватит той дозы снотворного, которую я подсыпал ей в чай. Поэтому интересы дела требовали моего присутствия дома.

– Я тоже был бы рад поговорить с вами. Однако если вы с порога не отвергли одно мое предположение, основанное на моем методе, то постарайтесь понять и другое. Мой метод подсказывает мне, что вы должны сделать это в одиночку. Если буду присутствовать я, может не получиться. Вы можете взять в напарники кого угодно…

– Не знаю почему, но я вам верю. По крайней мере, очень хотелось бы… – протянул Лошадов, убирая бутылку с коньяком в шкаф.

Я покинул больницу, взяв с доктора твердое честное слово, что он проведет ночь на Несчастливой Койке…

Утром, направляясь в больницу, я был совершенно подавлен и морально и физически. Морально – потому что был измотан этим делом, «доставшим» меня во всех отношениях, физически – потому что вчера наконец сбылись мечты идиота об утихомиривании бушевавших внутри меня весенних половых бурь, но, как оказалось, растренированное тело с трудом перенесло супернагрузки. В обычной обстановке после такого удачного секс-саммита я бы находился в счастливом блаженстве, а тут… Лариса проснулась где-то около десяти часов вечера, и в последующие шесть часов я был примерным студентом семинара повышения сексуальной квалификации… Однако в конце концов все кончилось тем, как предупреждали мудрые древние римляне: «animal omnes post coitu est triste» – «всякое животное печально после соития».

Мою печаль усиливало и ощущение смутной угрозы, которая нависла надо мной, согласно выводам Приятеля, с которым я провел сеанс общения сразу после возвращения из больницы.

Он сказал, что мне надо опасаться ВРЕМЕНИ С ДЕВЯТИ ДО ДЕСЯТИ ЧАСОВ ВЕЧЕРА. ОПАСНОСТЬ БУДЕТ ИСХОДИТЬ ОТ ЖЕНЩИНЫ С ИНИЦИАЛАМИ Л.К..

А до вечера мне еще следовало выкроить время и проанализировать смерти, которые имели место в романе А. Дюма «ТРИ МУШКЕТЕРА».

Чертыхнувшись по поводу Приятеля, который, как всегда, мало что объяснял, я закончил сеанс, решив скрипя зубами выполнить его странные и в данном случае граничащие с абсурдом рекомендации.

Единственное, что при этом утешало, так это то, что, по уверениям Приятеля, до девяти часов вечера мне вроде бы ничего опасаться не стоило.

«Эх, сейчас бы полежать, поспать часика два-три хотя бы!» – с тоской и даже с мольбой, обращенной неизвестно к кому, подумал я, заводя мотор своей машины. И послать на три известные всему русскому народу буквы все эти мистические штучки о злом роке, висящем над койкой в реанимации главной больницы, маньяческие устремления каких-то съехавших с руля неведомых баб и забыться, забыться, забыться!

А выспавшись, просто положить свою руку в руку Ларисы, потом нежно провести другой рукой по ее спине, чувствуя, как учащается ее дыхание в ощущении приближающегося наслаждения… Перевернуть ее к себе, почувствовать своей грудью ее набухшие соски, легонько взять ее грудь в свою руку и наслаждаться тем, что дыхание ее еще больше участится, и она шепнет что-то непонятное, но в то же время очень нежное и ласковое.

А потом склониться над ее лицом, почувствовать, как дрожат ее ресницы и поцеловать в полуоткрытый рот. Сначала нежно, чуть прикасаясь губами, потом сильнее, глубже, чувствуя, как внутри пробуждается животное мужское желание обладать женщиной.

Закончив руками ласкать груди, спуститься ниже, поглаживая живот. Пройдя это, уверенным и сильным движением залезть в ее ажурные трусики и нащупать цель своих устремлений и центр ее экстаза…

Она издаст нежный короткий стон, а я не буду останавливаться, я буду гладить пальцем увлажняющуюся плоть в такт ее рефлекторным движениям. Мой собственный стержень окрепнет, желание проникновения усилится, наконец, оно станет непреодолимым…

И уверенным, почти грубым движением закинуть ее ноги себе на плечи, одновременно пытаясь проникнуть внутрь. После нескольких неуверенных движений наконец преодолеть сопротивление плоти и погрузиться, раствориться в теплоте, исходящей из женского чрева.

И затем, обуреваемый только одним желанием, подавляющим все остальное, затмевающим разум, двигаться навстречу короткому моменту экстаза. Однако ощущение приближения праздника ничуть не хуже самого праздника… Лариса будет обвивать меня своими руками, говорить те слова, которые я давно уже ни от кого не слышал: «Валерочка, милый!», «Солнышко мое!», «Давай еще, вот так, хорошо…»

И когда уже я буду готов к тому, чтобы произвести несколько завершающих победных движений, она вдруг забьется в исступлении, обхватит меня руками, вопьется в спину ногтями… И я не смогу в этот момент насладиться победой. Нужно будет начинать новое восхождение, нисколько не менее волнительное, чем первое…

Я поймал себя на чувстве, что, находясь за рулем своей «пешки» и пережидая светофор, я учащенно дышу, заново переживая в своих фантазиях реальность вчерашней ночи. У меня возникло явное желание свернуть налево, проехать по параллельной улице назад и вернуться домой. Она наверняка еще спит, прекрасным весенним цветком раскинувшись на моей холостяцкой постели.

Я не слышал гудки автомобилей сзади себя, и только грубый мужицкий голос, донесшийся до меня через полуоткрытое боковое стекло, вывел меня из состояния грез:

– Ты что, бл. дь, обкурился сегодня с утра, что ли? Ты будешь ехать или слона е. ть?

Не в силах что-либо ответить на столь контрастирующие с моими мыслями высказывания, я неопределенно кивнул головой и включил скорость.

Уже трогаясь с места, я услышал еще один комментарий со стороны водителя стоявшего сзади «Фольксвагена»:

– Эх, мужики, мужики, кто вас делал!

Вот так всегда, подумаешь о чем-нибудь светлом и хорошем, как какое-нибудь сиволапое мужичье все опошлит! Небось просто ему вчера не дала его фригидная жена, ссылаясь на свою головную боль и невынесенное им мусорное ведро. Нерастраченное либидо ударило в голову, и он теперь вымещает свою злобу на нормальных, живущих полнокровной жизнью людях. Сволочь!

С такими мыслями я подъехал к воротам Первой Советской больницы. Припарковав машину, я прошел в больничный парк и вскоре уже входил в корпус кардиологии. Пройдя по коридору, я очутился в уже знакомом мне кабинете. Там за столом угрюмо сидел главный врач отделения Александр Вениаминович Лошадов.

– Заходите, – как-то вяло сказал Лошадов. – Выпить хотите?

– С утра? – поднял я брови.

– Есть повод, – коротко ответил он.

– Давайте, – пожал я плечами.

Лошадов вынул откуда-то из-под стола бутылку коньяка, рюмку и налил мне пятьдесят граммов золотистого напитка. Когда я выпил и закусил конфетой, Лошадов закурил и, выпустив изо рта дым, сказал:

– Вы оказались правы. Все дело в койке. Я уже слегка отошел, поэтому выгляжу таким апатичным. На самом деле я сегодня был готов придушить вот этими руками, – он обнажил две здоровые пятерни, – свою сотрудницу, уборщицу Марью Петровну.

– За что?

– А за то, что она явилась виновницей, пускай невольной, смертей двух пациентов.

Лошадов налил себе коньяк, выпил не закусывая и продолжил:

– Мы недавно ввели новый порядок уборки. И, можно сказать, оказались жертвой технического прогресса. У нас уборщица убирает реанимацию с помощью нового пылесоса. Он, естественно, работает от электрической сети. От нее же работает и система жизнеобеспечения. Так вот, уборщица Марья Петровна, темная и недалекая женщина, приходила на работу в семь утра, отключала систему, которой поддерживались силы больных, находящихся на грани жизни и смерти, и включала свой дурацкий пылесос. Затем совершала обратную операцию – включала систему снова. Десяти минут уборки хватало для того, чтобы больные испытали приступ. Дальнейшее врачебное вмешательство уже не имело смысла.

Лошадов достал из пачки еще одну сигарету и снова закурил.

– Если бы не вы, Валерий Борисович, мы бы, может быть, и не узнали истинную причину происходившего, – сказал он, с благодарностью глядя на меня. – Даже когда умер второй больной, который по идее умереть был не должен, у нас не возникло никаких подозрений насчет так называемой Несчастливой Койки. Вполне возможно, что печальная ситуация имела бы место и дальше. Большое вам спасибо.

Я с гордостью выпрямился и произнес:

– В конце концов, мы же с вами коллеги. Вы отдаете предпочтение традиционным методам, я смотрю на вещи чуть-чуть с другого угла…

– Кстати, вы меня очень заинтересовали, – глядя мне прямо в глаза, сказал Лошадов. – Я с удовольствием поговорил бы с вами о ваших методах.

– Это вполне возможно, но я думаю, что для этого мы выберем отдельное время. А на сегодня, к сожалению, у меня много дел.

И я решительно поднялся со стула.

– Конечно, конечно, – суетливо сказал Лошадов, также вставая со своего места и подходя ко мне.

Он долго тряс мою руку, рассыпаясь в благодарностях. Наконец, освободившись от непосильного для меня в ментальном смысле груза ясновидящего экстрасенса, я вышел из больницы и с чувством исполненного долга подошел к своей машине.

Чувство облегчения, которое я испытал после разговора с главным врачом больницы, было, увы, недолгим. На ветровом стекле моей «ноль-первой» я в третий раз за последнее время увидел уже порядком надоевший мне муляж гроба с сатанинскими надписями.

Честно говоря, я воспринял это уже как должное. В конце концов, бог троицу любит. Я впервые в жизни почувствовал, что нуждаюсь в защите этого самого бога, в существовании которого у меня были большие сомнения. Поскольку на меня явно наезжали силы, противостоящие ему, вполне естественно было обратиться к нему за поддержкой.

Я мысленно перекрестился, спокойно снял деревянную гадость со своего ветрового стекла и выкинул в стоящую неподалеку урну. После этого я сел в машину и поехал домой.

Едва открыв входную дверь, я увидел Ларису. Она стояла в прихожей, завернувшись в одеяло.

– Почему ты меня оставил одну? – обиженно спросила она.

– Я ездил по делам. А что?

– Дела, дела… – задумчиво протянула Лариса. – Что-нибудь новое по делу Нижегородцева? Когда ты найдешь убийцу?

– Думаю, что сегодня, – серьезно взглянув ей в глаза, сказал я.

– По-нят-но, – отчеканила Лариса и вздохнула. – Значит, я в твоих планах на сегодня не значусь.

– Иногда одно другому не мешает. Однако если с моими планами более или менее ясно, то неплохо было бы узнать о твоих.

Лариса сделала серьезное лицо и сказала:

– Мне надо навестить сына. Я и так вчера весь день, можно сказать, «прогуляла…». Наверняка получу от родителей втык.

– А от господина Романцева тоже получишь?

– Кстати! – Лариса приложила ладонь к губам. – Ему необходимо позвонить.

– Вон сотовый, бери звони…

– Нет, отсюда не могу. У него номер с определителем. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Он все же у меня человек-то серьезный.

– А я что – нет?

– Ты? – Лариса засмеялась. – Конечно, нет! Поэтому я так в тебя и влюбилась!

Она протянула мне руку и увлекла за собой в комнату. Я сел на диван и достал из кармана пачку сигарет.

– Курить ты будешь потом! – решительно вырвала у меня красную пачку «Соверена» Лариса. – А сначала объяснишь мне, какие веселые люди из твоих знакомых прислали тебе вот это.

Она показала рукой на журнальный столик, на котором лежал листок бумаги.

Я развернул его и увидел то, что и ожидал. Опять все то же самое – на бумаге было изображено вконец доставшее меня деревянное изделие 200×70×70 и французская фраза, сообщающая о жертвоприношении ради какого-то неведомого ребенка.

– Как это сюда попало? – спросил я.

– Очень просто. Всю эту ерунду принес какой-то мальчишка около девяти часов. Он звонил довольно долго, пока я не проснулась и не пошла открывать.

– Что он сказал?

– Ничего интересного. Он спросил, здесь ли живет Мареев и, получив от меня ответ «да», попросил передать тебе вот это. Потом он быстро повернулся и побежал вниз по лестнице. Мне показалось, что он очень удивился, увидев меня в твоей квартире. А мне, в свою очередь, показалось, что я его где-то видела. Хотя убей не могу вспомнить, где…

– Фразу ты, надеюсь, перевела?

– Да. А откуда ты знаешь, что я учила французский?

– Я же детектив… Если ты хотела, чтобы я это не знал, не нужно было просить меня поставить тебе Патрицию Каас.

Лариса нахмурилась и внимательно на меня посмотрела:

– Нет, ты все же скажи, что это за странные, мрачные и глупые шутки?

– А ты разве не знаешь, что у нас в городе объявилась секта сатанистов, которую возглавляет какая-то молодая женщина? Она-то и совершила два преступления, в результате которых жизни лишились экстрасенс Нижегородцев и глава нашей епархии Гермоген. А теперь, видимо, мне посылают предупреждение, что пришла и моя очередь. Скорее всего, убивать меня будут сегодня.

Говоря последнюю фразу, я заставил себя улыбнуться и придать лицу снисходительно-насмешливый вид. Лариса же глядела на меня расширившимися от ужаса и страха карими глазами. На секунду она замерла в неподвижности.

– Только вот не знаю, каким способом, – продолжил я. – Может быть, подскажешь?

Лариса отрицательно покачала головой и, глядя на меня в упор, произнесла:

– В таком случае я никуда сегодня отсюда не пойду. Буду с тобой. Меня они не посмеют тронуть.

– Преступление назначено на девять часов. Подходи в половине девятого, посмотришь… – все так же насмешливо сказал я.

– Так нужно просто вызвать милицию, и она задержит этих самых сатанистов.

– Они чертовски изворотливы и сразу распознают опасность. К тому же мало ли кто может прийти – что же, всех задерживать, что ли? Вот ты, например, придешь в половине девятого…

– Прекрати свои дурацкие шуточки! – заорала вдруг Лариса, сорвала с себя одеяло и бросила его со всего размаху в меня.

Она стремительно ворвалась в спальню и стала нервно одеваться. Я встал с дивана и прошел в том же направлении.

– Не смотри на меня! – крикнула Лариса, стремясь вытолкнуть меня из комнаты.

– Да пожалуйста! – равнодушно-спокойным тоном отреагировал я.

– Дурак ты, Мареев! И псих к тому же! – констатировала Крикунова, застегивая юбку. – С ума сошел – меня подозревать! А я-то думала!.. Какая я наивная!

– Это точно, – согласился я. – Ты наивная. Если твой Денис очень любит мандарины, это совершенно не означает того, что он должен их есть днем и ночью. От этого лицо желтеет… А врачи ставят порой неверный диагноз.

Эти слова произвели на Ларису Крикунову эффект разорвавшейся нейтронной бомбы. Она застыла как вкопанная, но жизни ни на ее лице, ни во всем теле не было.

Наконец она очнулась и влепила мне от всей души затрещину. Мои очки, которые прослужили мне верой и правдой около месяца, отлетели в угол и разбились. «Ну вот, традиция, проверенная временем, – почти в каждом моем деле не обходилось без смены стекол в моих личных оптических приборах», – подумал я.

– А вот этого не трогай! – с яростью заявила она и в голос зарыдала, прислонившись к шкафу.

– Больше не буду, – ответил я, потирая раскрасневшуюся щеку. – Только все же советую тебе еще раз сводить своего сына не к экстрасенсам и телепатам, а в обычную районную поликлинику и объяснить, что он поедает цитрусовые в огромных количествах.

Внезапно Лариса подняла свои глаза от шкафа и посмотрела сквозь меня куда-то вдаль. В них мелькнуло что-то неуловимо решительное. Она с места стартанула и на высокой скорости преодолела пространство между спальней и прихожей, за несколько секунд оделась и обулась…

Далее звук хлопнувшей двери возвестил мне, что я остался один. Вернее, все же не совсем один. Уверенность мне придало то, что мой верный Приятель избавился от мучивших его за последнее время глюков и заработал во имя нашего общего дела.

Я достал из книжного шкафа бессмертное творение Александра Дюма и в течение двух часов бегло прошелся глазами от первой главы до последней.

После этого я провел с Приятелем еще один сеанс связи, в результате которого получил наконец от него полные указания относительно моих действий сегодня вечером…

Остаток дня я провел на кухне, занимаясь чревоугодием. Бутерброды сменялись кофе, «Совереном» и так далее по кругу. Когда часы показывали без пяти минут девять, в дверь позвонили. Я открыл и увидел ту, которую и ожидал увидеть – Л.К.

Лина Кобелева, бесцветная невзрачная девушка, верстальщица тарасовского информационного центра, с рассеянным видом и хозяйственной сумкой в руках стояла на пороге моей квартиры.

– У меня к вам дело. Можно войти? – тихим голосом спросила она.

– Конечно, – радушно ответил я.

Лина разделась и вместе с сумкой прошла в комнату.

– Вы не смотрите программу «Время»? – спросила она.

– Вообще-то я к ней равнодушен. Но для вас могу включить, – и щелкнул пультом телевизора.

– Спасибо, – сказала Лина.

– Так что же за дело у вас ко мне? – опускаясь на диван напротив гостьи, спросил я.

– Вы еще не разгадали тайну убийства экстрасенса Нижегородцева и архиепископа Гермогена?

– Нет еще. Но очень близок к разгадке.

– Возможно. Тогда вам проще будет исполнить мой параллельный заказ на расследование.

– Расследование чего?

– Еще одного убийства.

– Кого же на сей раз?

– Частного детектива Валерия Мареева. Оно произойдет сегодня в период с двадцати одного до двадцати одного сорока пяти, – холодным безразличным тоном заявила Лина.

– В таком случае я уже исполнил ваш заказ. Я знаю как имя предполагаемого убийцы, так и орудие его преступления.

Лина вскинула на меня свои меланхоличные серые глаза.

– Убийца, – я сделал паузу, – вернее, неудачливый убийца, сидит сейчас передо мной. В хозяйственной сумке, которую он принес с собой, находится топор, которым он, или в данном случае она, будет пытаться отрубить несчастному детективу голову. Я в чем-то не прав? Вы случайно не захватили с собой вашу любимую книгу «Три мушкетера»? Вы же знаете, что у Дюма Бэкингема убили ножом, Констанцию Бонасье – ядом, а миледи отрубили голову. Вы нанесли Нижегородцеву удар в бок так же, как Фельтон убил несчастного влюбленного герцога. Владыку Гермогена вы отравили в епархиальном управлении. Почти в монастыре кармелиток, где отравили несчастную Констанцию. Вы и тут постарались следовать фабульности, заставив его выпить какой-то отвар. Мне же остается топор, не так ли?.. И именно в девять часов вечера, когда идет программа «Время». Ведь для преступления важно время, когда оно происходит?
Неожиданно глаза Лины начали расширяться. Мне вдруг почудилось, что они приближаются ко мне все ближе и ближе, словно обволакивая меня холодной волной. Я растворяюсь в них и чувствую, что не могу двинуться с места. Я пришпилен к своему дивану.

Как только меня обуяли эти чувства, в дверь раздался звонок.

– Сидеть, – тихо, но отчетливо проговорила Лина, продолжая гипнотизировать меня.

Однако на каком-то последнем усилии воли я мотнул головой, восстановив на мгновение прежнее состояние. Этого было достаточно, чтобы, отвернувшись от глаз Лины, броситься в прихожую и открыть дверь.

На пороге стояли Лариса Крикунова и Дима Шалин. Я спиной ощущал, что Лина изменила своей флегматично-равнодушной натуре и также бросилась вслед за мной. Однако, как только Лина увидела Шалина, она почему-то обмякла и ослабла. Падая в обморок, она успела сказать:

– Дима, я это делала ради тебя…

– Да, ради него, – сказал я Ларисе, когда мы спустя месяц сидели у меня на кухне. – По крайней мере, это ей казалось. Иногда в человеке скрывается нечто такое, что об этом может не подозревать даже тот, кто знает его очень давно. Просто многое оказывается неожиданным оттого, что люди не думают о других. Им просто некогда это делать. Но в некоторых случаях все-таки за подобную близорукость платят. Порой совершенно невинные люди.

– Расскажи мне, как она дошла до всего этого.

– Суммируя все в одной фразе, можно сказать, что жил-был себе спокойненько человек, и вдруг сошел с ума. Невзрачная, некрасивая девочка, одаренная некими экстрасенсорными способностями, переданными ей по наследству от бабушки, у которой она и воспитывалась. В старину таких называли ведьмами. И вот она влюбляется в молодого человека, который ее, к ее сожалению, не любит. К тому же отягощен массой болезней, физически не позволяющих ему быть полноценным мужчиной.

– Но зачем убивать людей, причем таких разных, как Аркадий, владыка Гермоген и ты? Они же абсолютно не виноваты в проблемах Шалина!

– Я консультировался с психиатрами. Они утверждают, что это своего рода жертвоприношение, ритуальное действие. Ты же помнишь, что она писала везде: «Месть за невинное дитя». Шалин для нее был дитем неразумным, которого, с одной стороны, надо было избавить от множества проблем, а с другой – наставить на путь истинный, то есть привязать к себе. Обычными наговорами и завязыванием узелков результат достигнут не был, и тогда возникает идея о жертвоприношении. Почему именно она, этого я объяснить не могу. Почему были выбраны именно такие жертвы – тоже сказать сложно. Может быть, потому что Нижегородцев олицетворял мистику, Гермоген – религию, а я – правосудие? Ни одна из вышеназванных категорий в представлении Кобелевой не помогала ей. Словом, если разбираться во всем досконально, нужно или вызывать какого-нибудь совершенно законченного фрейдиста и после выяснения отправляться вместе с ним в больницу соответствующего профиля, или принять все как есть. Если это есть, значит, в этом есть какая-то своя, извращенная логика. Вот и все.

– Но как ты додумался до того, что это она?

– Для любых маньяков характерен идефикс, какие-то неожиданные для обычного человека привязанности. У Кобелевой это были книга Дюма «Три мушкетера» и программа «Время». Как известно, в книге было три смерти: герцога Бэкингема зарезали, любовницу д\'Артаньяна Констанцию отравили, Миледи отрубили голову. Кобелева действовала почти по книге, по крайней мере, старалась соблюсти форму. И совершала свои преступления в определенное время – в период с девяти до десяти часов вечера.

Я достал очередной, уже, видимо, десятый по счету за время нашей беседы «Соверен», и продолжил:

– Действие началось тогда, когда средства массовой информации получили сообщение о начале деятельности таинственного общества «Люцифер». В редакцию это сообщение доставляет какой-то молодой человек. Скорее всего просто с улицы. Его, первого попавшегося, попросила об этом Кобелева. Далее двое неравнодушных людей, эксперты информационного центра Полина Каменец и Борис Нырялов решают обратиться за помощью к частному детективу, то есть ко мне. Они обсуждают все это в присутствии нашей ведьмы, которая сообщает мне в этот же день о готовящихся событиях. Далее ее племянник, десятилетний мальчик, доставляет такое же послание жертве, Аркадию Нижегородцеву. В этот же день она звонит Нижегородцеву и договаривается о встрече с ним вечером. Я в это время был в его квартире и разговаривал с ним, но тогда не придал этому звонку должного значения. Затем происходит несколько непонятное с точки зрения ритуала действие по осквернению двери квартиры священника Зубова. Но это, скорее всего, было сделано для того, чтобы подозрение во всем этом пало на тебя. Надпись на французском, с одной стороны, может означать родной язык любимого писателя убийцы, а с другой – то, что она хотела подставить тебя – ты ведь хорошо его знаешь. Женщины, а особенно ведьмы, очень ревнивые существа… Но к твоей персоне я еще вернусь… Затем меня предупреждают о второй готовящейся смерти, и меня как сыщика, и саму жертву, по почте. Чтобы осуществить убийство православного иерарха, Кобелева знакомится с ним под видом знатока лекарственных трав. Она использует тот факт, что архиерей проводил свои личные встречи с глазу на глаз, и мало кто в епархиальном управлении знал, с кем он встречается. И, наконец, пытаются устранить и меня. Предупреждают также по всей форме – муляж на машину и такое же послание домой. Принес его мальчик, который показался тебе знакомым – возможно, ты его видела раз или два в обществе Кобелевой… Она, скорее всего, осуществила бы свое намерение, если бы я к тому времени не знал, кто виноват во всех этих трагических событиях…

– Мне непонятно еще несколько вещей. Зачем нужно было использовать этот жуткий электрический крест? Нельзя разве было обойтись чем-нибудь попроще?

– Проще или сложнее – этого вопроса для маньяков не существует. Почему пришла в голову идея об электрическом кресте, пока никто не знает. А может быть, никто и не узнает. Кобелева отказывается отвечать на вопросы следствия, и, скорее всего, ее признают невменяемой и поместят в психиатрическую больницу до конца жизни. Психиатры, с которыми я говорил, утверждали: есть что-то в том, что экстрасенса убили с помощью креста, а владыку отравили ядом, типичным оружием ведьм. Меня же, как обычного человека, намеревались убить обычным топором. Но это лишь предположения. Думается, она сама решила, что должно быть именно так, и никак иначе. Почему именно так – никто не знает… Психика человека – вещь сложная и, видимо, непостижимая до конца.

– Ну, а гробики на твоих «Жигулях»?

– То же самое. Все должно быть сделано именно так, а не иначе. Если ритуальное действие не выполнено, остальное теряет смысл, исчезает ощущение магии. А именно она, по мнению Кобелевой, могла помочь решить ее проблемы.

– Но есть же какой-то рациональный момент в ее действиях?

– Как ни странно, есть. Этими дьявольскими фенечками она старательно хотела подчеркнуть, что во всем происходящем виноваты какие-то силы, какое-то тайное общество, отводя подозрение от себя. Потом, зачем осквернять дверь священника Петра Зубова? Затем, чтобы подозрение пало именно на тебя, как в убийстве Нижегородцева, так и в этом случае. Она же знала о характере твоих отношений и с Нижегородцевым, и с Зубовым. Ты же у нас почти монахиня… И каждому любовнику рассказываешь о своих старых победах…

– Ты обещал вернуться подробнее к моей персоне, – после некоторой паузы, образовавшейся в нашем полуразговоре-полумонологе, напомнила Лариса.

– Конечно, – ответил я. – Это самое удивительное во всем деле. Ты была так или иначе завязана на всех четырех смертях разных людей, которые случились месяц назад и которые причудливым образом связаны между собой. Совпадало практически все: мотивы, отсутствие алиби, некоторые косвенные улики. И бывшую подругу Лену Скворцову ты не любила, и с Нижегородцевым у тебя были отношения, и Зубова ты чаем поила для повышения потенции, и инициалы твои в ежедневнике Гермогена стояли… К тому же друг твой в спецслужбах работает. А там есть такие мастера устраивать неожиданные инфаркты с помощью специальных ядов! И, наконец, у тебя были все основания обозлиться на весь мир из-за своего больного ребенка – вспомни ключевую фразу преступления!

– Да, большое тебе спасибо за сына… Без тебя я бы еще целую вечность лечила его от гепатита!

– Ничего не стоит… Только сэкономишь на мандаринах…

– Кстати, я не единственная, кто тебе благодарен. Вчера видела Виктора Скворцова. Он передавал тебе привет и благодарность за то, что ты раскрыл это дело, отведя от него все подозрения.

– Это дело, между прочим, принесло мне массу выгод, как материальных, так и духовных, – гордо заметил я. – Мало того, что я получил деньги от двух заказчиков, так и пропуск получил в Царствие Небесное. Обещали же мне его, в конце концов, Борис Нырялов и Полина Каменец! Они у меня, кстати, недавно были, рассказали о последних новостях в епархии…

– И что же нового?

– Сразу после того, как вина маньячки-одиночки Кобелевой была вполне доказана ее собственными показаниями и стало ясно, что никакие серьезные люди за этим не стоят, разочарованию секретаря епархиального управления отца Романа не было предела. Хорошо хоть я успел получить с него деньги за расследование до того, как он покинул город. Для него окончательно стало понятно, что без поддержки своего патрона Гермогена он не сможет сохранить должность секретаря епархиального управления. Кстати, как говорил мне Нырялов, по мнению высокого церковного начальства, смерть владыки стала возможной в связи с разгильдяйством и ненадлежащим положением дел с охраной архиерея. А за это в епархии отвечал отец Роман.

– Откуда он вообще взялся и не причастен ли он каким-нибудь образом к смерти владыки? После его бегства многое говорили…

– Никоим образом. Обычный авантюрист. И бог знает, сколько бы все это продолжалось, если бы не трагическая смерть Гермогена. Самое удивительное, однако, во всей этой истории то, что, по некоторым данным, на наш престол собираются прислать действительно того самого человека, о котором Роман Владимирович говорил мне как о бывшем агенте спецслужб. Дожили, блин…

– Ничего удивительного, – констатировала Лариса. – В этой стране я уже ничему не удивляюсь. Сам факт того, что какая-то Марья Петровна по утрам может выключить из розетки систему обеспечения жизни и подключить вместо нее свой пылесос, а врачи в течение месяца даже и клювом не пошевелили, говорит о многом…

Лариса вздохнула и посмотрела на часы.

– Мне, наверное, пора, – извиняющимся тоном сказала она.

– Что, идешь поднимать настроение и еще кое-что своему контрразведчику? – с обидой в голосе спросил я.

– Нет, мы с ним расстались после той самой истории, когда я ночевала у тебя. Я сейчас с тем, кому плохо.

– А кому сейчас плохо?

– Димке Шалину. После этой истории он совсем стал загибаться. Помимо физических болячек, на него теперь накинулись и душевные. Он ощущает себя виновным за все то, что натворила Лина. Со мной ему все же легче… Он, кстати, в последний момент догадался, что с Линой происходит нечто неладное и стал следить за ней. Мы встретились с ним возле твоего дома. Я, памятуя о твоих предупреждениях насчет времени, пришла около девяти. Вот почему мы тогда так неожиданно и, как выяснилось, вовремя появились у тебя.

Лариса улыбнулась, надела туфли и, поцеловав меня на прощание, скрылась за дверью.

Я испустил тяжелый вздох. Выглянув в окно, понял, что весна кончается. Уже совсем зеленые деревья, и очень скоро можно открывать пляжный сезон. Природа медленно, но верно дрейфует к одному из полюсов стабильности – лету. А стабильность и порыв чувств – вещи не очень совместимые.

После достаточно бурно проведенной весны я почувствовал некое успокоение, некую самодостаточность. Я подумал, что извечная дилемма: «Водка или женщины» сейчас решена явно в пользу первой. Поскольку она олицетворяет стабильность, а женщины могут чувствовать себя уверенными только в неопределенности. Более того, они сами ее умело создают. И вообще все они – ведьмы, в той или иной степени!

Придя к такому выводу, я набрал номер Фимы Липовского и, услышав его голос, произнес:

– Закуской обеспечен под завязку…

– Все понял. Буду через час, – ответил он мне и положил трубку.

Я прошел в потайную комнату к Приятелю, по завершении дела сообщившему о необходимости оптимизации всех дисков. После выполнения этой операции ты глючить перестал и на мою вводную получил ответ: НАМЕЧАЕТСЯ ПЬЯНКА С ФИМОЙ ЛИПОВСКИМ. ПРОШУ ДАТЬ ПРОГНОЗ ВОЗМОЖНЫХ ПОСЛЕДСТВИЙ – ответил:

50 % – ОБЫЧНЫЙ ПОХМЕЛЬНЫЙ СИНДРОМ;

25 % – СИЛЬНЫЙ ПОХМЕЛЬНЫЙ СИНДРОМ;

25 % – НАЧАЛО ОЧЕРЕДНОГО ДЕЛА С УЧАСТИЕМ ПОТУСТОРОННИХ СИЛ.

В СЛУЧАЕ ПОСЛЕДНЕГО ВАРИАНТА ВОЗМОЖНЫ САМЫЕ НЕПРЕДСКАЗУЕМЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ.
Я улыбнулся и решил, что 25 процентов все же не столь значительная величина, чтобы из-за нее отказываться от радостей жизни, набрал в командной строке «ОТДЫХАЙ», закурил и стал ждать звонка в дверь.

Content

Северцев Петр Хакер и ведьма

Петр Северцев Хакер и ведьма