Стогов Илья

Проект «Лузер». Эпизод первый. Шпага барона

Илья Стогоff

Проект «Лузер». Эпизод первый. Шпага барона

1

– Вот скажи: ты совсем дурак?

В ответ молчание.

– Зачем ты это сделал, а?

В ответ молчание.

– Чего ты молчишь?

– Не надо так орать. По утрам я пью таблетки, и глухота почти прошла.

– Ты знаешь, что Кремль – это режимный объект?

– Знаю.

– А чего ты туда полез?

Было слышно, как в подоконник барабанит нудный дождь. Будто пульс какого-то большого и смертельно усталого животного. Майор опустил глаза, и третий раз подряд перечитал рапорт. Даже на третий раз это было совсем не приятное чтение.

...

Дата, время: Москва, ОДР-2, 5.09. (Вс.) 17–08 – 17–32.

Код сообщения: 16-ВС

Кто: 4-й отдел Федеральной Службы охраны (Кремль).

Кому: Руководству отдела по борьбе с преступлениями в сфере ИНЛЧ Центрального района СПб.

Тема: Задержание сотрудника отдела Стогова И. Ю.

Доводим до вашего сведения следующее.

Вчера в субботу 04.09. в непосредственной близости от режимного объекта А-004 (Кремль), сотрудники нашего отдела произвели задержание неустановленного лица. В момент задержания он находился в служебных помещениях, примыкающих к подземному переходу «Боровицкий». При пособничестве двух лиц, так же задержанных на месте, им была пробита стенка коммуникационной трубы, по которой осуществлялась подача холодной воды. В следствии чего несколько служебных помещений оказалось полностью затопленными и теперь нуждаются в ремонте.

При досмотре у задержанного лица было обнаружено удостоверение сотрудника вашего отдела на имя Стогова Ильи Юрьевича. Дать объяснения по сути инцидента задержанный отказался. Уведомляем вас, что материалы, связанные с инцидентом, будут направлены для дальнейшей проверки, в связи с чем Стогов И. Ю., а так же руководство отдела, к которому прикреплен данный сотрудник, могут быть вызваны для дачи показаний.

Старший смены 4АО Федеральной СО,

Ковальков П.Н.

Майор поднял на Стогова глаза. Тот сидел, развалившись на стуле, и вертел в пальцах незажженную сигарету. Освещение в кабинете было тусклым, всего две лампочки на потолке. Сигарета в этом свете выглядела белой, а стоговские пальцы довольно чумазыми. Никто и никогда не раздражал Майора так, как этот вечно похмельный тип.

– Кто эти «двое лиц», которых повязали вместе с тобой?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Какие-то работяги. Долбили дорогу неподалеку. Мне нужен был их отбойный молоток, и я попробовал с ними договориться. Предложил двадцать долларов США за аренду молотка на десять минут. А они решили, что проще будет сходить со мной и самим продолбить все, что нужно. Думаю, боялись, что молоток я просто сопру.

– Ну?

– Ну и накосорезили. Я просил взять сантиметров на тридцать повыше, а они не послушались. И пробили трубу. В результате чего вода залила несколько служебных помещений. У вас же там в рапорте все написано. К чему лишние вопросы?

(Нужно было видеть лица этих работяг, когда из стены вырвался фонтан ледяной воды. Первого сбило с ног сразу, а второй пытался бежать, задрав молоток над головой, да только вода била с такой силой, что далеко он по любому бы не ушел.

Еще через минуту в подземном переходе было уже по колено. Двух иностранных туристок потоком вынесло на улицу, прямо к кремлевским кассам. Кричали женщины, двуглавые орлы на кремлевских башнях от удивления разевали клювы, а стоявшие у Боровицкой башни солдаты в красивых мундирах чуть не уронили свои карабины и пытались вспомнить, что в таких случаях рекомендует делать так и недоученный ими Устав караульной службы.
А еще три минуты спустя, когда напор воды уже выламывал из стены большие кирпичные блоки, на месте появились офицеры ФСО. С каменными подбородками, ледяным блеском в глазах и пистолетами наизготовку. И смешным все это казаться сразу же перестало).
Стараясь не особенно повышать голос, Майор продолжал:

– Тебе все это кажется смешным? Зря. Напомнить, как называется твоя должность? Ты ведь не милиционер. Отмазывать от ответственности тебя никто не собирается. Ты всего-навсего консультант органов внутренних дел по вопросам истории и искусствоведения. Консультант, понимаешь?

– Понимаю.

Майор сидел за столом, Стогов на стуле прямо перед ним, а у окна рылся в бумагах и пытался не отсвечивать капитан Осипов. Он изо всех сил перекладывал папки и хмурил брови. Хотя на самом деле ситуация казалась ему даже немного забавной. Что-то похожее происходило в их общем кабинете каждый понедельник. Ну, может, рапорты из Москвы фигурировали в беседе и не часто, а в остальном – типичное утро понедельника. Все, что будет дальше, Осипов знал на несколько ходов вперед.

– Ну, так и не суй свой длинный нос, куда, блин, не просят. Сиди и консультируй. Молча! Гуманитариев, типа тебя, мы тут в гробу видали. Не прекратишь в рабочее время свои бессмысленные и разрушительные поиски, вылетишь на улицу. За зарплату, как у тебя, на это место я найду сто штук таких, как ты.

– Вы всерьез думаете, будто я держусь за это место?

– Чего ж тогда работаешь, если не держишься?

Осипов переложил еще пару папочек и еще раз кинул взгляд в их сторону. Почти ровесники. Оба невысокие. Но в остальном – полные антонимы друг другу. Как прилагательное «солнечный» и существительное «Петербург». Майор был гладко выбрит и пах хорошим одеколоном. Стогов вонял своими сигаретами, а о том, что лицо иногда положено брить не слышал, похоже, вообще никогда. Капитан усмехнулся и облокотился на шкаф. На ногах у Майора были начищенные ботинки, а у Стогова – когда-то белые кеды. На пол с них успела натечь довольно большая лужа.

Стогов перестал крутить сигарету в пальцах и встал со стула. Стул был старым и скрипнул.

– Когда вам надоест орать, дайте мне знать. Я буду снаружи. Пойду, выкурю там сигарету. Может, помру от этого, и будет вам радость.

Он вышел из кабинета. Капитан Осипов усмехнулся:

– Наш искусствовед опять искал библиотеку Ивана Грозного?

– Ты-то хоть не лезь.

– Чего он натворил?

– Укатил на выходные в Москву. Устроил там черт знает что. Какую-то кремлевскую башню подтопил, теперь ремонтировать придется. Странно, что его вообще отпустили. За такое мог ведь и сесть. Вот на хрена мне в отделе такой подарок, а? Руководству утром из Главка звонили, спрашивали, где мы таких придурков вообще находим.

– А он чего говорит?

– Как обычно: был как никогда близок к цели. Основывался на верных исторических источниках. Если бы не пробило трубу с водой, библиотека уже была бы у меня.

– А представляете, товарищ майор, если он ее реально найдет? И станет миллионером, а?

– Ты-то, блин, не начинай, а? Ну какая библиотека? Сколько он ее ищет? Если бы там что-то было, ее бы давно нашли. Этот идиот, когда ходит в туалет, небось, член у себя в ширинке отыскать не в состоянии.

Дождь все еще бился в подоконник. В кабинете пахло мокрой одеждой и отсутствием перспектив. Мобильный телефон майора зазвонил почти одновременно со стационарным, стоящим на столе. На экранчике мобильного высветилось «ЖЕНА».

– Але! Да! Погоди минутку, у меня звонит городской.

Майор плечом придавил мобильный к уху, протянул руку и взял трубку городского.

– Да. Да, товарищ полковник. Внимательно слушаю.

В мобильный:

– Да погоди ты минутку!

В городской:

– Я не вам, товарищ полковник. Нет-нет! Я внимательно слушаю. Что вы говорите? Актер? И что: совсем-совсем пропал? Он хоть популярный? Да, понял.

Снова в мобильный:

– Слушай, ты можешь минутку подождать, а?

Снова в городской:

– Нет-нет, товарищ полковник! Все понял. Сейчас выезжаем. Да! Я все понял! Прямо сейчас! Как его фамилия? Я записал.

Одну трубку Майор положил на аппарат, а вторую мастерски перехватил левой рукой.

– Ну, чего тебе?.. Да я не грубо… А я говорю, не грубо… Просто я миллион раз просил: не выноси мне мозг хотя бы на работе… Да потому что это работа!.. Еще раз спрашиваю: чего ты хотела?.. Мне некогда! Потому что срочный вызов. Из управления звонили. Все, вечером поговорим. Ве-че-ром! Пока, дорогая!

Он сунул телефон в карман и поднял глаза на капитана.
– Срочный вызов. Похоже, по нашей части. Давай сюда этого гения. Скажи, что если ему нужна зарплата, чтобы оплачивать ремонт московского Кремля, то через две минуты чтобы был в машине.

2

Капли дождя бились в лобовое стекло, бились в асфальт, бились в крышу автомобиля. Поверить, будто где-то на свете существует солнце и, выходя на улицу, людям не нужно натягивать капюшоны, было невозможно, как в опасную ересь.

Мокрое небо, мокрые набережные, насквозь мокрые фасады домов. Город казался слегка заплесневелым. Припарковать служебный «Nissan» водитель постарался как можно ближе к подъезду. Лицо встречавшей их женщины капитан Осипов увидел прямо перед боковым стеклом автомобиля. Располагалось лицо как-то неправильно, как-то слишком уж низко. Только когда Осипов открыл дверь и, наступив в лужу, вылез наружу, до него дошло, в чем дело. Он вылез из машины, распрямился во весь рост и понял: встречавшая их администратор театра была карликом. Очень низеньким человечком, вряд ли больше чем метр двадцать в высоту.

– Здравствуйте, это я вас вызывала. Спасибо, что приехали.

Осипов наклонился, чтобы пожать ей руку. Потом подумал, что наклоняться к взрослому человеку, будто к ребенку, которого собираешься угостить конфеткой, наверное, неудобно и распрямился обратно. Женщина сказала, как именно ее зовут, но из такого положения капитан не расслышал. Чувствовал он себя глупо.

– Пойдемте внутрь?

– Да конечно. Пойдемте. А то тут дождь.

У входа Осипов попытался по-джентльменски пропустить администраторшу вперед и чуть не наступил ей на крошечную ногу. Шедший сзади майор довольно громко прошептал:

– Она, что… э-э-э… лилипут?.. или как это называется?

Осипов кивнул. Женщина стряхнула капли с одежды и улыбнулась:

– У нас театр лилипутов. Один из последних в стране. Все артисты и сотрудники такие же маленькие, как и я. Некоторые даже еще меньше. Давайте пройдем к гримерным, я покажу, что именно у нас случилось.

«Похоже, она слышала», – подумал Осипов. Можно было бы засмущаться, но капитан подумал, что и черт с ним. Коридоры в театре лилипутов были длинные и плохо освещенные. Идти пришлось долго. Мужчины пытались делать шаги поменьше, чтобы не обгонять администраторшу. Последним шагал Стогов. От его кедов на полу оставались грязные следы.

– Сам инцидент произошел вчера вечером. Пропала наша главная звезда, – очень талантливый актер. Он был задействован в большинстве спектаклей, и вдруг пропал. Прямо из собственной запертой гримерки. Вся труппа видела, как он зашел внутрь, но больше его не видел никто. Он просто закрыл за собой дверь и без следа исчез. Третий звонок, пора выходить на сцену, а его нет. Я сперва стучала, потом открыла дверь собственным ключом. В гримерке пусто. Был человек, и нет человека.

Вся оперативная бригада столпилась перед дверью в гримерку: дактилоскопист, фотограф, два опера с папками. Администраторша вытащила из сумочки сигареты и щелкнула зажигалкой. Милиционеры смотрели на нее и молчали. На фоне ее крошечного ротика сигарета смотрелась здоровенной, будто карандаш. Осипов ловил себя на желании сделать этой взрослой женщине замечание. Что-нибудь вроде: «Девочка, сейчас же брось эту гадость!».

– Ладно, – сказал, наконец, майор – Погнали. Ты, ты и ты – внешний осмотр. Вы двое – записывать. Погнали!

Единственным, кому, как обычно не нашлось дела, был Стогов. Он не стал проходить внутрь, остался стоять в коридоре. Тем более, что гримерку было отлично видно и оттуда. Совсем небольшая комнатка. Зеркало, стол, стул, на спинке стула висит курточка пропавшего лилипута. Стогов выковырял из пачки сигарету, посмотрел на прибитое к стене объявление «Курить запрещено» и закурил.

Все, кто проходил мимо, обязательно задевали его плечом, или локтем. Бывают на свете люди, которых просто не возможно не задеть, если идешь мимо по тесному коридору. Стогов был как раз из таких.

Майор руководил осмотром.

– Окон нет? Нет. Записал? Запасного выхода нет. Или есть? Это что? Нет, запасного выхода нет. Записал? Тем не менее, человек пропал. Куда же он делся?

Майор сел на единственный имеющийся в комнате стул. Так он мог заглядывать стоящей администраторше прямо в глаза.

– Расскажите мне о пропавшем. Может у него были причины сбежать? Какие-нибудь конфликты в коллективе?

– Да нет. Какие у нас тут могут быть конфликты? Ну да, ссоры случались. Сами понимаете, коллектив-то маленький, всякое бывает.

– То есть конфликт был?

– Я бы не стала называть это конфликтом. Просто вчера, непосредственно перед тем, как все произошло, он что-то не поделил с нашим режиссером. Что-то они там между собой выясняли… Горячо так выясняли… Но это же не повод просто так вот взять и исчезнуть, как вы считаете?

Майор встал и теперь смотрел на женщину очень сверху вниз.

– С этим режиссером можно поговорить? Он сейчас здесь?

– Звонил, что уже едет. Думаю, скоро будет.

– А из-за чего они ссорились, вы не знаете?

– Да они не ссорились. Просто вы спросили, бывают ли в коллективе конфликты, и я привела это, как пример.

– Вот об этом примере я вас и спрашиваю. Из-за чего они ссорились?

– Я не знаю. Наверное, это нельзя назвать ссорой. Просто двое мужчин поговорили на повышенных тонах.

– И после этого человек исчез?

– И после этого человек исчез.

– И вы считаете, тут нет связи?

– Я не знаю.

Майор посмотрел на администраторшу ледяным взглядом. Возможно, самым ледяным из всех, что имелись в его арсенале.

– Хорошо. Вот висит куртка. Это его куртка?

– Да его.

– То есть он ушел отсюда без куртки?

– Я же говорю, он не ушел. Исчез из-за запертой двери.

Майор аккуратно снял куртку со спинки стула. Она была такой маленькой, что держать ее приходилось буквально двумя пальцами.

– Давайте посмотрим, что тут у нас.

Содержимое карманов он стал выкладывать на стол. Ничего особенного: ключи, мелочь, всякий мусор. Майор сунул руку во внутренний карман:

– А что тут? Упс!

На стол легла здоровенная пачка денег в крупных купюрах. Она была неправдоподобно толстой. Работавшие в комнате мужчины машинально повернули головы и уставились на нее.

– А что, – сказал, покусав губу Майор, – актеры у вас в театре получают такие большие зарплаты?

– Нет. Не большие.

– Откуда у вашей исчезнувшей звезды такие деньги?

– Я не знаю.

– Не знаете?

Майор смотрел на нее в упор. Администраторша смотрела на толстую пачку денег. Пауза получилась долгой. Иногда мимо гримерки, в которой они молча стояли, проходили лилипуты. Сосредоточенные маленькие люди, спешащие по каким-то большим делам. Самый высокий из них с трудом доставал Стогову до груди.

– Понятия не имею, откуда он их брал. Но в театре все знали, что последнее время деньги у него появились. Как-то слишком много и сразу. Он в общем-то этого и не скрывал.

Майор аккуратно сгреб купюры, сложил их в полиэтиленовый пакет и вышел из комнаты. На столике перед зеркалом остались лежать только странные предметы: ключи, мятые бумажки, всякий мусор. И еще сценический костюм исчезнувшего лилипута: мушкетерская шляпа и ножны от шпаги. Стогов подошел поближе, повертел шпагу в руках, повернулся к администраторше:

– Пропавший играл мушкетера?

– Что?

– Ну вот, я смотрю, лежит шляпа… ножны…

– Ножны? Ну да. У него был небольшой скетч, в костюме мушкетера.

– А вот, смотрите, ножны есть, а шпаги нет. Не знаете, куда делась шпага?

– Шпага? Нет, не знаю, куда она делась. А вы думаете, это важно?

Администраторша рылась в сумочке и все никак не могла найти зажигалку. Стогов улыбнулся ей и протянул свою.

– Я смотрю, ваш театр квартирует в довольно старом помещении.

Администраторша выпускала дым и старалась ни на кого не смотреть. Ей явно было не до дурацких вопросов.

– Что?

– Я говорю, что здание у вашего театра очень уж старое.

– Да… Наверное… Старое… Не знаю…

– И паркет тут не меняли, похоже, лет двести.

– Паркет?

– Ну, да… Паркет… Не меняли…

Он еще раз улыбнулся и даже топнул ногой, чтобы показать, что имеет в виду. Но администраторша все равно выглядела так, будто сейчас заплачет.

– Я не знаю. Это здание выделили нашему театру восемь лет назад. А что тут было до нас я не в курсе. По крайней мере, мы паркет не меняли, это точно. Насколько я знаю, до революции это был чей-то особняк, а после революции тут квартировали какие-то конторы. Вы считаете, это важно?

– Нет, что вы. Я, в общем-то, просто проявляю любопытство.

– На фасаде от прежних владельцев, сохранился фамильный герб. Не обратили внимания? Прямо над входом? Пузатый мужчина, два перекрещенных клинка и латинская надпись. Если вам интересно, можете сходить, посмотреть. Пойдете? Я могу показать вам, где выход.

Она смотрела на Стогова почти с ненавистью, но за время работы в милиции Стогов успел привыкнуть к таким взглядам. Ей было непонятно, почему этот странно выглядящий для милиционера человек, вместо того, чтобы заниматься поисками, лезет к ней с такими странными вопросами.

Стогов перестал улыбаться и сделал шаг в сторону.

– Не пойду. Там дождь и холодно.

– Да? А то я могла бы показать вам дорогу. И вообще, провести экскурсию по театру.

Она развернулась и вышла из комнаты. Стогов достал из кармана еще одну сигарету и снова закурил. Выходить из здания и смотреть на герб прежних владельцев ему действительно не хотелось. Хотя если бы он вышел, возможно, вся эта история оказалась бы, куда короче, чем она вышла на самом деле.

3

Главный режиссер театра подъехал на место только часа через полтора. К этому времени осмотр места происшествия был окончен, рапорт составлен, понятые подписали все положенные бумаги.

Режиссер оказался таким же невысоким, как и все прочие сотрудники лилипутского театра. Зато у него был хороший пиджак, ботинки из хорошего магазина и, насколько мог судить капитан Осипов, довольно дорогой зубной протез. Хотя с другой стороны, зубы вполне могли быть и своими собственными. По внешнему виду было невозможно догадаться, сколько на самом деле мужчине лет. Маленький рост, детские черты лица, – Осипову постоянно казалось, что он находится не среди взрослых людей, а в детском саду.

Администраторша представила коллегу майору:

– Это режиссер нашего театра. Вы хотели с ним поговорить.

– Да, хотел. Хорошо, что вы приехали.

Мужчины обменялись рукопожатиями. С того места, где стоял Оспиов, ему опять не удалось расслышать, как именно режиссера зовут. Расстраиваться по этому поводу он не стал. Вполне возможно, у этих маленьких людей и имена были какие-нибудь совсем маленькие. А может быть, у них и вовсе не было имен.

Майор сказал, что хотел бы задать несколько вопросов. Режиссер ответил, что будет рад помочь следствию. Без пропавшего актера весь их репертуар просто повисает в воздухе. Подойдя к стулу, он привстал на цыпочки и только так, с некоторым усилием, смог на нем усесться.

– Мне сообщили, что вчера, накануне исчезновения, между вами и исчезнувшим артистом произошел конфликт?

– Да. Это правда.

– Что же вы не поделили, если не секрет?

– Не то, чтобы секрет. Просто это не ваше дело.

– Не мое дело?

– Да. Не ваше. Вас вызвали, по какому поводу?

– По поводу исчезновения человека.

– Вот этим давайте и заниматься. Из запертой комнаты исчез человек. Зашел внутрь и больше не выходил. Куда он тут мог деться? (Режиссер обвел взглядом крохотную гримерку). А какие между нами были отношения, это, знаете, никого кроме него и меня касаться не должно.

Голос у режиссера был не визгливым, как у остальных лилипутов, а довольно низким. Этакого приятного, сразу располагающего, тембра. Вот только то, что он этим своим голосом произносил, Майору совсем не понравилось. Так с ним давно никто не разговаривал.

– Знаете, сколько я работаю в органах?

– Зачем мне это знать?

– Затем, что в сказки я давно уже не верю. Безо всякой причины из запертых комнат люди пропадают у Конан-Дойла. А в жизни причина у таких исчезновений всегда есть. И она проста.

– Да? В чем же она состоит?

– Вот в этом!

Майор вытащил их портфеля полиэтиленовый пакет, внутри которого лежала пачка денег и потряс пакетом у режиссера перед лицом.

– Свои понты можете оставить для юных актрис. А на мои вопросы отвечайте, пожалуйста, как положено. Ясно?

– А как на них положено отвечать?

– В чем состояла причина конфликта между вами и исчезнувшим артистом?

– Это мое личное дело.

– Я задал вам вопрос!

– Ну, да. А я отказался на него отвечать.

Режиссер сидел все так же, развалившись на стуле, и говорил, совсем не повышая голоса. Осипов усмехнулся. Вернее не то, чтобы усмехнулся, а тихонечко хмыкнул про себя. В такой ярости своего непосредственного начальника он не видел давно. Если быть совсем точным, в такой ярости он не видел его вообще ни разу в жизни.

– Хорошо. Где конкретно происходила ваша ссора?

– В моем кабинете.

– Где это? Далеко?

– Нет чуть дальше по коридору. Почти напротив.

– Он зашел к вам в кабинет, и вы поругались. А потом он вышел от вас, заперся в гримерке и больше его никто не видел, так?

Режиссер сменил позу и заглянул майору в глаза. Выглядеть он вдруг стал гораздо менее уверенно.

– Вы совершенно напрасно так нервничаете.

– Я задал конкретный вопрос: так все было?!

– Да. Так.

– Тогда пройдемте в ваш кабинет.

Режиссер слез с чересчур высокого для него стула и вышел в коридор. Кабинет и вправду оказался почти напротив. Перед самой дверью режиссер повернулся к майору и попробовал было что-то объяснить… сказать какие-то все объясняющие слова. Но тот просто не стал его слушать.

– Откройте дверь!

– Понимаете, вчера, когда все закрутилось… Я просто закрыл дверь, и уехал… Прибирать внутри не стал… Так что…

– ДВЕРЬ ОТКРОЙ, Я СКАЗАЛ!

Режиссер послушно достал ключи. Внутрь все столпившиеся в коридоре милиционеры заглянули одновременно, едва не стукнувшись головами. На полу кабинета были рассыпаны деньги. Лежали они довольно толстым слоем. Крупные купюры того же самого достоинства, что и в кармане куртки пропавшего актера. Поверх купюр была разбрызгана кровь. Несколько брызг виднелись так же на стене у самого входа.

Плечом раздвинув толпу, майор сделал шаг внутрь. У него было лицо человека, который только что хоть и с трудом, но доказал – таки теорему Ферма. И подумывал теперь, не набить ли этому Ферма морду, чтобы не формулировал, гад, таких сложных теорем.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь, думаю, дела у нас пойдут.

Повернувшись к режиссеру, он добавил:

– А ты, как думаешь, а?

4

Далеко-далеко на юге лежат теплые острова. Там на песчаных пляжах негры практикуют культ вуду и в году триста шестьдесят четыре солнечных дня, так что солнце успевает до дна прогреть неглубокие лагунки.

Тепла в тех краях так много, что не жалко поделиться с соседями, и именно там начинается теплое течение Гольфстрим. Горячая вода и влажный воздух потихоньку стекают к северу. Океанское течение пересекает Атлантику… и вот там начинается совсем другая жизнь.

В этих краях совсем нет солнца, а вода, – не голубая, а серая. Чем дальше во фьорды забирается течение, тем меньше в нем остается тепла. Добравшись до самого конца Балтики, Гольфстрим совсем остывает, отдает серому миру последние карибские градусы, а стужа выжимает из воздуха остатки влаги. Поэтому в этих краях всегда идет дождь. Будто Гольфстрим плачет, что так и не смог сделать север хотя бы капельку более теплым… хотя бы немного менее хмурым.

Когда Стогов свернул к Моховой, несколько капель все-таки попало ему за шиворот. Они были холодными и ничем не выдавали свое карибское происхождение. Стогов поежился, поправил воротник и плечом открыл дверь кафе.

Внутри сидело всего несколько человек. Таких же мокрых и неторопливых, как и сам Стогов. Им, наверное, тоже было совсем некуда идти. Их, наверное, тоже совсем-совсем никто не ждал. Разве что старость, да и то – лишь где-то далеко впереди.

Стогов кивнул барменше. Та кивнула в ответ. У барменши было такое выражение лица, что некоторые посетители оставляли ей на чай, даже если ничего не заказывали. В смысле, суровое, не терпящее возражений выражение лица. Но видеть Стогова она была, судя по всему, даже немного рада.

– Что-то тебя давно не было видно.

– Со вчерашнего вечера, это «давно»?

– Я имею в виду, что обычно ты приходишь раньше. Давай догадаюсь: много работы?

– Вы бы лучше догадались чего-нибудь мне налить. Снаружи льет, как из ведра. Что у вас самое крепкое?

– Ты же знаешь: согласно действующему законодательству после полуночи самое крепкое у нас, это рукопожатие.

– Тогда мне два по сто пятьдесят рукопожатий. Я буду вон за тем столиком.

Сев за столик и стащив с головы наушники плейера, он некоторое время поразмышлял над тем, почему барменша каждый раз так старательно ему улыбается? Варианта было два: либо дама рада, что именно в ее заведении он оставляет всю зарплату и то, что удается занять у еще выживших знакомых, либо (второй вариант) потому, что как-то он обмолвился, что работает в милиции, а милицию барменша побаивается. Первый вариант ему нравился больше. Второй был правдоподобнее.

Консультантом при силовых ведомствах он числился уже несколько месяцев. И за это время вывел для себя пару-тройку правил, облегчающих выживание. Что-то вроде необходимой внутренней гигиены. Самое главное из правил гласило: сделав шаг за порог отдела, сразу же выкини все, что связано с отделом, из головы. Не позволяй себе думать и возвращаться к тому, что было внутри. Иначе это тебя просто сожрет.

Жизнь, которую Стогов вел последние несколько месяцев, совсем ему не нравилась. А если еще и думать о ней в свободное время, то все станет уж и совсем печально. Короче говоря, он знал, что зря это делает, но все равно думал о маленьких людях… о режиссере и администраторше Театра лилипутов. Не то, что бы он думал о них что-то конкретное… просто думал. Вспоминал раз за разом, как маленький режиссер стоял перед майором, а тот не торопясь, с удовольствием произносил:

– Наручники и увезти.

Постовой в форме пытался надеть лилипуту наручники. Да только руки у мужчины свободно пролезали через зажимы – слишком тоненькие, слишком детские. Постовой пытался их отрегулировать, подогнать размер, и даже оцарапал режиссеру запястья, а тот просто стоял, вытянув руки вперед, и молчал.

Барменша выставила перед ним бокалы. Стогов кивнул и тут же выпил один из бокалов до дна. Вечером, шагнув из Театра лилипутов прямо под дождь, он в первом же попавшемся заведении заказал самого дешевого и забористого из того, что отыскал в меню. Потом шел через весь город пешком, в наушниках играла музыка, а он время от времени заходил в двери с тусклыми вывесками над входом и заказывал что-то еще. Так что теперь перед глазами заметно плыло, но это было и не плохо. Потому что ради чего еще он и пил все эти омерзительные жидкости, как ни ради того, чтобы окружающий мир потерял бы, зараза, свою невыносимую четкость и стал бы лишь неопасным мутным пятном перед глазами?

Иногда дверь хлопала. Кто-то приходил, кто-то наоборот, выходил под дождь. Девица из-за столика у самой двери иногда улыбалась Стогову через весь зал. В ее улыбке не хватало некоторых коренных зубов. Когда режиссера увели, а рассыпанные по полу деньги собрали, переписали номера купюр и тоже унесли, он еще какое-то время оставался с администраторшей. Та чуть не плакала. Он пытался ее утешить.

Взяв со столика в гримерке пустые ножны, он спрашивал у нее:

– А шпага у него была? Или одни только ножны?

Администраторша смотрела на него отсутствующим взглядом, а потом произносила:

– Слушайте, это же все не правда.

– Что не правда?

– Куда его увезли? Он же ни в чем не виноват. Вы же понимаете, что он ни в чем не виноват, а?

– Я не знаю.

– Объясните там у себя, что все было вообще не так. Вы можете им объяснить?

Стогов прикуривал сигарету от догоревшей предыдущей и отвечал:

– Не могу. Я ведь даже и не милиционер. Я всего лишь консультант по вопросам истории и искусствоведения.

Прежде чем покинуть место преступления, майор взял его за рукав и четко проговорил:

– Иди домой. Ни во что тут не лезь. Сегодня твои услуги явно не понадобятся. Мы уж без тебя как-нибудь, понял?

Он понял. Именно поэтому он и сидел теперь в том же самом заведении, в котором сидел вчера, и будет сидеть завтра. В котором, наверное, проведет и всю жизнь. Потому что, куда еще ему было идти? Куда бы он ни пришел, там уж как-нибудь разберутся и без него.

В кафе играло радио. Стогов знал эту частоту: джазовое «Радио Эрмитаж». Пошлые штучки, типа саксофонных соло, но в такую погоду ничего другого слушать и не хотелось. По столу ползла наглая, не желающая никуда улетать муха. Стогов накрыл ее бокалом и посмотрел, как она растерялась. Потом приподняв аккуратно край бокала он пустил внутрь струйку дыма и по секрету сказал мухе:

– Добро пожаловать в мой мир, дружище. Теперь ты тоже будешь всю жизнь долбиться головой в невидимые стены. А потом умрешь, и никому не будет до тебя дела.

Судя по всему, последний бокальчик был лишним. Стогову казалось, что это понимает даже муха. Барменша подошла убрать грязную посуду. Ее на столе скопилось довольно много.

– Еще принести?

– Да, принесите. Два по сто пятьдесят.

– Что-нибудь закусить? Салат? Пиццу?

– Денег нет.

– Девушка вон та про тебя спрашивала.

– Вы же знаете, мне последнее время как-то не до девушек.

Дождь все еще барабанил в окна. Почему этот город построили именно здесь? – мучался он. Хотя бы чуточку ближе к теплым и солнечным краям – почему именно здесь? Дождь в Петербурге идет всегда, а работы для такого парня как я, в Петербурге просто нет, – думал он. Только консультировать черт знает кого, по вопросам, в которых никто не желает разбираться. И ладно бы только отсутствие перспектив, так ведь еще и этот чертов вечный дождь. Круглый год осень, и хотя в этом году осень довольно теплая, но даже самая рекордная жара у нас, – все равно холоднее, чем зима где-нибудь на Карибах, откуда к нам притекает Гольфстрим, а наша собственная зима длится восемь месяцев в году, и пусть девушки на улице ходят пока с загорелыми голыми ногами, – не успеют они и глазом моргнуть, как на ноги придется натянуть чулочки, а сверху еще и джинсы, а если зима выдастся совсем уж серьезной, то может быть даже и валенки. А потом снег растает, и сразу начнется дождь… а потом я стану совсем старым и никому не нужным, а дождь все не кончится… впрочем, вряд ли я кому-то нужен даже сегодня.

Из-за столика у входа выбралась улыбчивая девушка. Вблизи она оказалась еще менее симпатичной, чем казалась издалека.

– Скучаешь?

– Не настолько.

Он был уже так пьян, что поднять на нее глаза смог лишь с трудом. Она все равно села к нему за стол.

– Да ладно тебе. Я смотрю ты тоже совсем один.

Стогов усмехнулся и залпом допил все, что еще оставалось в бокале.

5

– В каких отношениях ты состоял с исчезнувшим актером?

– В каких-то состоял.

– Конкретнее.

– Что вы хотите услышать?

– Я хочу, чтобы ты сказал правду.

– Вы действительно этого хотите? Мне вот кажется, вы хотите просто меня посадить и закрыть дело.

– Давай не будем заниматься демагогией?

– Давайте.

– У тебя в кабинете обнаружена целая куча денег, принадлежащих пропавшему.

– Допустим.

– И я хочу, чтобы ты рассказал мне, как они там появились.

– Это рассказать я как раз могу.

– Отлично. Капитан вы записываете?

– Вчера, перед тем, как исчезнуть, он пришел ко мне в кабинет.

– Зачем?

– По личному делу. Пришел с этой самой пачкой денег в руках. И стал кричать на меня…

– Почему?

– По причинам личного характера. А в конце беседы швырнул мне эти деньги в лицо, ушел к себе в гримерку, заперся там и больше его никто не видел.

– И это все, что ты можешь рассказать?

– Все.

– Дурака из меня решил сделать, да?

– Почему?

– «Пришел, кинул мне в лицо годовую зарплату, а потом, чтобы не доставлять хлопот, просто растворился в воздухе!».

– Но вы хотели правду. Это правда.

Перед капитаном Осиповым лежал чистый бланк протокола допроса. Осипов успел заполнить шапку и дошел до фразы «По сути заданных мне вопросов могу показать следующее…». Теперь он ждал, когда же можно будет записывать дальше. Иногда вынимая из кармана телефон, он нажимал кнопку вызова. Стогов, как обычно опаздывал на службу, но Осипов не терял надежды хотя бы дозвониться до него.

Он нажимал кнопку, и сигнал послушно шел через соты сотовой связи, отыскивая в пятимиллионном Петербурге нужного абонента. У Осипова был довольно дорогой телефон, а аппарат, на который поступал его вызов, был старым, царапанным, потрепанным немилосердной судьбой. Джинсы Стогова валялись в ванной, а телефон лежал в переднем левом кармане этих джинсов. На мониторчике высвечивалась надпись «О»: записывать фамилию абонента дальше Стогову было лень. Хозяин аппарата лежал в комнате на диване и не слышал звонка.

Осипов нажал кнопочку «Завершение вызова» и положил телефон на стол перед собой. Несколько раз переложил с места на место дешевые шариковые ручки, поднял глаза на майора. Рукава на рубашке майор закатал и всем телом теперь нависал над особенно маленьким в этой ситуации режиссером.

Насчет того, что режиссер расколется, Осипов не переживал. Технологию допроса его шеф освоил блестяще. Знал, как именно себя вести, чтобы добиться результатов. Где нужно, майор повышал голос, где нужно, свирепо бил кулаком в стену, сыпал смутными угрозами, и усмехался так, чтобы у допрашиваемого кровь стыла бы в жилах. Все это выходило у него просто отлично. Единственной проблемой было то, что сегодня с утра допрашивать ему выпало карлика и от этого безотказные приемы выходили какими-то вымученными. Даже самому себе майор казался актером дурацкого шоу.

– Я последний раз предлагаю тебе оформить явку с повинной. Это облегчит жизнь нам и на суде послужит обстоятельством, смягчающим твою вину. Ты же хочешь, чтобы суд принял во внимание твое искреннее раскаяние, правда?

Обеими ладонями режиссер потер опухшие веки. Первая ночь в камере явно далась ему тяжко.

– Бред какой-то. Все, что вы делаете, очень нехорошо.

Майор наклонялся к нему поближе и почти шептал:

– А кто тебе сказал, что я собирался быть хорошим?

Капитан вздохнул и еще раз попробовал дозвониться до Стогова. Гудки выходили долгими и невеселыми. Осипов насчитал их приблизительно восемь, а потом на том конце все же послышалось хриплое «Але?». Капитан встал, вышел из кабинета, плотно закрыл за собой дверь и только после этого спросил:

– Ты где?

– Не знаю. Не исключено, что в аду.

– Бегом на службу. Майор тебя убьет.

– Передай, что он может не беспокоиться. Скорее всего, в ближайшие две минуты я сдохну и сам.

– Вчерашний режиссер вроде как решил дать признательные показания.

– Ладно. Скоро буду. Вернее не очень скоро.

– Давай бегом!

Одежда лежала на полу ванной, будто истерзанный труп врага. Почему накануне он стал раздеваться именно тут, Стогов не помнил. Несколько гипотез на эту тему у него имелось, но додумывать их хотя бы до середины ему было противно. Какое-то время он неподвижно постоял посреди ванной. Хотелось, чтобы это время не заканчивалось никогда. Но оно закончилось: Стогов подошел к унитазу, и едва успел наклониться. Рвало его долго и мучительно.

Умыться ему все же удалось. Не с первого раза и даже не со второго, но удалось. После этого он открыл дверь ванной и вернулся в комнату. Ты выглядела так, будто ее бомбили. Через большое окно был виден кусочек Фонтанки, а на диване, завернувшись в простыню, спала девушка. Фонтанка выглядела красивой, а девушка нет. Еще снаружи шел дождь.

Стогов попробовал включить свет. Непонятно зачем: последняя лампочка перегорела еще на прошлой неделе, и ему это было отлично известно. Возможно, это была защитная реакция организма на весь тот хаос, в котором организму приходилось жить последние несколько месяцев. Может быть, организму казалось, что если совершать эти простые и понятные движения, то постепенно все встанет на место. Ты протягиваешь руку и зажигаешь свет. В квартире становится светло и уютно, а через какое-то время светлым и уютным становится и все остальное.

Жаль, что этот фокус не срабатывал. Брюки он не мог выстирать уже больше двух недель, а единственным продуктом в холодильнике был кусочек чего-то давно испортившегося в целлофановом пакете. Ничего уютного жизнь в ближайшее время не обещала.

Стогов сходил на кухню, попил воды из-под крана и подумал, что со спящей в комнате девицей нужно что-то делать. Насчет того, что именно, не было ни единой идеи. Он вернулся в комнату и посмотрел на девицу повнимательнее. Интересно, говорила ли она вчера, как ее зовут?

Девица открыла глаза и улыбнулась.

– Приготовишь мне завтрак?

– Завтрак?

– Ну да. Кофе… бутерброды…

– Ты хочешь, чтобы меня вырвало прямо здесь?

– Фу, какой ты не романтичный.

Она приподнялась на локте и осмотрела комнату. То, что удалось разглядеть, ей не понравилось.

– Не знаешь, куда мы вчера зашвырнули мое белье?

– Повторяю: ты хочешь, чтобы меня вырвало прямо здесь?

Она отыскала-таки одежду, натянула колготки, попросила, чтобы он застегнул ей бюстгальтер, а когда он не смог (руки тряслись так, что он чуть не оцарапал девице спину), посмотрела на него внимательнее.

– Фигово?

– Не то слово.

– Почему ты так живешь?

– Наверное, в этом месте я должен спросить как «так», да?

– Да.

– Подруга, не могла бы ты собираться побыстрее? Неловко об этом говорить, но мне тут звонили со службы и просили подъехать. Наверное, скоро мое начальство будет звонить снова. Что ему передать?

Начальству Стогова было, впрочем, не до того. Как раз в эту минуту на мобильный майору звонила жена. Отрываться от допроса не хотелось. Разговор с женой у майора вышел недолгим.

– Слушай, ты русский язык понимаешь? Нет? Сколько раз я тебе повторял: не звони мне на работу! Все! Дома поговорим!

Он положил трубку и вернулся к режиссеру:

– Так где ты говоришь, спрятано тело?

– С чего вообще вы взяли, что его кто-то убил?

– Посреди твоего кабинета вот такенное пятно крови. А вот результаты экспертизы, согласно которым у тебя на руках есть микро-следы той же самой крови.

– И что?

– Откуда у тебя на руках кровь? Дятла с ладошки кормил?

– Ну, хорошо. Это действительно кровь нашего пропавшего актера.

– Отлично! То есть ты признаешь, что убил его?

– Нет, не признаю. Я всего лишь треснул ему по лицу и у него из носу пошла кровь.

– Отличная версия! Она наверное вся вытекла и этот пропавший просочился по перекрытиям ниже этажом, да?

– Очень, просто очень смешно!

– Куда ты дел тело?

– Это мне нужно у вас спросить. Кто вообще сказал, что было хоть какое-то тело? Или вы считаете, что раз он был лилипут, то я просто зарезал его перочинным ножичком и вынес из театра во внутреннем кармане?

– Я не знаю, куда ты дел тело. Но ты не выйдешь из этого кабинета, пока все мне об этом не расскажешь.

Осипов скучал у себя за столом. Допрос продолжался уже почти три часа, но вписать в протокол хоть слово по существу ему так и не удалось.

– Хорошо. Давай зайдем с другого конца. Свидетели показывают, что твой исчезнувший сотрудник последнее время сорил деньгами. Ты подтверждаешь эти показания?

– Подтверждаю. Что-то около месяца назад он действительно вдруг разбогател. Стал приглашать других актеров в рестораны… часы себе купил.

– Вот и расскажи, откуда у твоего пропавшего сотрудника взялись такие денежные суммы.

– Почему вы спрашиваете об этом у меня?

– А у кого ж мне спрашивать?

– У него самого и спросите!

– Как же я могу у него спросить, если он бесследно исчез?

– А я-то здесь причем?!

– То есть, где он взял деньги, ты не знаешь?

– Не знаю.

– А кто знает?

Дверь в кабинет открылась. Запыхавшийся и мокрый внутрь зашел Стогов.

– Я знаю!

Капитан Осипов непроизвольно взглянул на часы. Сегодня их консультант опоздал на службу не так и сильно. По крайне мере до обеденного перерыва было еще далеко. Выглядел он не очень, хотя, судя по запаху, по пути на службу успел заскочить в кафе. Стогов прошел за свой стол, сел, выставил далеко в проход свои ноги в грязных кедах, посмотрел на майора. Перед собой на стол он положил иятый полиэтиленовый пакет.

– Что это? – спросил майор.

Стогов вытащил из пакета здоровенную старинную шпагу с тяжелым эесом и положил ее на стол перед собой.

– Шпага с золоченым эфесом. Вещь старинная и цены немалой. Чуть не сто граммов золотого напыления. Но главная ценность даже не в этом, а в том, что от роду этому клинку чуть не триста лет. Представляете? Перед вами середина XVIII столетия.

6

Вечером этого же дня был совершен телефонный звонок, который многое в этой истории поменял. Человек, на правой руке которого не хватало указательного пальца, набрал номер и сказал в трубку несколько слов. Чем привел в действие сложную цепочку событий, которые завершились не скоро и совсем не так, как хотелось бы большинству, задействованных в истории лиц.

Впрочем, пока говорить об этом еще рано. Поэтому мы возвращаемся в служебный кабинет, где Стогов демонстрирует коллегам старинный клинок.

7

Майор вызвал конвойного и велел задержанного увести. Режиссер сложил руки за спиной и не оборачиваясь вышел из кабинета. Только после этого майор поднял глаза на Стогова. Тот совсем ему не нравился. Ну, просто ни капельки не нравился.

– Все-таки странно, что такого типа, как ты, до сих пор не поперли со службы.

Стогов вытащил из кармана куртки сигареты и закурил. Несмотря на то, что вообще-то курить в их кабинете было запрещено.

– Не любите гуманитариев?

– Да как же вас не любить? Вы ведь такие милые ребята. Иногда даже бываете трезвые.

Майор двумя руками взял шпагу и немного ее порассматривал.

– Где ты это взял?

– В куртке пропавшего актера вместе с бабками лежали квитанции. Целый ворох квитанций, которые вы, товарищ майор, поленились даже прочитать. Судя по этим квитанциям, наша исчезнувшая звезда уже месяц сдавала в ломбард какие-то вещи. Утром я туда заехал и посмотрел, что это за вещи. Большую часть работники ломбарда успели сплавить, но вот шпагу я успел конфисковать.

– Ты просто пришел и забрал эту штуку из ломбарда?

– Ну, да. Оставил им расписку и забрал.

– А что еще он туда сдавал?

– Ломбардщики темнят. Но судя по ордерам, сплошь какие-то удивительные предметы. Старинные украшения. Ордена. Пуговицы с камзола трехсотлетней давности.

– Пуговицы?

– Ага.

– И где по-твоему он все это добро раздобыл?

– Понятия не имею.

– Прямо трехсотлетней давности говоришь?

– Трехсотлетнее не бывает.

Майор вернулся к себе за стол.

– Все равно непонятно. Разжился где-то целой кучей антиквариата. Вместо того, чтобы продать ее на аукционе и потом всю жизнь загорать в Гоа, за копейки сдал в ближайший ломбард. А полученные бабки кинул в лицо этому Режиссеру и через мгновение пропал. Фигня какая-то.

Стогов только пожал плечами. Он продолжал выпускать дым, самодовольно улыбаться и пахнуть всем тем, чем полагалось пахнуть такому противному типу, как он.

– Чего ты молчишь?

– Расследовать преступления, товарищ майор, это не моя работа. Я ведь не милиционер. Всего лишь консультант по вопросам истории и искусствоведения. Но как профессиональный историк хотел обратить ваше внимание на одну деталь. Видите, на эфесе изображен герб владельца? Вот тут. Толстый мужчина в монашеской сутане, два скрещенных клинка и латинский девиз.

– И что?

– Да, в общем-то, ничего. Просто это герб старинного прусского баронского рода фон Мюнхгаузенов. А девиз принадлежит довольно известному отпрыску этого рода, Карлу-Фридриху Иерониму, барон фон Мюнхгаузену.

Он посмотрел майору прямо в глаза и усмехнулся:

– Слышали о таком?

8

С набережной дуло. Она свернула с Литейного, и ветер перестал совсем уж раздувать плащ на ее маленьком теле, но все еще чувствовался. Третья дверь по Шпалерной, – и разумеется никаких вывесок. Просто крашенная в серое дверь, тяжелая и высотой в четыре ее роста. Или в два роста обычного человека.

Когда-то, лет триста тому назад, на этом месте располагался небольшой дворец царевича Алексея. Потом царевич что-то не поделил с монаршествующим родителем и попытался бежать из России, но был возвращен сюда и, говорят, погиб под пытками, руководил которыми лично папа царевича, всероссийский самодержец Петр Великий, он же Первый. Город только-только строился. Помещений не хватало. В опустевшем дворце стали временно содержать арестантов. Потом его перестроили под дом предварительного заключения. Накануне революции перестроили еще раз, и тогда это была самая комфортабельная тюрьма империи. А теперь это был просто один из городских следственных изоляторов, и администратор Театра лилипутов пришла сюда, чтобы получить коротенькое, всего на десять минут свидание с арестованным режиссером того же театра.

Ждать пришлось больше часа. Она просто села на неудобную, обитую липким пластиком скамейку в коридоре и молча ждала, пока женщина в форме не назовет ее фамилию. Проходившие по коридору сотрудники косились в ее сторону и удивленно задирали брови. Но как раз к этому она привыкла. Всю жизнь, люди, с которыми она общалась, удивленно задирали брови: такая маленькая, а смотри-ка ты, умеет разговаривать!

Потом ее наконец вызвали. Офицер сопровождения довел ее до узкого прохода и там старший смены задал ей положенные вопросы: имя?.. фамилия?.. к кому?.. что несет? Старший сидел за толстенной, сделанной из армированного бетона, будке и общался с ней через узенькое окошко, которое располагалось слишком высоко, чтобы она могла видеть его лицо. Откуда-то сверху звучал голос, а она послушно отвечала на вопросы.

После этого металлические ворота отъехали в сторону, и ей было разрешено пройти внутрь. Несколько лестничных пролетов, громыхающие при ходьбе металлические мостки, висящие над внутренним двориком, потом несколько лестничных пролетов вниз. Офицер сопровождения отпер дверь в комнату свиданий и пропустил ее вперед.

– Что именно вы передаете задержанному?

– Вот. Личные вещи. Теплый свитер.

– Сигареты передаете?

– Нет. Он у меня не курит.

Офицер усмехнулся. Ему ужасно хотелось спросить у этой маленькой женщины, почему именно ее мужчина не курит? Неужели боится не вырасти? Он, однако, сдержался.

– Ждите. Его сейчас приведут. У вас будет десять минут.

– Хорошо.

Потом дверь хлопнула еще раз. Режиссера пропустили внутрь и заперли за ним дверь. Он прошел внутрь и молча сел на неудобную, привинченную к полу, скамейку.

– Привет.

Ей хотелось плакать, но она сдерживалась. Потом, уже выйдя обратно на продуваемую ветром с Невы набережную, она обязательно расплачется. Но не сейчас.

– Как тебя здесь кормят?

– Ничего. Спасибо. Как дела в театре?

– О чем ты? Какой к черту театр?

– Ну, рано или поздно это ведь кончится. Я выйду отсюда и мы снова будем работать в театре.

Они еще помолчали. Потом она все-таки сказала:

– Расскажи им, из-за чего вы поругались.

– Обойдутся.

– Если ты будешь молчать, они тебя посадят.

– Наверное, посадят, да.

– Зачем тебе все это нужно? Расскажи им все, как есть. Объясни, что дело всего-навсего в том, что он хотел, чтобы я ушла к нему. Расскажи, как он швырялся деньгами и кричал, что в отличие от тебя способен меня обеспечить, – и все кончится.

– Ничего не кончится.

– Почему?

– Ты думаешь, они не понимают, что я не при чем? Просто эта штука так устроена. Им нужно кого-нибудь посадить, а я – самая подходящая кандидатура. И что бы я им не рассказал, если им это нужно, они все равно меня посадят. По-другому эти люди просто не умеют. Им обязательно нужно посадить кого-нибудь маленького и бессловесного. В этом смысле никого лучше меня им просто не найти.

– Но это же не справедливо!

– Справедливость придумана для больших людей. А мы – маленькие. Маленьким надеяться не на что. Если сказали сидеть, придется сидеть.

Она не вытерпела и все-таки заплакала. Тихо, будто боясь его разозлить. Она сидела за столом, вздрагивала плечами и прижимала к лицу носовой платок, а мужчина, которого она так сильно любила, просто молча сидел напротив нее.

9

Стоявший на столе городской телефон зазвонил. Капитан Осипов снял трубку и представился.

– Да, здравствуйте, я узнал. Нет, товарищ майор уже ушел. Ну не знаю…. Может быть часа полтора назад. А что, мобильный не отвечает? Ну, тогда не знаю. Да, всего доброго.

За окном было темно, а пиво в бутылке успело нагреться. Он сделал еще глоток и объяснил лежавшему на диване Стогову:

– Звонила жена майора. Не может его найти.

– Да?

– Обращал внимание, как он с ней жестко?

– А с кем он мягко?

– У него работа такая.

– Ты думаешь? А я вот думаю, он просто мудак, которому нравится хамить людям. Даже собственной жене.

– Я смотрю, он тебе не нравится?

Спать Стогову хотелось просто ужасно. Но он все равно перевернулся на другой бок и объяснил:

– Была б моя воля, я пришил бы ему к лицу маску тюленя и выпустил бы в аквариум с акулами.

Сегодня майор оставил их на ночное дежурство. Раз в неделю каждый из сотрудников должен был оставаться в отделе на ночное дежурство. На случай возникновения обстоятельств, требующих незамедлительного реагирования. Все знали, что это никому не нужная формальность: какое-такое реагирование могло понадобиться от сотрудников их отдела? Поэтому, как только начальство уходило, дежурные сотрудники просто ложились спать. Ну, или как капитан Осипов выпивали пару бутылок пива и ложились спать уже после этого.

– Зря ты так демонстративно ему хамишь. Снимет он с тебя погоны.

– На свете столько разных погонов. А плеча у меня всего два. Зачем мне столько?

– Ты всерьез собираешься спать?

– Я почти совсем уже сплю. Предыдущая ночь выдалась нелегкой. Организму требуется отдых.

Капитан допил пиво, убрал бутылку под стол. Постоял перед окном, вернулся на место, открыл себе еще одно пиво. Все равно, сидеть просто так было скучно. Он отпер сейф, достал шпагу, несколько раз рубанул клинком воздух.

– Неужели этот тот самый Мюнхгаузен?

– Ага.

– Прекрати спать. Поговори с коллегой. Откуда у нас в городе его перстень?

– Почему нет? Он же жил в Петербурге.

– У нас в Петербурге? А почему тут изображен такой странный пузатый мужичок?

– Это монах. По-старонемецки «мюних». Фамилия Мюнхгаузен переводится «Дом монаха».

– Да?

Осипов все еще махал шпагой в воздухе.

– А оленя с деревом во лбу он тоже в Петербурге убил?

– Ага.

– Нет, серьезно: неужели это было в нашем городе?

– На том месте, где сейчас станция метро «Владимирская» при императрице Анне Леопольдовне находился заказник. В смысле сад, в котором разводили оленей под императорскую охоту. А вдоль Загородного проспекта росли вишневые деревья. Неужели ты не знал?

– Я, если честно и про императрицу Анну Леопольдовну-то первый раз в жизни слышу.

Стогов лежал на диване, отвернувшись к стене, и пытался заснуть. Осипову спать совсем не хотелось.

– Неужели, он эту самую шпагу в своей личной руке держал? Блин! Я ведь про Мюнхгаузена еще когда маленький был, в книжке читал. А теперь держу его шпагу. Будто руку ему пожал.

Шпага была тяжелая. И, наверное, очень дорогая. Капитан несколько раз переложил ее из руки в руку.

– А чего он вообще в Петербург-то приперся? Он же вроде немец был?

– Да, немец.

– И чего ему у нас понадобилось?

– В Петербург барон Мюнхгаузен прибыл по поводу сокровищ Ордена тамплиеров.

– Да ладно! Откуда у нас в городе сокровища Ордена тамплиеров?

– Долгая история.

– Ну, ты ведь мне ее расскажешь?

– Черт тебя подери! Знал бы ты, как у меня болит голова.

Стогов сел на диване и потер опухшие глаза. Потом включил компьютер, подождал, пока тот прогреется. Компьютеры в их отделе были старые и прогревались долго. Стогов успел выкурить сигарету, зато потом быстро нашел нужную страницу:

– Орешек знанья тверд, и все же, мы не привыкли отступать. На, просвещайся!

Капитан заглянул в монитор. Прочитал первое предложение: «Все началось с того, что в январе 1725 года в недавно основанной столице Российской империи скончался император Петр…».

– Что это?

– Тут все и о бароне и о сокровищах. А если ты попробуешь разбудить меня еще раз, я зарежу тебя вот этим старинным клинком.

Стогов плюхнулся обратно на диван и заснул, похоже, еще прежде, чем капитан успел придумать какую-нибудь остротку в ответ. Ну и черт с тобой, – подумал Осипов. Развернул монитор к себе и стал читать.

10

Все началось с того, что в январе 1725 года в недавно основанной столице Российской империи скончался император Петр.

Зима в том году была удивительно холодной. Над промерзшей почти до дна Невой высился силуэт недостроенного Петропавловского собора. Он был громадный, мрачный, сырой. Как и все в империи, которой уже четверть века правил Петр. А почти напротив собора, на левом берегу реки стоял деревянный дворец императора и в жарко натопленной спальне этого дворца метался и агонизировал его владелец. Одет он был в одну ночную рубашку, из-под которой торчали волосатые ноги, а лицом черен от недуга, измучен и небрит.

После праздника Крещения, император почувствовал первые признаки болезни, окончившиеся его смертью. Восемь дней подряд дворец оглашался его криками и стонами. Боль, похоже, была нестерпимой, и с каждым днем положение становилось лишь хуже. Боязнь смерти самодержца казалось даже и мелочной. Он то велел помиловать всех содержащихся в тюрьмах преступников, то наоборот отдавал жестокие и сумасбродные приказания. Состоявший при августейшей фамилии шотландский хирург Горн решил зондом проложить путь моче, но оказалось, что причиной задержки мочи был не камень, а едкая материя, скопившаяся в мочевом пузыре. Она образовала множество нарывов, воспалилась и разъела в конце концов тело императора изнутри.

На девятый день император окончательно потерял приличествующее достоинство. Он плакал, хватался за людей, стоящих у его одра и целовал им руки. Крики его были слышны по всей округе, и вскоре Петр был уже не в состоянии думать с полным сознанием о распоряжениях, которых требовала его близкая кончина.

Единственным, кто сохранял хоть какие-то остатки хладнокровия, был князь Меньшиков. Когда толстая и заплаканная супруга императора Екатерина попыталась с криками «Что же делать, Сашхен?! Делать-то теперь что?!», закатить ему истерику, он прилюдно отхлестал ее по щекам, лягнул обутой в ботфорт ногой и велел гвардейцам увести дуру вон.

Именно Меньшиков нашел в себе силы обратиться к Петру с просьбой огласить имя наследника. В спальню вместе с ним вошли нескольких ежащихся от ужаса придворных. Меньшиков склонился перед своим господином в поклоне и молча протянул Петру перо. Тот закричал сильнее обычного и засучил торчащими из-под рубашки ногами. Он смотрел на окруживших его постель приближенных и в ужасе мотал головой. Он хотел не умирать, а жить дальше, и не желал передавать трон кому бы то ни было.

Все же взять перо ему пришлось. Из последних сил самодержец вывел на листе «Отдайте трон…». Не на этом последние силы оставили его. Откинувшись на подушках, он выгнул спину в последнем напряжении сил и скончался. Женщины у входа в спальню в голос заверещали.

Детей мужского пола после Петра не осталось, зато прочих родственников, которые могли бы претендовать на трон, насчитывался почти десяток. Пока жалкого, измученного болезнью, мертвого Петра готовили к погребению, его бывшие соработники гадали, кому же достанется бескрайняя империя? Дамы с мушками на щеках, напудренные мужчины в треуголках, толстые священнослужители, усатые военачальники, – дворец гудел от слухов и предположений.

Сперва императрицей была провозглашена фаворитка скончавшегося императора, латышка и лютеранка Марта Скавронская, принявшая при коронации имя Екатерины Первой. В детстве Марта служила в семье прибалтийского пастора по фамилии Глюк. Потом вышла замуж за шведского драгуна. Официально этот брак так никогда и не был расторгнут. Во время Северной война будущая императрица досталась в качестве трофея капитану со смешной фамилией Боров. Помимо интимных услуг, девушка оказывала новому хозяину и услуги «портомои» (в смысле – стирала брюки). Ну, а дальше все шло по восходящей. У капитана пышечку-блондинку отобрал фельдмаршал Шереметьев, у него – светлейший князь Меньшиков, а уж наигравшись, Меньшиков подсунул девушку в постель самому императору.

На троне Екатерина просидела на троне два года. Вернее, пролежала: почти все это время она провела, лежа в спальне своего Летнего дворца. Просыпалась Екатерина к обеду, умываться отказывалась, предавалась чувственным утехам в обществе своего фаворита Левенвольде, а потом снова засыпала. Растолстела императрица так, что вскоре оказалась неспособна даже встать с постели. За последние три месяца правления встала только один раз. Она без конца ела французские пирожные, и страдала от целого букета неизлечимых болезней. Поэтому нет ничего странного в том, что всего пару лет спустя она неожиданно умерла. А тех, кого столь внезапная кончина сорока-с-чем-то-летней женщины все-таки удивила, больше никто и никогда не видел.

После Екатерины трон занял внук Петра Первого – Петр II. Этот император был одним из самых красивых монархов своего времени. Он мог бы кружить головы девушкам, но вместо этого влюбился в своего фаворита Ивана Долгорукого. Юноша признавался, что «и дня не может прожить без милого друга». Девятнадцатилетнему Долгорукому он присвоил чин генерала и по два раза в месяц награждал его высшими орденами Империи. Впрочем, иногда, для разнообразия, спал и с собственной теткой – будущей императрицей Елизаветой.

Жизнь юного самодержца состояла из охоты, охоты и еще раз охоты. В перерывах между охотами устраивались танцы и попойки. Выдержать такой ритм для юного организма оказалось не под силу. Еще три года спустя император простыл и, пару дней помучившись, умер. Так по крайней мере было сообщено подданным.

По слухам, его последними словами были:

– Сани запрягайте. К сестре поеду.

Сестра императора, великая княжна Наталья умерла за два года до этого. Куда именно поехал Петр Второй доподлинно нам не известно. Зато известно, что трон после его смерти начал и вовсе гулять по рукам. Во главе империи по очереди вставали несколько женщин, насчет принадлежности которых к августейшей фамилии усомнился бы любой, способный трезво взглянуть на вещи. Таковых, однако, было в империи немного, а те, кто все же был, предпочитали даже наедине с самими собой не задаваться вопросом, кто же реально стоит за всем происходящим.

Последним императором, в жилах которого текла хоть капля крови Романовых, был годовалый младенец Иван VI Антонович, внучатый племянник Петра. Трон достался ему, разумеется, в результате очередного дворцового переворота, о котором подданным, разумеется, ничего не было сообщено. Реально за юного самодержца правила его мать – золотоволосая немка Анна Леопольдовна.

Юная Анна была прекрасна и легкомысленна. Ей едва исполнилось двадцать два, а ее ближайшей подружке Юлии Менгден не было и двадцати. Английский посланник баронет Корф писал, что милые девушки проводили ночь в одной постели. Помимо них в постели могло находиться сразу трое-четверо мужчин, причем муж Анны Леопольдовны ночевал в той же самой комнате, но внимания на происходящее не обращал.

Так продолжалось некоторое время, после чего подданные узнали, что светлейшая государыня осознала-таки: управление государством – дело для нее непосильное. И осознав, добровольно отдала престол своей троюродной сестре, Елизавете, а сама решила удалиться на покой.

По столице ползли слухи, что на утро после добровольной передачи престола, трупы из дворца государыни вывозили подводами, а запекшуюся на наборных паркетах кровь лакеи не могли оттереть никакими гишпанскими растворами, и кое-где эта кровь виднелась даже годы спустя. Но лишних вопросов жители государства привыкли не задавать: Елизавета, так Елизавета. Говорят, добрая государыня, а ничего больше набожному и трудолюбивому народу знать было и не нужно. Народ ведь, как известно, это просто очень много маленьких и по большей части безымянных людей. Год спустя золотоволосая Анна к громадному огорчению Елизаветы, и всего Двора, неожиданно скончалась от своей давней болезни. Подданные, как и положено, ее оплакали: такая молодая и так неожиданно умерла – бедняжка! О судьбе низложенного императора-младенца и его родных спрашивать никто не стал.

Подробности стали известны лишь много лет спустя. Да и то, не полностью: многое и сегодня приходится восстанавливать буквально по крупицам. В ту ночь, когда трон достался доброй государыне Елизавете, отец Иоанно VI до последнего отбивался от наседавших гвардейцев и с одной шпагой умудрялся почти час сдерживать их натиск в комнату, где под кроватью прятались его жена и сын. Он надеялся, что из Гатчины успеют подойти верные уланы, а из Ораниенбаума полк прусских кирасиров. Он дрался, будто одержимый, он зарубил троих, Алексею Орлову клинком выбил глаз, а его брату Михаилу отрубил палец на правой руке, но помощь так и не пришла. Отец императора-младенца получил восемь штыковых ран в грудь (даже медики не верили, что он выживет, но он выжил), а мать была до полусмерти избита гвардейцами, скручена и увезена. В ту ночь ребенка навсегда разлучили в родными и больше он никогда в жизни их не видел.

Он вообще мало, что видел. Бывшего императора, который пребывал в том возрасте, когда не мог не только бежать, но даже еще и толком ходить, охраняли с невиданной строгостью. По распоряжению новой (доброй) императрицы, приходившейся ему двоюродной теткой, ребенка заперли в крошечной каменной каморке три на два метра. После того, как узник достиг совершеннолетия, режим содержания был ужесточен еще больше. В инструкции по обращению с ним значилось: «Сажать арестанта на цепь и бить его палкой, буде он какие чудобразия чинить станет».

Главное, впрочем, даже не это. Чтобы никто даже из охранников не опознал бы «безымянного колодника», лицо его постарались скрыть со всей возможной надежностью. Сперва обсуждался вопрос сжечь черты лица до полной неузнаваемости, приложив к ним полосы расплавленного свинца. Но остановились на более гуманном способе. Лицо Иоанна Шестого было навеки скрыто под металлической маской. Впервые ее надели экс-императору в возрасте трех лет, а потом, по мере его взросления, иногда заменяли на более подходящую по размеру. Охрана, которой не сообщалось, кого именно ей предстоит охранять, не могла взять в толк подобных строгостей. Офицеры в зеленых камзолах и со шпагами на бедре лишь хмыкали в усы, глядя, как заключенный в камере ребенок пытается заниматься своими обычными детскими делами (с чем-то играет, пытается облизывать пальчики), – а на лице у него жуткого вида чугунная маска.

Дни бывшего императора проходили в четырех стенах. Целыми днями он просто ходил из угла в угол своей вечно затемненной и сырой камеры. При дворе об Иоанне старались забыть. Так проходили десятилетия. До тех самых пор, пока персоной юного узника не заинтересовался знаменитый международный авантюрист, смельчак и красавец, человек, который всегда добивался поставленных целей. Осенним днем 1767 года в Северную Пальмиру, она же Северная Венеция, прибыл барон Карл-Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен.

На бедре у барона висела старинная фамильная шпага с роскошно украшенным золоченым эфесом. Почему-то именно эту деталь чаще всего упоминали его современники. В город барон въехал по Рижскому тракту и дальше события стали развиваться стремительно…

…

На столе зазвонил городской телефон. Осипов машинально посмотрел на часы: тридцать пять минут первого.

– Нет… Нет, товарищ майор не возвращался. Да вы не переживайте так. Наверное, скоро придет. Просто у нас в отделе сейчас действительно завал. Очень много работы.
Капитан положил трубку. Стогов спал, отвернувшись к стене. За окном все еще шел дождь. Осипов открыл себе еще одно пиво, закинул ноги на стол и стал читать дальше.

11

Наутро по распоряжению майора был назначен следственный эксперимент. Чтобы передать дело в прокуратуру и умыть руки нужно немного: во-первых, чтобы подозреваемый сам во всем сознался, а во-вторых, записать его рассказ на видеокамеру, чтобы потом использовать в суде. С первой фазой (считал майор) они худо-бедно разобрались, пора переходить ко второй.

Стогов проснулся рано. Удивился, что голова болит меньше, чем обычно. Сходил всполоснуть лицо в служебный туалет. Заезжать домой переодеться смысла не было. Он просто вышел из двери своего отдела на улицу и долго курил, глядя на льющуюся с небес воду.

(Знаешь, алкоголь… Когда-то ты обещал сделать меня лучше, умнее, красивее и интереснее людям. Но недавно я посмотрел в зеркало… Знаешь, алкоголь… В общем у меня к тебе пара неприятных вопросов.)

Вместе с Осиповым они выпили по омерзительному эспрессо в кафе напротив отдела и на общественном транспорте двинули в сторону лилипутского театра. Майор и парни из следственной бригады уже ждали их перед входом. Закованный в наручники режиссер сидел в служебном автобусе.

– Черт вас возьми! Наконец-то! Сколько можно ждать? Пошли!

Все пожали друг другу руки, толкаясь плечами перед чересчур узкой дверью, протиснулись внутрь, загрохали каблуками по коридору. Майор двумя пальцами оторвал с двери гримерки бумажку с печатью «Не срывать!». Стогов достал из кармана сигареты. Внутри размокшей пачки их оставалось всего несколько штук.

– Где оператор?

– Здесь.

– Готов? Встань вот сюда. Нет, не так. Включай свою балалайку. Меня видно? А его? Давай!

Всем вместе стоять в тесной гримерке было тесно. Маленького поникшего режиссера поставили так, чтобы оператору было удобно снимать. Майор набрал в легкие побольше воздуха, оттарабанил положенное вступление (дата-время-место-я-такой-то-действующий-в-рамках-дела-номер-такой-то-возбужденного-такого-то-числа-по-такой-то-статье…) и задал первый вопрос:

– Расскажите, как все происходило.

Режиссер молчал. Стоял, смотрел в пол и никак не реагировал.

– Что вы молчите?

– Мне нечего сказать.

– Расскажите, где именно вы стояли, когда убивали… э-э-э… как там его звали?

– Мне нечего сказать.

– То есть, вы отрицаете тот очевидный факт, что имеете отношение к исчезновению артиста вашего театра?

– Отрицаю.

– И не хотите признаться, куда именно дели тело?

– Не хочу.

– Тогда…

Слева от оператора что-то с грохотом свалилось на пол. Оператор скосил на звук глаза. Что именно там свалилось, разглядеть не выходило. Видна была только виноватая физиономия Стогова.

Майор махнул оператору рукой:

– Выключай.

Тот послушно выключил камеру и сделал шаг в сторону. У них в отделе все прекрасно знали: когда следственные действия ведет майор, под ногами лучше не вертеться.

– Слушай, что ты вертишься под ногами, гуманитарий? Тебе где сказали стоять? В сторонке? Ну так и стой в сторонке.

– Извините. Я запнулся за вот эту штуку.

– Что это?

– Это шпага. Валяется под ногами, чуть не упал.

Майор смотрел на Стогова в упор, но совсем на него не злился. Почти жалел. Грязные волосы, опухшая физиономия, давно не стиранная куртка. Смысла наказывать его не было никакого. Этот тип сам наказал себя так, что хуже не придумаешь.

Он опустил глаза на шпагу, которую Стогов все еще держал в руках.

– Где ты это взял?

– Странная штука для гримерки артиста, правда? Зачем лилипуту такая здоровенная шпага? Но, знаете, я тут спрашивал у администраторши. Она говорит, что у парня был номер в костюме мушкетера. Вон на столике и ножны от шпаги лежат. Не обращали внимания, товарищ майор? Кстати, ножны к этой шпаге совсем и не подходят.

Стогов сделал шаг к гримерному столику. Там действительно лежали ножны от шпаги. Но совсем маленькие, явно не от того клинка, который Стогов держал в руках.

– На полу комнаты валяется тяжеленная шпага. Это странно. А в кармане пропавшего лежат квитанции из ломбарда. Это тоже странно. На первый взгляд, связи между этими двумя странными фактами никакой и нет. Хотя с другой стороны: в ломбард пропавший сдал не что-нибудь, а шпагу барона Мюнхгаузена. Откуда он у него? Может быть оттуда, что особняк, в котором мы сейчас находимся, двести пятьдесят лет назад принадлежал, знаете кому? А как раз барону Мюнхгаузену и принадлежал. Так что может быть, шпага лежит тут не просто так, а?

Милиционеры молча смотрели за тем, как он шагает по комнате, машет этой своей шпагой и мелет откровенную чушь.

Потом Майор наконец спросил:

– Ты это все к чему?

– Ни к чему. Просто нашел лежащую на полу шпагу и теперь размышляю вслух. Никогда не пробовали? Вот смотрите: на гербе барона был толстый монах и два скрещенных клинка. Помните? Там еще завитушки по краям? Нет? Какой вы, однако, не внимательный. А вот, смотрите: тут на полу тоже есть изображение двух перекрещенных клинков. И завитушки такие же, как на гербе. Может быть, между изображениями есть связь?

Стогов руками сдвинул милиционеров к стене. Майор смотрел себе под ноги: там, на паркете, действительно были выложены два перекрещенных клинка. Хотя может быть и не клинка: паркет был совсем старый, исцарапанный миллионами шагов, отродясь не мытый. Стогов тыкал в пол своей дурацкой шпагой и продолжал кривляться:

– Вот они, видите? Два лезвия, а по середине… что тут у нас посередине? Два кольца, два конца, а по середине какая-то дырочка. Интересно, что будет, если попробовать ткнуть в эту дырочку шпагой, а?

Стогов присел на корточки, обхватил клинок двумя руками и резко, изо всех сил, воткнул лезвие в пол. Усилие, впрочем, было излишним. Часть пола послушно и почти без скрипа тут же отъехала в сторону.
– Ого! – сказал Стогов. – Похоже, тут у нас подземный ход.

12

Акт осмотра места преступления занял чуть ли не четырнадцать страниц. Составлявший его молодой лейтенант аж взмок, прежде чем дописал все до конца и заверил подписями понятых. За это время Стогов успел докурить свои сигареты до конца, сбегать в магазин еще за одной пачкой, а потом вернуться и надоесть всем вокруг так, что майор все-таки велел ему отправляться вместе с капитаном Осиповым в отдел, забрать там изъятую давеча шпагу и отвезти ее куда следует.

– Шпага лежит в сейфе. Знаешь, где ключ? Сдашь ее следователю, получишь взамен акт. Проверь там, чтобы все было правильно оформлено.

Выходя из гримерки, Стогов все-таки оглянулся. Дело было окончено. Совсем не так, как рассчитывал их майор, но все-таки окончено. Выбираясь из подземного хода, мужчины отряхивали перепачканные куртки и пиджаки. Щелкали вспышки фотокамер, все одновременно куда-то звонили. А майор стоял перед крошечным человеком и расстегивал наручники, надетые на его маленькие руки.

Наручники майор убрал в карман куртки. Режиссер потер запястья:

– Это все?

– Да. Можете идти.

Режиссер все еще снизу вверх на него смотрел.

– Совсем-совсем все?

– Ну, хорошо. От лица всего нашего отдела я приношу вам извинения за доставленные неудобства.

– А при чем тут отдел?

– Вы хотите, чтобы я извинился лично?

– Да я, в общем-то, от вас ничего вообще не хочу.

– Вот и хорошо. Тогда до свидания.

Стогов и капитан вышли на улицу. Капитан поднял воротник куртки. Прежде, чем шагнуть под дождь, прикурил и убрал зажигалку в карман. Стогов стоял слева от него и тоже смотрел на пузырящиеся лужи.

– Но ты понимаешь, что после такого жизни майор тебе больше не даст?

– Мне плевать.

– Он выгонит тебя со службы и постарается, чтобы тебя вообще больше никуда не взяли работать по специальности.

– Мне плевать.

– Тебе вообще ничего на свете не волнует?

– Вовсе нет. Меня волнует очень многое.

– Да?

– Меня волнует, почему мы, люди, так страдаем от одиночества, но все равно не в состоянии жить с кем-то еще. Меня волнует старое французское кино и книжки, написанные на странных языках. Хотя если честно, больше всего меня сейчас волнует хлопнуть джина. Вот сдадим шпагу, и могу показать, насколько сильно это меня волнует.

Служебные машины были все заняты. До отдела им пришлось добираться снова на троллейбусе. Через мокрое стекло Петербург выглядел, так, как и должен был выглядеть умирающий от отчаяния трехсот-с-чем-то-летний город. Он так навсегда и остался самым красивым городом планеты, просто теперь его красота было еще и очень грустной.

Осипов спросил:

– Ты с самого начала знал, что там подземный ход?

Стогов пожал плечами:

– Нет, конечно. Просто ткнул золотым ключиком в замочную скважину и посмотрел, что получится.

Осипов усмехнулся. В подземелье первым спустился их майор. Велел подать ему фонарик и бесстрашно полез вниз. А все остальные полезли за ним. Ступени были старые, стертые от времени. Кто, интересно, мог ходить по ним столько раз, чтобы они до такой степени стерлись?

Лестница закручивалась спиралью. Спускаясь, капитан успел почувствовать себя штопором. А в самом низу была комната. Совсем небольшая: стены из плесневелого рыжего кирпича, низкий потолок, посреди комнаты – мраморный ящик. Стогов спускался вслед за майором. Он подошел поближе, ладонью смел с ящика слежавшийся мусор. Мусора было довольно много, а под ним, на крышке, обнаружилась все та же картина: монах, два клинка, латинская надпись.

– Это то, что я думаю? – спросил майор. Говорить в крипте он стал почему-то вполголоса.

– А что вы, майор, думаете?

– Это не просто ящик, да? Это же гроб, да?

– Да, – ответил Стогов.

Он еще раз прочел надпись на зеленом от времени мраморе: «Карл-Фридрих Иероним, барон фон Мюнхгаузен».

– Как вы там, барон. Можно взгляну?

Навалившись, вдвоем с майором они сдвинули плиту в сторону. Как и положено, под крышкой гроба обнаружилось мертвое тело. Вернее, даже два: поверх старинных, истлевших от времени костей, скрюченный агонией и наряженный в сценический костюмчик лежал исчезнувший актер театра лилипутов.

Маленький и совершенно мертвый…

– Черт побери эти пробки!

Осипов вытянул шею, и попытался рассмотреть, что там впереди их троллейбуса? Троллейбус полз мимо кафе, в которых готовили блюда, от которых сдохли бы даже бездомные псы, мимо насквозь промокших зданий, мимо превратившихся в трясины пустырей, мимо витрин магазинов, торгующих всем тем, что никому на свете было не нужно, а потом окончательно встал. Люди, которые выехали из дому пораньше, чтобы успеть позавтракать перед работой, понемногу осознавали, что до работы им удастся доехать в лучшем случае к ужину. Зажатые, как буйволы в ущелье, автомобили совсем не двигались. Над стадами легковых автомобилей возвышались смертельно усталые маршрутки. С небес продолжало капать.

Им пришлось вылезти из троллейбуса и последние несколько кварталов до отдела пройти пешком. По пути Стогов объяснял капитану:

– Понятия не имею, как он на эту крипту наткнулся. Скорее всего, случайно. Пролез в подпол и там своими слабыми ручками как-то умудрился вскрыть могилу. Фантазии ему, похоже, хватило только на то, чтобы раз в неделю спускаться вниз и что-нибудь оттуда выносить. Ну, ты видел: у усопшего барона не то что ордена исчезли, а даже пуговицы с камзола срезаны. Похоже, в последний раз он собирался забрать из могилы шпагу. Даже принес с собой бутафорские ножны, чтобы легче было вынести ее из театра. Да только ему не повезло. Плита не удержалась, рухнула и заживо парня похоронила. Никакого злого умысла, сплошная нелепая случайность.

Они наконец дошагали до отдела, кивнули дежурному, отряхнули мокрые куртки.

– После этого сразу в кафе?

– Ну, да.

– Прямо сразу-сразу?

– А что, есть еще какие-то варианты?

Они поднялись в кабинет. Осипов отпер сейф и заглянул внутрь. Поднял на Стогова удивленное лицо. Потом еще раз заглянул внутрь сейфа.

– Где она?

– Кто?

– Шутки шутишь? Шпага, говорю, где?

– Должна быть в сейфе. Утром я ее сам туда запирал.

Стогов отодвинул капитана и заглянул внутрь. Полка, на которой еще утром лежал полиэтиленовый пакет со старинным клинком внутри, была пуста.

13

И вот тут мы можем вернуться к телефонному звонку, который был совершен накануне поздно ночью. Человек, лица которого в той темноте разглядеть вам бы все равно не удалось, достал из кармана только что купленный на рынке дешевый телефонный аппарат, вставил в него симку, приобретенную на вымышленную фамилию, и набрал номер. Голос у него был тихий, а имен во время разговора он старался не называть.

– Узнал меня? Это хорошо, что узнал. У меня к тебе дело. Нет, по телефону нельзя. Это очень серьезное дело и я хотел бы обсудить его лично. И чем скорее, тем лучше.

Человек послушал, что ответит ему собеседник и, не прощаясь, положил трубку. После чего вынул симку из аппарата, сломал пополам и выкинул. Через час, на другом конце города он точно так же выкинул и сам аппарат.

Если бы вы стояли рядом и могли видеть, как он это делает, вас, наверное, удивила бы его правая рука: на ней не хватало указательного пальца. Вернее не то, чтобы палец отсутствовал полностью, одна фаланга все-таки сохранилась, но вот двух верхних фаланг у пальца не было. Это впрочем, почти совсем не мешало мужчине, лица которого мы так и не разглядели. Выкинув телефон, он вернулся в машину, правой (искалеченной) рукой повернул ключ зажигания, потом той же самой рукой ловко щелкнул зажигалкой и только после этого нажал педаль газа.

На переднем пассажирском сидении, справа от него, лежала завернутая в полиэтиленовый пакет старинная шпага с тяжелым золоченым эфесом. На эфесе был изображен пузатый человек в монашеском плаще и два перекрещенных клинка.

Content

Стогов Илья Проект «Лузер». Эпизод первый. Шпага барона

Илья Стогоff Проект «Лузер». Эпизод первый. Шпага барона

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13