Сидикова Зухра

Тайна

Часть первая

Максим

Сейчас он уже и не помнил, с чего все началось.

Сначала это было что-то незаметное, подспудное, скрытое за пеленой обыденности, еле уловимое, почти неощущаемое, вроде назойливой и еще только предчувствуемой зубной боли, что-то неприятное, тревожащее. Он чувствовал чье-то незримое, но все более явственное присутствие, чьи-то взгляды – пристальные, неотступные, чьи-то шаги за спиной – еле слышные, но все более отчетливые.

Он часто останавливался, оборачивался, всматривался в лица прохожих. Но это были равнодушные лица усталых, спешащих по своим делам людей, безразличных ко всему, что не входило в круг их привычных повседневных забот. И только раз среди этой толпы, он отчетливо увидел направленный на него взгляд. Он рванулся к нему, расталкивая прохожих, стараясь не упустить, настичь эти глаза, но вокруг снова были безучастные пустые лица…

Долго потом чудился ему этот взгляд, казалось, что темные, почти черные глаза неотступно следят за ним. Он помнил только эти глаза. Ни лица, ни фигуры восстановить в памяти не удавалось. Это была женщина… Бледное лицо, темные волосы. Но ничего более отчетливого, ясного. Словно во сне, чувствуешь, ощущаешь, но не можешь ухватить руками…

Глава первая

Утро было обычным. Таким же, как и остальные триста шестьдесят четыре, включая выходные, или триста шестьдесят пять, если год – високосный.

Менялся только пейзаж за окном. Сегодня, впрочем, как и вчера, и еще пару месяцев после, в оконной раме - осень. И в это время года лучше всего просыпаться на даче - за окном шелестят березы, подсвеченные мягким сентябрьским солнцем, воздух прохладный и свежий, пахнет вчерашним дождем и влажной травой, и стоит такая тишина, что слышно, как в стекло бьется муха, одуревшая от последнего осеннего тепла.

Но в то осеннее утро Максим проснулся в квартире, оставшейся после родителей, на четвертом этаже пятиэтажки, называемой в городе «профессорским домом», - здесь издавна селились преподаватели местного университета, - втиснувшейся в небольшое пространство между офисными зданиями в самом центре города. За окном раздавался надоедливый лязгающий скрежет трамвая, оглушительно гудели автомобили, небольшой заасфальтированный квадрат перед домом был заставлен машинами, и нескольким чахлым деревцам, высаженным на приютившейся где-то сбоку крошечной детской площадке, явно не хватало воздуха и света, и они пожелтели задолго до наступления осени.

Все-таки права Светлана – нужно переезжать. Но он не находил в себе сил расстаться с привычной и уютной обстановкой родительской квартиры: с ее звуками – скрипом старых половиц, глухим хриплым боем настенных часов, с ее запахами – старых отцовских книг, маминых вязаных салфеток, с этим прохладным полумраком отцовского кабинета, в котором Максим засиживался допоздна, и иногда ему казалось, что сейчас за его спиной скрипнет дверь, и своей шаркающей походкой войдет отец и скажет что-нибудь ободряющее как в детстве…

Нужно на кладбище съездить. Все некогда… Максим вздохнул, выглянул в окно, машины жены на площадке не было. Значит, уехала рано. А может, и не ночевала дома.

Он пошел на кухню. Сварил кофе. Последнее время он часто завтракал один. И, пожалуй, хотя он не желал себе в этом признаваться, это его устраивало. По крайней мере, не нужно мучительно искать тему для разговора. Последнее время он не знал, о чем ему говорить с женой.

Он постоял перед зеркалом, потрогал гладко выбритые щеки, поправил галстук. Нужно ехать в офис, он не любил опаздывать. Точность и пунктуальность – скучные, но необходимые понятия. Внушить подчиненным уважение к дисциплине и порядку способен только личный пример. Бесполезно бороться с опозданиями, если опаздываешь сам.

Нужно ехать, но что-то удерживало его. Нарастающая напряженность последних дней должна принять какое-то новое направление - он чувствовал это особенно сильно в это утро, чувствовал и ждал.

Раздался телефонный звонок. Он рывком снял трубку, приготовившись к тому, что сейчас же, сию минуту разрешит эту напряженность, уничтожит это неудобство, досаждавшее ему столько времени.

В трубке снова молчание…

- Послушайте, - он старался говорить спокойно, не повышая голоса. – Я знаю, что это опять вы! Почему вы преследуете меня?  Что вам нужно? Почему вы прячетесь? Я хочу поговорить с вами. Давайте встретимся. Скажите, где и когда… Я хочу…

В трубке раздались короткие гудки.

Это привело его в бешенство.

– Черт, черт! – заорал он. Пушистый кот Васька, его любимец, посмотрел на него с удивлением, и, задрав хвост, наутек бросился под диван. Год назад Максим принес домой тощего мокрого котенка. Кот отъелся, повеселел, оказался на редкость смышленым, и его выходки часто смешили Максима. Но сейчас ему было не до смеха.

В ярости он отшвырнул телефон. Аппарат, ударившись о стену, раскололся на части и разлетелся по комнате. Это еще больше его разозлило. Аппарат был очень дорогим, стилизованным под старину, в прошлом году Макс привез его из Лондона…

Он вдруг почувствовал, что вот так же, по частям, в любую минуту может расколоться его жизнь.  Так же, как двенадцать лет назад…

*  *  *

Дождь в ту ночь лил как из ведра, трамваи уже не ходили, денег на такси у него не было, и пока он добрался до дома, он вымок до белья, мелко дрожал и стучал зубами.

Дверь открыла мама. Всплеснула руками.

- Максимушка, что случилось? Откуда ты? Мы не ждали тебя!

Вышел отец, взъерошенный, с очками на большом лбу.

- Почему ты не сообщил, что едешь?

Максим взглянул исподлобья, ничего не ответил, скрылся в своей комнате.

Отец стал звонить Лемеховым и Павловым. Затем, шаркая разношенными шлепанцами, подошел к матери, которая стояла у двери в «детскую», так они до сих пор называли комнату сына, шепотом сказал:

- Володя и Николай в таком же состоянии приехали, ничего не рассказывают. Анна Ивановна говорит, что Николай рыдает, бьется в истерике: Нина пропала в тайге.

- Ниночка?! - ахает мама. - Как же так, Олег?

- Говорят, родителей Нины вызвали сегодня утром, они первым же самолетом улетели. Нам не стали сообщать, чтобы понапрасну не тревожить.

Мама качает головой, зовет:

- Максим, Максимушка! Открой, сыночек! Давай поговорим.

В ту ночь он так и не отозвался.

Всего несколько месяцев назад Макс Градов был обычным старшеклассником, немного восторженным, немного романтическим юношей, всеобщим любимцем с каштановыми кудрями и румянцем во всю щеку. Но неожиданно для всех сразу после выпускных школьных экзаменов, он собрался в несколько дней и уехал в Сибирь, в геологическую экспедицию. Вместе с ним уехали его одноклассники - Володя Лемехов, Коля Павлов и Ниночка Демина. Родители ребят не смогли противостоять этому дружному упрямому натиску молодежи…

Максим присылал домой короткие письма, написанные на обрывках бумаги, пахнущие дымом и тушенкой. Писал, что нашел свое призвание и поэтому очень счастлив, что навсегда заворожен тишиной бескрайних сибирских лесов, что всю жизнь мечтает посвятить освоению неосвоенного и тому подобный юношеский, наивный и трогательный вздор.

Мама Максима Ирина Михайловна очень переживала за сына, а отец - профессор математики Олег Александрович Градов - вслух возмущался, ведь он так рассчитывал, что сын пойдет по его стопам, посвятит себя науке, но втайне очень гордился, что его домашний мальчик где-то за тридевять земель спит у костра и неделями не снимает сапог, что он стал таким самостоятельным и сам зарабатывает свой нелегкий хлеб.

И вдруг это внезапное возвращение, это молчание…

Утром Максим вышел из «детской», хмуро поздоровался с встревоженными родителями, не спавшими всю ночь, долго стоял под душем. На завтрак попросил любимого клубничного варенья, намазывал его на толстые куски батона, которые отламывал руками, ел шумно, набивая рот, а глаза казались пустыми, невидящими.

Он стал другим, никто не узнавал в нем прежнего доброго и открытого парня. Каштановые кудри были безжалостно острижены, под неопрятной щетиной исчез прежний румянец.

Целыми днями он лежал на диване в своей комнате, не разговаривал с родителями, не подходил к телефону. Уходил из дома, пропадал на несколько дней, стал выпивать. Уговоры отца и слезы матери оставляли его равнодушным.

Родители, не понимали, что происходит с их прежде таким милым интеллигентным мальчиком и совсем отчаялись.

Однажды, после очередного исчезновения, пьяный, в разодранной рубашке, Максим появился в дверях.

Отец, измученный бессонной ночью, встретил его на пороге.

У профессора дрожало лицо, он то снимал, то снова водружал на переносицу большие в темной роговой оправе очки.

- Ты не хочешь работать, - начал он срывающимся голосом, - не хочешь учиться, ты пьянствуешь, ты позоришь семью, своим поведением ты убиваешь мать, мне уже стыдно у себя в институте показываться, стыдно людям в глаза смотреть!

Максим пьяно качнулся на нетвердых ногах, тупо уставившись на отца, и вдруг, указательным пальцем ткнув профессора в грудь, прохрипел:

- Послушай, папаша! Ты меня не учи, я ученый, понимаешь, давно ученый!

И, размахивая перед лицом отца вытянутым пальцем, пьяно заорал:

- Какое ты право имеешь учить меня, а, папаша?!

Профессор побелел, схватился за сердце и медленно по стене стал оседать на пол.

Олега Александровича увезла скорая. С ним случился инсульт. Две недели он был между жизнью и смертью. И все это время Максим неотлучно находился у его постели…

Болезнь отца потрясла его... Он словно очнулся от тяжелого сна.

Летом следующего года он поступил на юридический факультет, стал одним из лучших студентов, окончил институт с отличием и в самое короткое время, как-то вдруг, стал уважаемым адвокатом, приобрел обширную клиентуру.

Он почти никогда не проигрывал дел, так как еще в самом начале карьеры, твердо усвоил, что только методичное и последовательное обдумывание каждого последующего шага, четко организованная расстановка сил и средств, постоянная жесткая дисциплина могут дать ему то, чего он желал достичь, к чему стремился. Каждый его шаг, каждый день, вся его жизнь тщательно рассчитывались и планировались. Безупречный порядок во всем - в делах, отношениях, мыслях - придавал ему уверенность и необходимое ощущение стабильности.

Он не заводил друзей, с людьми он сближался ровно настолько, насколько этого требовали интересы того или иного дела. С некоторыми его связывали более тесные отношения. Эти отношения трудно было назвать дружескими. Дружба, любовь и тому подобное являлись для него категориями абстрактными. Он считал, что все отношения между людьми строятся лишь на условиях взаимной выгоды. Но он знал, что всегда может рассчитывать на каждого из них - в обмен на то, что сам будет полезен им тогда, когда это потребуется.

Все в его жизни было предусмотрено и предсказуемо.

Но внезапно ровный ход его жизни был прерван. Кто-то решил нарушить установленный им порядок. Что-то в его жизни стало происходить - незапланированное и непредусмотренное…

Кто-то вторгся в его жизнь. Нарушил ее конфиденциальность, ее стабильность и размеренность. Он чувствовал, что за ним наблюдают. Появился некто, чье присутствие он с недавних пор стал явственно ощущать. За спиной – когда шел по длинному коридору своего офиса или направлялся к машине после рабочего дня, за окном – когда ужинал в любимом ресторане, среди деревьев – когда подъезжал к дому, на том конце провода – когда поднимал телефонную трубку.

Бесконечные телефонные звонки…

Ему звонили на работу, звонили домой, звонили на сотовый. Рано утром, в разгар рабочего дня, глубокой ночью. Он вздрагивал, с силой прижимал к уху трубку, вслушивался в звенящую пустоту. Молчание казалось угрожающим, зловещим. Все это злило его, в сильнейшем раздражении он бросал трубку, иногда пытался что-то говорить в надежде на то, что ему ответят.

Но ответом было только тихое дыхание, порой короткие гудки…

А однажды он услышал смех - негромкий и отрывистый.

Это был женский смех.

*  *  *

На работу в этот день он опоздал. Впервые.

Секретарша Галочка вскочила при его появлении, запорхала вокруг, затараторила:

- Макс Олегыч! Макс Олегыч! Что с вами случилось?! Уже девять! Я звонила к вам домой, у вас никто трубку не берет! Звонил Юрий Николаевич, у него что-то срочное!

- Максим Олегович! Максим! Не Макс и не Олегыч! Сколько можно тебе повторять и сколько можно тебя учить?! – неожиданно для себя зарычал Градов. У него сильно болела голова, и его раздражал любой шум. Обычно он был более снисходителен к Галочкиной трескотне, считая, что ее непосредственность украшает его строгий офис, но сейчас ему просто невмоготу было слушать ее щебетанье.

Галочка скривила ярко накрашенные губы и обиженно захлопала ресницами:

- Извините, Макс, ой, Максим Олегович, я постараюсь…

- Ладно, Галина Николаевна, это вы меня извините. Я сегодня что-то плохо себя чувствую. Пойду к себе. Ко мне никого не пускать! Я занят!

Любимый рабочий стол принял его в свое блестящее отполированное лоно. Стол был гаванью, надежной пристанью, в которой Максим поспешил укрыться от всего, что мучило его последние дни: бессмысленной суеты, чужих взглядов, бесконечных звонков. Он сжал голову руками, стараясь успокоиться, пытаясь убедить себя в том, что стоит, как обычно выработать план действий, и все тотчас же выяснится, уладится и пойдет своим чередом, но сомнение уже поселилось в нем, и он вдруг почувствовал, что все безвозвратно потеряно, все изменилось, и никогда уже не будет так, как прежде.

Громко, нахально и надрывно зазвонил телефон.

*  *  *

Градов все время был занят: с раннего утра и до позднего вечера в его голове прокручивался план очередного дела, и все, что не касалось этих размышлений, все, что мешало и отвлекало от них, не удостаивалось его внимания. Казалось, он не замечает ни людей, окружающих его, ни города, который шумит за окном его офиса или машины, города, живущего своей жизнью - яркой и беспокойной.

Но он любил свой город. Возможно, он перестал замечать его красоту, но он всегда знал, что вне этого города, вне его улиц, площадей и скверов, он не смог бы существовать. Эти улицы, знакомые с детства, изученные до каждой трещинки, до последнего камушка, были необходимым фоном его жизни, а шум города - неумолчный, не стихающий даже ночью, – обязательным ее аккомпанементом.

Особенно он любил недолгие вечерние часы, когда рассеивается дневная говорливая толпа, воздух наполняется прохладой, и только-только начинают загораться окна в прямоугольниках домов и фонари на приумолкших ненадолго улицах.

Несколько минут - пока он шел к машине и потом, когда медленно двигался в поредевшем потоке автомобилей - были необходимы ему, давали возможность забыть об усталости, о дневной суете, не думать о том, о чем он думал всегда: о работе, о бесконечной череде дел – важных и очень важных. Вечера тоже заполнены работой, и эти минуты являлись короткой передышкой перед тем, как снова начать думать, делать, обсуждать, уговаривать и договариваться. Он считал эти минуты лучшим временем за весь длинный, насыщенный событиями, день. И дорожил этим коротким отдыхом.

Не торопясь, он шел к машине, не торопясь, заводил ее, медленно отъезжал и так же медленно ехал, открыв окно и наслаждаясь вечерним прохладным воздухом, стараясь ни о чем и ни о ком не думать.

Так было всегда. Но сегодняшний вечер оказался безнадежно испорчен. Максим не мог не думать о странном телефонном звонке, заставшем его утром в офисе.

Голос был женский, неприятно высокий, почти визгливый.

- Алло, Максим Олегович?! Алло! Вы меня слышите?!

- Да! Говорите, я вас слушаю!

- Слушайте внимательно! Вам необходимо явиться в восемь часов вечера в Старый парк и ждать у пятой скамьи, - монотонно, словно по бумажке говорил женский голос. - Алло! Алло! Вы поняли меня?!

- Да, я все понял, одно мне непонятно - к чему все это? Парк, пятая скамья … Почему нельзя встретиться в нормальном месте, ну хотя бы…

- Алло! Алло! В Старом парке, в восемь вечера, пятая скамья, приходите, это в ваших интересах, от этого может зависеть жизнь … - в трубке раздались ненавистные, осточертевшие ему за последнее время, короткие гудки.

*  *  *

Старый, заброшенный парк на окраине города в это время года выглядел особенно неприветливо. Максим оставил машину у серых полуразрушенных ворот и по разбитой заросшей аллее направился в глубь парка.

Вот она – пятая скамья. Деревья здесь стояли плотной стеной и были такими огромными, что их черные, причудливо изогнутые ветви переплетались где-то очень высоко, почти под самой луной.

Он не любил леса, этого сырого темного скопища деревьев: их кроны, заслонявшие небо, нагоняли на него тоску. Он никогда не ездил на пикники и шашлыки, сколько бы жена и приятели ни уговаривали его отдохнуть на природе, он всегда отказывался, предпочитая гладкий пол и сияющий лампами потолок кегельбана или бархатный газон теннисного корта и чистое небо над ним этому затхлому пласту гниющих листьев, этому удручающему полумраку, созданному уродливыми толстыми ветвями, не пропускающими солнечного света.

Теперь он мысленно отчитывал себя за то, что словно мальчишка-недоумок позволил обмануть себя, попался на выдумку какой-то сумасшедшей интриганки, решившей, как видно, посмеяться над ним.

Он взглянул на часы. Стрелки словно застыли на месте. Не прошло и десяти минут, а ему казалось, что он стоит здесь вечность.

А вдруг это не глупая шутка, вдруг что-то серьезное, важное? Как адвокату ему приходилось существовать в среде, которая не позволяла ему расслабиться. У него имелось много врагов, много завистников, готовых навредить ему, разрушить его прочно построенный мир и установленный в нем порядок. И сейчас он должен выяснить, кто скрывается за всем тем, что происходило в последнее время.

Но прошло еще десять минут, потом еще полчаса, и еще час, а он все стоял, прислушиваясь, вглядываясь в надвигающиеся сумерки.

Странно, как тихо и пустынно в этом парке. Ни одной влюбленной парочки не забрело сюда в поисках укромного местечка.

Тучи закрыли бледную осеннюю луну. Ждать больше не имело смысла. Он быстро пошел к выходу, мечтая о сигаретах, забытых в машине. И снова никто не встретился ему на пустынной аллее, освещенной лишь слабым светом накренившегося, поскрипывающего от ветра, фонаря.

Он почувствовал, как что-то неприятное, холодное прокрадывается в душу. Не страх, а какое-то предчувствие страха. Он считал себя человеком не робкого десятка, но все непредусмотренное вызывало в нем некий дискомфорт, лишало его обычной уверенности.

Он подумал, что неосмотрительно дал завлечь себя в какую-то западню. Темно, вокруг ни души, кричать, звать на помощь – бесполезно, с собой у него нет ничего, чем он мог бы защитить себя. Так глупо попасться…

И тут, словно в ответ на свои мысли, он услышал за спиной шаги.

Высокая тонкая фигура вышла из темноты. Пожалуй, слишком тонкая для мужчины. Он не мог разглядеть лица, но теперь стало ясно – это женщина. В длинном плаще, волосы спрятаны под шапочку.

Он шагнул к ней, уверенный в том, что это она – та, с кем он должен встретиться.

Но женщина вдруг отпрянула от него, словно испугалась:

- Что вам нужно?!

- Послушайте, я - Градов, мне назначили здесь встречу, и если это вы…

Женщина схватилась за сумочку:

- Стойте на месте! Только подойдите, и я закричу! У меня есть газовый пистолет! Не подходите!

И она вдруг истошно закричала:

- Помогите! Помогите!

Черт знает что! Сумасшедшая какая-то! Может и вправду не она?

- Спокойно, гражданочка! Идите себе, никто вас не трогает!

- Маньяк! – зло прошипела женщина, и, размахивая сумочкой, побежала к выходу, оставив его в полном недоумении.

Зачем кому-то понадобилось заманивать его в этот парк?

И тут его осенило! Машина, конечно, машина! Его новенький серебристый форд. Господи, как все банально и просто! Его заманили сюда для того, чтобы угнать его машину! Вот для чего весь этот спектакль! А он-то ломает голову! Пока он стоял как дурак у этой пятой скамьи, у жуликов имелось сколько угодно времени для того, чтобы угнать машину!

Он побежал к выходу. Как же он теперь выберется из этой глухомани в такое время?!

Машина стояла там, где он ее оставил.

Вокруг по-прежнему было тихо и безлюдно.

*  *  *

По дороге домой он старался не думать о том, что произошло. Что-то мешало ему думать, какое-то беспокойное назойливое чувство, объяснения которому он не находил, мешало ощущение нереальности всего происходящего.

Было поздно, и дом постепенно погружался в темноту, лишь кое-где желтели неяркие квадраты окон. На четвертом этаже крайнее справа тускло светилось окно его кабинета. Видимо, включили не верхний свет, а настольную лампу. Это его удивило. Он очень не любил, если в кабинет, тем более в его отсутствие, кто-нибудь входил. Светлана знала об этом.

Он снова взглянул на окно. За занавеской мелькнула чья-то тень. Похоже это не Светлана. Кто же, черт побери!

Оставив машину перед гаражом, он быстро поднялся по лестнице, стараясь не шуметь, вошел в квартиру и распахнул дверь кабинета.

Склонившись над его столом, Светлана перебирала бумаги. Услышав звук открываемой двери, она обернулась:

- Макс? Как ты поздно, - она улыбалась. - Что-нибудь случилось?

- Ничего особенного. Просто дела. Как обычно, ты ведь знаешь... – Он тоже улыбнулся. Ничего не должно было нарушать их негласное соглашение. Доброжелательность и вежливость, и ничего кроме… - А что ты тут ищешь? Могу я узнать? - ни нотки недовольства. Только вежливый вопрос.

- Понимаешь, не могу найти свой справочник, весь дом перерыла. Ты не брал?

- Нет, ты ведь знаешь, я им не пользуюсь.

- Да, конечно, я помню: ты выучил его наизусть еще на первом курсе! - засмеялась она. – Но все же, я подумала… А впрочем, ладно.

Она подошла к нему, поцеловала его в щеку.

- Я пошла спать. Очень устала. Поговорим завтра.

- Мне все-таки хотелось бы спросить. Ты вчера не ночевала дома?

- Так мы же вчера гуляли до четырех утра. А потом я поехала к Инке Стрельцовой. Ты помнишь Инку? Проболтали почти до утра. А утром я сразу на работу поехала. А ты что волновался?

- Ты могла бы позвонить, предупредить меня.

- Во-первых, я звонила, ты не отвечал, а во-вторых, ты и сам мог бы позвонить. Я ждала.

Он промолчал.

- А вообще ты зря не пошел со мной. Были почти все. И все о тебе спрашивали. Говорили: конечно, мол, загордился, теперь ни с кем общаться не желает! Знаешь, ты все же мог пойти, все-таки встреча однокурсников. Когда еще можно будет увидеться? Ведь многие поразъехались, кто в Москву, кто в Санкт-Петербург. Пашка Круглов даже из Израиля смог приехать, а ты живешь в двух шагах…

- У меня нет никакого желания ни с кем из них встречаться, тем более с Пашкой Кругловым! – перебил ее Максим.

Ему было неприятно думать об этом, но он знал: сокурсники его не любили – ни тогда, когда он учился с ними, ни теперь, когда он, пожалуй, обогнал их всех в искусстве устраиваться в жизни, которое для большинства из них, несомненно, являлось важнейшим из всех искусств! Во время учебы он всегда был в стороне, и если весь курс дружно собирался закатить веселую студенческую пирушку или так же дружно собирался в поход, Максим никогда не принимал в этом участия, у него всегда находились дела поважнее. За его неизменной вежливостью чувствовалось некое пренебрежение, высокомерная холодность человека, осознающего свое превосходство, не желаемое признаваться другими, но все же признаваемое в душе каждым, и от этого еще более раздражающее.

Макс помнил, как тот же Паша Круглов, сам ходивший вокруг Светланы кругами, стал кричать на всех углах, что Градов женится на дочери декана юридического факультета явно по расчету, что он карьерист, что ради более выгодной партии он безжалостно бросил свою девушку, которая была не так хорошо как Светлана «упакована», и что эта девушка якобы пыталась покончить с собой…

Макс тогда не стал выяснять отношения ни с Пашей Кругловым, ни с кем-либо еще, тем более что вскоре все разговоры стихли, то ли оттого, что Максим совершенно не обращал на них внимания, то ли оттого, что, как оказалось, к удивлению и разочарованию многих, молодые составили идеальную пару: никто и никогда не видел их ссорящимися, выясняющими отношения.

И теперь Градов не видел никакой необходимости встречаться с людьми, которые все эти годы не любили его, завидовали ему, может быть, даже презирали его, считая карьеристом и выскочкой, ненавидели той мелочной трусливой ненавистью, которую испытывают самолюбивые неудачники к более удачливому, забравшемуся на такую высоту, на которую им уже никак не вскарабкаться.

Он представил себе, как все кружили вокруг Светланы на этой помпезной встрече однокурсников провинциального института. Как же - жена известного адвоката, ведущего громкие дела, имя которого не сходит со страниц газет-журналов, с экрана телевизора. Что ему было делать на этой встрече? Слушать язвительные замечания, замаскированные под вежливые вопросы? Ему все это давно неинтересно.

Да и Светлана, он уверен в этом, пошла на эту вечеринку исключительно из элементарного желания похвастаться лишний раз. Эта Инночка Стрельцова, блондинка с пышным бюстом, первая красавица в институте, теперь работает юристом на каком-то заводике, неудачно вышла замуж, от мужа кроме троих детишек ничего получить не удалось…

- Ты знаешь, мне ее даже как-то жалко стало, - вздыхает Светлана, - она подурнела ужасно! Квартирка крошечная, дети друг у друга на головах сидят! Но тебе это, конечно, неинтересно… - Она заметила его скучающий взгляд. - Пойду спать. Завтра много дел. Ты ведь, наверное, снова в кабинете переночуешь? – она пошла к двери.

- Нет, если ты не против, мне бы хотелось спать там, где положено: в нашей спальне!

- Извини, но сегодня не получится. Я так устала. Спокойной ночи, милый! – она снова улыбнулась, похлопала его по щеке и закрыла за собой дверь.

Нет, конечно, никаких упреков с его стороны! Супружеская обязанность, долг жены? Боже, как вульгарно! Нет, конечно, нет! Он должен уважать ее право иметь собственное мнение на этот счет. Но как же осточертел ему этот огромный кожаный монстр! До чего неудобен этот диван, с него все время слезает простыня. Черт!

А впрочем, чего это он разошелся? Его давно уже перестало тянуть к ней. Она, по-видимому, это чувствовала… Они давно стали чужими. И никто из них не хотел сделать первый шаг на пути к примирению… или расставанию.

*  *  *

На следующий день Максим проснулся рано, только начинало светать. Он плохо спал, ему снилось, что он бежит по пустынной темной улице, догоняет кого-то, очень нужного ему и все не может догнать, падает и проваливается в темноту, исчезая в ней навсегда.

Хотелось кофе. Но для этого нужно идти на кухню, греметь посудой. Светлана еще не вставала, он видел через приоткрытую дверь, как она, белея ногами, вольготно раскинулась на их огромной супружеской кровати. Он не хотел, чтобы она проснулась, уселась с ним завтракать, смеялась невпопад. Пришлось бы разговаривать с ней, отвечать на вопросы... Он вздохнул - придется завтракать где-нибудь в другом месте.

Он спустился во двор, еще по-утреннему тихий, оцепеневший перед началом шумного суетливого дня. Машину он вчера так и не загнал в гараж, оставил под окнами. Он огляделся, потянулся слегка, разминая затекшие за ночь мышцы. Как все-таки неудобно спать на этом диване!

Залязгал, заскрежетал первый трамвай. Трамвайные пути проходили совсем рядом, сразу за домом, и в те времена, когда он школьником, а потом студентом, убегал на занятия, ему нравилось в самую последнюю минуту вскочить на подножку медленно отъезжающего звенящего трамвая, встать на задней площадке у самого окна и ехать через весь город, который лежал перед ним как на ладони - со всеми его улицами, скверами, площадями! Но теперь все по-другому, трамвайный скрежет показался ему неприятным, он поежился и снова с тоской подумал: Надо, надо переезжать! Слишком шумно, слишком некомфортно!

Форд ласково отозвался на призыв хозяина, протянувшего руку с ключом, тоненько взвизгнул и моргнул фарами. Макс открыл дверь и вдруг увидел цветок, лежавший на капоте. Полураскрывшийся темно-красный бутон розы на длинном колючем стебле. Максим огляделся. Двор пуст, только дворник, старательно размахивая метлой, со свистом царапающей асфальт, поспешно подметал площадку перед домом, пока не заполнили ее маленькое пространство раздраженно фыркающие, сигналящие автомобили, да сосед с третьего этажа, профессор Илья Соломонович, прогуливался со своим коротконогим толстеньким мопсом.

- Доброе утро, Илья Соломонович! - окликнул Максим профессора. - Вы не видели случайно, к моей машине никто не подходил?

Илья Соломонович, таща на поводке упиравшегося мопса, подошел к Градову. Пес добродушно взглянул на Максима умными круглыми глазами.

- Вы знаете, Максим Олегович, крутилась здесь дамочка одна. Высокая такая… В плаще, в очках. Да вот буквально несколько минут назад ушла… - Илья Соломонович махнул рукой в сторону узкого коридора, увенчанного аркой, разделяющего дом от соседствующего здания нотариальной конторы. Через этот проход можно было выйти на Центральную улицу.

Максим рассеяно слушал разошедшегося Илью Соломоновича, который, не теряя времени, перешел к воспоминаниям старины глубокой, когда они с отцом Максима «многоуважаемым Олегом Александровичем вместе преподавали в университете азы математики, царицы, так сказать наук», и думал: была ли это та самая женщина, что встретилась ему в парке? Почтительно пожав профессору руку, он вежливо кивнул обернувшемуся на него мопсу и вернулся к машине, не переставая думать о женщине в плаще и очках.

Он уже собирался уезжать, когда вдруг увидел на земле, возле переднего колеса, маленький белый клочок бумаги.

Обрывок конверта. Адрес размыт, и все же он смог прочесть: « …алая, д. 6, кв. 2…» Последняя цифра совсем не определялась.

Звонок телефона заставил его отвлечься. Он ответил с неприятным ощущением, которое появилось у него в последнее время, – ощущением напряженности, тревоги, какого-то неясного предчувствия надвигающейся беды:

- Слушаю вас.

- Здравствуй, Максим, – низкий женский голос, неуловимо знакомый.

- Здравствуйте, кто это?

- Это я, Полина.

Глава вторая

Ему казалось - он сможет забыть об этом эпизоде своей жизни.

Полина, Полинка… Верный друг, рубаха-парень, никогда не оставлявшая его в беде, его первая любовь… Веселая, никогда не унывающая Полинка, которая после его свадьбы решила, что не сможет жить без него, и отравилась упаковкой снотворного. Ее спасли. Она долго лежала в больнице, и он не нашел в себе силы прийти к ней. Только через общих знакомых слышал иногда, что живет она по-прежнему одна, часто болеет.

Все эти годы он старался забыть о ней. В какой-то мере ему это удалось. Наверное, он никогда и не любил ее. Они были желторотыми, восторженными юнцами, ничего не понимали в настоящей жизни. Он просто позволял любить себя, просто был ей очень благодарен. За то, что она одна смогла понять его тогда, когда ему жить не хотелось, что она подняла его, удержала на краю.

Он знал: многие говорили, что он подло с ней поступил, бросил ради выгодной женитьбы. Он так не считал. Просто он видел цель и шел к ней. Все остальное – излишняя сентиментальность, обременяющие ненужные эмоции.

Она встретила его так, словно они никогда не расставались, словно он только вчера проводил ее до подъезда старенькой обшарпанной трехэтажки в узком тенистом переулке. Каждый вечер она уговаривала его постоять с ней подольше, но он всегда торопился и, чмокнув ее на прощанье в холодную щеку, убегал, подняв воротник куртки.

Увидев его в дверях, она засмеялась:

- Здравствуй! Спасибо, конечно, что приехал. Но это было необязательно. Столько лет прошло. Просто хотелось поговорить. Но мне бы хватило и телефонного разговора. Ну, раз приехал, проходи!

Никакой обиды, никаких упреков, Словно не существовало этих долгих лет. Он взглянул в ее глаза. Нет, пожалуй, они уже не такие ясные, - сеть морщинок в уголках, усталые тени, - но они такие же умные, понимающие. Наверное, и в самом деле можно было ограничиться телефонным разговором. Но почему-то ему показалось: она не просто из любопытства звонила ему через столько лет. Теперь он, пожалуй, жалел, что приехал. Но знал наверняка - ему не придется ничего объяснять, оправдываться. Она всегда казалась очень сдержанной, не было в ней истеричности, свойственной женщинам. Когда он сказал ей, что женится, она не плакала, не упрекала его. Ровным, ничуть не дрогнувшим голосом пожелала ему счастья, поцеловала на прощанье, проводила до двери. Он и предположить не мог, что сразу же после его ухода, она спокойно, без слез, как рассказала потом ее подруга, уйдет в свою комнату и выпьет снотворное.

Все эти годы она не искала с ним встреч. Поначалу он боялся этой встречи, потом его даже задевало то, что она ни разу не позвонила, не пыталась поговорить с ним, но вскоре он понял: в этом вся Полина - никто и никогда не знал, что у нее на душе.

- Здравствуй, Полина, Как живешь?

Она снова засмеялась:

– Хорошо живу! А ты как?

- И я хорошо! – он чувствовал неловкость, натянутость, говорить было трудно. Дурак, зачем приехал?

Она посмотрела на него, чуть усмехнулась, словно прочла его мысли. Она всегда очень хорошо чувствовала его. Пожалуй, как никто другой.

- Давай по сигаретке и по чашке кофею. Ты все так же пьешь его литрами?

- Все так же! Кофе - это то, что нужно. Может, у тебя и выпить найдется?

- Может, и найдется!

Выпили по рюмочке. Стало чуть легче. Долго курили. Пили кофе. Молчали. Она ни о чем не спрашивала, а он не знал, с чего начать.

- Полина, я, наверное, должен просить у тебя прощения.

Господи, какой дурак! Зачем он приехал! Черт же его дернул! Максим внутренне застонал…

- Не надо, Макс, - устало сказала она. Затянулась, сигарета чуть дрожала в ее пальцах, и он заметил, какие худые у нее руки, и как она постарела за эти годы. Она выглядела старше своих лет, старше его, хотя они ровесники.

- Не надо ничего этого говорить, бог с тобой! Здорово, что ты приехал! Не надо париться, как говорит Колька, - она раздавила сигарету в пепельнице, - он рассказывал, ты ему помогаешь. Это очень хорошо! Я тоже иногда бываю у него. Но уже давно не заходила, некогда, работа.

Она улыбнулась. Улыбка меняла ее усталое лицо. Оно становилось моложе. И, глядя на ее улыбку, на обозначившиеся ямочки на щеках, он вспомнил, как однажды много лет назад он пришел к ней поздно вечером. Тогда он не мог ни с кем разговаривать, никому не мог рассказать о том страхе, который пережил. Он сидел здесь у нее на кухне и плакал. Она сказала ему тогда, что отойдет, повернется к нему спиной, а он пусть представит, что он один, и просто рассказывает сам себе. Это помогло, и впервые, через год молчания, он смог рассказать о том, что случилось, о том ужасе, который и сейчас по прошествии лет казался ему сном. Он смог рассказать о том, что произошло с ними в экспедиции. Ему нужно было кому-то рассказать. И Полина оказалась тем единственным человеком, которому он смог открыть тайну – сжигающую его изнутри, разрушающую.

Теперь он не слабый, он уверенный в себе человек. Теперь он ничего и никого не боится, он научился смотреть в лицо врагам и неприятностям.

- Как у тебя дела? – спросила она. – Как работа? Я слышала у тебя с этим все в порядке? Идешь в гору?

- Да, наверное… - ответил он, понимая, что нужно поддерживать разговор, но не в силах выдавить из себя даже несколько вежливых фраз.

- А я в одном жилищном управлении работаю. Хожу по квартирам, проверяю оплату коммунальных платежей, свет, газ и так далее… Все очень заурядно, конечно. Не то, что у тебя… И все же, черт возьми, - она смеется, - работа-то на воздухе, работа-то с людьми! За день столько народу навидаешься, не поверишь! И видишь, кто как живет, кто чем дышит. Мне уже впору к частному детективу в помощники идти. Я стольких людей знаю, и столько о них знаю! Ноги, правда, к вечеру болят…. Но зато не так одиноко…

Он смотрит на нее с жалостью. Зачем приехал? Вот идиот! Наверное, нужно сказать какие-то слова утешения… Он мнется, отводит глаза и ненавидит себя за это. И тут его осеняет полезная и, главное, очень своевременная мысль.

- Полина, а ведь тебя мне сам бог послал! – восклицает он, и сам удивляется такому удачному стечению обстоятельств. - Ведь ты можешь мне помочь!

- Правда? – она оживляется, – с удовольствием помогу!

- Понимаешь, Полина, мне нужно найти одного человека. И я думаю: ты сможешь помочь мне в этом.

- Каким образом? – она садится напротив, всем своим видом демонстрируя готовность внимательно слушать.

- Понимаешь, дело в том, что у меня есть только часть адреса. Вот, посмотри, – он протягивает ей обрывок конверта, найденный возле машины. - Скажи, пожалуйста, можно по этим данным определить точный адрес?

- Давай посмотрим. …алая, это скорей всего название улицы. Так… Улица …алая. Это Малая, или Талая. Да, еще в соседнем округе есть улица Удалая. Старая улица, но там тоже есть этажки. Значит, надо пройти все три улицы, найти дом под номером шесть и обойти квартиры от двадцатой до двадцать девятой. Я могу это сделать под предлогом какой-нибудь проверки. И потом сообщить тебе, проживает ли там человек, который тебя интересует. Ты мне скажешь его приметы?

- Нет у меня его примет. И поэтому мне нужно пройтись по этим квартирам с тобой. Когда тебе будет удобно? Понимаю, я создаю тебе проблемы…

- Нет, все нормально. Сегодня у меня как раз выходной. Я могу поехать прямо сейчас.

- Спасибо тебе, Полина. Ты увидишь, я могу быть благодарным.

- Надеюсь, что увижу! – она снова смеется, показывая эти милые ямочки на впалых щеках.

*  *  *

Одну за другой они обошли все квартиры, начинающиеся с цифры два – двадцатую, двадцать первую, двадцать вторую, двадцать третью, двадцать четвертую… Они звонили в дверь, представлялись работниками жилищного управления, входили, Полина что-то говорила, объясняла, записывала имена жильцов. Он просто смотрел и думал. Он не знал, что ему делать дальше. Он надеялся обнаружить нечто такое, что поможет найти человека, которой преследовал его... Но ничего не получалось. Ему были незнакомы эти люди, и среди женских голосов он не слышал голоса, назначавшего ему свидание в Старом парке. Они выходили из одной квартиры и звонили в другую. Полина ни о чем не спрашивала, и он в который раз мысленно благодарил ее и удивлялся ее умению понимать, чувствовать, не задавать лишних вопросов.

Они проходили полдня - безрезультатно. Полина все так же молчала, а ему не хотелось говорить. Он думал. Оставалось проверить один дом. И в этом доме, он почти уверен, находится тот, кто ему нужен. Но он решил отложить эту встречу на завтра. Сегодня у него нет должного настроения, ему нужно было обдумать линию поведения с человеком, преследующим его.

Он предложил Полине посидеть где-нибудь, втайне надеясь, что она откажется, но она согласилась. Макс про себя чертыхнулся. Больше всего ему не хотелось сейчас пускаться в какие-либо объяснения, выслушивать сентиментальные признания. Но делать нечего, слово - не воробей.

В маленьком фешенебельном ресторане «Венеция», завсегдатаем которого он являлся много лет, и который находился совсем рядом, здесь же, в квартале от этого последнего, оставшегося непроверенным, дома, их радушно встретили, усадили на лучшие места. Это было удивительное заведение. Небольшое старинное здание, построенное еще в середине девятнадцатого века, с балконами и колоннами, располагалось в парке, засаженном каштанами, на берегу живописного пруда. Огромные, низко расположенные окна к вечеру загорались мягким, чуть приглушенным светом, и ресторанчик казался сказочным пряничным домиком, окруженным волшебным лесом. Макс очень любил этот ресторан, любил этот парк с его широкими просторными аллеями, где каштаны цвели по весне белоснежными, похожими на свечи пирамидами, а осенью покрывались мягким шелестящим золотом, любил этот тихий пруд, на берегу которого так хорошо было думать вечерами после трудного рабочего дня.

Неизменный Кох Иван Иванович, пожилой официант в черном бархатном фраке вежливо поклонился Полине, отодвинул стул: «Прошу, мадам!» Она смущенно улыбнулась Максу, неловко села. По всей видимости, в таких ресторанах ей бывать не приходилось. Он заказал то, что обычно заказывал: мясо, рыбу, легкий салат, дорогое вино. Полина ела с большим аппетитом, видимо, надоела картошка в сковородке. Да, со Светланой ее, конечно, не сравнить. Та за столиком сидит как на царском троне, к еде притрагивается едва-едва, небрежным движением цепляя кусочек на вилку и изящно отправляя его в накрашенный рот. Полинка ест как уставшая, рано постаревшая женщина, пытающаяся подобрать последние крохи, которые дает ей жизнь. Но Полина со всеми своими морщинками, в старом вытянутом свитере была почему-то сейчас ближе Максу, чем его собственная жена с ее изяществом и холеностью. Ему нравилось и то, что Полина, вопреки его опасениям, ни о чем его не спрашивала. Она просто наслаждалась вкусной едой и приятной обстановкой. Он смотрел на нее, улыбаясь. Она вдруг смутилась, перестала есть.

- Ты так смотришь. Что, ем смешно? Или слишком много?

- Нет. Что-ты…Ешь на здоровье. Я просто любуюсь... Хороший аппетит – признак чистой совести. Помнишь Сан Саныча? Это его слова.

Сан Саныч - школьный учитель Максима и Полины, ученики обожали его, посмеиваясь над его пристрастием к различным высказываниям. Чудаковатый, чудовищно рассеянный Сан Саныч любил цитировать классиков, да и сам частенько изобретал различные афоризмы, которые у всех потом были в ходу.

- Помню, конечно, - Полина грустно улыбнулась. - И еще знаешь, я вспоминаю, как мы с тобой с трудом достали «Мастера и Маргариту»… Помнишь? Поменяли на твой приемник и читали вместе. Это книга и сейчас у меня. Я ее берегу. Все время перечитываю. Этот ресторан похож на тот ресторанчик «У Грибоедова». Помнишь, мы читали про отварных судачков, нарзан, суп «натюрель» и были в таком восторге, и сами мечтали когда-нибудь поесть чего-нибудь этакого. А сейчас все доступно, были бы деньги. Здесь так здорово, все так необычно, так вкусно. Никогда не была здесь, и не знала, что у нас в городе есть такое замечательное местечко. А ты часто здесь бываешь?

- Каждый день. Иногда даже два раза в день – обедаю и ужинаю. Мой офис здесь рядом, в двух шагах. Я уже здесь больше десяти лет обитаю. Привык.

- Да, к хорошему быстро привыкаешь, впрочем, к плохому тоже привыкаешь быстро, если это твоя жизнь…

- У тебя плохая жизнь, Полина?

Все-таки придется выслушивать ее жалобы. Черт, своих проблем хватает.

- Да нет, это я так, не о себе. У меня хорошая жизнь. Разве я произвожу впечатление несчастного человека? - Полина вымученно улыбнулась.

«Производишь», - подумал Макс, а вслух сказал:

- Ты прекрасно выглядишь, впрочем, как и раньше.

- А ты помнишь, как я выглядела раньше?

- Я все помню… - больше всего ему сейчас не хотелось говорить об их прошлом. И все-таки из вежливости нужно было поддерживать разговор.

- Как ты живешь, Полина? У тебя есть кто-нибудь? Я как-то со своими делами совсем не поинтересовался.

Какое же это мучение - подыскивать слова…

Полина словно прочла его мысли. Все-таки она необыкновенно хорошо чувствовала его. И сейчас, словно поняв это мучительное для него самого ощущение равнодушия к ней, прервала разговор.

- Слушай, я так объелась, - сказала весело, - мне срочно нужно на воздух, и закурить сигаретку. Пошли?! – встала, шумно выдвигая стул.

- Пошли! – Макс облегченно вздохнул.

Стояли у машины, курили, молчали…

- О, да это и Володькин любимый ресторан! - кивнула Полина в сторону компании, которая со смехом и шумом высадилась из нескольких машин.

Максим вгляделся. Действительно, это был Владимир. Под руку с высокой рыжеволосой женщиной.

- И часто он здесь бывает? - спросила Полина, наблюдая за выражением лица Максима.

- Чаще, чем хотелось бы, - с еле уловимым, но угаданным Полиной раздражением в голосе ответил тот.

Шумная компания ввалилась в ресторан. Еще несколько минут, докуривая сигарету, Макс видел сквозь ярко освещенные стеклянные стены фойе, как Володька обхаживает свою рыжеволосую девицу, снимает с нее плащ, крутится вокруг нее. Она, покачиваясь на высоких каблуках, чуть запрокидывая лицо, смеялась. Лица ее Максим не видел, но потому как вел себя Владимир, понял - вероятно, она очень красива. У Володьки не водилось некрасивых женщин. Их красота была словно показателем его успешности. Недостаточно красивая женщина не могла заинтересовать его в принципе.

- А что это за рыжая мадам с ним рядом, не знаешь? – спросила Полина.

- Нет, не знаю. Да, у него каждый день новая!

- Ты с ним общаешься?

- Да от него разве спрячешься? – вздохнул Максим. Думать о Володьке было неприятно. Тот всегда существовал в его жизни, мелькал у него перед глазами, вечно вставал на пути. Последнее время все чаще стал появляться в «Венеции». И словно назло всегда являлся с какой-нибудь совершенно неприличной компанией.

Сигарета докурена. Максим щелчком отбрасывает окурок вместе с досаждающими мыслями. Плавно описав круг, окурок падает в лужу. Накрапывает дождь. Полина смотрит внимательно и устало.

- Домой?

- Домой!

Когда они подъехали к ее дому, совсем стемнело. Он проводил Полину до двери, и ему вдруг захотелось остаться. Он обнял ее, притянул к себе. Но она отвела его руки и с усмешкой спросила:

- Что, решил старое вспомнить?

- А ты против?

- Решительно, - сказала она. – То, что я согласилась помочь, тебя ни к чему не обязывает.

- Я не только поэтому, вернее, совсем не поэтому.

Он казался удивленным, и это, очевидно, смешило ее. Она взяла его за плечи, развернула к выходу и, смеясь, сказала:

- Иди, иди, добрая душа. Жду тебя завтра.

Он ушел слегка озадаченный. Ему казалось, что в ресторане она смотрела на него с нежностью. Но позже он решил: пожалуй, так лучше. Меньше проблем.

*  *  *

Она долго не могла уснуть в эту ночь. Ходила по комнате, ложилась, закрывала глаза, пыталась не думать, не думать о нем, пыталась заснуть. Но не могла. Садилась на постели, обхватив колени руками. И снова вспоминала. Вспоминала его лицо, его глаза, его голос. То, как он обнял ее у самой двери, прижал к себе. Если бы она осмелилась… Если бы не боялась, что он отвернется от нее с пренебрежением сразу после того, как произойдет то, о чем она мечтала столько лет. Он ведь просто пожалел ее, он не хотел ее, он не любил.

А любил ли он ее тогда, много лет назад? Тихую, скромную девчонку, просто живущую в его тени? Когда-то, они были еще подростками, он принес в класс цветок, полураскрывшийся темно-красный бутон розы, и на глазах у всех протянул ей. Это было началом их любви. Вспоминал ли он когда-нибудь об этом? Она обожала его, жила им, а он только снисходительно отвечал на ее любовь. Он жил своей жизнью, своими интересами, и редко интересовался, как живется ей. Вот и в Сибирь он уехал, хотя она так просила его не уезжать. Конечно, она, не раздумывая, поехала бы за ним даже на край света. Но только мама заболела в те дни, тяжело заболела и потом до самой своей смерти была прикована к постели, а Полина была прикована к маме. И ведь он знал об этом, но все же не захотел остаться, поддержать ее, помочь ей. В этом был весь он, и, наверное, за это она любила его так сильно. Он ничего не видел вокруг, кроме себя, своей цели, своих идей. И она всегда понимала это, понимала, что когда-нибудь он бросит ее ради чего-то более важного в своей жизни, бросит и не обернется, не пожалеет. Понимала, и все же думала только о нем, любила его одного. Ждала его все эти долгие одинокие годы.

Когда он снова появился в ее доме, ей показалось, что не было этих долгих лет… долгих лет ожидания… вот он - совсем рядом, можно прикоснуться к его руке, услышать его голос… близко увидеть глаза, улыбающиеся губы… почувствовать до боли родной запах…

Она с замиранием сердца ждала, когда он попросит ее о помощи. Ведь ему нужна помощь, она это знала. Но он молчал. Тогда она сама натолкнула его на эту мысль, рассказав о том, где работает. Она настойчиво убеждала себя в том, что он приехал к ней потому, что знал - только она, она одна, сможет помочь ему, что она одна достойна его доверия… и его любви… Ведь она никогда не предавала его.

Но позже она почувствовала, поняла: если бы у него был выбор, он никогда бы не обратился к ней.

Разве теперь она могла заинтересовать его? Его жизнь так отличалась от той жизни, которой жила она. Разве теперь - рано постаревшая, больная, так и не оправившаяся после отравления, она могла сравниться с его женой – такой холеной, такой шикарной? Разве можно их сравнивать? Но Полина никогда не предавала … а эта женщина обманывала его… обманывала каждый день…

«Может быть, зря я все это затеяла?» – спрашивала она себя снова и снова. Хватит ли у нее сил, чтобы до конца довести то, что она задумала? Вернуть, вернуть его... Разве эта мечта может когда-нибудь осуществиться?

Когда они ужинали в ресторане, она все думала, опьянев от вина, теплом стекающего по горлу и от вкусной еды, такой изысканной, такой легкой, - почему он не взял ее в этот мир, в свою жизнь? Почему оставил ее прозябать в одиночестве, в несчастье, в болезни?

Наверное, прав был Володька, когда говорил, что Максу ничего и никто не нужен, что он занят только своей персоной.

Она помнила, словно это было вчера, тот страшный для нее день, когда Максим сказал, что женится на другой.

Она задолго до этого чувствовала: что-то должно произойти. Он изменился, стал холоден, рассеян, все реже приезжал. Она боялась посмотреть правде в глаза, все надеялась на что-то. А потом вдруг почувствовала присутствие новой жизни в себе. И подбирала слова, готовилась рассказать ему, хотела его обрадовать. Хотя в глубине души знала: он не обрадуется.

В это время уже не было мамы, и долгими вечерами, когда она ждала его у окна, а он все не приходил, она чувствовала такое горькое, такое безысходное одиночество, что не в силах совладать с тревогой, прижимала ладони к животу и шептала, успокаивая и себя и это маленькое существо, зарождавшееся в ней: «Тихо, тихо, миленький, все будет хорошо».

Она не сказала ему о том, что ждет ребенка. Не успела. Каким равнодушным он был, когда произносил слова, ставшие ее приговором. Она уже стала чужой для него. Он говорил открыто, ничуть не смущаясь, не отводя глаз. А она вся сжалась и, неимоверными усилиями сдерживая слезы, ответила также открыто и просто. Пожелала ему счастья. Поцеловала. Слегка дотронувшись губами до щеки, словно она уже и не имела права его целовать, отдавая это право другой… другой женщине. При мысли о том, что его будет целовать другая, боль пронзила ее. Хотелось кричать, выть, расцарапывая себе лицо, катаясь по полу в сумасшедшем яростном отчаянии: «Этого не может быть, не может быть!..» Но она постаралась взять себя в руки. Взять себя в руки и не подавать вида. Какие глупые словосочетания! – подумала она и вдруг рассмеялась. Он удивленно приподнял брови, посмотрел внимательно. На какое-то мгновенье ей стало легче, показалось, что ничего страшного не произошло, что все обойдется, что она сможет, выдержит. Но когда он ушел, даже не поцеловав ее на прощанье, не сказав ни единого теплого слова - слова утешения, такая дикая, такая страшная тоска охватила ее, что не в силах унять эту пронизывающую, выворачивающую наизнанку, боль, которой загорелось все внутри нее, она, задыхаясь, сдерживая отчаянный судорожный вой, рвущийся из сердца, трясущимися руками, разливая воду из стакана, залпом выпила таблетки снотворного, оставшиеся от мамы, и повалилась на кровать, зажмурив глаза, закрыв руками уши, – не видеть, не слышать, умереть!..

Она очнулась в больничной палате. Над ней нависал белый потолок, и в ней уже не было зарождающейся хрупкой жизни. Она стала пустой внутри, без единой надежды, что когда-нибудь маленькие теплые ручки обхватят ее за шею, и кто-то родной, нуждающийся в ней, прошепчет: «Мама» … Она думала об этом целые дни напролет, изучая потолок, весь в тонких трещинах, образующих сложный узор, в котором она старалась угадать лицо – холодное, равнодушное, любимое…

Он не пришел, не пришел ни разу… Но она не переставала ждать… Представляла, как он входит в палату, как садится рядом, берет ее руку. Как она говорит ему, чтобы он простил ее, что она не уберегла… И ей казалось, что каким-то чудесным образом все еще наладится, исправится, и все еще будет хорошо.

Но он не приходил. Приходили девчонки из института, приходил Коля… Она видела, как он плакал потом у окна в коридоре. Бедный Коля, у него очень слабые нервы. И он тоже знал, что значит терять. Нина, ее добрая веселая подружка Ниночка… Но думать еще и об этом больно, слишком больно… Она закрывала глаза, и все ждала, ждала знакомых шагов. Он-то сможет ее утешить.

Приходил Володька… Целовал руки, шептал что-то… Она спросила пересохшими темными губами: «Свадьба была?» Он отвел глаза, потом кивнул. Она отвернулась к стене.

Володька приходил каждый день. Она уже понемногу вставала, прогуливалась по коридору, подходила к окну, стояла возле него подолгу, пока не начинала кружиться голова. Володька приносил цветы и всегда что-нибудь вкусное в ярких шелестящих пакетах. Она раздавала все соседкам по палате. Ей ничего больше не хотелось.

Ей казалось, что Владимир смотрит на нее с жалостью. Она не хотела, чтобы ее кто-то жалел и сказала ему об этом. Сказала зло, с раздражением, выдернув руку, которую он держал в своей руке. Он покраснел, вспыхнул так, что слезы появились в глазах, сказал тихо: «Я тебя не жалею, я люблю тебя. Ты ведь знаешь…»

Она уже ничего не знала, и не хотела знать.

Она просто подумала, а ведь Володька, наверное, рад, что Макс бросил ее? И не потому, что теперь Полина свободна для отношений, а потому, что это является доказательством подлости Максима, его эгоизма, его равнодушия к людям. Володька прежде не раз говорил об этом, но она тогда только улыбалась. А теперь словно кто-то стер с ее лица эту светлую доверчивую улыбку, казалось – навсегда…

У Володьки и Макса были сложные отношения. Какое-то детское соперничество еще со школы, не закончившееся вместе со школой, продолжающееся и теперь во взрослой жизни. Сегодня, когда они стояли у ресторана, она увидела в глазах Максима то же чувство досады, раздражения, злости, которое появлялось у него при виде Володьки еще в те годы, когда они усаживались на своем облюбованном месте на сваленных в школьном дворе бревнах, и Володька всегда находил их, садился рядом с Полиной. И еще она знала: неслучайно Володька с шумом и грохотом вваливается в этот ресторан со всей своей частной компанией. Назло Максу. Так же как и всегда.

Но тогда в больнице Володька не вспоминал о Максиме, и Полина мысленно благодарила его за это. Владимир знал о том, что она потеряла ребенка, но и об этом не заговаривал с ней. Она попросила его никому не рассказывать, особенно Максу… Володя сдержал свое слово.

Она и теперь по прошествии многих лет знала, что на Володьку она всегда может рассчитывать. Она сомневалась в том, что он и теперь испытывает к ней какие-то чувства, - вокруг него всегда были такие красивые женщины, - но знала, что в любое время может обратиться к нему за помощью.

Вот только она не нуждалась ни в чьей помощи. Она научилась обходиться сама. Институт она бросила, тогда ей казалось, что все это уже ни к чему, теперь у нее незатейливая, не требующая особых усилий, должность. Денег, которые она получала, хватало как раз на то, чтобы оплачивать жилье, покупать лекарства, питаться и одеваться без претензий. Большего ей и не нужно. Теперь ничего не имело смысла. Она жила одиноко, никого не подпуская близко.

Оставалась у нее единственная подруга, та, что нашла ее тогда на полу, умирающую. У Нади тоже не очень счастливо сложилась судьба. Муж алкоголик попал в тюрьму, и она одна воспитывала маленькую дочь. К этой девочке Полина привязалась всей душой, всей силой своей нерастраченной материнской любви. Маленькая Машенька, Маруся, согревала ее сердце, радовала своей детской искренностью, наивной радостью от нехитрых подарков, нетерпеливым ожиданием ее приходов. Когда Полина входила в их тесную комнатку, Маруся бежала навстречу, обхватывала ее колени ручонками, и Полина была счастлива, ненадолго забывая о том, что есть долгие одинокие вечера, горькие воспоминания, ощущение собственной никчемности. Все свободное время и все свободные деньги она отдавала этой девочке.

Так, наверное, и продолжалась бы ее жизнь, - непритязательно, неприметно, угасая как огарок свечи, - если бы однажды она не заметила: в пространстве, окружающем человека, за которым все эти годы она не переставала со стороны наблюдать, стало происходить нечто странное. Появились странные люди, стали происходить странные события. Она стала отслеживать все то, что происходило вокруг известного успешного адвоката, который для нее все еще оставался мальчишкой, которого она полюбила когда-то безоглядно, навсегда.

И тогда она поняла, пришел ее час.

Все это время она не выпускала его из вида. Она видела, как он менялся, как взрослел, как становился уверенным в себе успешным человеком, как превращался постепенно в глянцевое изображение на страницах журналов.

Он и не вспоминал о ней… И ни разу за все эти годы не пришел, не позвонил. Ему не нужна была больше ее любовь, ее преданность.

А ведь тогда, когда он пришел к ней и рассказал о том, что произошло в тайге, она выслушала его, поддержала. И хранила эту тайну столько лет… Хотя иногда черные мысли затуманивали ее сознание, и злость, и ярость за свою загубленную жизнь переполняли сердце. И она, ломая пальцы, рыдая в подушку, думала о том, что может отомстить ему, причинить боль. Стоит только все рассказать… просто рассказать… и тогда его жизнь - такая яркая, такая успешная – закончится! Может быть тогда, когда все от него отвернутся, он поймет, что значит боль, обида, одиночество!

Но ведь тогда, думала она, этот человек, все еще так неистово любимый, навсегда будет потерян для нее. И она не сможет даже мечтать о том, что когда-нибудь он вернется к ней… и она сможет жить для него… видеть его… обнимать его…

Теперь пришло ее время. Она столько лет ждала удобного случая. Теперь он убедится, что только она одна любит его, что только она предана ему всей душой.

Глава третья

Когда на следующее утро они входили в подъезд последнего дома, Максим уже знал, что в одной из квартир этого подъезда он найдет решение своей проблемы. По крайней мере, он надеялся на это.

Первые два этажа ничего не дали. Третий этаж, квартира номер двадцать шесть. Дверь открыла молодая девушка. Красивая, отметил про себя Макс. Они вошли в квартиру. Полина пошла на кухню, создавая видимость проверки, Максим остался в комнате, стараясь незаметно оглядеться. Девушка молча стояла рядом и смотрела на него.

- Может, присядете? Дать вам стул?

- Нет, спасибо, я постою.

Ему хотелось осмотреть все как можно лучше, но стесняло присутствие хозяйки. Тут девушку позвала Полина, и она вышла. Он огляделся. Обычная квартира одинокой, по-видимому, девушки. Со множеством милых женских безделушек. И еще всюду холсты, картины, рисунки – на стенах, на столе, на полу. Пейзажи. Река. Деревья. Несколько портретов. Какие интересные лица. Мрачные, угловатые. Странный выбор для юного существа. Вот, например, это лицо. Простой набросок карандашом. Еще только преддверие, предчувствие портрета. Но уже угадывается характер. Какой высокомерный взгляд у этого человека.

Полина позвала его из коридора, и они, попрощавшись с юной хозяйкой, вышли на лестничную площадку.

- Ну, что пойдем дальше? - спросила Полина.

- Пойдем.

Они стали подниматься по ступенькам.

Макса не покидало какое-то беспокойное чувство. И чем выше они поднимались, тем сильнее оно становилось. Они были на лестничной площадке следующего этажа, перед дверью с цифрой двадцать семь. Рука Полины потянулась к кнопке звонка.

- Стоп! – Максим задержал ее руку. Полина удивленно на него обернулась. - Хватит, Полина! Пошли вниз. Осмотр закончен! Я отвезу тебя…

Они быстро спустились. Сели в машину.

В машине Полина спросила, что случилось, но он отшутился. Она поняла, и больше ничего не спрашивала. Он привез ее к дому, попрощался, пообещав позвонить в ближайшее время.

Назад он ехал с сумасшедшей скоростью. Он боялся, что она исчезнет, ускользнет, ничего ему не объяснив. Но он очень нуждался в объяснении. Он намеревался выяснить, во что бы то ни стало - кто она? Почему она преследует его? Что ей от него нужно? И почему в ее квартире, в квартире совершенно незнакомой ему девушки на стене висит его портрет?!

Он взлетел по ступенькам, постучал.

Она открыла сразу. И ничуть не удивилась, словно ждала его. Теперь он взглянул на нее более пристально. Мягкие темные волосы, глаза серьезные, внимательные. Молчит, ждет его слов.

- Можно войти?

- Да, пожалуйста, - голос тихий, чуть с придыханьем. Ему показалось, что она волнуется. Он вошел. Как и следовало ожидать, тот карандашный набросок в простой деревянной раме исчез со стены. Остался только гвоздь.

- Вы – художница? – спросил резко, без предисловий.

- Да, - так же тихо, не робко, но как-то с трудом ответила она.

- Вижу, делаете успехи, - он усмехнулся.

Стал разглядывать картины на стене, остановился возле одной, всмотрелся. Огромные деревья, засыпанные искрящимся на солнце снегом. Надпись внизу: «Серебряный лес». Романтическая особа. Это подтверждало его подозрения. У барышни ветер в голове, мешанина из роз, слез, любви и черемухи. Он взглянул на нее. Она сидела на краешке маленького пестрого дивана, аккуратно сложив руки на круглых белых коленках.

- Сколько вам лет? – спросил он, думая, что она вправе послать его ко всем чертям.

Но она не удивилась вопросу, ответила, все так же тихо, медленно поднимая на него глаза:

- Двадцать.

Он усмехнулся:

- А не врете? Наверное, еще в школе учитесь?

Она промолчала.

Он подошел к ней, сел рядом. Сейчас, вблизи, она и вправду казалась старше. В губах, с первого взгляда по-детски нежных, было что-то твердое, упрямое. Глаза, которые она до этого прятала, опуская ресницы, теперь устремлены на него, несколько минут назад, когда она взглянула на него у порога, он заметил какие они светлые, золотисто-карие, теперь же зрачки потемнели и казались черными.

Он взял ее за подбородок и сказал, ему показалось, шепотом, но она вздрогнула от звука его голоса, так тихо вдруг стало в комнате, даже шум машин стих за окном, как будто все они остановились разом и так же замерли в ожидании:

- Я ведь все знаю…

Он помолчал, но она ничего не ответила.

- Вы влюблены в меня, правда? Я вас узнал. Это вы ходите за мной по пятам. Звоните мне постоянно…

Она сильно покраснела, слезы появились в ее глазах. Он не дал ей опустить голову. Сжал пальцами ее подбородок, приблизил к ее лицу свое.

- Хотите, я поцелую вас? Вы ведь этого хотите? Вы об этом мечтаете? Думаете, что от этого станете счастливой?

- Зачем вы смеетесь надо мной? – голос ее задрожал.

- Я?! Я смеюсь над вами?! Да это вы надо мной издеваетесь! - Он не замечал, что кричит. - Вам удовольствие доставляет преследовать меня, донимать своей дурацкой любовью! А ведь я всерьез опасался за свою жизнь! Терял свое время на эти глупости! А мое время стоит денег, больших денег, понимаете вы, глупая девчонка?!

Он больно сжал ее плечи, тряхнул ее, отшвырнул. Злость в нем была сильна, и он не рассчитал: она упала на диван и ударилась головой о деревянный подлокотник. Замерла, откинув голову, словно потеряла сознание. Ему стало жаль ее, она была какая-то беспомощная, очень хрупкая. Ругнувшись про себя, одной рукой он приподнял ее голову, другой обнял за плечи. Она сразу открыла глаза, как будто притворялась. Это опять разбудило в нем злость, он вскочил, рывком поднял ее на ноги, сказал зло, сквозь зубы, с издевкой:

- Ну что поцеловать вас?

И, не дожидаясь ответа, прижался губами к ее губам, с силой надавив, сжав ее так, что хрустнули косточки, стараясь раздвинуть крепко сжатые губы, втискиваясь зубами. Он ждал, что она возмутится, оттолкнет его, но она вдруг поддалась вперед, и не обнимая его, с опущенными руками, прижалась к нему всем телом. Удивленный, он отпустил ее. Она закрыла лицо руками, и вдруг отчаянно разрыдалась.

- Пожалуйста, прошу вас, не сердитесь! Я была такой глупой, такой дурой… Господи, как я могла? О, простите, простите, умоляю вас! Вы вправе меня ненавидеть, но я ничего не могу сделать с собой. С тех пор, как я вас увидела… Прошу вас, не сердитесь на меня, я не стану вам больше надоедать!

У нее было совершенно мокрое от слез лицо, и она была похожа на ребенка. Это было так трогательно, так отличалось от того, что он привык видеть в женщинах. Раздражение его исчезло, уступив место снисходительной жалости, чуть высокомерному сочувствию взрослого, преуспевающего мужчины к наивной, влюбленной в него девочке.

*  *  *

Успокоившись, она рассказала ему о себе. Он согласился остаться и выслушать ее, хотя здравый смысл подсказывал, что лучше немедленно уйти, предварительно запретив ей преследовать его, но что-то удерживало его. Он и сам не смог бы объяснить себе вразумительно, зачем он сидит рядом с ней, смотрит на нее, держит ее руку.

У нее и имя было красивое - Валерия.

- Но лучше Лера, - тихо, почти шепотом. Глаза огромные, странные, слишком внимательные, пристальные.

Рассказала, что живет одна, что родителей нет, умерли несколько лет назад.

- Что и мужа нет? – спросил, а про себя подумал: ну любовник, точно есть, кто-то ведь все это оплачивает. Он с сомнением взглянул на нее. Все эти книги, картины, красивые вещи…

- Нет, у меня никого нет. Есть дальний родственник. Он живет на Севере. У него нет детей. Он нашел меня и теперь помогает мне. Материально. Я пока не работаю. Я раньше жила в другом месте. В этот город недавно переехала.

- Учитесь в каком-нибудь художественном училище?

- Нет, я сама рисую. Не хочу, чтобы меня учили рисовать. Я рисую, как сама вижу.

Девушка со странностями, это точно. Теперь необходимо выяснить, что ей нужно от него.

Итак, она не училась, не работала, а просто рисовала и созерцала мир. Созерцала мир… - она так и сказала Максиму, глядя ему прямо в глаза своими большими блестящими от слез глазами. День ее проходил в чтении книг, в работе над картинами, в прогулках по городу и его окрестностям. Во время одной из таких прогулок она и увидела Максима.

- Вы стояли возле своей машины, на вас был серый пушистый свитер, – она улыбнулась сквозь слезы, – я проходила мимо, но вы, наверное, меня не заметили. Вы были такой красивый, такой милый в этом свитере, что мне захотелось обнять вас, почувствовать, какой вы мягкий и пушистый. Я так люблю все красивое. Простите, я, наверное, глупости говорю, - она опустила голову, - но я не знаю, как вам объяснить, что со мной тогда произошло. Я просто поняла, что не смогу больше жить без вас. Я стояла в стороне, и все смотрела, смотрела на вас, не могла заставить себя уйти. И когда вы сели в машину и уехали, мне казалось, что у меня сердце разорвется, я испугалась, что больше никогда не увижу вас. Всю ночь не спала. А утром снова пришла на это место, долго ждала, но вы не приехали. Я ходила каждый день, и, наконец, вы появились. Я узнала, что вы приезжаете в этот ресторанчик в парке. Однажды, сразу после того, как вы уехали, я подбежала к швейцару, провожавшему вас, сказала ему, что вы обронили перчатки, у меня была с собой пара дорогих мужских перчаток, и попросила его сказать мне, где я могу вас найти, чтобы их вернуть. После долгих уговоров он назвал мне ваше имя и адрес вашего офиса. Теперь я могла видеть вас чаще, я знала, как вас зовут, и я могла слышать ваш голос по телефону…

- Да, - усмехнулся, - ваши телефонные звонки чуть с ума меня не свели.

- Простите, меня, пожалуйста, я вела себя так глупо. Но я очень редко звонила. Всего три или четыре раза… Если бы я знала, что так досаждаю вам, я бы никогда…

Не так уж редко она звонила. Но, пожалуй, не стоит об этом с ней говорить.

- Ну, я надеюсь, больше это не повторится. Теперь вы будете более благоразумны? – он встал, собираясь уходить.

- Как, вы уже уходите?

- Да, к сожалению, мне пора, - он старался говорить, как можно строже и суровее, она должна была понять, что продолжения не будет. Она, конечно, очень симпатичная, но ему все это ни к чему. У него слишком много дел.

- И я вас больше никогда не увижу? – тихо спросила она.

Конечно, ему следовало сказать, что встреч больше не будет, но он, опасаясь нового потока слез, ответил:

- Нет, почему же… Я позвоню как-нибудь, давайте запишу ваш телефон.

Уже спускаясь по лестнице, Макс подумал, что не спросил, зачем ей нужно было заманивать его в Старый парк, если она не собиралась с ним встречаться в тот вечер. Нужно было спросить… хотя голос ее, такой нежный и мягкий, совсем не похож на тот визгливый голос, назначавший ему встречу. В том, что это она положила розу на капот его машины и подбросила кусочек конверта со своим адресом, он не сомневался. Это как раз в стиле такой романтической особы. А он-то переживал, беспокоился. Считал, что вся эта история со звонками и странными встречами - вероломные происки врагов. Он усмехнулся. Нет, не стоит все усложнять. Он выяснил главное, теперь звонки и преследования прекратятся, следовательно, нужно просто обо всем забыть. У него слишком много дел, чтобы уделять этому внимание.

*  *  *

Прошло несколько дней, и таинственные звонки действительно прекратились. Все опять стало на свои места. Максим ездил в офис, встречался с клиентами, обедал в любимом ресторане. Но все чаще ловил себя на мысли, что думает об этой девушке, вспоминает ее заплаканное лицо, умоляющий взгляд. Он не собирался звонить ей, понимая, что это может привести к ненужным осложнениям, старался не думать о ней, пытаясь отвлечься в беспрерывном потоке работы. И все же, подходя порой к телефону, он надеялся услышать в трубке ее тихий голос. Как она смешно сказала: «Я хотела почувствовать, какой вы мягкий и пушистый…» Забавная девочка… А он не любил этот свитер, он казался ему каким-то легкомысленным. Он и одел-то его всего пару раз, а потом отдал Николаю. Он ругал себя за эти мысли, они казались ему глупыми, несолидными, несоответствующими его положению, его внутреннему самоощущению, он ставил себя выше всей этой любовной чепухи, о которой она ему лепетала тогда, и все же ничего не мог поделать с собой. Он хотел видеть ее. Ему нужно было увидеть ее хотя бы еще один раз.

Возможно, он переборол бы себя. Он всегда мог справляться с чувствами, мешающими ему жить правильной запланированной жизнью. Прошло бы несколько дней, возможно недель, и образ девушки стал бы менее реальным, не мучил бы его своей притягательностью.  Возможно, он забыл бы о ней…

Но она сама пришла к нему.

С самого утра шел дождь. Неприятный, холодный, первый осенний дождь. То моросящий, то усиливающийся ненадолго. Он увидел ее издалека. Она стояла под огромным, черным, блестящим от капель зонтом, всю ее небольшую фигурку укутывал плащ, спускающийся почти до самых щиколоток. Он закрыл машину, подошел к ней. Не говоря ни слова, она смотрела на него в ожидании. Мимо проходили люди, и он, не желая последующих расспросов со стороны знакомых и сослуживцев, - он был женат, а девушка в этом странном плаще, с распущенными по плечам длинными волосами выглядела совсем неофициально, - быстро сказал: «Пожалуйста, подождите меня вон там, на углу, у газетного киоска, я буду минут через пятнадцать». Она кивнула. Он вошел в здание, поднялся на свой этаж, предупредил Галочку, что его не будет пару часов, сделал несколько важных звонков, отменяющих несколько важных встреч. И только потом спустился к машине.

Она послушно стояла у газетного киоска.

Ехали молча. Она не села рядом с ним, устроилась на заднем сиденье, открыла окно, подставив лицо ветру. Он не знал, рад ли он этой встрече. Ему хотелось расспросить ее о том, о чем он не спросил в тот вечер. Но он не знал, с чего начать. Изредка взглядывая в зеркало, он видел ее развивающиеся волосы, приоткрытые губы.

Он решил отвезти ее в Старый парк. Здесь он сможет спокойно с ней поговорить.

- Как здесь мрачно, - она поежилась, - что это за место? Я никогда здесь не была.

- В самом деле? - он усмехнулся.

- Да, - она посмотрела с удивлением: такой детский растерянный взгляд. - У вас такой тон…как будто вы меня в чем-то подозреваете…

- Я просто не люблю, когда меня обманывают.

- Я не понимаю, о чем вы говорите.  И вы как будто сердитесь на меня.  Я опять сделала глупость. Зря пришла… Вы работаете, я вас отрываю от важных дел. Но мне нужно поговорить с вами.

Он не знал, как ему вести себя с ней. Все как-то не так. Непривычно для него. Он никак не мог найти нужный тон. Говорить с ней официально, держать дистанцию – глупо, вежливо и отчужденно как с другими женщинами - не получается.

- Вам не знакомо это место, почему же вы решили назначить мне встречу в этом парке? Назначили, а сами не пришли, а ведь я столько ждал…

- Я вас не понимаю, – снова растерянный взгляд. - Вы сами меня сюда привезли. Я пришла, потому что хотела сказать вам… - она замолчала, опустив голову.

Если она и притворяется, подумал он, то очень искусно. Он решил расставить все по местам.

- Некоторое время назад мне позвонила незнакомая женщина, и назначила здесь встречу, предварительно пообещав, что бесконечные телефонные звонки, преследовавшие меня несколько месяцев, прекратятся. В назначенное время я явился в этот мрачный, как вы правильно заметили, парк, но прождал напрасно. А утром обнаружил на капоте своей машины цветок, не знаю, правда, что он означает, я уже, наверное, стар для этой азбуки любви. Может быть, вы извинялись таким образом за то, что заставили меня ждать? Ну и по рассеянности, я так думаю, вы уронили у колеса моей машины обрывок конверта с вашим адресом, правда, неполным, но по нему мне удалось вас найти. Странный способ для знакомства, но вам, наверное, он показался очень романтичным?

Она казалась растерянной. Редкостное лицемерие в столь юном возрасте.

- Этого не может быть. Я впервые в этом парке. Я еще не очень хорошо знаю ваш город. Я не могла назначить здесь встречу. Это какое-то недоразумение, поверьте. Мне совершенно незнакомо это место и я не стала бы подвергать вас такой опасности.

Она смотрела на него своими большими глазами. Он снова засомневался. Похоже, она говорит правду.

- И я не приходила к вам, не оставляла ни цветов, ни своего адреса. Я бы не решилась на такое… – она кусает губы, смотрит растерянно.

- Почему же вы не удивились, когда я явился в вашу квартиру? Вы как будто знали, что я приду. Разве вы не преднамеренно уронили этот обрывок конверта с адресом возле моей машины? Именно для того, чтобы я нашел вас? Зачем только нужно было все так усложнять, не понимаю!

Она отвела волосы от покрасневшего лица, и, видимо, пытаясь справиться с волнением, сказала:

- Мне незнаком этот парк, и я ничего вам не подбрасывала. И когда вы пришли ко мне, я, конечно, очень удивилась… испугалась… но я подумала, что вам нетрудно было проследить за мной… Ведь я все время ходила за вами… наверное, это бросалось в глаза… вы решили выяснить, кто я… - она смотрит на него растерянно. - А эта женщина, которая с вами приходила, она ваша сотрудница?

- Полина? Нет, она… мой друг, и она… она просто помогла мне, у нее имелась возможность… Но это не важно! – он почувствовал раздражение. -Просто вы своими поступками заставили меня беспокоиться, излишне волноваться. А это очень неприятно, поверьте. Понимаете, я адвокат, и у меня иногда бывают случаи… у меня есть враги и вы своим необдуманным поведением заставили меня думать… Ну, вы поняли меня…

- Пожалуйста, прошу вас… Вы, наверное, презираете меня?

Господи, не хватало, чтобы она снова начала плакать.

- Подождите, успокойтесь. Идите сюда, - Он приоткрыл дверцу. Она пересела на переднее сиденье. Он почувствовал легкий аромат незнакомых ему духов.

- Не плачьте, пожалуйста, - он протянул ей платок, - не выношу слез.

- Простите, - она всхлипнула, отвернулась к окну. - Я знаю, что веду себя как идиотка, но ничего не могу с собой поделать. Я не хочу, чтобы вы сердились.

- Я не буду больше сердиться. Ну же, не обижайтесь, - он тронул ее за рукав.

Она вдруг взяла его руку, сжала в своей. Рука у нее такая маленькая, нежная.

- Я хотела попросить вас… - произнесла она и замолчала.

- Говорите, - он мягко отнял свою руку.

- Мне хотя бы иногда нужно вас видеть.

- Ну, хорошо, думаю, мы иногда сможем видеться. Но только я сам буду вам звонить. Когда у меня будет время. У меня много работы… но, думаю, иногда я смогу…

Она взглянула на него, улыбнулась. Все-таки она милая. Такое приятное открытое лицо.

- Вы мне позвоните?

- Конечно, позвоню. Обязательно. Телефон ваш я записал. А теперь, к сожалению, мне нужно спешить. Дела.

- Да, я понимаю. Я вас задерживаю. Извините меня.

- Не извиняйтесь. Вы почему-то все время извиняетесь. Я тоже очень был рад видеть вас.

- Правда?

- Правда.

Господи, как некоторым мало нужно для счастья!

Глава четвертая

Вот и еще один рабочий день подошел к концу. День, наполненный суетой и беспокойством. Ехать домой не хотелось. Не хотелось ехать в любимый ресторан, не хотелось ужинать. Не хотелось думать. Посидеть бы где-нибудь среди незнакомых людей, пропустить пару рюмок. Ни о чем не говорить, ничего не обсуждать, не решать никаких проблем. Напряженные мышцы, напряженные мысли… и усталость, усталость… Максим медленно катил по вечернему городу. Зажигающиеся фонари. Бесконечные витрины. Прохожие - друг на друга похожие. Хорошо бы зайти в этот бар со светящейся вывеской, знакомых здесь быть не должно, забиться куда-нибудь в уголок с сигаретой и рюмкой коньяка. Полумрак, сигаретный дым, скрывающий лица, приветливый бармен. Столик у самого окна. То, что нужно… Хорошо сидеть вот так одному, подтягивать коньяк и смотреть через стекло на посторонних тебе людей, зная, что им на тебя наплевать, так же, впрочем, как и тебе на них.

Что-то в его жизни не так, что-то не то происходит.  Все нормально на первый взгляд - работа, дом, жена, коллеги. Но чего-то главного нет в этой жизни, чего-то важного, настоящего. Работа? Да, у него хорошая работа – престижная, с деньгами и связями. Но на кой черт все это нужно, если уже не справедливость защищаешь, а так, того, кто больше заплатит? И нельзя уже по-другому, нельзя… Привычка к хорошей жизни, к обеспеченной жизни, привычка красиво жить, вкусно есть и сладко пить. И по-другому нельзя, нельзя хотеть быть лучше, справедливее, выше всей этой суеты, нельзя - засмеют коллеги, да и жена не поймет, не оценит, ведь надо соответствовать высоким стандартам, быть, так сказать, на уровне. Да, эта не посмотрит влюбленными глазами, не скажет: какой ты пушистый и милый, лишь высокомерным взглядом смерит, начнет говорить о недопустимой слабости, о непрофессионализме. Она и в постели не женщина, а юрист, за оскорбление действием может привлечь к ответственности. Ха-ха! Так, стоп, я уже сам с собой разговариваю, на сегодня коньяка хватит, нужно держать себя в руках и… на ногах. Так, медленно встаем и двигаемся к выходу. Ничего, на воздухе все придет в норму. Давно не пил, потерял форму…Что с нами делает спиртное, уже говорю стихами… Потерял форму, но приду в норму… Ой, девушка, извините, пожалуйста, я нечаянно вас толкнул. Нет, нет, спасибо за внимание, то есть спасибо за приглашение, но я уже ухожу, а вас как зовут, не Лера, нет? Жаль, это одна красивая девушка, да, очень красивая и очень милая. До свидания, очень жаль, но мне пора… Так медленно двигаемся к выходу, осторожно, осторожно… Слушай, приятель, ты мне на ногу наступил! Очень больно… А ты как думал. О-о, да это ты, Коля, друг, как ты здесь оказался?! Какими судьбами? Нет, друг, нет, я совсем не пьян. Просто устал, Коля, просто очень устал… Пойдем, выпьем, я угощаю! Бросил? Ну, это правильно. Тогда давай я тебя отвезу, я на машине. Пойдем, друг.

Что-то плохо мне, Коля, очень плохо…

*  *  *

- Макс, Макс! – кто-то тряс его за плечо, отчего голова болталась в разные стороны, и от этого еще сильней болела. Максим с трудом разлепил веки, но тут же зажмурился от бившего в глаза солнечного света. В ушах стоял шум, сквозь который настойчиво пробивался голос Николая.

- Макс, вставай, я тебя уже полчаса бужу. Потом будешь ругаться, что поздно поднял. Уже десятый час.

- Черт, - простонал Максим, - что ж ты меня раньше не разбудил? Я на работу опоздал.

- Ну вот, что я говорил, - засмеялся Николай, он гремел на кухне посудой, наверное, готовил завтрак, – ничего, один раз можно опоздать, ты ведь начальник, в крайнем случае, влепишь себе строгий выговор с занесением в личное дело.

- Я своих подчиненных за опоздания увольняю, - Максиму, наконец, удалось подняться, ноги были ватными, - придется выгнать себя с позором!

Он медленно побрел в сторону ванной, держась за стенку.

- Вот, вот, - поддержал Николай, - судя по тому, какой ты был вчера, хороший отдых тебе не помешает. Послушай, Макс, я впервые видел тебя в таком состоянии. Хорошо, что я вчера зашел в это кафе, долг отдавал бармену. У тебя что-нибудь случилось?

- Ничего не случилось, - Максим наконец добрел до ванной, - просто выпил вчера пару рюмок на голодный желудок, вот и разнесло! - он усмехнулся. - Сам не знаю, как можно было так опьянеть от двух рюмок конька (рюмок впрочем, было далеко не две), даже не помню, как я к тебе попал.

- Ничего, - Николай подошел к Максиму, похлопал его по плечу и помог справиться с дверью, которая никак не хотела открываться, - сейчас умоешься холодной водичкой, попьем чайку, и сразу все вспомнишь.

Через пятнадцать минут они сидели в крохотной кухне и пили горячий душистый чай, над которым, Николай долго колдовал, насыпая в старый щербатый чайник разных трав из жестяных цветастых баночек.

- Пей, пей, - добродушно, словно гостеприимная старушка, приговаривал он, подливая Максиму чай, - эти травы большой целебной силы!

Чай действительно оказался очень вкусным и ароматным. Максим почувствовал себя гораздо лучше, понемногу вспоминался прошлый вечер. Вчера Коля загрузил его пьяного в такси и привез домой. И это было удивительно. Обычно все происходило наоборот: Макс подбирал Николая где-нибудь вдрызг пьяным и отвозил домой. А теперь… А этот чай, эти разноцветные баночки с сушенными цветочками!

- Послушай, Коля, я к тебе давно не заезжал, - словно, извиняясь, начал он, - все некогда, работа, сам понимаешь. И ты сам куда-то пропал, не заходил, не звонил, – он вопросительно взглянул на Николая, но тот молчал, опустив голову и разглядывая синие горошины на новенькой клеенке, покрывающей стол.

- Знаешь, вот смотрю, и не пойму, в чем дело, не узнаю тебя, ты какой-то другой стал - трезвый, веселый. Да и здесь все здорово изменилось, - Максим обвел взглядом чистую кухоньку, - раньше все бутылками было заставлено, а теперь - красота!

Николай просиял, теперь, наверное, от удовольствия, радуясь тому, что Максим заметил, как преобразилась квартира.

– Ты, может быть, женился? А, Коля? Выкладывай начистоту! Ведь и не пьешь больше, правда?

Максим при всем своем кажущемся равнодушии к людям, был привязан к этому опустившемуся и сильно пьющему человеку, жалел его и искренне радовался тому, что тот изменился к лучшему, хотя и не верил в это до конца.

Когда-то в юности они считались большими друзьями, вместе были в той экспедиции в Сибири, но потом их пути разошлись: Макс пошел в гору, а Николай … Изменения, которые застал Градов, в самом деле, были заметными: некогда заваленная хламом, грязная, обшарпанная, вечно набитая каким-то пьяным сбродом и потасканными вопящими девицами, квартирка чудесным образом преобразилась. Потолок побелен, вымыты окна, новые занавески и новое покрывало на диване, на подоконнике цветы в ярких пластмассовых горшочках.

- У тебя женщина появилась? Признавайся!

Николай смущенно засмеялся:

- Да, нет, что ты! Какая женщина? Кому я нужен такой?

- Ты сам порядок такой навел?

- Да, сам прибрался, сделал небольшой ремонт, прикупил кое-что. Работаю я теперь. Знакомый один устроил меня в школу. Труд преподаю мальчишкам, табуретки учу их мастерить, - Николай улыбнулся. – Ничего, мне работа нравится. Люблю ребятишек - они честные, с ними обо всем поговорить можно. И меня уважают. Я держусь сейчас, не пью, не хочу их подводить.

- Это очень хорошо, Коля, очень хорошо, что ты понял.

- Да, понял. Надоело жить скотом, понимаешь? Ведь до чего уже дошло - очнешься от пьянки этой бесконечной, посмотришь вокруг, и не помнишь, что это за сброд с тобой? Все от меня отвернулись, одна пьянь осталась рядом… – Коля помолчал, задумавшись. – Вот, только ты, друг, не бросил меня. Ты и Полина. Если бы не вы, не знаю, что было бы со мной? Полинка, горемычная душа, говорит: я – одна, и ты, Коля, - один. Приходит иногда, поговорит со мной. Но никогда не ругает. Говорит: зачем, Коля, я тебя учить буду? Я сама, говорит, пропащая, саму спасать надо. Только не знаю, о чем она? - Коля вздохнул. - Жаль ее, а чем помочь, не знаю…

- Она когда-нибудь обо мне говорит? - спросил Максим.

- Говорит иногда… видишь, говорит, он - уважаемый человек, на виду всегда, в газетах, по телевизору, но не стесняется с тобой общаться. Не боится, говорит, испачкаться. Но я не люблю, когда она так говорит, - виновато улыбается Коля. - Мне кажется, это она из обиды. А тебе я очень, очень благодарен, Макс. Ведь все на мне твое. Одежда, обувь. Деньгами всегда помогаешь… Сколько уговаривал ты меня, сколько по кабакам подбирал, нянчился со мной, а все впустую, скотом я был, образ человеческий потерял, - глаза его наполнились слезами.

- Что ты, Коля, мы ведь с тобой друзья. Должны помогать друг другу. Когда-нибудь и ты мне поможешь.

Максим вдруг увидел фотографию, висевшую над столом. Старое фото, пожелтевшее от времени, с загнутыми уголками… Николай вставил его в рамочку, повесил на стену. Радостное солнечное молодое лето, то далекое сибирское лето. Они втроем, стоят, обнявшись, белозубые улыбки на загоревших лицах. Макс и Николай в смешных пилотках, сделанных из газеты, Нина в светлом платье, длинная коса перекинута через плечо. Молодые, счастливые.

- Макс, я все сделаю, все, что смогу. Я у тебя в огромном долгу. Все отвернулись от меня…. Один ты…

Николай говорил сбивчиво, но Макс понимал, что друг впервые за все это черное для него время пытается выговориться, объяснить, что у него на душе.

- Сон я видел, понимаешь. Страшный сон. Будто хоронят меня заживо. Земля сыплется на меня. Рот мне забивает. Земля - черная сырая… иглы сосновые искололи все лицо… И этот запах прелых листьев, как наяву…Помнишь - как тогда в тайге?

Максим встал, отвернулся к окну. Спина его казалась каменной.

- Прости, Макс, я знаю, ты не любишь об этом говорить. Запрещаешь. Я и сам боюсь вспоминать. Но вспоминаю, потому и пил. Старался забыть. Не получалось, не получалось… - Николай обхватил голову руками. – Этот сон мне все открыл. Нину я увидел.

Как ни тяжело было Максиму слушать, он не мог остановить Николая, так горячо и взволновано тот говорил.

- Я увидел Нину. Красивую… Живую… Не такую, как я представлял себе тысячу раз, когда думал о том, что с ней случилось… – Коля заплакал. – Она была такая красивая… Пришла ко мне, улыбается и говорит так ласково: «Коля, Коленька, любимый, что ж ты делаешь с собой? Остановись, ради меня остановись, живи хорошо. Не пей. Найди женщину, детишки у вас будут. Ты жить, говорит, должен, жить за двоих, за себя и за меня…» И тут перестала земля сыпаться на меня, и солнце я увидел, и небо. А она взглянула на меня в последний раз, улыбнулась и ушла.

- Проснулся я, - продолжал Николай, голос его звучал глухо и тоскливо, - и будто пелена с моих глаз спала, подумал: что же это я делаю с собой? Не простила бы меня Нина, не простила… Никому я об этом сне не рассказывал, не мог… Вот только тебе, потому что вместе мы были тогда, и потому, что знаю: ты тоже переживаешь. Володька и Виктор Борисыч, те, небось, забыли на следующий же день, а ты, я знаю, не забыл и мучаешься, как и я, хоть и вида не показываешь.

- Все, Коля, успокойся, – Максим не мог больше слушать, - не вспоминай. Вот возьми денег, возьми, пригодятся. Пойду я, Коля, пора мне. Рад был тебя повидать. Смотри, держись, не пей. Если что нужно будет, заходи, звони.

- Подожди, Макс, расстроил я тебя зря. Вижу, у тебя случилось что-то. Может, помощь моя нужна, ты только скажи, – Николай привстал.

- Нет, - Макс похлопал друга по плечу, - все в порядке, Коля, все в порядке…

Он чувствовал, что задыхается. Ему немедленно нужно было на воздух… Немедленно… То, что случилось с ними тогда в тайге не должно было снова повлиять на его жизнь и не должно было перечеркнуть ее, как в тот черный страшный день.

*  *  *

Слова Николая разбередили старую рану. Макс не хотел ничего вспоминать, не хотел думать о том, о чем запрещал себе думать все эти годы. Но воспоминания, тщательно заглушаемые много лет, теперь одно за другим возникли из небытия, в которое он отправил их когда-то, решив, что если не сделает этого, то сойдет с ума, не сможет жить дальше. И так же, как и много лет назад, его вдруг потянуло к той, что однажды уже смогла удержать его на краю, смогла утешить и успокоить, к той, что дала ему надежду, заставила поверить в будущее. Он был несправедлив к ней, предал ее, и это еще одно горькое, нестерпимо болезненное воспоминание.

Он опять гнал машину, забыв об осторожности. Ему хотелось одного - поговорить с ней, поговорить… Объяснить… Попросить прощения…

Он долго звонил в дверь. Она долго не открывала. Наконец он услышал за дверью шаркающие шаги.

- Кто там? – хриплый усталый голос.

- Открой, Полина, это я.

Щелкнул замок. Застиранный халат, бледное лицо, круги под глазами.

- Извини, что так долго не открывала, встала с трудом. Проходи, пожалуйста.

- Я тебя потревожил…

- Да нет, что ты. Рада, что ты заглянул. Беда вот только, угостить тебя нечем. В холодильнике хоть шаром покати…

Она устало опустилась в кресло.

Максим оглядел комнату, во время своего первого визита он не обратил на это внимания, его занимала лишь собственная проблема, сейчас его удивила и обескуражила бросающаяся в глаза бедность, и какая-то неженская неуютность Полинкиного жилища. Старая потертая мебель, окно зашторено, в комнате темно, несмотря на ясный день за окном. И тут он нашел объяснение всему этому - на прикроватной тумбочке выстроилась целая батарея пузырьков с лекарствами. Он вспомнил, что несколько раз от старых приятелей слышал: Полинка часто болеет.

- Ты больна, Полина?

- Да, есть немного. Но это так - пустяки. Пройдет через пару дней, - она закашлялась, прижала к губам платок, - нужно просто отлежаться.

Он взглянул на Полину. Какая она худая, бледная. Прежде прекрасные волосы теперь некрасиво, как-то по старушечьи пострижены, поредели, потеряли блеск. В прошлый раз она выглядела лучше. Что с ней? Чем она больна? Ее болезнь, наверное, последствие того отравления. Он виноват перед ней. Очень виноват. Но разве сейчас можно что-нибудь изменить? Не благоразумней ли просто уйти, ограничившись и оградившись парой вежливых фраз и парой крупных банкнот? К чему эта унижающая ее и его жалость?

Теперь желание поговорить с Полиной казалось ему глупым. Нет, нельзя подаваться, нельзя казаться слабым и жалким. Слабых и беспомощных судьба бьет в первую очередь. Он ничем не может помочь Полине. Денег он, конечно, ей даст, но не более. Она должна понимать, что между ними ничего нет и быть не может. Если он из чувства вины начнет проявлять излишнюю внимательность и заботу, она может неправильно понять, это может внушить ей необоснованную надежду. Пусть все остается, как прежде.

- Полина, давай я схожу в магазин, куплю продуктов. Тебе нужно хорошо питаться. Не обижайся, но ты неважно выглядишь.

- Да, есть немного, - она смущенно улыбнулась. - Но тебе не стоит беспокоиться, я попрошу соседку вечером, она сходит, здесь недалеко магазин, в нашем же доме на первом этаже.

- Тем более, зачем кого-то просить, если я уже здесь? Я быстро - одна нога здесь, другая там.

Максим пошел к двери. Сейчас он купит продукты, положит в этот же пакет деньги и уйдет с чувством выполненного долга. Конечно, Полинку жаль, но, в конце концов, каждый сам выбирает себе дорогу, она свой выбор сделала сама, и он за это не в ответе. Нельзя проявлять слабость, - твердил он себе, - нельзя быть застигнутым врасплох. Зачем он приехал, что за проклятая сентиментальность? Что происходит с ним в последнее время?

- Подожди, Макс! - окликнула его Полина, когда он уже взялся за ручку двери, - я давно хотела сказать тебе… это очень важно… я должна сказать… - он обернулся, и, наверное, по выражению его лица она что-то поняла, потому что замолчала, словно задумалась, потемнела лицом, а потом сказала тихо, отчетливо проговаривая слова:

- Возьми, пожалуйста, деньги, не нужно покупать на свои, я хорошо зарабатываю, у меня есть деньги…

Ох, уж эта Полинкина независимость. Это в ней неистребимо. Она и в юности была такой же - никогда не позволяла за себя платить. Ему показалось, что в ее голосе прозвучала обида, он замешкался у порога, но желание уйти, уйти немедленно, пересилило жалость.

Он спустился в магазин, купил продуктов, вернулся в ее квартиру. Говорить с ней как ни в чем не бывало не смог. С кем-нибудь другим смог бы, приходилось, и не раз, профессиональная деятельность обязывала. Но с ней не получалось. Это была Полина. Ни с кем у него не было такой близости, как с ней когда-то. Смотреть ей в глаза и притворяться? Нет, это выше его сил.

Он сослался на важные дела. Пообещал позвонить. Она лишь слабо улыбнулась, попросила не беспокоиться, проводила до двери.

Он наклонился, поцеловал ее в щеку - пока!

Вышел из подъезда, медленно пошел к машине. Почувствовав взгляд, резко обернулся и взглянул на Полинкино окно. И увидел ее лицо - напряженное, бледное, тут же скрывшееся за опустившейся шторой.

*  *  *

Дом был большой, с огромными окнами, уютный, прекрасно обставленный. И место хорошее - недалеко от города, и все-таки вдали от его шума и суеты, рядом – река, вокруг - молодая березовая рощица, и все, что нужно для комфортной жизни - свежий воздух, тишина, хорошие дороги. Макс сам разрабатывал проект этого дома, следил за строительством, сам выбирал мебель, ковры. Это было важно для него.

Здесь все было так, как он хотел.

Здесь царил покой.

Макс не терпел присутствия посторонних людей в доме, не терпел, если кто-то нарушал порядок, установленный в нем. В доме редко бывали гости. И даже домработница приходила строго в его отсутствие.

Он вошел, окинул взглядом просторный холл, прислушался к тишине, и на мгновенье ему вдруг захотелось, чтобы все здесь было по-другому: чтобы запылали, потрескивая, дрова в камине, чтобы зазвучали вокруг звонкие детские голоса, загремела весело посуда, возвещая о скором ужине, чтобы взглянули ласково добрые любящие глаза…

Он улыбнулся этому приступу нахлынувшей сентиментальности, подумал, что, по-видимому, действительно назрела необходимость в серьезном отдыхе, от которого он отказывался много лет и, не торопясь, поднялся по лестнице, ему хотелось посмотреть – приехала ли Светлана. Она тоже любила этот дом, говорила, что если бы не институт, поселилась бы здесь навсегда.

Она сидела в своем кабинете, работала над какой-то статьей. Она иногда писала в журналы, проводила, как говорила сама, юридический ликбез. Не спросила, почему он не ночевал дома. От предложения поужинать вместе вежливо отказалась. Поешь сам, милый, все на кухне. Извини очень много работы. И закрой, пожалуйста, дверь за собой, мне нужна тишина, статья очень срочная, завтра сдавать, извини. И забери, пожалуйста, кота. Пришлось везти его с собой, соседи жалуются, что он кричит из-за двери как полоумный, и теперь он страшно мешает работать.

Максим постоял перед закрытой дверью. Выдворенный вместе с хозяином Василий потерся о его ноги, помурлыкал. Макс не взял его на руки как обычно. Легонько оттолкнул ногой. Кот обиженно мяукнул, и, подняв хвост, неторопливо ушел.

Максим спустился вниз, сел в машину, громко со злостью хлопнул дверцей, и на большой скорости, чуть не сбив фонарный столб, стоящий у ворот, умчался по дороге, ведущей в город.

В доме стояла тишина, и поэтому от рева сорвавшейся с места машины женщина, сидящая за письменным столом, вздрогнула. Несколько секунд она прислушивалась, затем быстро встала и, подойдя к окну, взглядом проводила удаляющуюся машину. Потом отошла от окна, вынула из дамской сумочки, лежавшей на столе, сотовый телефон, набрала номер, отрывисто проговорила несколько слов, и быстро спустилась по лестнице в холл. Здесь, вытянув из старинного с виньетками шифоньера, стоящего в углу, длинный темный плащ, она оделась, спрятала под поднятым воротником развившиеся волосы, и, осторожно притворив дверь, вышла из дома.

Она села в машину, которая стояла тут же под окнами. Оглядев пустынную дорогу, медленно двинулась вдоль нее в направлении, противоположном тому, в котором несколько минут назад уехал мужчина. Но затем вдруг резко развернулась, заскрипев тормозами, и все прибавляя и прибавляя скорость, помчалась по шелестящему под колесами, мокрому от недавнего дождя шоссе, где-то в конце которого, в бесконечном потоке машин, въезжал в город, мерцающий вечерними огнями, серебристый красавец-форд.

Глава пятая

- Здравствуйте, Максим Олегович.

- Здравствуйте, Иван Иванович. Как поживаете?

Максиму всегда подавал самый пожилой в ресторане официант Кох Иван Иванович. У них сложились почти дружеские отношения, и Максим даже делал Иван Ивановичу маленькие подарки – портсигар, шарф, недорогие запонки. Кох начинал в «Венеции» еще совсем молодым человеком. Теперь он был стар и сед, но все так же тверда рука, подносящая и уносящая тарелки, так же суха и подтянута фигура в черном фраке, все так же тактичен и предупредителен, так же почтительно склонялся в вежливом поклоне.

- По-стариковски, поживаю, Максим Олегович, по-стариковски. Вам как обычно?

- Да, Иван Иваныч, как обычно.

Вот что ему нужно сейчас больше всего. Чтобы все было как обычно. Ресторан, в котором он обычно ужинал, столик, за которым он обычно сидел, вино, которое он обычно пил.

Все как обычно.

Вот только со Светланой уже не получалось как обычно. Они всегда находили общий язык. Они соблюдали соглашение не мешать друг другу, но и не раздражать друг друга тоже было правилом. В кои-то веки попросил ее поужинать вместе… Но она перестала выполнять соглашение. Он злился на нее, и это было не так как всегда. Обычно Светлана не вызывала у него таких сильных эмоций.

Даже в первые годы между ними не наблюдалось ничего романтического, излишне нежного и чувственного, слишком самостоятельны и самодостаточны были оба. Каждый из них считал, что излишняя зависимость, заинтересованность в ком-то другом сделает его несвободным, уязвимым, открытым для посторонних мыслей, отвлечет от того, что действительно важно: работы и успешности в работе. Но оба были достаточно умны, чтобы ладить друг с другом, между ними существовало некое негласное соглашение: помогать и не мешать.

Градов был благодарен Светлане за то, что она, предоставляя ему свободу, не изводила его женскими придирками, не мешала размеренности и стабильности его жизни, в которой все было предусмотрено и предсказуемо, в которой один запланированный и размеренный день сменялся другим, таким же размеренным и запланированным, одни задачи, успешно решаемые сменялись другими, требующими такого же успешного решения.

Но последнее время его почему-то стало раздражать отсутствие в этой женщине именно чего-то очень женского – слабости, наивности, чуткости.

Он заставил себя успокоиться. Огляделся вокруг.

Как же он любил этот ресторан. Здесь ему было спокойно и по-домашнему уютно. Здесь хорошо думалось после трудного рабочего дня. Негромкая музыка, вкусная еда, вышколенный персонал. Он всегда приходил сюда, когда ему нужно было хорошо подумать. Когда хотелось побыть одному и в то же время в окружении привычных лиц. Это было дорогое элитное заведение, и здесь не было посторонних. Только узкий круг постоянных посетителей, которыми дорожили, и желания которых заранее предугадывались и старательно исполнялись. Он бывал здесь со Светланой, иногда встречался здесь с нужными людьми, но чаще приезжал один. И больше всего он любил бывать здесь в одиночестве, наедине со своими мыслями, чувствами, усталостью…

Подошел Иван Иванович с подносом, заставленным изящными, дорогого фарфора тарелками, аккуратно расставил их на белоснежной скатерти, плеснул в высокий тонконогий бокал темно-бордового вина, которое тут же заискрилось и заиграло в переливающемся свете массивной люстры, нависающей над столом тяжелыми гроздьями сверкающих, тонко позванивающих хрустальных шаров.

- Максим Олегович, поговорить бы надо… - Макс вдруг заметил, как дрожат руки у старика. А ведь раньше он так ловко расставлял на столе все эти бесконечные тарелки, фужеры, ножи, вилки. Сдает старик, с сожалением подумал Макс.

- Что случилось Иван Иванович?

- Мне нужно сказать вам кое-что важное… - Коха вдруг окликнули от стойки администратора, он, извинившись, ушел, но через несколько минут вернулся.

- Максим Олегович, вас просят к телефону.

- Меня? – удивился Максим, машинально ощупывая карманы в поисках сотового.

- Вас просят подойти к нашему телефону, – Иван Иванович услужливо отодвинул стул, чтобы Максу удобнее было встать, - позвольте, я вас провожу.

Максим недоумевал: кто мог звонить по ресторанному номеру? Все, кому он мог понадобиться, знали номер его сотового.

Он успел сделать лишь несколько шагов, когда за его спиной раздался страшный грохот, звон стекла, крики.

Оглушенный, он обернулся.

Одна из люстр, висевших над столами, рухнула у всех на глазах и рассыпалась мириадами искрящихся осколков, которые разлетелись во все стороны, и теперь ими были усеяны пол и соседние столы.

Казалось, хрустальный звон повис в наступившей вдруг на мгновенье тишине.

Осколки хрусталя и посуды… Кроваво-бордовые пятна вина, растекшегося по истерзанной скатерти … Совершенно белое лицо Коха… Остов люстры, напоминающий своими изогнутыми заостренными на концах бронзовыми скобами причудливый скелет какого-то громадного диковинного животного…

Масса тяжелого металла и битого стекла, похоронившая под собой изящный, ручной работы столик, за которым только что ужинал он, Максим Олегович Градов.

Задержавшись на мгновенье у огромного, ярко освещенного окна, скользнула вдоль стены и исчезла в стремительно наступающих осенних сумерках высокая фигура в темном длинном плаще.

*  *  *

Прошло несколько долгих, изматывающих своей пустотой и бессмысленностью, часов. Давно разошлись взволнованные посетители, старый Кох с грустно обвисшими усами сидел на краешке стула и не сводил с Максима глаз. Несколько раз старик пытался что-то ему сказать, но Градов все время был занят. Пришлось отвечать на вопросы пожилого капитана милиции, составлявшего протокол. Это был давний знакомый Градова – следователь по особо важным делам Степан Ильич Рудницкий. По долгу службы им приходилось встречаться и раньше, и нередко. По возрасту Степану Ильичу давно полагалось быть на пенсии, но - неугомонному и энергичному - ему не сиделось дома, и после двух месяцев непривычного для него отдыха он вернулся в отдел, где его встретили с распростертыми объятиями, как всегда не хватало людей, а Рудницкий работал за пятерых, и всегда был в самой гуще событий. Максим был доволен, что именно Степан Ильич приехал в ресторан, он уважал капитана за профессионализм и честность.

- Ну что, Максим Олегович, – Рудницкий был серьезен, – покушение?

- Не знаю, Степан Ильич, похоже, просто случайность.

Макс, конечно, был встревожен, но считал, что до выяснения всех обстоятельств выводы делать рано.

- Возможно, и случайность, пожалуй, слишком экзотично для покушения, слишком уж замысловато. А для случайности слишком уж случайно. Может все же происки врагов? Врагов у вас, как у всякого адвоката, много, я думаю?

- Враги-то они, конечно, есть. Но чтобы вот так люстру раскачать в нужный момент - это ж волшебником нужно быть.

- Да вот не угадал-то волшебник, опоздал или наоборот поспешил. Вы то, если не секрет, куда отлучались?

Макс помедлил, знает Степан Ильич о телефонном звонке или еще нет?

- Я в туалет выходил, - Макс умеет держать взгляд, смотрит прямо в чуть прищуренные хитроватые глаза Степана Ильича.

- Вот ведь как вовремя-то, Максим Олегович, в рубашке родились.

- Да, повезло.

Про телефонный звонок Макс ничего не сказал капитану. Что-то подсказывало ему: об этом, пожалуй, очень важном эпизоде нужно пока молчать. Старый Кох, которого также опрашивал Рудницкий, по всей видимости, почему-то не рассказал об этом звонке.

Наконец, вопросы у капитана закончились. Они встали, пожали друг другу руки, при этом капитан предупредил, что, возможно, им придется встретиться еще раз.

Расстроенный Кох провожал Макса до двери. Уже у самого выхода, оглянувшись, старый официант взял его за рукав и почему-то шепотом заговорил:

- Максим Олегович, простите старика, вы знаете, я к вам со всей душой… Поберечься вам надо, Максим Олегович, беда вам грозит, беда…

- Иван Иванович! – Максим положил руку на плечо Коху, пытаясь успокоить его, и вдруг увидел Владимира, который вошел с главного хода. Лицо его было строгим, даже злым. Решительным, быстрым шагом он направлялся к Максу и старику-официанту, который вдруг замолчал. Макс, все еще держащий свою руку на плече Коха, почувствовал, как тот замер, словно окаменел.

- Иван Иванович?! Так, кажется, вас зовут?! - крикнул Владимир. - Почему вы не на рабочем месте? Немедленно приступайте к работе, иначе завтра же, обещаю - вас здесь не будет!

Старик, ни слова не говоря, сильно шаркая, чего раньше Макс за ним не замечал, опустив голову, побрел на кухню.

И только тогда, проводив официанта взглядом, Владимир, раскинув руки, повернулся к Максиму:

- Макс, сколько зим, сколько лет, вот ведь как пришлось встретиться! И как это тебя угораздило, скажи на милость?!

- Ты так говоришь, словно я сам на себя эту люстру уронил! - Максим нехотя пожал руку старому другу. – И с каких это пор ты здесь распоряжаешься, официантам указания раздаешь? Ты здесь метрдотелем устроился?

Градов был очень удивлен только что произошедшей сценой, хотя старался не показывать этого, говорил как всегда ровным холодноватым тоном.

Владимир рассмеялся вызывающим, всегда неприятным для Макса, раздражающим его смехом.

- А тебе бы хотелось, чтобы я так низко опустился! Наверное, мечтаешь, чтобы я тебе прислуживал? А ведь теперь, пожалуй, так и будет. Так как ты часто посещаешь данное заведение, а оно с недавних пор принадлежит мне, получается, я теперь буду заниматься твоим питанием! – и Володька снова расхохотался своим неприятным злым смехом.

Это был удар в самое сердце. Макс не поверил своим ушам. Но крепился. Внешне оставался совершенно равнодушным.

- Ты купил этот ресторан? Зачем он тебе? Ведь ему сто лет! Он совсем не в твоем стиле… – Так... теперь пара зевков, имитирующих скуку и полнейшее равнодушие. Главное, не перестараться.

- О, это дело поправимое. Теперь будет в моем стиле. Все старье обдеру, перекрашу, в центре поставлю шест, и девочек, девочек, самых разных, и блондинок, и брюнеток, и такое здесь будет твориться! – Владимир с интересом наблюдал за выражением лица Макса.

Но Максим держался, ничем себя не выдал, хотя сердце обливалось кровью. Ему не верилось, что Владимир решится на такие изменения. Ресторан элитный, приносит немалые деньги благодаря постоянным клиентам, таким как Макс, которые приходят сюда и платят деньги именно за старье, за покой и уют.

Но все это Максим подумал про себя, вслух же сказал:

- Я вижу, твои изменения уже начались. Первым делом ты решил от люстр избавиться, и начал именно с той, под которой сидел я.

- Ха, ха! А ты все такой же шутник! – Владимир похлопал его по плечу. Макс невольно отстранился. Владимир, конечно, понял это его движение, усмехнулся, так же еле заметно, они словно играли в какую-то старую, только им двоим известную игру.

- Ну что, видно придется тебе извинения принести от имени заведения и от меня лично. Прости, что подвергли твою драгоценную жизнь опасности. Думаю, простое недоразумение, все выясню, лично доложу. Да ладно, не куксись! – Владимир, словно дразня, обхватил его одной рукой за плечи, - живой ведь, вон - все такой же красивый и цветущий!

- А ты все такой же веселый! – Максим незаметно старался освободиться от дружеских объятий.

- А что унывать?! Жизнь дается один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно скучно! Слушай, Макс, давай со мной! Ты ведь так и не поужинал, завалимся в какой-нибудь кабачок. Погудим по старой памяти! Я тебя с такой женщиной познакомлю, м-м-м, пальчики оближешь, рыжая как огонь и горячая! Поехали, а?!

- Ты как всегда, о женщинах как о пирожках – горячая! – Макс усмехнулся. – Нет с меня сегодня кабачков достаточно. Домой поеду. Устал. Извини, в следующий раз погудим.

- Ну, это ты зря, следующего раза может и не быть, - Владимир прищурился. – Жизнь она, видишь, какая, сегодня ты есть - красивый и успешный, а завтра – бац! – и вся твоя красота люстрой накрылась!.. Ладно, ладно, шучу. Не хмурь бровей! И все-таки зря! И женщина сейчас у меня не такая как всегда. Необычайной красоты и ума, зря не хочешь познакомиться, уверен - у тебя такой никогда не было. Да, кстати, как там твоя Снежная королева?

- Ты это о ком? – Максу все более неприятен становился этот дружеский разговор.

- О Светлане, разумеется! Или у тебя другая королева появилась?

Макс не стал отвечать. Протянул руку для прощания, до скорого мол, если что, звони, и, сдерживая желание тут же вытереть руку носовым платком, быстро направился к выходу.

С Иваном Ивановичем он поговорит в следующий раз…

*  *  *

Толпа зевак почти разошлась. Лишь кое-где у низких освещенных окон стояли любопытные, наблюдая, как сгребают то, что осталось от люстры, как важный и усталый оперативник с рулеткой делает какие-то замеры, считает шаги, отмечая что-то мелом на полу.

Какой прекрасный сегодня вечер… Теплый ветер ласково касается лица, колышет золотую листву на темных огромных каштанах. Так прекрасен был этот вечер и так бездарно потрачен впустую. Отчего-то Максу не хотелось думать сейчас о том, что его жизнь реально подвергалась опасности. Не торопясь, он шел к парковке. Обычно машину подгонял служащий ресторана, но из-за переполоха все служащие были заняты, и Максу пришлось самому идти за машиной. Впрочем, это было кстати. Несколько шагов в тишине и одиночестве, несколько минут наедине с тихой музыкой осеннего парка, чуть слышно шелестящего листвой, наедине с наступающей осенью, наедине с собой…

Негромкие шаги за спиной заставили его обернуться. Большие блестящие глаза, смущенная улыбка.

- Здравствуйте, - голос негромкий, с придыханьем, словно тихий шелест листьев.

- Здравствуйте, Лера, вы за мной следите?

Она смущается еще больше. Вся вспыхивает.

- Нет, что вы! Я домой возвращалась с зарисовок. Была за городом. Я ведь мимо прохожу всегда. По пути домой. Я недалеко живу, вы помните?

Он кивает, смотрит на нее. Она в светлом плаще, этюдник перекинут через плечо.

- А тут из парка люди бегут, шум, милиция… Я подумала, что вы можете быть здесь… Скажите, а что там случилось?

- Что случилось?.. Да ничего особенного. Просто упала люстра, и чуть не убила вашего покорного слугу.

- Вы шутите, да?

- Конечно, шучу. Люстра действительно упала, но я, как видите, не пострадал. А вам пришлось долго ждать. И не жалко вам времени?

Стоит, опустив голову, рассматривает носки ярких нарядных сапожек. Погрустнела, заметив нотки недовольства в его голосе.

- У меня много времени. Мне торопиться некуда, - смотрит чуть исподлобья, тонкой рукой придерживая прядь темных волос, падающих на глаза.

Он молчит, и она говорит чуть слышно.

- Ну, до свидания. Не буду вас задерживать.

- До свиданья, - спокойно отвечает он, внутренне усмехаясь.

Она вдруг резко поворачивается на каблучках, и неловко придерживая этюдник, быстрыми шагами, почти бегом, устремляется прочь от него, в глубину тускло освещенной аллеи.

Он догоняет ее.

- Подождите, куда же вы так скоро?!

Поворачивает девушку к себе и в качающемся свете фонаря видит глаза, полные слез.

- Ну что вы? Я ведь пошутил. Не обижайтесь.

- Извините, - отворачиваясь от него, сухо говорит она, - я понимаю вас, я слишком навязчива.

- Да нет, это я невежлив и нетактичен. Разрешите, в качестве извинения пригласить вас на ужин. Нет, конечно, не в этот ресторан, здесь полнейший разгром. Я знаю другой – вполне приличный. Думаю, вам там понравится. Соглашайтесь.

Макс замечает сомнение на ее лице. Ему очень не хочется заканчивать вечер, начавшийся так паршиво, в одиночестве. А девушка проста и наивна, и, пожалуй, сможет не испортить его окончательно.

Но к его удивлению, она не очень сговорчива.

- Уже очень поздно.

- Вы что на диете, после шести не ужинаете? – вежливым быть не получается, сказывается трудный день.

- Не в этом дело, - пожимает она плечами.

Теперь она говорит как-то слишком холодно, отчуждено, а ведь минуту назад чуть не плакала от того, что он был с ней недостаточно вежлив.

- Я совершенно не одета для ресторана. Я ведь за городом была, а там дождь, грязь, как вы понимаете. И потом в электричке ехала… - голос ее потерял вдруг решительность, она замолчала и только взглянула на него так, словно сейчас опять заплачет.

Он осмотрел ее с ног до головы, словно оценивая, одета ли она для ресторана, остановился взглядом на светлых сапожках, на которых не было ни пятнышка грязи, пожал плечами.

- Ну что ж, значит, в следующий раз, когда вы будете более подходяще одеты. Спокойной ночи! – вежливо и уже по-прежнему равнодушно, внутренне скучая, сказал он. Теперь была его очередь, повернувшись, уйти прочь.

И теперь была ее очередь догонять его.

- Максим, подождите! - негромко и с отчаянием в голосе. Держит его за рукав куртки, смотрит своими большими глазами. – Может быть, у меня дома поужинаем? - говорит чуть слышно.

- А у вас дома есть ужин? – чуть насмешливо и очень строго. Макс не любит, когда ему отказывают.

- Кажется, есть что-то… в холодильнике, - смешалась она под его взглядом, - но мы можем что-нибудь сами приготовить.

- А вы умеете готовить? – еще насмешливее и строже.

- Я?.. Вообще-то совсем немного, но… - она смотрит растерянно.

- Ну, хорошо, пойдемте к вам, - сдается он. - Но только смотрите, потом не пожалейте. Я прожорлив, как сорок тысяч братьев.

*  *  *

В холодильнике он нашел все, что необходимо для хорошего ужина: мясо, бутылка неплохого красного вина, сыр, зелень, фрукты, мороженое.

Макс сам жарил мясо, нарезал овощи. Лера взялась ему помочь, но тут же поранила ножом палец, и Макс велел ей просто посидеть спокойно рядышком и поучиться настоящему мужскому искусству. Она с интересом наблюдала, как ловко он орудует ножом, под лезвием которого красиво рассыпались тонкие кольца лука, истекали соком помидоры, хрустели твердые брусочки огурцов. Она любовалась, как аккуратно он укладывает на сковороду бело-розовые ломтики свинины, покрывающиеся корочкой в аппетитно шкварчащем масле, как быстро и умело накрывает на стол, расставляет тарелки.

- И как это вы все умеете!? – с восхищением, совсем по-детски всплеснула она руками, когда он пригласил ее к столу. – Как все красиво и вкусно!

- Ну, сначала нужно попробовать, а потом решать: вкусно или нет! - засмеялся он. С этой девушкой он становился другим, и сам не узнавал себя. Ее простодушие обезоруживало его. И как он внутренне не сопротивлялся, его все больше тянуло к ней. Помимо своей воли он любовался ею. Ему нравилось, как она говорит с ним, прямо, не отводя глаз, смотрит ему в глаза, а то вдруг опускает ресницы, словно прячется за ними, нравилось, как она улыбается, как иногда задумывается, и глаза ее становятся темнее. Ему все в ней нравилось.

Она еще раз спросила, где он научился так хорошо готовить. Он начал рассказывать об экспедиции, в которой был в юности, о том, что в тайге ему иногда приходилось готовить для товарищей, но потом вдруг неожиданно умолк, нахмурился…

Лера, словно поняла что-то, принялась рассказывать о себе, о том, какая она неумеха, как ругали ее в детстве за то, что у нее все валится из рук.

Макс смотрел на ее тонкие пальцы, так красиво держащие высокий бокал, наблюдал, как она пьет вино - не торопясь, маленькими глотками, как аккуратно и изящно нарезает кусочками мясо, и столько грациозной простоты было в ее движениях, что ему трудно было представить ее некрасивой, угловатой.

- Да, да, я не обманываю, это так! - весело говорила Лера. – У меня есть фотографии. Но я их спрятала далеко-далеко. Не могу их видеть. Я там такая… Просто дурнушка…

Она встретилась с ним взглядом и замолчала.

- Вы очень красивая, Лера, - Макс улыбнулся. – Не поверю, что вы

когда-нибудь были дурнушкой.

- Нет, правда, - она раскраснелась от смущения или вина, они вдвоем выпили почти всю бутылку, - но лучше не вспоминать… Хотите музыку послушать? У меня очень хорошая есть.

Она быстро встала, но вдруг покачнулась и опустилась в кресло.

- Ой, вы знаете, я совсем опьянела, подняться не могу! - она засмеялась, и откинулась в кресле, запрокинув голову. Ему вдруг захотелось почувствовать губами нежность ее шеи.

Он встал, подошел к ней, взял ее на руки, понес в спальню. Она перестала смеяться, прижалась к нему. Он осторожно опустил ее на постель, наклонился над ней. Она посмотрела испуганными глазами и вдруг обняла его, прижалась, зашептала горячо:

- Я так рада, что вы здесь - со мной, мне не верится, что вы так близко, что я могу говорить с вами. Если бы вы знали… если бы вы знали, как я люблю вас… как я люблю вас…

Он улыбнулся, его тронуло это горячее признание, и как-то неловко ему стало, он не мог воспользоваться ее беззащитностью, ее доверчивостью, он не хотел обманывать ее, не хотел давать надежду на то, чего в принципе не могло быть. То, к чему он относился как к малозначительному эпизоду своей жизни, по крайней мере, он старался убедить себя в этом, ей, по-видимому, казалось очень важным. Она не играла, и не знала еще правил той игры, в которую играют мужчина и женщина, игры, ни к чему не обязывающей и ничего не обещающей. И поэтому, несмотря на сильное желание, подогретое вином, он должен был сейчас встать и уйти. Это трудно - он взглянул на нее - очень трудно. Это серьезное испытание, даже для него с его волей и характером.

Она взяла его ладонь, прижала к своим губам.

- Вам нужно отдохнуть, - он осторожно отнял свою руку. - Вам нужно успокоиться и поспать, а мне пора идти.

- Пожалуйста, не уходите, останьтесь, - прошептала она.

- Нет, мне нужно идти. Я позвоню… завтра…

- Вы опять обещаете… вы только обещаете… а потом просто забываете обо мне…

- На этот раз я не забуду… Я приду обязательно… - ему очень хотелось поцеловать ее, но он сдержался. - Спокойной ночи, Лера, спокойной ночи… И… до завтра.

Он еще не знал, что ждет его завтра.

Глава шестая

Выходной день. Воскресенье. Не нужно вскакивать чуть свет, спешить на работу. Можно просто полежать, ни о чем не думая.

В огромных окнах загородного дома солнечный свет, покачивающиеся на ветру верхушки берез. Листья словно переливаются, играют оттенками красного, желтого, золотого, шелестят, навевая спокойный утренний сон.

Но Максиму не спится. С внезапной отчетливостью вспоминается вчерашний вечер, и в суматохе и хаосе событий два образа словно очерчены контуром: милое смеющееся лицо Леры, ее внимательные глаза, и, почему-то настойчиво и тревожно, образ старого Коха, уныло сидящего на краешке стула, его поникшая голова, седые усы. Старик весь вечер пытался что-то сказать Максу. Пожалуй, стоит заехать в ресторан сегодня же, выяснить, чего хотел Иван Иванович. Может, помощь нужна? Семьи у старика не было. Была сестра с детьми где-то под Ростовом, Кох помогал ей. Максим знал об этом, и неизменно оставлял старику большие чаевые. Старый официант благодарил всегда очень смущенно, отказывался. Иногда Кох задерживался у столика, показывал фотографии племянников, рассказывал о них всегда обстоятельно, с подробностями. Максиму нравилась привязанность старика к детям сестры, его забавляло, что уже взрослых людей старик по-детски ласково называет Ванечка, Машенька, как добрыми лучами собираются умильно морщины у старых выцветших глаз. Старик знал, что Макс никогда не откажет ему в помощи, и, наверное, решил обратиться именно к нему.

Да нет же, о чем это он, нет, нет, тут что-то другое! Ни о какой помощи Кох просить не хотел. Ведь он говорил, что это Максиму нужно поберечься, что ему грозит беда!

Зазвонил телефон, гулким эхом отозвавшийся в тишине большого дома.

- Максим Олегович? Здравствуйте! Это из ресторана вас беспокоят. Пожалуйста, приезжайте! Несчастье у нас, Коха Иван Иваныча убили! Полчаса назад в парке у ресторана нашли! Владимир Николаевич срочно просит вас приехать!

*  *  *

И в ресторане и в маленьком, прилегающем к нему, парке, несмотря на ранний час, собралось много людей. У всех озабоченные лица. Видно было, что все эти люди собрались здесь не ради праздного любопытства, а для решения какой-то очень важной задачи.

Старого Коха увезли, Максим уже не застал его, и только белый очерченный мелом контур на темном асфальте парковой аллеи робко повторял силуэт бедного Ивана Ивановича. У Макса больно сжалось сердце от пронзительной жалости к старику. Ему рассказали, что Коха ударили чем-то тяжелым по голове, умер он не сразу, наверное, пытался звать на помощь. Максим представил, как этот седой человек лежал один под деревьями, такими же старыми как он сам, смотрел в небо угасающим взглядом, ждал помощи. Но все уже разошлись, старик обычно уходил последним, и никто не пришел ему на помощь. Бедный, бедный Иван Иванович! Закончить свою тихую честную жизнь так страшно! Кто же это мог сделать? Кому понадобилось убивать безобидного старика, никому и никогда не причинившего зла? Кто это сделал? Макс медленно обходил парк, где люди в штатском и форме с серьезными лицами, изредка переговариваясь, тщательно делали свое дело.

Степан Ильич Рудницкий тоже был здесь. Сейчас он разговаривал с управляющим ресторана, полным низеньким человеком, с трясущимися от волнения губами.

- Скажите, милейший, - говорит Степан Ильич, явно подражая витиеватому слогу управляющего, - почему такой старый официант уходил последним, почему в ресторане нет сторожа, или охранника, скажем?

- Понимаете, уважаемый, - управляющий переступал с ноги на ногу, вздыхал, долго собирался с мыслями, - дело в том, что Кох Иван Иванович работает очень давно, он все здесь знает, как свои пять пальцев, поэтому как-то принято у нас, так уж завелось… и уже много-много лет… еще до меня… хозяйка ему очень доверяла, хотела даже его управляющим сделать, только он отказался, нет, говорит, я привык подавать, какой уж из меня начальник?.. и вот принято, что он обходит, так сказать, владения, все проверяет, везде ли порядок, и закрывает ресторан. А сторожа у нас нет… а зачем? ...у нас сигнализация, все по последнему слову техники… и у входа в парк сторож есть ночной, парк на ночь закрывается. Посторонние пройти не могут, так что… Кто ж знал, что Иван Иванович… ах ты господи… царство ж ему небесное, - управляющий неуклюже крестился коротенькими толстыми пальцами, сокрушенно качал головой, – мы все очень сожалеем… А уж прежняя владелица как узнала, очень переживала…

Рудницкий еще о чем-то спрашивал, иногда записывал что-то в маленькую записную книжку.

Максим все ходил и ходил по медленно просыпающемуся парку, думал… Рудницкий сказал, что старика не ограбили, при нем обнаружена небольшая сумма денег, ключи от квартиры, пакеты с едой, которую он брал из ресторана. У Макса снова сжалось сердце – Иван Иваныч жил одиноко, готовить для него было некому, он представил себе эти пакеты с остывшей ресторанной едой, над которой сидел одинокий старик поздними вечерами в пустой квартире. Значит, убийство произошло не ради ограбления. Кто же убил Коха? Разве могли быть у него враги? Макс шагал и шагал по аллеям парка. Могло ли это ночное убийство быть связанным с тем, что Кох хотел предупредить его о некой опасности? Слишком много вопросов… Максим вспомнил о телефонном звонке, который заставил его встать из-за стола. Ведь он так и не успел спросить ни Коха, ни администратора, кто ему звонил тогда? Конечно, он сделал глупость, что не рассказал о звонке Рудницкому. Не такой тот человек, чтобы оставить такой важный факт без внимания. Но что-то подсознательно удерживало его от этого признания. Но почему Иван Иванович так и не сказал капитану о звонке, об угрозе? Что же делать, как поступить? Провести собственное расследование? Ведь все это, по всей видимости, касается его, Максима. Вдруг смерть Коха связна именно с ним? Упала ли люстра случайно, или Кох знал что-то об этом, и поэтому его убили?

От бесконечных вопросов, которые он себе задавал, его отвлек звонок сотового:

- Максим Олегович, - голос сухой, официальный, - вы нас сегодня удостоите своим посещением? Я тебя уже час жду, неужели не мог сначала ко мне подняться?

Макс не стал отвечать, просто отключил телефон. Взглянул в сторону ресторана. В окне директорского кабинета на втором этаже темная фигура. Давно, наверное, наблюдает, как он здесь круги по парку выписывает.

Перед злым и бледным Володькой стоял официант, наливал в тонконогую рюмку красновато-золотистый коньяк.

- Выпьешь? – взглянул исподлобья.

- Нет, – усмехнулся Макс, – не пью с утра.

- Чего встал?! – прикрикнул Владимир на официанта. - Свободен!

Молодой официант залился краской, тряхнул кудрявой светловолосой головой и, неловко пятясь, поспешно вышел.

- Ты что ж это на персонал кричишь? - пожалел официанта Максим, он хорошо знал этого тихого, застенчивого парнишку. Над его скромностью посмеивались другие официанты, но Кох всегда заступался за него, не давал в обиду. Сергей дружил со стариком, и Максим представлял, как тяжело было ему сегодня. - Ты знаешь, у них ведь здесь совсем другие порядки, все-таки не кабак придорожный.

Владимир сказал резко, с плохо скрываемым раздражением в голосе:

- То-то и оно, что порядки слишком либеральные, поэтому у них люстры на клиентов грохаются, и официантов убивают! Дернул же черт шута этого старого по ночам шляться!

Максим встал, и, стараясь сдержать гнев, подошел к окну, затем вернулся к столу и, плеснув в рюмку коньяк, залпом выпил:

- Пока тебя здесь не было, пока черт тебя не дернул купить этот ресторан, все здесь тихо было, как только ты появился, начали люстры падать и людей начали убивать! – он не мог больше сдерживаться, его всегда коробило отношение Владимира к людям.

- Так ты меня подозреваешь?! Меня?! Да если бы я знал! Я ведь на тебя рассчитывал! Первого тебя вызвал. Рассчитывал на твою помощь! А ты меня обвиняешь!

Макса всего передернуло.

- Ты не можешь рассчитывать на мою помощь. И чем я могу помочь тебе? Я много раз говорил: работать с тобой я не буду!

- Макс, - голос злой, почти визгливый, когда Володька злился, всегда переходил на фальцет, - тогда в тайге мы поклялись друг другу, что всегда будем поддерживать и помогать…

- Только что-то ты вспоминаешь об этом, когда тебе нужно! Когда ты у Кольки был в последний раз?

- Да причем тут этот пьяница?! Сейчас разговор о нас. Ты помнишь, как Виктор Борисович нас учил, помогайте друг другу, и тогда никто ничего не узнает!

- Если ты будешь так орать, то все узнают! - Макс был в отчаянии, его душила злоба: да что же это такое, все словно сговорились напомнить ему - и Николай, и Полина, и теперь тот, от кого он меньше всего хотел это слышать.

Но Владимир продолжал:

- Понимаешь, Макс, этот случай нас на всю жизнь связал. Мы должны держаться друг друга, мы обязаны помогать друг другу.

Максим вплотную подошел к Владимиру. Злость переполняла его. Он сжал кулаки. Ему хотелось изо всех сил ударить в это бледное перекошенное лицо, по этим лживым холодным глазам:

- Я тебе ничего не должен! И ты не имеешь права обязывать меня к чему-то. Это ты был тогда во всем виноват. Если бы не ты!..

В дверь постучали. Черт, – подумал Градов, - как он мог податься эмоциям, потерять осторожность, орал на весь кабинет.

В дверь заглянул Степан Ильич.

- Можно?

Интересно слышал ли он что-нибудь?

Владимир встал, теперь его лицо выражало вежливость и доброжелательность. Макс знал это выражение, оно появлялось всегда, когда Володька разговаривал с человеком, нужным ему.

- Послушайте, уважаемый, – Владимир с улыбкой пожал капитану руку. – Мы общаемся с вами второй день, а ведь вы даже не представились.

- Я представился вчера, но, вероятно, вы не запомнили. Меня зовут Степан Ильич Рудницкий. Я буду вести дело и по вчерашнему происшествию с люстрой, и по убийству.

- Выпьете, Степан Ильич? – голос такой осторожный, вкрадчивый, Владимир прощупывал почву. Макс с внутренней усмешкой наблюдал за хорошо знакомыми повадками старого приятеля. – Коньяк - очень хороший.

- Нет, я при исполнении, - посуровел капитан.

- Ах да, простите. Вы на работе. А я с вашего позволения выпью. Вчера очень тяжелый вечер выдался, да и сегодняшнее утро не радует. – Владимир картинно подпер голову руками, выпил полную рюмку коньяка. – Тебе, Макс, не предлагаю, ты у нас трезвенник, - обжигающий ненавидящий взгляд в сторону Максима и тут же дружелюбно-простоватый в сторону капитана. – Скажите, Степан Ильич, а разве по вчерашней люстре тоже дело будут заводить? Разве она не сама по себе упала?

- Ну, это еще установить надо, - хитро щурится Рудницкий.

- Да что же здесь устанавливать? - Владимир разводит руками. - Посмотрите вокруг, все - рухлядь вековая, скоро сами по себе стены валиться будут, и крыша сама собой свалится и всех посетителей придавит, если, конечно, ремонт капитальный не сделать, чем, кстати, я немедленно хотел бы заняться. Так что, уважаемый Степан Ильич, если вы поскорей все установите, и разрешите нам начать ремонт, то этим еще немало жизней спасете.

- Да я против ремонта не возражаю, но ведь, следуя вашей логике, и официант ваш так же сам собой шел, упал и голову разбил до смерти. Но ведь так не бывает. Вот установим причины происшедшего, тогда и делайте ремонт, пожалуйста. А пока прошу ничего не трогать, до особого распоряжения. И посетителей ваших также придется отменить до выяснения обстоятельств.

- Но ведь это чистое разорение, Степан Ильич! Я ведь в долги влез, купил этот ресторанчик, а вы: и ремонт делать нельзя, и посетителей отменить. Ведь и ремонт поскорее сделать нужно, чтобы клиентов можно было принимать. А если ремонт нельзя, так пусть хоть люди ходят. Что же прикажете делать? Может, мне к начальству вашему обратиться?

- Воля ваша, можете обращаться, но только ведь я и действую по указанию своего начальства. Ведь что же это будет, если люстры начнут на головы падать всем, кто пришел к вам поесть? А за углом после этого их еще по голове будут стукать? Так вы нам всю городскую элиту изведете, не так ли, Максим Олегыч?

Макс вяло усмехнулся, пожал плечами, настроения поддерживать шутливый тон беседы не было.

- Если я больше не нужен, с вашего позволения я вас покину - дела, - он пожал руку капитану, холодно кивнул Володьке, сверлящему его недобрым взглядом.

- Думаю, еще придется нам встретиться, Максим Олегович, немало в этом деле неясного, - капитан, прищурившись, наблюдал за ними.

- Встретимся, Степан Ильич, жду вашего звонка, – Макс пошел к двери.

Владимир ничего не сказал ему вслед, но пока дверь не захлопнулась за спиной, Градов чувствовал, что старый друг смотрит ему в спину.

Глава седьмая

За столом собралась вся его большая дружная семья. По правую руку старшая дочь Люба с мужем Иннокентием и двумя дочками Катенькой и Настеной, по левую - младшая дочь Иринка с мужем Иваном и сыном Витюшей. Жена Вера Николаевна хлопотала на кухне вместе со своей бессменной помощницей и няней всех детей и внуков Марьей Петровной, полной бойкой женщиной. Из кухни все время что-нибудь выносили, и скоро большой стол, занимавший центр столовой, под белоснежной хрустящей скатертью полностью заставили тарелками, тарелочками, блюдцами, плошками, вазочками. Здесь имелось все, что так любил Виктор Борисович – наваристый ярко-красный борщ с расплывающимся белым пятном сметаны, дымящиеся куски говядины, отварная картошка, посыпанная укропом с тающим янтарно на желтых рассыпчатых кругляшах сливочным маслом, ноздреватые блины с икрой, румяная, глянцево лоснящаяся курица и, конечно, множество солений, по которым слыла большой мастерицей  Вера Николаевна: хрустящая квашеная капуста, маринованные огурчики, помидоры в томатном соку, соленые грузди и рыжики.

Виктор Борисович вдохнул этот сытный, вкусный, щекочущий ноздри домашний теплый дух, и вдруг больно защемило сердце, на мгновенье показалось, что это в последний раз… в последний раз сидит он за семейным столом, в последний раз видит эти лица - родные, любимые… Он оглядел их всех. Внучки Катюша и Настена, сблизив головы, о чем-то шептались, тихонько посмеиваясь. Дочери переговаривались о чем-то вполголоса - обе красавицы, высокие, статные, темноволосые в мать. Старший зять Иннокентий, облокотившись на спинку стула, сосредоточено думал о чем-то своем – очень умен был, первый помощник во всех делах. Иван переглядывался с Иринкой, улыбаясь глазами. Младший, любимый внук Витюша катал хлебные шарики, он обижался на деда: тот не хотел брать его с собой в эту поездку, нагрянувшую так внезапно, – семье пришлось сказать, что плохо себя чувствует, что нуждается в отдыхе. Теперь вот Витя сердится, а ведь дед и внук так дружны, между ними особенно близкие доверительные отношения. Виктор Борисович подозвал мальчика, тот, опустив голову и насупив пушистые бровки, подошел. Заговорили тихо, вполголоса. Почему-то никто из присутствующих на этом семейном обеде не хотел нарушать тишину, которая воцарилась в столовой, словно все находились в каком-то торжественном ожидании чего-то важного, что вот-вот произойдет с минуты на минуту. Виктор Борисович, скрывая улыбку, серьезно, как со взрослым, беседовал с внуком. Тот все еще хмурился, но вдруг его лицо с детскими ямочками на пухлых щеках оживилось, он заулыбался, закивал головой, глаза его заблестели. Он прижался к деду боком, облокотившись на ручку высокого кресла, на котором вот уж столько лет восседал во главе стола глава семейства, заговорил быстро и оживленно. Виктор Борисович слушал мальчика, улыбаясь, затем поцеловал его в кудрявый затылок. Витя вернулся на свое место и с увлечением стал рассказывать отцу, что дед привезет ему много интересного с побережья, а следующим летом они обязательно поедут вместе к морю.

Виктор Борисович еще раз взглянул на свое любимое семейство, тряхнул седой головой, чтобы отогнать тяжелые мысли, и крикнул:

- Вера, Марья Петровна, садитесь уже, кушать хочется!

За столом стало оживленно, зазвучали голоса, зазвенели бокалы, застучали ложки.

- Ну что, папа, – сказала Люба, вытянув над столом руку с бокалом вина, - выпьем за твой отдых на Черноморском побережье?

- Выпьем! – подхватил Иван. - И как это вы решились, Виктор Борисович?!

Младший зять - неглупый расторопный малый, но с ехидцей. Вот и сейчас, Арсеньев уверен, Иван намекает на то, что тесть не хочет уходить на покой, несмотря на солидный возраст, дела свои не доверяет никому, даже зятьям, тщательно проверяет каждую бумагу, каждое распоряжение.

В другое время Виктор Борисович не преминул бы затеять с зятем словесную баталию о безответственности, халатности, нерадивости молодого поколения. Обычно он выходил из этих вежливых, но полных едкими намеками поединков победителем, Иван скоро сникал, понимая, что все равно не переговорит тестя. Но сейчас Виктору Борисовичу не хотелось говорить ничего неприятного. Он хотел запомнить свою семью дружной, любящей. Он только улыбнулся.

- Да что-то устал очень. Сердце пошаливает. Хочу отдохнуть.

- Ну и правильно, папочка, - подхватила Иринка, – сколько можно работать. Жаль вот только - маму с собой не хочешь брать. Вместе вам, наверное, лучше было бы.

- Не могу уговорить, - вздыхает Вера Николаевна. – Говорит, от меня тоже хочет отдохнуть.

- И меня тоже дедушка не хочет брать на море, - вставляет удрученно Витюша, - только в следующем году…

- И мы тоже хотим на море! - хором кричат Катя и Настена.

- Ну вот, закудахтали, - серьезно говорит Иннокентий. – Какой же это отдых, если вы будете вокруг? Тогда и смысла нет уезжать.

- Правильно, - подхватывает Люба. – Папа, ни о чем не тревожься. Отдыхай спокойно. Мы здесь справимся со всеми делами. Сколько захочется, столько и отдыхай. Санаторий прекрасный. Море еще теплое. Лечение будешь получать. Вернешься бодрым, молодым, здоровым.

- Осторожно только надо, – робко вставляет вдруг Марья Петровна, сидящая в конце стола. – Ведь сестра-то моя двоюродная, Ксения, как убивается по своему Костику, не передать, целые дни на кладбище пропадает, плачет день и ночь. А что плакать-то теперь, не вернешь сыночка-то. А молодой ведь, жена с ребеночком остались. Теперь плачь, не плачь… - Она замолчала, увидев, что все смотрят на нее, уткнулась в тарелку.

За столом стало тихо.

- Жалко парня, - вздохнул Иннокентий. - Толковый был, исполнительный.

- Вот ведь как бывает, - сказал Иван, взглянув на тестя, - премировали путевкой на море, а получилось на тот свет!

Виктор Борисович помрачнел. Ирина, заметив это, поспешила вставить:

- Ну, папа у нас на машине лихачить не станет, будет спокойно на песочке лежать, на солнышке греться. Ох, папка, как я тебе завидую!

- Может, лучше было бы в Эмираты, или хотя бы в Турцию, - произнесла Люба. – Все-таки там спокойнее, сервис намного выше.

- Нет, - чуть раздраженно ответил Арсеньев, его расстроила эта болтовня о Косте, - хочу, чтобы вокруг на русском языке говорили!

- Деда! - Витюша приподнялся со своего места и громко, так, чтобы перекричать взрослых, сказал: - Деда, так ты не забудь, привези мне раковин самых огромных, какие там будут, и краба живого, и тоже самого огромного!

Все засмеялись, словно обрадовавшись тому, что можно сменить тему.

- Тебя краб за нос цапнет! - сказала Катюша. - У тебя нос распухнет и будет как у твоего Джека, когда его пчела за нос укусила.

- А вот и не цапнет, - сказал Витюша, - не цапнет. Я с ним подружусь и буду его изучать!

За столом снова воцарилось то оживление, та близость, та радость от присутствия друг друга, которые всегда существовали в их семье, и которые были основой этой семьи.

Виктор Борисович всматривался в любимые лица, вслушивался в родные голоса. И вдруг снова почувствовал, как ему страшно… страшно до тошноты, до мелкой дрожи в коленях, до озноба, холодными мурашками пробегающего по спине.

Все эти несколько месяцев были для него полны страха - липкого, противного, облепившего как паутина.

Никогда еще ему не было так страшно.

Ни тогда, когда ребенком он упал в заброшенный колодец на окраине деревни, и больше суток просидел в затхлой сырой темноте, устав плакать и звать на помощь, слушая, как глухо отражается эхо от склизких илистых стен, не поверив сразу, что его нашли, что вытащили мокрого, перепачканного, что мать тискает его и плачет в голос.

Ни тогда, когда он метался по пахнущему хлоркой белому больничному коридору и неистово стучало сердце от животного отцовского страха за младшую, горячо любимую дочку девятнадцатилетнюю Иринку, которую отдали замуж год назад и которая рожала теперь в палате за закрытыми дверями, рожала тяжело, в муках, он слышал ее тоненький мучительно взвизгивающий голос, видел, как бегают в палату и обратно запыхавшиеся медсестры, и молился неумело, дрожа губами: «Господи, боже!.. Пронеси чашу сию, помилуй, господи!.. Не дай умереть моей девочке, господи! Спаси, спаси!..» И пот стекал холодными каплями по лицу и по спине, на лавке сжался в комок молодой зять, муж Иринки, Иван – бледный, с виноватым лицом, больно сжимало сердце, и не отпускало, пока не закричал оглушительно младенец, и доктор со слипшимися на лбу волосами, распахнув двери, не сказал, устало выдохнув: «Поздравляю с внуком, Виктор Борисович!»

Ни даже в тот роковой день в тайге, когда он взял на себя ответственность и вместе с этими мальчишками, слепо доверявшими ему, копал эту чертову яму…

Но сейчас, единственный раз в жизни, ему по-настоящему было страшно. Он представлял себе, что будет с ним, с его семьей… С его делом, которое он создавал столько лет... Сколько всего пришлось пережить! Ценой каких усилий было построено все это благополучие! Он хватался за голову и впервые в жизни не знал, что ему делать.

Может быть, иногда он и был слишком напорист, слишком агрессивен, слишком прямолинеен. Но он всегда старался быть справедливым. Он оступился лишь раз, только раз - в тот злополучный день! Он приучил себя не думать об этом дне, не вспоминать, словно этого дня и не существовало в его жизни…

Что будет с его семьей, если все раскроется? Если газеты распишут весь этот ужас, да еще и приукрасив, добавив лишнего?

Арсеньев имел безупречную репутацию. Рабочие на его предприятиях получали на порядок выше, чем в соседних регионах, он построил детский сад, он занимался благотворительностью. И не для показухи. Не только потому, что быть хорошим оказалось выгодным во всех отношениях – как к человеку, пользующемуся доброй репутацией, к нему было меньше претензий со стороны тех, кто мог эти претензии предъявить, - но и потому, что на душе от этого проявления собственной доброты и великодушия становилось спокойно. Ведь он уже в том возрасте, когда и о душе нужно подумать. Он еще полон сил, но иногда мысли о том, чтобы отойти от дел, посещали его. Отдать бразды правления одному из зятьев, самому сидеть с удочкой где-нибудь на реке, слушая плеск волн и пение птиц. Но это были просто размышления, мечты, которым он предавался в конце особенно напряженного дня. Нет, нет, отдавать дело в чужие руки нельзя, зятья, хотя и преданны, но чужая кровь. Он хотел собственноручно передать все, что имел, любимому внуку, родной кровинушке. Этим и жил, представляя в своих, совсем уже стариковских мечтах, как сохранит и преумножит семейное благополучие Виктор, как продолжит дело деда, как будет во всем походить на него. Он находил в этом мальчике качества, свойственные ему самому. Он словно видел себя в детстве, и проживал свою жизнь заново, только теперь он мог создавать эту новую жизнь по своему усмотрению. Когда Арсеньев смотрел на маленького Витюшу, он вспоминал голодное послевоенное детство, мать, надрывавшуюся с утра до вечера, чтобы прокормить их, детей. Не было еды, не было одежды, обувки. У маленького Вити было все. Все его желания моментально исполнялись. И самое отрадное было для Виктора Борисовича то, что это совершенно не портило внука. Это был честный, открытый ребенок, всегда серьезно смотревший в глаза, говоривший обстоятельно, немногословно. Он доверял деду, приходил к нему со всеми своими детскими радостями и печалями. Разве мог Виктор Борисович подвести мальчика?

Он вспомнил, как плакал тот навзрыд, прижавшись к деду, который чувствовал, как вздрагивает, дрожит маленькое тело, как разрывается его сердце от горя, настоящего первого горя. Старый Ральф, двадцатилетний пес, который всегда, сколько помнил себя мальчик, был рядом, тяжело заболел, и не вставал с подстилки, глядя грустно и устало умными преданными глазами. Когда Виктор Борисович подошел к Ральфу, пес заскулил, положил лапу ему на ботинок.

- Бедный, бедный Ральф, – вздохнул Виктор Борисович, - вот и пришло твое время, друг мой верный.

- Послушай, Витя, - Виктор Борисович повернул мальчика к себе, - Ральф очень устал.

Витя поднял к нему заплаканное лицо.

- Дедушка, - прошептал он, - и в глазах его такая отчаянная мольба, такая надежда в то, что дед сможет помочь, что он всесилен. - Дедушка, ты спасешь Ральфа? Помоги ему, пожалуйста, - слезы катились по щекам мальчика.

- Его уже нельзя спасти, малыш.

- Но почему. Почему?

- Он уже очень стар.

- Он умрет, дедушка?

- Да, милый, он умрет.

- Я не хочу, деда, я не хочу, чтобы он умирал.

Виктор Борисович обнял внука, прижал к себе.

- Витюша, Ральфу нужно сделать укол. Тогда ему будет легче, он просто уснет.

- Ему не будет больно? – и снова эти глаза, полные отчаяния и горя.

- Нет, малыш, ему совсем не будет больно.

Мальчик замолчал, замер, прижавшись к деду, лбом вдавившись в его плечо. Потом поднял на него глаза. Он уже не плакал.

- Хорошо, дедушка, пусть Ральфу сделают укол. Я не хочу, чтобы он мучился.

И потом мужественно сидел возле старого пса, гладил его по голове, пока тот не закрыл глаза. И тогда мальчик снова тихо заплакал. Виктор Борисович не знал, как помочь этому безутешному горю.

Через несколько дней Арсеньев принес внуку лохматого толстого щенка на коротеньких пухлых ножках, забавного, неуклюжего. Витюша улыбнулся грустно, погладил щенка и сказал деду: «Можно я не буду называть его Ральфом? Ведь Ральф только один, и его нельзя заменить. Я лучше назову его Джеком. Я буду его любить, но только не сразу. Хорошо, дедушка?»

- Конечно, малыш, - ответил Виктор Борисович. И удивился этой верности, этой преданности, этой бескорыстности детской любви.

Как воспримет мальчик то, что будут говорить о его деде? Он такой чувствительный, ранимый.

Нет, ни единая душа не должна знать о том, что случилось тогда в тайге, ни единая душа. Он не должен этого допустить…

Он никому не сказал ни слова. Послушно высылал деньги. Но, в конце концов, у него не выдержали нервы. Жить, каждый день, ожидая удара, стало невыносимо. И он послал в город, из которого приходили последние письма, и в котором по странному, настораживающему его обстоятельству жили те трое, что были участниками той далекой трагедии, после стольких лет вдруг отозвавшейся эхом, Костю Семенова, своего охранника и шофера, верой и правдой служившего Арсеньеву несколько последних лет.

Виктор Борисович любил этого парня. Конечно не как сына… Все-таки определяющим в его любви к детям и внукам было чувство родной крови. Но он был привязан к этому парнишке. Он привык к тому, что когда садился утром в свою машину, его встречал приветливый голос, улыбающиеся глаза. Костик мог развеселить уставшего шефа остроумной шуткой или особенно смешным анекдотом. Он по-настоящему был предан Виктору Борисовичу, уважал его, дорожил его мнением.

Не рассказывая ничего подробно, Арсеньев объяснил, что Костя должен выполнить поручение, - очень важное поручение, - и что от того, насколько правильно Костя выполнит это поручение, зависит благополучие и даже жизнь его шефа.

Косте поручалось проверить информацию, которую Виктор Борисович собирал с того дня, когда получил первое письмо.

Арсеньев помнил это мгновенье: смятый конверт, незнакомый почерк… У него запрыгали строчки перед глазами, кровь бросилась в лицо, сильно забилось сердце. Он не верил своим глазам. Это не могло быть правдой. Кто? Кто мог узнать? Кто?

Потом он постарался взять себя в руки, попытался размышлять хладнокровно. Но ему это плохо удавалось. Казалось, что сейчас потеряет сознание, не хватало воздуха. Он схватился за сердце, повалился в кресло.

- Тихо, тихо, - шептал он себе, - надо успокоиться, надо подумать…

Может быть, это просто шутка, - успокаивал он себя, - злая, неумная шутка? Кто-то из тех троих решил разыграть его. Шутник… Попадется он ему в руки. Или кто-то решил таким образом заработать на нем? Опять же, кто-то из тех троих - больше некому. Никто не мог видеть и знать о том, что случилось… Они были только вчетвером в том лесу… И тот лесник… И медведь где-то в кустах…

- А что если, – вдруг захолонуло сердце, - и вправду кто-то видел? Господи! Господи, за что? За что? Ведь он оступился всего один раз. И столько лет потом пытался искупить свою вину. Помогал старикам, детям, обездоленным. Неужели все напрасно? Неужели теперь все раскроется? Как он посмотрит в глаза дочерям, Вере? Что он скажет Витюше? Господи! Нет! Нет! Надо успокоиться. Надо взять себя в руки. Он должен все узнать. Он начнет писать, делать запросы, все выяснит. Все еще уладится, все будет хорошо. Но где-то в самой середине сердца тонкой иглой пронзало: Нет, не будет, не будет уже как прежде! Все кончено!

Виктор Борисович выделил Косте путевку на Черноморское побережье как премию за добросовестный труд. И Костя поехал.

Он успел прислать две телеграммы. До востребования, как они и договаривались.

Через несколько дней Костя погиб. Разбился на машине.

Вслед за известием о гибели Кости пришло последнее письмо, в котором Виктору Борисовичу приказывалось приехать в далекий южный город для последнего решающего разговора. И была названа окончательная цена его дальнейшей спокойной жизни.

Он стал жаловаться на усталость, засобирался в санаторий.

Ему показалось, что Иван заподозрил неладное. Слишком большие суммы стали пропадать, и не только с личных счетов Арсеньева. Он пытался вызвать тестя на откровенный разговор, но тот только вяло отговаривался.

На прямое противодействие у Виктора Борисовича сейчас не хватало сил. От того, что он ни с кем не мог поделиться, у него было странное ощущение, что он потерял опору, словно парил в воздухе, в невесомости, в черной и холодной пустоте. Он чувствовал себя опустошенным, у него не было сил бороться с неизбежным, и он примирился с навязчивым ощущением того, что едет, чтобы не вернуться.

*  *  *

Провожать себя в аэропорт он не разрешил.

Простились на крыльце.

Он поцеловал дочерей, жену, внучек. Пожал руку зятьям, вглядываясь в их лица – ясное, чуть рассеянное Иннокентия и серьезное, напряженное Ивана, и уже с некоторой отстраненностью думал: кто же из них станет во главе его дела? Конечно, временно станет, до совершеннолетия Витюши. В завещании, которое хранилось у нотариуса, он все оставил внуку. Только он будет владеть тем, что создал его дед.

Виктор Борисович присел перед внуком на корточки. Мальчик обнял его.

- Деда, приезжай скорей.

- Конечно, родной, я очень скоро приеду.

Он крепко поцеловал мальчика.

Пошел к машине, обернувшись на прощанье, словно запечатлевая в памяти семейное фото.

Дочери настояли на том, чтобы отец взял с собой на отдых охранника Алексея. После долгих уговоров Виктор Борисович сделал вид, что согласился. У него не было сил спорить.

Этот новый охранник - Леша, так представился он в день их первой встречи, протянув огромную ладонь, и по-детски улыбнувшись широкой щербатой улыбкой, - казался полной противоположностью Кости. Светлые волосы ежиком, голубые глаза, крепкая толстая шея, в которую неизменно упирался взглядом Виктор Борисович, когда иногда пересаживался на заднее сиденье машины после особенно трудного дня. «Хороший парень…», - сказал Виктор Борисович Ивану, который и посоветовал взять Алексея на работу, но сам все время тосковал по веселому взгляду черных глаз, по улыбке, встречающей его в прежние, такие спокойные, дни.

По дороге в аэропорт Виктор Борисович молча смотрел в окно. Алексей начал было рассказывать что-то о своей службе в армии, но Виктор Борисович молчал, и парень тоже вскоре умолк.

За окном машины мелькал знакомый пейзаж – рыжие квадраты полей, темный лес, синеющий остроконечными верхушками сосен. Сколько раз прежде любовался Арсеньев этой картиной, сколько раз наполняла она его любовью к этой земле, на которой он родился, которую изучил вдоль и поперек, которая дала ему все, что он имел. Где-то там за темной грядой леса еще стоит его родная деревенька, покосившаяся избушка, в которой он жил с матерью и сестрами… И всякий раз, когда он уезжал, он с радостью думал о том, что скоро возвратится к этим полям и к этим соснам. Но сейчас ему снова показалось, что на этот раз он не вернется, и он жадно глядел на тихий свет закатного солнца, на медленно плывущие по розовеющему небу облака, на темную полосу леса… словно в последний раз…

В аэропорту Алексей стал вынимать из машины багаж. Виктор Борисович взял чемодан из его рук.

- Ты можешь ехать домой!

- Что? – на круглом простоватом лицо появилась растерянность.

- Езжай домой!

- Но…

- Я полечу один!

Алексей свел короткие белесые брови к переносице.

- Я не понимаю…

- Тебе и не нужно ничего понимать, - устало сказал Виктор Борисович. – Вот возьми деньги, поезжай домой и не показывайся несколько дней, пусть все думают, что ты поехал со мной.

- Но, Виктор Борисович!..

- Делай как тебе говорят… Иди.

Арсеньев вошел в здание аэропорта. Вдруг почувствовал, что силы оставляют его, присел на краешек пластикового кресла среди сидящих в таких же неудобных красных креслицах пассажиров, которые ожидали своего рейса, - некоторые с озабоченными усталыми лицами, другие, напротив, не скрывая радостного оживления.

Он всмотрелся в эти лица, задумался о жизни этих чужих, незнакомых ему людей. Сейчас он отдал бы все свое благополучие, свою жизнь за жизнь любого из них. Он хотел просто жить, просто жить…

Вернуться, подумал он, вернуться, не отвечать на письма, игнорировать угрозы. Просто жить, помогать дочерям, воспитывать внуков. Просто жить, просто жить… Не нужно ничего, не нужно денег… ничего, кроме покоя, кроме простой жизни. Просто жить, просто жить…

Вот как этот седой сгорбленный старик. Рядом сын, - заботливый, суетливый, сразу видно любящий, - что-то спрашивает, принес чай в пластиковом стаканчике. Рядом со стариком сидит мальчик. Прислонился к деду стриженой головой, внук, наверное. Мальчик чем-то напомнил ему Витю, такой же крепенький, светловолосый.

А что если вернуться? – вдруг подумал Арсеньев и даже привстал. Вернуться, плюнуть на все. Пусть все идет прахом.

Но он представил себе развороты газет, кричащие заголовки, допросы, глаза жены, дочерей, Витюши.

Он снова сел. Нужно лететь. Может быть, удастся все уладить и все будет по-прежнему. Но он уже не верил в это. Что-то надломилось в нем, неотвратимо, навсегда. Прежде решительный, порой жесткий, часто бескомпромиссный, теперь он был опустошен этим неожиданным возвращением прошлого, того, что, казалось, было надежно зарыто в сырой, усеянной сосновыми иглами, земле.

Объявили его рейс.

Нужно идти.

Он встал.

Еще раз взглянул на светловолосого мальчугана, прижавшегося к деду, и медленно на подгибающихся ногах, согнувшись под тяжестью чемодана, пошел к стойке регистрации.

Глава восьмая

Позже, когда Максим вспоминал это время, оно казалось ему озаренным мгновенными, ослепляющими своей внезапностью вспышками, чередой быстро меняющихся событий, разом изменивших его размеренную жизнь и заменивших собой эту жизнь. Потом, издалека, это время казалось ему несущимся вихрем событий, словно прокручиваемых на видеопленке в ускоряющемся темпе. Время словно сжалось до коротких ярких мгновений.

Но на самом деле жизнь продолжала свое неторопливое привычное течение. Холодное дыхание перемен еще только предчувствовалось, как первое холодное осеннее утро после теплых благодатных летних дней наводит чуть тоскливое ощущение приближающейся зимы на человека, который вышел из дома и вместо солнечного тепла встретил хмурое небо и холодный неприветливый день.

Жизнь в то странное для него время неспешно шла незыблемой, привычной колеей, отмечая свой ход неизменными вехами ежегодных ритуалов, которыми люди обставляют собственное существование, пытаясь их зыбким постоянством придать ему некий, ведомый только им, смысл. Одним из таких ритуалов в жизни большого города и его обитателей являлся Губернаторский бал, ежегодно проходивший в старинном здании бывшего Губернаторского дома. Огромные белые колонны, подпирающие своды, украшенные редкостной красоты лепниной, сохранили свою двухвековую величественность, и когда в наступающих осенних сумерках к дому начинали съезжаться автомобили, выпуская из своих ярко освещенных салонов солидных мужчин и их спутниц в изысканных нарядах, казалось, ничего не изменилось с тех пор, когда двести лет назад к парадному входу Губернаторского дома съезжались кареты, и господа во фраках вели под руку роскошно одетых дам, щеголяющих своими нарядами, выписанными из Парижа и Лондона. Ничего не изменилось. К балу у губернатора готовились задолго до его начала. Покупались какие-то немыслимые платья, драгоценности, наличием и видом которых женщины намеревались уничтожить соперниц, мужчины гордились друг перед другом машинами и любовницами.

Максим ненавидел эту ярмарку тщеславия. Ненавидел эти пустые разговоры, раздутое самомнение, высокомерие. Но положение преуспевающего адвоката обязывало его быть на этом параде бахвальства. На бал съезжалась вся городская элита, завязывались знакомства, налаживались новые связи, упрочивались старые. Приглашение на бал являлось пропуском в мир успеха, богатства, тот, кто не получал этого приглашения, автоматически исключался из «высшего общества» и был обречен на то, что от него отвернутся и недавние друзья, и деловые партнеры.

Градов вынуждено исполнял этот постылый ритуал, хотя мысли его были заняты совсем другим. Ему беспокоило понимание того, что существует опасность, о которой он не знает, не может знать, потому что недостаточно внимателен и упускает что-то важное. Он все чаще возвращался мыслями к происшествию в ресторане, и все прочнее утверждался во мнении, что в тот вечер, когда на стол, за которым он ужинал, упала люстра, имело место реальное покушение на его жизнь, которую спасла, по сути, только случайность – телефонный звонок от неустановленного лица.

Он пытался разобраться в происходящем. Постоянно связывался с Рудницким, тот держал его в курсе расследования, которое пока никаких результатов не приносило.

Он несколько раз подъезжал к дому Полины, наблюдал за ней издали, в их последнюю встречу ему почему-то показалось, что все не так просто, что есть что-то настораживающее в ее словах, в ее взгляде…

Он присматривался к Светлане - что-то странное происходило и с ней в последнее время. Он чувствовал это.

Он старался не подаваться этим невнятным неясным ощущениям, - мнительность была ему не свойственна, - и все же что-то тревожило его.

Он старался держать ситуацию под контролем. И только встреч с Лерой он избегал, хотя она несколько раз звонила, просила его приехать. Он боялся тех чувств, которые она у него вызывала.

Мысли его были заняты другим, но избежать подготовки к Губернаторскому балу и самого бала не представлялось возможным. Светлане была выдана энная сумма на приобретение наряда, а также было подарено жемчужное колье и серьги. Это колье и серьги Светлана долго выбирала в ювелирном салоне, и Макс с неприязнью наблюдал, каким оживленным стало ее всегда холодное высокомерно-красивое лицо, как долго она, близоруко прищуривая глаза, перебирала украшения, приценивалась, неприятно называя молоденькую продавщицу милочкой.

Когда они поднимались по лестнице, ведущей в огромный зал, где проходила главная часть торжества, и Светлана, опираясь на его руку, надменно улыбаясь, кивком головы отвечала на приветствия мужчин, провожающих ее заинтересованным взглядом, Макс подумал, что его жена, несомненно, одна из самых красивых здесь женщин, но это оставило его равнодушным, и, прикоснувшись к ее руке, он со злым удовлетворением убедился, что ее пальцы холодны как лед. «Снежная королева!» - с усмешкой вспомнил он слова Владимира и тут же увидел его самого, спешащего к ним навстречу. «Легок на помине!» - чертыхнулся зло, мечтая исчезнуть. Володька, разодетый как павлин, в яркой рубашке, обтягивающем костюме с искрой, шел, раскинув руки, тряся головой, как петрушка: «Ба, какие люди, и без охраны!» Макс терпеть не мог эту его манеру говорить, пересыпая речь банальными надоевшими остротами. Владимир, выпятив пятую точку, поцеловал руку Светлане: «Светочка, ты все так же цветешь и пахнешь!», жеманно прижимая руку к сердцу, поклонился Максу. «Вот, клоун!» - злился Макс. Он чувствовал, что Володька просто дразнит его.

- Здравствуй, Володя, - Светлана снисходительно улыбнулась. – А ты - почему один?

- Да вот красавица моя что-то запаздывает, - Володька вертит головой, рискуя вывихнуть шею. - Выглядываю все, а ее нет и нет. Хотел с вами познакомить.

- Да у тебя этих красавиц, – скептически замечает Светлана, - в каждом порту по дюжине. Если с каждой знакомить…

- Нет, нет, - перебивает ее Владимир, комично приподнимая брови, - сейчас все по-другому! Такой женщины у меня еще не было. Наверное, скоро на свадьбу вас приглашу!

- Давно пора! – бросает Макс. - Давайте уйдем с прохода: мне все ноги оттоптали.

Они идут в глубь зала, и это занимает время, приходится здороваться налево и направо, кому-то пожимая руку, с кем-то просто обмениваясь кивками. Владимир не отстает, и это раздражает Макса. А впрочем, он и не ждет от этого вечера ничего хорошего. Внезапно он думает, как было бы хорошо поехать к Лере и просто посидеть с ней в ее маленькой квартирке, тихо разговаривать, смотреть, как она улыбается, слушать ее милый голос.

В зале шумно. Музыка, разговоры, официанты снуют с подносами. Максим не пьет, только слегка пригубил шампанского, Светлана и Владимир о чем-то переговариваются. Макс заметил, как порозовело обычно бледное лицо Светланы. Она много пьет, и это ему не нравится. Как правило, она более сдержанна. Что это с ней? Он подходит, осторожно вынимает из ее руки фужер.

- Тебе не кажется, что ты увлеклась?

- Вот, вот, и я о том же! – поддерживает его Владимир, хотя Максим уверен, что просто назло ему старый приятель намеревался напоить Светлану. – Смотри, Светочка, много не пей, растаешь! – Володька смеется.

- А, пошли вы! – говорит Светлана и, оттолкнув мужа, уходит.

- Во, - снова смеется Володька, - алкоголь начинает действовать!

Максим тоже хочет уйти, но Володька удерживает его.

- Слушай, Макс, я хотел сказать тебе… - Володька мнется, и это настораживает Максима. - Виктор Борисович приехал.

- Ну и что? - с трудом выдавливает Максим, внутри у него все холодеет. – Приехал и приехал. Не ко мне, думаю.

- Нет, подожди, – Владимир удерживает Максима. – Он по тому делу приехал. Поговорить хочет. Со всеми нами.

- О чем говорить? Все уже тысячу раз переговорено.

- Велел прийти к нему в номер завтра в девять утра. Он в Центральной остановился. Ты уж сам, пожалуйста, сообщи Кольке эту приятную новость. Он тоже должен прийти.

Максим чувствует, как наваливается тоска. Вокруг знакомые лица, музыка, смех, а ему вдруг так беспокойно, так тяжело на сердце…

- Макс, ты слышишь меня? – Володька теребит его за рукав. – Завтра, в девять.

- Слышу, – вздыхает Максим, - только не пойму, зачем это нужно?

Он встречается глазами со Светланой. Она говорит со знакомым журналистом, у нее снова в руках бокал с вином. Что с ней? Это так не похоже на нее.

Владимир вдруг вскидывает руки:

- А вот и моя красавица! – Максим слышит гордость в его голосе.

К ним идет девушка, и потому как расступаются гости, и как потом все оборачиваются, смотрят вслед, Макс понимает, что в этот раз Володька превзошел самого себя. Высокая, рослая, она идет уверенным, твердым шагом. Рыжие волосы, ярко-красное платье, маленькое рубиновое сердечко на стройной шее. Смеется, протягивает руки Владимиру. Тот сияет от гордости и счастья.

- Ну что ты так опаздываешь, детка? Я уже весь извелся от беспокойства.

Она снова смеется, показывая удивительно белые зубы:

- Извини, у меня машина сломалась. Я взяла такси, но мы никак не могли проехать. Там такая пробка в центре - не проедешь. Столько милиции нагнали! Оцепили весь район, никого не пускают! Мы час простояли. У меня еще как назло телефон разрядился в самый неподходящий момент. Извини, прошу тебя…

- Ничего, радость моя, - Володька тает, как масло на сковородке, - наконец-то ты рядом. Макс, позволь представить тебе мою любовь!

- Алена! – девушка энергично пожимает Максиму руку. Ладонь у нее крепкая, сильная.

- Максим, - улыбается Градов, краем глаза улавливая, как пристально смотрит в их сторону Светлана. – А все же, что там случилось в центре?

Алена встряхивает рыжей гривой и слегка поводит плечами. Максу кажется, что она незаметно пытается освободиться от объятий Владимира.

- Говорят, в гостинице какого-то богатого нефтяника убили. Застрелили прямо в номере.

Володька бледнеет как полотно, даже губы становятся белыми. Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза. И словно тень прошлого мелькает между ними тень того рокового мгновенья, которое навсегда изменило их жизнь, изменило их самих, объединило их и в то же время разверзлось между ними пропастью. Каждый из них лихорадочно, теряя самообладание, соображает: связано ли то, что произошло в гостиничном номере, с тем, что случилось много лет назад? Станет ли известно при расследовании, - а оно несомненно будет, - что убитый планировал с ними встретиться? И, самое главное, пронеслось в головах обоих и обожгло ледяным страхом, может ли вдруг открыться правда о том, что должно было послужить поводом для встречи? Что связывало их четверых?

Остаток вечера они провели порознь. Каждый со своей женщиной. Макс издали видел фигуру Владимира, вдруг как-то разом сгорбившуюся, механически передвигающуюся по залу, словно кто-то сверху дергал его за веревочки – вот он повернул голову, вот вскинул руку для рукопожатия, вот остановился.

Светлана тоже как-то притихла, не отходила от мужа ни на шаг. Послушно отдала ему рюмку с коньяком. А еще через некоторое время сказала: «Я хочу домой, отвези меня…»

*  *  *

За город не поехали. Поехали в городскую квартиру. Светлана сразу же заперлась в ванной, а Макс, походив немного по квартире, крикнул ей: «Я немного пройдусь!» - и вышел, не дожидаясь ответа.

Как-то незаметно небо заволокло тучами, и пошел дождь. Капли барабанили по лобовому стеклу, стучали дворники. Максим включил музыку. Старая песенка том, как мальчик девочку любил, мальчик дружбой дорожил, внезапно с отчетливой ясностью напомнила ему то далекое лето. Он тряхнул головой, стараясь прогнать воспоминания, открыл окно, капли ударяли его по лицу, струйками стекая за воротник рубашки, и он не замечал, как они смешиваются с его собственными горькими и непрошенными слезами…

Конец мая. Солнце. Очень много солнца и оно всюду: в кронах старых кленов, что растут у самых окон школы, на стенах - солнечными яркими бликами, милыми пятнышками веснушек на загорелых лицах девчонок. Скоро экзамены, а пока - несколько свободных дней, и они наслаждаются этим непередаваемым ощущением свободы, этой еще по-детски беспричинной радостью, которая охватывает внезапно оттого, что впереди – новое, неизведанное.

Они на заднем дворе школы - сидят на сваленных бревнах. Сидят парочками, обнявшись, - Макс с Полиной и Колька с Ниночкой. Длинноногий Володька, вытянув шею как аист, вышагивает перед ними, басит:

- И что, вы точно решили?

- Да что ты заладил?! - хохочет Нина. – Точно решили: едем! Я с Колькой и Макс. Жалко вот - Полина не может.

- Да, - грустно говорит Полина, - не могу. У меня мама что-то разболелась. Как же я одну ее оставлю?

- А, представь, как было бы хорошо! – мечтательно шепчет на ухо Полине Максим и щекочет ей шею, отчего она поеживается и улыбается. – Жили бы вместе в палатке…

- Не уезжай, – шепчет она в ответ, – пожалуйста, я ведь не смогу без тебя, прошу…

- Вот, придурки, – говорит Володька, с завистью глядя на их ласки, – вас там комары сожрут! А как же институт, Макс? Разве тебя отец отпустит?

- Отпустит, - отвечает Максим. - А в институт я и потом успею поступить.

- Точно, - поддерживает друга Колька, – в институт можно и потом поступить, а пока денег накопить и славы!

Ребята хохочут.

- Славы… - передразнивает Володька. - Славы с грязью пополам! Не понимаю, Макс! Ладно, Колька со своей Джульеттой, – Нина обиженно фыркает, - а ты-то чего? Не понимаю, зачем тебе эта геологическая экспедиция? Это ведь так далеко – Сибирь! Там ведь холодно! Б-р-р-р!

- Где тебе понять? – говорит Колька. - Макс у нас сознательный! А ты, Лемехов, приспособленец!

- Ну, ты, Ромео сопливый! - Володька подскакивает к Кольке, и они как два молодых петушка стоят, нахохлившись, готовые тут же вступить в драку.

Девчонки оттаскивают их друг друга.

- А что, - продолжает Колька, - слабо тебе с нами?!

- А зачем ему? – пожимает плечами Нина. – Его папа в институт торговый протащит, зачем ему с нами грязь месить? Он здесь будет в море купаться.

- А вот и не слабо! - вдруг говорит Володька. - Я тоже поеду!

- Зачем тебе это? – говорит Макс, он недолюбливает Володьку, и ему не нравится эта идея. - У тебя здесь все налажено. Тебя родичи не отпустят.

- Поеду! – решительно повторяет Володька. - Вот теперь назло вам поеду!

Глава девятая

Оцепление у гостиницы еще не сняли. Максим долго стоял под окнами, курил, смотрел вверх, стараясь угадать - за каким из этих освещенных квадратов Виктор Борисович нашел свою смерть.

- А, ты тоже здесь! - услышал он вдруг за спиной и от неожиданности вздрогнул.

- Ты что крадешься как черт?! – Максим раздраженно бросил сигарету и тут же закурил новую.

Володька засмеялся:

- А ты что такой пугливый? Совесть нечиста?

Макс посмотрел зло и хмуро:

- Ты заходил в гостиницу?

- Нет. Зачем? Лишние проблемы.

- Они ведь все равно узнают, к кому он приезжал.

- А может и не узнают. Он тоже особо это не афишировал. Не в его было интересах. Я вот все думаю: кто это его? И за что? Жизнь у Борисыча последнее время круто вверх пошла, разбогател на полезных ископаемых, которые мы ведь тогда тоже с тобой выковыривали, пока в дерьмо не вляпались, - Володька усмехнулся. - Не сбежали бы тогда, глядишь тоже миллионщиками стали. Хотя за эти миллионы его, наверное, и подстрелили бедолагу.

- Ну ладно, хватит болтать. Пока будем молчать, а дальше видно будет, – прервал его Максим. - Я поехал.

- Слушай, Макс, - Володька удерживает его за рукав, - я без машины. Алене свою отдал, у нее машина в ремонте. Подвези меня домой. Тебе все равно по пути.

Очень не хотелось, но никак не находилось предлога, чтобы отказать.

По дороге молчали. Курили.

И вдруг Володька спросил без всяких предисловий:

- Ты когда-нибудь вспоминаешь то, что случилось тогда?

Макс остановился на светофоре, молча наблюдал, как переключается светофор – красный, желтый, зеленый. Осторожно тронулся, зашелестели шины по мокрому асфальту:

- Не хочу вспоминать.

У подъезда Володька вдруг остановился, кинулся наперерез отъезжающей машине, Градов едва успел затормозить.

- Ты что с ума сошел?

- Подожди, Макс. Я что хочу сказать… Он был у меня сегодня.

Пришлось выходить.

- Кто? О чем ты?

Спички отсырели, и он никак не мог закурить.

- Есть зажигалка? – усталость вдруг навалилась, согнула плечи.

- Есть, - Володька поднес зажигалку к его лицу, и Максим заметил, как дрожат у приятеля руки.

- Виктор Борисович приходил. Я уже собирался на этот бал, черт бы его, Алене звонил – договаривался о встрече. Он сказал: «Хорошо, если торопишься, поговорим потом, приходите все трое завтра утром». И папку мне оставил.

- Какую папку?

- Обычную папку. Для бумаг. В красном кожаном переплете. Говорит: «Оставлю у тебя. Боюсь в номере держать, завтра принесешь».

- Ты смотрел - что в ней?

- Нет, не успел. Опаздывал уже. А что потом произошло, ты и сам знаешь. Давай поднимемся ко мне, вместе посмотрим.

- Хорошо, давай поднимемся.

Уже никогда не будет так, как прежде.

Лифт скрипел и покачивался. Стояли рядом. Друг на друга не смотрели. Володька долго не мог открыть дверь в квартиру, чертыхался. В прихожей было темно, включенный свет ослепил на мгновенье.

- Подожди, Макс, - Владимир вдруг повернулся к Максиму и начал теснить его к выходу, – извини, я дурак, я ведь эту папку в своей машине оставил. Я с собой ее брал, хотел сразу посмотреть. Как же я забыл? Правду говорю, чего так смотришь? Ладно, ладно, давай иди, до завтра, я завтра сам тебе позвоню!

Дверь перед лицом Максима захлопнулась.

Лифт не отзывался, словно навечно провалившись в пустоту шахты, пришлось спускаться пешком.

Ему очень хотелось лечь и проспать много-много часов без снов и мыслей. Он торопился к машине, но уже по дороге домой решил, что не поедет на городскую квартиру, и свернул на шоссе, ведущее к загородному поселку. Ему хотелось побыть одному в тишине и покое.

Как только дверь за Максимом закрылась, Владимир скинул пальто и ботинки и почему-то на цыпочках прошел в спальню.

- Ты что с ума сошла? – спросил шепотом, словно кто-то еще мог услышать. - А если бы он тебя здесь увидел?

*  *  *

Максим не сразу вошел в дом. Походил по двору. Луна тускло отражалась в лужах, капало с крыши. Где-то вдали лаяла собака.

В доме было тихо, только половицы скрипели под ногами. Он прошелся по комнатам, не включая света, - с улицы в окна падал свет от дворового фонаря. Постоял перед холодным, зияюще черным камином. Почему-то захотелось затопить его, сходил за дровами, долго возился, дрова чуть отсырели, не хотели гореть. Наконец огонь занялся, затрещал весело, заискрился, загудел тихую песню.

Он долго сидел на полу, скрестив ноги, не отводил взгляда от занимающегося пламени, чувствуя, как теплом опаляет лицо.

Вспоминаешь ли ты когда-нибудь?

Сырые дрова не хотели загораться, суетившийся вокруг костра Колька ругался, Нина хохотала над ним.

- Хватит смеяться, – Колька бросает в девушку шишкой, - помогла бы лучше.

Нина чистит картошку, и не придумывает ничего лучше, как бросить картофелиной в Кольку. Картофелина попадает Кольке в лоб, он хватается за голову и, потешно рыча, двигается на Нину.

Она хохочет во все горло:

- Ой, не могу! Прямо мишка косолапый по лесу идет, шишка отскочила прямо мишке в лоб!

Колька дико рычит и набрасывается на Нину:

- Я сейчас тебя съем!

Нина взвизгивает, они смеются и целуются.

Из палатки выходит лохматый заспанный Володька, садится прямо на землю, обувает сапоги:

- Как же вы мне надоели, голубки! С самого утра покоя от вас нет! Когда завтрак будет готов, Джульетта? Да вы, черти, еще огонь не развели?!

Колька снова кидается к дровам, пытается их разжечь, Нина старательно начинает чистить картошку.

Когда Максим возвращается с небольшого лесного ручья, протекавшего неподалеку от их лагеря, с полотенцем на плече, свежий, бодрый, в прекрасном настроении, он застает мирную картину: уютно потрескивает костер, в котелке бурлит картошка, Колька с Ниной, обнявшись, о чем-то шепчутся, Володька зашивает порванный носок.

- Ну, прямо семейная идиллия! – смеется Максим.

Ему нравится в тайге. Здесь среди огромных сосен он чувствует себя свободным и счастливым. Геологи, у которых дома остались дети, снисходительно относятся к ребятам, опекают их, ограждают от тяжелой работы. Колька с Ниной и Володя большей частью остаются на хозяйстве. Володька хочет домой, уговаривает ребят вернуться, но Кольке с Ниной здесь хорошо - они могут целоваться целыми днями напролет. Максим все время занят, он работает наравне со взрослыми, ему некогда выслушивать жалобы.

Вот и сейчас за завтраком Володька вслух мечтает об абрикосах и черешне, о теплом море, но Макс слушает его вполуха. Виктор Борисович, руководитель экспедиции, крепкий пятидесятилетний мужчина, несмотря на то, что час назад вернулся с геологоразведки - за десять километров ходили, разведывали новое месторождение, снова куда-то собирается, снаряжает рюкзак.

- Куда вы, Виктор Борисович? – вскакивает Максим.

- На охоту, как видишь, - Виктор Борисович заряжает охотничье ружье.

- Зря ты это затеял, Виктор! – недовольно говорит Степахин, пожилой геолог. - Тот медведь, что мы встретили, ушел давно, да и знаешь ведь, что в этих местах запрещено на медведя охотиться!

- На медведя?! – у Максима перехватывает дыхание. – Виктор Борисович, возьмите меня с собой!

- И меня! – вторит Колька.

- И меня! – эхом Володька.

- А что?! - Виктор Борисович с вызовом глядит на Степахина. – А вот и возьму! Собирайтесь!

- Борисыч! Детей-то зачем за собой тащишь?

Но дети уже бегут в палатку - собираться на охоту.

В лагере имелось всего три ружья. Одно взял Виктор Борисович, другое досталось Володьке, а третье – Максиму. Обиженному Кольке поручили взять лопату, он надулся, и уже отказывался идти, тем более что на шее повисла Нина, уговаривая остаться, но Макс пообещал дать пострелять из своего ружья, и Колька, поцеловав на прощанье Ниночку, взял лопату и отправился на первую в своей жизни охоту.

«Тайга, – писал Максим в письмах домой, – это тот же лес, но только во много раз больше и гуще. Деревья здесь такие огромные, что закрывают своими ветвями небо. Поэтому в тайге всегда сумрак, и когда идешь по ней, кажешься себе таким маленьким и слабым!»

Уже третий час они пробирались по тайге в сторону реки. Виктор Борисович рассказал, что возвращаясь в лагерь, они встретили в лесу огромного медведя.

- Далеко он не мог уйти, где-то здесь бродит! – Виктор Борисович полон охотничьего азарта, и этот азарт передается мальчишкам.

- Но ведь медведь может убить человека! – говорит Володька, ему страшно, он уже жалеет, что пошел, впрочем, он видит, что и Максу и Кольке тоже немного страшно, и это успокаивает его.

- Да, иногда медведь нападает на человека, – говорит Виктор Борисович. – Это очень опасный хищник. Умный и хитрый.

Колька дурашливо поет стишок, которым утром дразнила его Нина: «Мишка косолапый по лесу идет, шишки собирает, песенку поет!»

- Тихо! – говорит Виктор Борисович. – Слушайте!

Все разом останавливаются. Прислушиваются.

- Слышите? – Виктор Борисович пристально смотрит в сторону зарослей.

Теперь и мальчишки слышат тихое утробное рычание, от которого пробирает озноб. Все немного отступают, замерев в тревожном ожидании. Макс чувствует, как страх сковывает руки и ноги.

Вдруг из-за кустов раздается треск, рычание, и огромный двухметровый медведь, встав на задние лапы, идет прямо на них. Володька кричит, все вскидывают ружья, но раздается только один выстрел. Стреляет Виктор Борисович. Медведь делает еще несколько шагов вперед, Виктор Борисович стреляет еще раз, затем раздается еще один выстрел, и медведь опускается на четыре лапы и, неуклюже поворачиваясь, ломая кусты, исчезает в чаще.

Мальчишек охватывает какое-то бешеное возбуждение, они начинают стрелять и вслед за Виктором Борисовичем, с криком, бросаются за медведем.

- Смотрите, смотрите! – кричит Володька. - Кровь, кровь! – он показывает на бурые пятна на примятой траве.

- Он ранен! – кричит Виктор Борисович. - Я все-таки попал! Быстрее за мной!

Они бегут, переглядываясь, дышат возбужденно. Максим чувствует, как животная радость пополам со страхом охватывает его.

И тут прямо перед ними, словно из-под земли, возникает высокая крупная фигура бородатого человека в плаще, высоких сапогах, с ружьем наперевес. Этот человек и сам похож на медведя.

- Остановитесь! - говорит он. - Остановитесь! Перестаньте стрелять!

Его появление так неожиданно, что мальчишки останавливаются как вкопанные.

- Опустите ружья, - говорит незнакомец, - бросьте их на землю.

- Кто вы такой, и почему вы здесь командуете? - спрашивает Виктор Борисович. На него страшно смотреть - он тяжело дышит, расцарапал щеку до крови, очень зол, раздосадован этим неожиданным препятствием.

- Я – лесничий, и я запрещаю вам стрелять! – этот человек такой большой, мощный, и голос у него сильный, низкий, властный.

- Вы не имеете права мне что-либо запрещать!

Мальчишки молча наблюдают за этим словесным противостоянием двух мужчин.

- Вы нарушаете закон, охота на медведя здесь запрещена, думаю, вы знаете об этом! – Макс слышит твердую уверенность в голосе бородача.

- Слушайте, милейший, – неожиданно сдается Виктор Борисович, – может быть, мы договоримся?

Почему-то сейчас он очень не нравится Максиму. Он всегда считал своего наставника мужественным правильным человеком. Но сейчас даже голос у геолога изменился. И весь он стал другим - как-то ниже ростом, мельче.

– Давайте спокойно поговорим. Мы - геологи, работаем здесь недалеко, допустим, мы не знали о запрете. Но ведь из каждого правила есть исключения. Хотелось вот ребятишкам охоту показать! – как-то даже заискивающе улыбается Виктор Борисович. Улыбка получается натянутая, кривая.

- Мне не о чем с вами договариваться, – незнакомец непреклонен. - Бросьте ружья!

За спиной у лесника раздалось рычание.

Все замерли.

- Послушай, друг, он все равно уже ранен, дай нам его добить! – Виктор Борисович поднимает ружье и направляет его в сторону зарослей.

- Брось ружье! – лесник направляет свое ружье в сторону Виктора Борисовича.

И тут неожиданно Володька, молча стоявший за спиной Максима, крикнул срывающимся голосом:

– Ну, ты! Сам брось ружье!

Все, что произошло потом, отзывается в памяти Максима короткой вспышкой, мгновением, которое запечатлелось на всю жизнь. Память, неустанно борющаяся с этим воспоминанием, несмотря на годы, хранит его ничуть не потускневшим, ярким и сильным, словно все произошло сейчас, только обернись.

Максим обернулся. Увидел вскинутое ружье, Володькино злое лицо, горящие щеки, сумасшедшие глаза. Они все тогда были не в себе, городские мальчики, заигравшиеся в охотников. Это утробное рычание, кровавый след на траве, преследование, и этот лесник – как преграда на пути, как препятствие. Максиму показалось, что Володька сейчас непременно выстрелит, он услышал, как щелкнул затвор.

Каким-то неосознанным движением Максим протянул руку. Схватился за ствол Володькиного ружья, пытаясь опустить его вниз, чтобы оно перестало угрожать, перестало смотреть своим пугающе черным дулом. Володька с силой оттолкнул его, - так, что он упал, - и вдруг ружье выстрелило.

Стало тихо.

Высокий человек молча повалился на траву.

Рычание снова раздалось совсем близко. Несколько секунд они слышали удаляющееся ворчание и треск ломающихся под мощными лапами сучьев.

И снова стало тихо.

Деревья стояли плотной стеной, и за их ветвями совсем не было видно неба.

Первым пришел в себя Виктор Борисович. Он подошел к леснику, склонился над ним. Следом подошел Колька, затем Максим. Володька в оцепенении стоял на месте, ружье упало к его ногам.

- Мертв!.. – сиплым голосом сказал Виктор Борисович.

Володька сел на землю, обхватил голову руками, завыл.

- Заткнись! – грубо сказал Виктор Борисович. – Хватит причитать, надо думать - что делать будем?

Колька вцепился в рукав Максима:

- Макс, что теперь будет, что теперь будет, Макс?!

- Нужно сообщить в милицию, – сказал Максим.

- В самом деле? И сказать, что ты убил человека? – зло спросил Виктор Борисович.

- Я? Почему – я? – растерялся Максим.

- Это не он, не он! - вдруг заплакал Колька, не отпуская руку Макса. – Это Володька выстрелил!

- Нет! Нет! - закричал Володька. - Я бы не выстрелил, если бы Макс не полез, не выстрелил бы! Я просто попугать хотел!

- Хватить орать! - зло прикрикнул на них Виктор Борисович. - Связался с придурками малолетними на свою голову, теперь отвечай за вас! Господи, - его лицо было серым, - господи, что же делать?

Взгляд его упал на лопату, которую держал в руках Колька.

- Дай сюда!

Он стал копать землю.

- Ищете крепкие сучья! – крикнул на глядящих на него в оцепенении ребят. – Копайте!

До Макса медленно доходила страшная суть происходящего. На ватных ногах он подошел к Виктору Борисовичу и, упав на колени, стал копать землю толстой веткой, которую он отломил от молодой березки, росшей недалеко от места, где лежало тело, на которое они старались теперь не смотреть. Вскоре к ним присоединились Колька и Володька.

Вчетвером они выкопали яму. Могилу, - подумал про себя Максим. Неглубокую… - земля была твердой, они и так слишком долго провозились. Ведь нужно было засветло вернуться в лагерь.

- Хватит, - сказал Виктор Борисович, - достаточно и такой глубины. Он уместится… Уже темнеет, надо возвращаться.

Все происходящее казалось страшным сном. И этот сон позже много раз преследовал каждого из них: прелые листья, сосновые иглы, тяжелое тело, которое они опустили в эту яму, черная земля, сыплющаяся на лицо мертвого человека. Володька потерял сознание, и сам чуть не свалился в яму, его оттащили, поливали водой из фляжек.

В лагерь шли в оцепенелом молчании. Виктор Борисович приказал молчать обо всем, что произошло. Иначе всем конец, в его голосе слышалась угроза. Хотелось плакать, кричать, зажать уши, или наброситься с кулаками, избить, чтобы замолчал, не повторял монотонно: «Молчите, слышите, молчите, иначе всем конец!»

Молча, не глядя друг на друга, разошлись по палаткам. Макс долго не мог уснуть, казалось, в глаза насыпали сосновых иголок. Забылся тяжелым сном.

Ему снилось, что вокруг бродит медведь, рычит, рвет палатку своими страшными когтями, хочет убить его.

А утром из лагеря пропала Нина.

Глава десятая

Утром его разбудил телефонный звонок.

Максим накануне уснул прямо на полу, на ковре, у потухшего камина, в изголовье стояла бутылка коньяка, наполовину пустая. И хотя лежать было очень жестко и неудобно, болело тело, ломило виски, вставать не хотелось. Макс зажимал уши, надеясь, что трезвон прекратится, но звонивший был неумолим. Прихрамывая, – затекли ноги, - и ругаясь: «Кому это приспичило, черт возьми, в такую рань?», он подошел к телефону.

Звонил Рудницкий.

- Надо встретиться, Максим Олегович, есть новости.

- Хорошо Степан Ильич, конечно… – с трудом проговорил Макс, язык еле ворочался, во рту пересохло. - Но если можно, сделайте одолжение… Может быть, вы не откажетесь приехать ко мне? Я на даче, это совсем недалеко от города. Здесь замечательная природа! Шашлыком вас угощу. Приезжайте, Степан Ильич!

- Ну, если шашлычок обещаете, - хмыкнул Рудницкий, - то почему бы и не приехать?!

Осень в самом разгаре. Облетают листья, желтеет трава, но южное солнце еще греет, дарит щедро свое благодатное тепло.

Степан Ильич блаженствует, развалившись в плетеном кресле, которое Максим вынес для него на холмик. Отсюда открывается прекрасный вид на золотую березовую рощицу и маленькую чистую речушку, неспешно бегущую вдоль желтеющих пологих берегов. Вытянув усталые ноги, Степан Ильич жмурится, поставляя лицо нежарким солнечным лучам.

- Ох, и уважил старика, Максим Олегович! – приговаривает он. – Ох, и уважил! Какой воздух! Десять лет сразу скинул!

- А вот мы сейчас с вами мясца поедим, - Макс колдует у мангала, - и по рюмочке хлопнем, и совсем молодым станете! - Настроение у него заметно улучшилось от присутствия этого пожилого человека, которого он очень ценил и уважал. Он ни о чем не спрашивал Рудницкого, ждал, что тот начнет разговор первым.

- А что? И хлопнем! – радостно потирает руки Степан Ильич. - И хлопнем!

И вот шашлык готов: истекающие жиром куски мяса разложены по тарелкам и посыпаны хрустящими кольцами лука, щедро приправленного уксусом, холодная водка разлита по рюмкам, – и двое мужчин, объединенные искренней симпатией друг к другу, усаживаются за небольшим раскладным столиком и неспешно ведут беседу, наслаждаясь вкусной едой и прекрасным видом. Говорят обо всем и ни о чем. Просто о погоде, о том, что осень запаздывает, есть ли рыба в маленькой речушке, водятся ли в рощице зайцы.

- А ведь все-таки это было покушение, Максим Олегович, - неожиданно говорит Рудницкий.

- Покушение? – эхом отзывается Максим. - Вы хотите сказать, что люстра в ресторане упала неслучайно?

- Неслучайно, Максим Олегович, ох, неслучайно! – вздыхает Степан Ильич.

- Но ведь это практически невозможно! – Градов заметно нервничает. Он до последнего надеялся, что все произошедшее - случайность, недоразумение, и сообщение Рудницкого неприятно поразило его.

– Степан Ильич, как же можно запланировать падение люстры именно в тот момент, когда я - именно я, и никто другой, - ужинаю под ней? Да, не спорю, это мое постоянное место, я всегда сажусь только за этот стол, но вот так подгадать – это просто невозможно!

- Возможно, как видите. В наш век прогресса это всего лишь дело техники. Небольшое взрывное устройство, крохотное, словно пуговица, так что и взрыва не будет слышно, - и ведь, заметьте, никто и не слышал взрыва, - помещенное в основание крепления люстры к потолку, - потолки, кстати, в этом ресторане не очень высокие, - и остается взять дистанционное управление и на кнопочку нажать в нужный момент. Вот только с моментом-то и прогадал враг ваш, Максим Олегович. Повезло вам! Случай вас спас! И как это все совпало, просто поражаюсь! Как вышло, что люстра упала именно в тот момент, когда вы отошли от стола? В туалет, вы отправились, так, кажется?

Макс решил признаться. Рудницкий, наверное, уже знает, что его позвали к телефону - телефон находился на стойке у входа в ресторан, и, скорее всего администратор рассказал, что Градову звонили. Степан Ильич к своим обязанностям относится очень добросовестно, этот момент он, несомненно, зафиксировал. Поэтому изворачиваться не имело смысла. И потом Максим был уверен: на Рудницкого он может положиться, ему он может доверять, и в случае необходимости может попросить капитана о помощи.

- Меня позвали к телефону, Степан Ильич. Я встал, чтобы подойти к телефону, и именно в этот момент люстра рухнула.

- Вот оно что! – внимательно смотрит на него Рудницкий. – И кто же вам звонил?

- Я так и не успел ответить. Начался шум, неразбериха, стало не до этого.

- А позже вы не узнавали, кто вам звонил?

- Нет, я не успел.

- Не успели? – взгляд Степана Ильича становится еще более внимательным. - Кто же сказал вам, чтобы вы подошли к телефону?

Макс замешкался на мгновенье, затем медленно поднял глаза на Рудницкого.

- Иван Иванович.

- Так это Кох попросил вас подойти к телефону?

- Да.

- Фактически этот телефонный звонок спас вам жизнь.

- Да, так получается…

Рудницкий помолчал немного.

– Послушайте, Максим Олегович, а ведь Коха могли убить за то, что он знал о готовящемся на вас покушении… Может, он слышал что-нибудь? Или видел?

Максу невыносимо думать, что он оказался причиной гибели Ивана Ивановича.

Небо вдруг заволокло тучами. Солнце сделало несколько робких попыток пробиться сквозь серую пелену, но вскоре совсем исчезло. Стал накрапывать дождь.

- Вот так и в жизни, - вздыхает Степан Ильич, - только что солнышко светило, и вот уже тучи набежали!

- Жаль Коха, - говорит Максим, - получается, что он из-за меня … Ах, если бы знать раньше! Он ведь предупредить меня пытался…

- Пытался предупредить? Что же вы раньше молчали?

- Не хотел придавать этому значения, не думал, что все так серьезно…

- А ведь все более чем серьезно! Что он сказал вам?

- Сказал, что мне нужно поберечься. Потом еще раз пытался что-то сказать, но не успел.

Максим вспомнил, как испугался Иван Иванович Владимира, который прервал старика, не дал договорить.

- Послушайте, Степан Ильич, каким все-таки образом взрывное устройство заложили в люстру? Как все это кому-то удалось провернуть? Когда? Ресторан открывается в одиннадцать утра, закрывается в два часа ночи. Насколько я знаю, там сигнализация. Кто-то из персонала? Но все это технически сложно осуществить, незаметно такое проделать невозможно.

- Да, я тоже думал об этом. И знаете, что выяснилось? Некоторое время назад в ресторане проверяли электрооборудование, бригада электриков работала. Два дня, пока проходил осмотр, ресторан был закрыт, стояли лестницы, леса… Электрики уходили обедать, в парке на травке располагались, и теоретически взрывное устройство могли подложить именно в это время.

И в самом деле, как-то ресторан не работал два дня, Макс это хорошо помнил, потому что пришлось обедать в ближайшем кафе, в котором отвратительно готовили.

- Скажите, а к другу вашему этот ресторан когда перешел?

- Он мне не совсем, чтобы друг, просто одноклассник, это во-первых, а во-вторых, когда точно он купил «Венецию» я не знаю, но я узнал об этом именно в тот вечер, когда люстра упала.

Макс уверен, что Степан Ильич, конечно, давно уже сам выяснил, когда Володька купил ресторан, а спрашивает его потому, что, по всей видимости, хочет выяснить - в каких они отношениях. Неужели Владимир как-то причастен?

- Знать бы, кто этот негодяй, который посмел на старого человека руку поднять, - Макс сжимает кулаки, - собственноручно бы…

- Что – убили бы? – улыбается Рудницкий. - А ведь, может быть, это и не негодяй вовсе, а, допустим, - Степан Ильич хмыкнул, - негодяйка!

- Как это? – настораживается Максим.

- Да вот, видите ли, какое дело… Сторож - тот, что вход в парк ночами охраняет, - в ту ночь, когда Коха убили, женщину видел. Говорит, обычно Кох последним уходил из ресторана, и они всегда несколькими фразами на прощанье обменивались. И в ночь убийства, говорит, вижу идет кто-то из парка, думал, Кох, подошел, хотел спокойной ночи пожелать… а это вовсе не Кох… а женщина… понимаете, Максим Олегович? - женщина… Испугалась как будто, говорит сторож, отшатнулась… Мы, конечно, спросили его, видел ли он эту женщину раньше, но он ответить затруднился. Лица ее, говорит, не разглядел в темноте-то. Заметил только, что в очках. И одета немного странно при такой еще теплой, заметьте, погоде, - в какой-то длинный балахон вроде плаща, а на голове - шапочка… Да… а вот Кох той ночью из парка так и не вышел, и мы с вами знаем - почему… Так что, - вздыхает Рудницкий,- иногда не знаешь, что от этих женщин ожидать. С виду ангелочки, а по сущности все - ведьмы! Вот, послушайте, вы знаете, наверное, что у нас в городе, в гостинице убили этого нефтяника?

Макс, ошарашенный этим монологом, не знает, что ответить, и только кивает. От напряжения сводит скулы.

- Так вот мы несколько дней копали, как да что, куда выходил, кто приходил. Все - чисто! Только что приехал, никто его не навещал, покидал гостиничный номер всего один раз, вернулся быстро. Но с этим будем еще разбираться. Но вот к чему я все это говорю. Мы про женщин… Так вот, когда уже в тупик совсем зашли, вдруг лифтер один сообщает: видел, мол, как женщина к нему приходила. Незадолго до того, как его убитым нашли. Понимаете – опять женщина! Я так и сел! Я, конечно, не к тому рассказываю, что это преступление как-то с вашим делом связано.  Не к тому… А к тому, что без женщины, по сути, ни одно преступление не обходится. Помяните мое слово: и в вашем деле даму какую-нибудь обиженную искать надо. Вы подумайте над этим, Максим Олегович.

Как спасение прозвучала мелодия сотового.

Голос глухой, встревоженный:

- Макс, приезжай, умоляю тебя.

- Что случилось, Николай!

- Прошу, Макс, быстрее!

- Хорошо, хорошо, успокойся, я сейчас приеду!

Максим встает.

Степан Ильич тоже поднимается.

– Ну что ж, Максим Олегович! И мне тоже пора. Спасибо за шашлык, – Степан Ильич разводит руками, словно обнимая все вокруг, - и за красоту эту.

- Вам спасибо, Степан Ильич, - Макс пожимает Рудницкому руку,- за то, что всегда держите в курсе событий.

- Да, чуть не забыл, Максим Олегович, - Рудницкий улыбается, лукаво щуря глаза, - еще кое-что... Вы говорите - не успели в тот день подойти к телефону? Так вот – администратор сообщил, что вам звонила женщина. Он сказал, что у нее был очень приятный голос…

*  *  *

Проводив Рудницкого, Макс спустился к речушке, зачерпнул холодной воды, плеснул в лицо. Женщина, женщина. Кто, кто? И намеренно ли рассказал ему Рудницкий об Арсеньеве? Знает ли он уже, что тот приехал к ним? Следил ли за его реакцией или все было сказано просто так, для красного словца? Нет, Рудницкий не так прост. Что за папку принес Виктор Борисович Володьке? Нужно срочно просмотреть ее!

Телефон долго не отвечал. Наконец веселый бодрый голос:

- А, это ты, привет!

- Мне нужно посмотреть папку.

- Папку? Какую папку?

- Ту папку, что оставил тебе Виктор Борисович!

- А… ты об этом! Да не было никакой папки. Я ее выдумал, мне нужно было, чтобы ты зашел со мной в квартиру.

- Зачем?

- Ну, как зачем? А вдруг тот, кто грохнул Борисыча, меня ждал в подъезде, или в лифте, или в квартире? А ты у нас сильный и смелый, защитил бы меня.

- Я сейчас приеду к тебе, и ты дашь мне эту папку.

- Да нет никакой папки, говорю же тебе. Я выдумал, ну извини. И вообще мне некогда сейчас, я в ресторан еду. Там у меня сейчас дел невпроворот. Все, пока!

В трубке запищали гудки. Вот шут гороховый! Хорошо, он потом с этим разберется. А сейчас нужно ехать к Николаю.

Как странно, судьба снова тесно связала их: Максима, Володьку, Николая, Виктора Борисовича. И, так же как и много лет назад, их объединило преступление…

*  *  *

Николай долго не открывал. Максим слышал, как он подходит к двери, стоит перед ней, прислушивается.

- Коля, открой, это я!

Николай долго смотрит в глазок.

- Ты, Макс?

- Я! Открой!

Наконец Николай слегка приоткрывает дверь, смотрит в щель.

- Ты?

- Я, это, я! Впусти меня!

Максим проходит в квартиру. Стол заставлен бутылками. Коля пьян.

- Ты что, опять? Я ведь недавно был у тебя, все было в порядке. Зачем ты снова пьешь?

Коля садится на табуретку, пьяно смотрит на Максима.

- Макс, - говорит почти шепотом, - кто его убил?

- Кого? – не сразу понимает Градов.

- Да этого, начальника нашего, Виктора Борисовича?

- Ты по телевизору видел?

- Да, видел. Но сначала она сказала… сказала… ты знаешь, говорит, что его убили?

Колька наливает себе рюмку, но Макс отбирает, поднимает его и отводит на диван.

- Подожди, Коля, подожди. Мне поговорить с тобой надо. Кто тебе рассказал, кто? Полина?

- Нет, нет, не Полина. Полина не знала, я ей сам позвонил, говорю: «Полина, помоги!» А она говорит: «Позвони Максу, он поможет тебе. А я говорит, сейчас не могу, я должна бежать…»

- Ничего не понимаю, Коля! Если не Полина рассказала тебе о Викторе Борисовиче, то кто?

- Не знаю… Другая, другая… Голос у нее такой странный, могильный. Она рассказала… Говорит, а как ты думал, надо платить за прошлое, мишка косолапый, вот так называет меня, пугает, знает, что не люблю. Теперь, говорит, все заплатите… и ты, говорит, не спрячешься, за тобой медведь придет ночью…

- Кто так говорит, Коля, кто? – Максим встряхивает друга за плечи. У того трясется голова, слезы текут по щекам. – Кто?

Словно на мгновенье протрезвев, Коля смотрит на него пристально.

- Не знаю, Макс, не знаю кто это. Она мне по телефону домой звонит, один раз на работу звонила… А вчера, – он снова переходит на шепот, - она за мной до самого дома шла, зашла за мной в подъезд, а когда я обернулся - ее уже нет… А к тебе она не приходила?

- Да кто же это? Кто она, Коля?

- Не знаю, не знаю, Макс. Откуда ей все известно? Ведь ее не могло быть тогда в лесу, там никого не было, кроме нас. Может ей кто-нибудь рассказал?

Может быть, и рассказал кто-нибудь. Сам Макс ей и рассказал. Как-то вечером у нее дома рассказал обо всем, что случилось тогда в тайге. Ах, Полинка, Полинка, что же ты делаешь? Зачем все это?

Теперь для него все встало на свои места, все события сложились как разрозненные кусочки мозаики в единую целостную картину. Не хватало только одного последнего кусочка, и чтобы закончить эту мозаику, нужно было найти Володьку. Он купил этот ресторан не просто так…

- Коля, Коля! – Максим трясет друга. - Скажи, Володька и Полина, они… они – любовники?..

- Он хотел с ней, подлец трусливый, а она нет, нет, она тебя любит.

Зазвонил телефон.

Коля побледнел, вцепился Максиму в рукав.

- Слышишь, это опять… опять…

Макс с трудом отцепляет его пальцы, – Коля не хочет его отпускать, - подходит к телефону.

- Алло!

На том конце провода – тишина…

Максим бросает трубку, обхватывает Колю за плечи, смотрит ему в глаза:

- Коля, друг, подожди меня, слышишь, никуда не уходи, никого не пускай, не открывай никому, жди меня! Слышишь?! Я скоро вернусь!

*  *  *

Так странно видеть это прежде такое оживленное место тихим и безлюдным. Пуста автомобильная стоянка, на которой раньше трудно было найти место, чтобы поставить машину, пусты парковые скамейки, на которые так хорошо было присесть после плотной трапезы, покурить, или просто подышать свежим воздухом, побеседовать с дамой сердца, пообщаться с другом после рюмочки другой, выпитой в ресторане. Не слышно нежного звучания рояля, грустного пения скрипки. Темны огромные окна, прежде всегда мерцающие мягким теплым светом, закрыты двери, всегда гостеприимно распахнутые, приглашающие войти. И для Максима словно закрылась страница жизни – значимая и любимая. Он подумал, что, наверное, больше никогда не вернется в это место, где прежде ему было так хорошо и спокойно.

Он побродил по парку, еще раз подошел к тому месту, где убили Коха, - белый контур уже смыло недавним дождем, словно и не было, походил вдоль темных окон ресторана, подергал закрытую дверь.

Было тихо, только ветер шелестел золотой листвой старых парковых каштанов.

Вдруг его окликнул кто-то. Он обернулся: Сергей, молодой официант из ресторана. Макс впервые видел его не в униформе и не сразу узнал.

- Здравствуйте, Максим Олегович!

- Здравствуй, Сережа! Вы что, закрылись?

- Не знаю, Максим Олегович, я больше не работаю здесь! Пришел вот с управляющим поговорить, забрать кое-что, а здесь никого нет. Говорят, ремонт большой будут делать, все полностью хотят изменить, даже название будет другое. Теперь, наверное, нескоро откроются.

Ах, Володька, - думает Макс, - мерзавец, все-таки решился погубить «Венецию»!

- Ты поэтому уволился?

- Новый хозяин всех уволил. Говорит, не нужны мне такие работнички. Официантов из Германии хочет выписать. Говорят, здесь кабак пивной будет, – Сергей усмехнулся.

- Ну что ж, - вздыхает Максим, глядя в сторону ресторана, который казалось, тоже загрустил, прикрыв глаза-окна, - все хорошее когда-нибудь кончается. Желаю тебе найти хорошее место. Если нужна будет помощь, найди меня, у меня есть знакомые в этом бизнесе.

- Спасибо, Максим Олегович! Иван Иваныч, царство ему небесное, всегда говорил, что вы хороший человек.

Градов протягивает руку для прощания, Сергей пожимает ее, но Макс чувствует, что парень как будто хочет сказать что-то, но не решается.

- Ты попросить о чем-то хочешь? Говори, я слушаю.

- Я хотел рассказать вам. Не знаю, важно ли это… Нас здесь всех этот капитан опрашивал, что да как… Я не стал ему говорить, думал, лучше вам скажу, покойный Иван Иванович очень вас уважал, а вы уж там сами как знаете. Незадолго за того дня, когда люстра упала, мы с Кохом стояли возле кабинета нового хозяина и слышали разговор. Он с женщиной какой-то говорил… - Сергей замялся.

- Говори, говори, Сережа, - Максим почувствовал, что услышит сейчас что-то очень важное.

- Ну, так вот, они о вас говорили.

- Обо мне?

- Да, эта женщина сказала: «Если бы ты знал, как он надоел мне. Неужели ты ничего не можешь сделать, чтобы избавиться от него?» Хозяин ответил: «Как ты себе это представляешь? Градов – не такая простая фигура. Тут нужна осторожность». Она сказала: «Нужно поторопиться, иначе он все узнает. Думаю, он уже догадывается». А он в ответ: «Хорошо, я подумаю, что можно сделать. Только не дави на меня».

- У тебя хорошая память, Сережа, – Максим чувствовал, как холодеют у него руки.

- Да, - смущается паренек, - я в театральную студию хожу, и наш худрук тоже меня хвалит, я роли с первого раза запоминаю.

- Молодец, ты, видно, очень способный. И что же дальше? – Максим крутит в онемевших вдруг пальцах сигарету.

- Ну вот, потом Иван Иванович отправил меня в зал, а сам остался. А когда я по лестнице уже спускался, я услышал: этот человек, ну новый хозяин, кричит на Ивана Ивановича, мол, что ты, старый пень, ходишь здесь, подслушиваешь? Я потом не стал уже ничего у Коха спрашивать. Он сам не свой был. Он ведь не привык, чтобы с ним так обращались, даже сказал мне потом, что уволится. А потом это происшествие с люстрой… и потом Иван Иванович погиб… – юноша опустил голову.

Максим положил руку ему на плечо, и спросил о том, что было для него самым важным в этом рассказе:

- А кто была эта женщина, ты знаешь ее?

- Нет, по голосу я ее не узнал… – Сергей задумался, - а с Иван Ивановичем я больше не говорил об этом, не мое это дело, вы понимаете?

Градов кивнул. Да, Володя, тебе есть от чего прятаться. Соврал ведь, что едет в ресторан. Нужно отправляться к нему домой.

- Это, конечно, и правда, не мое дело, - продолжал Сережа, - но если вам это может помочь… Я потом видел одну женщину, она через черный ход выходила. Я как раз из кухни в зал шел, относил заказ. Это было минут через десять после того разговора у хозяина в кабинете, и…

Максим сжал сигарету так, что она раскрошилась.

- … мне кажется, это была та женщина, с которой вы недавно ужинали у нас. На ней был плащ такой же, как на той женщине.

*  *  *

Максим барабанил так, что стали выглядывать соседи.

Наконец Владимир открыл. Злой, в халате.

- Ты что с ума сошел?

- А ты что со мной в прятки играешь? – Градов оттолкнул приятеля. Не разуваясь, прошел в комнату.

- Уходи, Макс, я не один.

- Не один, а с кем же?

- У меня Алена.

- Алена?! Сомневаюсь. Думаю, и кроме Алены у тебя есть обожательницы. Может, пустишь меня поздороваться?

- Макс, это неприлично. В конце концов… – Володька встал у двери в спальню.

- Ты мне говоришь о приличиях?! – Максим усмехнулся. - Пусти меня!

- Подожди, Макс, успокойся.

- Хорошо, я подожду, - Градов усаживается в кресло, нога на ногу, закуривает сигарету, - пусть оденется.

- Вот уж не ожидал от тебя, - Володька становится напротив Максима, - не думал, что ты истерить будешь, считал, что тебе уже давно глубоко наплевать…

- На вас-то мне может быть и наплевать, - Градов щурит глаза, пускает кольца дыма в потолок,- но игры ваши дурацкие я терпеть не буду. И если я выясню, что это вы причастны к убийству Коха и Виктора Борисовича, что это вы на меня покушение устраивали таким идиотским способом, что это вы бедного Колю запугиваете, я клянусь тебе, - Максим встал, вплотную подошел к Владимиру, - я все сделаю, чтобы посадить тебя. Когда вы только успели спеться, голубки? Тебе ведь как всегда, назло мне, именно она понадобилась. Тебе покоя не дает, что я лучше тебя, что у меня все лучше. Зачем она тебе понадобилась? Ты ведь не любишь ее, ты просто ее используешь!

Владимир отшатнулся, побледнел, улыбнулся криво.

- Макс, ты что, с ума сошел? Не понимаю, что ты мелешь? О чем ты?

- Ах, не понимаешь? Шут гороховый! Может быть, она нам все объяснит, - Максим отталкивает Володьку, распахивает дверь в спальню. - Выходи, Полина, я знаю, что ты здесь. Полина!

Это была не Полина.

Глава одиннадцатая

В комнате становилось все темнее и, когда свет проезжавших машин создавал на стенах причудливые тени, Николай подходил к окну и застывал, отражаясь в стекле, и словно пытался разглядеть что-то между плотно сплетенными ветвями старого клена. Гулким железным скрежетом отзывался старый лифт в подъезде, нарушая тишину, и Николай вздрагивал, всматриваясь в черноту окна. Как часто долгими одинокими ночами вспоминал он другую ночь, навсегда лишившую его счастья, как часто плакал беззвучно, звал из бесконечной черной пустоты ту, кого он так любил и кого оставил в той далекой таежной мгле.

Уже совсем стемнело, когда они пришли в лагерь. Он ввалился в палатку, с трудом разделся, снял сапоги, и лег, обняв ее, уткнувшись лицом в теплое плечо, в мягкие волосы, пахнувшие травой и летом. Она проснулась, спросила шепотом: «Что ты, Коленька?» Он заплакал. Она все спрашивала: «Что с тобой, Коля, что с тобой?» И от прикосновения ее рук, от звука родного голоса, рыдания еще сильней перехватывали горло. «Коля, Коля, - шептала она, - что случилось?» «Медведь, медведь…» - всхлипывал он. Он хотел рассказать с самого начала – как они шли, как встретили медведя, как ранили его, бежали за ним, как встретили лесника и убили… убили человека…, но только этот образ – образ медведя – раненного, рычащего, притаившегося в темноте, почему-то наполнял его сознание, и только это слово – «медведь, медведь…» - произносил он, чувствуя как слаб, как беспомощен. «Вы нашли медведя? – спросила она. – Убили его, да? Тебе страшно стало?» - он прижимался лицом к ее рукам, ища в них утешения, и не мог ничего рассказать. Ужас охватывал его с ног до головы, сковывая все тело. «Тихо, тихо, не бойся, не бойся…» - она все шептала, обняв его, покачивая, убаюкивая: «Не бойся, бедный мой, хороший, мишка косолапый, спи, спи…» Он уснул под этот тихий шепот, прижавшись к ней, воспоминания больше не мучили его. Ему снилась она, наклонившаяся над ним, улыбающаяся: «Коля, Коля…»

Он проснулся словно от толчка. Солнце светило в откинутый полог палатки. Нины не было. Пташка ранняя, побежала на ручей умываться, подумал он. Все, что произошло вчера, казалось тяжелым сном. Может, и не было ничего, с надеждой подумал он. Нет, было,- болью стукнуло в висок. Он вышел из палатки. Только-только рассвело, и в лагере стояла тишина – все еще спали. Пели птицы, солнце просвечивало сквозь листву. Он взял полотенце и пошел вслед за Ниной на ручей. Ручей был в самой чаще, тропинка, которая вела к нему, сначала недолго петляла в узком темном коридоре между деревьев и кустарника, затем полого спускалась к каменистому берегу ручья.

Он думал, что сразу увидит ее на том месте, где они обычно умывались. В этом месте ручей образовывал небольшое озерцо, окруженное большими валунами, и Нина обычно сидела на одном из них, расчесывая свои длинные русые волосы. Но сейчас ее не было. Он позвал: «Нина, Нина!» Она не отзывалась.

Наверное, снова цветы нашла, или малину, сладкоежка, подумал он, оглядываясь. Он ждал, что сейчас увидит ее милое улыбающееся лицо. Нина! Ниночка! Но она не отзывалась, было очень тихо, казалось даже птицы приумолкли.

Он прошел вдоль ручья вверх. Здесь уже начинались густые заросли кустарника. Деревья стояли плотной стеной. Он вдруг почувствовал беспокойство. Вернулся к озерцу.

Ее полотенце и пакетик с мылом, зубной пастой и щеткой лежали на земле, у самой воды. Он снова огляделся, поднял полотенце и пакет, хотел положить на валун, и тут же одернул руку. Алое пятно крови, сквозь которое просвечивал бархатно-зеленый мох, было подсвечено неярким утренним солнцем. Его сердце бешено заколотилось. В глазах потемнело. На подгибающихся ногах он шагнул вперед – вот еще кровь, вот еще, и вот, и вот! Словно загипнотизированный, не отрывая глаз от алых, горящих на солнце пятен он шел и шел. И вдруг ему послышалось глухое булькающее рычание где-то сбоку, в кустах, он прислушался, холод пробежал по его спине. Ему показалось, что он явственно услышал треск ломающихся сучьев.

И снова стало тихо.

Кося глазом в сторону кустов, он поднял с земли камень, зажал его в руке, и сделал еще несколько шагов в глубь леса, солнце не попадало сюда и его обдало серой неживой прохладой. Взгляд его скользнул вдоль влажной земли, усыпанной черными сосновыми иглами и прелыми прошлогодними листьями. Красных пятен больше не было. Он сделал еще несколько шагов и вскрикнул, испуганные птицы заметались, закричали, эхом вторя ему. На одной из веток, словно рука, растопырившая пальцы, выставленной вперед, он увидел пестрый яркий лоскут, чуть развивающийся, с рваными краями – это был обрывок Ниночкиного платья.

И снова глухое рычание послышалось ему совсем рядом, в густых темных зарослях.

Он кричал не переставая. Его крик разбудил людей в лагере.

Его трясли за плечи, били по щекам. Он перестал кричать. Смотрел перед собой ничего не видящими глазами. Его спрашивали, пытались узнать, что случилось, но он молчал. Степахин отвез в его в ближайшую деревушку, в маленькую больницу, где старенькая фельдшерица сделала ему укол, от которого он забылся тяжелым мутным сном.

Ниночку искали несколько дней. Прибывшие из ближайшего райцентра милиционеры, местные охотники, взявшиеся помочь в поисках, и сами геологи, удрученные случившимся, прочесали все вокруг на протяжении нескольких километров, но безрезультатно. Девушка исчезла. Было найдено еще несколько обрывков платья, испачканных кровью, и еще одна полоска ткани, в которой Максим, участвующий в поисках, узнал ленту, которую Нина вплетала в косу. Охотники нашли подозрительные следы, которые прерывались недалеко от реки. Один из охотников, самый опытный, утверждал, что следы эти - свидетельство того, что тело тащили по земле. Вдоль следов кусты были обломаны. Все эти страшные находки как будто прямо указывали на то, от чего погибла Нина, но почему-то никто не хотел связывать милый образ девушки с такой страшной гибелью, и в протокол было внесено: пропала без вести.

Все то время, пока искали Нину, Николай лежал в маленькой палате деревенской больницы, отвернувшись к стене, ни с кем не разговаривая, не отвечая на вопросы. Вскоре за ним приехали Максим и Володька. Втроем, молчаливые и повзрослевшие, сначала баржей по реке, затем старым трясущимся грузовиком по пыльной проселочной дороге, и потом несколько бесконечно долгих дней поездом, медленно тянущимся вдоль одиноких деревушек, залитых дождем, – лето кончилось, и осень застилала небо темно-серыми тучами, - они уехали домой, в родной солнечный город, подальше от этой серой тайги, от начинающихся мутных дождей, подальше от страха, который не отступал, не поддавался расстоянию, который теперь навсегда их соединил.

Сумерки сгущались, а он все не отходил от окна.

Старый клен тянул к нему свои ветви, вздыхали и перешептывались листья, отбрасывающие на стены черную кружевную тень.

Нужно было включить свет, но почему-то страшно было обернуться, ему казалось - за спиной стоит кто-то. Темнота обступала со всех сторон, сжимала в душное кольцо. Трудно было дышать, и он открыл окно, полной грудью вдыхая прохладный ночной воздух. На минуту ему стало легче.

Звонок телефона прозвучал пронзительно и гулко. Он сделал над собой усилие, отошел от окна, шагнул в темноту комнаты.

- Алло,- сказал хрипло, - слушаю вас…

На том конце провода звучали голоса, и сквозь тихую, зыбкую их какофонию детский голосок, смешно шепелявя, пропел: «Мишка косолапый по лесу идет, шишки собирает, песенку поет…»

Он отдернул руку, словно обжегшись. Трубка повисла на проводе, закачалась словно маятник.

Быстрыми шагами он вернулся к открытому окну, ему казалось, что он задыхается.

Вдруг какой-то звук за спиной заставил его замереть, прислушаться.

Он услышал глухое рычание…

Он боялся обернуться, страх сковал его тело.

Несколько минут он напряженно вслушивался. Было тихо.

Но вот снова этот тихий утробный рык. Он явственно слышит его.

В ужасе он обернулся. Из глубины комнаты, тускло освещенной луной, на него смотрели глаза – маленькие, черные, злобные. Они пристально глядели на него, приближались к нему, и вот уже он чувствует тяжелое горячее дыхание, оно совсем рядом…

Он взбирается на подоконник, но дыхание все ближе, оно опаляет ему лицо… и, закрыв глаза, он делает шаг в темноту… в спасительную ночную прохладу…

Потревоженный старый клен покачнулся, чуть вздрогнул и уронил несколько бурых мертвых листьев на застывшее лицо и на глаза, устремленные в черное пустое небо.

Глава двенадцатая

Максим не знал, что почувствовал в этот момент: боль, ревность, разочарование? Пожалуй, нет… Он смотрел как Светлана, бледная, потерянная, пряча глаза, одевается. Первым желанием было – ударить, закричать, но потом наступило какое-то внутреннее опустошение.

Володька молчал, исподлобья наблюдая за ними.

Градов сел в кресло, снова закурил.

- Не кури в квартире! – процедил зло, сквозь зубы Володька.

Максим медленно опустил горящий кончик сигареты в полированную столешницу. Подержал, вкручивая. Затем поднял на Володьку глаза.

Тот посмотрел зло, отвернулся.

- Уходи! - бросил через плечо. – Уходите оба!

Светлана, услышав эти слова, еще ниже опустила голову, - как побитая собака, подумал Максим, - суетливо собрала свои вещи, пошла по направлению к двери.

Максим выставил ногу, преграждая ей путь. Она остановилась, взглянула на него. Их взгляды встретились. Он усмехнулся.

- Сядь, - движением головы указал на диван.

Она молча села, была очень бледна.

- Я не уйду отсюда, пока все не выясню, - Максим вдруг почувствовал, что его охватывает ярость, ненависть к ним, обманувшим, предавшим его.

Он сжал пальцы так, что они побелели.

- Что ты еще хочешь знать? – с вызовом, уставившись прямо в глаза, спросил Владимир. – Итак, все ясно. Только вот не пойму, с чего ты вздумал у меня эту блаженную искать? Полина, выходи! – передразнил, криво усмехнувшись. - У меня не богадельня, знаешь ли…

Светлана быстро взглянула на Володьку, и что-то было в ее взгляде.

Максим теперь и сам не понимал, почему решил, что найдет в этой квартире Полину. Но как-то странно складывались обстоятельства, все как будто прямо указывало на нее. Теперь он понял - Кох слышал разговор Владимира не с Полиной, как считал Максим, а со Светланой. Он решил проверить это.

- Я знаю о вашем разговоре у тебя в кабинете, - Максим стряхивает пепел прямо на стол, Володька не отрывает от него злых глаз. - Ты и моя жена решили избавиться от меня.

- Что за бред ты несешь? – у Володьки раздуваются ноздри.

Светлана напряженно переводит взгляд с одного на другого.

- Этот разговор случайно услышал Кох. Потом на меня совершили покушение, а свидетеля вашего разговора устранили. И меня терзают смутные сомнения… - Максим снова вдавил сигарету в полировку стола.

- Да ты сам веришь в то, что говоришь? – казалось, еще минута, и Володька набросится на него с кулаками. – Что этот старик тебе наговорил? Недаром его грохнули - за длинный язык поплатился!

- Я тебя сейчас сам грохну! – Максим поднялся. Ненависть душила его.

- Перестаньте! Перестаньте оба! – Светлана встала между ними. – Максим, умоляю тебя! Это был просто разговор, никто, конечно, не хотел тебя убивать! – она прижала руку к горлу. Лицо и шея ее покрылись красными пятнами, так происходило всегда, когда она волновалась. Максу даже жаль ее стало. – Это я, я тогда у него в кабинете уговаривала его помочь мне развестись с тобой, чтобы мы с ним могли пожениться. Мы давно вместе… Мы хотели избавиться от тебя, но не убивать, конечно, не убивать! Как ты мог такое подумать? Я - твоя жена, а он, - она запнулась, - твой друг!

Это прозвучало как насмешка. Градов усмехнулся.

- Ну что ж! Теперь ты свободна, можешь выходить за него, благословляю. Но только, - он не мог справиться со злостью, - Володька ведь обманывает тебя. Он не на тебе хочет жениться!

- Максим, прошу тебя, не надо сейчас об этом, - она словно саму себя пыталась убедить, - у нас уже все давно решено. Как только я получу развод, мы с ним поженимся. Ведь правда? - она подошла к Владимиру, взяла его за руку. - Скажи ему…

- Господи, как же вы мне оба надоели! - Володька с силой выдергивает руку. - Я тебе уже тысячу раз говорил: нет, нет и нет! Я люблю другую женщину, и ты прекрасно об этом знаешь!

- Володя! – Светлана хватает его за рукав. - Ты обещал мне!

- Ничего я тебе не обещал, ты сама таскаешься за мной, ходишь по пятам! Мне все это надоело! Макс, уведи свою жену, прошу тебя!

- Ах ты, подонок! – Светлана набрасывается на Владимира. Максим удерживает ее, отводит в сторону.

- Истеричка! – Владимир, весь красный, поправляет на себе одежду. – Рубашку порвала!

- Ты врал все это время, ты меня использовал, чтобы его разозлить. Ты говорил, что женишься на мне! А теперь… - она разрыдалась.

- Пойдем, - Макс не может видеть ее такой, - пойдем отсюда!

- Нет, подожди! – отталкивает его Светлана. – Разве ты не видишь, что он комедию ломает! Он врет, что на этой рыжей хочет жениться, что он ее любит, как никого раньше! Он никого не любит, он не может любить. Он тебе одному жизнь свою посвятил, - она хохочет, - он все делает тебе назло. И Полина эта блаженная, как он ее называет… иуда!. предатель!.. была у него, была! Пряталась в той же спальне, что и я.  Он думает, что я слепая… Он и с ней спал, и все тебе назло!

- Замолчи, дура! – Володька сжимает кулаки. - Уведи ее, Макс, или я за себя не ручаюсь!

- Я с тобой еще разберусь, - Максим подходит близко, они смотрят друг другу в глаза, - и в самое ближайшее время!

Хочется ударить изо всех сил в это подлое лицо, но Градов сдерживается. Сделаю это потом, - думает он, - без свидетелей.

- Убирайтесь! – Володька распахивает двери.

*  *  *

Вошла, прислонилась к дверному косяку. Максим молчал. Она заплакала, горько, без слез.

- Это все ты виноват, если бы не ты… Господи, какое унижение!

Он принес стакан воды, ее била мелкая дрожь, зубы стучали о стекло.

Села в кресло, заломила руки.

- Ты испортил мне всю жизнь. Если бы ты хоть немного любил меня, я бы не связалась с этим… Господи, какой подонок!

- Перестань! – сказал жестко, холодно. – Мне нужно поговорить с тобой. Скажи, что ты говорила о Полине? Когда ты застала ее у Володьки?

- Тебя только это интересует, - она престала плакать, лицо ее снова стало холодным и высокомерным, таким он и привык ее видеть. И так ему было легче. – Какой же ты все-таки эгоист, черствый, бездушный. И как вы с ним похожи.

- Оставим это, - ему был неприятен этот разговор, - ты сказала, что видела Полину у Володьки. Расскажи мне…

- Зачем тебе это? Ты подозреваешь ее в чем-то? Мне кажется - она настолько глупа…

- Просто расскажи мне, когда ты видела ее. Сделай одолжение.

- Я так устала…

Он заметил, как явственно обозначились вдруг морщины на ее таком безупречно гладком прежде лице.

- Хорошо, если это для тебя так важно, я расскажу… - она помолчала, потом попросила: - Дай закурить.

Раньше она не курила. По крайней мере в его присутствии. Но теперь это его не касается. Он протянул сигарету, поднес зажигалку. Она закурила, закашлялась.

- Я как-то пришла к нему… без предупреждения. Он долго не открывал, потом открыл все-таки. Вертелся как уж на сковородке, глаза прятал. Я поняла сразу – у него женщина. Но сделала вид, что не заметила, начала о своем. Тут в дверь снова позвонили, он вышел. Я быстро в спальню - посмотреть, кого он прячет. А там она сидит, глазами хлопает. Здравствуйте, говорит, Светлана! Хотя нас никто не знакомил. Я видела ее два или три раза, да и то издалека. Я ничего ей не сказала. Это было в день Губернаторского приема, я заехала к нему… хотела попросить, чтобы он вел себя поскромнее, не дразнил тебя, не выставлял напоказ наши отношения. Я хотела сначала развестись. Не думала, что он эту рыжую девицу приведет, будет всем представлять ее как свою будущую жену, - она задумалась. – Он просто все это время обманывал меня.

- Послушай, кто к нему приходил в тот день, ты видела?

- Мужчина. Пожилой уже, представительный… Когда я вошла в гостиную, они разговаривали, и этот мужчина волновался очень сильно, говорил как-то быстро, сбивчиво. Я услышала несколько фраз. Что-то о том, что его шантажируют. Потом я ушла.

- А этот мужчина и Полина остались?

- Когда я уже в машину садилась, видела, что этот человек тоже вышел. Он на такси уехал, внизу машина его ждала.

- Ты не видела, он не оставлял ничего?

- Когда я вошла в гостиную, у него в руках было что-то, бумаги какие-то…

- Может быть… - Максим смотрит очень внимательно, - папка?

- Да, да, точно, папка. Кожаная папка. По-моему, красного цвета.

- А когда этот человек вышел, ты не заметила, папка была у него в руках?

- Не знаю, по-моему, не было. Он шляпу одевал на ходу, и мне кажется, в руках у него ничего не было… а может и было… - она потерла виски. - Просто какой-то допрос с пристрастием. Ты можешь объяснить, что случилось?

- Нет, пока не могу. И сейчас… извини, но мне нужно идти.

- Как-то странно все. Ты меня застал с другим мужчиной… Обычно мужики скандал устраивают. Морду бьют.

- Давай не будем опускаться до пошлости. Каждый сам выбирает, какой дорогой идти. Ты свой выбор сделала сама, но теперь ты пойдешь одна. Без меня.

- Вот только не надо громких слов! – она вскакивает, начинает ходить по комнате. - Ты что, думаешь, я не знаю, зачем ты на мне женился? Прекрасно знаю! Я была нужна тебе из-за моего отца. Ведь тебе дела нет до людских чувств! Полинку свою бросил, и наплевать тебе было, что она отравилась из-за этого. Ведь ты к ней ни разу не пришел за те полгода, пока она в больнице лежала. Я специально узнавала, думала - ты бегать к ней будешь после свадьбы, беспокоилась, ревновала. А ты ни разу о ней и не вспомнил. Что, скажешь из-за любви ко мне? Нет, просто тебе наплевать на нее, так же как и на меня, и на всех вокруг. Нет, нет, ты подожди! Ты должен выслушать, я долго молчала! - она встала перед Максимом, который направился к входной двери. Он не узнавал ее. Она всегда казалась такой спокойной, холодной, равнодушной.

- Что ты дал мне за эти годы? – продолжала она, голос ее прерывался, она смотрела ему в лицо заплаканными глазами, но почему-то он не чувствовал жалости, не чувствовал ничего, кроме огромного желания уйти, не слышать ее слов. – Что ты дал мне? Владимир, конечно, меня обманывал, использовал, чтобы тебя позлить, но с ним я почувствовала себя женщиной. А с тобой… Тебе ведь все равно, что я чувствую, чего я хочу. А ведь я любила тебя… Но я тебе не нужна, так же как эта бедная Полина. А теперь ты со мной разведешься, я знаю. Тебе только повод нужен был. Но учти, машину и квартиру я оставлю себе, и другое кое-что. Ты себе еще заработаешь! - сказала зло. Потом замолчала, отошла от него, отвернулась.

- Мне нужно идти, - говорит он.

Она не отвечает.

- Я пока поживу на даче. Я сейчас очень занят, поговорим позднее.

- И еще… - он подходит к входной двери, - тебе нужно быть осторожнее. Я пока не знаю, что происходит, но возможно существует опасность…

Она перебила его.

- Уходи! И не делай, пожалуйста, вид, что беспокоишься обо мне! Уходи!

Дверь за его спиной закрылась. Он остановился, услышав рыдания.

Нет, нужно идти. Все равно уже ничего не исправить.

Нужно торопиться. Коля ждет его.

*  *  *

В последнее время все шло как-то не так. Студенты были особенно тупы, все больше раздражали эти безусые юнцы, самоуверенные, дерзкие, раздевающие ее глазами, когда она стояла перед ними на лекциях. Словно они знали о ней что-то такое, что давало им право так на нее смотреть. Раздражали эти глупые девчонки с голыми ногами и животами, с подведенными томными глазами. «Зачем вам юриспруденция?!» - хотелось крикнуть ей, когда в ответ на какой-то свой вопрос она видела в их глазах лишь молчаливое ухмыляющееся пренебрежение. «Убирайтесь, убирайтесь прочь! Выходите замуж, идите на панель! Куда угодно, только прочь, прочь отсюда! Здесь не место таким, как вы!» Но она, конечно, ничего не говорила: во-первых это было не в ее стиле, на людях она была дамой с твердым характером - сдержанной, холодноватой, высокомерной, а во-вторых, она понимала - в ней говорит зависть, обычная женская зависть к этой раздражающей ее, такой вызывающей юности.

Ах, зачем после окончания института она послушала отца и осталась на кафедре? Зачем она увязла в этой никому не нужной бумажной волоките, в этом царстве мертвых, среди склоняющихся по тесным аудиториям и узким темным коридорам занудных неудачников с претензиями на величие? Нужно было бежать, бежать… Идти к живым людям, зарабатывать, учиться профессии – настоящей, действенной. Сейчас у нее было бы все - связи, деньги, независимость. Она не боялась бы так, что ее бросит муж. Не кинулась бы, спасаясь от этого ощущения краха собственной жизни в другую связь, еще более нелепую и унижающую. Она могла бы сейчас посмеяться над ними обоими. Но они оба отбросили ее как ненужную надоевшую вещь.

Боже, как же она ошибалась! Ошибалась, когда выходила замуж, когда осталась в институте, когда избавилась от ребенка, когда связалась с этим подонком. Еще вчера он казался ей спасением: богат, успешен, ничуть не хуже Градова. И если бы ей удалось выйти за Владимира, она бы доказала всем, и в первую очередь Максиму, что она еще на высоте, что она успешная во всех отношениях женщина.

Пока факультетом руководил отец, было легче, но отец постарел, болел постоянно, и его выжили, заставили уйти на пенсию. Заступивший на его место карьерист-недоучка Горяев, выхолощенный белобрысый подхалим с пустыми рыбьими глазами за что-то очень невзлюбил Светлану, изводил ее придирками и сделал ее существование в институте совершенно невыносимым.

Она устала, она очень устала. Устала и запуталась. Ей хотелось изменить свою жизнь. Но она не знала - как…

Муж все больше отдалялся от нее. И она чувствовала, что рано или поздно он ее бросит. И она останется одна. Начнутся насмешки. Эти увядшие дамочки на кафедре будут перемывать ей косточки.

Но больше всего ее пугала бедность. Умом она понимала, что совсем без ничего не останется. Макс, наверное, оставит ей квартиру, может быть машину, ее драгоценности. Но это будет совсем не то, совсем не то! Ей придется экономить. Нельзя уже будет так часто ходить в салоны, в рестораны - просто так, потому что настроение не очень. Уже нельзя будет купить себе какую-нибудь дорогую изысканную вещицу не потому, что нужно, а потому, что хочется. Ей придется считать деньги, задумываться: можно или нельзя? Отказывать себе во многом. Это было ужасно. От одних мыслей об этом ей казалось, что лицо покрывается морщинами. Она не могла этого допустить. Но не знала, не знала, что делать.

И поэтому, когда она почувствовала внимание со стороны Владимира, у нее появилась надежда. Надежда, что все еще может кончиться хорошо. И поэтому она вела себя так недопустимо, так доверилась, так унижалась. Она вспоминала все, что произошло в квартире Владимира, и ей было мучительно стыдно. И спасаясь от этого стыда, она обвиняла во всем Максима.

Почему он был так холоден с ней все эти годы? Сейчас ей казалось, что она совершила большую ошибку, когда вышла за него. Ведь отец был против этого брака. Почему-то он настороженно относился к Градову, говорил, что у нее есть выбор. Да, она могла выбирать. Недостатка в поклонниках в то время она не испытывала. Но она выбрала Макса Градова, влюбилась… Он был так не похож на других. Теперь она понимала - лучше бы она предпочла кого-нибудь другого. Он никогда не любил ее. Она просто была нужна ему в тот момент. Об этом она задумалась впервые, когда отец через несколько дней после свадьбы сказал, что он договорился с нужными людьми, и что Максим может рассчитывать на место в известной адвокатской конторе. На лице Максима тогда появилось это выражение, которое она заметила впервые, и которое иногда появлялось у него и после, когда происходило что-то важное для него. Тогда впервые в ее сердце закралось сомнение. Но она не прислушалась… А ведь тогда еще можно было что-то изменить.

Она сделала ошибку. Но разве она могла не выйти за него? Уже тогда все говорили, что у него большое будущее.

И он был красив. Она и сейчас, несмотря на холодность и отчуждение, возникшее между ними, любила его лицо, особенно в те редкие минуты, когда оно озарялось улыбкой, любила его темные глаза, красивые руки.

Как много ошибок она совершила в жизни, как была нерасчетлива, недальновидна поступках. Через год после свадьбы она забеременела. Ей надо было рожать, и теперь ребенок связал бы их крепко, навсегда. Максим не посмел бы их оставить, а если бы и оставил, ей с ребенком досталось бы гораздо больше. Но она, ничего не сообщая мужу, промучившись несколько недель от изнуряющей тошноты, вдруг решила, что сейчас это ей не нужно. Еще успеется, потом будет более подходящее время.

И она пошла в больницу.

Через несколько часов все было кончено.

Она вернулась домой. И оставшуюся часть дня пролежала на диване, укутавшись в старую мамину шаль, которая пахла как в детстве, и от этого ей становилось немного легче.

Чувство тошноты исчезло, но вместе с ним исчезло почему-то и что-то важное - прежнее молодое ощущение радости, легкости жизни.

Было тяжело на сердце.

Эти холодные металлические предметы… эта тянущая боль внутри нее… и худая высокая женщина в белой маске с острыми бледно-голубыми глазами, которые осуждающе глядели на нее.

- Вы ведь не рожали? - спросила она Светлану.

- Нет, - ответила Светлана, чувствуя, что эта женщина презирает ее.

- И не боитесь?

- А чего мне бояться? - с вызовом ответила Светлана.

Женщина не ответила, лишь взглянула поверх маски.

Потом все расплылось и исчезло, осталось только эта бесконечная тянущая боль внутри ее распростертого на металлическом кресле тела и далекие, как через толщу воды, голоса.

Теперь она прислушивалась к тишине, наступившей вдруг, словно ее накрыли плотным душным колпаком, и ей казалось, что пустота – темная и густая - заполняет пространство квартиры.

Она услышала, как щелкнул замок. Вошел Максим - в дорогом костюме, белоснежной сорочке. Он с каждым днем становился все успешнее и все больше отдалялся от нее. Взглянул на нее, освободил узел галстука.

- Ты что, заболела? – в его голосе она вдруг явственно услышала равнодушие, и подумала: она правильно поступила.

Он даже не дождался ее ответа, вышел из комнаты.

Она слышала, как шумит вода в ванной, как он гремит посудой на кухне.

Плотнее завернувшись в шаль, она сама пошла к нему на кухню. Села на табурет у стола. Смотрела, как умело он готовит. У него все получалось лучше, чем у нее. И вообще, подумала она вдруг с унынием, он во всем лучше ее. И, наверное, он ее бросит. Ему нужен был только шанс. Он этот шанс получил с помощью ее отца. А теперь он холоден к ней. Она не нужна больше. Но разве она заслужила это?

- Извини, я ничего не успела приготовить, - сказала она только для того, чтобы он, наконец, взглянул на нее.

- Ничего, - сказал он, не оборачиваясь, - я сам. Тебе сделать?

- Нет, спасибо, не хочется. Не очень хорошо себя чувствую.

Он, наконец, обернулся.

- У тебя что-то болит?

Она помедлила с ответом, потом подняла на него глаза.

- Я сегодня была в больнице… - сказать ему оказалось сложнее, чем она себе представляла.

- Что-нибудь случилось? – он сел напротив, посмотрел внимательно.

- Я сегодня сделала аборт.

Ей показалось, что он побледнел.

- Ты не говорила мне, что беременна.

Она облизала пересохшие губы.

- Не хотела тебя отвлекать. Ты так занят все время.

Они помолчали.

В сковороде на плите шкварчала яичница. Истошно засвистел вскипевший чайник.

Он встал, заварил чай, разлил его по чашкам и только потом сказал:

- В следующий раз, будь добра, пожалуйста, и меня информировать о своих намерениях, раз уж я имею к этому непосредственное отношение.

Он все чаще разговаривал с ней таким официальным тоном. Словно все еще находился на работе. Соблюдал дистанцию. Дистанцию отчуждения и равнодушия.

Следующего раза не было.

Они становились все более чужими друг другу. И только делали вид, что между ними все хорошо.

И теперь этот позор, это унижение! И он так холоден, так равнодушен!

Когда дверь за ним закрылась, она несколько минут прислушивалась. Может быть, вернется? Нет, ушел… ушел навсегда. Она зарыдала. Злость охватила ее. Это он, он во всем виноват! В ее одиночестве, в ее позоре, в крахе всей ее жизни!

Лучше бы эта люстра раздавила его!

Глава тринадцатая

Коля жил на окраине, и дорога заняла еще часть времени, которое Макс и так уже потратил на выяснение того, что стало еще более туманным. Нужно спешить. Николай чем-то сильно расстроен, испуган. Эти странные звонки… Существовали они в реальности или только в Колином воображении? Больном, больном воображении… Судя по всему Николай опять вернулся в то состояние, в котором находился после исчезновения Нины. Но почему? Неужели кто-то намеренно довел его до этого?

Напрасно он оставил Колю одного. Хотел поговорить с Володькой, прижать его как следует, думал, что все сразу прояснится, и можно будет поставить точку во всем этом затянувшемся, заставляющем его вот уже столько дней метаться по городу, скоплении странных, неподдающихся объяснению событий. Но все еще больше запуталось.

Город готовился ко сну. Постепенно гасли квадраты окон. Максим ехал со значительным превышением скорости, то и дело перестраиваясь и обгоняя. Ему гудели вслед, наверное, материли. Все это мешало думать, а подумать нужно было крепко. Он то и дело встряхивал головой, словно надеялся, что мысли, разрывающие его голову, сами собой улягутся по местам.  Неужели, - с отчаянием думал он, - ко всему тому, что происходит последнее время, может быть причастна Полина? Неужели? Как такое возможно? Сделав над собой усилие, - сказывалась многодневная усталость, - он попытался мысленно выстроить схему, в которой каждое событие могло быть как-то связано с Полиной.

Телефонные звонки и назначенная ему встреча в Старом парке. Он старается сосредоточиться, вспомнить образ женщины, которая встретилась ему тогда в темноте. Почему-то только теперь, после всего, что произошло в последние дни, ему вдруг стало ясно, что эта женщина в пустом парке появилась не случайно. Он попытался восстановить ее образ в памяти. Высокая женщина в темном длинном плаще, в очках. Голос резкий, высокий, и как будто измененный. Да, да теперь он не сомневался. Эта женщина изменила голос и оделась так, чтобы он не узнал ее… Была ли это Полина? Зачем ей нужна была эта странная встреча в парке? Чего она хотела?.. убить его? Почему не убила, была возможность. Никого не было вокруг. А может быть…наоборот, она спугнула кого-то? Но кого?

А вдруг это… Господи, всего лишь несколько часов назад он и подумать не мог, что будет подозревать собственную жену… Но можно ли верить ей? Может быть, они с Володькой действительно хотели избавиться от него? Профессия научила его не отказываться даже от самых невероятных на первый взгляд предположений. Светлана высокая, худая, как и Полина. И плащ у нее есть, темный и длинный. В шкафу висит на даче. Она не носит его, но однажды он проснулся среди ночи, вышел покурить, а она только что приехала из города и была именно в этом плаще. Он еще спросил: ты откуда так поздно? А она ответила: в городе была, документы какие-то ездила забирать.

Света или Полина?

Ищите женщину, сказал Степан Ильич… ищите женщину…

Для чего ему подбросили обрывок конверта с адресом Леры? Какое отношение эта девушка может иметь к происходящему? Никакого… Это просто влюбленная девочка. Но тот, кто подложил конверт с адресом, таким образом мог… Точно… Полина тогда и подбросила конверт, а потом тут же ему позвонила, а при встрече так намекнула о своей работе, что он сам попросил ее о помощи. Таким образом, она хотела снова сблизиться с ним. Это она ходила за ним, и звонила ему все время. Это все она, она… Она не забывала о нем и все эти годы, наверное, следила за ним. Она знала, что случилось с ними в тайге, он сам рассказал ей об этом. И она могла пугать Колю. Но так ли все это? Может быть, он ошибается?

Женщина, которую видел сторож в день убийства Коха, по описанию похожа на женщину, встретившуюся ему в Старом парке. Что все это значит? Совпадение? Случайность? Слишком много случайного, слишком много…

Вся проблема в том, что все эти события можно воспринимать как цепь следующих друг за другом, но совершенно случайных и, что самое главное, не связанных между собой событий, а можно и как последовательно и целенаправленно выстроенную кем-то систему, только на первый взгляд, случайных происшествий.

Падение этой чертовой люстры и убийство Коха - связаны ли эти события между собой? Является ли разговор Владимира со Светланой, подслушанный Иваном Ивановичем промежуточным звеном между этими двумя происшествиями? Падение люстры могло быть подстроено Владимиром, для этого у него имелись все возможности. Это его ресторан, он мог войти и выйти в любое время, и, несомненно, у него имеются знакомые, которые разбираются во взрывных устройствах. Кох мог узнать о том, что на Максима готовится покушение, хотел предупредить его, но не успел. Старого официанта убили, чтобы он не рассказал. Сторож видел женщину, которая выходила из ресторанного парка… скорей всего она имеет отношению к убийству Коха…

Но кто – эта женщина?

Кто?

Света?

Полина?

И та и другая, как, оказалось, были тесно связаны с Владимиром.

Столько вопросов и ни одного ответа!

Главное в раскрытии любого преступления – определить мотив. Это он твердо усвоил. Ему часто приходилось строить защиту в зависимости от того, какой мотив он приписывал своему подзащитному. Главное – определить мотив. И от этого уже отталкиваться. Какой мотив может быть у двух таких разных женщин? Полина обижена, оскорблена. Он испортил ей жизнь… лишил ее этой жизни… Он никогда не задумывался над этим… но стоит посмотреть правде в глаза. Может ли обида толкнуть ее на преступление?

Светлана тоже обижена, и ей, как выяснилось, он тоже испортил жизнь. Но у нее, в отличие от Полины, есть и материальный интерес. Загородный дом, квартиры, машины, банковские вклады… Что она там говорила о своем отце? Да, наверное… старик помог ему в начале пути. Но упрекать Макса в том, что он женился из-за того, что хотел получить поддержку ее отца? Какое теперь это имеет значение? Все, что у него есть, он заработал своим трудом, своим умом. И все упреки теперь совершенно не имеют смысла. От отца Света получила немного, в институте получает крохи. Престижно, но малооплачиваемо… В случае развода ей, конечно, кое-что достанется. Но в случае его смерти - гораздо, гораздо больше. Но могло ли это обстоятельство подтолкнуть ее к убийству?

Владимир, несомненно, для достижения своей цели мог использовать обеих женщин. А цель у него одна. И это же есть мотив. Устранить Максима как одного из свидетелей своего преступления. И как бы абсурдно это не звучало после стольких-то лет, - почему именно сейчас, не раньше? - но это объясняет многое!

Хотели убить его, Макса, сорвалось, помешала какая-то женщина, которая позвонила и этим звонком спасла его. Но кто? Кто эта женщина? Вызвали в город под каким-то предлогом и убили Виктора Борисовича. Опять же эта чертова красная папка, будь она неладна! То появилась, то ее не было, он пошутил, видите ли, то опять появилась! Что в этой папке? Имеет ли то, что в ней находится, какое-либо отношение ко всему происходящему? Теперь за Колю кто-то взялся… И этот кто-то знает, как воздействовать на него… знает, чего так боится бедный Коля. Значит, знает, что случилось тогда в тайге! Знает Володька, и знает Полина…

А может быть, - успокаивал он себя, - все произошедшее просто случайные, не связанные между собой события? Может быть, ни Володька, ни Света, ни Полина не имеют к ним абсолютно никакого отношения? Ведь он адвокат, и как у всякого адвоката у него есть враги. Конечно, слишком причудливый был выбран способ убийства, могли бы просто пристрелить из-за угла, но и этому можно найти объяснение. Ведь какая поднялась шумиха вокруг этого странного падения люстры в самом дорогом и престижном ресторане города на самого дорогого и престижного адвоката в городе, может быть, и не убийство, а именно этот грандиозный скандал и был целью? Поэтому и позвонили, предупредили вовремя. Бедного Иван Ивановича мог убить какой-нибудь бродяга, хулиган… Мало ли их сейчас шляется… А Виктор Борисович такими деньгами ворочал, что нет ничего удивительного в том, что с ним расправились. Просто совпадения, совершенно не связанные между собой. Николаю могли просто померещиться эти телефонные звонки. Он пьет, у него расстройство психики…

Если все обстоит именно так, нужно просто забыть обо всем, перестать метаться по всему городу в поисках ответа. Нужно съездить сейчас к Николаю, поговорить с ним, успокоить его. Если нужно, уговорить его лечь в больницу.

*  *  *

Еще издали он заметил людей, столпившихся вокруг чего-то, лежавшего на земле, мигающую огнями машину скорой помощи, милицейский уазик.

Смутное предчувствие беды охватило его.

Он вышел из машины.

Медленно сделал несколько шагов…

Ему казалось, что он очень долго шел сквозь толпу, люди говорили почему-то очень тихо, почти шепотом. И звуки доносились до него искаженными, словно снова и снова прокручивалась испорченная пластинка. Максим медленно поворачивал голову в сторону говорившего, и лица людей также искажались, принимали какие-то изломанные неправильные очертания – безглазые, с кривыми шевелящимися ртами.

- Бедный, еще молодой был! – причитал молодой женский голос.

- Да, небось, баба замешана, без этого ни одно самоубийство не обходится, уж поверьте мне, - бубнил солидный мужской басок.

– Алкоголик, алкоголик он был, говорю вам! - шипел надтреснутый старушечий голос. - Уж я-то знаю, я - соседка, напивался до белой горячки, ревел этой ночью как медведь, спать не давал! Ох, непутевый, ох, непутевый!

– Ах, как жалко, – снова причитал молодой голос, - как жалко! Ведь и дерево это огромное не удержало его!

– Да где уж! – деловито вторил басок. - Не выдержали ветки, обломались, конец, наверное, клену-то. А ведь сколько лет стоял!

Коля лежал на спине прямо, широко открытые неподвижные глаза смотрели куда-то вверх, тоненькая струйка крови стекла на подбородок и застыла темной остекленевшей нитью. Левая рука вывернута набок. Максим увидел - в Колиной руке было что-то. Он нагнулся, осторожно расправил застывшие пальцы и вынул изогнутый твердый квадрат. Фотография… Пожелтевший от времени осколок далекого сибирского лета… Максим поднял глаза вверх к распахнутому на шестом этаже окну. Огромный старый клен протягивал к окну обломанные ветви, словно искалеченные, изуродованные руки.

Максим снова взглянул на застывшее безжизненное лицо друга. Вспомнился тот день, когда они с Володькой приехали за Колей в деревенскую больницу. После безрезультатных поисков Нины Виктор Борисович велел им уехать. «Уезжайте сегодня же, уезжайте и забудьте обо всем, что было, навсегда забудьте!» – говорил он тихо, постоянно оглядываясь, избегая смотреть им в глаза. Володька быстро собрал свои вещи, подгонял Максима. Тот собирался молча, ему стало все безразлично, он был словно оглушен. С того момента, когда они закопали убитого ими человека, ему казалось, что все это происходит не с ним, он словно со стороны наблюдал за собой.

Когда они приехали в деревню, Володька отказался заходить в больницу: иди сам, я не пойду, боюсь его, в лагере сказали, он свихнулся, сам с ним разбирайся…

Макс один вошел в старый, почерневший от времени, деревянный дом, в котором размещалась больница, прошел по узкому темному коридору, открыл тихо скрипнувшую дверь в палату. Коля сидел на кровати и смотрел перед собой пустыми глазами, у него было безжизненное, словно окоченевшее лицо. Максим положил на кровать Колькин чемодан, стал складывать вещи, но Коля вдруг схватил его за руку. Он казался очень бледным, у него тряслись губы:

- Послушай, Макс, послушай! – Градов слышал, как у друга стучали зубы, - ведь это он нас!... меня!... наказал… за то, что мы убили!.. за то что… мы закопали!.. это тот медведь был … тот же самый, Макс, я уверен!..

Коля замер, словно прислушиваясь, и вдруг закричал, зарыдал, забился в припадке, выгибаясь всем телом:

- Нина! Ниночка!

Пытаясь его удержать, Максим вместе с ним упал на дощатый некрашеный пол. Прибежала медсестра, Коле сделали укол, вскоре он затих, успокоился… но лицо его было безжизненным и равнодушным… таким же, как сейчас… мертвым…

Да, Коля умер уже тогда… и он не жил эти годы… мучился… а ты - лучший друг, лучший друг, черт бы тебя побрал, трус, просто трусливый гаденыш, бегал от человека, которому просто поговорить нужно было с кем-то, рассказать о своем страхе, о том, что мучило все эти годы, а ты не хотел вспоминать, бросил его… откупался жалкими подачками… Ах, если бы можно было повернуть время, хотя бы на несколько часов…

Максим опустил голову, рыдания душили его.

Внезапно оглушительно заверещал сотовый. На Максима зашикали, замахали руками. Он не сразу понял, что это его телефон. Выбрался из толпы, поднес телефон к уху.

– Слушаю! – Молчание. – Слушаю! – повторил он.

Мягкий женский голос отчетливо проговорил:

- Ну что, милый, теперь твоя очередь?

– Алло, алло, кто это? – дыхание перехватило, получилось еле слышно, почти шепотом. - Кто это?

Он услышал неразборчивые приглушенные звуки, какой-то треск, шипение, и вдруг ясный голос, очень тоненький, нежный, похожий на детский, пропел: «Мишка косолапый, по лесу идет…»

Холод пробежал по его спине. Он не дослушал, спрятал телефон в карман пиджака. Обернулся, вглядываясь в темноту переулка, в котором оставил машину. Ему почудилось движение. Он побежал. Он был уже близко, когда в свете фар выезжающей из переулка машины увидел высокий, быстро удаляющийся, силуэт женщины в длинном плаще. Женщина обернулась на мгновенье и… он узнал ее! Ему показалось, что он узнал.  Он крикнул: «Стой!», побежал следом.

Но силуэт словно растворился в темноте.

*  *  *

На стук вышла соседка. Заспанное лицо, сердитый голос.

- Хватит тарабанить, нет ее дома!

- Вы не знаете, где она?

- Не знаю, она мне не докладывала. Уже и с работы приходили, искали, она и на работу не ходит. А дома уже несколько дней не появлялась. Так что не стучите зря. Нет ее. Не будите людей-то! – женщина захлопнула дверь.

Подъезд обшарпанный, краска на стенах облупилась. Окно открыто, створка качается от ветра, хлопает беспрестанно, нарушая ночную тишину. Это был знакомый подъезд. Много лет назад он стоял здесь с Полиной, целовался… Да, должно было произойти что-то в его жизни, чтобы заставить его вот уже несколько дней не ходить в офис, забросить все свои важные дела, и бегать от двери к двери по квартирам старых друзей, которые и друзьями-то давно быть перестали.

Он вышел из подъезда, взглянул на темное окно Полины. Что теперь делать, куда идти? Она исчезла… Что-то происходит, это уже очевидно. Но не все ли равно? Он так устал от этой бессмысленной беготни. Хотелось курить, но сигареты кончились. Как назло. Он раздраженно смял и отбросил пустую коробку. Походил вокруг дома. Сел на скамью, стоящую чуть в стороне, на детской площадке. Провел рукой по испещренной надписями, шершавой поверхности. Вот эта надпись – она сохранилась, он вырезал ее имя перочинным ножом. Как быстро бежит время… То лето изменило его, изменило бесповоротно. Именно в тот момент, когда случайный выстрел в одно мгновенье изменил ясный и солнечный мир вокруг, сделав его мрачным, темным, как тот лес, через который они продирались, убегая от ужаса, оставшегося позади, он решил, что в его жизни больше не будет случайностей. Отныне он будет планировать свою жизнь, каждый свой день, каждый свой шаг. Он выбрал профессию, которая, как ему казалось, могла обезопасить его от всего случайного, внезапного, непредусмотренного. Он приложил все усилия, чтобы стать в этой профессии лучшим, он стремился заработать как можно больше денег, потому что деньги позволяли вести размеренную запланированную жизнь. И он отказался от любви, он предал любовь, потому что это чувство делало его уязвимым. Он сделал свой выбор.

В тот вечер он долго мялся, не знал, как сказать. Наконец решился, выговорил, стараясь не смотреть ей в глаза: «Я люблю другую девушку, и я женюсь на ней». Она не поверила, рассмеялась. Потом поняла. Смотрела, жалко улыбаясь…

Как странно… Столько лет он старался не думать об этом, не вспоминать. И не вспоминал. Но теперь в эти сумасшедшие непонятные дни прошлое снова и снова настойчиво напоминает о себе. Но он не хочет к нему возвращаться, не хочет вспоминать! Он схватил осколок стекла, блеснувшего под ногами, и в приступе ярости стал сдирать с деревянной скамьи буквы имени, которое он не хотел помнить. Что за игру она затеяла? Что ей нужно? Где она? Что еще замышляет? Куда теперь идти? Он поранил стеклом пальцы, вскрикнул, поднес руку к лицу. Несколько капель крови упало на рубашку.

Он вернулся к машине. Нужно ехать.

В кармане пиджака тихо запел, завибрировал сотовый в такт учащенно забившемуся сердцу. Он осторожно достал телефон, долго смотрел на высветившийся номер.

- Да? – спросил тихо, трубка словно обжигала ладонь.

- Максим? – ласково спросил нежный девичий голос. Как рад он был услышать именно сейчас этот милый голос.

- Здравствуйте, Лера!

Она помолчала. Он слышал ее дыхание.

– Вы совсем пропали, - говорит она, - обещали приехать…

- Я был очень, очень занят, - он действительно рад ее слышать. Эта девушка – единственная не связана с его прошлым. Она из его настоящего… и будущего, сейчас ему почему-то очень хотелось верить в это.

- Я звоню, чтобы сказать вам… - говорит она, и он снова слышит ее тихое дыхание, – я уезжаю… и мы, наверное, никогда больше с вами не увидимся…

- Нет, нет, не уезжайте, я должен видеть вас, я не могу без вас… - он обязательно должен сказать эти слова, но вдруг видит: в окнах Полинкиной квартиры загорелся свет!

- Я перезвоню вам! – выпаливает он, вбегает в подъезд, и, перепрыгивая через две ступеньки, уже через минуту стоит перед дверью в квартиру Полины. Дверь чуть приоткрыта. Сквозь узкую щель пробивается свет. Он снимает обувь, и входит, стараясь не шуметь.

В комнате страшный беспорядок. Выдвинутые ящики стола, распахнутые дверцы шкафа, валяющаяся на полу одежда вперемешку с какими-то бумагами. Человек, стоящий спиной к Максиму, раскидывает постель, скидывая с кровати на пол покрывало, подушки, простыни.

Что-то хрустнуло у Максима под ногой. Мужчина обернулся.

- Что ты здесь делаешь?! – вскрикнули почти одновременно. Это прозвучало несколько комично, но обоим было не до смеха.

- Давай по очереди. Что ты здесь делаешь? – голос полон ненависти, Макс это почувствовал.

- Я пришел к Полине. Мне нужно с ней поговорить. А ты? Почему ты здесь? Что это? – Макс обвел глазами комнату. - Что ты себе позволяешь?

- Я тоже пришел к Полине, – Владимир вытянул вперед руку, прозвенев перед лицом Максима ключами. - И как видишь, я могу являться сюда без приглашения!

- И устраивать здесь такой беспорядок?

- А это уже не твое дело!

- Где Полина?

- И это тоже не твое дело!

Максим подходит к Володьке, хватает его за грудки, притягивает к себе:

- Слушай ты! Если ты сейчас же не скажешь, что происходит, я тебя…

Володька вырывается:

- Макс, уходи отсюда! Тебя это не касается!

- Что ты ищешь здесь? Красную папку?

- Какую папку? Я уже сказал тебе – не было никакой папки!

- Ты врешь! Виктор Борисович приносил тебе эту папку. Полина была у тебя в тот день, видимо, она ее забрала. Не знаю, правда - зачем… Вы двое ведете какую-то странную игру. И ты ищешь здесь эту папку. Что в ней было, говори!

- А-а! Ясно! Благоверная настучала. Она ведь приходила ко мне в тот день! – Володька хлопает себя по лбу. – Вот дрянь!

Градов сжимает кулаки, делает шаг вперед.

- Тихо, тихо! – Володька отходит. – Не изображай из себя героя! Он мне эту папку не оставлял! Хотел оставить, но увидел твою жену, испугался чего-то и ушел! Ясно тебе?

- Чего он мог испугаться?

- Откуда мне знать? Макс, чего ты суешь свой нос, куда тебя не просят? Ты уже давно живешь своей жизнью, какого черта тебе надо? С какой стати ты к Полине приперся? Что тебе здесь нужно? Иди, работай, обрабатывай своих богатеньких лохов, греби деньги лопатой. А к нам не лезь, не лезь, понял?

- К кому это «к вам»?

- К нам - ко мне и Полине. Мы сами разберемся, без тебя!

- С каких это пор у тебя с Полиной какие-то дела?

- С тех самых, как ты ее бросил.

- Я бросил, а ты подобрал.

Володька сжал зубы, посмотрел на него с бешенством.

- Слушай, не смей говорить о ней в таком тоне. Я любил ее, понял ты, предатель, любил еще в школе. Только она не замечала меня, потому что тебя любила. Но я знал, знал, что рано или поздно ты с ней так поступишь. Ты ни разу за полгода к ней в больницу не пришел, а она только о тебе и говорила. Ты хоть знаешь, что она беременна была от тебя? Что бледнеешь? Она ребенка потеряла тогда после отравления, и сама чуть не умерла. И все равно продолжала тебя любить. Сколько я уговаривал ее тогда… просил… умолял выйти за меня, все впустую.

- Где она?

- Не знаю. Исчезла… На работе не была, дома вот уже несколько дней не появлялась. Сотовый не отвечает… – Володька сел, сжал голову руками. - Не знаю, где ее искать.

- Если ты не папку здесь хочешь найти, то что же?

Володька смотрит пристально, затем отводит глаза.

- Пистолет.

- Какой еще пистолет?

- Обычный! Пистолет Макарова! Знаешь такой – пиф-паф!

- Ты что шутишь?

- Да, какие уж тут шутки… – вздыхает тяжело. – В тот день, когда она была у меня, он исчез!

- Ты дома пистолет держишь?

- Да, держу! А ты как думал? У меня жизнь такая, понял? Не знаю, зачем она его взяла? Что делать теперь? Где ее искать?

- Виктора Борисовича тоже из Макарова убили. И именно в тот день.

- Ты с ума сошел? О чем ты говоришь?

- Коля умер сегодня.

- Что?

- Из окна выпал, разбился насмерть.

- Я не понимаю…

- Ему последнее время звонила какая-то женщина, пугала его. Он был очень расстроен, напуган. Мне кажется, он снова был в том же состоянии, что и тогда… в тайге. Он сказал мне, что эта женщина все время говорила… о медведе… что он вернется… накажет его… ты понимаешь?

- Какая-то женщина? Этого не может быть. Кто еще мог знать про это? - Володька смотрит на него во все глаза и Макс видит страх в его глазах.

- Полина знала…

- Полина знала? Откуда она могла знать?

- Я ей рассказал тогда…

- Что? Что? Ты с ума сошел? Как ты мог… скажи мне, как ты мог? Ведь мы договорились тогда… - Он смотрит на Макса ошеломлено. - Неужели ты думаешь, что Полина могла?

- Не знаю, не знаю. Все указывает на нее. Мне тоже звонили последнее время. Мне кажется, она преследует какую-то цель… После убийства Коха сторож видел женщину, по описанию эта женщина похожа на Полину. После убийства Виктора Борисовича возле его гостиничного номера видели женщину. И сейчас, когда я был у Коли, мне показалось - я видел ее…

- Этого не может быть… Не может быть…

- Что тебе Виктор Борисович говорил, когда был у тебя?

- Он не успел рассказать. Его шантажировал кто-то. Почему-то он забеспокоился сильно, когда Света вошла. Хотел оставить папку, но потом сразу резко передумал. Ушел… Говорил, что привез деньги… много денег… чтобы откупиться. Он хотел заплатить тому, кто его шантажировал.

- Но кто его шантажировал, кто и чем?

- Не знаю, он не сказал. Но он спрашивал меня - не проговорился ли кто из нас.

Они смотрят друг на друга. Неужели все возвращается? А ведь им казалось, что все в прошлом. И снова страх объединил их. И снова они стали союзниками, как в тот день, когда копали могилу.

- Я потом наводил справки. У меня есть знакомые в милиции. В его номере не было ни этой папки чертовой, ни денег. Ничего у него не нашли, - говорит Владимир.

- Значит, кто-то был у него перед убийством.

- Ты считаешь, что Полина могла прийти к нему в номер, убить его, забрать папку и деньги? Это абсурд. Она не могла.

- Но там видели женщину.

- Ну и что? Это мог быть кто угодно.

- И она могла быть… Зачем она к тебе приходила в тот день?

- Последнее время я с ней мало общался. Все уже давно зашло в тупик. В тот день она пришла неожиданно, сказала, что хочет поговорить. Но потом заявилась твоя жена, потом Виктор Борисович. И Полинка так ничего и не рассказала. А когда ушла, я заметил пропажу пистолета. Не знаю, не понимаю, зачем она его взяла? – Володька ходит из угла в угол, хрустит пальцами. - Боюсь, как бы она с собой что-нибудь не сделала.

- Для того, чтобы сделать с собой что-нибудь, пистолет не нужен. Он нужен для того, чтобы сделать что-нибудь с кем-то другим.

- Зачем ей все это? – голос у Володьки усталый, да и сам он как-то весь полинял: вздыхает, отворачивается, морщит лоб.

- Может быть, ей деньги нужны были или она хотела мне…

- Отомстить? – усмехается Володька устало.

- Да… Она тебе ничего об этом не говорила?

- Нет, я запрещал ей говорить со мной о тебе.

- Слушай, - Макс потирает виски, он тоже очень устал, но договорить нужно. - Я и не замечал, что она тебе нравится.

- Не замечал… - Володька снова усмехнулся. - А что ты вообще замечал в своей жизни? Ведь я всегда считал тебя своим другом, а ты всегда презирал меня. Вот только не знаю - за что?

- Не будем сейчас об этом, - Максу неприятен этот разговор. Ему тяжело говорить с Владимиром, он столько лет избегал общения с ним, но сейчас, как бы это ему не претило, он нуждался в помощи. - Значит, Полина все слышала. И она знала, что у Виктора Борисовича в гостинице крупная сумма денег?

- Если рассуждать таким образом, с таким же успехом можно и жену твою подозревать.

- Нет, это абсурд.

- Но почему же? Ей ведь тоже нужны были деньги. Она кстати все время об этом говорила. Как же, мол, так - после развода я совсем без ничего останусь. Что же делать, как же быть? Я не могу отказаться от того образа жизни, к которому привыкла. Для меня это смерти подобно! А вдруг он все отсудит? – передразнивает, кривя рот. - И она тоже все слышала про деньги. И не забывай, Виктор Борисович почему-то испугался, когда она вошла. Тебе не кажется это странным? А вдруг это она его шантажировала?

- Она ничего не знала, ей нечем было его шантажировать.

- Ну мало ли… Вдруг она каким-то образом все узнала? Я теперь уже ничему не удивлюсь.

Максим вспомнил, что Светлана рассказала ему только о папке, о том, что был разговор о деньгах, умолчала. Но это все полнейший бред! Настолько все неправдоподобно, что даже смешно! Он сказал об этом Володьке.

- Да, наверное, ты прав… - Володька поднял опрокинутый стул, уселся, широко расставив ноги и облокотившись на спинку. - А знаешь, ведь это уже не мои проблемы. Я сейчас приберусь, чтобы было, как было. И пойду к своей Алене. Ждет меня дома красавица, скучает, думает: куда же любимый запропастился? Забуду про этот пистолет. Всплывет он потом или нет, меня это не касается. Я даже заявлять не буду о пропаже. Он ведь не зарегистрирован. Никто и не знает, что он у меня имелся. Кроме тебя, конечно, – он взглянул на Максима. - Но почему-то мне кажется, что в милицию ты не пойдешь. К тебе милиция, конечно, на дом ходит, – это он о Рудницком, Максим понял, - но, думаю, ты на их помощь сейчас не рассчитываешь. Если даже со мной соизволил говорить.

- Мне кажется - это касается нас обоих.

- Нет, ты ошибаешься - это касается тебя одного. А мне а-а-абсолютно наплевать! – Володька закинул ногу на ногу, стал покачиваться на стуле. - Я просто хотел Полинке помочь. Но она, как всегда, выбрала тебя. А мне, ты прав, надоело после тебя объедки собирать. У меня теперь новая жизнь и новая женщина, которая никак не связывает меня с прошлым, она - мое настоящее и мое будущее. Скоро у меня свадьба, и знаешь, я тебя на свадьбу не приглашаю… Не хочу, чтобы ты был в моей жизни… Лучше ты меня или хуже, друг ты мне или враг – теперь мне все равно. Жаль Полинку… не знаю, зачем ей понадобился пистолет? - он тяжело вздыхает. - Но теперь мне все равно. Думаю, меня это не коснется. Может быть, тебе придется с этим разбираться, а может быть, мы и не увидим ее больше… Так что, ты иди, я приберусь здесь и тоже пойду. Ключи соседке оставлю. Иди…

*  *  *

Куда теперь ехать? Куда идти?

Он остановил машину посреди шоссе. Вышел. Сел на корточки, обхватив голову руками.

Вдоль дороги тянулась редкая полоса деревьев, сейчас в темноте она казалась ему зловещей в своей бесконечности, черной пеленой леса - огромного, молчащего, угрожающего. Свет редких машин, проезжающих мимо, выхватывал темные силуэты деревьев, и тени выбегали вперед, вытягивали ветви, и, танцуя и вихляя кривыми телами, неслись по дороге и исчезали где-то в самом конце шоссе.

Он вынимает телефон, набирает номер, слышит ее голос.

- Я уезжаю, - говорит она, - я уже на вокзале…

Он мчится через весь город, больше всего боясь опоздать, больше не увидеть ее лица, ее глаз.

Только-только занималось утро. Поезд готовился к отправке, и перрон уже опустел. Он еще издали увидел ее невысокую тонкую фигурку. Она улыбалась и смотрела ему прямо в сердце своими большими внимательными глазами.

Он взял ее руки в свои:

- Не уезжайте, Лера, прошу вас.

- У вас что-нибудь случилось? – спрашивает она и снова улыбается. - Вы сегодня какой-то странный. Не такой как всегда.

- Я не хочу, чтобы вы уезжали… - говорит он, чувствуя, как тяжело ему расставаться с ней. - Куда вы?

- К морю, - говорит она, – хочу пожить у моря… и может быть мне удаться забыть вас… не мешать вам…

Он смотрел на ее развевающиеся на ветру волосы и представлял себе море, тихо пенящееся под ногами, теплый золотисто-желтый песок, чаек, парящих над волнами, тишину осеннего остывающего побережья.

- Не уезжайте, - снова просит он. - Останьтесь.

- Не могу, - говорит она и гладит его ладошкой по лицу, - мне нужно ехать. Я уже сняла домик. Чудесный домик у самого моря.

Он задерживает ее руку, целует нежное запястье.

- Поедемте со мной, - шепчет она, - Максим, поедем со мной… ненадолго… на несколько дней…

Он смотрит на нее. Она словно легкий ветер, словно тихий праздник среди утомительных тяжелых дней…

Может быть, это и есть выход из его безнадежного запутанного существования – уехать, уехать с этой девушкой от всех проблем, от всех загадок, необъяснимых смертей, от страха, от прошлого.

Она уже в вагоне. Прижала лицо к стеклу, отчего смешно сплющился носик, шепчет что-то. Поезд гудит, вздрагивает тяжело, медленно трогается. Он вскакивает на подножку… и она обнимает его, улыбается радостно, заглядывая ему в глаза. Он прижимает ее к себе, вдыхая легкий солнечный запах ее волос. Поезд набирает скорость, колеса стучат весело и гулко. За окном мелькают деревья, вытягиваясь в одну темную жирную линию. Он вздыхает полной грудью. Все плохое осталось позади. Впереди только радость… любовь и… море… бесконечное… тихое… синее море…

Глава четырнадцатая

Через несколько часов они шли по берегу, взявшись за руки, по влажному теплому песку. Смеялись, запрокидывая лица к голубому с проталинами облаков небу.

Долго сидели у моря, почти у самой воды, смотрели на это бесконечное, бескрайнее, завораживающее чудо. Тихая прозрачно-зеленая волна ласкала их босые ноги. Лера положила свою голову ему на плечо, и он иногда целовал ее в нагретую солнцем макушку, и тогда она поворачивала к нему милое улыбающееся лицо, и он улыбался ей в ответ и легко касался губами теплых, чуть солоноватых от морского воздуха, губ.

Когда солнце уже скрылось за горизонтом, сливающимся с морем, они пришли в небольшой приморский поселок, раскинувшийся совсем недалеко от берега, к маленькому глинобитному домику с выбеленными мелом стенами, с голубыми резными ставенками, с террасой, увитой виноградом. Вошли во дворик, заросший цветами и травой.

Лера открыла дверь, и они оказались в темной прохладе небольших с низкими потолками комнат.

Распахнули ставни, зажгли свет, решили немного прибраться и поужинать, поставили чайник. И все это так отличалось от того, что окружало его последние годы… Белые занавески на окнах, грубо сколоченный дощатый стол под пестрой скатертью, и Лера в ситцевом халатике. Так трогательно, так по-домашнему уютно. У него отпустило сердце, словно кто-то невидимый разжал кулак.

Пили чай, разговаривали, смотрели друг другу в глаза. Незаметно за белыми занавесками наступила ночь, тихая и долгая.

*  *  *

Эти дни, наполненные солнцем, воздухом и морем, стали самыми счастливыми в его жизни.

Они часами бродили по берегу, загребая босыми ногами золотистый песок, подбирали и рассматривали раковины и камни, купались в прохладном, уже по-осеннему начинающем остывать море. Больше молчали, чем говорили. Разговоры были очень осторожными, они как будто бережно прикасались друг к другу, боясь обидеть, испортить неосмотрительным словом то легкое, доверительное, что складывалось между ними.

Как-то у нее зазвонил сотовый, она нахмурилась, и вдруг вырыла в песке небольшую ямку, положила в нее телефон и засыпала его песком.

- Он мне больше не нужен, – просто сказала она.

И тогда он тоже достал свой сотовый, который был выключен все это время, и тоже закопал его в песок.

- Мне тоже не нужен.

Они улыбнулись друг другу, и ушли, взявшись за руки, ни разу не обернувшись, и не увидев, как нахлынувшая волна скрыла под собой два маленьких могильных холмика. Больше они не приходили на это место.

Она все время рисовала – море, деревья, белые домики, рыночных торговок, детей, игравших на берегу. И его… Долго усаживала, касаясь легкими руками, а, когда рисовала, задумывалась вдруг с тихой улыбкой, застывала с карандашом в руке, смотрела, не отрывая глаз от его лица.

Они много времени проводили в доме, возились в саду, копая грядки под клубнику и высаживая цветы, словно им предстояло прожить здесь много лет. Он учил ее готовить, смеясь и подшучивая над ее неловкостью. Ходили на рынок, шумный, кричащий красками плодовитой щедрой южной осени. Максим долго приценивался, азартно торговался, хохотал и заигрывал с торговками, подмигивая при этом Лере, и ощущал при этом такую неистовую щекочущую изнутри радость, что начинала кружиться голова.

Вообще он много смеялся в эти дни, а она наоборот казалась тихой, молчаливой, только смотрела на него, и он чувствовал в ней какую-то грусть.

Он боялся обидеть ее и старался не спешить, не торопил тот последний миг, который должен был связать их надолго, - он чувствовал это, - может быть, навсегда.

Но эта ночь наступила… и с ними случилось то, что должно было случиться. То, чего он боялся, о чем не хотел думать, и все-таки думал беспрестанно, желая этого и мучаясь от этого желания.

Они пришли с моря, весь вечер она была молчаливой, печальной. Он спросил, что с ней, о чем она грустит. Она вдруг обняла его и заплакала, уткнувшись в его плечо. Он успокаивал ее, вытирал слезы, пытался шутить. Она отвернулась, отошла к окну. Ему стало жаль ее. Она выглядела такой хрупкой, юной, совсем одинокой.

Он подошел, повернул ее к себе, обнял. Она подняла к нему лицо, и совсем близко он увидел ее губы - нежные, розовые, припухшие от плача. Он поцеловал ее.

Она была такой нежной, такой податливой, такой покорной.

Он не мог больше сдерживать себя и больше не хотел быть только снисходительным покровителем.

Ему нужна была ее нежность, ее покорность. Ему нужна была она вся, вся без остатка. Он был ее первым мужчиной, и осознание этого наполнило его гордостью и нежностью, нежностью, которой он не испытывал ни к кому и никогда.

Она уснула на его плече. Он долго смотрел на ее тонкое лицо, на губы, грустно сомкнутые, на длинные чуть дрожащие ресницы. Осторожно откинул волосы с теплого лба, прикоснулся губами.

Хотелось курить, но он боялся потревожить ее.

Залаяла соседская собака. Он осторожно освободил руку, приподнялся на локте, откинул занавеску. Ему показалось, что за окном стоит кто-то. Он быстро встал. Лера заворочалась, что-то сказала во сне, - он не расслышал, - и снова уснула. Он оделся и вышел из комнаты. Открыл заскрипевшую дверь, вышел на террасу. И снова как будто темная фигура у калитки.

- Кто там? – крикнул он.

Никто не отозвался. В несколько мгновений он оказался у ворот. Калитка оказалась открытой, а ведь он точно помнил, что закрывал ее вечером.

Когда он вернулся в комнату, Лера не спала. Она сидела на кровати, прислушиваясь. Ему показалось, что она испугана.

- Кто это был? – спросила шепотом.

- Ты что вскочила? - он сел рядом, обнял ее. - Испугалась? Просто мимо шел кто-то. Теперь я рядом, не бойся ничего.

Она прижалась к нему, вздохнула.

*  *  *

Этот утес был виден отовсюду. В окнах дома, с террасы, с центральной улицы поселка, с пляжа. Суженный снизу и расширяющийся кверху, словно наковальня, утес мощно нависал над морем. Со стороны поселка к нему вела узенькая тропинка, ведущая через холмы, виноградники, и потом вверх через реденькую рощицу. Вверху утеса имелось небольшое плато, образовывающее площадку, на которой росло несколько деревьев.

Он давно уже хотел подняться на это плато, звал с собой Леру. Но она отказывалась: нет, нет, слишком высоко, я боюсь высоты. Ночью ему приснилось, что он стоит на самом краю утеса, под его ногами тихо плещутся волны, и вот, легко оттолкнувшись, он взмывает в небо, нежно-синее, сияющее, сливающееся с морем. Он летит над этим мерцающим синим пространством, над бархатно-зеленым утесом, над рощей, звенящей голосами птиц, и абсолютное чувство радости и счастья охватывает его.

Он проснулся утром с этим ощущением счастья и твердо решил, что сегодня непременно, во что бы то ни стало, он поднимется на утес.

Леры не было рядом. В доме было тихо. Он позвал ее, она не отозвалась. Его охватило беспокойство.

Но тут стукнула калитка… Заскрипела входная дверь… Он услышал тихие шаги… Она улыбнулась, повела плечами:

- Б-р-р. На улице уже прохладно!

Села рядом, он поцеловал ее в холодную щеку.

- Ты куда так рано упорхнула, птичка-невеличка?!

- За молоком ходила!

- За молоком? Но ведь это моя обязанность?

- Ты так сладко спал, не хотелось тебя будить! Но только молока я не принесла?

- Почему?

- Потому что ее не было.

- Кого не было? Коровы? – Макс хохочет.

- Да нет же! Какой ты бестолковый! – она легонько шлепает его ладошкой по лицу. - Молочницы! На воротах у нее замок висел!

- Значит, мы сегодня кофе без молока будем пить?

- Значит без молока! – вздыхает она. – Ты еще поспи, а я завтрак приготовлю!

- Подожди, - удержал он ее руку, - наклонись ко мне.

Она склонила к нему свое лицо, он поцеловал ее.

- Ты не жалеешь? - спросил шепотом.

Она посмотрела серьезно.

- Нет, не жалею.

Потом помолчала и добавила:

- Я очень люблю тебя, не забывай об этом, чтобы не случилось.

Он хотел ответить, но она положила ладонь на его губы.

Завтракали на террасе. Он, поглядывая на утес, сказал:

- Я хочу сегодня подняться. Ты со мной?

- Не надо, не ходи, пожалуйста. Я прошу тебя.

- Я пойду. Ты со мной?

- Нет.

Он встает.

- Я быстро, - говорит он, - к вечеру вернусь.

Он наклоняется, чтобы поцеловать ее, и она снова просит:

- Не ходи.

Он гладит ее по лицу, улыбается:

- Ты даже не успеешь соскучиться, я туда и обратно.

Ему нужно, нужно подняться на этот утес! Он хочет посмотреть сверху, с высоты птичьего полета, на море.

Он споласкивает лицо холодной водой из умывальника, стоящего во дворе, машет рукой Лере, она ушла в сад, обиделась, подумал он. Задержался у калитки, - может не идти? не хочется оставлять ее одну… - Но быстрей, быстрей, словно на крыльях, он почти бежит по только-только начинающемуся просыпаться поселку, мимо домов с палисадниками, засаженными мохнатыми пунцовыми астрами, мимо резных крашенных заборчиков к заветной цели – утесу, маячившему вдали зеленоватой громадой.

- Эй, парень! – окликают его из-за одного из заборов.

Сгорбленная пожилая женщина, старушка-веселушка, как называл ее Максим, чем всегда вызывал хохот Леры, машет ему, прикрывая глаза коричневой морщинистой рукой.

- Вы что ж это сегодня за молоком не пришли? – кричит она издали. – Я все утро вас прождала. Что невкусное, что ли? Не будете больше брать-то?

Макс останавливается, подходит к забору.

- Вкусное молоко, будем брать. Сегодня не смогли прийти, а завтра возьмем обязательно. А вы все утро дома были?

- Конечно, дома, где ж еще?

Он продолжает свой путь, отгоняя непрошенные мысли: ладно, потом разберусь. Просто какое-то недоразумение. Может, просто дома перепутала. Она рассеянная… Воспоминание о Лере теплом отозвалось в груди. Вспомнил ее поцелуи, нежные теплые руки. Милая, - подумал он, - милая… Ему очень хотелось, чтобы она была сейчас рядом, хотелось чувствовать ее руку в своей, идти, приноравливаясь к ее шагу.

За спиной зашуршала, осыпаясь, галька. Он обернулся.

- Лера! – выдохнул счастливо.

Она стоит смешная, запыхавшаяся. Непослушная прядка выбилась из-под белой кепки. Согнулась, держится за спину.

- Ох, еле догнала… – Протягивает руку. – Я решила все-таки с тобой.

Он обнимает ее. Слышит, как бьется ее сердце.

- Ах ты, моя птичка-невеличка! – шепчет, целуя ее в разгоряченное лицо.

Наверху стелился легкий утренний туман.

- Утро туманное, утро седое! – запел Максим. Настроение у него было замечательное. Все воспоминания, связанные с прошлым, постепенно вытеснялись новыми ощущениями. Ему казалось: наконец-то он живет своей жизнью. Свежесть этого утра, чистота росистой травы вдоль дороги, легкий шелест едва начинающих желтеть листьев, пряный аромат виноградника, мимо которого они шли, и конечно, лицо Леры, ее голос - все это так отличалось от того, чем он жил раньше, и сам он сейчас казался себе совершенно другим.

Тропинка шла под уклон. Макс помогал Лере подниматься и шутил, что она – прекраснейший груз на свете, и что так на буксире он готов тащить ее всю жизнь. Она улыбалась в ответ, но он заметил: она чем-то обеспокоена, часто оглядывается, тревожно смотрит по сторонам.

- Что с тобой, малыш? Ты боишься? Если хочешь, давай вернемся.

- Нет, нет, что ты, - она прижалась к нему, - я просто боюсь высоты, голова кружится. И еще здесь так тихо, безлюдно…

- Но ведь это здорово! Послушай! Слышишь, как ветер шумит в листьях? А теперь… Послушай… Птицы щебечут… Но если не хочешь, давай не пойдем, вернемся.

- Нет, давай поднимемся, ведь уже немного осталось.

И вот они на вершине утеса. И здесь на залитой солнцем, заросшей мягкой бархатной травой площадке, все так - как снилось Максиму.

Внизу - море цвета бутылочного стекла, сверкающего на солнце, переливается, манит прохладной глубиной. Вверху – небо, синее-синее, такое же бесконечное и бескрайнее, такое же бездонное как море. И кажется, что если встать на самом краю, и, раскинув руки, упасть вниз, будешь лететь и лететь, не достигнув дна, не завершив полета.

- Максим, ты упадешь! Отойди, Максим, пожалуйста! – Лера тянет его за рукав. - Отойди, ты слишком близко стоишь к краю!

Макс смеется, хватает девушку и вместе с ней делает несколько шагов к самому краю обрыва.

- Максим! – взвизгивает она. - Ты с ума сошел! У меня голова кружится, мы упадем сейчас!

- Не бойся, - обнимает он ее, - я тебя очень крепко держу. Не отпущу никогда! - и он целует ее, чувствуя, как у него захватывает дух от высоты и нежности ее губ.

- Отойди от нее!

Этот крик за спиной прозвучал словно выстрел.

Лера вздрогнула, до боли сжала его руку. Она в ужасе смотрит за его плечо.

Он обернулся.

Полина стояла совсем близко, в руке ее дрожал пистолет, направленный в их сторону.

У Полины было сильно осунувшееся лицо, темные круги под глазами. Длинный плащ запылен, порван в нескольких местах.

Максим загородил собой Леру. Он, и за его спиной Лера, стали медленно отходить от края утеса.

- Полина, убери пистолет, прошу тебя.

- Макс, ты ничего не знаешь! Мне нужно сказать тебе…

- Полина, я прошу тебя… убери пистолет, давай поговорим.

- Максим, не двигайся! - у нее какой-то странный взгляд, она словно смотрит сквозь него. Глаза безумные - она явно не в себе.

- Полина!

- Отойди, Максим! – кричит она, голос ее срывается. - Отойди, отойди от нее!

Они двигаются по кругу. Максим и Лера, пятясь боком, отходят от края утеса, Полина, держа их под прицелом, подходит к ним все ближе и ближе. Градову очень не нравится эта ситуация. Он не знает, что происходит, не знает, что руководит Полиной, ему страшно за Леру и страшно за Полину, она слишком близко подошла к краю. Земля осыпается из-под ее ног.

- Полина, осторожно! - кричит он, и, протягивая руку, делает несколько шагов ей навстречу.

Раздается выстрел, Полина, взмахнув рукой, неловко валится набок, и исчезает в синей пустоте.

*  *  *

Когда он открыл глаза, он увидел склонившееся к нему мокрое от слез лицо Леры.

- Максим, что с тобой? Ты ранен?

- Нет, нет, все хорошо, - он приподнялся, сел.

- Я так испугалась, - девушка обняла его, - думала, она убила тебя. Она упала… в море упала…

- Да, посиди здесь, я посмотрю.

- Нет, нет, - она вцепилась в него, - нет, ты упадешь, упадешь!

- Мне нужно посмотреть, посиди.

Он подошел к краю утеса, посмотрел вниз. Море оставалось молчаливым и бездонным. У него закружилась голова. Он осторожно отошел назад.

Лера позвала его слабым голосом. Он подошел к ней, сел рядом, обнял.

- Максим,- прошептала она, прижимаясь к нему, - она хотела убить нас… за что?.. что ты ей сделал, Максим?

- Не знаю, милая, не знаю.

- Она следила за нами… Как она нас нашла?

- Не думай сейчас об этом, тебе нужно успокоиться. - Он поднялся. - И нужно сообщить в милицию.

Она вскакивает.

- Нет, нет Максим, прошу тебя, не надо в милицию!

- Но, Лера, мы должны сообщить.

- Я прошу тебя, не надо, не надо! - она побледнела.

Он обнял ее.

- Почему? Чего ты боишься?

- Они могут обвинить тебя! Мы ничего не сможем доказать! Я прошу тебя! – она вся дрожала. – Давай уйдем отсюда быстрей, и уедем, уедем сегодня же!

Они спустились вниз, в поселок. Солнечное звонкое утро вдруг померкло, казалось, поблекла трава, умолкли птицы. Максим чувствовал, что в душе его ожил прежний страх, страх прошлого. И если бы не девушка, доверчиво прижимающаяся к его плечу, если бы не ее маленькая рука, крепко держащая его руку, он, наверное, упал бы как подкошенный и, уткнувшись лицом в холодную, влажную от росы траву, разрыдался бы от отчаяния и бессилия.

*  *  *

Так хотелось уехать, уехать, бросить все, закрыть дом, и, не оборачиваясь, не оглядываясь на море с его обманчивой прозрачной чистотой, умчаться первым же поездом, уехать и забыть. Забыть обо всем… Но Максим знал: нужно выждать несколько дней, чтобы не вызвать подозрений. Он надеялся, что тело Полины унесет течением, но ведь оно могло всплыть здесь же, у поселка, и тогда их внезапный отъезд могли бы связать со страшной находкой. Он понимал, что поступает неразумно – то, что они сразу не обратились в милицию, может навлечь на них подозрения. Их могли видеть в то утро, могли видеть Полину, поднимающуюся на утес вслед за ними. Но Лера каждый раз начинала плакать, умоляла его никуда не ходить, никому не рассказывать о том, что произошло, и он, не понимая причины ее страха, и не сумев добиться от нее внятного этому объяснения, тем не менее, соглашался. Когда он спросил ее, почему она сказала неправду о своем походе за молоком, она смешалась, и, потупившись, сказала, что ходила в аптеку, а ему просто постеснялась сказать.

Они больше не ходили к морю. По ночам, прислушиваясь к его глухому, тяжелому гулу, он с тревогой думал о том, что, может быть, волны уже вынесли Полину на какую-нибудь безлюдную песчаную отмель. Ему представлялось, как окоченевшее, обмякшее, словно тряпичная кукла, тело лежит на глянцевом мокром песке, и холодные волны, обдавая его пеной и брызгами, накатывают внезапно, шевелят и качают его, словно вдыхая в него жизнь, и снова отступают, шипя и брызгая, и тогда оно вновь безжизненно застывает, чтобы через миг снова приподняться и закачаться, как будто ожив на мгновенье. Может быть, ее уже нашли…

Эти мысли не оставляли его, изводили своей беспрестанностью, своей страшной очевидностью. Снова и снова память безжалостно возвращала его в то утро на утесе.  Вот она стоит, осунувшаяся, непохожая на себя - на ту кого он знал, и, наверное, любил когда-то, стоит с наведенным на него пистолетом и ненавистью в глазах. И это падение в синюю бездну неба и моря… Найти свою смерть под холодной равнодушной толщей воды… Есть ли его вина во всем этом? Есть ли его вина?

Лера все время находилась рядом с ним. И хотя он видел, что она тоже подавлена, ее нежность, ее прикосновения, само ее присутствие стали для него поддержкой, утешением. И часто он ловил на себе ее взгляд – грустный, сочувствующий…

В тот день, когда они, возвратившись с утеса, в спешке собирали вещи, торопясь уехать, скрыться от всего, что произошло с ними так внезапно, так молниеносно, от того, что казалось нереальным, словно и не с ними произошло, Макс вдруг остановился, устало сел на кровать, опустив руки, сказал:

- Нет, мы не можем сейчас ехать, придется остаться еще на несколько дней, иначе, если ее найдут, наш отъезд может показаться странным. Нас здесь видели. Надо остаться.

Весь день они провели в доме, прислушиваясь к каждому шороху - может быть, ее уже нашли?.. может быть, уже все известно?.. - осторожно подходили к окнам, выглядывая из-за прикрытых занавесок: не изменилось ли что-нибудь на улице? Но все было тихо. Незаметно опустились сумерки, а ночью вдруг поднялся ветер, и в окна брызнул, звеня каплями, частый с перекатами грома дождь. Они выключили свет и долго лежали без сна, прислушиваясь к гудению ветра и шуму дождя, сливающегося с тревожным гулом моря.

- Она любила тебя? – вдруг спросила Лера.

- Да… - сказал он, понимая, что, наверное, пришло время сказать правду не только ей, но и себе. Рассказать обо всем без утайки, не кривя душой прежде всего перед самим собой.

- Это давняя история. Мы учились в одном классе. Много лет встречались. Да, она любила меня.

- А ты?

- Тогда мне казалось, что и я люблю…

- А потом?

- Потом я встретил другую женщину, женился.

- Значит, ты бросил ее?

- Да.

- И больше с ней никогда не встречался?

- Не встречался… – Максим вздохнул тяжело. – Когда мы расстались, она хотела отравиться, едва не умерла. И, понимаешь, мне было трудно… и стыдно… я не мог прийти и говорить с ней, как ни в чем не бывало.

- Но разве ты был в чем-то виноват? Ты разлюбил ее, полюбил другую женщину. Разве можно заставить любить? Она должна была понять это.

- Я не любил женщину, на которой женился.

Признание дается с трудом, но это - признание самому себе.

- Она мне нравилась, конечно, мне льстило ее внимание, но, понимаешь, мне кажется, я тогда просто сделал выбор. Я хотел добиться того, что казалось мне тогда очень важным. И поэтому я выбрал не Полину.

Она поднимает голову, смотрит на него внимательно.

– Но ведь тебе казалось тогда, что ты поступаешь правильно?

- Да, тогда казалось, что правильно. А теперь…

- А теперь? – повторяет эхом Лера.

- Недавно я узнал, что Полина была беременна, но из-за отравления потеряла ребенка. Понимаешь? – он прижимает ее руку к своим глазам. - Моего ребенка…

Она гладит его по лицу.

- Почему у вас с женой нет детей? Разве тебе не хотелось ребенка?

Он усмехается, целует ее в глаза.

- Теперь ты - мой ребенок.

- Ты не хотел детей? – снова спрашивает она.

- Нет, не хотел…

- А твоя жена?

- Жена? Хотела, думаю. Все женщины хотят детей, наверное.

- Ты жалеешь теперь?

- Я жалею, что сделал их несчастными. Не хотел, но так случилось. Я виноват перед ними… перед обеими.

- Ты думаешь, эта женщина поэтому хотела убить тебя?

- Не знаю… Может быть… В последнее время что-то происходило. Что-то странное…

- Что-то странное?

- Да. Все началось около месяца назад со странных телефонных звонков.

Проговаривая вслух все, что тревожило его последнее время, Максим пытается найти ответ, разгадать, разобраться.

- Кто-то звонил и молчал в трубку, или смеялся, или шептал что-то непонятное… Ты знаешь, я думаю, эти звонки имели целью одно – вывести меня из себя, выбить из колеи, лишить спокойствия. Я стал нервничать, постоянно оглядывался. Потом, когда я нашел тебя, я думал, что это ты звонила.

Она покачала головой.

– Нет, я ведь тебе говорила, я звонила всего несколько раз. Я не стала бы тебе так надоедать.

- Вот видишь, - он задумался. – А потом на меня было совершенно покушение.

- Покушение?

- Да! – он встал, заходил по комнате, не в силах сдержать нервное возбуждение. – Да, точно было установлено, что эта чертова люстра упала неслучайно, именно в тот момент, когда я ужинал под ней. Если бы в этот момент мне не позвонила какая-то женщина, и я не отошел бы именно в этот момент, от меня бы мокрое место осталось! Я тогда, конечно, никак не связывал это совершенно дикое происшествие с ней, с Полиной. Но теперь я думаю, что она вполне могла это сделать. Через кого-то достала взрывное устройство, подложила его в то время, когда электрики ушли на обед.  Просто поднялась по лестнице, оставленной ими, это было несложно, думаю, она без труда справилась. Может быть, ее случайно увидел Кох, поэтому она его и убила, чтобы он не выдал ее. Он не хотел рассказывать о ней Рудницкому, предварительно не поговорив со мной, теперь я это понимаю. Я приходил с ней в ресторан, и он не хотел навредить мне. Почему я в тот день не выслушал его?

Не понимаю только, зачем она позвонила? Передумала? Все это похоже на бред! Неужели женщина способна на убийство из-за обиды, из-за ревности? Не понимаю, не понимаю…

Он сел, обхватив голову руками. Потом снова вскочил.

- А эта встреча в Старом парке? Эта женщина в плаще, в очках. Такой странный голос у нее был… Это Полина была, теперь я точно это знаю. Это была она… Изменила голос, очки нацепила… Но это была она, она! И это она подбросила твой адрес. Но зачем, зачем? Чего она хотела этим добиться?

- Она следила за мной, – говорит вдруг Лера.

- Что? – он резко оборачивается, смотрит на нее.

- Она следила за мной.

- Следила за тобой?

- Да. Я видела ее несколько раз и до того, как ты пришел ко мне в квартиру и после.

- Но почему ты мне раньше не сказала?

- Я думала - это ты послал ее следить за мной.

- Я не понимаю, Лера!

- Я думала, ты хочешь знать обо мне больше. Думала, может быть, она работает на тебя.  Не стала спрашивать, ведь я не знаю, может быть, у вас так принято?

- У кого это у нас?

Она смутилась.

- У таких значительных… влиятельных людей… богатых. Я не знаю… Мне неловко было говорить с тобой об этом.

Он в замешательстве качает головой.

- Значит, она давно уже наблюдала за мной, еще до того, как я у нее появился… тогда в первый раз… после стольких лет… Как все странно… - он в задумчивости ходит по комнате. – И Коля… и Виктор Борисович…

- Кто это – Коля и Виктор Борисович? – тихо спрашивает Лера.

- Коля - мой друг. В тот день, когда я поехал с тобой сюда, он погиб. Как-то странно… выпал из окна… понимаешь? Кто-то пугал его и добился своего. Кто-то …Какая-то женщина… Это могла быть она – Полина. Она все знала, все знала, я сам ей рассказал. И когда Виктора Борисовича убили… В гостинице тоже видели женщину… и деньги пропали и папка.

- Максим, о чем ты? Я не понимаю.

Он садится рядом берет ее руки в свои.

- Я и сам не понимаю, не понимаю.

Она обнимает его, прижимает его лицо к груди.

- Может быть, и не надо понимать, ее уже больше нет, и ничего больше не будет, все прошло, нужно просто успокоиться и жить дальше.

Он поднимает лицо, смотрит пристально и как-то отстраненно, словно в себя.

- Да, да, ты права - ее нет больше, и ничего больше не будет, ничего странного, непонятного. Все кончилось. Теперь все будет по прежнему, как раньше. Но я хочу, – взгляд его, открытый искренний, теперь обращен к ней, глаза в глаза, - чтобы ты всегда была со мной, всегда, каждую минуту, я не могу жить без тебя, я люблю тебя.

Стихает за окном ветер, дождь, замерев, повисает блестящими каплями на подрагивающих, отяжелевших от влаги ветвях и листьях, в открытое окно веет сыростью и терпким запахом мокрой земли, шумит море, мерно и протяжно. И просыпаясь ночью, ощущая приятную тяжесть ее головы у себя на плече, и тепло ее руки в своей руке, он чувствует себя счастливым… несмотря ни на что.

Глава пятнадцатая

Город встретил его моросящим дождем, опавшей листвой на мокрых тротуарах, нагими силуэтами деревьев, смутно темнеющих в тусклом сером свете осенних сумерек.

После солнечных дней у моря, его ярких и чистых красок, так странно было вновь оказаться в бесцветной унылой повседневности городских будней, похожих друг на друга словно капли дождя, бесшумно стекающие по запотевшему оконному стеклу.

Он тосковал, тосковал по морю, по высокому чистому небу, по тишине… и по Лере. Ему не хватало ее внимательных глаз, прикосновений ее легких рук, осторожных поцелуев. И иногда в самый разгар суетливого, загруженного делами дня вдруг такая тоска охватывала его, что он готов был бросить все дела и бежать, мчаться к ней, к ней и к морю, оставленному вдали, блеснувшему на прощанье чистой лазурью, в тот день, когда он уезжал на поезде, а Лера осталась на пустынном перроне. Они пришли на станцию рано утром, и она, вдруг, не глядя на него, сказала: «Я не поеду. Поезжай один. Я приеду сама…позже… а ты… ты не ищи меня и сюда за мной не приезжай. Я приеду и сама найду тебя… Когда придет время…» Он пытался уговорить ее, но она была непреклонна. «Я приеду позже. Поезжай. Мне нужно подумать. Мне нужно остаться».

Он поднялся в вагон, смотрел на нее из окна, надеясь, что она передумает – еще есть время, она может успеть. Но она стояла на перроне, подняв к нему освещенное неярким утренним солнцем лицо, губы ее что-то шептали, она улыбалась, и иногда прижимала к губам пальцы, посылая ему поцелуй.

Поезд тронулся, и ее удаляющаяся фигурка, одинокая и хрупкая, вскоре растаяла на фоне моря, открывшегося во всей своей необъятной ширине.

Он старался забыться за множеством дел и забот, скрупулезно по привычке просчитывая каждый свой шаг, каждый поступок. Он вел прежнюю жизнь, привычную в свой размеренной суете. Работа в офисе, встреча с клиентами, череда важных дел, вереница нужных людей. Но он не переставал думать о ней, ждал ее каждую минуту, ощущая каждой клеточкой своего тела желание видеть, чувствовать ее.

Она не появлялась. Он не мог с ней связаться, тогда в спешке на вокзале, он и не вспомнил, что ее сотовый телефон так и остался на заброшенном пляже под холмиком влажного песка, и теперь он не мог услышать ее тихий милый голос.

Он не мог нарушить ее запрет и приехать за ней. Что-то в ее словах, в ее взгляде удерживало его от этого. Оставалось только ждать. И он ждал, постоянно оборачиваясь в надежде увидеть ее лицо, не сводил глаз с телефона. Но телефон молчал.

Жизнь шла своим чередом. По-прежнему… по-другому. «Венеции» больше не существовало. Он обедал в других ресторанах, фешенебельных, с изысканной кухней. Но было некомфортно, невкусно, раздражали бестолковые официанты, все было не так. Тоскуя, он приехал в маленький парк, окружавший розовый пряничный домик. На месте ресторана высились горы строительного мусора, уродливо горбившиеся балки, обломки кирпича, покореженные оконные рамы, ощерившиеся рваными краями битого стекла. Спилили несколько старых парковых каштанов и их изувеченные останки, поваленные на мокрую побуревшую листву, осаждали вороны, поблескивающие мокрым черным опереньем, тревожно кричащие при чьем-либо приближении.

Максим походил вокруг, и больно, словно по покойнику, сжалось сердце…

Нужно начинать новую жизнь.

От Рудницкого он знал - ничего нового в деле Коха не обнаружено, так же, впрочем, как и по делу падения люстры в ресторане «Венеция». В газетах и по телевидению сообщали, что убийца Арсеньева Виктора Борисовича до сих пор не найден, и будет ли найден неизвестно. Колю похоронили, Полина осталась на дне моря. Все, что происходило с ним последнее время, по-видимому, подошло к концу, и теперь, наверное, можно было жить спокойно. Он прислушивался к этому ощущению покоя, странным и непривычным казалось оно первое время.

Нужно было что-то решать со Светланой. Со времени его приезда в город, они виделись один раз, он заехал за своими вещами. Она молча наблюдала, как он ходил по комнате, складывая в чемодан рубашки и костюмы, вслед за ним вошла в его кабинет, постояла у опустевшего, с вывернутыми ящиками, письменного стола.

- Ты решил развестись? – спросила, наконец, взглянув исподлобья.

- Зачем ты спрашиваешь? Знаешь ведь сама.

- Может быть, ты еще подумаешь?

- Я уже подумал.

- И что – бесповоротно?

- Бесповоротно, - он усмехнулся.

- Что же мне теперь делать? – она кусает губы.

- Как что? Жить. Я оставляю тебе новую квартиру, ведь эта – квартира моих родителей, да она тебе, насколько я помню, никогда не нравилась, но ты можешь не торопиться, съедешь, когда соберешься, я пока поживу на даче. Машину свою тоже оставь себе, детали развода обговорим позже.

- Значит, ты будешь жить на даче?

- Да.

- Значит, дачу ты оставляешь себе?

- А ты против? - холодно спрашивает Максим.

- Конечно… – Светлана заметно нервничает. – Я решительно против, – она неприятно хрустит пальцами, - я считаю, что будет справедливо, если загородный дом ты тоже оставишь мне.

Максим удивленно поднимает брови.

- Что?

- Но ведь у тебя есть деньги. Думаю, ты сможешь купить себе новую дачу.

- Ты знаешь, если уж говорить о справедливости, будет справедливо, если дом я оставлю все-таки себе, так как я оставляю тебе квартиру, – Максима страшно раздражает, что она втягивает его в этот никчемный, унижающий их обоих разговор.

- Но ведь ты один! Зачем тебе одному такой огромный дом?

- Я не один.

- У тебя есть женщина?

Он кивает утвердительно.

- Быстро же ты утешился! – Светлана поджимает губы.

- Давай прекратим этот разговор, он не имеет смысла.

Она ходит по комнате, ломая руки. Он продолжает складывать вещи, не глядя на нее.

- Может быть, мы попробуем еще раз? - она смотрит пристально, прищуривая глаза. - Мне кажется, ты слишком торопишься. Ведь все еще может наладиться.

- Нет, уже слишком поздно, – он, наконец, поднимает на нее глаза, равнодушно произносит, - желаю всего хорошего, прощай.

Он идет к входной двери.

Василий, приподняв хвост, и звонко мяукнув, бежит за ним следом. Макс берет его на руки. Кот трется головой о его плечо и ласково мурлычет.

- Нет, пожалуйста, оставь кота… - вдруг говорит Светлана.

- Зачем он тебе? – спрашивает Максим. - Ведь ты его не любишь.

- Без него я останусь совсем одна… - говорит она.

Максим опускает кота на пол, тот, словно поняв, о чем они говорили, не торопясь, несколько раз оглянувшись на хозяина, подходит к Светлане. Она берет его на руки, прижимается к нему мокрым от слез лицом.

Максим закрывает за собой дверь.

*  *  *

Он жил на даче. В тишине пустого дома гулко отзывались его шаги, в камине вспыхивали искрами и догорали пахучие березовые дрова, лунный свет серебрил верхушки деревьев, заглядывающих в окна.

Телефон молчал. Лера не звонила.

Он смотрел на догорающие угли, и ему казалось, что не было белого домика с увитой виноградом террасой, золотого песка, остывающего под неярким осенним солнцем, этих теплых дней у моря, ее улыбки, ее поцелуев, и не было Полины, стоящей тогда на самом краю утеса с наведенным на него пистолетом. Словно все приснилось, и теперь проснувшись, он ощущал нереальность того, что произошло совсем недавно, и что лишь казалось правдой, и если встряхнуться, протереть глаза, станет ясно – все только привиделось.

Телефон прозвучал пронзительно и гулко. Он вздрогнул, кинулся к аппарату. Заколотилось сердце, перехватило дыхание: «Это она, она, наконец-то!»

Звонила не она. Звонил человек, которого он меньше всего хотел слышать.

- Что тебе нужно?

- Полина погибла.

В доме стояла такая тишина, что ему казалось: он слышит стук собственного сердца.

- Погибла? Где? Когда? - как трудно говорить, казалось, горло сжимает цепкая ледяная рука.

- Ее нашли в море. Тело выбросило на камни у поселка. Рыбаки нашли. Звоню тебе, чтобы сказать - похороны завтра в десять. Думаю, тебе нужно прийти. Все-таки ты не чужой ей был.

Он первым кинул горсть земли в могилу. Черный сырой ком, глухо ударившись о крышку гроба, рассыпался, оставив след на блестящей от дождя поверхности.

Еще несколько комьев полетели, дробясь, в глубокую, сужающуюся книзу, яму. Два могильщика - бородатые, сутулые, похожие друг на друга как братья, - широко взмахивая лопатами, стали засыпать черной мокрой землей, налипающей на лопаты, продолговатый темный ящик, в котором лежала Полина, о которой так страшно было думать здесь наверху, вдыхая холодный утренний воздух, остро пахнущий свежестью и травой.

Людей собралось немного. Несколько женщин из того учреждения, где работала Полина, одна из которых, невысокая худенькая, тихо сказала несколько слов, заплакав в самом конце своей поминальной речи тоненько, как ребенок, Владимир со своей рыжеволосой Аленой. Володька был бледен. Алена, стоявшая рядом, опустив глаза, держала его за руку. Черное очень шло ей.

Медленно шли к выходу. Максиму хотелось как можно быстрее покинуть это место, но нужно было соблюдать приличия. Молчали.

Алена чуть отстала - уронила перчатку. Грациозно присела, подняв, встала легко, откинув мягким движением распущенные по плечам волосы назад. Максим невольно залюбовался ею. Какая все-таки красивая женщина. Кого-то она ему неуловимо напоминала. Она подошла к ним, улыбнулась одними глазами. Голос такой чистый, глубокий:

- Ну, что поедем ко мне? – говорит она Володьке, мягко берет его под руку.

- Нет, я ведь хотел тебе свой новый дом показать, - говорит тот.

- Знаешь, я ведь дом купил! – не удержался, похвастался Максиму. - Огромный, каменный, кстати, совсем недалеко от твоей дачи – у реки, второй дом слева.

- Знаю этот дом. Был там в гостях. Это дом бывшего мэра.

- Да, да, точно! – Володька с гордостью посматривает на Алену.

- Поздравляю, хорошая покупка.

Алена подошла к машине Владимира.

- До свидания, Максим! – у нее была милая манера - чуть наклонять голову, смотреть из-под ресниц. - Надеюсь, мы еще увидимся с вами.

- До свидания, Алена, – кого-то она ему все-таки напоминала.

Она села в машину.

- Ну, прощай! – Владимир протянул руку, вздохнул, сказал тихо: - Не понимаю, как это могло с ней случиться…

- Она утонула? – осторожно спросил Максим.

- Утонула… - ответил Володька, снова вздохнув, помрачнев, потемнев лицом. – Но сначала в нее кто-то выстрелил. Пуля попала в висок. Может быть, она сама… Ведь у нее был мой пистолет. Его не нашли, конечно. Как ты думаешь, могла она сама?

- Не знаю… - как трудно говорить, как трудно дышать, Максим дергает воротник, с треском рвется и отлетает пуговица, - не знаю…

- Вот и я не знаю… - Володька снова тяжело вздохнул, потом тряхнул головой, словно отгоняя тяжелые мысли. – Ну ладно, пойду я, не хочу заставлять ждать… - улыбается Алене, смотрящей на них из окна машины. – Пока, Макс!

- Пока!

Машина отъезжает, он смотрит вслед, Алена оборачивается, и, улыбаясь, машет ему рукой.

*  *  *

Он зачем-то возвращается к могиле. Словно здесь в тишине, рядом с Полиной, ему легче думать, легче осознать, что случилось.

Как это вообще могло случиться?

Все разошлись. На месте огромной, зияющей ямы уже вырос холм - сырой, ноздреватый, покрытый неразбитыми комьями земли.

Кто в нее стрелял?

- Вы – Максим? – прервал его размышления тихий голос.

Он обернулся.

Маленькая темноволосая женщина с заплаканным лицом смотрела на него. Это была женщина, которая произносила поминальную речь.

- Полина много рассказывала мне о вас, - сказала она.

Максим взглянул удивленно. Полина, Полина… - пульсировало в виске, - откуда взялась эта огнестрельная рана? Кто мог выстрелить, когда это могло произойти? Ведь все случилось на его глазах. Полина выстрелила в них, и не удержалась на краю пропасти… сорвалась вниз… Выстрел был один, он отчетливо это слышал.

- Полина рассказывала вам обо мне?

В горле пересохло, слова выговариваются с трудом. Свежий острый запах мокрой вскопанной земли смешивается с горьковатым запахом дыма – жгут листья, и от этого у Макса кружится голова

Женщина подходит ближе.

- Она очень изменилась в последнее время, стала такой беспокойной, и как будто боялась чего-то. Теперь мне кажется, ее преследовал кто-то, и этот кто-то, наверное, и убил ее.

- А что она вам рассказывала обо мне?

- Она вас очень любила, - женщина улыбается сочувственно, - очень любила. Говорила, что когда-нибудь вы поймете, что она одна любит вас по-настоящему, что она непременно вам это докажет.

- Ох, Полинушка, Полинушка, как жалко ее, как жалко! - женщина тихонько заплакала, уткнувшись в белый комочек носового платка.

Максим чувствует себя очень неловко - эта женщина плачет, вспоминая Полину, а у него это не вызывает никакого сочувствия, ему просто хочется уйти. Гнетущая кладбищенская тишина, прерываемая изредка далеким шумом поезда, действует на него удручающе.

- Полина просила передать вам кое-что, - все еще всхлипывая, говорит женщина, - она была у меня несколько дней назад… сказала, если что-нибудь случится… чувствовала, наверное, что-то… бедная, бедная… - качает она головой, - передай ему, мол, пусть знает… Вот мой адрес. По вечерам я всегда дома, - она протягивает ему клочок бумаги.

Максим берет адрес, и в это время раздается мелодия мобильного телефона.

Макс движением головы просит женщину подождать, подносит трубку к уху. Это Лера! Это ее милый, любимый голос! Он на мгновенье забывает обо всем: о женщине, о Полине, о том, где он находится, и, отвернувшись, прикрыв трубку рукой, говорит:

- Здравствуй, здравствуй, милая! Как долго ты не звонила!

- Ты скучал?

- Да, очень, – почти шепчет он, прижимая к губам прохладный пластик телефона, словно ее целуя, словно к ее губам прижимаясь. - Когда ты приедешь?

- Я сегодня пошла на рынок, - тихо говорит она, - впервые вышла после того, что случилось. И я хотела сказать тебе… эту женщину нашли … рыбаки… недалеко от поселка. Говорят, что ее убили из пистолета, у нее огнестрельная рана. Как это может быть, Максим? Я думала, она погибла от того, что сорвалась с обрыва.

- Лера, я уже все знаю. Сегодня ее похоронили. И я сам не понимаю, что происходит.

- Мне очень страшно…

- Я приеду за тобой. Сегодня же.

- Нет, нет! Не приезжай. Для тебя это может быть опасным. Мы ведь не знаем… Я приеду сама. Я сегодня же выезжаю. Я позвоню тебе, когда приеду.

- Я жду, милая, я очень жду. И будь осторожна.

Когда он обернулся, женщины не было. Она как-то незаметно ушла. Было безлюдно и тихо. Вдали раздавался приглушенный расстоянием гудок поезда, спешащего к морю, туда, где осталась Лера - одинокая, милая… Он присел возле могилы у молоденькой березки, тихо покачивающей тонкими ветвями с кое-где уцелевшими кружками увядающих листьев. Облокотившись о гибкий белый ствол, задумался.

Могила, черная, влажная, горбилась округлыми боками и своей ноздреватой пористой поверхностью словно дышала этим терпким густым воздухом, смешанным из запахов земли, мертвой намокшей от дождя листвы, едковатого дыма. Тощий венок, обвитый красными лентами с надписью «От сослуживцев» и букет багровых роз, принесенных Аленой, – вот и все, что украшало это последнее пристанище одинокой женщины, когда-то близкой ему. На черной земле розы выделялись особенно ярко, тревожно. Как кровь, - подумал он и вдруг представил себе маленькое круглое отверстие, окаймленное черным, темно-красное, багровое внутри как эти розы… Выстрел был один, он это ясно слышал. Значит, это не Полина стреляла, это в нее стреляли. Кто? Кто? Там никого больше не было. Кроме их троих… Никого больше не было…

Он смотрел на черную могилу, на розы.

И вдруг его пронзило воспоминание. Полураскрывшийся бутон розы на капоте машины! И роза на длинном колючем стебле, которую он вытащил из высокой хрустальной вазы на отцовском столе, и принес в класс, протянул Полине, взглянувшей на него счастливыми глазами. Конечно Алена не могла знать об этом, но как же это символично, что именно красные розы оказались на Полинкиной могиле! Ах, Полина, Полина! Если бы он вспомнил тогда, если бы сразу понял! Может быть, ему удалось бы предотвратить все это.

Он встал, постоял над могилой, мысленно прощаясь. Неожиданно вспомнился солнечный летний день, задний двор школы, солнце, играющее в светлых волосах, лучистые глаза. Он отломил от молодой березки тоненькую ветку, на которой одиноко дрожал сморщенный коричневый листочек, и положил ее рядом с багровыми розами, застывшими в своей праздничной умирающей красоте.

Глава шестнадцатая

Сад был засажен яблонями, и яблоки - небольшие крепкие с зеленовато-красными глянцевыми боками, омытые недавним дождем, - висели на невысоких коренастых раскидистых деревцах как новогодние игрушки.

- Красиво! – сказала Алена, остановившись. Солнце играло белыми пятнами на дорожке, ведущей через сад к дому, зажигало рыжие огоньки в ее волосах.

- Тебе нравится? - спросил Владимир, обняв ее, уткнувшись в душистую копну волос.

- Очень, - ответила она. – Здесь, наверное, красиво весной, когда цветут яблони.

- Ты сама это увидишь следующей весной. Ведь ты останешься здесь со мной. Навсегда останешься, - он поцеловал ее в мягкие завитки на шее.

- Если будешь себя хорошо вести! – она засмеялась, высвободилась из его объятий, побежала к дому.

В доме пахло яблоками. Они были свалены прямо на террасе, и пахли терпко и тонко.

- Это еще что такое?! - разозлился Владимир. - Придется отчитать прислугу, устроили бардак.

Алена расхохоталась.

- Ну, ты прямо барин какой-то! Прислуга у него! Вот буржуй! Не вздумай никого отчитывать. Это ведь здорово! Чувствуешь – какой запах?! Ну ладно, пойдем, пойдем! – она потащила его за руку в дом. – Мне не терпится посмотреть!

Одну за другой они обошли все комнаты - прохладные, полутемные, с огромными окнами, пушистыми коврами, дорогой мебелью.

- Ну что ж, - сказала Алена, - у тебя хороший вкус. Твой дом просто великолепен.

- Нет, это твой дом!

- Мой? – она удивленно подняла тонкие брови.

- Да, - сказал он. – Я записал его на тебя. Он твой. Это мой свадебный подарок.

- Это очень дорогой подарок, - сказала она, приблизив свое лицо к его лицу, вытянув губы, слегка прикасаясь к его губам.

Он схватил ее, прижал к себе, хотел поцеловать, но она откинула лицо, осторожно попыталась освободиться.

- Зачем ты мучаешь меня? – спросил он обиженно. - Дразнишь, а потом отталкиваешь?

Она засмеялась, освободилась, отошла.

- Иногда мне кажется, - сказал он, - что ты не любишь меня.

- Тебе так кажется? – спросила она, и снова подошла близко, взглянула ему в глаза. – Тебе так кажется? А зачем же, по-твоему, я выхожу за тебя замуж?

- Не знаю, - он вздохнул, взял ее за плечи. – Не будем об этом, достаточно того, что я тебя люблю.

- Нет, ну почему же, - она снова выскользнула из его рук, села на диван у окна, - давай продолжим! Значит, ты считаешь, что я выхожу за тебя по расчету?

- Нет, ну что ты, - он подошел, сел рядом, взял ее за руку. – Давай не будем об этом, я не хочу, чтобы мы ссорились. У меня есть для тебя подарок.

Он вынул из кармана пиджака черную бархатную коробочку. Поцеловав тонкое запястье, осторожно защелкнул на нем тяжелый ажурный браслет с переливающимися красными огоньками крупных гранатов.

- Извини, снова красный камень, но я не удержался, тебе так идет красный цвет. Но только ты почему-то не носишь украшения, которые я тебе дарю.

Она усмехнулась, поднесла руку с браслетом близко к глазам. Потом повернулась к нему, сказала с вызовом:

- Ты считаешь, что я выхожу за тебя замуж из-за этих побрякушек, из-за этого дома, из-за всего, что у тебя есть?

- Я так не считаю… - он отвел глаза.

- Считаешь! - сказала она, и голос ее зазвенел в тишине дома. Она встала, решительным шагом пошла к лестнице. Стуча каблуками, спустилась вниз.

Он застыл с побледневшим лицом. Прислушался, не стукнет ли дверь. Вдруг она уйдет, и он не сможет вернуть ее?

- Алена, подожди! - крикнул он, кинулся следом.

На террасе все так же пахло яблоками. Алена сидела на корточках, выбирала себе яблоко.

Он поднял ее, обнял. И она вдруг поцеловала его в губы, погладила по щеке, касаясь холодом кольца.

- Алена, - прошептал он, прижимаясь лицом к ее теплой нежной ладони, - Алена, когда же мы поженимся? Я больше не могу ждать.

- Ты можешь назначить любой день, - тихо произнесла она.

Он вспыхнул счастливо.

- На следующей неделе! Ты согласна?

- Конечно, я же сказала любой день! – улыбнулась она. – А теперь, ты знаешь,- она взяла его за руку, - я страшно хочу есть, пойдем, посмотрим, может быть, у тебя найдется что-нибудь на кухне?

У двери в просторную столовую, отделанную деревом, она удивленно воскликнула:

- Вот это да!

Огромный овальный стол был накрыт. Горели свечи. Повсюду были цветы.

- Ты просто волшебник! – воскликнула Алена. – Просто райские кущи!

- Ну, это не совсем я, - рассмеялся он, довольный ее восхищением. – Это мой повар и горничная. Они все приготовили и накрыли.

- Где же они? – оглянулась она.

- Я их отпустил. Позвонил по телефону. Не хочу, чтобы нам кто-то мешал. Я рад, что тебе нравится.

- Да, очень нравится! Но давай быстрее есть. Я умираю от голода!

Они ели, улыбались друг другу через стол.

- Мне показалось сегодня на похоронах, что ты был очень огорчен, – неожиданно сказала она.

Он поднял голову, взглянул на нее.

- Это естественно. Она была моей одноклассницей. Я знал ее много лет.

- Мне кажется, что ты был огорчен больше, чем, если бы она была просто твоей одноклассницей.

Он улыбнулся. Улыбка получилась натянутой.

- Мне, конечно, приятно, что ты ревнуешь меня. Но только к ней не надо… не надо…

Он опустил голову к тарелке, начал, усердно работая ножом, нарезать мясо на маленькие кусочки.

- А Макс? Он так и не знает, что это ты на него люстру уронил?

Владимир удивленно взглянул на нее.

- Нет, конечно, не знает. Он и не должен знать. Почему ты спрашиваешь об этом?

- Мне показалось сегодня, что вы очень мило разговаривали, - сказала Алена, не глядя на Владимира. Она придвинула к себе вазочку с вишней и перебирала в ней пальцами, выбирая ягоду покрупнее.

- Мы много лет знаем друг друга, и мы никогда не были врагами.

- И поэтому ты захотел его убить? – Алена взглянула на свои пальцы. Они были перепачканы вишневым соком.

- Я не хотел его убивать. И потом, ведь это ты подсказала мне…

- А ты сразу ухватился за эту идею! – Алена взяла крупную вишню, раздавила ее в пальцах. – Разве у тебя не было соблазна избавиться от своего соперника раз и навсегда?

- Он мне не соперник, - Владимир с удивлением наблюдал, как Алена одну за другой давит вишни, пачкая тонкие пальцы густым темно-красным соком.

- Нет, ты все время с ним соревнуешься, я заметила. Даже женщины у вас общие.

- Я не понимаю, о чем ты…

- Полина, Светлана! – сказала она с усмешкой, поднимая на него глаза. - Разве я не права?

Он закусил губы. Смотрел молча.

А она вдруг привстала, перегнулась через стол, протянула испачканную руку, с силой надавливая, провела по его груди, оставляя на белоснежной рубашке тонкие багровые полосы.

- Посмотри, - сказала она, - как кровь…

Он смотрел на ее изменившееся в колеблющемся пламени свечей лицо, словно видел в первый раз…

Глава семнадцатая

Дверь открыла черноглазая девочка с коротенькими черными косичками, которые смешно торчали по обе стороны круглого миловидного личика.

- Вам кого? – серьезно спросила она.

- Позови, пожалуйста…маму, - сказал Максим, невольно улыбнувшись этому удивительному сходству девочки с женщиной, подошедшей к нему на кладбище. – Дома твоя мама?

- Да, дома. Идемте, - девочка доверчиво взяла его за руку и повела в глубь темного коридора. Слегка привстав на цыпочки, отворила тяжелую, обитую потертым коричневым дерматином, дверь, и они вошли в небольшую комнату, очень скромно обставленную. У окна на узеньком диванчике лежала женщина, укрытая старым клетчатым пледом. Увидев Максима, она привстала.

- Мама! - звонко сказала девочка. - Этот дядя тебя спрашивает.

- Вы извините, - женщина села на диване, - что-то я разболелась. Плохо стало с сердцем, все Полину вспоминаю, - она вздохнула, посмотрела на дочь. - Маруся, иди, дочка, поиграй.

Девочка отошла в другой угол комнаты и, взяв куклу, стала возиться с ней, одевая ее в какие-то цветные тряпочки. Почему-то она вызывала у Максима какое-то умиление и жалость своим трогательным серьезным видом, своей скромностью, тихой детской деловитостью. Он вспомнил о Лере, мучительно захотелось увидеть ее.

- Вы хотели передать мне что-то от Полины, - напомнил он.

- Да, конечно, - женщина встала, вынула из старого потертого шкафа что-то, завернутое в газету. - Вот возьмите. Я не знаю, что там... Полина просила не смотреть.

- Вы были очень дружны с ней?

- Да, мы дружили, – вздыхает женщина, - у нее ведь никого не было, да и у меня не было родственников. Она вот Машеньку очень любила, своих детей ведь у нее не могло быть, вы знаете, наверное. Вот она с моей Машей и возилась, подарки покупала, платьица, баловала. Я еще Маше не говорила, - говорит она вполголоса, - боюсь, плакать очень будет. Попозже скажу, как сама приду в себя. Она уже и спрашивала: где тетя Полина? Я говорю, уехала, мол, приедет скоро. Кто же знал, что так получится…

Максим слушал тихий голос женщины, смотрел на играющую девочку, которая изредка вдруг взглядывала на него с застенчивым любопытством из своего уголка, и чувствовал себя виноватым в том, что эта малышка будет горько плакать, когда узнает, что тетя Полина больше никогда не придет.

Он встает, прощается. Женщина провожает его до входной двери. Девочка идет следом за ними, семенит маленькими ножками, волоча за собой старую куклу с желтыми всклокоченными волосами.

Максим протягивает женщине деньги. Она удивлено поднимает на него глаза.

- Возьмите, пожалуйста, - говорит он, - ведь, наверное, нужно поминки какие-то организовать.

- Да, конечно, - отвечает женщина, - но здесь слишком много. Это очень много.

- Нет, нет, берите все, - говорит Максим, - то, что останется, возьмите себе, вот ей купите что-нибудь… что-нибудь хорошее… - он улыбается девочке, и попрощавшись с женщиной, спускается вниз к машине, чтобы здесь в тишине салона, закрыв все окна и двери, развернуть газету и увидеть, наконец, почему Полина хотела убить его.

*  *  *

Это была красная папка… Папка, которую Виктор Борисович принес Володьке, и не оставил, испугавшись чего-то в последний момент. Папка, которая пропала из гостиницы вместе со значительной суммой денег сразу же после убийства Виктора Борисовича. Каким образом эта папка попала к Полине? Значит, Полина была в номере Арсеньева. Это она - та женщина, которую видел лифтер. Максим смотрел заворожено на кожаную, отливающую багрянцем поверхность, боялся открыть ее, боялся увидеть то, что могло перевернуть всю его жизнь, весь его мир, скрупулезно создаваемый им день за днем.

Бешено колотилось сердце. Он медленно открыл папку. Письма в пожелтевших от времени конвертах, официальные бланки с ответами, написанными сухим казенным языком, короткие записки на измятых обрывках бумаги, вырезки из газет, фотографии. Он начал перебирать бумаги, одни сразу откладывая, к другим возвращаясь вновь и вновь, всматривался в фотографии, близко подносил их глазам, пытался распределить документы в хронологическом порядке. Потом стал читать все подряд. Постепенно перед ним выстраивалась ясная, беспощадная в простоте своей, страшная картина чужой жизни, чужой искалеченной, изломанной судьбы.

«Не знаю, прочтешь ли ты когда-нибудь это письмо. Я хотела помочь тебе, но видела по твоим глазам, что тебе не нужна моя помощь. Я прожила свою жизнь с надеждой, что когда-нибудь ты вернешься ко мне и скажешь: «Вся моя жизнь без тебя была ошибкой…» Но этого не случилось - я была не нужна тебе. Я знала, что если я скажу: «Тебя окружают люди, которые обманывают тебя, хотят навредить тебе», - ты не поверишь. Каждый раз, когда я хотела предупредить тебя об опасности, я читала в твоих глазах неверие и равнодушие. Я должна сама устранить причину всех твоих неприятностей, должна спасти тебя от гибели, и может быть, тогда ты поймешь, что я одна любила тебя по-настоящему все эти годы, и, может быть, тогда ты вернешься ко мне. А если что-нибудь случится со мной, эта папка окажется в твоем распоряжении, и ты сам все поймешь. Несмотря ни на что, даже сейчас, я говорю тебе - я люблю тебя, очень люблю и всегда любила тебя одного. Будь осторожен, береги себя. Полина ».

«Здравствуйте, Виктор Борисович. Не представляюсь – мое имя ничего вам не скажет, вы меня не знаете. А вот я вас знаю и знаю о вас то, что вам, несомненно, хотелось бы навсегда забыть. Но такое не забывается. Вы славно поохотились как-то летом. Вот только вместо медведя… Не буду продолжать, вдруг это письмо попадет в чужие руки. А ведь, наверное, вам очень бы не хотелось, что бы кто-то, кроме нас узнал нашу тайну? Вам при вашем нынешнем положении, думается, это очень и очень навредило бы. Вмиг лишиться всех своих непосильных трудом нажитых богатств, главное из которых ваша безупречная репутация – это ведь катастрофа в ваши-то годы. Если узнают об этом, будем называть вещи своими именами, подлом преступлении, совершенном и вами в том числе, все поспешат осудить Вас и будут злорадствовать над вашим несчастьем. И тогда крах всему, что вы создавали. Уж я-то знаю, наблюдаю за вами много лет, с того самого дня в тайге: скольких трудов стоило вам создание той жизни, которой вы живете, а ведь стоит мне только заикнуться - сбегутся журналисты, и ваше имя будет вывалено в грязи, так что потом никогда, ведь вы понимаете, никогда не отмоетесь! У меня ведь и доказательства есть, поверьте! Но пока я молчу. А в обмен за мое молчание прошу вас оказать мне посильную помощь, финансовую, разумеется. Пока сколько не жалко, а потом зависит от вашего поведения. И не пытайтесь вычислить меня. Если замечу - вам не поздоровится. На следующий же день все будет в газетах - не сомневайтесь. Деньги передадите следующим образом. Вы должны купить билет на двенадцатое число этого месяца в пятый вагон поезда Иркутск – Москва. Думаю, для вас это не составит особого труда. Этот поезд следует через ваш город. Вы войдете в вагон, и пока поезд будет стоять на вокзале, стоянка двадцать минут, вы должны будете незаметно войти в купе № 3. Там вы найдете серый чемодан. Положите в этот чемодан деньги и немедленно, вы понимаете, немедленно, выйдите из вагона, никого ни о чем не спрашивая, не обращаясь к проводнику. Билет купите обязательно, вас, конечно, и так могут пропустить, вы человек обаятельный вне всякого сомнения, но запомните, вы должны вести себя как обычный пассажир и не вызывать никаких подозрений. Ни в коем случае не расспрашивать проводника о том, кто едет в этом купе, не открывать занавески в купе, не выглядывать на перрон. Положив деньги, уходите немедленно, не оглядываясь, не задерживаясь. Надеюсь, вы понимаете: если я замечу, что за мной следят, вашей успешной жизни придет конец. Деньги принесете сами, никаких охранников, только вы один. И лишь в этом случае я гарантирую вам, что тайна останется между нами. В противном случае, в газетах немедленно появится рассказ о том веселом лете в подробностях, самых жутких, и с фотографиями, поверьте, я не блефую. У меня есть фотографии с места происшествия! А ведь вам-то казалось, что все похоронено вместе с… Но пока я обещаю молчать.

Жду ваших денег, а вы ждите моего следующего письма и моих дальнейших указаний».

«На ваш запрос от двадцатого марта сего года сообщаю, что Никитин Павел Анатольевич, егерь лесоводческого хозяйства «Рассвет» Сосновского района считается без вести пропавшим, так как тело его не было найдено, и живым его никто не видел. Ничего дополнительного сообщить не могу, так как не имею полномочий. Подпись: председатель лесхозяйства «Рассвет» - Иван Дербышев».

«Довожу до Вашего сведения, уважаемый Виктор Борисович, что по вашей просьбе был я в том, лесном хозяйстве, что вы мне велели, и выяснил, что лесник П.А. Никитин действительно пропал без вести в районе местной реки. Тело его не нашли, и люди говорят, что, по всей видимости, он утонул в реке, сорвавшись со скалы, коих здесь множество, во время своего обхода. Это утверждение основывается на том, вероятно, что в реке было найдено тело его старшей дочери Ольги Никитиной, которое пролежало в воде несколько дней, зацепившись за корягу, и опознать его удалось только по приметной одежке и очень длинным волосам, кои имела утопшая. Младшая дочь Елена Никитина была найдена ранее в лесу, совсем недалеко от того места, где был найден труп сестры ее. Она ничего не смогла рассказать, так как была чем-то напугана, и потеряла дар речи возможно от сильного страха. Такой страх она испытала, быть может, когда увидела, как утонули ее отец и сестра, а может, как говорят жители, она увидела медведя-людоеда, который незадолго до этого утащил в лес и задрал, так что ни косточки не сыскалось, девушку-геолога. Но это могут быть только слухи, до которых такие охотницы местные кумушки, со скуки иногда городящие неведомо что. Также я узнал, уважаемый Виктор Борисович, что девочку эту увезли, сначала в районную больницу, а затем, поскольку у нее не было родственников, в детский дом. В какой именно выяснить мне не удалось. С этим спешу откланяться с большим приветом супруге вашей Игнатий Савельевич Журавлев».

«На ваш запрос от третьего мая сего года сообщаем, что Никитина Елена Павловна действительно некоторое время проживала в нашем учреждении, но была удочерена, и выбыла с приемными родителями по месту их проживания. Сообщить - в какую семью была отдана, и в каком направлении выбыла - не представляется возможным, так как существует необходимость соблюдения тайны усыновления. Администрация детского дома № 5 города Верхнереченска».

«Здравствуй, Витя! Петр передал мне твою просьбу «по старой памяти», и, конечно, в знак нашей с тобой прежней дружбы исполняю ее с большим удовольствием. К сожалению, не уверен, что смог помочь тебе так, как было нужно. Дело в том, что тот детский дом, о котором ты спрашиваешь, давно расформирован, архивы, как это водится у нас, не сохранились, и выяснить что-либо о судьбе Никитиной Елены Павловны, так сказать путем официальным, мне не удалось. Но ты меня знаешь, я был бы не я, если бы не приложил все мои усилия, чтобы помочь тебе. Мне удалось выйти на одну женщину, которая работала в этом детдоме нянечкой, и вот она то и вспомнила, что и в самом деле была у них девочка, странная девочка, вроде немой, не говорила ничего после смерти отца и сестры, и что якобы девочку эту удочерила пожилая женщина из Краснодарского края. Она это точно помнит, потому что не хотели эту девочку отдавать, одиноким обычно отказывают в усыновлении, но эта женщина все твердила: «Отдайте ее мне, отдайте, я к морю ее повезу, я у самого моря живу, и говорить ее научу, я ведь учительница, ей у меня хорошо будет». И еще все время твердила про какую-то голубую глину, мол, у них в поселке валом этой голубой лечебной глины. И она, мол, этой глиной девочку вылечит. Долго уговаривала, наконец, решились, отдали, кто, мол, такую горемычную, немую, да еще со странностями, вроде как не в себе была девчонка, в дочери возьмет. Не знаю, Витя, насколько поможет тебе эта информация, но это все, что удалось выяснить. Рад был помочь. Ждем тебя в наши края порыбачить и поохотиться, как ты любишь.

Твой друг Сергей Нестеров».

«Ну что ж, неуважаемый Виктор Борисович. Могу сказать вам только одно – я в полном недоумении. Сумма, которой вы поделились, оказалась настолько ничтожной, что я удивляюсь, неужели так дешево вы оцениваете свою благополучие? Даже не знаю, смогу ли я справиться со своей обидой на вас, меня так и тянет отправиться в какую-нибудь желтенькую газетенку и все рассказать. То-то шуму будет! И нет у меня уверенности, что смогу с собой справиться. Но из жалости к вам, пожалуй, соглашусь на еще один финансовый взнос, и не надейтесь, что последний – спешу вас обрадовать: все только начинается! Как вы понимаете, мелочью вам на этот раз не обойтись. Вы должны принести сумму в десять раз большую, чем та, которой вы так бессовестно хотели откупиться в прошлый раз. Каким образом вы это сделаете, я сообщу вам дополнительно. Так что ждите! И готовьте ваши денежки!».

«Милый мой Витюша! С того самого дня как мы расстались с вами, я не переставала думать о вас, и часто приходила в ту беседку на набережной, где мы встречались с вами в те далекие летние вечера, когда вы отдыхали в нашем санатории. Очень обрадовалась вашему письму. Я все также работаю медсестрой, и, хотя конечно, много лет прошло с того времени, и я уже не так красива, как прежде, но все еще ничего, как говорят некоторые отдыхающие мужчины. Вот если бы вы могли приехать к нам хотя бы на недельку! Мы с вами вспомнили бы старые веселые времена.

Дорогой Витенька, вы спрашиваете, нет ли поблизости какого-либо местечка с лечебными грязями, где вы могли бы подлечить свой застарелый ревматизм. Ах, Витенька, как же вы допустили это? Ведь вы так всегда заботились о своем здоровье! Лечебные грязи поблизости, конечно, имеются, хотя в не очень большом количестве, а вот голубая глина, которой вы особенно хотели подлечиться, хотя не такая уж она и целебная, уверяю вас, Витя, это все просто местные преувеличивают, чтобы к ним туристов побольше приезжало, эта самая голубая глина только в одном месте - в небольшом поселке рыбацком. Я вам напишу подробно, как туда добраться. Но только зря вы это затеяли. Я вам как медик говорю, не поможет вам эта голубая глина при вашем ревматизме, приезжайте лучше в наш санаторий, милый Витенька, я вас вылечу от всех болезней лучше всякой глины. Ваша Тамара».

«Виктор Борисович, не стал вам звонить, а пишу, как вы и просили до востребования, хотя дело срочное и не требует отлагательств. Нашел я этот поселок, в котором есть голубая глина. Действительно, проживала здесь одна пожилая учительница, которая, как говорили ее соседи, привезла много лет назад девочку детдомовскую откуда-то из Сибири. Девочка эта не могла разговаривать, потому не ходила в школу, и эта учительница учила ее дома, научила ее говорить, воспитывала как свою дочь. Но только теперь учительница эта умерла, дом продан, а девушка эта Никитина Елена Павловна уехала, и где теперь проживает никому в поселке неизвестно. С тех пор ее никто не видел. Виктор Борисович, так как больше ничего узнать в поселке мне не удалось, я сегодня же отправляюсь в ближайший город, попробую там что-либо узнать. О новостях сообщу немедленно. Костя».

«Здравствуйте, любезный Виктор Борисович! Давно мы с вами не общались. Наверное, соскучились? Дело в том, что суммы, выданной вами в последний раз, хватило мне на довольно-таки безбедное существование в течение, скажем так, относительно длительного периода, во время которого вы были милосердно оставлены мной в покое. Но, к сожалению, всему на свете приходит конец. Кончились и ваши денежки. Поэтому убедительно прошу вас выдать мне очередную сумму в обмен на ваше дальнейшее спокойствие и процветание. Деньги в этот раз отправьте по почте, это сравнительно небольшая сумма, но предупреждаю вас, в скором времени, мне нужно будет еще. И не вздумайте следить за мной. Надеюсь, вы не дурак и понимаете, что перевод будет не на мое имя и за деньгами приду не я. Еще раз предупреждаю, если замечу слежку – вам конец!».

«Виктор Борисович. Прошу вас выслать мне еще немного денег. Мне все-таки необходимо достать какое-то оружие. Похоже, дело принимает нешуточный оборот. Подробности сообщу позднее. Костя».

«Ах, ты старая гнида, ты все-таки отправил за мной одного из своих холуев. Ты что же это, гад, совсем меня за ничтожество держишь?

Теперь ты просто так не отделаешься. Я все знаю, ты понял, я все знаю! И в случае чего выведу всех вас на чистую воду. Тебя и твою команду сопливую, которая перетрусила тогда так, что тебе самому пришлось тащить их на себе, после того как вы… Ненавижу вас всех: этого надутого самовлюбленного адвоката, этого холеного бизнесменишку-бабника, этого алкоголика свихнувшегося. Хотите чистенькими остаться? Не получится! Теперь тебе самому придется поднять свой толстый зад и сделать кое-что для себя. Возьмешь все наличные, какие у тебя есть, и приедешь сюда, в город, в котором живут эти хлюпики. Ты знаешь, о чем я говорю. Я тоже здесь, рядом с ними, и каждый день наблюдаю их слащавые лживые рожи. Приедешь сюда, поселишься в Центральной гостинице, и потом мы поговорим, поговорим окончательно. Попробуй только не приехать, это мое последнее предупреждение тебе и последнее мое слово.

P.S. Шерлока Холмса своего не ищи. Слишком быстро ездил. Правила дорожного движения нарушал».

Телеграмма: «Был на опознании действительно Костя разбился машине Синявский».

«Уважаемый Виктор Борисович! От всей нашей семьи Витязевых выражаем вам благодарность за оказание помощи в организации похорон нашего сына, мужа, брата и отца Витязева Константина Александровича».

«Надеюсь, портье передал вам мою записку. Виктор Борисович. Мы не знакомы, но мне нужно срочно поговорить с вами. Это касается того, что произошло много лет назад, а также тех, кто вас шантажирует. Мне есть что рассказать вам. Я буду у вас сегодня в семь часов вечера, уверяю вас, вам может понадобиться моя помощь, а я в свою очередь надеюсь на вашу помощь.

П.».

«Сидите сегодня в номере. Не вздумайте связаться с кем-то из своих трех подсобничков. Я буду у вас вечером. И мы совершим окончательный обмен – ваши деньги на мое молчание».

Глава восемнадцатая

С папкой на коленях Максим долго сидел, откинувшись на сиденье, чувствуя, как тяжело навалилась усталость, как свинцом наливается затылок. Но надо думать… надо понять, что происходит…

Последние две записки, судя по датам, были получены Арсеньевым уже здесь в городе, когда он жил в гостинице.

Одна из записок подписана одной буквой «П.», но и без этого Максим узнал бы почерк Полины.

Кто писал записки с угрозами?

Что произошло в гостиничном номере?

Кто из них пришел в гостиницу раньше – шантажист или Полина? Видела ли Полина, кто убил Виктора Борисовича? Видел ли убийца Полину? В том, что Полина непричастна к убийствам, он уже был уверен, она просто хотела помочь ему, защитить его. Там на утесе не она стреляла, стреляли в нее. Она хотела предупредить его, но не успела. Кто-то выследил его и пришел на утес, чтобы убить… убить его, так же как Виктора Борисовича и как Колю. И он уже не сомневался, что это была женщина. Виктора Борисовича шантажировала женщина. Поэтому он так испугался, когда увидел Светлану. Он боялся какую-то женщину… но не знал ее … не знал, как она выглядит.

Теперь Максим окончательно убедился, что женщина, которую он встретил в Старом парке, женщина, которую видел сторож ресторана после убийства Коха, женщина, которая довела до самоубийства Колю, женщина, которую видели в гостинице после убийства Арсеньева - это одна и та же женщина. Но кто она? Почему она это делает?

Кроме писем, записок, телеграмм, открывающих перед ним какую-то еще смутную, неясную картину, были фотографии. Они словно служили иллюстрациями ко всем этим письмам. Вот какие-то незнакомые люди на железнодорожном перроне, вот поселок у моря, вот разбитая машина, боком лежащая на дороге. На некоторых фотографиях он увидел себя – обедающим в ресторане, выходящим из офиса, возле машины, возле дома. А он и не замечал никогда, что его фотографируют. Вот Коля. Виктор Борисович нанял кого-то следить за ними троими. Наверное, этого Костю, который потом разбился на машине… Вот Володька с Аленой. Алена стоит вполоборота. Лицо ее серьезно, она внимательно смотрит на Володьку, который рассказывает что-то, жестикулируя. Максим долго смотрит на эту фотографию, изучает красивое лицо молодой женщины, почему-то оно притягивает его взгляд какой-то особенностью. Он берет в руки другой снимок. Это старая выцветшая фотография, изображение нечеткое, чуть стертое. На ней бородатый мужчина, в котором Максим с содроганием узнает того самого лесника, а рядом с ним, прислонившись к его плечу, улыбается маленькая девочка. Несмотря на то, что изображение почти потеряло свой цвет, Максим ясно видит – волосы девочки, заплетенные в косички, рыжие. Дрожащими руками он переворачивает карточку. На обороте круглым детским почерком старательно выведено: «Никитины – папа и доча». Он снова вглядывается в лицо девочки. Затем берет снимок Алены, кладет две фотографии рядом, смотрит почти с ужасом. Неужели Виктор Борисович не догадался! Елена Павловна Никитина! Елена – это ведь Алена. Рыжая красавица Алена. Его бьет озноб, словно от холода. Алена, Алена, девушка, на которой хочет жениться Володька! Алена - это дочь убитого ими человека!

*  *  *

Он мчится через весь город. Володькин телефон не отвечает. Он сейчас должен быть в своем новом доме с этой девушкой, с убийцей. Нет, нет, это ведь Володька настоящий убийца, он убил этого лесника, а она… Мысли у него путались. Как она могла узнать, что это они? Кто ей рассказал? Неужели, она была там? Маленькая девочка, переставшая разговаривать от пережитого ужаса! Боже! Он застонал. Она все видела! Она видела, как убили и закопали в землю ее отца! Что же они наделали тогда? Как они могли? Он прибавил скорость. Он должен, должен успеть!

Когда он уже выехал за город, начался сильный дождь, хлеставший по стеклам, по крыше мчащейся машины. Как-то сразу вдруг потемнело.

На огромной скорости, рискуя разбиться, он съехал на узкую гравийную дорогу, ведущую к реке. Подъезжать к воротам не стал, хотел пройти к дому незамеченным.

Он оставил машину у реки. Шел через сад, в глубине которого темнел дом. Лил дождь, мокрые ветви хлестали по лицу.

Терраса была вся залита дождевой водой. Широкая двухстворчатая дверь распахнута настежь. Он вошел осторожно, огляделся, подошел к камину, взял тяжелые витые каминные щипцы. Внезапно хлопнуло окно на втором этаже, раздался звон разбитого стекла.

Вдруг ему показалось, что он слышит голос, доносящийся сверху. На подгибающихся ногах, сжимая тяжелые железные щипцы, он стал подниматься по высоким ступеням крутой лестницы, стараясь не шуметь, прислушиваясь к каждому звуку, оглядываясь.

На втором этаже в просторном холле с огромными, выходящими в сад, окнами было темно и прохладно. Барабанил в стекла, не унимался дождь. Вдруг он явственно услышал приглушенный стон. Он нащупал на стене выключатель. Вспыхнул свет, ослепив его на мгновенье.

Он увидел его сразу, Володька лежал у журнального столика. В руке телефонная трубка, телефонный аппарат скинут со стола. Максим подошел, не отрывая глаз от бледного, страшно осунувшегося лица, опустился на колени. Володька был еще жив, губы его шевелились. Максим приподнял его голову.

- Володя, Володя! Что с тобой? Ты ранен?

- Да… - еле слышно прохрипел Володька, - она выстрелила в меня… в спину… - он попытался привстать, но тут же откинулся, застонал.

- Тихо, тихо, - Максим осторожно опустил его голову, - подожди, я сейчас скорую вызову. Он тревожно оглянулся: где она?.. где она прячется в этом большом темном доме?

- Нет, нет, подожди, я скажу сначала, могу не успеть, - Володька схватил Макса за отворот рубашки, притянул к себе. - Это она… она в меня стреляла, Алена … Не знаю, не знаю, что с ней случилось… Она вдруг стала кричать, что я убил ее отца… - он закашлялся, на губах его выступила розовая пена, но он удержал Максима, пытавшегося встать, продолжал, - она направила на меня пистолет, не знаю, где она его взяла…

Слова давались Володьке с трудом. Макс заметил, что из-за спины его натекла небольшая темно-красная лужица.

- Я пытался отобрать у нее пистолет, мы боролись, и я выстрелил в нее, случайно… опять случайно… попал ей в грудь… в сердце… - он прикрыл глаза, но заговорил снова, - я побежал звонить в скорую, и тут она выстрелила мне в спину, ведь пистолет я возле нее оставил. Макс, – прохрипел он, - иди… иди, посмотри… в кабинете… может она еще жива…

Володька умолк, голова его безжизненно откинулась набок… по подбородку стекла и застыла багровая струйка… как тогда у Коли… Она убрала их всех… всех участников той охоты… Колю, Виктора Борисовича, Володьку… Остался он один… Ему нужно найти ее, найти… - он поднялся, ноги не слушались, казалось, не хватает воздуха. За окнами бушевал, гудел под порывами ветра и дождя темный сад. Он выключил свет, понимая, что из сада видно все происходящее как на ладони.

Нужно найти ее… Где в этом огромном доме находится кабинет, он не знал. Он был здесь всего один раз, на каком-то приеме. Он обошел все комнаты на втором этаже, осторожно открывая двери.

Спустился вниз, прохладным темным коридором прошел в левое крыло. В одной из комнат, самой крайней, двери были распахнуты настежь. Горел ночник, и в матовом голубоватом его свете он увидел распростертое на полу тело. Рядом блестел, отливая черным, маленький пистолет. Он медленно подошел.

Она и после смерти была очень красива. Багровое пятно расползлось по белеющей в сером сумраке ткани, мягко облегающей плавную округлость груди. Голубоватое в свете ночной лампы лицо уже застыло в холодной мраморной бледности, но губы с чуть приподнятыми, словно в последней улыбке, уголками и руки, мягко опущенные вдоль тела, казались еще живыми и были нежны и прекрасны в своей молодой гибкой грациозности.

Он почувствовал, как сильно устал, казалось, на плечи навалилась неподъемная тяжесть, в глазах потемнело, виски сдавила тупая боль. Он так устал от всего этого…

Он присел на стул, придвинутый к окну. Теперь тело Алены находилось за его спиной, и ему казалось, что она смотрит ему в спину. Он обернулся: глаза открыты, их неподвижность и в самом деле создавала иллюзию долгого пристального взгляда, голова чуть склонена набок, словно она кокетничала с ним, играла… Да, да, подумал он, не отрывая взгляда от ее неподвижного лица, это все игра, какая-то нелепая глупая игра, игра случайностей… Ведь даже, если все пытаешься планировать, все равно не избежать этих случайных вещей, этих несчастных нелепейших случаев. Тогда в тот проклятый день, ружье выстрелило случайно, и это словно стало началом какой-то игры…. Они похоронили этого человека, нет, не похоронили, а закопали в лесу как животное. А ведь у него были дочери, две девочки, которые все видели… видели, как убили и закапывали их отца люди… совершенно посторонние им люди… чужие, не понимающего того ужаса, который они сотворили.

Он вскочил, не в силах унять волнение, заходил по комнате.

Она выросла эта девочка… Елена Никитина… Алена… и решила по-своему… решила, что они не имеют права жить… Она все продумала… Сначала Виктор Борисович, потом бедный Коля, потом Володька… Она ведь и Максима могла убить тогда, на утесе, но почему-то не убила, оставила напоследок. Неужели потому что считала, что он виноват больше всех? Но он не хотел тогда, это вышло случайно, случайно. Нужно было тогда сообщить, похоронить его по-человечески. Чтобы эти девочки не страдали так… Ведь одна из них, Оля… – он произнес это имя вслух, словно прислушиваясь к его чужому звучанию, - утонула в реке в тот же день… почему, как это случилось? Что с ними случилось обеими в тот день, когда они увидели?.. Как это страшно… Две девочки… И он… он… в этом виноват… - Он повалился на диван, закрыв лицо руками, застонал глухо. Затем встал, смотрел перед собой мутным застывшим взглядом.

Как это страшно - жить, все время скрывая, все время чувствуя, что совершил такую подлость, такой гадкий, бесчеловечный поступок, преступление, все время боясь, что все раскроется, все узнают. Начнут писать, говорить, не дадут забыть ни на минуту. А теперь, теперь все так и будет! Все узнают! Все!

Да, узнают. Ведь нужно звонить куда-то – в скорую, в милицию. Но тогда будут спрашивать, и все, все станет известно. Нужно уходить, уходить. Пока никто его не видел.

Вдруг он услышал шум подъезжающей машины. Свет фар проник в окно, съехал причудливыми тенями по голубоватой стене. Кто-то приехал! Нужно уходить, нужно бежать! Немедленно! Он кинулся вон, но тут же вернулся, поднял пистолет, и, сунув его в карман пиджака, побежал по длинному коридору, в конце которого была дверь, ведущая в сад.

Он выбежал через маленькую калитку в саду и берегом чуть журчащей в ночной тишине речушки, минуя березовую рощицу, ронявшую холодные дождевые капли, - дождь к тому времени кончился, из-за туч вышла тусклая мутноватая луна, - вернулся к машине.

Через полчаса он был в своем доме - тихом, теплом. Он спрятал в ящик письменного стола пистолет, и смятую фотографию бородатого мужчины и рыжей девочки. Затем скинул с себя мокрую одежду и вымылся под горячим душем. Закутался в толстый махровый халат. Растопил камин, и сжег все бумаги из красной папки. Смотрел, как огонь лижет бумагу, как она сначала коричневеет, занимаясь по краям синеватым пламенем, затем обгуливается, на мгновенье на темном фоне выступают строчки, чтобы тут же рассыпаться черными лепестками, превращаясь в пепел. Пеплом становилось его прошлое, столько лет мучившее его, не дававшее ему вздохнуть свободно. Теперь я свободен, думалось ему, нужно только пережить завтрашний день. Завтра их тела обнаружат. Начнется следствие. И все обойдется, если не начнут выяснять, кем на самом деле была Алена. Ведь поэтому в самый последний момент он решил забрать с собой пистолет. Чтобы все случившееся выглядело так, словно кто-то посторонний ворвался в дом и убил известного бизнесмена и его женщину. А ведь если бы он оставил пистолет, непременно возник бы вопрос: зачем она убила своего жениха, каковы мотивы, кто она? И далекая таежная история стала бы известна всем. Если завтра все обойдется, то прошлое пройдет мимо, немного не достав до него, не дойдя всего нескольких шагов, и уйдет туда, откуда оно возникло… туда, где никто больше его не потревожит. Он будет свободен. Ему захотелось вздохнуть полной грудью, но острой болью кольнуло слева. Он приложил руку к груди, пытаясь успокоить боль, вскоре она стихла. Он смотрел на огонь, который, тихо потрескивая, чуть дрожал голубоватыми язычками, согревая своим чудесным живым теплом. Ничего, подумал он, все будет хорошо, все обойдется. Завтра он увидит Леру.

Глава девятнадцатая

Она позвонила рано утром.

- Я на вокзале. Ты сможешь приехать за мной?

Она как-то неуловимо изменилась. Волосы гладко причесаны, стянуты в низкий узел на шее. Лицо без косметики казалось чуть усталым. В джинсах, короткой черной курточке она выглядела совсем девчонкой.

- У тебя все хорошо? – спросила она, прижимаясь к его плечу. Они шли к машине, и он чувствовал, как легко и спокойно ему рядом с ней.

- Отлично, - улыбнулся он. – А ты как? Успокоилась немного?

- Да, - тихо сказала она, - но только я все время думаю об этой женщине, о Полине.

Они остановились перед машиной, и он, встав перед ней и, обняв ее за плечи, взглянул в ее глаза:

- Ты не должна больше думать об этом. Понимаешь? Тебе не нужно больше об этом думать. Ты должна забыть обо всем, что произошло тогда, и никогда не вспоминать больше.

- Ты все выяснил? – спросила она тихо, опустив голову, не глядя на него. - Ты выяснил, почему у нее оказалась огнестрельная рана?

- Лера, милая, тебе не нужно об этом думать. Ты понимаешь? Все это не должно тебя беспокоить. Когда-нибудь, возможно, я все тебе объясню… Но сейчас ты не должна говорить и думать об этом.

- Хорошо, - сказала она, вздохнув. Обняла его, положила голову ему на плечо. – Не буду.

Всю дорогу она молчала, смотрела в окно, за которым просыпался, начинал новый день город.

- Как все изменилось, - сказала с грустью, - когда я уезжала, деревья были золотые, а теперь – листья облетают… - она нарисовала на запотевшем стекле кленовый пятипалый лист.

- Ничего, - он погладил ее коленку, - зато теперь мы вместе.

Она улыбнулась ему и снова отвернулась к окну.

*  *  *

- Ну вот! Надеюсь, тебе здесь понравится.

Она огляделась.

- У тебя здесь красиво.

- У нас красиво, у нас! Проходи. Проходи, не стой у порога. Ты пока посмотри дом, или можешь по участку погулять, почувствуешь, какой здесь воздух, не то, что в городе!

- Я погуляю.

- Хорошо, а я пока завтрак приготовлю. Такой омлет ты в жизни не ела, пальчики оближешь, м-м-м, - он причмокивает, целует кончики пальцев.

Улыбнувшись, она уходит в сад.

Ему просто нужно на некоторое время остаться одному. На кухне он первым делом включает телевизор. Скорее всего, то, что произошло в доме бывшего мэра, уже попало в новости. Ему нужно знать, какие уже имеются версии по поводу этого преступления, которое, несомненно, не пройдет мимо прессы незамеченным. Единственным источником для него пока будет телевизор. В газетах, наверное, только с завтрашнего дня что-либо появится, печатное слово не так оперативно. Обращаться к кому-либо за информацией сейчас опасно, особенно к Рудницкому, тот очень и очень смекалист, нельзя сейчас вызывать никаких подозрений. Сейчас нужно затаиться, и просто ждать, надеяться, что все обойдется. Тот, кто приехал ночью и обнаружил убитых, без сомнения сообщил в милицию немедленно, а там по цепочке… Наверное, уже в утренних новостях покажут. И не надо, чтобы Лера это видела. И хотя она не знает ни Алену, ни Володьку, не знает, какое отношение они имели к Максиму, но все же… Она человек чувствительный, ранимый, может расстроиться от вида крови, убийства. И потом, он боялся, что не сможет оставаться спокойным, выдаст себя.

Он уменьшил звук телевизора. Достал из холодильника яйца, масло, сыр, помидоры, все, что нужно для омлета, который когда-то в юности научила его делать Полина. Сейчас он вспомнил об этом, и это воспоминание не казалось ему тяжелым или неприятным, и только чуть-чуть кольнуло слева в груди, в памяти возникло почему-то не лицо Полины, а маленькая девочка с двумя черными косичками по обе стороны круглого милого личика. Девочка, которая, наверное, все еще ждет Полину в своей маленькой темной комнатке. Он вздохнул, взглянул в окно. Лера стояла перед разросшейся клумбой с пунцовыми отцветающими хризантемами. Зря Макс уволил садовника, тот хотя и закладывал, но дело знал хорошо, теперь же сад принял немного запущенный вид. Нужно будет вернуть горемыку. Он взбивал яйца, нарезал помидоры и лук, руки быстро и умело совершали множество действий, но он прислушивался… он ждал…

Наконец он услышал: «Сегодня около двух часов ночи в своем загородном доме был убит известный в нашем городе предприниматель Владимир Лемехов. Также в доме обнаружена молодая женщина, убитая по данным следствия из того же оружия, что и Лемехов.

Убитые обнаружены одним из помощников предпринимателя, который в этот поздний час привез в загородный дом Лемехова срочные документы на подпись…»

Максим застыл с ножом в руках, не сводя глаз с мерцающего экрана. Снимки с места происшествия - тело Алены с расплывшимся на блузке пятном, Володька в багровой лужице, а вот их уносят на носилках к машинам скорой помощи…

Грохот и звон стекла заставили его обернуться. Он не заметил, как вошла Лера. Она уронила вазу, в которую поставила несколько сорванных хризантем, ваза была массивной, и она, наверное, просто не смогла ее удержать.

Он быстро выключил телевизор.

Она встала на колени, и стала собирать осколки, и цветы - осыпавшиеся, истерзанные, с обломанными стебельками.

- Прости меня! – она подняла на него полные слез глаза. - Я такая неуклюжая. Разбила такую красивую вазу!

- Ничего, ничего! оставь, я сам уберу. И не плачь, не плачь, ну! - он улыбнулся, поцеловал ее, вытер слезы. - Это все пустяки. Давай накрывать на стол, и будем завтракать!

За завтраком он говорил без умолку, пытаясь сгладить какой-то неприятный осадок, что-то возникло недосказанное между ними, словно они притворялись, и оба это понимали. Он думал, видела ли она эти безобразные кадры с места убийства? Заметила ли напряженное внимание, с которым он смотрел на все это, как будто ему мало было вчерашних реальных картин крови и смерти?

Она внимательно слушала его, хвалила омлет, но ела очень мало.

- Тебе ведь нужно забрать вещи со старой квартиры? – спросил он. – Давай сгоняем за ними? Ведь если здесь будут твои вещи, твои картины - ты сразу почувствуешь себя как дома.

Он и в самом деле думал, что это снимет напряжение, почему-то возникшее между ними. Все сейчас было не так, как тогда на море.

- У меня мало вещей в той квартире осталось, - сказала она, - я их потом заберу. Сегодня не хочется, устала с дороги.

- Давай, я завтра заеду после работы, заберу.

- Нет, нет, не беспокойся, пожалуйста, это не срочно. Я потом сама как-нибудь заберу эти вещи. Не беспокойся.

Весь день они провели вместе. Бродили по окрестностям, спустились к речке. Она улыбалась, слушая его, часто брала его за руку, прижимаясь к плечу. Ему нравилась эта ее манера уткнуться ему в плечо, и идти рядом, подстраиваясь под его шаг.

Но он чувствовал в ней какую-то перемену. Она была как-то молчаливее, задумчивее. Ему казалось, что она думает о чем-то своем… о чем-то очень важном для нее… Он спрашивал ее несколько раз об этом, но она лишь качала головой, отвечая: «Ну что ты, все в порядке, просто немного устала».

Может быть, просто отвыкла, успокаивал он себя. Ничего, все наладится. Главное, что мы вместе.

И ночью он целовал, ласкал ее, не давая уснуть, желая, чтобы она стала прежней, чтобы ответила ему той же страстностью, сдержанной, но сильной, как тогда, когда они жили у моря. Но она, словно была чем-то подавлена, казалось, что она еле сдерживает слезы. Она обнимала его, шептала слова любви, но он чувствовал, что она думает о чем-то своем.

*  *  *

Когда утром он уходил на работу, она еще спала. Он поцеловал ее, она открыла глаза, улыбнулась.

- Ты уходишь?

- Да, мне нужно на работу. Остаешься за хозяйку! Весь дом в твоем распоряжении.

- Хорошо! – она обняла его за шею. – Приходи скорей, я буду очень скучать.

В офисе он несколько раз включал телевизор. Нет, его никто не видел у дома Володьки. И про Алену, скорее всего ничего лишнего узнать не смогут. Она давно жила под чужой фамилией. Никитина Елена Павловна, когда-то проживающая в станице Голубицкой, давно канула в небытие. Сможет ли кто-нибудь узнать в статной красавице немую детдомовскую девочку?

Наверное, теперь и для него кончилась эта история, унесшая с собой всех ее участников. Всех, кроме него…

Теперь можно начинать новую жизнь, жизнь, свободную от прошлого.

Он решил уйти с работы пораньше. Хотелось домой, к Лере. Он набрал продуктов в супермаркете, купил огромный букет белых лилий, как-то она обмолвилась, что это ее любимые цветы.

Проезжая мимо дома, в котором Лера снимала квартиру, он вдруг подумал: нужно забрать ее вещи, прямо сейчас. Она будет рада. Расставит по дому свои безделушки, развесит по шкафам платья, по стенам свои удивительные картины и рисунки, и будет чувствовать себя как дома! Он отдаст ей мансарду, это самое лучшее место для студии, из окна открывается прекраснейший вид на речку, на рощу, на холмы. Пусть рисует. Пусть будет счастлива!

- Да, да, проходите, пожалуйста! – высокая полная женщина с темными усиками над губой и огромными золотыми кольцами в ушах впустила его в квартиру.

- Я вот прибираюсь, - забасила она, - скоро новые жильцы должны въехать. Жалко, очень жалко, что Лерочка-красавица съезжает, она такая милая, такая тихая, всегда вовремя платила, сейчас таких порядочных днем с огнем не найдешь. Ну, конечно, ради такого мужчины… - женщина прищелкнула языком, смерила его взглядом с головы до ног.

- Вот только вчера ночью пришла вся мокрая, грязная, на себя непохожая, что ж вы в такую погоду отпускаете ее? Говорит, тетя Оревик, можно я сегодня здесь переночую? Я говорю, конечно, ночуй! Хотя она уже звонила раньше, предупредила, что съезжает. Я квартиру другим жильцам готовила, но мне не жалко, ночуй, говорю. Одна ночь всего, такая хорошая девочка, не жалко! Она зашла и сразу в ванную. Все мылась, мылась. Долго… Я подходила, слушала, мало ли что? Слышу - плачет, горько так, сильно плачет. Лера, говорю, детка, может помочь чем? Молчит. Поругались, вчера, наверное? Вы уж не обижайте ее. Она тихая, безответная. Потом всю ночь в маленькой комнатке рисовала, я в щелочку видела. А утром собрала вещички, вот они коробки-то, забирайте… Все, говорит, тетя Оревик, спасибо, ухожу, мол… Вот так-то вот. Вы коробки-то по одной носите, они хоть и легкие, а все ж неудобно-то по две…

Она говорила, не умолкая, а Максим был ошеломлен тем, что услышал, не мог поверить. Ведь Лера звонила ему утром с вокзала, сказала, что только что приехала. Что все это значит? Он машинально поднимал коробки, относил их вниз, их было не так много. Напоследок женщина вынесла еще одну коробку.

- А эту Лерочка просила выбросить, но мне так жалко стало, такие красивые рисунки, разве можно такую красоту на помойку?

Максим взял и эту коробку. В багажнике больше не было места, он занес коробку в салон. Поехал, думая беспрестанно о том, что сказала ему хозяйка. Почему Лера обманула его? Где она провела ночь?

Остановил машину у железнодорожного моста, открыл коробку. По мосту с железным скрежетом, оглушительно загудев, простучал состав. В машине задрожали стекла. Сверху в коробке лежала упаковка от краски для волос, на которой улыбалась белозубая красотка с роскошными темно-каштановыми волосами. Именно такой цвет волос был у Леры. Значит, она красит волосы, подумал он. Это неприятно удивило его. Она казалась ему настолько естественной, что он и предположить не мог, что в ней может быть что-то искусственное, даже если это просто цвет волос. Какие же у нее волосы на самом деле? - подумал с неприязнью. Выкинул упаковку в окно. В коробке лежала стопка рисунков, он положил их на колени, чтобы рассмотреть хорошенько. И вдруг замер, пораженный. Вглядывался, не веря своим глазам. Что это? Что это? Он почувствовал, что его охватывает самый настоящий ужас.

Это были мрачные, сделанные одной лишь черной краской, рисунки.

Вот огромная черная яма, на краю которой стоят четверо мужчин. Вокруг смыкается лес, кружат вороны.

Вот медведь-исполин стоит во весь свой громадный рост, вытянув могучие лапы с длинными загнутыми ногтями, и крошечная фигурка человека, бегущего к распахнутому в ночь окну.

Вот гигантский металлический паук со светящимися шарами на концах выгнутых лап придавил распластавшегося, раскинувшего руки человека. Вокруг столики с сидящими за ними людьми, танцующие пары.

Вот река, на дне которой лежит женщина, чьи волосы плывут, расстилаясь по всей реке, смешиваясь с ее темными быстрыми водами.

Вот большой бородатый человек сидит, расставив колени, на каждом из которых сидит по маленькой круглолицей девочке, одна побольше, другая поменьше. Девочки держатся за руки, а из тела мужчины, прорастая черными корнями в руки, ноги, грудь, растет темное корявое дерево.

Расширенными от ужаса глазами смотрит Максим на эти странные зловещие образы.

А вот единственный цветной рисунок. Девушка с длинными золотыми волосами лежит на полу в комнате, подсвеченной голубоватым светом, на груди ее расцветает огромный багровый цветок.

Вот что она рисовала вчера всю ночь! Она была там! Она все видела!

В доме ее не было. В окно он увидел, что она у клумбы с мольбертом, наверное, рисует хризантемы… или этот дурацкий пейзаж… а может и другое что-нибудь? - вдруг со злобным отчаянием подумал он.

Быстрым шагом прошел в кабинет, открыл верхний ящик стола, в который положил вчера пистолет и фотографию. Ящик оказался пустым.

Он поднял голову, взглянул в окно.

У клумбы Леры уже не было.

- Максим, ты это ищешь? – услышал он ее ясный и чистый голос за спиной.

Он обернулся.

Она стояла в дверном проеме, освещенная солнечным светом.

В руках она держала пистолет.

Узкое черное дуло дрожало перед его глазами.

- Лера! – сказал он и не узнал своего голоса. – Лера!

- Я не Лера, - произнесла она все тем же чистым и ясным голосом, - я не Лера. Я – Лена. Никитина Елена Павловна.

Часть вторая

Лера

Глава первая

Мама умерла при родах. Родила меня и ушла из нашей жизни, молодая, красивая. Подарила нам, дочкам, свою красоту и волосы, рыжие как солнце. Так говорил папа. А еще она оставила мне свое имя – Елена.

Моя сестра Ольга была старше меня на шесть лет. Отец уходил в лес, и она оставалась со мной - кормила, укладывала спать, играла. Потом учила ходить, говорить. Подносила к зеркалу, и повторяла: «Алена, Алена, так тебя зовут - Алена, Аленушка».  И вскоре я к удивлению и радости отца тоже залепетала: «Алена, Алена», но только почему-то решила, что Алена – это и есть эта девочка с рыжей косичкой, которая всегда рядом. Я любила ее как ребенок любит мать, была привязана к ней всем сердцем, не могла без нее ни минуты. Она была для меня и заботливой мамой, и верной подружкой в детских играх, и любящей сестрой, а позже и строгой учительницей. Отец смеялся, пытался объяснить мне: «Нет, доченька, ну как же ты не поймешь, это Оля, Олюшка, а Алена – это ты. Твою маму так звали – Аленушка». Но я упрямо называла сестру Аленой. Вскоре и папа стал ее так называть. А меня, чтобы не путать, называли Леной, Леночкой. И это была еще одна память о маме, отразившаяся и удвоенная в нас. Теперь мы обе носили мамино имя.

Я вспоминаю это время, проведенное в нашем бревенчатом лесном домишке, как самое счастливое в моей жизни. Мы были неразлучны с Аленой, обожали отца - большого, доброго, веселого. Когда он приходил из леса, мы забирались к нему на колени. От него пахло лесом, дымком, порохом. Я и сейчас помню этот родной отцовский запах.

- Ну-ка, дочки, - говорил он, - поищите-ка птичек у меня в бороде. Уснул я под елкой в лесу, а одна птаха решила, что моя борода сгодится ей для гнезда и вывела в ней птенцов. Ну-ка посмотрите, не пора ли их кормить?

Мы хохотали и ворошили папину густую бороду.

Когда мы подросли, стали ходить с отцом в тайгу. Лес завораживал меня своей необъятностью, своей тишиной. Отец рассказывал нам обо всех его тайнах: о повадках животных, о деревьях, цветах и травах. Учил ловить рыбу, искать грибы, ягоды, и еще учил главному: не причинять вреда, беречь, сохранять покой тайги, с уважением относиться к ее обитателям, брать от нее только самое необходимое, не тревожить ее без причины. И сам свято чтил это правило, был безжалостен к браконьерам.

Это был удивительный человек. Очень добрый, очень любящий, но справедливый, умеющий быть твердым, если нужно. Наверное, он тяжело переживал смерть мамы, Алена рассказывала, что он очень любил ее. Но старался нам этого не показывать, всегда шутил, смеялся. Только иногда, глядя на Алену, - она была очень похожа на мать, - вздыхал, гладил ее по рыжей голове.

Иногда заходил к нам папин старый товарищ, охотник Георгий Петрович, живший в охотничьей заимке еще дальше, глубже в тайгу. Работал он на промысле, добывал пушнину, выбирался редко, только летом - в поселковый магазин за сахаром, чаем, мукой - и на обратном пути всегда заходил к нам. Он приходил с гостинцами: вкусными вишневыми карамельками и золотисто-коричневыми твердыми сушками, нанизанными на бечевку, и мы долго пили чай, неспешно беседуя обо всем на свете. Жил он одиноко, без жены, без детей, и мы для него стали той единственной отрадой, о которой он мечтал, наверное, целый год долгими вечерами вдали от человеческого тепла, в одиночестве, посреди необъятной тайги. Георгий Иванович очень любил меня, всегда приносил мне что-нибудь особенное: то огромную кедровую шишку, полную крепких ароматных ядрышек, то диковинное пестрое яйцо, то перо какой-нибудь невиданной птицы. И я отвечала ему той же детской искренней привязанностью. Это был самый близкий мне человек после отца и Алены. Но к Алене Георгий Иванович испытывал особенные чувства. Он гордился, восхищался ею. Сам, будучи первоклассным охотником, в те недолгие часы, которые он проводил с нами, он учил Алену стрелять, учил охотиться, и всегда удивлялся ее способности схватывать все на лету, ее уму, ее недюжинной физической силе. «Вылитая мать, - говорил он про Алену, - с такой и медведь не справится». Алена и вправду была очень похожа на мать, какой она была на фотографиях, какой была в рассказах отца и Георгия Петровича. Высокая, рослая, сильная, как мама, в свои четырнадцать она управлялась с делами, которые не всякому взрослому были бы по силам.

Мы жили в двадцати километрах от деревни, и люди говорили отцу, что нельзя держать детей одних в лесу, ведь отец уходил в тайгу иногда на два и на три дня, а мы с Аленой оставались одни. Советовали отдать нас в интернат: «Ведь девочкам нужно учиться». Но отец не хотел с нами расставаться, да и мы не смогли бы жить вдали от него. Мы учились дома. У нас было много книг, с Аленой отец занимался сам, а меня читать и писать учила Алена. Она была очень способной. «Умница моя!» - говорил отец всякий раз, когда в школе на экзаменах, которые она сдавала раз в год, она получала пятерки. В тот последний наш год, и мне предстояло сдать экзамены за первый класс. Я уже бегло читала, писала в прописи красиво и чисто, Алена хвалила меня. Но мне не трудно было учиться, она была очень терпеливой учительницей, и умела объяснять так, что я понимала с первого раза.

Она была хорошей сестрой. Заплетала мне косички, стирала мои платьица, готовила. В доме всегда было убрано, натоплено. У нас был маленький огородик, где мы сажали с ней овощи, зелень. И когда однажды, прослышав, что девочки живут в таежной избушке без матери, к нам в отсутствие отца приехали две толстые важные дамы из районного центра забирать нас в интернат, они были так удивлены видом нашего теплого уютного жилища, обедом, которым угостила их Алена, чисто выстиранным бельем, которое сушилось на аккуратно протянутых между соснами веревках, моими огромными красными бантами в косичках, что только качали головами. Я, забравшись на стул, громко и выразительно прочла наизусть письмо Татьяны к Онегину, показала свои рисунки и все Аленины грамоты - и за английский язык, и за шахматы. Они растрогались, одна из них, та, что была моложе, все целовала меня, и вытирала украдкой слезы, и, повздыхав: «бедные детки», они уехали восвояси, поняв, наверное, верным женским чутьем, что нельзя нас разлучать, что дома нам лучше.

Этот последний год, когда мы были вместе, когда жили своей размеренной, тихой, неразрывно связанной с тайгой, жизнью, запомнился мне отчетливо и ясно, хотя прошло уже больше двенадцати лет.

Помню одно утро. Я проснулась очень рано, в доме еще все спали. Отец в этот день остался дома, и это казалось таким счастьем, таким предвкушением радостного, полного маленькими домашними событиями дня: вместе будем завтракать за нашим большим грубо сколоченным из досок столом, потом пойдем на прогулку, вернувшись, будем вместе готовить обед, а потом сидеть у печки, и отец будет рассказывать свои замечательные истории, будет просматривать и хвалить мои рисунки, а потом мы споем что-нибудь вместе.

Я проснулась от того удивительного серебристого света, который лился в окна. Я вскочила, побежала к окну. И ахнула, пораженная. За ночь выпал снег. Первый в том году. И так волшебно, так чудесно поменял все вокруг. Серебряный свет исходил от белых, подсвеченных неярким утренним солнцем деревьев, осыпанных белым чистым снегом. Он сверкал на солнце, переливался сияющими серебряными искорками. Восхищенная этой удивительной волшебной картиной, я стала будить папу и Алену, кричала: «Вставайте, вставайте, лес - серебряный! Вставайте!»

Дрожа от нетерпения и восторга, я заставила их одеться и выйти на улицу. Снег лежал девственно чистый, сияющий белизной, искрящийся. Зачарованно смотрели мы, как посеребренная солнцем, торжественно и тихо расстилалась перед нами тайга. Мы взялись за руки, и закружились, запрокинув головы, смеясь и радуясь тому, что вокруг такая красота, что мы вместе. Я видела смеющиеся глаза отца, слышала звонкий смех Алены, и не было никого счастливей меня. Ведь рядом со мной были самые дорогие, самые любимые люди.

Эта была наша последняя зима. Последний первый снег.

Кончилась зима, наступила весна, затем пришло лето, короткое, но щедрое и благодатное. И вот пожелтели деревья, дохнуло первыми холодами - пришла осень.

В тот далекий осенний день папа позвал нас собой. «Собирайтесь-ка, птахи, - сказал он, - хватит дома сидеть, Аленушка, одевай-ка Леночку теплее, и пойдем обходить наши владенья. Во всем порядок нужен, а кто ж за порядком следить будет, как не мы с вами?» И мы отправились в тайгу.

В детстве, когда ты еще невысоко над землей, особо остро чувствуешь все ее запахи: запах травы и цветов, запах осыпавшихся и слежавшихся сосновых игл, запах древесной коры, запах влажной почвы. В детстве особенно явственно видишь многоцветность мира, находящегося рядом с тобой, на уровне глаз, зрение ребенка более ясное, более фокусирующее, оно умеет останавливаться на чем-то особенно важном именно для этого момента, запечатлевать все проявления жизни, кипящей вокруг, ее пестроту, его многообразие. Я отчетливо помню ощущения того дня, той прогулки. Солнце – высоко, где-то у самых верхушек огромных, уходящих в небо сосен, летящая, позолоченная солнечным светом паутина, крохотный жучок, старательно карабкающийся на качающуюся былинку, одинокое птичье гнездо, брошенное улетевшей от наступающих холодов птицей. Река - быстрая, широкая, несущая меж своих голубеющих соснами берегов темно-синие воды, уже стынущие в преддверии зимних холодов.

Память много лет хранит эти запечатленные ею картины, ощущения, запахи того дня, последнего дня нашей жизни… папиной жизни…

Мы услышали выстрелы, голоса. Рев и тяжелое дыхание раненного животного. Папа велел нам сесть на землю и не вставать, не уходить с этого места, чтобы не случилось. И ушел, не обернувшись, не попрощавшись с нами… Мы больше не видели его живым. Мы слышали спор, слышали один единственный выстрел…. а потом наступила тишина. Затем снова зазвучали голоса, громкие, раздраженные, полные страха.

Мы сидели, прижавшись к друг другу, и я чувствовала, что Алена словно сжатая пружина. Думаю, только страх оставить меня одну и нежелание ослушаться отца удерживали ее на месте.

Но папа все не возвращался. Тогда Алена подняла меня, шепотом велела молчать. Стараясь не шуметь, мы подошли к тому месту, где раздавались голоса. Сквозь кусты мы увидели четырех мужчин, папы среди них не было. Они суетились вокруг чего-то, лежащего на земле. У одного, самого старшего из них, была лопата, он копал землю. Трое других, совсем молодых, почти мальчишек, долбили землю палками. Наконец, старший сказал: «Берите тело, опускайте в яму».

Они наклонились, подняли что-то, по-видимому, тяжелое. И тут я увидела. Это был мой отец. Папа, с волочащимися по земле руками, с откинувшейся набок головой. Он был неподвижен. Крик вырвался у меня из горла, но Алена закрыла мне рот ладонью. У меня потемнело в глазах. Наверное, на какое-то время я потеряла сознание, потому что когда очнулась, вокруг стояла тишина, и я не слышала больше голосов. Мне стало страшно. Я позвала Алену, но она не ответила мне. Она стояла, прислонившись к дереву, молчала и смотрела в надвигающиеся сумерки остановившимся невидящим взглядом. Я изо всех сил вцепилась в рукав ее старенького пальто. Мне хотелось кричать, но что-то сжало мое горло с такой силой, что я не могла произнести ни звука.

Быстро темнело, я очень замерзла, а Алена все молчала.

Наконец она очнулась, тяжело поднялась.

- Пойдем, - хрипло сказала она, и я не узнала ее голоса.

Продираясь сквозь кусты, мы подошли к небольшой возвышенности, черневшей свежевскопанной землей сквозь наваленные сосновые ветки.

- Копай, - прохрипела Алена, отбросив ветви, и сама, встав на колени, стала копать маленькой лопаткой. У меня была такая же, мы всегда брали их с собой, когда отправлялись с папой в лес.

Я уже ничего не понимала и не помнила. Пальцы мои одеревенели, я их не чувствовала, все тело ныло, болела каждая клеточка, но я все копала и копала, не смея плакать и жаловаться. Я боялась поднять глаза и взглянуть на сестру. Ее рыжая коса растрепалась, волосы повисли вокруг осунувшегося, совершенно белого лица, голова методично двигалась вслед за рукой, ударяющей в землю, казалось, она не понимает, что делает, она была не похожа на себя, и мне было страшно заговорить с ней.

Не знаю, сколько прошло времени, наконец, мы перестали копать. Я почувствовала, что моя лопатка уперлась во что-то мягкое.

Алена велела мне отойти, отвернуться и не поворачиваться, пока она не разрешит.

На ватных ногах я отошла в сторону, села на мокрую от вечерней росы траву. Никакие силы не заставили бы меня обернуться, мне казалось, что за моей спиной происходит что-то непоправимое и ужасное.

Вдруг страшно и горько зарыдала Алена. Я вскочила на ноги и в ужасе обернулась… Папа! Папочка! Огромные деревья надо мной качнулись и все разом повалились на меня, их черные ветви потянулись ко мне, словно пытаясь задушить, задавить меня, что-то громко и пронзительно завыло и заухало, я закричала и потеряла сознание.

*  *  *

Все происходившее с нами потом до сих пор с трудом укладывается в ясную картину. Словно все происходило с кем-то другим, посторонним, а я лишь наблюдала со стороны.

Когда я очнулась, я увидела, что Алена сидит на земле, на краю этой черной, ужасающей меня ямы. Казалось, она тоже была без сознания. Я трясла ее, плакала, умоляла, но она была безучастна.

- Алена, пойдем домой! Пойдем домой, Алена! – кричала я. Гулким эхом отзывался мой голос в черной кроне деревьев, пугая птиц.

Наконец, она подняла голову и посмотрела на меня:

- Тихо, Леночка. Тихо, маленькая, - сказала она. – Пусть папа полежит немного, пусть отдохнет, он устал, видишь, он устал… - И она снова наклонилась к отцу.

- Алена, пойдем домой! – громко плакала я. Мне было страшно, я не знала, что мне делать с ней, как увести ее. На папу я старалась не смотреть, я, словно понимала, что если взгляну на него, то сойду с ума, так же, как и Алена.

- Алена, Аленочка, пожалуйста, пойдем домой! Я боюсь, я боюсь, Алена, пойдем домой! – я гладила ее по плечу, снова трясла ее и совсем охрипла от плача.

Стало совсем темно. Луна светила сквозь ветви деревьев, все плотнее обступающих нас. Я устала плакать, устала звать Алену, прислонившись к ней, я то ли уснула, то ли просто потеряла сознание.

Очнулась я от резкого толчка. Алена стояла надо мной и сердито смотрела на меня. Взгляд ее уже не казался таким бессмысленным, затуманенным, она словно пришла в себя.

- Лена, уже совсем темно, а ты разлеглась, вставай, нам нужно идти.

Ямы не было, земля была выровнена, и закрыта ветками.

Я шла за Аленой, не разбирая дороги, ни о чем не думая. Ветви больно хлестали по лицу, меня бил озноб.

Дом был пуст. Слепо темнели окошки. Папы больше не было с нами.

- Лена, - сказала Алена, - мне нужно уйти сейчас. Ты останешься и будешь ждать меня. Никуда не уходи из дома, слышишь? Закройся и никому не открывай. Лучше ложись спать.

Она говорила резко, строго и казалась совсем не похожей на прежнюю Алену, которую я знала и любила. Я смотрела на нее и ничего не могла ответить, горло сжало с такой силой, что я не могла произнести ни звука.

Алена взглянула на меня пристально. – Ты почему не отвечаешь? – спросила она. - Ты почему молчишь? Лена! Лена! - она затрясла меня за плечи. - Почему ты молчишь? Отвечай! Отвечай, скажи что-нибудь!

Я молчала, не в силах выговорить ни слова, только испуганно смотрела на нее.

- Ладно, ладно, маленькая, успокойся, - она обняла меня, - ничего, ничего, - она снова взглянула на меня, - мы с тобой потом поговорим, я вернусь, и мы поговорим, хорошо? – она взяла мое лицо в ладони, поцеловала. – А теперь я пойду, закрой за мной дверь.

Она ушла в темноту тайги. Ушла, чтобы больше не вернуться.

Я закрыла дверь на большой железный засов, легла на пол у нашей большой печки, еще хранившей тепло, папа топил ее утром, чтобы мы могли вернуться в теплый дом, но теперь это тепло нашего милого уютного дома никого уже не согреет.

Я закрыла глаза, пытаясь заснуть, но перед глазами мелькали деревья - черные, тянущие ко мне ветви, пытающиеся задушить. Я пыталась крикнуть, позвать на помощь, но ветви обхватили мое горло, переплели его, схлестнули со страшной силой, так что я не могла издать ни звука.

Вдруг я услышала, как, скрипнув, открылась дверь, и вошел отец, я хотела позвать его, но не могла, ветви душили меня. Отец шагнул вперед, его осветил лунный свет, падающий в окно, и я вдруг увидела, что все лицо его черно от земли, что сквозь него прорастают черные ветви, растут сквозь его руки, плечи, ноги, все его тело, и эти черные ветви тянутся, тянутся ко мне! Я закричала изо всех сил и проснулась. За окном светало. Я встала. Я хотела позвать Алену, мне казалось, она где-то в доме. Но не смогла. У меня больше не было голоса.

Я подошла к входной двери, и вдруг мне показалось - кто-то зовет меня, там за дверью. Это папа и Алена! Они вернулись! Я отодвинула засов, распахнула дверь. За ней никого не было. В бледном утреннем свете застыли передо мной деревья. Мне казалось, что они обступили плотной стеной наш дом, что они сжимаются вокруг меня. И тут я снова услышал голос, кто-то звал меня из-за деревьев. Это папа и Алена! Я побежала, и продолжала бежать на эти зовущие меня голоса в полной уверенности, что где-то там за этими деревьями ждут меня отец и сестра.

Я очнулась на той самой полянке, возле холма, черневшего вскопанной землей, просвечивающей сквозь наваленные ветви. Папа лежит в этой яме, вспомнила я, со страхом отступая назад. Где-то за моей спиной шумела река. Где же Алена? Она ушла еще ночью, где же она?

Меня охватил страх, мне снова показалось, что деревья наступают, надвигаются на меня, хотят раздавить, задушить меня. Я подняла голову, вокруг меня кружилась, кричала разными голосами тайга. Я потеряла сознание.

Глава вторая

Я плохо помню, что происходило дальше. Помню каких-то людей… Они стояли надо мной, говорили что-то. Помню, как меня везли на машине. Как я лежала в небольшой светлой комнате, за моим окном росла молодая тонкая березка, она радовала меня своей нежной хрупкой белизной, потому что не была похожа на черные деревья из моих снов.

Помню высокого полного доктора, ласково говорившего со мной. Но мне не хотелось отвечать на его вопросы, я отворачивалась к стене и часами лежала так. Я не хотела говорить, да и не могла, речь так и не вернулась ко мне.

Помню, как вошел в мою комнату пожилой человек, он называл меня по имени, гладил по голове, спрашивал - неужели я не помню его? Но я не смогла его вспомнить, и снова отвернулась к стене, а он ушел, оставив на моей тумбочке пакет с конфетами – вкусными вишневыми карамельками.

Потом был детский дом. Его я тоже помню плохо. Помню, что я не играла с другими детьми, часами сидела у окна, ждала. Я ждала Алену. Но она все не приходила.

А однажды я услышала разговор двух нянечек. Они говорили обо мне, о том, что я напрасно жду, что мне некого больше ждать. Алена утонула в ту ночь в реке, пролежала в воде несколько дней, и ее опознали только по одежде и длинным волосам. Я не плакала, словно из меня вместе со словами и звуками ушли и слезы. Мне казалось, что во мне ничего больше не осталось - только черная вязкая пустота.

Как-то мне принесли бумагу и краски. Я долго смотрела на белый лист, он радовал меня своей чистотой и белизной. Я взяла кисточку, обмакнула ее в воду, и стала рисовать прозрачной жидкостью на листе. Мне хотелось нарисовать белое чистое деревце, такое же нежное и хрупкое как та березка за окном моей прежней больничной комнаты. Но вода быстро высыхала, и березка растаяла на белом листе. Тогда я взяла черной краски на кисточку и стала рисовать стройный силуэт и мелкими штрихами полоски на тонкой нежной бересте. Но вдруг вместо хрупкой березы стало вырастать огромное черное дерево, оно вырастало у меня на глазах, надвигалось на меня, тянуло ко мне свои кривые руки-ветви, и я закричала, закрыла лицо руками. Прибежали воспитатели, краски и бумагу унесли.

Больше я не рисовала.

А потом в детдом пришла эта женщина, Зинаида Петровна. Невысокая, худенькая, с седыми, собранными в пучок волосами, очень энергичная. У нее были удивительные глаза – добрые, смеющиеся, и маленькие смуглые руки - надежные и крепкие.

Она подошла ко мне, взяла меня за руку, усадила рядом.

– Леночка, - сказала она, - хочешь поехать ко мне? Я живу возле самого моря. Оно огромное, теплое, синее, оно тебе обязательно понравится, оно вылечит тебя. Поедешь со мной?

Я ничего не ответила, а она обняла меня крепко-крепко.

Это первое мгновенье встречи с морем навсегда останется в моей памяти. Наверное, каждый, кто видит море в первый раз, испытывает эти чувства. Чувство восторга, изумления, детской всепоглощающей радости охватило меня. Это огромное, необъятное, бесконечное пространство, этот глубокий, играющий оттенками цвет, этот воздух, густой, насыщенный, пропитанный соленой влагой, вдруг разбудили во мне жизнь, которая с каждым днем угасала во мне. Зинаида Петровна была права – море излечило меня.

С раннего утра мы уходили на пляж, босиком гуляли по теплому влажному песку. Позже, когда немного пригревало солнце, мы поднимались по узенькой тропинке на холмы, окружавшие морской берег, к маленькому озерцу, прятавшемуся в камышах. В этом неглубоком овальном озерце вместо воды была голубоватая густая жидкость – голубая глина, которой Зинаида Петровна намазывала меня с ног до головы. Я ложилась здесь же на краю озерца, берега которого также были из голубой глины, но только уже загустевшей, твердой, и под лучами еще нежаркого утреннего солнца застывала в этой голубовато-серой корочке, засыхающей, стягивающей кожу, так, что трудно было пошевелиться. А через полчаса спускалась к морю, окунаясь в его еще по-утреннему прохладные волны. И мне казалось, что тело мое становится легким-легким, что боль, сковывавшая его, отпускает, что успокаивается и затихает память.

Зинаида Петровна стала для меня настоящим другом, заботливой матерью. Ее привязанность ко мне, ее терпеливость и преданность вывели меня из того состояния, в котором я находилась.

Прошел год. Постепенно ко мне вернулась речь. Мне так хотелось рассказать Зинаиде Петровне о том, что я чувствую, когда вижу море, о том, как прекрасен вечерний закат, какой нежный запах у этого маленького цветка, выросшего на вершине холма, что я заговорила, не в силах сдержать своих чувств, своего восторга.

Однажды Зинаида Петровна принесла краски и альбом. У меня дрожали руки, когда, окунув кисточку в синюю гуашь, я сделала первый мазок – нарисовала море. С тех пор я рисовала, не останавливаясь. Рисовала залитые солнцем виноградники, раскинувшиеся на пологих холмах, яблоневые сады, стоящие по весне в кружевном мареве, детей, играющих в золотистом песке у самой кромки зеленоватой мягко пенящейся волны. И чаще всего, конечно, море. Непостижимую глубину его цвета, множество его оттенков и настроений, его бесконечность.

Вспоминала ли я отца и Алену? Иногда воспоминания возвращались, особенно в дождливые бессолнечные дни, и тогда гнетущая черная тоска вдруг наваливалась на меня всей своей безысходной удручающей тяжестью. Я снова переставала говорить, запиралась у себя в комнате и рисовала, рисовала пугающие меня мутной странностью ночных кошмаров картины. Но потом все проходило. Зинаида Петровна поила меня успокаивающими травами, старалась не оставлять одну, и на какое-то время я забывала свои страхи и тот далекий день в тайге, о котором я так никому и не рассказала, даже Зинаиде Петровне. Моя жизнь снова становилась тихой, размеренной.

*  *  *

Мне было пятнадцать, когда по соседству с нами поселился на все лето пожилой художник. Он заметил меня на пляже, с альбомом в руках. Подошел, похвалил рисунок. Пригласил прийти к нему, посмотреть, как работает он. Я ходила к нему все лето. Он учил меня рисовать, говорил, что такой способной ученицы у него не было никогда. Я училась с радостью, раньше часто бывало, что я не могла в рисунке выразить то, что вижу и чувствую. Теперь это мне удавалось.

Художник, звали его Захар Степанович, приехал и на следующее лето. И снова мы часами ходили с ним по пляжу, поднимались на холмы, с которых открывалась удивительная по красоте своей, захватывающая дух, картина – море, сливающееся с небом, бесконечная, бескрайняя, головокружительная синева…

Он оказался хорошим человеком. Щедрым, бескорыстным, открытым. Он многому научил меня. Уговаривал ехать с ним в город, поступать в художественное училище, в котором преподавал. Объяснял Зинаиде Петровне, что талант нуждается в поддержке и развитии, и они уже вдвоем уговаривали меня ехать этой же осенью. Но я упорно отказывалась. Я не представляла себя вдали от своей доброй Зинаиды Петровны, вдали от тихого приморского поселка, ставшего мне родным, и, главное, вдали от моря, без которого теперь я не представляла своего существования.

Захар Степанович уехал, сказав на прощанье, что обязательно приедет за мной следующим летом.

Но следующим летом он не приехал. «Умер наш Захар Степанович, - сказала Зинаида Петровна, - немолодой ведь был уже». Взглянула на меня осторожно, боялась, что снова закроюсь в комнате. Но я только обняла ее крепко, и мы заплакали вместе об этом добром и великодушном человеке.

Мне исполнилось восемнадцать, когда не стало и Зинаиды Петровны. Она давно уже жаловалась на сердце, и однажды после очередного приступа ее увезли на скорой. Рано утром я пришла в больницу проведать ее, но молодой долговязый доктор, очень волнуясь, и то и дело, снимая и протирая очки, сказал, что Зинаида Петровна умерла - не выдержало сердце.

Я осталась одна. Помню, как пришла в опустевший дом, прошлась по комнатам, трогая вещи, они словно хранили тепло этой женщины, отдавшей мне свою заботу, свою любовь, и так одиноко стало мне… как в тот день, когда отец и Алена остались в тайге, а я одна бродила по нашему опустевшему умолкшему дому.

Я не знала, как мне жить теперь. Все чаще я стала вспоминать Алену, отца, тот день… Иногда, особенно в ветреные дождливые дни, когда за окном гудел сад, мне снова казалось, что вокруг меня сжимаются, протягивая ко мне длинные ветви, огромные черные деревья. Я задыхалась, вскакивала, включала свет, не спала до утра. Утром становилось легче. Я шла к морю, оно успокаивало меня.

Наступила осень. Опустел пляж, разъехались отдыхающие. Море утратило свои чистые краски, потемнело, стало беспокойнее. Меня все больше одолевала тоска. Бессонными ночами я думала обо всем, что произошло в моей жизни. Вспоминала отца, Алену, Зинаиду Петровну, Захара Степановича. Все они были мертвы… Мне казалось, что я слышу их голоса, зовущие меня. Я убеждала себя, что это всего лишь шум листвы, гудение ветра, гул моря, но  страх охватывал меня… страх и одиночество.

Тянулись дни и ночи - однообразные, темные, дождливые. Большую часть времени я проводила дома. Море теперь пугало меня. Оно казалось мне тревожным, грозящим бедой. Оно потеряло то очарование красок, то постоянное меняющееся многообразие оттенков, которое прежде так пленяло меня. Оно стало однообразно темным, мрачным. Надвигались осенние шторма.

В один из таких дней, серый и сумрачный, я сидела за столом, передо мной лежал белый лист бумаги. Я смотрела на него и не находила в себе сил взяться за кисть. Мне казалось: если начну рисовать, чистота и белизна листа будет осквернена темными и мутными цветами, которые теперь я видела во всем, что окружало меня в те дни. Я взглянула в окно. Солнце исчезло за плотной пеленой потемневшего осеннего неба, в оконное стекло монотонно стучал маленький дождь.

Скрипнула дверь.

Я обернулась.

Мне показалось, что я сошла с ума.

Передо мной стояла Алена.

Глава третья

Столько лет прошло, но я узнала ее. Ее рыжие волосы, ее улыбку. Она стала совсем взрослой, и такой красивой, что у меня захватило дух. Я не верила своим глазам.

- Алена, - прошептала я, и стала оседать на пол.

Она подхватила меня, засмеялась:

- Тихо, тихо, я столько лет тебя искала, а ты сейчас возьмешь и помрешь у меня на руках. Нет, так не пойдет! Наша жизнь только начинается.

- Алена, Алена, - в счастливом изнеможении шептала я, - ты жива, ты жива…

- Конечно, жива, - снова засмеялась она, - а ты как думала?

- Я думала - ты утонула…

Я смотрела на нее и не могла насмотреться. Мне нравилось, как она шутила, смеялась, открывая свои прекрасные белые зубы. Я видела, как она похожа на маму, которую я помнила по фотографиям. Высокая, стройная, сильная, и в то же время, такая грациозная, такая изящная, утонченная. Она была прекрасно одета.

- Я думала, ты утонула, - повторила, я, ощупывая ее, словно хотела убедиться, что это не сон.

- Нет, - она усмехнулась, и я увидела, как маленькая морщинка появилась между тонких нахмурившихся бровей, - нет, милая, это не я утонула. Но я потом, потом тебе все расскажу. Пока не нужно ни о чем вспоминать. Мы, наконец, вместе, и это главное, - она обняла меня, и так спокойно, так легко стало у меня на душе.

*  *  *

- Дом нужно продать, - сказала Алена.

Мы встречались с ней в стороне от поселка, в том месте, где кончались песочные пляжи, где начинался каменистый берег, и море, накатывая пологой, но мощной волной, шипело и пенилось, дробясь о прибрежные валуны.

Алена не хотела приходить в поселок.

- Нас не должны видеть вместе, - говорила она. - И ты никому не должна говорить, что у тебя есть сестра.

Я не понимала ее. Я так надеялась, что моя жизнь с ее возвращением изменится в лучшую сторону. Мне хотелось, чтобы кончилось мое одиночество, и чтобы моя сестра, единственный родной и близкий мне человек, всегда была рядом. Я считала, что лучше всего остаться здесь, у моря, в доме, который принадлежал мне по праву - Зинаида Петровна оставила его мне по завещанию. Я сказала об этом Алене.

- Нет, ты обязательно должна уехать из этого поселка, - сказала она, села ко мне ближе, обняла за плечи. - Понимаешь, если ты останешься здесь, они могут найти тебя.

- Кто они? Разве кто-то ищет меня? – меня охватило беспокойство, я огляделась.

Алена помедлила с ответом. Потом сказала, взяв меня за руку.

- Да, скорее всего они будут искать тебя. И рано, или поздно найдут, если ты останешься здесь.

- Кто - они, Алена? Я не понимаю.

Она встала, запахнула плащ, повела плечами.

Мерно шумело море, одинокая чайка кружилась над темными низкими волнами, пронзительно и тревожно кричала.

- Холодно здесь, сыро, неприятно. Тебе на самом деле нравится жить у моря? Здесь совсем не так, как дома. Море утомляет меня. Оно такое огромное, ни конца, ни края… Разве тебе никогда не хотелось вернуться домой?

- Теперь здесь мой дом, - тихо сказала я. – Неужели мы не можем остаться?

Она отрицательно покачала головой.

Потом подошла ко мне, взяла меня за руки.

- Я обещаю, что скоро все объясню тебе. Но сейчас ты должна сделать так, как я сказала. Мы должны уехать.

Деньги от продажи дома я положила на свой счет. Так велела Алена.

- Этими деньгами, - сказала она, – ты воспользуешься в том случае, если что-то пойдет не так, если со мной что-нибудь случится.

Я испуганно взглянула на нее, но она стала успокаивать меня: «Не переживай заранее, это я так к слову». Улыбнулась ободряюще. Но я почувствовала – что-то сильно тревожит ее.

С болью в сердце расставалась я с этими местами, ставшими мне родными, с морем, с которым я пришла попрощаться в день отъезда, и которое засинело, заискрило мелкой переливчатой рябью, заиграло красками под янтарными лучами осеннего робкого солнца.

Я подчинилась Алене, доверилась ей всем сердцем, вверила ей свою судьбу. И потом никогда об этом не жалела. Теперь моя жизнь неразрывно была связана с ее жизнью.

Еще до нашего отъезда она подвела меня к зеркалу, улыбнулась.

- Ты стала такой красавицей, Леночка. И знаешь, это хорошо, что мы с тобой не очень похожи. Но все равно, тебе нужно покрасить волосы в каштановый цвет. Чтобы не вызвать подозрений. Я тебе потом все объясню, - торопливо проговорила она, заметив мой взгляд. - Тебе очень пойдет этот цвет, ты такая нежная, хрупкая, и будешь еще милее.

Я перекрасила волосы так, как она велела, и потом постоянно подкрашивала их, следила за тем, чтобы не отрастали рыжие корни.

Она забрала у меня мой паспорт, и вместо него принесла другой. Теперь меня звали Валерия, Лера.

- Так надо, - сказала она. И снова ничего не объяснила.

В городе она сняла для меня квартиру, но сама никогда не появлялась в ней. Мы встречались в местах, которые она назначала по телефону. Она накупила мне множество вещей - платьев, сумочек, разных женских безделушек, в которых я мало что понимала, а она выбирала с удивительным вкусом. Где она всему этому научилась? Где она жила все это время до встречи со мной? Где она брала деньги на все эти дорогие вещи, на свою машину, на то, чтобы снять квартиру мне и себе? Я ни о чем ее не спрашивала. Но все время ждала, когда она мне все расскажет, когда объяснит, к чему все эти приготовления.

Теперь, когда я знала, что она есть в этом мире, что она жива, что она рядом, мне трудно было жить, не видя ее, мне все время казалось, что она исчезнет, растворится в пространстве, как тогда, когда она закрыла за собой дверь и исчезла на долгих двенадцать лет. Я не понимала, почему мы не можем жить вместе, но она все время отвечала, что мы должны немного подождать. Спасаясь от тоскливых мыслей, я бродила по городу, по его улицам, паркам, площадям, рисовала, и вскоре, так же как и море, я полюбила этот город. И так же как и море, теперь этот город и любовь к нему, и ежедневное узнавание его заменило мне человеческую близость, которой я боялась. Я ни с кем не общалась, не заводила знакомств, отчасти оттого, что Алена не разрешала мне ни с кем сближаться, отчасти оттого, что таково уж было свойство моей натуры - я избегала людей. Мне нужна была только Алена, и если бы я могла всегда находиться с ней рядом, я считала бы себя счастливой.

Но мы виделись не так часто, как бы мне хотелось, хотя Алена постоянно звонила, спрашивала, как у меня дела, просила не унывать, подождать еще немного.

Так прошел год.

Однажды она привезла меня на своей машине в какой-то старый заброшенный парк на окраине города. Мы присели на скамью. Огромные темные деревья окружали нас.

- Леночка, - сказала она, - мне нужно поговорить с тобой.

- Ты теперь все объяснишь мне? – спросила я.

- Да, я хочу все объяснить, – она помолчала, словно собираясь с духом. - Ты помнишь тот день?.. в тайге?.. тот день, когда погиб папа?

Я молча кивнула. Мне стало не по себе среди этих старых, уходящих верхушками в небо деревьев, и от этих слов Алены. Мне вдруг показалось, что деревья перешептываются, потихоньку подступают к нам.

Алена, наверное, заметив мое состояние, обняла меня.

- Если не хочешь, я не буду говорить об этом.

- Нет, нет, говори, я хочу знать…

- Понимаешь, я нашла этих людей...

Я смотрела на нее. У нее дрожали губы, она побледнела. Откинув волосы со лба, она усмехнулась вдруг чему-то, лицо ее при этом стало злым, угрюмым.

- …этих людей, - продолжила она ровным чистым голосом, - которые убили и закопали нашего папу.

Деревья надо мной закружились, подступили еще ближе.

Я схватила ее за руку.

- Зачем? - прошептала я. - Зачем, Алена? Давай уедем, давай уедем!

- Ты боишься? - спросила Алена, голос ее зазвенел. - Ты боишься? Этих мерзких людишек, которые лишили нас отца, которые убили папу?! - она вдруг зарыдала, закрыв лицо руками.

Я смотрела на нее, и мне было страшно. Казалось, что мы снова одни в лесу, и что-то ужасное прячется за стеной плотно обступивших нас огромных деревьев.

Алена перестала плакать, вытерла слезы. Посмотрела на меня с жалостью.

- Прости меня, я напрасно потревожила тебя, прости меня… Ты не должна думать об этом. Это подло с моей стороны втягивать тебя… Прости меня.

- Нет, нет, - воскликнула я, обняв ее, - я не оставлю тебя одну, не оставлю! И я ничего, ничего не боюсь. Это я так, просто вспомнила. Но теперь я успокоилась. Я все смогу, я сделаю все, что ты скажешь! Я все сделаю!

Я твердо решила, что до конца буду со своей сестрой, во всем буду помогать ей. Лишь позже я поняла, насколько Алена щадила меня. Как мало она перепоручила мне, как много сделал сама. Она прошла долгий путь, чтобы осуществить то, что она задумала еще тогда в тайге, в тот далекий и страшный день, стоя над могилой отца, заваленной свежими сосновыми ветками.

*  *  *

Оставив меня в нашей избушке, она быстро догнала их, ведь тайга была для нее родным домом, а они были чужие, пришлые, и они боялись тайги, и наступающая темнота делала их шаги робкими, неуверенными. Они шли молча, и только изредка переговаривались, чаще резко и назидательно говорил старший. Молодые шли, то и дело останавливаясь, прислушиваясь к шорохам, к треску сучьев.

- Быстрей, быстрей! - подгонял их старший. - Сейчас стемнеет, не найдем дорогу.

Она старалась идти бесшумно, не выпуская их из вида. Они вернулись в лагерь, разошлись по палаткам. Немного выждав, она пробралась к одной из них, крайней, и, приложив ухо к сыроватому брезенту, слушала, о чем говорили девушка и тот парнишка, худой, сутулый, тот, что заплакал тогда, после выстрела, вцепившись в руку высокому крепкому парню. Она слушала, как девушка успокаивает своего Колю, называя его мишкой косолапым. «Коля!», - прошептала Алена, запоминая. Потом она спряталась в лесу, окружавшем лагерь густой стеной, и, застыв, обхватив колени руками, ждала утра. Она еще не знала, что будет делать. Но в груди вырастала, ширилась ярость, сумасшедшая ярость человека, у которого отобрали жизнь, и то, что дороже жизни.

Забрезжило, заблестело росой утро. Она увидела, как из крайней палатки вышла девушка с полотенцем на плече, и, напевая, пошла по тропинке, ведущей к ручью.

Тихо, стараясь не издать ни звука, она спустилась следом.

Смотрела, как плещется, чуть взвизгивая от холода воды, девушка с русой, спускающейся до пояса косой. Она подкралась ближе, взяла в руку крупный тяжелый камень, холодный и гладкий. Увидела близко испуганные глаза. Опустила руку точно, чуть с выпадом, как учил Георгий Иванович. Девушка упала к ее ногам, безжизненно повисли руки. Бордовые пятна крови загорелись ярко на солнце, выглянувшем из-за ветвей. Она посмотрела в лицо - юное, с веснушками на переносице. Усмехнулась. Пусть теперь один из них поймет, что это значит - потерять того, кого любишь.

Волочила тело к реке, лишь раз остановившись передохнуть. Усталости не чувствовала, лишь тошнило слегка. Ей казалось, что она вся выпачкана кровью. На берегу она сняла с себя одежду, сняла с девушки ее легкое платьице. Переоделась. Они были одного роста и телосложения, и платье было лишь слегка тесновато в груди. Она надела на девушку свою одежду, распустила ей волосы. Поднялась еще немного вверх по реке, сбросила тело в воду, придавив его корягой, чтобы не унесло, чтобы вода сделала свое дело, чтобы только по одежде могли опознать старшую дочь лесника.

Вернулась к ручью, лагерь только просыпался, она слышала голоса. Она оторвала от платья лоскут, нацепила его на куст, прошла дальше, в темную, лишенную солнечного света, прохладную глубину леса, уронила в траву красную ленту, вынутую из русых волос девушки. Усмехнулась, подумав, что через несколько дней, когда найдут в реке тело, волосы утратят свой цвет и уже невозможно будет определить - рыжие они или русые.

Потом она вернулась к могиле отца. Ей хотелось попрощаться. И здесь, прячась за деревьями, она видела все, что произошло со мной, видела, как меня окружили люди, и как меня увезли. Тогда она еще не знала, что надолго, на целых двенадцать лет.

Она снова вышла к реке. И пошла, чуть дрожа от утреннего холода, вдоль берега, прячась в прибрежных кустах, и там, где у черных камней река, бурля и клокоча, замедляла свой ход, свернула на еле приметную тропу, которая, петляя, исчезая и вновь появляясь, терялась где-то в бесконечной тишине темной молчаливой тайги.

До конца осени она прожила в заброшенной охотничьей избушке. Здесь были кое-какие припасы, теплая одежда. Она собирала грибы, ягоды, травы. Ставила капканы. Она уже знала, что будет делать. Долгими одинокими вечерами она думала о том, что когда-нибудь, когда эти люди обо всем забудут, она явится к ним, и накажет их за все. За все, что они сделали. Надо только выждать время. Надо стать сильнее, умнее, хитрее. И тогда они ответят за все.

Приближалась зима. Лютая, беспощадная в этих местах. Она знала, что в одиночку не выживет.

*  *  *

- Оля, Олюшка, как же так? Как же так? Ты ведь утонула - я сам тебя опознавал в морге… – Георгий Иванович смотрел на нее в изумлении.

У нее на лице появилась незнакомая ему, взрослая, злая усмешка.

- Как видишь, Георгий Иванович, воскресла, чтобы тебя навестить.

- Кого ж тогда в реке нашли? – спросил он потрясенный.

Она не ответила.

Вошла, села устало на шаткий табурет у стола.

- Есть хочу. Хлеба и чая сладкого.

Он стал собирать на стол, не отводя от нее ошеломленного взгляда.

Ела жадно, дрожали руки - исцарапанные, исхудавшие.

Он стал расспрашивать ее, но она молчала.

Потом сказала зло:

- Не спрашивай меня ни о чем, и смотри, не вздумай рассказать кому-нибудь, что я жива. Если только узнаю, что ты рассказал, ты меня больше не увидишь, уйду в тайгу или и вправду утоплюсь в реке. Запомни это.

И что-то мелькнуло в ее лице такое, что он поверил: так и сделает. И никогда больше ни о чем не спрашивал. Только раз, когда она сидела за книгой, подперев подбородок рукой, и снова казалась той девочкой с рыжей косичкой, что встречала его радостно в те дни, когда он навещал их в отцовской избушке, спросил осторожно, известно ли ей что-нибудь об отце, вместе ли они были в тот день, но она так зло посмотрела на него, и столько ярости было в ее взгляде, что он замолчал, осекшись. Этот сильный, повидавший всякое в жизни, человек, любил Алену как дочь, и понял, мудрым сердцем почувствовал, что случилось что-то страшное, о чем не хочет ни вспоминать, ни говорить дочь его сгинувшего в тайге друга. Когда он рассказал Алене о том, что меня увезли в детский дом, она сказала только: «Ей там лучше будет», и ушла в тайгу, и не возвращалась несколько дней, пока он не извелся совсем от страха и беспокойства за нее.

Несколько лет прожила она у Георгия Ивановича. Ходила с ним на охоту, стреляла метко и безжалостно. Много читала. Он приносил ей книги из деревенской библиотеки, для чего ему чаще, чем обычно, приходилось выходить из тайги. Была выносливой, удивительно сильной физически, но с годами утратила подростковую коренастость, стала тоньше, стройнее. Была молчаливой, неприветливой, и Георгий Иванович, с удивлением и грустью наблюдавший за ней, не узнавал прежней доброй и смешливой девочки.

Как-то он вернулся из деревни, принес книги, которые она заказала, и свежие газеты. Она отставила ружье, которое чистила, подошла к столу, села молча, развернула газету, и вдруг вскочила, стукнув кулаком по фотографии какого-то человека, стоявшего в окружении множества людей. Встала у окна.

Георгий Иванович взял газету.

- Ба! - сказал он, исподволь наблюдая за выражением ее лица, - да это же Арсеньев! Начальник экспедиции, что стояла у нас тем летом, помнишь, я рассказывал тебе, когда девушку медведь утащил? Смотри-ка, какой важный стал, разбогател. Да уж, к этому и шло, больно ловкий был, ушлый. После того случая сразу уехал, испугался, что к стенке припрут - почему мол, молодых не уберег? Потом Степахин, его заместитель, за все отдувался. Тогда и ребяток-то этих, и парнишку того свихнувшегося сразу домой отправили, от греха подальше.

- Свихнувшегося? – тихо переспросила Алена.

- Ну да, - сказал он, - парнишка тот женихался с этой девчонкой, свадьба у них должна была состояться вскорости, а тут видишь такой случай, медведь ее утащил, когда умываться на ручей пошла, и тело не нашли даже. Он кричал, говорят, как оглашенный, в больнице деревенской лежал несколько дней. Фельдшерица Матвеевна, рассказывала, плакал все, мол, и песенку пел детскую, ну эту, что про мишку косолапого, который шишки собирает. Рассказывала, мол, поет, а потом как закричит, повалится, катается по полу, рыдает в голос. Только уколами и успокаивали.

Алена поворачивается к нему, говорит ровным голосом:

- Дядя Георгий, узнай в деревне, из какого города были эти ребята. И еще их имена и фамилии.

- Зачем тебе это понадобилось, Олюшка? - с удивлением взглянул на нее Георгий Иванович. - Столько лет прошло…

- Узнай это для меня, дядя Георгий, узнай, прошу тебя, - сказала она, и рыдания исказили ее лицо.

По весне она ушла. Взяла с собой лишь небольшую сумму денег, которые он завернул в газету, и протянул ей. Это были все его сбережения. Она обняла его крепко, поцеловала в пахнущие табаком усы.

- Спасибо тебе, дядя Георгий, спасибо за все.

Он всплакнул, глядя, как идет она узкой тропинкой, ведущей к реке, больно толкнуло в груди старое сердце, чувствуя, что больше не свидятся они, но она, обернувшись, крикнула:

- Я вернусь, дядя Георгий, с Леночкой вернусь!

Глава четвертая

Алена неохотно рассказывала о том, что происходило с ней после того, как она ушла из тайги. Знаю только, что, увидев в газете Арсеньева Виктора Борисовича, она решила, что пришло ее время. Она написала ему письмо с угрозами. Она тщательно все продумала. Ведь нужно было так обставить дело, чтобы он не узнал раньше времени, кто его шантажирует.

Купив билет на поезд «Иркутск – Москва», она с вокзала отправила письмо в офис Арсеньева.  Надеялась на то, что письмо попадет лично в его руки, ведь любая огласка могла испортить все дело. Но в этот самый первый раз ей во многом везло. Письмо без опоздания пришло по назначению.

Она увидела его на вокзале, и сразу узнала человека, который руководил теми мальчишками. Он постарел, обрюзг, но глаза его оставались прежними – хитрыми и острыми.

Он поднялся в вагон. Алена стояла на перроне и наблюдала за его действиями. Она старалась встать так, чтобы ее не было видно проводнице. Ведь, несмотря на запрет, он мог спросить, кто едет в этом купе, и проводница могла указать на нее. Вообще в этот первый раз все, что она придумала, могло сорваться в любой момент. Но все прошло на удивление гладко. Она вошла в соседний вагон, проехала в нем несколько минут, стоя у окна, затем вернулась в свое купе, опасаясь, что Арсеньев оставил возле него своего охранника. Но все было чисто. Наверное, он был слишком напуган и поэтому никого не посвятил в происходящее.

Она быстро переложила деньги из чемодана в свою сумочку, ушла в конец поезда и на следующей же станции вышла, все еще не веря, что все получилось. Теперь она располагала крупной суммой, и могла действовать сообразно плану, составленному и детально обдуманному за годы, проведенные в тайге.

Первым делом она собиралась найти меня. И когда поиски увенчались успехом, она удивилась и обрадовалась совпадению. Приморский поселок, в который увезла меня Зинаида Петровна, находился совсем недалеко от города, в котором жили эти трое, не подозревавшие еще, что прошлое так близко подобралось к ним. Она решила, что приедет за мной позже, когда устроит все дела в городе.

Она приехала в этот южный город - солнечный, с фонтанами на площадях, днем и ночью живущий яркой шумной жизнью, так контрастирующей с той жизнью, которой она жила в тайге.

Она сняла квартиру, и первые несколько дней просто ходила по городу, всматриваясь в лица прохожих, привыкая к городскому шуму, подолгу останавливаясь у витрин магазинов, особенно внимательно рассматривая молодых женщин и девушек.

Она чувствовала себя немного растерянной. Там, в тайге, все казалось проще. Как в таком огромном городе найти людей, зная только их фамилии и имена? Она бродила по городу, не зная, что предпринять. И снова счастливая, или роковая, случайность помогла ей.

В витрине газетного киоска в ряду красочных глянцевых журналов она увидела улыбающееся мужское лицо, которое показалось ей знакомым. Она купила журнал, и здесь же развернула его, прочла фамилию.

Это был один из них. Он смотрел на нее наглым вызывающим взглядом. Был одет с иголочки. Улыбался белозубо и безмятежно. И не вспоминал, наверное, тот день. А вот она помнила, и мучилась ночами, и во сне часто видела родное любимое лицо, застывшее, с остекленевшими неживыми глазами.

Она вернулась к себе. Долго сидела, не сводя глаз с улыбающегося мужчины. Рядом с ним на фотографии была женщина - такая же наглая, яркая, красивая, роскошно одетая.

- Так вот каких ты любишь! - усмехнулась она.

Внимательно вглядываясь в лица, читая подписи под фотографиями, она просмотрела весь журнал. Интуиция не обманула ее.

- А вот и второй! - прошептала удовлетворенно.

Она хорошо запомнила эти лица. Конечно, сейчас, преуспевающие, благополучные, они совсем не походили на тех перепуганных насмерть мальчишек, которые стояли тогда над телом ее отца, и за которыми она, обдирая в кровь руки и ноги, пробиралась сквозь плотную стену тайги.

Вот у этого, адвоката, лицо строгое, сдержанное, ни тени улыбки, одно безразличие, пустота в глазах. И женщина рядом с ним такая же холодная, высокомерная, с рыбьими пустыми глазами.

Такого голыми руками не возьмешь. Здесь нужно что-нибудь необычное, неординарное. К нему нужен особый подход. Он казался ей более нервным, и каким-то беспокойным, несмотря на всю его внешнюю невозмутимость. Что-то его тревожило, она почувствовала это. И позже, когда ей удалось заполучить их телефонные номера, она в этом убедилась. Он очень эмоционально реагировал на молчание в трубке, на бесконечные звонки - стал оглядываться, подолгу сидел в машине, смотрел в зеркало заднего обзора, словно чувствовал слежку. Он боялся. Неужели помнил?

К тому времени Алена уже видела меня однажды. Она приехала в поселок, отыскала мой дом, и шла за мной до самой набережной, на которой иногда на рассвете, пока по ней не начинали курсировать отдыхающие, я рисовала. Она смотрела на меня издали, а я даже не подозревала, что она сидит в маленьком кафе, всего в нескольких шагах от меня, и улыбается, глядя, как я сначала долго прохаживаюсь перед этюдником, затем заплетаю косу, затем переношу этюдник с места на место, и только потом начинаю работать.

Все это она, смеясь, рассказывала мне в первый день нашей встречи, когда я сидела, крепко вцепившись ей в руку, не в силах оторвать от нее глаз, боясь, что она исчезнет так же внезапно, как и появилась.

– Я и не знала, что ты вырастешь такой хорошенькой, - сказала она. - В детстве ты была… - она улыбнулась, - … маленьким худеньким созданием, а стала настоящей красавицей.

Думаю, тогда-то и пришла ей эта идея насчет меня и Максима.

Я часто думала, для чего ей нужно было это сближение с ними? Почему она не хотела просто с ними расправиться? Так, как она могла: метко стреляющая, выученная тайгой.

И до сих пор я не знаю точно, что ею руководило. Почему в тот страшный день она никому не рассказала о случившемся? Почему не сообщила в милицию? Почему не поделилась с Григорием Ивановичем? Почему все эти долгие годы лелеяла эту мечту - отомстить, наказать?

Я много, очень много думала об этом. И мне кажется, я поняла ее, поняла, почему она так поступила. Это была ее защита от страха, своеобразная реакция на то ужасное, что произошло с нами. Она хотела собственноручно наказать их, и в этих мечтах о мести, и обдумывании каждого шага, ведущего ее к цели, она находила успокоение.

Ей было недостаточно просто уничтожить их. Она хотела, чтобы они поняли, осознали, прочувствовали, за что понесут наказание. Она не видела, кто из них стрелял, но знала - виноваты все четверо, и все без исключения должны понести наказание: отдать то, что забрали сами – жизнь.

*  *  *

Первого, преуспевающего бизнесмена, она взяла на себя.

Она не имела опыта общения с мужчинами, но видела, какое впечатление на них производит ее красота. Конечно, в тайге она сильно отстала от жизни, но вскоре с помощью денег и какого-то внутреннего, свойственного ей в особой мере чутья, развившегося в ней за годы таежной жизни, она стала стильной и элегантной, такой же, как все эти женщины на обложках глянцевых журналов, послуживших ей учебными пособиями. Все эти сладкоголосые дифирамбы богатству и успеху, эти красочные лоснящиеся иллюстрации домов, квартир, автомобилей, салонов красоты, центров развлечений, весь этот мишурный блеск, пустое тщеславие, откровенное бахвальство раздражали ее своей никчемностью, утомляли ее, но она знала: она должна научиться быть такой же, и она научилась.

Он владел сетью ювелирных магазинов, и около одного из них она его и подкараулила. Он стоял у стеклянных дверей, вертел на пальце ключи от автомобиля. Снисходительно слушал человека в черном костюме, стоящего рядом, кивал с отсутствующим видом.

Она распахнула лакированную дверцу своего маленького бордового авто, выставила стройную ножку в блестящей ярко-красной туфельке. Встала статно, небрежным движением головы откинув на спину рыжую волну волос. Пошла легким шагом, опустив глаза, чуть приоткрыв пунцово накрашенный рот. Прошла мимо, не поворачивая головы, но чувствуя, - он не сводит с нее глаз. Усмехнулась - до чего все просто, банально до пошлости. Словно тряпкой красной взмахнула перед быком. Неужели сработает?

И улыбнулась удовлетворенно, заметив искоса через плечо, что, он, не спеша, оглядывая ее сзади, идет следом.

В салоне она долго ходила у витрин. Делала вид, что присматривается к украшениям. Указывала пальчиком то на колечко с крошечным бриллиантом, то на серебряный витый браслетик.

Он все не подходил. Следил взглядом, прохаживаясь по залу. Но вскоре не выдержал, зашел за стойку, спросил, заглядывая глаза.

- Может, вам подсказать что-нибудь?

Она вопросительно взглянула на девушку-продавца.

Он поспешно сказал:

- Мариночка, вы можете идти обедать, пока я здесь. И вы, Наташа, - обратился он к другой продавщице, - тоже можете идти. Закройте, пожалуйста, дверь в салоне, чтобы нам не мешали.

И как только продавщицы, понимающе переглянувшись, ушли, наклонился к ней через стекло витрины, взял ее руку, лежавшую поверх стекла - она только что примеряла перстень.

- У вас такие красивые пальчики, позвольте мне предложить вам что-нибудь более изысканное. То, что действительно вам подходит.

Она отняла руку. Сказала серьезно, глядя в глаза.

- Предложите.

Он засуетился, отодвинул стекло, и стал вынимать бархатные коробочки с кольцами и продолговатые футляры, выстланные изнутри белой атласной подложкой, похожие на маленькие гробики, в которых змеились и сверкали золотые и платиновые браслеты.

- Позвольте вашу руку, - сказал, заметно волнуясь.

Она с тем же серьезным выражением лица, протянула руку. Он надел ей на палец кольцо. Его пальцы при этом скользнули вдоль ее кисти, чуть сжали тонкое запястье.

Она выставила перед собой руку, полюбовалась игрой света в голубоватом камне, сказала, вздохнув:

- Очень красиво! Но слишком дорого для меня…

Он взглянул пристально.

- Неужели у такой красивой девушки нет никого, кто мог бы помочь ей приобрести то, что сделает ее еще прекрасней?

Витиевато и слишком откровенно, подумала она, не ответив, лишь скользнув по нему взглядом.

Он протянул браслет - массивный, тяжелый, играющий огоньками крупных изумрудов, замкнул его вокруг ее запястья и теперь уже намеренно задержал ее руку в своей.

Она восхищенно замерла, браслет приятно холодил кожу.

- Это просто чудо! Но очень, очень дорого! – с сожалением сняла украшение, но все еще держала его в руках, словно не в силах с ним расстаться.

- Разрешите мне сделать вам подарок в обмен на небольшую любезность? Поужинайте сегодня со мной.

Она взглянула гневно, отдернула руку. Торопясь, сняла с пальца кольцо и вместе с браслетом швырнула на прилавок, отчего стекло витрины предостерегающе зазвенело.

Еще раз бросив на мужчину уничтожающий взгляд, - Алена смеялась, когда рассказывала мне об этом, - она пошла к выходу. С силой рванула закрытую дверь, снова зазвенели стекла, он подскочил и, бормоча какие-то извинения, выпустил ее из магазина. Не оборачиваясь, сердито стуча каблуками, она пошла к машине, и уехала, хлопнув дверью, успев заметить в зеркало заднего обзора, что он стоит на крыльце, провожая е взглядом. И вид он имел сконфуженный и довольно жалкий. Она расхохоталась.

Алена не стала откладывать надолго следующую встречу. Знала: нужно закрепить достигнутое – тот эффект, который она на него произвела и то ощущение проигрыша, которое, она не сомневалась в этом, у него осталось после их первой встречи. Теперь он захочет реабилитироваться, захочет одержать над ней победу.

*  *  *

Он повел себя так, как она и предполагала.

Она села за столик у окна. Внизу мерцал огнями вечерний город, над стеклянным куполом, служившем ресторану крышей, в темнеющем небе загорались первые бледные звезды. Она закурила, и когда подносила сигарету ко рту, прижимала пальцы к чуть вытянутым, словно для поцелуя, губам, знала, что он смотрит на нее, ерзает на стуле.

Подошел официант с бокалом вина. Она немного отодвинулась от стола, села так, чтобы видны были ноги, закинутые одна на другую, медленно отпила глоток, откинувшись на спинку стула, не глядя в его сторону.

Он подошел. Встал над ней, склонился в вежливом поклоне.

- Извините, пожалуйста, что я вас беспокою. Но если вы позволите…

Она взглянула на него снизу вверх. Чуть усмехнулась. Опустила глаза.

- Вы помните меня? – пролепетал он.

- Что вам нужно? – сухо спросила она.

- Я хотел попросить прощения за свою глупость, - сказал он нерешительно, - я вел себя недопустимо, но, поверьте, я не хотел обидеть вас…

- У вас все? – перебила она его.

- Да… - он явно был растерян.

- Ну, так дайте мне спокойно поесть.

Он понуро вернулся к своему столику.

Она неторопливо ужинала, смотрела на город, затихающий к ночи, попросила еще вина. И все это время чувствовала, что он смотрит на нее.

Когда он подошел снова, она сделала вид, что немного пьяна. Смотрела на него чуть осоловелыми глазами. Улыбнулась.

- А вы настырный!

- Можно я все-таки присяду? – спросил он.

Она равнодушно пожала плечами.

- Садитесь, если хотите. Я все равно уже ухожу, - она привстала.

- Подождите, прошу вас. Неужели мы не можем просто поговорить?

- Уже поздно. Мне пора.

Он вздохнул. Смотрел умоляюще.

- Ну, хорошо, - сжалилась она, - если хотите, проводите меня до машины.

Он проводил ей, потом предложил довезти до дома. Она разрешила.

Дальше все шло как по нотам.

Еще в тайге, в избушке Георгия Ивановича, она прочла много книг об отношениях мужчин и женщин, но действовала скорей интуитивно, и скоро незаметно для самого Владимира - а ведь он никогда не отличался постоянством - стала для него необходимостью. Он и не подозревал, что чем сильнее он привязывается к ней, тем ближе подходит к последней роковой черте.

Он даже захотел жениться на ней. А она зло хохотала, рассказывая мне о том, как он нежен, предупредителен, как весь дрожит, когда она прикасается к нему.

- Он настолько самонадеян, - говорила она, - что даже не спросил, согласна ли я. Просто надел на палец это кольцо, - она вытянула руку, на которой блестел большой бриллиант, - и сказал, чтобы я выбирала платье, он, мол, все оплатит.

- Ты знаешь, больше всего меня поражает то, что он, похоже, и не вспоминает, - она взглянула на меня и не стала продолжать. Потом села со мной рядом, обняла за плечи.

- А у тебя как дела, милая? Ты сделала то, что я тебя просила?

Она просила меня познакомиться с Максимом.

- Если ты не хочешь… - сказала она мне, когда впервые показала мне его на фотографии, - если не хочешь… - я видела, как трудно ей говорить, она судорожно сжимала пальцы, и почему-то не смотрела мне в лицо.

- Я сделаю все, что ты скажешь, - сказала я.

Разве я могла ей отказать?

Глава пятая

Я часто приходила в этот маленький парк, засаженный кленами и каштанами. Здесь был пруд с утками, и сторож пускал меня порисовать. Парк находился всего в нескольких минутах ходьбы от дома, в котором Алена сняла мне квартиру. Позже я поняла: она выбрала этот дом не случайно. В парке находился ресторан, в котором часто бывал этот человек – Максим.

Вначале я только издали наблюдала за ним. Так велела Алена.

- Тебе нужно привыкнуть к нему, - сказала она, - изучить его, и, знаешь, - она осторожно взглянула на меня, - внутренне настроиться на него, понять, что может ему понравиться.

Она и раньше говорила мне о том, что красивая и умная женщина может многого добиться от мужчины, правильно влияя на него, манипулируя им.

- Ты должна влюбить его в себя, понимаешь? - говорила она. - Ты должна сделать так, чтобы без тебя он не мог обходиться ни дня, чтобы он выполнял все твои желания, подчинить его себе. Он должен довериться тебе полностью, ты понимаешь меня? А потом мы разрушим их жизнь, так же, как они разрушили нашу.

Трудно ли было мне играть чужую роль, лицемерить? До сих пор я и сама не знаю ответа. Я словно проживала чужую жизнь, жизнь, спланированную Аленой. Существовало ли во мне самой желание отомстить, наказать этих людей? Пожалуй, нет. Я не связывала их со своей утратой, с тем горем, которое опустошило меня, навсегда лишило меня радости жизни. Мне казалось, что отца отняли у меня не люди, а что-то большее, то, с чем бесполезно бороться. Но я послушно выполняла все, что поручала мне сестра. Я не испытывала никакого давления с ее стороны, наоборот, она словно оберегала меня. Но я всегда угадывала ее мысли и подчиняла им свою жизнь. Я просто жила ее чувствами, ее желаниями. Я хотела помочь ей. Мне казалось, что если она, наконец, совершит задуманное, наша жизнь наладится, и мы, может быть, даже будем счастливы.

Я наблюдала за этим человеком издали, изучала его лицо, его походку, манеру говорить с окружающими. Я всматривалась в него, пытаясь узнать в нем одного из тех парней… Но не узнавала.

Я часто рисовала его, и мне казалось, что я прикасаюсь к его лицу, губам, глазам, рукам. Я подолгу всматривалась в это красивое строгое молодое лицо, которое всегда выражало уверенность и холодное высокомерие, и думала, нежели он не помнит, что совершил, неужели он может жить спокойно? Неужели он не испытывает угрызений совести?

Я не чувствовала к нему ненависти, и вскоре заметила, что думаю о нем постоянно.

Когда он неожиданно пришел в мою квартиру, я растерялась оттого, что вблизи увидела его лицо, услышала его голос. Это было неожиданно, мы с Аленой (вернее только Алена, ведь я ничего не придумывала, просто подчинялась ей) не предполагали, что знакомство произойдет таким образом. Она как раз просчитывала наиболее естественный способ знакомства. Потом Алена скажет, что все получилось даже лучше, чем она сама могла бы придумать. Единственное тревожило ее – как он вышел на меня? Она велела увидеться с ним и осторожно выведать, как он узнал обо мне. «Не забывай изображать наивность, Леночка. Этот человек должен считать тебя глупенькой девочкой, отчаянно влюбленной в него, - учила она. - Думаю, ему это очень польстит. У него жена, конечно, ничего из себя, но сразу видно, что холодная, бездушная бабенка, Снежная королева, так ее Владимир называет. И знаешь, я почти уверена: у Владимира и у этой самой Снежной королевы роман. Видишь, у этих людей нет никаких моральных ценностей. Так что и мы не должны стесняться».

Я и не стеснялась. Я играла свою роль, и сама удивлялась своему умению лицемерить, притворяться. А может быть, я не лицемерила, не притворялась? Максим стал занимать мои мысли, мои чувства. И я не сопротивлялась этому, ведь я должна как можно больше думать о нем, как можно лучше узнать его. Так велела Алена.

Когда он вышел с той женщиной из моей квартиры, я не сомневалась: он вскоре вернется, на стене висел его незаконченный портрет, и я видела, как он вглядывается в собственное изображение, хмуря брови.

Он вернулся, и вел себя очень агрессивно. Я и не подозревала в нем такого темперамента. На том расстоянии, на котором я наблюдала за ним, он казался таким холодным, таким сдержанным. Когда он поцеловал меня, я испытала странное чувство. Его губы - твердые, настойчивые - были и нежными одновременно, и я не могла оторваться от них. У меня закружилась голова.

Через несколько дней я пришла к нему на работу, так велела Алена. «Это станет неожиданностью для него, - сказала она, - он начнет беспокоиться, что его кто-нибудь увидит с тобой - ведь он так заботится о своей репутации, - начнет волноваться, и поэтому будет менее сдержан в своих чувствах, а значит, будет более откровенным».

У нее было удивительное чутье на людей. Она быстро поняла, что Максим, несмотря на свою внешнюю сдержанность, очень эмоционален, и что через это можно на него воздействовать, так же, например, как на Владимира она влияла, потакая его непомерному самолюбию.

Максим и в самом деле заметно волновался. И мне показалось - не только оттого, что его могли увидеть. Ему было приятно видеть меня, и когда его руки касались моих, я чувствовала это волнение. Он старался быть строгим, говорил холодно и жестко, но ему это не очень хорошо удавалось, и я чувствовала - он просто притворяется.

Он привез меня в тот парк, в котором мы были с Аленой. И это было странное ощущение – оказаться с ним в окружении этих огромных старых деревьев, которые напоминали мне тайгу, и то, что случилось в тот страшный день… и то, что он тоже причастен… Я смотрела на него и снова думала: неужели он не вспоминает, неужели может продолжать жить спокойно, ни в чем не раскаиваясь?

Он начал спрашивать меня о том, для чего я назначала встречу в этом парке, зачем подбросила ему адрес? Мне стало не по себе. Что это? - думала я. - Кто еще вступил в нашу игру? Неужели нас кто-то выследил? Как и велела мне Алена, я осторожно постаралась узнать, кто эта женщина, что пришла с ним в мою квартиру? Но я так ничего и не узнала о ней - он не захотел отвечать…

Алена, когда я рассказала о нашем разговоре, задумалась.

- Значит, кто-то знает о нас. Эта Полина… случайно ли она оказалась с ним в твоей квартире? Попробую узнать у Владимира - кто она...

Вскоре ей представилась такая возможность. Как-то, придя к Владимиру в неурочный час, она застала у него женщину – та как раз собиралась уходить: одевалась в прихожей. Владимир заметно смутился: «Это моя одноклассница - Полина». Алена, изобразив ревность, подробно расспросила Владимира об этой женщине. И он рассказал ей о том, что в свое время Максим бросил Полину ради выгодной женитьбы.

- Видишь, какие они, - сказала мне Алена, - для них предательство ничего не значит. Они спокойно предают, спокойно убивают. Значит, и нам незачем их жалеть.

Она не поверила тому, что Владимира и Полину связывают только дружеские отношения.

- Не такой он человек, чтобы кого-то жалеть. Он просто так ничего не делает.

- Ты знаешь, - сказала она, - нам нужно быть осторожнее. Что-то не так с этой Полиной. Не она ли вывела Максима на тебя? Похоже, она заметила, что мы следим за ним. Но только зачем ей нужно все так замысловато обставлять? Почему она просто не рассказала ему о нас? Вероятно, у нее какие-то свои планы. Нужно быть предельно внимательными.

*  *  *

Постепенно Алена поняла, какие сложные отношения связывали Максима и Владимира. И не преминула этим воспользоваться.

Владимир купил тот самый ресторан в маленьком парке, явно занимавший особое место в жизни Максима.  Смеясь и потирая от возбуждения руки, он рассказал Алене, как долго ждал этого момента, и что теперь-то уж точно «зазнавшийся пижон очень и очень огорчится!»  Но вскоре выяснилось: в договоре купли-продажи имеется досадный пункт - обязательство не производить никаких изменений в помещении ресторана. Владимир устроил страшный разнос своим помощникам, не придавшим этому обстоятельству должного внимания, но изменить ситуацию уже не представлялось возможным, хозяйка ресторана не шла ни никакие уступки. Владимир злился. «Какой же тогда смысл, - говорил он раздраженно, - какой смысл? Что теперь делать? Стал бы я покупать эту рухлядь, если бы просто не хотел раздолбать это его любимое местечко!»

Они с Аленой были в тот вечер в ресторане. Наступала ночь, посетители разошлись. Алена включила свет - огромные, тяжело нависающие над маленькими столами, люстры залились ярким светом. Алена подошла к одному из столиков, села, подняла голову.

- Послушай, - сказала она, улыбаясь, - а ведь если упадет такая махина, мало не покажется.

Владимир посмотрел на нее внимательно.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Я просто подумала, что если одна из этих люстр упадет, тогда и ремонт будет просто необходим, и возможно договор пересмотрят. Ведь возникнет реальная угроза для человеческой жизни.

Владимир слушал очень внимательно.

– Может быть, даже для жизни какой-нибудь сверхважной персоны, например, известного адвоката… - продолжила она и улыбнулась многозначительно.

Владимир посмотрел ей в глаза, усмехнулся.

И вот тут случилось непредвиденное. Алене показалось, что кто-то прошел в конце коридора, потом она услышала, как хлопнула дверь. Владимир, обдумывавший то, что она ему сказала, ничего не заметил. Она подошла к окну и увидела, как от ресторана удаляется темная мужская фигура. Вдруг этот человек все слышал? Алена занервничала…

Но новоявленного владельца ресторана было уже не остановить. Он нашел каких-то умельцев, которые под видом электриков поместили в люстру миниатюрное взрывное устройство. Алене поручалось позвонить в нужный момент, вызвать Максима к телефону, ведь само собой Владимир не хотел никого убивать. «Его только на мелкие пакости хватает!» - усмехнулась Алена. Конечно, она испытывала соблазн - не звонить, она говорила мне, что с удовольствием представляла себе одного из тех, кто убил отца, раздавленным чудовищной огромной люстрой. Но потом она все-таки решила, что сейчас нельзя этого делать, иначе сразу возникнут подозрения у Владимира, милиция начнет копать, и может сорваться все, что она планировала. «Не сейчас… - сказала она задумчиво. - Но зато попугать его удастся, пусть боится, пусть нервничает!»

Но я до последнего момента боялась, что она не станет звонить. Я стояла у окна, и тоже представляла его распростертым на полу, окровавленным, и мне почему-то было страшно.

Алена пряталась в парке, в темной аллее, с которой отлично видела все происходящее в ресторане. Она внимательно наблюдала за Максимом. Ведь он должен был отойти от стола за секунду до взрыва, и ни мгновеньем позже. И тут она увидела, как надолго задерживается у столика Макса старый официант Кох Иван Иванович. У нее екнуло сердце. Неужели тем вечером в ресторане Кох все слышал? Она помнила, Владимир говорил, что этот официант в хороших отношениях с Максимом, и что много лет только он обслуживает столик Градова.

- В первую очередь, - говорил Владимир, усмехаясь, - уволю старика! Пусть этот сноб попереживает!

Неужели Кох все слышал? Успел ли он рассказать о том разговоре Максиму? Градов умен, у него сразу возникнут подозрения насчет нее, и вскоре, она в этом не сомневалась, ему станет известно, кто она такая и чего хочет. Даже если сейчас все отменить… возможно он уже знает, что это именно ее инициатива. Что же делать? Что же делать? Неужели все сорвется? Неужели конец ее планам? Но она решила: пусть все идет так, как задумано. А там - будь что будет.

И снова все получилось. И все произошло так, как она запланировала.

Она позвонила в ресторан, попросила к телефону Максима Олеговича Градова. И как только он встал, люстра рухнула.

Все получилось. Но оставался еще старый официант. Вероятно, по каким-то причинам он не успел рассказать Максиму о том, что слышал в тот вечер. Не успел или испугался. Нужно действовать быстро и решительно, думала она, без промедления.

Она осталась в парке, и когда старик вышел, подошла к нему сзади. Он обернулся, и она увидела близко его глаза – такие же испуганные, какие были у той девушки в тайге, и так же как тогда, она опустила руку с камнем быстро, чуть с выпадом, как учил Георгий Иванович.

И это был еще один человек, который не имел отношения к тому, что произошло с папой, но который встал на ее пути, который мог помешать в достижении цели, поставленной ею, и, не задумываясь, она устранила это препятствие.

Позже она рассказала мне, что не в первый раз ей пришлось устранить человека, который стал преградой на ее пути. Правда, в тот первый раз ей просто помог случай. Она в очередной раз получала перевод от Арсеньева, и заметила, что за ней следят. Она узнала в молодом мужчине, прячущем глаза под темными очками, шофера Виктора Борисовича.

Поздно вечером она вышла из кафе, в котором просидела за столиком, покрытом клетчатой скатеркой, больше часа, потягивая остывший кофе и чувствуя спиной внимательный сверлящий взгляд. Не оборачиваясь, она села в машину и погнала по ночному шоссе с огромной скоростью. Он преследовал ее – долго, неотступно. Шел сильный дождь, и несколько раз Алене казалось, что машина просто не выдержит этой бешенной скорости, этого скользкого как лед, сверкающего от воды, льющейся с неба потоком, асфальта. Несколько раз ей казалось, что все кончено, что она сейчас разобьется. И вдруг она услышала за спиной страшный скрежет, визг тормозов, глухой удар… Она остановила машину, вышла, и, не замечая того, что дождь струйками стекает по ее лицу и одежде, смотрела издали, как загорелась, и тут же погасла, занимаясь клубами сизого дыма, быстро тающего в мокром воздухе, груда искореженного железа. Может быть, он еще жив? Но это уже не тревожило ее, она знала - больше он не помешает ей.

В тот вечер, когда упала люстра, я, снедаемая беспокойством за нее и, как бы мне не хотелось скрыть это от самой себя, за Максима, пошла в парк. Долго ходила в сумерках, ждала… Он обернулся на мой голос, и снова за его напускным равнодушием и холодностью, я увидела, что он рад мне, что взволнован нашей встречей. Я привела его домой, Алена давно говорила мне об этом: «Это сделает его более ручным».

Мне даже удалось вывести его на разговор о прошлом, как велела Алена. Она говорила, что ей важно знать, чувствуют ли они свою вину. Не знаю только, как могло повлиять это на ее решение уничтожить их. Он начал говорить о прошлом, но потом замолчал. Помрачнел, замкнулся в себе. Неужели он все-таки вспоминает, мучается угрызениями совести? Может быть, Алена не совсем права, когда говорит, что они обо всем забыли и живут, как ни в чем не бывало?

Я была настолько лицемерной, что Алена, если бы могла видеть меня, очень удивилась бы. Я делал все так, как она говорила. Я пыталась соблазнить его - смотрела ему в глаза, приоткрывала при этом губы, словно хотела, чтобы он поцеловал меня, расстегнула верхнюю пуговицу на платье. Притворилась пьяной. Чтобы он захотел воспользоваться. Но он не захотел. Или просто ему хватило силы воли. Ведь я чувствовала, как он весь дрожал, когда нес меня в спальню. В самый последний момент он отступил, но я видела - он хочет остаться. И мне было жаль, что он ушел. Хотя я все равно бы не допустила того, чего он, может быть, хотел от меня. Алена строго запретила. «Смотри, - говорила она, - этого делать не нужно, ни в коем случае, во-первых, ты сама можешь почувствовать к нему что-то, ведь он будет твоим первым мужчиной, такое не забывается, а во-вторых, он потеряет к тебе интерес, и ты не сможешь больше манипулировать им». После того, как он ушел, я долго лежала, уткнувшись в руку, которая еще хранила его запах.

После этого вечера, он не звонил мне, не отвечал на мои звонки, а когда мне все-таки удавалось поговорить с ним по телефону, отказывался от встреч со мной. Алена удивлялась, спрашивала: «Может быть, ты сделала что-нибудь не так?» Я пожимала плечами, но знала: он не хочет встречаться со мной потому, что боится своих чувств, боится того, что появилось в нем по отношению ко мне.

Глава шестая

Подозрения Алены насчет Полины вскоре оправдались. Я заметила, что эта женщина следит за мной. Я чувствовала ее взгляд, она всегда незримо была где-то рядом, за моей спиной.

Что ей было нужно от меня? Руководила ли ею обычная женская ревность? Могла ли она, каким-то образом узнать о нас с Аленой? Это предположение особенно беспокоило сестру, и вскоре она обнаружила, что повод для беспокойства у нее есть.

Все это время Алена беспрестанно думала, просчитывала, составляла план действий, которые приведут нас к осуществлению ее мечты, ставшей навязчивой идеей, не покидавшей ее ни на минуту. И все это время, несмотря на то, что порой она балансировала на грани провала, ей удавалось все, или почти все…

Но внезапно везение изменило ей.

Что-то пошло не так.

Виктор Борисович оказался не тем человеком, с которым можно было шутить.

- Я знаю, кто вы, - сказал он Алене, когда она позвонила ему в гостиницу, чтобы договориться о встрече. - Не советую играть со мной. Для вас это может плохо кончиться.

- Вы привезли деньги? – спросила Алена.

- Вы не получите никаких денег! – ответил он.

- Тогда все узнают, ждите завтрашних газет! – сказала Алена и положила трубку. Теперь она не знала, что он предпримет. Но она почувствовала, что если сейчас прервет разговор, то он забеспокоится. И это даст ей временное преимущество.

Она проследила за ним. Он вышел из гостиницы, и когда она поняла, что он направляется к Владимиру, она похолодела. Неужели она проиграла? Сейчас он все расскажет, и все будет кончено. Но очевидно в то время, пока Арсеньев находился в квартире Владимира, что-то спугнуло его. Он вышел из подъезда через несколько минут после того, как вошел в него. Потом она увидела выходящих друг за другом Светлану и Полину. К тому времени, она уже знала, какие отношения связывают Владимира с той и с другой. Значит, он до сих пор, несмотря на все свои клятвенные заверения в любви, позволяет себе за ее спиной встречаться с другими женщинами… и даже с двумя одновременно, она усмехнулась. Ну что ж, сейчас это оказалось кстати. По всей видимости, Виктор Борисович испугался кого-то из этих женщин. Возможно тот человек, который преследовал ее и разбился в погоне, успел сообщить Арсеньеву, что за денежным переводом приходила молодая женщина. Лица ее он видеть не мог - она всегда была в темных очках, в шляпе, скрывающей волосы. Вероятно Виктор Борисович предположил, что женщина, которой стало известно то, что произошло в тайге, могла быть близка кому-то из участников той истории, и значит, любая из этих двух женщин, которых он застал в квартире Владимира, могла быть женщиной, шантажирующей его. Поэтому он так быстро ушел… они спугнули его… Ей опять повезло!

Алене удалось незаметно следом за ним пройти в гостиницу. Она подошла к его двери. Постучала.

- Кто это? – из-за двери спросил он.

- Это я… – тихо отозвалась она.

- Это вы, Полина? – спросил он, и она вздрогнула от неожиданности. Полина?! Вот оно что! Значит, все-таки докопалась до истины, проныра юродивая!

- Да, – сказала она, – это я.

Он открыл дверь. Она вошла. Он взглянул на нее с недовольством.

- Что у вас? - спросил брюзгливо. - Учтите, у меня мало времени. Что вы знаете о Никитиной Елене Павловне?

Значит, он уже знает, что у лесника, которого они убили и закопали в тайге, были дочери. Изворотливый и ловкий подонок, этого и следовало ожидать.

- Это я - Никитина, - сказала Алена, спокойно вглядываясь в него, - но только не Елена, а Ольга Павловна. Я - дочь человека, которого вы убили. А теперь я убью вас.

Он вытаращил глаза и дышал как рыба. Она выстрелила в него. Он упал. Она вышла из номера. Услышала, что кто-то поднимаетя в лифте. Она спряталась за колонну и увидела женщину, подходящую к номеру Арсеньева. «Полина! – прошептала она, усмехаясь, - лети, птичка, прямо в клетку!».

Ей удалось выйти незамеченной. Она вернулась домой, переоделась, затем поймала такси, и велела шоферу ехать через площадь, на которой находилась гостиница, к губернаторскому особняку. На площади уже кружила милиция, стояла скорая. Пришлось простоять несколько минут в пробке. Она слышала, как вокруг говорили, что убит какой-то приезжий, убитого обнаружила горничная, и что лифтер незадолго до предполагаемого времени убийства, якобы видел женщину в темном плаще, спешно покидающую номер. Он видел Полину…

Что же теперь предпримет эта женщина? Что ей нужно? Если ей все стало известно, почему она не расскажет Максиму или Владимиру? Что она замышляет?

Она велела шоферу ехать в объезд. Ей нельзя было опаздывать. Она еще долго должна была оставаться вне подозрений. На балу, когда сообщала этим двоим новость, с удовольствием следила за выражением их растерянных бледных физиономий. И потом весь вечер смеялась, шутила, обращая на себя внимание, вокруг вился целый рой мужчин, глазевших на нее, в то время как Владимир и Максим ходили как в воду опущенные.

- Охота началась! – сказала Алена, когда мы с ней встретились после этого бала, и она мне рассказала о Викторе Борисовиче.

– Охота началась! - глаза у нее заблестели. - Одного мы свалили!

*  *  *

Скоро свалили еще одного. Этого горемыку - Николая. Я жалела его, в глубине души считая, что он уже поплатился. Он один уже понес наказание, потеряв любимую девушку, и продолжал всей своей жизнью расплачиваться за тот день, за соучастие. Он мучился, страдал в отличие от остальных. Но Алена оставалась непреклонной. Он не должен жить, говорила она, так же как не жил больше отец.

- Ты знаешь, мне кажется, что он стал забывать, - сказала она. - По крайней мере, он старается забыть. Раньше, когда он помнил, он не мог жить спокойно, оттого и пил. А теперь перестал пить, устроился на работу. Старается подняться, значит забывает. А это уже несправедливо. Мы не можем этого так оставить.

К этому человеку она не искала никакого подхода. Считала, что нужно просто как следует напугать его, напомнить. Она звонила ему. Пела по телефону детскую песенку, которую, как рассказывал Григорий Иванович, он пел в больнице, когда находился на грани сумасшествия. Называла его «мишкой косолапым», так называла его та девушка, когда Алена слышала их разговор в палатке.

Он покончил с собой, выбросился из окна.

После этого что-то вдруг перевернулось во мне. Я стала задумываться: правильно ли мы поступаем? Имеем ли мы право - выносить им приговор?

Я сказала об этом Алене. Она посмотрела на меня внимательно и вдруг сказала:

- Ты устала, тебе нужно отдохнуть. Тебе нужно уехать на несколько дней. Поедешь к морю, снимешь домик, я дам тебе денег. Успокоишься. Сегодня же и поезжай.

Она была взволнована, обеспокоена. Ее выводила из равновесия мысль о Полине, которая исчезла после того происшествия в гостинице. Владимир начал тревожиться, говорил, что должен помочь старой подруге, что подозревает, что та вляпалась в какую-то историю, что он чувствует ответственность. Алена разыграла обиду, ревность, он долго утешал ее, польщенный. Она же с нарастающей тревогой думала о том, что Полина представляет все большую опасность, и что необходимо срочно предпринять какие-то меры, чтобы устранить это еще одно возникшее на ее пути препятствие.

Она ездила к Полине домой, - представилась сотрудницей с работы, - соседи сообщили, что та дома не появлялась.

- Неслучайно она пропала… – металась по городу Алена. - Что она задумала? О чем она хотела поговорить с Виктором Борисовичем? Каким образом ей стало известно о нас?

Она решила, что будет лучше, если я уеду.

- Ты поезжай, - сказала она решительно, - поезжай, я сама здесь разберусь. Прямо сейчас собирайся и поезжай.

Я не стала ей возражать, видела, что сейчас это бесполезно, что она словно полностью погружена в себя. Я решила, что мне лучше не мешать ей. Но на вокзале я не удержалась и позвонила Максиму. У него был такой голос, что я поняла - и для него началось… Скоро придет его время. И когда он приехал, измученный, встревоженный и просил меня не уезжать, я поняла, что должна увезти его, должна спасти. Он поехал со мной. Я не знала, что и Алена, и Полина, обе находились на вокзале и обе видели, как я целовала его, и как он в последнюю минуту вскочил на подножку поезда, уносящего нас к морю.

Мне казалось, что здесь вдали от Алены, я смогу хоть ненадолго забыть обо всем. Я так боялась, что она позвонит, и закончится все, что происходило между нами, между мной и Максимом. Я закопала свой телефон в песок. Я больше не хотела участвовать в том, что претворяла в жизнь Алена. Я хотела жить своей жизнью.

Это было прекрасное время. Стояла чудесная погода и море было таким, каким я его любила - многоцветным, спокойным, бесконечным.

Я все время рисовала человека, который стал дорог мне теперь. Я прикасалась к нему, и чувствовала, что хочу, чтобы он всегда был рядом.

А потом случилось то, что, наверное, должно было случиться с нами рано или поздно, то, от чего так предостерегала меня Алена, но чего я так хотела, сама себе не желая в этом признаваться.

Утром он ушел на утес. Я боялась за него, не хотела отпускать. Я знала, что если он уйдет, он не вернется - Алена пойдет следом. Утром я встретилась с ней на берегу, а Максиму сказала, что ходила за молоком. Я просила ее… просила, чтобы она не трогала его… Но она только взглянула на меня внимательно и хмуро.

Я не могла допустить, чтобы он погиб. Я пошла за ним на этот утес, возвышавшийся над морем огромной, таящей в себе угрозу, скалой. Я еще не знала, что буду делать, но надеялась, что мне удастся спасти его.

Когда я увидела на утесе Полину, я была поражена, ведь я ожидала увидеть Алену. Но вскоре я увидела и ее: она стояла за деревом, и в руке у нее так же как у Полины был пистолет. И он так же был направлен в нашу сторону.

Я не знала, кто из них выстрелит первой – Алена или Полина. Но одно я знала точно: Полина не станет стрелять в Максима. Она скорее выстрелит в меня. И поэтому я встала так, чтобы Алена не могла попасть в него.

Раздался выстрел.

Упала Полина, взмахнув руками, исчезнув в синеве моря и неба. Упал Максим, глухо ударившись о землю. Я кинулась к нему, обшаривая его руками, ища рану. Жив! Жив! Она не тронула его! Я подняла голову, взглянула в ту сторону, где стояла Алена, она исчезла.

Потом несколько дней подряд я видела его страх, его отчаяние, его страдания… И снова думала: вправе ли мы наказывать этих людей?

Он рассказал мне о Полине. Я поняла, что она любила его, хотела защитить. И снова мысли о том, что мы вторгаемся в чужую жизнь, не покидали меня. Полина и этот старый официант были непричастны ко всему, что произошло в тот далекий день в тайге. За что Алена убила их?

Но я продолжала вести себя так, как хотела сестра. Что-то заставляло меня… Максим считал, что ко всему, происходящему с ним в последнее время, причастна Полина. Конечно, я не стала его разубеждать. Разве я могла во всем признаться ему? Чтобы укрепить его догадки, я даже сказала, что Полина следила за мной все это время - до нашей встречи и после… Сыграла в наивность, как говорила Алена.

Возможно, если бы он рассказал мне о том, что случилось тогда в тайге, если бы я почувствовала, что он глубоко раскаивается, я бы смогла простить его. Он начал было говорить, но тут же замолчал, словно испугался. И я все поняла тогда, почувствовала сердцем. Он не раскаивался. Он просто боялся. Страх мучил его все эти годы. Только страх.

Мне было очень тяжело, и я не знала, что мне делать. Я боялась, что, несмотря на мои уговоры, он пойдет в милицию, и тогда откроется правда о нас с Аленой. Я знала, что не смогу объяснить сестре, почему я закрыла его собой, не дав ей возможность выстрелить в него. Вечером того дня я снова пришла на каменистый берег. Она ждала меня.

- Зачем ты так поступила? - спросила она. – Почему ты не дала мне убить его?

- Я сама хочу это сделать, - ответила я и попыталась улыбнуться. - Ты все делаешь сама, и даже одного мне не ставишь.

- Я думаю, тебе не нужно этого делать, - сказала она, - я хочу, чтобы ты в случае чего была вне подозрений.

- Нет, - я старалась, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, - я тоже должна что-нибудь сделать. Для папы… - я отвела глаза.

Не знаю, поверила ли она мне.

- Что он собирается делать? – спросила она.

- Он хочет, чтобы мы уехали.

- Пусть едет, - сказал она, - едет один. Ты должна остаться.

- Но… - начала я.

- Ты должна остаться, - повторила она.

- Хорошо, - сказала я. Сердце упало. Наверное, больше я никогда не увижу его.

Он уехал - растерянный, обиженный. Смотрел из окна и глаза его были такими… А я осталась…

Потянулись пустые дни. Я думала о нем. Об Алене. Я не знала, жив ли он еще. Алена оставила мне сотовый, и иногда звонила, спрашивала - как я. Я говорила что-то и все время боялась, что она сейчас скажет: «Вот и все…» И однажды она сказала: «Сегодня ночью еще с одним будет покончено».

- Будь осторожна, - только это я и могла произнести, – будь осторожна…

Я помчалась на вокзал. Мне было страшно. Страшно за нее. И за него. Я не знала, что делать. Кто должен умереть сегодня – Владимир или Максим? Я должна успеть, успеть!

Добираться на поезде было долго, я взяла такси, и через пару часов была уже в городе. Первым делом я поехала к Алене. Окна ее квартиры были темными. Я вспомнила - она говорила, что Владимир купил дом в пригороде, особняк у реки, я вспомнила название этого места. Позвонила Максиму, сказала, что приеду завтра утром. Я разрывалась между ними обоими - Максимом и Аленой. Я чувствовала. Что они оба бесконечно дороги мне.

В загородном поселке я быстро нашла этот особняк, Алена мне подробно его описывала. Все смеялась над бахвальством Владимира, который покупал этот огромный роскошный дом в надежде в очередной раз утереть нос Максиму, у которого дача была гораздо скромнее.

Если бы я знала, что ждет меня, что ждет мою Алену...

Если бы я успела...

Глава седьмая

Все произошло перед моими глазами…

Я стояла у окна, не в силах вмешаться… не в силах помочь…

Я вошла в дом через черный ход, дверь оказалась не запертой. Возможно, Алена сама открыла ее, готовя себе путь к отступлению.

Я подошла к ней. Она умирала. Ее одежда была в крови, лицо стало серым, блестящие золотые волосы потускнели, губы запеклись, но она оставалась такой же красивой.

Она взяла с меня слово, что я завершу то, что она задумала.

- Лена, - сказала она, - ты должна это сделать. Иначе папа нас не простит… Ты должна убить этого человека, он только притворяется хорошим, он – убийца. Ты должна это сделать, обещай, обещай мне, Лена.

Я наклонилась к ней, погладила ее по лицу:

- Я обещаю, Алена.

- А теперь иди, тебя не должны видеть рядом со мной. Иди… Я люблю тебя, помни… – ей было тяжело говорить. Она умирала.

Я ничего не могла сделать. Мне нужно было идти. Никто не должен узнать раньше времени, что есть еще я. Нужно было идти. И я ушла. Я оставила ее одну на холодном полу, в чужом доме. Мне так хотелось остаться, взять ее за руку, вытереть кровь на лице, обнять, утешить. Но она умерла одна, совсем одинокой, так же, как и жила.

Я спряталась в рощице, отсюда хорошо был виден дом. Я видела, как вошел в дом Максим, как через некоторое время он вышел. Он прошел совсем рядом со мной. Я слышала его дыхание. Скоро он исчез в темноте. А я осталась. Я должна была проводить Алену.

Издали я видела, как ее окружили люди, поднимали на носилки, несли к машине. Одна рука ее, прекрасная, тонкая, свесилась и болталась так некрасиво, так не похоже на мою Алену. Ее закрыли чем-то черным, но даже издали я видела рыжие волосы, словно горевшие в свете фар. Ничего больше у меня не было, ничего, кроме памяти о ней и о папе.

Я снова вспомнила, как играли мы тогда в снегу возле нашей избушки в том далеком серебряном лесу. Я помнила ее смех, и папины глаза стояли передо мной, и еще я вспомнила, какими остекленевшими, чужими и пустыми стали они после того, как прозвучал выстрел. Сейчас я вдруг подумала, что стрелять мог и Максим, ведь Алена так и не узнала, кто выстрелил тогда, кто из четверых. Может быть, стрелял не он, но ведь он ничего не сделал, чтобы остановить их, удержать, вместе с ними он выкапывал яму, а потом молчал столько лет, жил, как ни в чем не бывало.

Я должна сделать то, что не успела Алена. Она оставила мне только одного. Она сделала бы это сама, - она всегда жалела, оберегала меня, - но она не успела, просто не успела… И теперь я должна сделать последний шаг.

Не помню, как я добралась до города. Я шла как слепая, не разбирая дороги. Ничего больше у меня не было, ничего... Ни папы, ни Алены, ни серебряного леса. Никогда больше мы не окажемся там - среди белых сосен, падающего снега, тишины.

Мимо меня мчались машины, вокруг были безликие дома, и в одном из них ждал меня он, последний из четверых, человек, которого я любила и которого должна была убить…

Я вернулась на свою старую квартиру. Меня встретила хозяйка, которая прибиралась перед тем, как сдать квартиру новым жильцам. Я звонила ей несколько дней назад, предупредила ее, что съезжаю, просила собрать мои вещи. Это была добрая женщина, она всегда очень хорошо ко мне относилась. Но сейчас я ни с кем не могла говорить. Я заперлась у себя в комнате, рисовала всю ночь. Алена, Алена… - стучало в виске. Ее нет больше. Отчаяние и горе разрывали мне сердце. И снова эта пустота в сердце и мысли о том, что нужно завершить начатое ею. Остался только один…

Как только рассвело, я поехала на вокзал. Город казался угрюмым, сумрачным. С вокзала я позвонила Максиму. Он приехал за мной. Улыбался, шутил, я видела - он рад моему приезду. Был ласков, и, похоже, счастлив. Словно ничего и не случилось, словно это не он был вчера в том темном доме, рядом с моей умирающей сестрой.

Когда я увидела по телевизору то, что видела тогда в доме у Владимира, все снова ясной картиной встало передо мной. Алена с кровавым пятном на груди… Моя Алена…. Сестричка моя любимая… Аленушка… Я уронила вазу. Она разбилась. Он подбежал, утешал меня. Я смотрела на него… он казался мне чужим человеком.

Ночью, словно чувствуя что-то, он не отпускал меня, целовал, прижимал к себе нежно и властно. Но я словно каменная стала, мне казалось, что его поцелуи ранят меня. Я говорила ему, что люблю, но сердце мое молчало.

Утром он ушел на работу. Я осталась одна. Долго ходила по большому и пустому дому. Вошла в его кабинет. На столе стояла фотография в золотой рамке – он и его жена. Я долго смотрела на этот снимок. Меня неприятно удивило то, что он, зная, что я буду жить в этом доме, не убрал его. Я подумала, что очень мало знаю о нем, что я наделила его теми качествами, какие хотела в нем видеть. Но по сути, я не знала о нем ничего. Не притворялся ли он все это время? Я всматривалась в фотографию, и вдруг почувствовала ревность – сильную, жалящую… Я не могла видеть, как он обнимает эту женщину. Я схватила фотографию и решила убрать ее с глаз долой, спрятать в стол. Дернула верхний ящик - закрыто. Я дернула еще раз. Какое-то неприятное чувство прокралось в сердце. Мне казалось, что он словно что-то прячет от меня, словно хочет обмануть, предать еще раз с того дня, когда он вместе с теми, кого уже наказала Алена, изломал нашу жизнь.. Сильное раздражение, злость, неистовая ярость охватила меня. В каком-то исступлении я стала дергать ящик. Он не подавался. Где же может быть ключ? Я стала метаться по кабинету, переворачивая и круша все на своем пути. Где, где же ключ?

Ключ был в кармане его домашнего халата, я прижала мягкую ткань к лицу, вдохнула его запах, стиснула зубы. Я не хотела, не хотела любить этого человека. Я справлюсь с этим чувством, чего бы это мне не стоило.

Я открыла ящик стола, руки дрожали. Под маленькой пожелтевшей карточкой чернел матово Аленин маленький пистолет. Я взглянула на снимок, и у меня потемнело в глазах: папа, обнимая маленькую Алену, улыбался, щуря добрые родные глаза.

* *  *

Он приехал раньше, чем я предполагала. Я стояла на заднем дворе с мольбертом. Вид отсюда открывался замечательный: рощица, река, посветлевшее небо - сиреневатое, пронизанное насквозь золотистыми солнечными лучами. Стояла прекрасная погода. Я усердно делала вид, что занята пейзажем.

Он вышел из машины, в руках букет белых лилий - моих любимых. Надо же, какой внимательный, запомнил. Он положил цветы на крыльцо, начал выгружать из машины какие-то коробки. В мою сторону и не взглянул ни разу. Вошел в дом.

Я подошла к крыльцу, открыла верхнюю коробку, увидела свои рисунки. Значит, теперь он все знает. Почему-то я не почувствовала ни страха, ни беспокойства. Какое-то безразличие охватило меня.

Наверное, Алена была права, когда говорила, что он только притворяется хорошим. Втайне от меня ходил ко мне на квартиру, рылся в моих вещах. Теперь он все знает. И теперь пришло время мне исполнить то, что начала Алена. Он должен ответить за ее смерть, за смерть папы. Он - последний из четверых.

Я вошла в дом. Так и есть. Первым делом пошел в кабинет, за пистолетом. Он не найдет его в верхнем ящике письменного стола, потому что пистолет у меня.

Он обернулся. Увидел направленный на него пистолет.

- Лера! – сказал он – Лера!

- Я не Лера, - сказала я, - я не Лера. Я – Лена. Никитина Елена Павловна.

Он смотрел на меня. И я увидела, что в его лице, в его глазах нет больше страха, только боль и недоумение. Он больше не боялся.

- Лера… – он протянул руку, - Лера, прости меня, прости меня…

Он шагнул ко мне.

Я выстрелила.

Эпилог

Это была очень долгая зима. Мутное небо, низко нависающее над серым городом, тяжело набухало рыхлыми темными тучами, неохотно пропускающими то здесь, то там, робкие солнечные лучи. Заиндевевшие тощие ветви застывших в ожидании весеннего тепла деревьев в опустевших городских парках напряженно и тонко дрожали в прозрачном мерзлом воздухе южной зимы, ее самого конца, последних февральских дней.

Он не находил себе места. Он чувствовал себя погребенным на дне этого серого города, словно под мутной толщей воды, словно на дне заброшенного гнилого колодца.

Он бродил по этому ставшему чужим, пугающе незнакомому городу как потерянный. Он больше не находил опоры. Жизнь для него остановилась, замерла в немом оцепенении с того самого мгновенья, когда раздался выстрел. Когда за его спиной зазвенело разбившееся стекло, а он стоял не в силах пошевелиться, не в силах произнести ни слова. Не от страха, страха больше не было, а от того ощущения непоправимости, невозможности изменить, исправить, повернуть время вспять. Ему хотелось закричать, хотелось броситься перед ней на колени, умолять ее о прощении, ему хотелось спасти ее от того ужаса, который по его вине заполнял ее жизнь, составлял ее существование, каждый день, каждый миг… Но он не крикнул, не бросился за ней… Он стоял, словно окаменев, и перед его глазами снова и снова вставало ее искаженное горем лицо, и то, как дрожал пистолет в ее руке, как после выстрела беспомощно опустились вдруг ее плечи, и по-детски беззащитной стала ее маленькая хрупкая фигурка, как она вдруг сделала шаг вперед, протянув к нему руки, словно умоляя о чем-то, но тут же отпрянула, и резко повернувшись, исчезла в дверном проеме.

Он стоял и ждал, ждал, что она вернется, обнимет его, скажет, что прощает, что все еще можно изменить, что они будут вместе…

Но она все не шла. Он напрасно ждал ее шагов. Она не вернулась.

Долгими одинокими вечерами, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, вздрагивая от телефонного звонка, он продолжал ждать. Но напрасно …

Напрасно он бродил по опустевшим улицам потемневшего города, всматриваясь в чужие лица…

Все было напрасно. Она исчезла… Растворилась в этих холодных темных улицах, словно ее и не было никогда.

С отчаянной решимостью он принялся за поиски. Он объездил побережье, надеясь, что найдет ее в одном из этих маленьких приморских поселков, в одном из этих беленьких домиков, похожих на тот, в котором они провели те несколько солнечных осенних дней у моря. Он не нашел ее. И только воспоминания, мучительно горькие воспоминания о тех днях, о ней… о той, которой больше не было в его жизни, с новой силой охватывали его.

С надеждой, тающей с каждым днем, он отправился в те края, в которых начиналась эта трагическая история, так повлиявшая на его жизнь, на ее жизнь. Может быть, думал он, она вернулась туда, где прошло ее детство, вернулась, чтобы успокоиться, разобраться… чтобы, может быть, начать все сначала… собрать по крупицам разбитую жизнь? Он и сам не верил в это, но упрямо цеплялся за последнюю призрачную надежду.

Он не нашел ее и здесь - в этом занесенном метелями краю, среди деревьев, искрящихся снежным серебром, где уже ничего не напоминало ему о гниющих сосновых иглах, о влажных комьях черной земли, тяжело осыпающихся в вырытую яму, - слишком торжественно, слишком прекрасно было все вокруг. Ему очень хотелось найти ее в этом серебряном лесу, среди сосен, среди снега. Но ее не было… И в маленькой деревушке, в которой он обошел дом за домом, уже никого не осталось, кто помнил бы о пропавшем леснике и двух его дочерях.

Ни следа не осталось на чистом девственном снегу.

Он вернулся домой.

Постепенно вместе с исчезающей надеждой, в нем таяли жизненные силы и само желание жить, продолжать жить так, как он жил прежде. Он больше не мог работать, не хотел общаться с людьми. Он больше ничего не хотел.

Он перестал прислушиваться, перестал ждать звонка, и в те редкие дни, когда бродил по улицам остывающего зимнего города, перестал вглядываться в лица.

Он заперся у себя на даче. К приезжающим выходил хмурый, небритый, неопрятно одетый. Отвечал односложно, не глядя в глаза, уходил в дом, тяжело ступая, сутулившись.

Скоро к нему перестали приезжать, перестали звонить.

Он часами сидел у окна, не зажигая света, вглядываясь в темнеющий мутноватый зимний пейзаж, в призрачно чернеющие силуэты деревьев, в низкое хмурое небо.

Иногда шел снег, и тусклый белесоватый свет наполнял дом, и он снова чувствовал себя на дне темного бездонного колодца.

Это была долгая зима…

Ему казалось, что никогда уже не выглянет солнце, что эти бесцветные серые дни никогда не закончатся, и так и будут медленно сменять друг друга бесконечной унылой чередой. Он потерял счет дням.

Но однажды он вдруг почувствовал - что-то изменилось вокруг. Он вышел на улицу, вдохнул полной грудью воздух, наполненный чем-то новым, свежим… и, наконец, понял – зима кончилась!

Он вывел машину из гаража. Долго сидел, вдыхая запах кожаной обивки, прижимаясь щекой к прохладной шероховатой поверхности руля.

Помчался по мокрому шоссе, блестящему от дождя. Весеннее солнце, пробиваясь через ажурную завесу мелькающих, летящих мимо деревьев слепило глаза, и он радостно щурился, подставляя лицо прохладному ветру, врывающемуся в открытое окно.

Город был по-весеннему оживлен, говорлив, наполнен людьми. Это снова был город его детства – любимый, знакомый до каждого камушка, до каждой щербинки в асфальте. Город перестал быть тем серым застывшим пространством, по которому он бродил в поисках того, что потерял, как казалось ему в те безликие дни, безвозвратно.

Он припарковался у одной из самых оживленных улиц - ему хотелось пройтись пешком, хотелось быть среди людей.

Эта улица, широко раскинувшаяся в самом сердце южного города, мощенная булыжником, летом нагревающимся на солнце, весной и осенью лоснящимся мокрым блеском дождя, вот уже не одну сотню лет отлого поднималась вверх к старой церкви, голубеющей куполами, неспешно тянулась между двухэтажных приземистых особняков с круглыми лепными балкончиками, - бывших дворянских и купеческих домов, все еще хранящих неповторимый колорит старого уездного города, его неторопливого уклада, спокойного течения жизни.

И булыжную мостовую, и узкие тротуары прямо под низкими широкими окнами особняков, в которых теперь расположились сувенирные лавочки и уютные ресторанчики, и круглые отполированные тысячами подошв площадки перед декоративными фонтанами, украшенными бронзовыми толстыми амурами, давно уже облюбовали музыканты, художники и другой неугомонный творческий люд. Здесь всегда было многолюдно, оживленно, всегда звучала музыка.

Вот и сейчас переговариваясь, улыбаясь, аплодируя, люди, уставшие от зимы, повеселевшие от первых солнечных лучей, от свежести терпкого и влажного весеннего воздуха, окружали уличных артистов. Юного долговязого скрипача, энергично взмахивающего смычком одновременно с челкой, падающей на глаза. Пожилого баяниста, самозабвенно выводящего «Подмосковные вечера». Рыжего клоуна с потешной обезьянкой.

Максим переходил от одной группы к другой, не останавливаясь подолгу, но чувствуя сопричастность этому веселью, этой радости, этому проснувшемуся в людях ожиданию весны.

Ему нравилось быть среди людей, нравилось, что его касаются их руки, края их легких по-весеннему одежд, он с улыбкой оборачивался на детский смех, и снова помимо воли вглядывался в женские лица, вслушивался в женские голоса…

В нем снова появилось ощущение того, что должно произойти что-то важное, и он неторопливо шел среди говорливой шумной толпы, пытаясь сохранить в себе это ощущение радостно обжигающей легкой надежды. В нем нарастала уверенность в том, что больше он не вернется в ту серую пустоту, в которой прожил эту бесконечную зиму.

Он встретился глазами с девушкой, сидящей перед мольбертом одного из художников. Он улыбнулся ей, и она, смутившись, покраснела и опустила глаза. И это движение так неуловимо, но так явственно напомнило ему Леру, что он остановился, почувствовав, как больно сжалось сердце.

Он смотрел, как серьезный широколицый художник в засаленном коротковатом плаще уверенными штрихами наносит на белый лист четкие и легкие линии.

И вот уже обозначился мягкий овал лица и детская припухлость губ, и легкие тени от ресниц на нежных щеках, и тонкие ноздри.

Эта девушка совсем не походила на Леру, но какое-то общее выражение юности, нежности, незащищенности пронзительным воспоминанием отозвалось в нем.

Он снова улыбнулся девушке, поднявшей на него глаза, и медленно пошел вдоль мольбертов, выставленных на тротуаре, все еще улыбаясь этому возникшему в памяти милому образу.

Он вспомнил, как Лера стояла у мольберта, как ее тонкие руки то взлетали, то замирали, как она, отступив назад, вглядывалась пристально в рисунок, и улыбалась отсутствующе - взгляд словно обращен в себя - чему-то своему, неизвестному, недоступному ему.

Он походил среди картин, выставленных на продажу, - пейзажей, портретов, натюрмортов, зарисовок, - всматривался, притрагивался осторожно, слегка касаясь пальцами, словно пытался почувствовать, уловить то волшебное чудесное умение, мастерство, которым владела и Лера, – способность запечатлеть, сохранить на безжизненном белом листе неуловимое, мгновенное, исчезающее...

И в этих ярких и нежных красках, карандашных штрихах и размытой акварели тоже была Лера, и он почти не удивился, словно ждал этого, только на мгновенье перехватило дыхание, когда вдруг перед его глазами среди всех этих образов - чужих лиц, чужих мыслей, и чужих воспоминаний - вдруг возникло любимое родное лицо.

Это был ее портрет.

Это была она.

Обернулась на мгновенье… чуть старше, чем он ее помнил… взгляд усталый, словно погасший…

И что-то новое появилось в ее облике, что-то незнакомое ему. Он не сразу увидел – что именно… Потом понял, и его словно обожгло ледяной волной. Развившиеся, упавшие легко на гибкую спину волосы были рыжего цвета, этот цвет и делал ее лицо чуть старше, чуть жестче, резче. Этот цвет никак не вязался с тем образом, который он хранил в своем сердце.

Но эта была она.

Тот же нежный изгиб губ, то же милое, мягкое, грустное выражение чуть осунувшегося лица, тот же взгляд из-под ресниц.

Это была она.

Он протянул руку, ему хотелось коснуться этого лица, этих губ, этих рыжих незнакомых волос.

- Понравилась? – услышал он молодой голос за спиной. – Красивая девушка, не правда ли?

Максим обернулся.

Длинноволосый с маленькой русой бородкой художник щурил веселые глаза.

- Хотите купить? – спросил он, поглаживая бородку. – К сожалению, этот портрет не продается!

- Не продается? – чуть слышно переспросил Макс.

Парень внимательно взглянул на него.

Максим откашлялся. Сказал, чувствуя, как от волнения пересохло во рту:

- Я готов хорошо заплатить.

- Этот портрет не продается, - повторил парень. – Может быть, возьмете что-нибудь другое? Вот, посмотрите, у меня много других портретов!

- Нет, мне нужен именно этот… - хрипло, с усилием проговорил Максим.

Художник снова внимательно посмотрел на Максима и сказал, прищурившись и погладив бородку:

- Послушайте, а ведь я вас знаю.

- Мы не знакомы… - Максим улыбается, но его охватывает тревога: неужели предчувствие, все утро не покидавшее его, это радостное ожидание того, что должно непременно произойти сегодня, вдруг окажется обманом, и ему снова придется вернуться в пустоту, в жизнь без надежды?

- Мы и в самом деле не знакомы, - говорит художник, - и все-таки я вас знаю.

Максим молчит. Он ждет. Напряженно смотрит в молодое улыбающееся лицо, чувствуя, как сильно и больно бьется в груди сердце.

Но парень не торопится. Щурит глаза, щиплет светлую бородку.

- Я видел ваше лицо на портрете, - наконец произносит он, медленно выговаривая каждое слово и словно наблюдая за реакцией Максима, - в доме этой девушки.

Макс шевельнул побледневшими губами, его качнуло.

Художник схватил его за плечо.

- Что с вами? Вам плохо?

У Максима все поплыло перед глазами, слезы мешали смотреть, он улыбнулся жалкой, кривой улыбкой.

- Да что с вами? Сядьте, сядьте на этот стул! Вы сейчас упадете!

Художник усадил его на шаткий стул перед своим мольбертом.

- Послушайте, - Максим глубоко вздохнул, снова больно кольнуло в сердце, - нам нужно поговорить…

- Поговорим, поговорим! Только, прошу вас, пожалуйста, не бледнейте так больше! Я думал, вас удар хватит! Вот сейчас вы успокоитесь, и мы поговорим!

- Здесь очень шумно… - Макс расстегнул воротник: дышать было все труднее. – Давайте зайдем в это кафе, - он кивнул на вывеску, изображающую дымящуюся чашку кофе. – Мне нужно поговорить с вами! –он умоляюще взглянул на молодого человека.

- Но это очень дорогое кафе! Здесь за углом есть вполне приличная закусочная. Может лучше туда?

- Нет, нет, прошу вас! У меня есть деньги! Я вас приглашаю! – Максим встал. У него кружилась голова, ноги подкашивались. Он схватился за спинку стула.

- Ну, хорошо, хорошо! – художник поддержал его за локоть. – Анечка! – крикнул он молодой женщине, стоявшей неподалеку за прилавком с книгами. - Пожалуйста, присмотрите, я отойду ненадолго!

- Хорошо, Алеша! – кивнула та. - Присмотрю, иди спокойно!

Макс заказал салатов, закусок, пирожных, выпивку. Вскоре на столе не осталось свободного места. Художник сидел, не решаясь к чему-либо притронуться, несколько смущенно поглядывая на Максима.

- Пожалуйста, приступайте, - засуетился тот. – Не смотрите на меня! Я сейчас тоже начну есть! Последнее время у меня совсем пропал аппетит. Я почти перестал есть.  Но сегодня я обязательно буду есть и пить! Потому что сегодня я услышал то, что уже давно хотел услышать. То, на что уже не надеялся. Давайте выпьем! – он разлил коньяк по рюмкам. - Выпьем за знакомство! Вы даже не представляете, как я рад, что сегодня встретил вас! Давайте выпьем! Меня зовут Максим! Максим Градов!

- Алексей Смирнов! – художник погладил бородку, медленно смакуя, выпил коньяк. – Вкусно! – сказал, причмокивая.

- Вкусно?! – обрадовался Максим. - Вы ешьте, ешьте! И я буду есть! Если надо – закажем еще. Вы не думайте, денег у меня полно!

Он вытащил бумажник, достал пачку банкнот.

- Видите - сколько?! Мне не жалко! Но только деньги - не главное! Вы понимаете, не главное! – глаза его лихорадочно блестели. – Я это понял, пока жил эту зиму на своей пустой даче… все эти дни… долгие дни… Я думал – я потерял ее, потерял навсегда… И вот сегодня что-то толкнуло меня приехать на этот бульвар. Я словно чувствовал, что узнаю что-то важное, и вот увидел этот портрет. Пейте, пожалуйста, пейте, ешьте! – этот бодрый, деланно веселый тон никак не вязался с осунувшимся лицом, впалыми небритыми щеками.

Он пытался есть, но у него дрожали руки, и он опустил их на колени.

- Вы мне расскажете? – наконец не выдержал он. – Расскажете, где вы ее видели? Прошу вас! – он смотрел на Алексея умоляюще и в глазах его был страх, страх быть обманутым в своих ожиданиях, страх разочарования.

- Не знаю, должен ли я… - с сомнением глядя на него, медленно проговорил художник.

- Алексей, я прошу вас! Я уже очень давно ищу эту девушку, - торопливо и сбивчиво заговорил Максим, - всю осень и зиму… Я уже потерял надежду… Мне очень, очень нужно найти ее! Помогите мне, прошу вас!

Алексей слушал его молча. Потом закурил сигарету, спросил серьезно:

- Кто она вам?

- Она? – Макс замялся. – Я люблю ее. Я очень люблю эту девушку. Но она исчезла, и я не знаю, где ее искать.

- Может быть, она не хочет, чтобы вы ее нашли?

Максим тоже закурил, затянулся нервно.

- Нет, нет, вы должны понять меня! Мы поссорились… она обиделась на меня… и уехала… исчезла… - он раздавил сигарету в пепельнице, сжал ладонями виски. – Я должен, должен найти ее! Попросить прощения! Неужели вы меня не понимаете? Скажите, ради бога, где она? Прошу вас!

Что-то было в его лице, в его глазах. Алексею стало жаль его.

- Хорошо, я расскажу. Наверное, если бы эта девушка плохо к вам относилась, в ее доме не было так много ваших портретов.

Макс взглянул удивленно.

- Портретов?

- Да, несколько ваших портретов. Думаю, она провела немало часов за работой. Немного не хватает ей мастерства, конечно, некоторой, знаете ли, профессиональной точности, но она безусловно талантлива. Я так ей и сказал.

Значит, она думала о нем. Максим вспомнил узкое черное дуло, направленное на него. Она думала о нем все это время… не переставала думать.

- У нее все хорошо?

- Не знаю, трудно было вот так понять сразу. Выглядела она спокойной. По крайней мере, внешне. Правда, очень редко улыбалась. И глаза такие, знаете, не по возрасту печальные. Впрочем, у меня было мало времени. Как только дождь закончился, она сказала, что мне пора. Мне, конечно, хотелось остаться. Ее голос, и лицо… Но я не смел настаивать.

- Вы встретили ее здесь, в городе? – с нетерпением спросил Максим.

- Нет, не здесь. На побережье. Есть такое местечко чудесное. Замечательная природа – горы, море. Правда, далековато добираться. Но оно стоит того. «Ущелье серых камней» называется. Слышали, наверное?

Максим кивнул, судорожно сглотнув. Она уже совсем близко, совсем рядом. Вот-вот из призрачной тени, за которой он гонялся все это время, она снова превратится в живого человека, снова обретет плоть и кровь.

- Каждый год в декабре я отправляюсь в это ущелье, - продолжал художник, словно не замечая волнения собеседника. – Я люблю зимнее море, мне больше по душе эти пустынные берега, этот серый глубокий цвет. Часами гуляю по берегу и, конечно, работаю над картинами. И вот как-то увлекся – море в тот день было прекрасно – начинало штормить, тяжелые темные волны, свинцовые тучи… Но тут хлынул дождь, казалось, небеса разверзлись! Я кинулся в поселок. Дорогу размыло, я промок до нитки. Не знаю, как добрался до ближайшего дома. Постучал. Мне открыли. Открыла она – Лера, - Алексей улыбнулся.

Максим вздрогнул, услышав любимое имя. Лера, Лера… Не Лена… Она оставила себе имя, которое он шептал ночами, шептал в отчаянии, что больше никогда не позовет ее по имени. Он неприятно поражен тем, что оно произнесено этим чужим человеком. Взглянул исподлобья, неприязненно. Быстро опустил глаза, испугавшись, что Алексей заметит этот взгляд.

Но тот заметил, усмехнулся.

- Вы не волнуйтесь. Я провел в этом доме не более двух часов. Дождь быстро кончился. Мне пришлось уйти, она сказала, что мне пора… - он вздохнул с сожалением. – Мы почти ни о чем не успели поговорить. Так, немного о цвете волны, об освещении.

Пока говорили, я сделал несколько набросков, потом уже здесь в городе закончил ее портрет. Не скрою, я думал о ней все это время. Удивительная девушка! Удивительное лицо! И эти волосы, такого чудесного редкого оттенка! И, знаете, вся обстановка этого дома, и сам этот дом на окраине, вдали от людей, вокруг горы, море внизу - из ее окон море открывалось как на ладони - тишина, одиночество, повсюду ваши портреты, и странные картины – зимних пейзажей очень много, лес, засыпанный снегом, зимняя дорога, дети, играющие в снегу, - все это было странно, и очень шло ей, как бы обрисовывало ее образ.

Художник помолчал, задумавшись, потом сказал, осторожно взглянув на Максима.

- Я спросил ее, кто этот человек, которого так много в ее доме? И знаете, что она мне ответила?

Макс поднял голову, до боли сжал пальцы.

- Она сказала: «Этого человека не существует в действительности, это просто рисунки…»

Максим откинулся на спинку стула, потом налил себе коньяк, выпил залпом.

- И вы, наверное, можете себе представить, как я удивился, - улыбнулся художник, - когда увидел вас сегодня. Оказывается, вы все-таки существуете!

Она сказала, что его не существует. Его не существует в ее жизни.

Она хотела, чтобы его больше не было. Разве не поэтому она уехала, исчезла? Она не хочет, чтобы он нашел ее.

Он опустил голову, задумавшись. Имеет ли он право искать ее? Нарушать ее покой? Захочет ли она снова видеть его? Может ли она испытывать к нему что-то, кроме ненависти?

И снова молодой чуть насмешливый голос прервал его размышления.

- Так и поверишь, что такое понятие как «судьба» имеет право быть! Ведь не иначе как судьба привела вас сегодня ко мне и к этому портрету!

- Судьба? – задумчиво повторил Макс.

- Ну да, вы знаете, меня всегда удивляет то, как порой дороги, выбранные нами порой совершенно случайно, несмотря ни на что рано или поздно приводят нас к тому, что и является, по сути, нашей судьбой. Но вот только иногда слишком много времени мы тратим на то, что выбираем не те дороги и сворачиваем с единственно правильного пути.

- Да, да… - Максим встал, с шумом отодвинув стул, сосредоточенно глядя перед собой, - вы совершенно, совершенно правы! Нельзя, ни в коем случае нельзя сворачивать с пути! Нельзя сворачивать с единственно правильного пути!

Алексей тоже встал, вид у него был немного растерянный.

- Нет, нет, пожалуйста, не торопитесь! – Максим словно пришел в себя, улыбнулся художнику, достал бумажник. - Посидите еще, ведь вы почти ничего не ели. Вот деньги, потом рассчитаетесь.

Макс вынул все банкноты, которые были у него в бумажнике, положил на стол.

- Послушайте, это слишком много! – запротестовал парень.

- Не обижайтесь, пожалуйста, и не отказывайтесь! Это самое малое, чем я могу отблагодарить вас, выразить свою признательность. Вы просто спасли меня! Спасибо вам!

Они крепко пожали друг другу руки, и Максим вышел из кафе. Быстрыми шагами, сквозь шумную толпу, он пошел по булыжной мостовой, все так же сосредоточенно думая о чем-то своем. Губы его шевелились. Он все время повторял:

- Нельзя сворачивать с правильного пути, нельзя сворачивать с пути…

*  *  *

Дорога крутым серпантином поднималась все выше и выше. С одной стороны над ней отвесной стеной нависали скалистые горы, с другой неширокая ее полоса обрывалась пропастью, по каменистому дну которой торопливо, спотыкаясь об огромные черные валуны, несла свои по-весеннему мутные воды бурная горная река.

Он ехал без отдыха вот уже несколько часов, совсем не чувствуя усталости, он спешил. Но в какой-то момент, ему вдруг захотелось остановиться, выйти из машины, глотнуть этот чистый горный воздух.

Дорога в этом месте чуть расширялась и образовывала небольшую выступающую площадку, круто нависающую над пропастью. На самом краю этой площадки росло огромное старое дерево. Время все больше обозначало провал, земля все больше осыпалась, и старое дерево все ближе оказывалось к краю, все больше накренялось над зияющим обрывом, над рекой, шумящей далеко внизу, все больше обнажались корни, половина из которых уже висела в воздухе. Они все еще оставались живыми, они питали и поддерживали дерево, но лишенные живительной влаги земли, все больше сохли, скорчивались, и все же из последних сил продолжали цепляться за осыпающуюся зыбкую почву, за жизнь. И дерево продолжало жить, и каждый год по весне начинало зеленеть туго пробивающимися молодыми ростками.

Максим обнял шероховатый, нагретый солнцем, ствол.

- Держись, держись, браток! – сказал он ободряюще. Это дерево было похоже на него. Он так же из последних сил цеплялся за ускользающую от него жизнь, за исчезающий смысл своего существования, за единственную надежду, которая у него осталась.

Ему захотелось взглянуть вниз, и, стараясь преодолеть головокружение и тоненько свербящий где-то в животе страх, он подошел совсем близко к краю пропасти.

Вдруг камни под его ногами стали осыпаться, ему показалось, что земля уходит у него из-под ног. На секунду его охватила паника, в памяти отчетливо возникло опрокидывающееся, безжизненное лицо Полины, проваливающейся в пустоту.

Осторожно, стараясь сдержать дрожь в коленях, он сделал несколько шагов назад к дереву, и, прислонившись к твердому широкому стволу, отдышался. Поднял лицо к небу, к солнцу, пробивающемуся сквозь толстые темные ветви, засмеялся хрипло:

- Нет, врешь! Теперь со мной ничего не случится!

Он сел в машину. Не спеша закурил, задумался. Дорога была пустынна, вокруг - тишина, и ничего не мешало ему думать, вспоминать то, о чем он запрещал себе вспоминать все это время.

Жизнь, которой он жил с этого дня и до того времени, когда прошлое перечеркнуло настоящее и изменило его будущее, теперь казалась ему жизнью другого, лишь отчасти знакомого ему человека. Выгодные клиенты, крупные гонорары, партнеры, жена. Все это казалось теперь нереальным, не имеющим к нему никакого отношения.

И события, разрушившие эту благополучную жизнь, - внезапное появление свидетелей давнего преступления, возникших вдруг из таежной темноты, в которой, казалось навсегда, была похоронена страшная тайна, гибель одного за другим тех, кто стоял вместе с ним на краю той черной с осыпающимися краями могилы, гибель Полины – так же казались теперь нереальными, словно произошли не с ним, не в его жизни.

Единственным, что реально сейчас существовало для него, была Лера, ее лицо, ее голос, ее глаза и улыбка. Она одна существовала в той реальности, в которой хотел существовать он сам.

Думал ли он в сейчас о том, что трагедия, произошедшая в его и ее жизни и неразрывно соединившая их судьбы, несовместима с тем, что он чувствовал к ней – с его любовью?

Он не хотел об этом думать… даже сейчас, когда до встречи с ней оставалось несколько часов. Не хотел думать о том, что она стреляла в него, что она могла испытывать к нему ненависть.

Он не хотел думать о том, о чем не мог не думать все эти дни без нее. О своей причастности… о своей вине…

Он застонал, опустив голову на руль, заскрипел зубами. Она не простит его, не простит! Разве можно простить такое? И поэтому она стреляла в него! Она хотела его убить! За то, что он виновен… за то, что он причастен…

Он вышел из машины, хлопнув дверью.

Разве не напрасно он мчится по этой дороге, рискуя свалиться в эту бездонную пропасть?

Разве не напрасно он надеется, что она простила его?

Разве можно простить такое?

Не лучше ли вернуться, запереться на даче, продолжать эту жалкую, никчемную жизнь?

А может быть, все-таки, подойти к самому краю, может быть, не бояться того, что земля уходит из-под ног, может быть...

Он сделал несколько шагов к обрыву, чернеющему осыпающейся землей. Судорожно сжал пальцы, стараясь перебороть страх… и сделать последний… самый последний шаг… вперед… в пропасть…

Внезапно подул легкий ветер, и ветви старого дерева качнулись, словно прошептали что-то. Он остановился.

Вечерело. Солнце медленно садилось за темнеющие, отливающие легкой синевой, горы. Что-то радостное и легкое было разлито в прозрачном весеннем воздухе.

Он улыбнулся сквозь слезы. Вернулся к машине.

Заходящее солнце золотым тихим сиянием освещало вечернюю землю. Дорога крутым серпантином поднималась все выше и выше. Она вела его к Лере.

И это была единственно правильная дорога.

* * *

В окнах горел свет, и он долго стоял, всматриваясь, надеясь увидеть хотя бы силуэт, легкую тень.

Потом поднялся на крыльцо, постоял несколько минут у двери. Хотел закурить, но руки дрожали, и спички ломались одна за другой.

Он перевел дыхание, постучал.

Прислушался.

Кто-то за этой дверью, на той стороне зыбкой дрожащей ночи, так же остановился и перевел дыхание.

Потом дверь распахнулась, и ему показалось, что у него остановилось сердце.

- Я так ждала тебя… - тихо сказала она… и шагнула ему навстречу.

Content

Сидикова Зухра Тайна

Часть первая Максим

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть вторая Лера

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Эпилог