Виктор Дубровский

Тайные тропы

Моя вторая жена была преисполнена всяческих добродетелей. Пышная грудь, крутые бёдра, осиная талия. Со слезами на глазах вспоминаю безоблачные, полные неги и счастья дни, когда мы были вместе. Но у неё был один недостаток — она впадала в панику по любому, самому пустячному, поводу. Однажды чуть не выбросилась из окна, обнаружив на обеденном столе таракана. Сейчас мне до окна ещё далеко, но очень уж нервировала скорость моего движения по служебной лестнице. За быстрым взлётом гарантированно следует стремительное падение, это закон природы. Моё нутро чуяло впереди всякие неприятности, глупо было бы думать, что, получив прямой доступ к телу вождя, я не наступил никому на мозоль.

С детства я обладаю ярко выраженным нордическим характером, поэтому, дабы не уподобляться своей второй жене, подавил приступ острой интеллигентской неврастении и решил заняться практическим повышением своего благосостояния. В конце концов, порожняком домой тоже возвращаться не дело. Да и яйца в одну корзинку складывают только в том случае, если они тухлые. Иначе говоря, помимо поисков дороги домой, надо предусмотреть вариант, что пути назад нет и всячески укрепить свои тылы. А мои тылы в Харкадаре — это крепкий род и кое-какие накопления. На чёрный день, как у нас принято говорить. Закончив на этой оптимистической ноте совещание с самим собой, я отправился искать хранителя амбаров.

Господина Советника, то есть, меня, уже ждали. Добрый дяденька, который представился Ильясом, типа местным завхозом, и компания. Мой подарок так поразил в сердце Улахан Тойона, что в довесок к халату, который, на мой взгляд, стоил целое состояние, выдал все остальные детали одежды. А компания — это сапожник, портной, брадобрей. Мне даже как-то неловко стало. Ильяс сразу смылся, а мы зашли и занялись делом. Сапожник снял мерки и ушёл. Портной начал подгонять одёжки под меня, ну там приталить, подрезать, то да сё. Я, вдобавок, нагрузил его своими заморочками. Отдал рубашку и потребовал, чтобы мне сшили такую же изо льна или, на крайний случай, хлопка. Швец вертел рубаху и так и сяк, потом согласился, что сшить можно. Я ему вдогонку отправил джинсы, и потребовал сделать по два комплекта. Непонятки вызвала молния, но я разрешил вставить пуговицы, которые, в свою очередь, используются крайне редко, всё больше на завязочках тут. Дальше я предъявил к пошиву майки и трусы. Короче, запугал портного. Трикотажа здесь нет, нижнего белья тоже. Потребовал сшить шесть комплектов из шёлка. Ладно, ещё одного спровадил. Брадобрей меня обработал по первому классу, подстриг даже. Цивилизация, чай, не в степи живут. Я брадобрея отпустил, облился лосьоном. Выползла на свет божий Дильбэр, повалилась мне в ноги с просьбой пощадить. Я её пощадил, хотя и не понял за что. Какой народ запуганный, или я чего-то не понимаю.

— Когда завтрак и где? Какой распорядок дня у тойона?

— Если тойон позовёт на завтрак, значит завтрак общий, или обед. А сам можешь сказать, я принесу еду.

— Хорошо. Иди, узнай, что там к чему, если общего завтрака не будет, отведёшь меня на кухню.

Кофе здесь варить не умеют, никому не поручишь. Дильбэр ушла, я закурил. Прикинуть надо же палец к носу, что делать. Во-первых, подружиться с завхозом. Что-нибудь ему подарить, ума не приложу. Как бы не отдать то, что у местных окажется ценнее, чем подарок Тойону. Врага наживу, однозначно. Напялил я свои красивые одежды, и меня как раз на завтрак зовут.

Я остался без кофе, но зато набил брюхо. Тойон меня, повёл снова в павильон, беседовать.

— Скажи, Улахан Тойон, когда у вас была последняя война? — я начал собирать информацию. Надо узнать, кто после последней войны оказался обделённым, кому нужно начать передел власти.

— Кыргыс-уйэтэ, война родов была очень давно, даже старики не помнят. Воевали все против всех, потом пришёл Отец-основатель, да пребудет с ним слава, и прекратил её.

— А кто в ней победил?

— Не знаю. Знаю, что Отец-основатель поделил всю землю на равные части и назначил семь Старших Родов следить за соблюдением Закона.

Давно, значицца. Хм. Но, если предположить, что жажда реванша передавалась из поколения в поколение, то есть возможность вычислить, кто мог бы мутить воду. В святых, готовых сложить голову во имя народного счастья, я не верил. Возможно, прежде не было даже шанса выступить против существующей власти, но теперь появилось какое-то преимущество, дающее надежду на успех. Или дождались, когда сама власть загниёт, потеряет прежнюю резвость. Хотя по Тыгыну я бы не сказал, что он подгнил. Мало, мало информации.

— Хорошо. Мне нужно поговорить с теми людьми, которые историю пишут.

— Историю? Пишут? — тойон, походу, не понимал, что я от него хочу.

— Ну, те люди, которые записывают в книги, про всё что происходит.

— У нас никто не пишет истории, только акыны помнят и рассказывают. Есть ещё шаманы, очень старые, их можно спрашивать про прошлое.

— Мне надо с ними говорить.

— Хорошо, я пришлю тебе такого человека.

— А теперь про насущное. Всякую большую задачу, для того, чтобы не терять главную цель из виду, надо разбить на малые части.

Я решил, что для ловли террористов уже всё придумано, так что остаётся только это применить на практике.

— Надо назначить специального человека, который будет заниматься только повстанцами и ему подчинить необходимое количество бойцов. Дать ему власть для работы. На въезде в город надо поставить усиленные патрули, и проверять всех, кто въезжает в город и кто выезжает. Искать жетоны, жёлтые платки, водку, траву, золотую пыль. Нечего стражникам, как мебель стоять и вымогательством заниматься. В городе проехать по всем домам без исключения, проверить, на месте ли хозяева. Если дом брошен, его надо разрушить или сжечь, а тех людей, которые там ошиваются, арестовать. Лучше всего, конечно, дом подарить кому-нибудь, чтобы в городе не было брошенного жилья и садов. Кстати, у рода Халх были в городе дома? Надо их забрать, — я перевёл дыхание, домик в городе мне не помешает, — а внутри оставить засаду. Потом будем делать большую облаву. Для этого вокруг города надо поставить цепью бойцов, будут ловить тех, кто бежит из города. Оцепить базар и караван-сарай вечером, когда там соберётся всякое отребье. Для этого понадобится много людей. Часть мошенников пусть сбегут, за ними надо будет проследить. Очень хорошо, если для этого у тебя найдутся ловкие парни. И, наконец, когда их поймаем, я хочу присутствовать на допросах. Ещё мне понадобятся все сказители, певцы, акыны, олонхосуты, сэри[1], и всякие комедианты. Если у тебя есть человек, которые умеет говорить красиво, его тоже надо.

— Хорошо, это мы сделаем. Зачем тебе акыны?

— Если народу не открыть глаза на то, кто такие мятежники на самом деле, то льстивыми речами мошенники смогут привлечь на свою сторону заблуждающихся людей. Надо рассказать народу правду.

На самом деле народу я собирался врать, причём безбожно. В лучших традициях доктора Г. Создать образ врага, пока его не создали агитаторы комиссаров. А если уже создали, то переиначить, забить белым шумом. У бандитов земля должна гореть под ногами. Я продолжил:

— Мы должны найти, кому выгодно мутить воду. Пока не найдём этих людей, то все остальные действия лишь на время снимут проблему. Это я про главарей. Надо выяснить, откуда у них деньги на ведение подрывной работы. Жёлтоповязочники не так много ограбили народу, чтобы на это жить. А живут они хорошо, я только у главаря банды на Пяти Пальцах выгреб десять золотых, не считая мелочи.

— Потом мне надо будет поездить по аулам, поговорить с людьми. Есть ли недовольные, которые смогут поддержать мятежников.

В том смысле, есть ли социальная база для повстанцев. Найдут ли они достаточное количество недовольных? На что они рассчитывают опереться, если вдруг всё-таки удастся поднять мятеж? Всё вроде предусмотрел? Теперь бы поперед нухуров Тыгына пощупать дом казначея, а то ведь так и помру в нищете. На этом разработка текущих планов закончилась.

Тыгын, наконец, очнулся от своих проблем, раздал указания собрать все вооружённые отряды возле города и вышел во двор. Надо учиться у старика, как надо со слугами обращаться. Он не кричал и вообще не говорил. Пошевелил рукой, а уже ему ведут коня, а пятёрка сопровождения уже в сёдлах. Мне до него, как раком до Луны. Хотя надо стремиться к такой дрессировке подчинённых.

Улахан Тойон, в отличие от местной аристократии, в яркие одежды выряжаться не любит. Вся одежда у него гармоничных неярких цветов, только у бордового полукафтана обшлага и воротник обшиты красно-золотым шнуром. А так всё скромно, хотя умному достаточно посмотреть на коня и заткнуть хлебало.

В сопровождении пятёрки бойцов мы двинулись в Храм Тэнгри, нанести сокрушительный визит шаманам и полюбоваться на казнокрада-наркомана. По дороге меня просветили насчёт планировки города. Город разделён проспектами на четыре части. Итак, справа — стенка. Там, за стенкой — район мастерских. Самых разных, а обнесли их стеной, чтобы не мешали отдыхать остальному городу. После перекрёстка стена продолжается. За этой стеной — базар и караван-сарай. Там я уже был. По левую сторону — тротуары, деревья, живые изгороди. Изредка заборчики, кому что нравится, короче.

Храм Тэнгри, безусловно, красив. Почти Исаакий, только поменьше. Небесно-голубой купол полусферой закрывает небо, стены выложены смальтой различных оттенков, от ультрамарина до нежно-голубого. Обнесен кованой оградкой, симпатичненько так, но без изысков.

Вроде бы в наших местах кочевые народы храмов не строили? И вообще ничего не строили, насколько мне известно. Тут требуются дополнительные изыскания.

Нас уже встречают. Тыгын меня знакомит с шаманом, ничего в нём шаманского нет, одет, как нормальный человек, безо всяких там бубнов, трещоток, одежд из засаленных шкур. Немолодой, но и не старый. В самый раз. Неприметный такой парень с пустыми глазами, с шёлковым шнурком и разными мешочками на поясе.

— Этот человек тебе поможет в твоих вопросах, — говорит мне Тыгын, — обращайся к нему, если что нужно узнать. Его зовут Ичил.

Дальше мы идём в казематы, которые в недрах храма. Там в подвале томится тот самый злодей, из-за которого и заварилась эта каша. Со скрипом нам открывают дверь камеры, а в ней, прикованный к стене цепями, сидит Кадыркул. Я посмотрел на дяденьку и понял, что у него вскорости начнутся проблемы. В свете факела не очень-то и хорошо видно его лица, но по мимике можно понять, что страдания уже начались. Тыгын посмотрел на него, и мы вышли на свет божий. Я себе так примерно и представлял средневековые застенки.

— Ничего не говорит, — посетовал Тыгын, — кто его заставлял деньги воровать, так и неизвестно. Завтра на кол посадим.

— Может он сам себе воровал? Золотую пыль нюхать? — я высказал своё мнение.

— Золотую пыль? Откуда у него она? — встрепенулся Тойон.

— Люди говорят, — уклончиво ответил я, — и есть способ заставить его говорить.

— Если ты его разговоришь, благодарность моя будет велика.

— Мне нужно некоторое время, чтобы приготовится. Переодеться и сходить кое-куда. Не спеши его на кол сажать.

— Хорошо, поехали домой.

Мы поскакали обратно, а с нами уже был шаман. Тыгын распорядился, чтобы тот днем был под рукой. В доме Тыгына я переоделся в свою одежду, взял с собой мелочёвки, около тридцати таньга и пошёл искать себе приключений на задницу. Конечно же, никаких навыков оперативно-розыскной работы у меня нет и не будет. Зато есть опыт поколений. Я сейчас в городе, как яркий фонарь с надписью Чужак, и все мои попытки незаметно за кем-либо следить провалятся через пять минут. Вышел на улицу и лениво пошёл в сторону базара в поисках местной пацанвы. Шайка малолеток нашлась в переулке, неподалёку от рынка, и играла в пристенок. Я постоял и подождал, пока меня заметят.

— Тебе что, чужак? — спросил один из пацанов, возрастом постарше. Остальные перестали играть и пристально меня рассматривали.

— Хочу вам денег дать, — приветливо осклабился я.

— С чего это вдруг? — спросил юный Гаврош.

Я подбрасывал на ладони три монетки. Их заметили.

— Ты не дослушал, — перебил я его, — я хочу вам дать денег не всем, а тому, кто мне скажет, где дом второй жены уважаемого Кадыркула.

— Кадыркула завтра на кол посадят, какой он уважаемый?

— Какая разница? Деньги — вот они, — я показал одну таньга, — проводите меня.

Пацаны, что-то мялись, то ли не могли поверить в привалившее счастье, то ещё что. Потом один из них говорит:

— Мы все проводим!

— Один таньга, мне всё равно, один пойдет или все вы, — я не разводил много церемоний.

Наконец они переглянулись, и один из них пошёл впереди меня. Мы шли довольно долго, город, в общем-то, немаленький, а вторая жена жила совсем не в центре. Раньше жила, если верить покойнику. По дороге я говорю мальцу:

— Мы пройдём по улице, не останавливаясь, а ты мне просто покажешь дом и всё.

— Ты что, его ограбить хочешь? — спросил он.

— С чего ты взял? — я не понимал его хода мыслей.

— Ну так тайно вызнаёшь.

— Ерунда. Я проверяю. Это большой секрет, конечно, но тебе могу сказать. Ты, кстати, с пацанами не хочешь подзаработать?

— Что, репу с телег тырить? Нет, не хочу.

И что они такие все недоверчивые? Я говорю:

— Ты или хочешь заработать или не хочешь, а остальное дело третье. Не хочешь, так и нечего воду в ступе толочь, — я сделал вид, что он меня больше не интересует.

— Вон тот дом, — дёрнул меня за рукав пацан.

Я посмотрел и постарался запомнить основные координаты. Шутка с крестиками на дверях не годилась, все читали про Али Бабу. За плотной стеной кустарника ничего не видно.

— Хорошо, покажи мне теперь дом мытаря Нуолана.

— А ты сколько заплатишь? — акула капитализма просто, этот малец.

— Нисколько, — ответил я, — ты же не сказал, что хочешь заработать, а то, что я вам дам, хватит на три дня непрерывной работы. Ты что, меня за дурачка принимаешь?

Пацан, видимо, принимал меня за дурачка, который будет швыряться деньгами, потому что тут же насупился и замолчал. Хе-хе. Он уже посчитал эти деньги своими, и теперь переживает. Ничего, пусть.

Покойный мытарь жил гораздо ближе к центру, нежели будущая вдова казначея. Пацан ткнул пальцем в направлении дома и пробурчал:

— Вот его дом.

— Подожди меня здесь, я сейчас вернусь.

Я зашёл во двор, что-то никто меня не встречает. Прошёл к дому, покрутился. Постучал в дверь. В доме что-то зашебуршало и дверь приоткрылась.

— Мир вашему дому, эбэ, — я обратился к пожилой женщине, которая высунула нос из двери, — могу ли я говорить с женой уважаемого Нуолана?

— Это я, пусть будет к тебе милостив Тэнгри, незнакомец.

— Я принёс вам недобрую весть эбэ, — в некоторых странах за недобрую весть могут и казнить, но и сейчас видно было, что старушка ко мне любовью не пылала.

— Говори! — сказала она, — у меня и так одни недобрые вести.

— Ваш муж погиб. В Степи была Большая Охота, и его загрызли волки.

Старуха сразу сгорбилась и посерела лицом. Ничего не сказала, закрыла дверь. В доме раздались глухие рыдания. Я быстро пробрался в сад, пока скорбящая вдова оплакивает своего безвременно погибшего супруга, нашёл беседку. Третья дощечка справа оказалась съёмной. Я поднял её и засунул руку в щель. Нащупал два мешочка и коробочку. Вытащил всё оттуда, задвинул дощечку на место и в темпе подался на улицу. Рассовал всё добро по карманам и вышел спокойной походкой к мальцу.

— Всё, пошли дальше. Веди меня к дому бывшего казначея Кадыркула.

— Что ты сказал жене мытаря? — вдруг поинтересовался пацан.

— А тебе не всё равно? — пытался осадить его я.

— Как ты вышел, она вывесила знак траура.

— А-а-а. Её муж погиб. Была Большая Охота.

— А ты видел Большую Охоту? Ты остался жив?

— Видел. Ничего интересного. Мы бились, как боотуры древности, нас было пятеро, и мы выстояли. Вокруг нас громоздились кучи убитых волков, но они лезли и лезли на нас. Три дня и три ночи мы махали мечами, пока не убили их всех. От крови волков земля стала красная.

— Ух ты-ы-ы-ы! — малец впечатлился.

Здесь вообще страсть как любят всякие приключенческие повести, несмотря на то, что рассказчики врут безбожно. Но это вроде как закон жанра.

— Где дом? — я спросил пацана, — перестань зевать и веди меня!

Дом государственного преступника, вора и наркомана практически в центре, на проспекте. Надо будет у Тыгына этот домик вымутить после конфискации имущества. Участок обнесён забором, ворота заперты. Говорю своему проводнику:

— Стой здесь, жди меня.

Я постучался в ворота. Тишина. Боятся, значит уважают. Я заколотил по доскам ногой. Тишина. Ну и хрен с вами, золотые рыбки.

Мне пора было возвращаться, а малец ещё не поступил ко мне на работу.

— Иди на базу, мучачо! — сказал я мальцу.

— Что ты сказал? — переспросил пацан.

— Я сказал, можешь идти в свою конуру, оборванец! Это на секретном языке настоящих гринго, диких собак пустыни, которых нынче боятся даже волки! — врать мне никто не запретит. Вдобавок, я перепутал гринго и динго, повесть о первой любви забыть совершенно невозможно.

Но мои слова произвели на парнишку самое неожиданное впечатление.

— Ты научишь нас секретному языку гринго? — с надеждой спросил он.

— Научу. Но имей в виду, знать язык гринго — это значит исполнять закон гринго! Слово — это дело! Нет слова без дела, есть дело без слова! Готов ли ты следовать пути гринго?

— Я готов! Мы с пацанами всегда мечтали стать настоящими охотниками на волков!

— Хорошо. Я назначаю вам испытательный срок, потом совет старейшин рассмотрит ваши кандидатуры.

— Кандидатуры — это тоже на секретном языке?

— Да. И не болтай языком. Настоящий гринго молчит и не задаёт вопросов. Он постигает всё сам.

— Хорошо, господин.

Мы пришли в исходную точку, цветы жизни опять кидали битки об стену. Беспризорники, что ли?

— Ну что, парни, — я выдал им монету, — спасибо вам за помощь. Вы выручили меня и теперь можете ко мне обращаться. Я остановился в доме Улахан Тойона, спросите у стражи, меня позовут.

— А как же учёба? — заволновался мой проводник.

— Сначала испытательный срок, — напомнил я ему.

— А что делать?

— Придёшь ко мне после ужина, я дам задание.

Неожиданный выверт сюжета, а я как раз размышлял о том, что если эту босоту собрать в кучу и нужным образом воспитать, то лет через десять из них получится верная мне гвардия. Эту мысль я оставил на вечер, нужно будет узнать, есть ли в Степи школы и вообще про образование недорослей.

Я пошёл в дом, обедать и продолжать свои следственные мероприятия.

На обед, помимо вяленой конины, наконец-то подали настоящую свиную отбивную. С каким наслаждением я её наминал, аж за ушами трещало. Не хватало ещё жареной картошечки, кетчупа с консервантами и я чувствовал бы себя на восьмом небе. Кстати, а почему здесь нет пельменей, шашлыка, борща, лапши из пакетиков и квашеной капусты? Беспорядок. Зато салат из редьки хорош.

После обеда, по распорядку дня — тихий час. Это для меня приятная новость. Ну что, можно полежать, чтобы жирок завязался. Я оправился примять подушку часика на полтора-два, чегой-то я утомился, бегаючи по городу. Я примял не только подушку, но и как-то случайно оказавшуюся рядом с ней Дильбэр.

Новый визит в застенки инквизиции мы предприняли после обеда. Я взял с собой коробочку с волшебным белым порошочком, который, по моей идее, должен будет развязать язык преступнику, серебряную бляху со звездой, в качестве дополнительного аргумента.

Спустились в подвал, нас сопровождал шаман Ичил. Возле камеры оказалось, что оба охранника лежат с перерезанными глотками, а дверь в камеру приоткрыта. Один из бойцов распахнул дверь, у Кадыркула в глотке торчал кусок заточенного железа. Нас сделали, как мальчиков.

* * *

С момента убийства важного подследственного прошло буквально несколько минут. Кровь ещё капала на немытый каменный пол. Тыгын среагировал быстро:

— Оцепить храм! Никого не выпускать!

Я добавил:

— Надо закрыть город, общий досмотр всех выезжающих. Послать десяток к дому второй жены Кадыркула.

Тойон тут же подтвердил моё предложение, но внимательно посмотрел на меня.

— Ты откуда знаешь?

— Потом объясню.

Гонцы помчались ко всем заставам. Это так, мёртвому припарки. Стены у города нет, можно выбраться из любого садика и втихую слинять. Мысль мне не давала покоя, как убийца мог выскользнуть из казематов? А шаман, который нас сопровождал, сообразил быстрее. Он вынул факел из держателя и прошёлся вдоль стен. В конце коридора, в тупике, пламя качнулось. Парень сунул факел бойцу и попытался сдвинуть руками каменную плиту. Она легко отошла в сторону по направляющим, открыв тёмный провал тоннеля. Убийца спешил и не задвинул плиту до защёлки, туда и метнулся Ичил. Я сдуру полез вслед за ним. Шустрый чёрт, я едва поспевал, сбивая в кровь костяшки пальцев. Следом за мной пыхтели ещё двое парней. Мы минут двадцать на карачках ползли по прямому ходу, пока не оказались в чьём-то саду. Следы преступника были хорошо видны на сырой земле, мы без помех шли по ним. Молодой шаман, как змея протискивался между колючими кустарниками, а я, изрядно запыхавшийся, уже за ним не успевал, и мне приходилось обходить заросли. Наконец я его догнал, он стоял возле куста, на колючках которого висел клочок ткани тёмно-зелёного цвета.

— Всё, теперь он не уйдёт, — сказал шаман и забрал тряпку, — сейчас поворожу.

Мы вышли из чужого двора, во избежание скандалов, несмотря на мою тамгу. Ичил развел из сухих веточек костерок, из пояса достал какие-то пакетики и бутылочки.

— Иногда надо, — пояснил он, — жизнь нынче тяжёлая.

Что это могло бы обозначать, я не понял. О чём-то своём, видать лепечет, о шаманском. Из бутылочки он капнул на лоскут вонючей жидкостью, что-то пробормотал. Потом намотал тряпку на ветку и сунул мне в руки.

— Я буду держать заклинания, ты сунешь ветку в огонь.

В костёр он кинул щепоть порошка из кисета, начал напевать, прищёлкивая пальцами. Я сунул тряпку, как он велел, в огонь, но тряпка не загорелась. Из неё пошёл белый дымок, пополз в разные стороны, а потом потянулся в одну сторону. Ичил махнул рукой, дескать, вперёд.

Мы пошли по улице в ту сторону, куда нас вёл дым. Ичил продолжал напевать заунывную мелодию, я, как по компасу, шагал за ним. Помню, сигареты были такие, «Дымок», очень некстати пришла в голову мысль. Но вот дым завертелся винтом и ровной струйкой потянулся в небеса.

— Всё. Тот человек ушёл в Верхний Мир, — объявил Ичил, — можешь выкинуть.

Я по общему направлению уже понял, куда мы шли. За вторым поворотом нашёлся беглец. Он лежал, скрючившись, на обочине дороги, почти в самых кустах, и в стиснутых его ладонях клочья травы. Лицо покойника заострилось, как у узника Бухенвальда.

— Я так и знал. Симергел нюхал. Вовремя не остановился, — сказал Ичил.

На мой удивлённый взгляд пояснил:

— Мох такой, на деревьях растёт. Если его дым нюхать, становишься быстрый, как ветер. Но долго нельзя, надо остановиться и отдыхать. Долго отдыхать. Если не остановился — смерть.

Теперь понятно, почему стража возле камеры не успела даже пикнуть. Накачанный стимулятором убийца, быстрый, как ветер. Если бы он закрыл за собой выход, у него был бы шанс отлежаться в кустах. А мы теперь потеряли все нити к заказчику.

— А ты что делал? Магия? — спросил я у Ичила.

— Не знаю никакой магия-шмагия, надо просить дух воздуха, чтобы помогал. Любит сладкий дым и чтобы песни ему пели. Иногда помогает, — ответил парень.

— Пойдём, проведаем жилище второй жены покойного Кадыркула. Там, может, что интересное найдём, — вздохнул я. Беготня по садам утомила меня.

Все планы со стремительностью паровоза летели под откос. Свидетеля замочили, убийца помер. Ничего мы больше не найдём, если только не вводить в действие план «Перехват», но здесь такого слова не знают, он и в наших-то палестинах результатов даёт мало. Профи, профи вышли на тропу войны, шайтан их забодай. Мы пришли к дому второй вдовы, возле него уже толклись бойцы Тыгына.

— Ну, бойцы, доложите обстановку, — сразу показываю, кто тут главный.

— Нет никто, господин Магеллан, мы пришли, совсем пусто.

Я собственно, такого и ожидал. Послали убийцу, снялись с якоря, и с собой наверняка всё подчистили.

— Идите, заберите труп, — дал я команду бойцам, — может, кто его и опознает.

Мы с Ичилом зашли во двор усадьбы. Насвинячено до самого последнего предела. Ясно, что не князья жили, а бойцы революции. Меня больше всего интересовали полы в беседке, а не красоты с пейзажами, и даже не кладовка с наркотой.

— Ичил, посмотри, что в дому, я гляну в саду, — решил я отделаться от сопровождения.

Ичил пошёл в дом, я шустро помчался в сад. Беседка на месте, и, что удивительно, полы у неё тоже не раскурочены. Я стал ощупывать доски, какая из них секретная. Тайник оказался под лавкой, да так хитро сделан, что пока не сдвинешь её, не освободишь защёлку. Я поднапрягся, и вскрыл всё-таки её. Деньги на месте, уложены в кожаные мешочки, плотно заполняют пространство под полом. Я всё задвинул на место. Теперь нужно незаметно вытащить капиталы в другое место, чтобы не заметили тыгыновские и не успели вернуться владельцы. Я пошёл в дом, смотреть, что там нашёл Ичил. Он уже стоит на крыльце и просвещает меня.

— Они ушли недавно, в спешке, все побросали. Пошли дальше смотреть.

Дальше следопыт на раз-два раскрутил весь ход событий. Бандиты ушли через соседний дом, благо заборы здесь не у каждого. Прорубили в живой изгороди лаз, оглушили соседей, и по параллельной улице умотали в неизвестном направлении. Да, сообразительные ребята.

— А поколдовать? — спросил я Ичила.

— Два раза подряд нельзя, — ответил он.

Жаль, но ему виднее. Прошлись мы по закуткам. Кладовка пуста, и это непонятно. Деньги оставили, но товар забрали с собой. Или раньше забрали, но это уже неважно. У них, наверное, есть ещё одна база, и где её искать? Теперь надо оставить засаду, ночью товарищи могут вернуться за золотом. И Тыгын что-то не едет, кто тут будет распоряжаться, я его людей не знаю. Я рассуждал, а глаза мои шарили по углам, выискивая какую-нибудь сумку. Золота в тайнике много, по карманам не рассуёшь. Нашлось какое-то полотнище, я совершенно бесстыдно пошёл в беседку, выворотил пол и выгреб оттуда почти все мешочки с монетами. Оставил пару, на развод. Кое-как оттащил куль в сарай, закидал сеном. К этому времени вместо Тыгына приехал Талгат, с ещё пятёркой бойцов. Я честно ему показал тайник в беседке и сказал, что ночью придут за золотом. Сам отобрал у кого-то коня, упаковал в сумки золото и уехал. Пусть тут без меня дальше дом шмонают. А Ичил как-то исчез незаметно, специалист, всё-таки.

Как дальше действовать, я понятия не имею. Нас наказали за беспечность, и что могут ещё выкинуть повстанцы, мне неизвестно. Я не понимаю местных жителей, их образа мыслей. Но у меня есть ещё пара вариантов в кармане, и мой плюс — то, что местные не смогут просчитать моих действий.

Я поехал проведать своё хозяйство, с такой суетой можно и о главном позабыть. Таламат с Мичилом явно закисли от безделья, и я их понимаю. Дедушка оказался просто золотым хозяйственником. Всё, что сказано покупает, складирует в тюки, везде привешены бирочки, чего, сколько и почём куплено. Да, мастерство не пропьёшь. Мы расселись возле костра, я сразу деду и говорю:

— Уважаемый Улбахай, я думаю, что двенадцать таньга будет справедливой оплатой твоего труда. Я оценил твои умения.

Дедушка просиял от счастья.

— Вот и хорошо. Я внучке теперь монисто подарю, скоро замуж выдавать.

Я залез в рюкзак и вытащил оттуда кулёк с бусами, выбрал одну нитку не очень ярких пластмассовых побрякушек.

— Вот, ата, подарите своей внучке. И ни в чём себе не отказывайте, — и, пресекая возможные пышные благодарности, добавил, — считайте, что это награда за отличную работу.

— Спасибо, Магеллан Атын. Мне раньше никогда не давали наград за работу. Из чего сделаны эти бусы?

— Это кость редкого зверя. Пластик называется. Говорите, что ещё нужно купить?

— Купили всё, можно ехать. Но цены на крупу и муку сильно поднялись. Какие-то купцы скупают всё подчистую, денег не жалеют.

Я насторожился. У нас обычно такое бывает перед войной. Мука, соль, спички и мыло. Надо будет это дело проверить, кто же такой умный нашёлся. Я ещё попытал старичка про цены, например, на шерсть, войлок, шкуры, рога и копыта. Я хотел из своего хозяйства получить максимум. Оказалось, что шерсть бывает десяти сортов, а кошма — пяти, ещё много всяких нюансов. Это наводило на размышления. Мичил сидел рядом и слушал вполуха. Грезит, наверное, опять о битвах с дэвами. Я отвесил ему оплеуху.

— Хватит мечтать, бестолочь! Ну-ка быстро повтори мне таблицу умножения на четыре!

Запинаясь, Мичил начал бормотать: «Четырежды четыре шешнадцать, четырежды пять дваццать». Улбахай заинтересованно посмотрел на пацана, но ничего не сказал.

— Вот что. Купите завтра ещё муки, сколько верблюд увезет. Денег хватит? Купите ещё пять-шесть хороших щенков. Таламат, у нас теперь большое количество овец. Наймёшь пятёрку охранников, чтобы нам не остаться у разбитого корыта. Желающие обидеть сирот всегда найдутся. Ну всё, я поехал в город, завтра ещё раз вас навещу.

Я переложил золото в сумку, пристроил к седлу и подался. Вдали виднелись ровные ряды палаток — похоже, тыгынское воинство собирается до кучи. Я подъехал к будкам стражников, что на въезде в город, и стал издалека смотреть, как указания властей претворяются в жизнь. М-дя. С таким остервенением у нас на дорогах не шмонают даже фуры с южных направлений, так ведь и до бунта в городе недалеко. Пока я ностальгировал на бесчинства ППС, к посту подъехал отряд бойцов во главе с мужиком приметной наружности. В ширину, по-моему, он больше, чем в высоту, лицо его пересекает шрам, и правый глаз почти скрыт неправильно сросшимся веком. Но это не помешало ему увидеть безобразия на посту, и он прикрикнул на стражников. Те вытянулись в струнку, а дядька им выговаривал нечто нелицеприятное. Большая шишка, видать, это мужик. А в отряде-то у него, матушка моя, чуть ли не половина девок, и все такие интересные.

Отряд проехал в город, я следом за ними. Рвения у стражников после разноса поубавилось, я слышал их недовольное ворчание, что «это начальство не поймёшь». Всё как везде. Я двинулся в сторону дома Улахан Тойона. Надо послушать, что он скажет, да и пацаны скоро придут.

В доме Улахан Тойона какая-то суета, много народу, шум и гам. Я прокрался в свои апартаменты, волоча на спине свою добычу. Попрятал всё в рюкзак. По двору слонялся Талгат, я спросил его, что за шум такой и суета? Оказывается, вернулся отряд Кривого Бэргэна и Хара Кыыс, что ездили в степь крошить род Халх. Сейчас они приводят себя в порядок, а потом им на доклад к шефу. В храме Тыгын в ярости чуть всех не перевешал, но его уговорили подождать конца расследования, которое проведёт самый старший шаман. Засаду в доме второй жены казначея Талгат оставил, так что есть надежда, может кого и поймают. Я покивал головой, бормоча, что всё, типа, идёт по плану.

Я зашёл к Тойону с вопросом, намерен ли он кого-нибудь назначать на должность начальника Geheime Staatspolizei и, во-вторых, не найдётся ли мне какой-нибудь домишко в городе, чтобы я не стеснял уважаемого Улахан Тойона. Оказывается, у Тыгына есть уже начальник личной охраны, Кривой Бэргэн, который будет назначен рейхскриминальдиректором и займётся ловлей комиссаров. Что ж, собака с возу — бабе легче. Хату пообещал после окончания ревизии недвижимости в городе, оказалось, что есть дома без хозяев, и это Тыгына беспокоит. Тут и Бэргэн подтянулся, это тот мужик, со шрамом на фэйсе, квадратный и кривоногий. С ним прибыли валькирии, тиомать, ни капли женственности, чиста мужики с титьками. Что фигуры, что рожи, прости господи. Сидят и зыркают глазами, аж мурашки по спине. Это типа личная охрана Сайнары, как представил их Тойон. Ага, провинились, значит, и теперь ищут на ком зло сорвать. Меня представили тоже, что вызвало в рядах охранниц нездоровое оживление. Надо будет потом провентилировать, какие сплетни они насобирали в степи обо мне.

Бэргэн доложился, как они гоняли по степи род Халх, пять дней потратили, пока всех не выкорчевали, нашли среди них носителей жетонов, но допросить не догадались. И кого в начальники гестапо собираются поставить? Он же мясник, сначала рубит, потом думает! Если вообще думает. И девки такие же. Тьфу. Но расстраиваться я не буду, пусть сами разбираются. Я повторил свой план облавы по поимке повстанцев, доложил о том, что перед смертью видел мытаря, он то и поведал мне о порочных пристрастиях покойного министра финансов. На том совещание и закончилось.

Я всегда был уверен, что на службе напрягаться нельзя, перенапрягаться — тем более. Если вовремя не соскочить с мучительных размышлений о благосостоянии работодателя и не перестать брать в голову чужие заботы, то можно быстро заработать приступ головного мозга или того, что его заменяет. Верное профилактическое средство — это гармонизация взаимоотношений с ноосферой, которая может принимать разные, порой причудливые формы. Начиная от рыбной ловли и кончая употреблением каннабиса. В промежутке между этими крайностями значится выпивка. В пустой моей похмельной голове иногда рождались божественные стихи, материализованная музыка сфер. Правда редко кто их понимал, но в этом и состоит трагедия истинного гения. Я стоически терпел издевательства своей второй жены над моими стихами, пока, наконец, не догадался её выгнать из дому. В два часа ночи, налегке, в халатике и розовых шлёпанцах.

Психотравму, полученную сегодня от неизвестных убийц казначея, можно смело считать травмой производственной, поэтому я решил взять больничный. А душа жаждет сенсорных раздражителей. Ночных клубов нет, а из известных и доступных мне развлечений имелись секс, водка и наркотики. Наркотики отпадали, секса тоже не хотелось. Оставалась водка. Но пить в одиночку можно себе позволить в лесу, а в городе это монвентон.

Во дворе поймал Ильяса и потребовал мне сменить костюм. Тот ужаснулся, но я сказал «ша» и он притих. Привязал на пояс свою любимую фляжечку, в карман насыпал горсть мелочи и отправился разгонять тоску в питейное заведение. Там никто не обратит внимание на то, что я пью, а конечный результат одинаков — что от бузы, что от водки. За исключением поноса, который меня прошибал каждый раз, когда я хотел понять, что же хорошего в прокисшей, не до конца перебродившей браге из половы. Да и выпить её до получения необходимых кондиций нужно не менее пяти литров. Я к такому не готов. Так что, если я и вернусь на рогах, никто меня не посмеет упрекнуть в том, что я нарушал закон. На всякий случай я потребовал у Талгата эскорт в количестве пяти человек. Ребятам я сказал переодеться в простое крестьянское платье, но ножики свои не забывать. Мало ли что случится в этом гадюшнике на местном вокзале. Снабдил их мелочью, на представительские расходы. Жаль, что других питейных заведений здесь нет. Непорядок, стану жить в городе, открою шикарный кабак со стриптизом.

Мальчишки меня поджидали за воротами усадьбы.

— Так, хлопцы, вы теперь будете моими агентами. И первое задание такое. Я пойду в караван-сарай, сяду там и буду отдыхать. Когда я покажу на людей, вы проследите, куда они пойдут. Потом проследите, куда пойдут те, которые потом выйдут. Потом мне расскажете. Понятно?

Им было понятно, как же. Но по сто раз объяснять я не стал, сразу по ходу дела тупых отсею. Я прибыл в караван-сарай в самый разгар вечерних посиделок. Расположился, а парням Талгата кивнул, чтобы располагались неподалёку, во избежание фатальных последствий. Заказал себе еды и бузы. Официант с сальной рожей опять предложил водочки, и на этот раз я не отказался. Надо произвести сравнительный анализ, не из одной ли бочки наливали водку здесь и ту, которую я конфисковал у Пяти Пальцев.

Первая соточка, как и водится, настроила меня на добродушный и философический лад. Рожи за соседними дастарханами стали чутка посимпатичнее, но от любви ко всему сущему я ещё далёк. Вот так бывалоча, сядешь на вокзале, эх, молодость, молодость… Хорошие времена были, помню, однажды в компании ждали поезд на Казань. А потом проводница разбудила меня почему-то в Кривом Роге. Мистика. Водка по своим качествам оказалась сильно похожа, что намекает.

В углу харчевни притулился кабацкий акын, певец степей и выразитель, так сказать, народных чаяний. Похоже, на него никто не собирался раскошеливаться, сидел он сиротливо, с единственной пиалкой под носом и что-то себе бренчал на деревяшке с двумя струнами. Я кинул ему таньга и ободряюще махнул рукой. Мне нужно прослушать образчики местного фольклора, чтобы проникнуться атмосферой и вдохновиться на дальнейший словесный понос в нужном ритме и тональности. Акын исполнил незамысловатую песню о любви пастуха и селянки, которых злой рок разлучил навеки. Головы караванщиков повернулись на звуки балалайки. На халяву слушать были все горазды, а как заслуженному деятелю искусств копейку заплатить, так удавятся. Певец, воодушевлённый гонораром, перешёл на героические саги, по своей занудности мало отличающиеся от любовной баллады. После плотного ужина я раздобрел окончательно и пригласил акына разделить со мной трапезу, иначе говоря, доесть, то, что я не осилил.

В этом мире мозги людей ещё не засорены материализмом, эмпириокритицизмом и навязчивой рекламой. Ну чисто дети. Верят всему, что им рассказывают. Если в эпосе говорится, что боотур ударил палицей по скале, и скала рассыпалась — верят, что скала рассыпалась. И, главное, нет желания проверить или критически осмыслить. Акын загибает совершенно невозможные с точки зрения здравого смысла вещи — верят. Пока я наслаждался фиоритурами, появилась компания конспираторов. Я нашёл взглядом своих шпионов и показал на заговорщиков. Накатил ещё водочки. Я тут один, без ансамбля. Пора начинать борьбу с мировой закулисой. Я перебил акына на полуслове:

— Скажи, уважаемый, а не знаешь ли ты чего-нибудь повеселее?

— Что ты имеешь в виду, господин?

Я включил голос погромче и начал декламировать в вольном изложении срамные произведения Баркова. Причём главным героем я сделал Нюргуун-боотура, покорителя женских сердец, неутомимого любовника, непревзойдённого любителя пожрать, выпить и подраться. Когда я дошёл примерно до средины Луки Мудищева, народ в харчевне притих и стал ко мне прислушиваться. Финал публика встретила восторженным гомоном и весёлым смехом. Один мужчина подавился от смеха, пришлось вставать и лупить его по спине.

— Понял ли ты, о певец, истинную красоту слога?

Акын помотал головой. Такая смена парадигмы публичных выступлений его сбивала с толку, но он не был ортодоксом. Новый формат пользовался успехом, и, следовательно, мог принести дополнительный заработок. Я же продолжил концерт. Царь Никита и сорок его дочерей приятно скрасили вечер и прибавили мне популярности.

Пора переходить к основной программе.

— Я сейчас вам расскажу душераздирающую историю про Нюргуун-боотура и его волшебный меч! — сделал я анонс, убедился, что все смотрят мне в рот, — Однажды, а это было давным-давно, Нюргуун-боотур ехал по степи, возвращался в своё кочевье. В гости ездил, к брату своей второй жены. Хорошо они праздновали, родственник делал большой той, много бузы выпили, несчитано баранов съели, всех служанок поимели. И видит Нюргуун-боотур, двое всадников быстро скачут. Крикнули он им: «Эй, парни! Куда спешите? Давайте сядем у костра, расскажем друг другу новости!» Но всадники ещё быстрее поскакали, скрыться захотели от боотура. Но не таков Нюргуун! Почему не хотят здороваться? Почему правила вежливости нарушают? Что везут у себя в седле? Рассердился Нюргуун-боотур и поскакал вслед за ними. Догоню, думает, побью невежливых людей. День скачут, два скачут, три скачут. Начал уставать богатырский конь. Горы уже начались, а они всё скачут. Но видит Нюргуун-боотур как остановились всадники, три раза прокричали на скалу «Сим-сим, откройся!», и открылась скала. Заехали туда всадники. Слез с коня Нюргуун-боотур и тихонько пошёл за ними. Чувствует он, недоброе дело они затеяли. Тут из стены вышло чудовище с тремя головами…

— Эй, не это ли сказка про Нюргуна, который обосрался на прошлом Ысыахе? Так мы её слышали уже три раза!

Я замолчал. Такие умники везде встречаются, не успеешь сказать «А», так они уже орут «Баян!».

— Ты самый умный, да? Ну тогда рассказывай сам, если сумеешь, а мы послушаем, — прокомментировал я выкрик из зала и замолчал.

Шибко умных нигде не любят, а в степи особенно. За это и побить могут. И конкретно этого экземпляра уже не раз били, судя по ссадинам на скулах. Народ зашикал на тролля.

— Э! Магеллан, продолжай! Не слушай этого дурака! — публика требовала продолжения банкета, но я на такие мелкие уловки не ведусь. Цежу из пиалы свой коктейль. Выдержав паузу, продолжаю:

— Ещё раз какой-нибудь м… чудак меня перебьёт, вообще ничего рассказывать не буду, — предупредил я аудиторию и продолжил:

— Тут из стены вышло чудовище с тремя головами, пышет пламенем из вонючих пастей, норовит пожечь Нюргуун-боотура, не хочет пропускать его в пещеру. И бились они три дня и три ночи. Кровь текла по стенам, клочья шкуры летали по земле, не может победить Нюргуун-боотур страшное чудовище. Срубит голову Нюргуун-боотур, отскочит чудище в сторону и заново отрастают у него новые лапы, хвосты и головы! Выбился из сил Нюргуун-боотур, чувствует, конец его приходит, и воскликнул он: «О Элберет Гилтониэль! Да пребудет с тобою Сила!» Засветился тогда славный меч богатыря неземным светом, ударил Нюргуун-боотур чудовище и рассёк его пополам! Вспыхнуло и сгорело оно синим огнём! Утёр пот богатырь и пошёл дальше. В конце пещеры увидел он чёрный-пречёрный камень, и понял Нюргуун-боотур, что это алтарь Тёмных Сил. А те всадники уже творят своё чёрное-пречёрное дело. Положили они на алтарь беременную женщину, вонзили в неё чёрный-пречёрный кинжал, вырвали печень из невинной жертвы и стали поедать её, урча от удовольствия.

В этом месте народ зашумел от возмущения. Беременная женщина неприкосновенна, а тут такое святотатство! Я продолжил:

— Потекла кровь по алтарю. Раскрылся камень, и вышло из него чудище обло, озорно и лаей! Пасть его, как пещера, с зубами на триста рядов, глаза его — как блюдо для плова, а вместо рук и ног — змеи скользкие. Упали наземь убийцы и возопили: «О, Ктулху! Мы в жертву тебе принесли беременную женщину!» И взял в руки Ктулху серп острый и молот тяжёлый и сделал знак из бронзы. Вырвал жёлтый язык из третьей своей пасти, повесил это на шею убийцам и сказал громким голосом, таким голосом, что содрогнулись скалы: «Хвалю вас, о верные слуги мои, и даю вам знак, чтобы вы отличали друг друга от остальных людей! Кто поклоняется мне, будет счастлив вечно!» Вытянулись змеи из тела Ктулху, приникли к головам убийц беременных женщин, и выпили у них весь мозг! Засветились счастьем лица этих нелюдей и пошли они из пещеры, а Ктулху скрылся в чёрном-пречёрном камне.

Подошёл пацан, из агентуры, дёрнул меня за рукав.

— Магеллан, там, за углом тебя ждут шесть человек. Бить будут.

— Хорошо, гринго, беги на подворье Улахан Тойона, найдёшь там Талгата, пусть он пришлет пятерых бойцов. Держи таньга, — и я продолжил рассказ.

— Выбежал Нюргуун-боотур из пещеры, сел на своего верного коня. И воскликнул он: «Не пропущу в степь убийц, которые поклоняются Ктулху, и носят на груди знаки со звездой, серпом и молотом! Отомщу за поруганную честь наших родов!» И бились они тридцать дней и тридцать ночей, и убил Нюргуун-боотур прислужников Ктулху. Слез он с коня, раздробил черепа врагов своих. Но не знал великий воин коварства темных сил, выскочили змеи из разбитых черепов и укусили его в самое сердце. Окаменел Нюргуун-боотур и стоит теперь камень в далёкой степи, ждёт когда верные сыны степи убьют всех почитателей Ктулху, которые носят дьявольские знаки! Так давайте же выпьем за то, чтобы Меч возмездия был поднят над головой прислужников Тёмных сил, которые носят знаки Ктулху — звезду, серп и молот! — закончил и свою речь тостом и выпил. А то в глотке пересохло от таких длинных речей.

В харчевне наступила тишина. Народ переваривал первый креатив нового для степи жанра — ужастика. Акын очнулся и спросил, может ли он рассказывать другим новые сказки?

— Да, — ответил я ему, — не только можешь. Теперь это твой гражданский долг. Вот тебе три таньга, и пой новые песни. Тебя ждёт слава!

— Люди! Будьте бдительны! Они среди нас! — заканчивал я свою программу, — Они коварны и очень похожи на людей!

Народ зашумел, осуждая новости, а мне пора идти баиньки — ну улице уже темнело. Я кивнул своему эскорту, и мы двинули на базу. За углом нас действительно ждали. Молча накинулись с целью нанести тяжкие телесные, а, возможно, и просто убить, но просчитались хулиганы. Их повязали не просто быстро, а очень быстро, и поволокли на правёж. Возле дома Тойона мы сдали неудачливых киллеров Бэргэну со специалистами. Они забрали, поволокли куда-то. В застенки НКВД, наверное. А может гестапо.

Я приплёлся в свои апартаменты и прилёг отдохнуть. Какой насыщенный день, и, главное, сделан первый вброс. Новостей мало и любой человек, способный складно рассказывать небылицы, пользуется популярностью. Тем же и обусловлена неприкасаемость акынов и музыкантов. Сенсорный голод. И я его удовлетворю. Уже завтра утром человек двадцать-двадцать пять уедут по своим домам, а там расскажут эту историю другим.

С утра я продолжил свои игрища. Выпив натощак кофия, двинул на базар. Пора сделать парочку вещей. Прошёлся по рядам. Во-первых, я навестил ювелира, ознакомился с достижениями, заказал латунные значки в виде меча: десять с белой эмалью, пять с синей и два с красной. Неплохо бы мне ещё сделать бунчук своему роду, чтоб всё как у людей. В деле символики и атрибутики я решил применить самые последние достижения креативной мысли. А никто не достиг в этом совершенства, как римляне, а потом их наработки были творчески переработаны национал-социалистами. Я поплёлся в квартал мастеров. Кто помнит, крылышки на шевронах циники называли «курицами» или «воронами», так я решил произвести инверсию. Моя ворона станет орлом с вороньей головой. В лапах она должна держать венок из дубовых ветвей с мечами. Пришлось пресечь пожелания мастера украсить скульптуру позолоченными барочными финтифлюшками. Строгость линий и чёткость форм, узнаваемость образа и мрачный символизм. Вот основные тезисы моего проекта. Цветовая гамма должна быть красно-сине-золотой с траурной каймой. Помпезное, обшитое бахромой полотнище штандарта с золотыми кистями. Настало время заявить о себе, если не делами, то бунчуком. Я не строил иллюзий по поводу того, что эти символы для остальных родов, претендующих на первенство в степи, станут как красная тряпка для быка. Хозяин мастерской суетился предо мной, чуя неслыханные дивиденды, но дизайнер проекта мне показался немного не от мира сего. Такой, весь витающий в образах, вьюнош со взором горящим.

Я вернулся в усадьбу Тыгына, надо было бы скоординировать свои действия с начальником гестапо. Подошёл к двери апартаментов, где квартировал Бэргэн. За ней раздавались хлопки, стоны и тяжёлое дыхание. Хмм, что-то это мне напоминает. Не хватало только криков «О! Е! Фантастишь!» Раздался последний вопль, потом зверское рычание. Минут через десять дверь распахнулась и из неё вывалилась Хара Кыыс, обвела окрестности невидящими глазами и уползла, опираясь на стенки и придерживая сползающие штаны. Я зашёл. Бэргэн, в распахнутом халате, вешал на стенку камчу. Очень, однако, своеобразная утренняя гимнастика.

Я просветил Бэргэна насчёт своих действий, и предложил объявить награду любому, кто принесёт бляху с серпом и молотом, а ещё лучше — привезёт самого владельца. Герою надо выдавать денег и значок в виде Меча Возмездия. Соответственно первой, второй и третьей степени. О создании призового фонда и наград надо объявлять ежедневно утром в обед и вечером, в местах скопления народа. Так же восхвалять тех людей, которые получат приз. Всех соискателей с пристрастием допрашивать, где, когда и при каких условиях он добыл бляху. Никто же не говорит, что награды должны доставаться легко, можно и пострадать немного.

Потом поговорили про вчерашнее. Конечно же, мои недоброжелатели оказались не совсем дураки. Бить меня подрядились какие-то бичи. Их уже собирались этапировать на заработки в каменоломни. Я упросил Бэргэна отдать мне негодяев для дальнейшего трудового перевоспитания. План у меня хороший, будут добывать в карьере уголь. А я продам его на постоялые дворы.

У Талгата не сложилось ничего, на участок вдовы никто не пришёл. Ну и ладно. Сегодня у нас мероприятие по массовому отлову смутьянов на рынке и караван-сарае, начались приготовления, люди уже выходят на свои позиции.

Тут меня вызвали к воротам. Ко мне пришли мои юные друзья. Взахлёб начали рассказывать, как они, рискуя жизнями, проследили за всеми фигурантами. Свора пацанвы выросла вдвое. М-дя, что ж я с ними буду делать. Пришлось снова беспокоить Бэргэна с известиями о том, что мои поднадзорные бегали по городу, из одного дома в другой. Пусть ходит, их ищет. Попросил его, чтобы до моего прихода всех не умучили, я хотел послушать пленников. «Я за вас свою работу делать не буду», так примерно я рассуждаю, в лучших традициях. Я здесь не для того, чтобы в засадах сидеть и шашкой махать, у меня работа тонкая, интеллектуальная. Советы давать.

Пацанам пришлось дать таньга за смелость и находчивость. А тут служка меня позвал к Тыгыну, решать вопросы. Во-первых, он мне объявил, что город полон негативной энергии, а ему доктор прописал лечение на водах, возле родных аласов. Бэргэн прибыл, теперь он будет заниматься коммунарами, бомжами, наркоманами и алкоголиками. Городскую стражу передают в его распоряжение.

Мне Тыгын предложил домик вдовы Нуолана. Старушка преставилась вчера вечером, наследников нет, так что я могу похоронить её и вселяться. Дом бывшего казначея мне не дал. Сказал, что сильный род, много наследников, будут ещё рядиться, кому он достанется. Хотя, на мой непросвещённый взгляд, при конфискации за злодеяния, подлог и растрату, родственники идут лесом. Про то, что я рылом не вышел, Тыгын деликатно промолчал. Ну и ладно. Не сильно-то и хотелось. Я их того домика конфетку сделаю, а то что он мне хороший дом пожалел — ещё припомню. Я не злопамятный.

Пошёл сразу, в долгий ящик не откладывая, принимать наследство. Но не просто так. Пришлось Ильяса соблазнить неведомым подарком, щедрым угощением и бузой до полного довольствия. Повёлся он на посулы, объяснил мне, что выморочное имущество моё теперь по факту дарения и не нужны никакие бюрократические процедуры. Я попросил его поехать со мной, чтобы он помог организовать все дела по освобождению территории от наследия прежних хозяев. Во дворе я пнул конюха, велел коня мне подать, что как положено. Теперь я настоящий горожанин, у меня недвижимость. Красиво жить не запретишь.

Дом с участком я уже видел, а теперь надо все внимательно осмотреть и принять решение, что выкинуть, что оставить. Повторяется история с деревней. Хотя в городе достаточно посмотреть один участок, а по остальным можно ходить с закрытыми глазами. У всех всё одинаково и освящено традициями. Передний двор, задний двор, дом, сад с беседками или павильоном, конюшня и всё такое. Слуги прежних хозяев встречали нас у ворот, скорбно ждали своей участи — дед и бабка. Я объявил им, что все остаются на местах, пусть подходят ко мне по порядку, представляются, а я объясню, что к чему. И мне объяснят, что здесь что. Ильяс сказал, что управляющий, он же мажордом, он же хранитель амбаров — человек уважаемый в своих кругах. Хотя я не верю, что завхозы не приворовывают. Позже разберёмся. Они занялись похоронами старушки, а я пошёл смотреть на свои владения. И что там смотреть? Владения, как владения. Но, памятуя о коварстве восточных деспотов и их непостоянстве, решил присмотреть возможные пути эвакуации. Если что пойдёт не так. С чего-то в голову пришла сентенция про барский гнев и барскую любовь[2].

Я облазил все возможные закоулки в своём саду, обнаружил один канализационный люк. Вполне понятно, раз в городе есть канализация, значит, и люки должны быть. Круг из плотной древесины, пропитанной каким-то составом, был почти засыпан землёй. Я принапрягся и открыл его. Вполне цивилизованный бетонный колодец с ржавыми лестничными скобами. Закрыл. Пора навестить кузнецов, колокольчики заказать. А то ведь ночью тати какие прокрадутся и ограбят. А могут и зарезать.

Но меня заинтересовали кустарники с яркими красными ягодами, я видел их во многих дворах. Подошёл поближе и вспомнил. Сорвал пару ягод, размял в руках. Ну, конечно же, нет сомнений, это он. Кофе. Теперь ещё табак найти, и можно никуда не спешить. К сожалению, чая я не найду. Только лишь потому, что не знаю, как чайные кусты выглядят в натуре. Помню, что цветочки у них беленькие и больше ничего. Разве только по плодам можно отличить от других растений.

Наконец покойницу увезли на кладбище. Я зашёл в дом, посмотрел, как жили люди. Обычная планировка. Вход с крыльца в зал, типа гостиной. Направо — женская половина, налево — мужская. Вся мебель древняя, но прочная и в хорошем состоянии. Хотя с моей точки зрения, всё это называть мебелью? Низенькие скамеечки, низенькие столики, ни стульев тебе, ни столов человеческих. Японо-азиатская обстановка. Я уже запарился сидеть на коленках и в прочих неудобных позах. Надо вызвать столяра и заказать себе нормальные столы и стулья. В доме — затхлый запах, как это обычно бывает, где живут старики. В общем, требуется генеральная уборка и проветривание. Зашёл в мужскую половину, начал присматриваться, нет ли ещё каких тайников с запасами на чёрный день. В кабинете бывшего чиновника нашлась маленькая кумирня с болванчиком. Интересно, это дух рода или дух этого дома? На всякий случай зажег масляный светильник у подножия истукана. Фитиль сначала бодро загорелся, потом начал чадить и трещать и, наконец, погас. Вот так вот, значит. Прошёл в спальню — лежанка и три сундука. Ключей, конечно же, нет. Покойник мне про ключи ничего не сказал, значит они были у его жены. Прошёлся в женскую половину. Планировка здесь другая, комнатки для многочисленных жен и наложниц, которых у старика уже не было. Нашёл последнее пристанище покойницы. Здесь тоже лежанка и сундучки. Шифоньеров здесь тоже не знают, это неправильно. Начал вытряхивать из сундуков всё парчовые одежды, шёлковые халаты и шаровары. Ключи нашлись во втором сундуке.

После вскрытия дедушкиных сундуков у меня оказалось на руках три комплекта дорогой одежды, два мешочка денег и какие-то свитки с письменами. Но я неграмотный, по местному не понимаю. Сложил все барахло обратно в сундуки, запер. Но где карта, Билли? Покумекал, обошёл все три комнаты, отодвинул лежанку со старым матрасом, огляделся. Где-то же должно быть тайное место. Посмотрел на потолок, на стены, на полы. Вот. На месте лежанки между половых досок нет мусора. Поддел планку ножом, сзади меня что-то грохнуло. Я подскочил от неожиданности. Кто-то шарится по дому? Меня пришли убивать? Осторожно выглянул в кабинет. Ф-фу-ух. Оказалось, что на мелкие кусочки раскололся болван. Вот так вот здесь бывает, род пресёкся, видимо. Чуть не поседел от страха. Закончил в темпе с тайником. Пять мешочков с золотом и шкатулка я белым порошком, похожим на наркотики. Закрыл всё, задвинул на место. Сгрёб матрас и выкинул его в гостиную.

К этому времени вернулись с кладбища мои работники. Надо, говорят, поминки устраивать.

— Вот и устраивайте. Меня не будет, сделайте всё, как положено. Когда вернусь — не знаю. К моему приходу дом должен быть вылизан, как у кота яйца, матрасы и шторы заменить, ковры выбить. Оставляю тебе денег, закупишь продукты. Потом соберёте в саду красные ягоды, поставите сушиться. Найми ещё одного парня покрепче — чтобы у меня был конюх, садовник и сторож. В мужской половине ничего не трогать, и вообще, пока там прибираться не надо. Всё остальное барахло от прежних хозяев или возьми себе, или продай. Приготовьте место, чтобы было, где спать моим гостям.

— Хорошо, господин, — ответил мой управдом.

Я забрался на своего коня, обвёл орлиным взором своё поместье и поехал к Тыгыну на обед.

* * *

Сегодня у Тыгына за столом народу больше, чем обычно. Присутствуют его вояки, Талгат и Бэргэн, шаман, с которым мы так и не занялись учёбой и ещё какие-то перцы, я их не знаю. Нажрались, как дураки на поминках, сыто рыгнули, исключительно для того, чтобы показать хозяину, что все довольны. Хотя, скажу вам по секрету, мясо было немного пересушено, а гранат в плове — слишком кислый. Но гвоздь программы нарисовался неожиданно. Явился акын, которого я просвещал накануне в харчевне. С новой программой, которую решился представить благородному собранию. Вошёл, весь из себя такой скромный спросил, не прикажет ли многоуважаемый Улахан Тойон исполнить новое героическое олонхо «Нюргуун-боотур, Карающий Меч Степи». Старикан творчески переосмыслил моё наследие и выдал, с точки зрения степного народа, шедевр. Ну что сказать, профессионал, он и в Африке профессионал. По объёму эпос вырос раза в четыре. То, что я по скудомыслию назвал «они бились тридцать дней», олонхосут развернул в эпическое полотно минут на десять. Вкратце, земля тряслась, а с неба сыпалась штукатурка. И так во всём. На всякое действие он навесил бантиков и рюшечек и, где надо, расставил акценты. Композиционно эпос составлен тоже вполне грамотно: вначале рассказывается о Нюгуун-боотуре, как замечательном парне, настоящем степняке, который не только пьёт бузу без меры и трахает всё, что шевелится, но чтит закон и помогает старушкам переходить дорогу. Между делом он бьёт в лицо всякую шваль, которая топорщит хвост на правильных пацанов и путает рамсы. Пароход, короче, и человек. Ну и потом стычка с Темными Силами и трагический финал. Все рыдают. Обновлённый репертуар получил одобрение, поэт, прозаик и публицист — денег, а от меня лично — пожелание встретится ещё раз вечерком в караван-сарае, обсудить творческие планы.

Послеобеденная сиеста — пожалуй, самое замечательное изобретение человечества. Я ради неё три раза в день готов обедать. Но почему-то обед всего один. А работы — непочатый край, от которой скоро подохнут все кони и погребут меня под горой трупов. Дильбэр я выгнал. Она теперь локальная старшая жена в новом доме. Я так думаю, что всех женщин собирать в одном месте нельзя — это чревато такими катаклизмами, что мама не горюй. Перед расставанием я ей сказал, чтобы она наняла женщину в прислугу и вообще, превратила дом в уютное гнёздышко, полное неги, я скоро приду. Сам же завалился отдыхать в доме Тыгына.

После лёгкой дрёмы я вышел во внутренний дворик дома. Мне пора идти на допрос задержанных, все заинтересованные лица уже отбыли на место, а меня на улице дожидался лишь Ичил.

На крыльцо вышла стройная, ухоженная женщина лет тридцати пяти с плёткой в руках. Обвела прищуренными глазами двор. Мужики как-то шустро начали ныкаться по щелям. А я так и стоял посреди двора, один, без ансамбля.

Взгляд остановился на мне.

— Эй, ты! Иди ко мне!

Я уже забрался на коня и возвращаться не собирался.

— Извини, красотка, я спешу. Встретимся в следующий раз, — и направил коня на улицу. Когда за мной закрывались ворота, я услышал гневный окрик: «Кто этот наглец?» и неразборчивый ответ слуг. Что за психическая баба, прям не знаю.

Мы с Ичилом приехали на площадь перед Храмом Тэнгри как раз к тому моменту, когда Бэргэн закончил фасовать задержанных по группам. Их держали на площади, потому что камер на такую ораву не хватало. Я подошёл к нему и спросил, как тут обстановка.

— Тут бандиты. Есть купцы, которые на шёлк сбивали цены. У них на складах обнаружили водку и траву. Комиссаров вроде нет.

— А ты записывай во время допроса, кто кому приказы отдавал, может и комиссара найдёшь.

— Как записывай?

— Ты что, просто так допрашиваешь и всё?

— А как ещё? Поймали мошенника, допросили — и на виселицу. Ну, может просто плетей дадим и отпустим, если ни в чем плохом не замечен.

— Ну как хочешь, виновных мне в кулуты отдашь, — по мне так он половину важных фигурантов пропустит, — дай мне на чём писать.

— Ты что, писать умеешь? — удивился Бэргэн.

— Я много что умею, — уклонился я от прямого ответа.

И читать я умею, и писать, и вышивать крестиком. Бэргэн нашёл какого-то служку и мне притащили серого цвета бумагу и жалкое подобие карандаша.

Ичил, Бэргэн и я спустились в пыточную, послушать, что напоют пташки, может сознаются в том, чего не совершали. И началось. Ичил разделся до пояса, напялил кожаный фартук. Помощники его, молодые пацаны, раскочегарили жаровню с инструментом. Стерилизуют, наверное, чтобы заразу не занести. Привели первого подследственного, сноровисто вздёрнули на дыбу. Тот начал верещать ещё до того, как ему прищемили пальцы. Строго здесь с этим. Визит задержанного в кровавые застенки начинается с дыбы, так же, как и театр с вешалки. Настраивает, знаете ли, на серьёзный разговор.

— Всё расскажу, я всё расскажу! — орал бедолага.

— Расскажешь, куда ты денешься, — ответил ему Ичил, — давай, начинай. Кто таков? Под кем ходишь?

Началась рутинная работа следственного отдела. Ичил по одному ему ведомым признакам выдёргивал задержанных по одному, задавал пять-шесть вопросов и отсылал обратно. Наконец выяснился главарь, а по моей терминологии — полевой командир, этой шайки, носитель бляхи и, теперь уже, жертва режима. Этот перец оказался покрепче своих подчинённых и начал свою речь с угроз.

— Вы ещё пожалеете, что меня схватили! Когда наши возьмут власть, вас всех вздёрнут в первую очередь!

Такое многообещающее начало меня вывело из полудрёмы.

— Ну-ка, поподробнее, кто это ваши?

— Вам будет всё равно!

Ичил воткнул ему под ребра какую-то иглу, больше похожую на шило, главарь взвыл.

— Отвечай, когда тебя спрашивают!

— Совет народных комиссаров! Они отомстят за меня.

Я пробормотал: «Кому ты нахрен нужен» и подошёл поближе к подследственному:

— В глаза смотреть! Явки, клички, пароли!

Бандит попытался в меня плюнуть, но, похоже, здесь попросту не знали таких слов.

— Кто тебе давал задания?

— Я вам ничего не скажу, можете меня убить!

Какой стойкий оловянный солдатик! Но, видать, у Ичила были свои соображения на это счёт. Помощники принесли фляжку, воткнули бандиту в глотку что-то наподобие воронки и влили ему в пасть вонючую бурду. Через три-четыре минуты глаза у него остекленели, а Ичил говорит мне:

— Можешь спрашивать.

— Кто тебе давал задания? Какие задания вы получали?

Бандит бесцветным голосом начал бубнить:

— Задания давал человек с серебряной тамгой. Задания — сопровождать караван, иногда нападать на купцов, на которых покажут. Иногда сопровождать агитаторов.

— Приходил один человек с тамгой или разные?

— Два разных.

— Где вы размещались в городе?

— В доме второй жены казначея.

— Кто дал задание убить Кадыркула?

— Начальник городской стражи.

Бэргэн от таких слова аж подскочил на месте. Выглянул в коридор и рыкнул на своих бойцов. Да, коррупция проникла в ряды правоохранительных органов.

— У него есть серебряная бляха?

— Да.

— Кто рассказал про тайный ход?

— Начальник городской стражи.

— Где вы скрывались, после того, как убили Кадыркула?

— На рынке, на складах купцов.

— Куда вы водили караваны?

— Ус Хатын, Пять пальцев, Хотон Урях, Саман Кюель и в улусы.

— Что вы возили?

— Не знаю. Нам запрещено смотреть, что возят.

— Откуда брали товары?

— Со складов в Хотон Уряхе.

— Откуда там товары?

— Не знаю. Мы приходили и брали товар. Кто туда привозит, мы не знаем.

— Когда приходит человек с серебряной бляхой, он должен говорить специальные слова?

— Да.

— Какие?

— Нет ли у вас на продажу синие ковры.

— Что ты должен ответить?

— Для синих ковров ещё время не пришло.

— Куда ты отнёс золотую пыль, которая хранилась в доме второй жены Кадыркула?

— Отдал начальнику городской стражи.

— Зачем ты вступил в ряда людей, которые носят жёлтые повязки?

— Потому что мы боремся за свободу.

— Свободу от чего?

Мужик замычал, задёргался, глаза начали закатываться. Ичил поднёс к его носу дымящийся пучок травы. Бандит затих.

— Всё. Больше ничего не скажет. Он не может ответить на вопрос.

— Отнесите его в камеру, он нам понадобится позже, — дал команду Бэргэн.

Странное поведение подследственного, похоже на то, что описывал Тыгын. Есть над чем подумать. Бойцы притащили ещё одного из задержанных. Им оказался агитатор. Может это хоть чуть прояснит, что за дурдом тут творится. Его пока не на дыбу не поднимали, только связали руки и перекинули верёвку через блоки.

— Ну, что, орёл, сам будешь рассказывать или тебе руки сломать? — спросил я его.

Помощник Ичила потянул верёвку вверх, чтобы дать понять задержанному, что с ним здесь церемониться не будут.

— Сам, сам. Я все расскажу!

Расскажет, конечно. Не факт, что добровольно.

— Рассказывай. Имей в виду, соврёшь — будет больно.

Ичил ткнул ему куда-то под ребра свою иглу.

— Соврёшь второй раз, будет ещё больнее!

Ичил ткнул ему шилом второй раз, но уже в другое место. Агитатор заверещал.

— Ну вот и достигли взаимопонимания. Скажи, зачем ты, такой молодой и красивый, связался с шайкой преступников?

— Мы не преступники. Мы боремся за народное счастье! — с пафосом начал свои речи.

— Объясни мне, что такое народное счастье, я ведь тоже народ.

— Счастье народа — это свободный труд каждого на благо общества.

— Хорошо. Как вы боретесь? И с кем?

В голове у агитатора переклинило.

— Ичил, взбодри товарища.

Ичил ткнул агитатора ещё раз, видимо в нервный узел. Крови не видно.

— Не надо, я сам скажу. Я не знаю, с кем боремся, мы просто всегда так говорим. Так нас табаарыс комиссаар учил.

Походу, у него в голове, как у иеговиста-проповедника, набор заученных шаблонов, шаг вправо, шаг влево — зависание.

— Рассказывай, в чем заключалась твоя работа.

— Надо ходить по улусам, аулам и кишлакам, объяснять людям, в чем несправедливость. Объяснять дехканам, что все тойоны и баи живут за их счет! Крестьяне, не разгибаясь, от зари до зари работают на своих полях и пастбищах, а кучка бездельников живёт за их счёт.

— Кто это бездельники?

— Баи, тойоны, шаманы. Которые ни разу в жизни не взяли в руки лопаты, а сладко едят и пьют!

— Ты тоже бездельник! Ладно, дальше.

— Создавать ячейка из недовольных. Тайно собираться и говорить про хорошее.

— Почему тайно?

— Чтобы наймиты тойонов раньше времени не всполошились.

— Сколько человек в ячейке?

Агитатор замялся.

— Немного. Иногда пять, иногда семь человек. В Хотон Уряхе двадцать.

Понятно. Не клеится у парней агитработа.

— Кто ездил в степь проводить агитацию?

— В степь другие ездили. Я только с дехканами работал.

Ко мне наклонился Бэргэн и прошептал на ухо:

— У нас тоже есть агитатор. Сегодня вечером его привезут из Урун Хая.

— Хорошо, я с ним хочу поговорить.

— Тебя наверное, комиссар уважает? Ты так хорошо всё рассказываешь, — решил я поиграть на его честолюбии и выяснить личные мотивы. Ну не верю я в души прекрасные порывы.

— Да, — самодовольно ответил революционер, — я теперь активист. Активисты после того, как возьмём власть, заберут себе дома тойонов и беев. Их лошадей и женщин!

— Кто возьмёт власть?

— Советы народных комиссаров!

— Так советы или комиссары?

Парень смутился.

— Советам! Мы будем собираться на совет и решать, как жить дальше!

— Кто назначает комиссаров?

— Никто. Они сами приходят. Помогают деньгами, объясняют, почему мы так бедно живем. Потом собирают активистов, объясняют, чтобы жить лучше, надо отобрать всё у тойонов и поделить. Тогда не будет бедных и богатых! Все будет поровну! Потом мы построим фабрика и будем счастливо трудиться на благо своего народа. Тогда у всех будет такие красивые одежды, много еды.

Главное в создании революционной ситуации — убедить тех, кто живёт хорошо, что они живут плохо. Потом объяснить всем, что плохо они живут из-за того, что власть принадлежит белым (красным, зелёным). И, если к власти придут жёлтые или синие, то всем сразу станет хорошо. Неплохое начало.

— У кого конкретно надо всё отобрать? Адреса, имена?

Я бы не сказал, что у местных богатеев всё так роскошно, что есть повод их грабить. Может я чего-то не заметил? Может у Тыгына в подвале сундуки со златом и самоцветными каменьями? Если уж тут кого-то собрались раскулачивать, то такое важное дело я не собирался отдавать в руки дилетантов.

— У всех! У всех все отобрать и поделить поровну.

Что-то это смутно мне напоминает. Кажется, коллективизацию. Хотя они в степи только тем и занимаются — отбирают и делят. Вполне себе здоровое, с точки зрения степняка, занятие. Кто отнимал, тот по-братски[3] и делил. Здесь, похоже, отнимать будут одни, а делить по справедливости[4] — совсем другие. И вдобавок, списков нет, у кого и что экспроприировать, бардак, короче.

— Кто будет отбирать?

— Сознательная часть освобождённого крестьянства!

— От кого освобождённая?

— От гнёта баев и тойонов!

— Кто их освободит?

— Сами! Народ в едином порыве скинет с себя ярмо!

— Когда будет единый порыв?

— Когда приедет большой комиссар и скажет.

— Крестьяне с голыми руками пойдут на нухуров тойона?

— Нет, у них будет…

Тут он замолк. На самом интересном месте, как водится. Я кивнул Ичилу. Взвизгнули блоки и агитатор повис на вывернутых руках.

— Где и у кого хранится оружие?

— Я ничего больше не скажу! — заорал повстанец.

За дело принялся Ичил. Агитатор рассказал всё, что знал, и ещё девять бочек арестантов. Назвал комиссара своего улуса, все аулы, где есть ячейки, явки, имена руководителей ячеек, пароли. Я только успевал записывать. Оружие прятали местные активисты, это надо узнавать на местах. Бэргэн от такой информации подпрыгивал на месте, желая немедленно послать и разгромить. Я его успокоил.

— Спеши не торопясь, Бэргэн. Быстро только кролики размножаются. Мы медленно спустимся с горы и всех поимеем.

— С какой горы? — не понял он.

Я рассказал ему анекдот про молодого бычка и старого быка. Бэргэн посмеялся. Тут же дал команду агитатора и всех, кого ещё не допросили, запереть в камерах.

— Пойдём на свежий воздух, поговорим, подумаем, — сказал я Бэргэну.

На свежем воздухе обнаружилась художественная инсталляция из виселиц, очень мило украсивших центральную площадь города. Практически по Фэн-шуй. Освободили, так сказать, камеры. У всех повешенных на шее, помимо пеньковой верёвки, висит жёлтая тряпка. Всякую шелупень отвели в сторону и связали. Это моя будущая рабсила, источник мощи Рода Белого Ворона.

Выводы ещё делать рано. Мне бы ещё кого-нибудь допросить, прояснить ситуацию. По словам агитатора получается дикая смесь утопического социализма времён французской революции и анархо-синдикализма самого дремучего свойства. В самом вульгарном и примитивном изложении. Никаких признаков социал-демократов, большевиков, эсеров, меньшевиков и кадетов не просматривается. Это, безусловно, революционеры, и терминология подходящая, но революция с пока непонятными мне целями. Сам Бэргэн вообще не понимает ничего. По его мнению, задержанные несли полную чушь. Х-м, но ведь и в начале прошлого века все в России говорили, что бред статистика Ульянова интересен лишь особо заточенным перцам. И что из этого получилось. А если здесь та же фигня и безумие овладеет степью? Нет, этого никому не надо, поэтому я постараюсь вычленить из показаний хоть какое-то рациональное зерно. Кто хочет. Чего хочет. Какими силами собирается этого добиться. И пока это сброд на силу не тянул. Однозначно маргиналы, с неуёмной жаждой мирских благ. Два других вопроса висели в воздухе. Тем не менее, если мы не можем прихватить верхушку заговора, то сможем изрядно пощипать низовое звено. Я тоже за народное счастье, разве что понятия у нас с комиссарами разные. Я, лично, не могу заниматься инвестициями в стране с нестабильной политической системой, и всякие революции мне сейчас ниразу никуда не упали.

— Тебе эти сказки о чем-нибудь говорят?? — спросил я Бэргэна.

— Нет, я только понял, что они хотят нарушить Закон Отца-основателя, да пребудет с ним слава. Когда мы поймали нашего агитатора, Арчаха, тот говорил то же самое. Потом Тойон дал ему денег и коня, и он заткнулся. Потом ты с ним поговоришь. А сейчас надо говорить с Улахан Тойоном. Есть у него мысли, что Закон Отца-основателя можно изменить и тогда недовольных станет меньше.

— А что, недовольные всё-таки есть?

— Недовольные есть всегда, — проявил невиданную мудрость вояка, — есть, к примеру, мастера, которым Закон не разрешает менять место жительства. Они недовольны больше всего. Пошли к Тойону.

Однако мы взяли с собой Ичила и пошли не к Тыгыну, а на виллу оборотня в погонах. Тот как-то сумел ускользнуть от правосудия, засунув голову в петлю. Очень уж своевременно он это сделал. А у нас, к сожалению, на него компромата — только показания одного главаря боевиков. Но если вдруг при обыске найдётся порошочек, который, к слову, тоже могли подкинуть, то можно было бы склеить хоть какие-то выводы. Что-то свидетели мрут как мухи.

Посещение домов, в которых скорбят по безвременно ушедшему, всегда занятие тягостное. А тут вообще какой-то дурдом. Бабы воют, на кого ты нас покинул и всякое такое. Бэргэну это всё ровным счётом до лампочки. Женщин загнал на свою половину, на остальную публику рыкнул так, что те забились под плинтусы. Боятся, значит уважают. Остался только старший сын, который и провёл нас к покойнику. Я внимательно смотрел на лицо и руки парня, стараясь увидеть признаки употребления наркоты. М-дя, я не нарколог Курпатов, с первого взгляда ничего не пойму. Надо сынков на период следствия изолировать от общества, а там всё сразу видно будет.

Покойника уже сняли, он так и лежал в своей комнате, с верёвкой на шее. Качественный шёлковый шнур, хорошо скользит и мыла не надо. Ичил начал ходить вокруг трупа кругами, как бы принюхиваясь к нему. Бэргэн начал допрос сына. Кто приходил, когда, что приносил и что говорил. Пусто. Никого не было, а папаша ни с того ни с сего залез в петлю. Я тоже вставил свои пять копеек:

— Скажи, ты за отцом не замечал последнее время странностей? Вроде резкого изменения настроения, излишней говорливости или наоборот, печали?

— Отец последнее время был нервный, постоянно ругался. А так мы его совсем мало видели, он всегда в городе, со своей стражей.

— Хорошо. Иди, жди.

Ичил дал своё заключение:

— Он золотую пыль не употреблял и веселящей травой не дышал. Повесился сам.

Ну хорошо. Я начал шарить по всем закуткам, с целью найти наркотики. Обшарили всё, что можно, разломали беседку в саду. Нет никто, шайтан её забери. Зато Ичил, монстр сыска, нашёл две характерные шкатулки в конюшне, под стропилами. Сыновей преступника забрали в кутузку и поехали в дом, к Тыгыну. Нас водят за нос, вот что я тогда подумал. По дороге объяснил Бэргэну, что такое ломка и почему надо всех чиновников вывезти в хорошо изолированное от внешнего мира место. Через неделю они сами приползут к нему за дозой и все расскажут, как обгоняли и как подрезали.

У Тыгына собралось большое совещание, муннях по-местному. Меня туда вроде не звали, и не надо. Оказалось, что приехали на вздрючку мытари со всех улусов и сейчас Улахан Тойон объясняет им политику партии, а по окончанию официальной части — развешивание напроказивших по деревьям. Тоже дело. Бэргэн мне объяснил, что если в улусе начинаются волнения, то Улахан Тойон в первую очередь рубит голову бею улуса, за то, что допустил такое. Поэтому бунтов уже давным-давно нет, а если есть недовольные, то бей должен немедленно извещать Тойона, чтобы тот или разбирался с причинами или давил повстанцев. Хороший закон, нам бы такой.

Когда мытари разошлись, мы зашли к Тыгыну, доложились по проведённым оперативно-розыскным мероприятиям. Старик лежал на кушетке, и, по-моему, собрался помирать. Что-то он слишком быстро сдал. Не бывает так.

— Ты не обращай внимания, — сказал мне Тыгын, — это я притворяюсь. Может кто и захочет попробовать свалить немощного Улахан Бабай Тойона. Что у вас?

— Кое-что узнали. По аулам есть склады оружия и их надо захватить, вместе с теми, кто их охраняет. Всех чиновников вывезти в лагерь, изолировать от внешнего мира примерно на луну. Я пока продолжу работу с акыном. Будем песни петь.

— Хорошо. Ты, Бэргэн, останешься в городе, будешь сразу и начальником городской стражи. Потом кого-нибудь назначим. Я послезавтра поеду на Урун Хая, и заодно там назначена встреча всех акынов и сказителей. Праздник будет, состязания. И всех с собой, кого надо заберу, — озвучил Тыгын программу на будущее.

— А что, — спросил я, — шаманы у нас в списках подозреваемых не значатся? А то мы всех трясём, а их нет.

Бэргэн поморщился. Не хочет про шаманов говорить. Это не есть хорошо, отдельные группы граждан, не попадающие под прищуренное око сигуранцы — потенциальные подозреваемые.

— И ещё. В городе есть канализация, — добавил я, — может там, под землёй ещё кто-нибудь скрывается? А кто ей занимается? Чинит, чистит, следит?

Полицай ещё больше насупился. Я его понимаю, кому охота по сточным канавам ползать. Я тоже не собирался, я все-таки теоретик. А по субстанциям, что обычно скапливаются в подобных местах, пусть ползают другие. Вырасту, напишу книгу о том, как кровавое гестапо душило ростки демократии в Степи. «Страшная правда о Кривом Бэргэне. Шесть миллионов лично».

— Есть такие люди.

— Ну вот, пройдитесь с ними по городу, пусть вам покажут колодцы, сразу увидите, которым чаще всего пользуются.

Ичил сказал:

— Не надо никуда ходить и не надо лазить. Пошли сейчас десяток людей к стоку из города, туда, где южные сады. А из канализации мы всех сейчас выкурим. Ещё не темно, успеем.

— Вот-вот. И возле тех колодцев тоже людей поставить надо. Может они оттуда полезут?

— Хорошо, — согласился Бэргэн.

— Ну всё, идите, — отпустил нас Тыгын, — докладывайте, если что найдёте.

Мы вышли и Бэргэн тут же отправил гонцов за мастерами горводоканала. Ичил начал опять мешать свои травы. Блин, он с собой склад, что ли, таскает на все случаи жизни?

Бэргэн ко мне подвёл мужичка и представил:

— Это Арчах. Сегодня привезли из Урун Хая, специально для тебя. Он был у комисааров агитатором. У него талант, но пусть сам тебе расскажет.

Бывают такие рожи, которым сразу хочется дать в пятак. Просто так, врезать ни за что. А если есть за что, так и вовсе убить. Похоже Кривой Бэргэн был того же мнения, но сдерживался. Я посмотрел на кадра повнимательнее. Мизерабль! Засаленный халат, безусловно, когда-то был отличным и дорогим. Грязные сапоги. Бегающие поросячьи глазки, слюнявый рот. Тьфу, прости господи.

— Так. Ты, чучело! — начал я воспитательную работу, — иди, помойся и переоденься. Быстро! И потом сюда вернёшься, сегодня много работы.

Арчах поплёлся исполнять поручение, но, кажется, я ему задал непосильную задачу.

— Бэргэн, как с ним обращаться? Я же его прибью скоро, не выдержу.

— Я бы тоже прибил, — вздохнул штурмбанфюрер, — но у него талант. Пни пару раз, или плёткой огрей, чтобы быстрее шевелился. Кстати, ты почему без камчи ходишь?

— Да как-то не привык.

— Привыкай. Ты тойон рода, тебе положено с камчой ходить. Тогда все сразу будут видеть, что уважаемый человек идёт. А то ходишь, как босяк.

— Хорошо, я так и сделаю. Спасибо, что напомнил.

Привезли двоих мастеров, они сразу показали нам ближайший люк в канализацию. Открыли его. Я заглянул внутрь, колодец, как колодец. Где-то внизу тихо журчит вода. Ичил разложил рядом с люком клубки какой-то дряни, поджёг один и тут же сбил пламя. По земле пополз белый дым. Ну и вонища, меня чуть не вывернуло наизнанку. Шаман пнул этот мячик в колодец и захлопнул крышку. Потом раздал ещё пять таких шаров бойцам и велел поджигать и кидать в колодцы в разных концах города. Я-то что здесь стою? Без меня справятся. И пошёл заниматься любимым делом, то есть пьянствовать.

Арчах всё-таки помылся, причесался, надел приличную, ну, по крайней мере, чистую одежду.

— Давай, рассказывай, какой у тебя талант и как это тебе Улахан тойон халат подарил.

Арчах рассказал, как он стал агитатором, как его чуть не убили, а Улахан Тойон, да пребудет с ним милость Тэнгри, обогрел и наградил страдальца. А талант у него — убеждать людей. В чем угодно, главное, вовремя бузы выпить.

— Сегодня как раз и займёшься этим.

Пока мы шли в сторону базара, я рассказывал ему основной концепт нашей контрагитации. Заставлял его повторять по два раза основные тезисы, до тех пор, пока он все не вызубрил. Сегодня я решил нанести мощнейший масс-медийный удар по психике степняков. Заодно возбудить самые кровожадные инстинкты. Проверим в деле нашего начинающего доктора пропаганды. На рынке я первым делом купил себе роскошную камчу, продемонстрировал её Арчаху и пообещал драть нещадно, если он будет филонить.

В харчевне караван-сарая царило некоторое оживление, которого раньше не было. В центре внимания был наш акын, заслуженный артист города. Вокруг него тусовались фанаты. Мы с Арчахом заняли место, я обвёл взглядом веранду. Бойцы были уже на месте, так что волноваться не придётся. Среди ровного шума харчевни удалось вычленить последние новости, все обсуждали облаву и виселицы.

Я помахал рукой нашему певцу, он быстро перебрался ко мне. Он выглядел значительно веселее, чем накануне. Брать, что ли с него процент за крышевание и новый репертуар?

— Да пребудет с тобой милость Тэнгри, уважаемый Магеллан! — приветствовал меня знакомец, — я вчера не назвался. Меня зовут Боокко Борокуоппай.

— И тебе, уважаемый Боокко Борокуоппай, милость Тэнгри. А это наш друг, известный борец за правду, и зовут его Арчах.

Арчах зарделся.

— Сегодня мы, дорогие друзья, продолжим рассказывать народу сказки. Ты, Боокко Борокуоппай, запоминай, потом поможешь Арчаху. Твои песни пользуются успехом, как я вижу?

— Да, — ответил Боокко, — народ стал щедрее сыпать таньга. Я сегодня хорошо поел.

— Будешь меня слушаться, скоро станешь богатым.

Я накидал ему пару-тройку сюжетов из Декамерона. Где, конечно же, в роли коварного любовника выступал новоявленный боотур, а рога стремительным домкратом росли у обобщённого персонажа по имени Комиссар. Для того чтобы испохабить слово «ячейка» много не потребовалось. В эротических памфлетах в ячейку боотуры вонзали нефритовые жезлы, причём делали это в особо извращённой форме, да и Боокко разукрасил этот процесс такими гнусными натуралистическими подробностями, что сразу пропадало желание не только вступать в ячейку, но и заниматься сексом вообще. Дальше я начал ориентировать акына на новый жанр степных песен, так называемый боевик-экшн, для парней без мозгов. Хватит элитарности в искусстве, сказал я. Слушатель должен узнавать себя в твоих стихах и песнях, от этого ему становится хорошо, от этого он добреет и у него рука сама тянется в карман за новой порцией таньга. Люди верят не тому, что есть на самом деле, а тому, что им рассказывают. И даже из того, что им рассказывают, они слышат лишь то, что хотят слышать. А они хотят слышать про себя.

К примеру, Рэмбо, конечно же он, простой сельский парень, возвращается с покоса. И случайно видит, как в густом кустарнике его невесту насилуют трое парней с жёлтыми повязками. Когда Рэмбо заканчивает развешивать по кустам кишки насильников, невеста умирает у него на руках со словами: «Тысячи их! Они идут в наши дома!» Далее по сценарию гонки по степи, разрушенные аулы, горящие караван-сараи, плачущие дети, море крови, и хэппи-энд с медалью «Меч Возмездия». Сын возвращается в родной аул и обнимает старушку-маму.

Пересказывать акыну адаптированные версии русских сказок и американских фильмов можно долго, так что я ему объявил, что вскоре он отправляется на фестиваль народного творчества. В дороге будет кормёжка и ночёвка, но новых песен он должен будет сложить не менее пяти. И обязательно с этих ораториях должны присутствовать хорошие парни и плохие парни. Никаких полутонов. Мы и Чужие. Другого не дано.

Народ в харчевне, заметив, что певец чешет языком, вместо того, чтобы заниматься своим делом, начал возмущаться. Для успокоения Боокко исполнил песню, умело вплетя в неё только что полученные фрагменты. Дело пошло. Сегодня, кстати, мне водки не предложили. Да и этот мерзкий официант куда-то исчез. Это кисло, что мне здесь делать, я же отдыхать пришёл. Пнул Арчаха, давай, дескать, приступай. Он залил в себя пол-литра бузы, глаза у него приобрели неземной блеск. Он прокашлялся и начал:

— Люди! Человеки![5] Сегодня наша родина понесла невосполнимую потерю…

Ну и так далее, как кровавые наймиты комиссаров убили нашего отца и благодетеля, начальника городской стражи, который грудью встал на защиту города от возмутителей спокойствия.

— Закон Отца-основателя под угрозой! Ты увидел у своего сына жёлтую повязку? Спроси его, скольких младенцев он погубил! Убей его сам, спаси семью от позора! — голос Арчаха проникал до самых печёнок, и я заметил за собой неодолимое желание немедленно застрелить всех, у кого жёлтая повязка. Толпа вообще наэлектризовалась. Если сейчас у кого увидят хоть клочок жёлтой материи, порвут на месте. Талант, это, безусловно, талант, и наше счастье, что его удалось сманить на свою сторону. Арчах закончил свою речь, пора домой. Мне здесь уже надоело, да и устал я. Толкнул Арчаха, кивнул нашей охране и мы пошли отдыхать.

Во дворе у Тыгына вечерняя суета, шум и гам. Посреди этого разора, возле крыльца дом стоит Бэргэн и философически за этим наблюдает.

— Бэргэн, как дела? Ты ещё не переехал в дом начальника городской стражи? — спросил я его.

— Нет ещё. Через неделю перевезу своих жён туда, а пока Улахан Тойона не будет, буду сидеть здесь. У меня Большая Тамга Тойона, я теперь здесь самый главный.

— Поздравляю. Много жуликов сегодня поймали?

— Пятерых. Начали выскакивать из-под земли, как ошпаренные. Завтра допросим. Один убежал. Не успели поймать.

— Хорошо. Пойду я отдыхать. Ты мне кулутов подгони, из новых арестованных.

Я намеревался восполнить недостаток алкоголя в крови, посещение караван-сарая меня вымотало. В коридоре меня поймала одна из девок, Хара Кыыс, и начала мне шипеть в ухо, что, дескать, я сегодня оскорбил своими словами сестру Улахан Тойона, уважаемую Харчаана-хотун. Так что мне надо посыпать голову пеплом и медленно, на карачках ползти к ней и вымаливать прощение. Недолго думая, я ей врезал в пятак, русского языка такие бабы не понимают. Она вскочила и пыталась меня зарубить, но пока разгонялась, я успел растопырить пальцы веером. Ударом её снесло в конец коридора, в воздухе медленно таял золотистый след. М-дя. С каждым разом все интереснее и интереснее. Я подошёл к поверженной противнице. Взял её за воротник, так, чтобы маленько придушить, приподнял и сказал:

— Если ты ещё вякнешь, сука, я тебе матку наизнанку выверну! И подругам своим передай. Церемониться не буду.

Таких баб сразу надо ставить на место, иначе потом грехов не оберёшься. Поддал ей пинка.

— Я не слышу? Ты поняла, нет?

Молчит, гордая. Я немного повозил её по полу, не давая подняться, пока она не прохрипела:

— Поняла, поняла.

— То-то же. Сегодня придёшь ко мне, согреешь постель.

Развернулся и пошёл. Сделал три шага и упал на пол. Какие они предсказуемые. Девка споткнулась об меня, пролетела вперёд, гремя саблей по каменным ступенькам, и свалилась под ноги Кривому Бэргэну. Тот поддал ей пинка и приказал повесить. Я отряхнулся и вышел на крыльцо, а девку уже волокли к дереву, накинув петлю на шею.

— Зачем так сурово, уважаемый Бэргэн? — спросил я.

— Закон. Она обнажила оружие против гостя. Позор падёт на голову хозяина.

— А может ей приказали? Ты тогда всех Хара Кыыс позови, пусть полюбуются на свою подругу. Кстати, она сказала, чтобы я снимал портки и полз к Харчаана-хотун, просить прощения. Не знаю за что, правда.

— Так снимай и ползи, — заржал он, — штаны можешь не снимать, она сама это сделает.

Солдафон. Никакой куртуазности. Но я вспомнил про то, что мне рассказывал Таламат, и всё встало на свои места. Это же та самая ненасытная сестра Тойона. Чёрт. Ну и ладно, я её публично не посылал, пусть утрётся. Бэргэн же решил сразу не вешать охранницу, а для начала выпороть, а потом доложить о происшествии Тыгыну. Блин, я выпью сегодня водки или нет? Харчаана мне ниразу не впёрлась.

По дороге в свою комнату я всё-таки схлопотал по затылку чем-то тяжёлым. Кратковременная потеря сознания, и я оказался в богато обставленной комнате. Судя по запаху, обилию всяких рюшечек и салфеточек — в женской половине. Я пытался дёрнутся, но получил твёрдым в бок, да и связали мне руки за спиной плотно, прикрутили к пяткам. Крайне неудобная поза. Голова трещала. Так я и сидел на коленях, пока в комнату не зашла женщина. Обошла меня кругом, похлопывая камчой по голенищу стильных сапог.

— Ты сегодня оказал мне пренебрежение. За это ты будешь наказан. Но, может быть, я тебя прощу, если ты постараешься.

Да уж. Бабам отказывать — себе дороже. Помню, лет этак двадцать назад…

— У меня на тебя не встанет, у тебя ноги кривые, — проворчал я.

— Ко мне надо обращаться госпожа! — она хлестнула меня по спине.

— Залупа ты конская, а не госпожа, — попытался я сохранить остатки своего достоинства, и совершенно зря.

Очнулся я второй раз уже распятым на кровати и совершенно голым. Прав был Бэргэн, сама штаны сняла.

— Мало? Будешь знать, как перечить госпоже.

В комнате уже никого, кроме неё, нет. Харчаана расхаживает в совершенном неглиже, а в руках у неё кинжал. Женщина она, конечно, видная, зря я про кривые ноги сказал. Но такая половая жизнь меня ни разу не устраивала. Пошевелил руками — бесполезно. Скрутили качественно.

— О! Какой сёк! Только почему он не оказывает уважения госпоже? — она ткнула в мой нефритовый жезл рукояткой ножика. Вот падла, садистка, нормально уже трахаться не можешь, БДСМ тебе подавай.

— Но ничего, — она облизнула губы, — сейчас мы тебя поднимем.

Глаза её, и без того сумасшедшие, подёрнулись поволокой. И вместо того, чтобы сделать минет, начала тыкать мне кинжалом в грудь. Странный способ вызова эрекции, но она заводилась не на шутку. Блин, сейчас в экстазе и откромсает мне его.

— Какой у тебя интересный знак на груди. Что это, отвечай! — взвизгнула она.

Не дожидаясь ответа, ткнула кинжалом в ворону, и тут же выгнулась дугой и заорала благим матом. Как паровозный гудок. Ножик выпал из её рук, сама она каталась по полу и голосила. Дверь с грохотом распахнулась, в комнату влетели трое Хара Кыыс, а следом за ними — Кривой Бэргэн и стража.

Бэргэн сообразил быстрее всех. Захлопнул дверь, а бойцы скрутили девок. Харчаана затихла. Через минуту в помещение пришёл Тыгын. Окинул взглядом натюрморт (холст, масло, кисти, глазет), мотнул головой, девок мигом вытащили прочь. Тойон кинжалом разрезал мои путы. Я приподнялся, растирая запястья. По груди сочилась кровь.

— Развлекались, значит, — констатировал Тыгын.

— Ага, от души, — я уже натягивал трусы и штаны, — сестрица у тебя сумасшедшая, почему она до сих пор на свободе, не понимаю.

— Сейчас разберёмся, — ответил он.

Я вздохнул, фигле разбираться, если почки отвалились. Не думаю, что Тыгын не знал про оригинальные забавы сексуально-озабоченной сестрёнки. Я подошёл к зеркалу, полюбоваться на себя, впервые с момента попадания. Я же красавчик, расписала она меня знатно. Но и ворона, как мне показалось, стала выглядеть более чётко. Я ещё раз посмотрел внимательно на себя. Помолодел, однако, и выгляжу не на полтинник, а лет на тридцать. Я взял с туалетного столика салфетку, чтобы вытереть кровь. Но так и замер — под салфеткой обнаружилась характерная шкатулка, их, наверное, в одном месте штампуют. Осторожно открыл её. Да, белый порошок, и явно не зубной. Подозвал Тыгына и молча ткнул в шкатулку пальцем.

— Что это, — спросил он.

— Шкатулка. Пусть все выйдут.

Тойоны обернулся к Бэргэну и показал на дверь. Все вымелись, только Харчаана осталась лежать на полу.

— Это золотая пыль. Твоя сестра баловалась наркотиками. Ты знаешь, что это такое.

Тыгын разволновался и начал нарезать круги по комнате. Пнул пару раз тело своей сестры. Но та не реагировала, она уже пускала слюни и помочилась под себя.

— Она должна исчезнуть, — наконец сказал Тыгын.

— Нет, не надо. К ней должен будет прийти человек, принести порошок и дать какие-то указания или что-нибудь узнать.

— Я понял, — ответил Тыгын, — всех впускать и допрашивать.

— Ну да, только не убивать, а самого подсадить на наркотики. Или перевербовать каким-нибудь иным способом. В конечном итоге мы должны понять, кто заварил всю эту кашу, где они сидят, и кому придётся это расхлёбывать.

Тыгын хлопнул в ладоши. Зашёл Бэргэн.

— Позови Ичила. Больше никого не впускать. И принеси кожаный мешок.

Ичил примчался практически мгновенно, он что, ночевать здесь собирался или дела у него? Тыгын показал ему на сестру.

— Что с ней?

Ичил склонился над телом. Пошевелил, отодвинул веко, пощупал пульс.

— Её душа не вынесла тягот этого мира.

«Ушла к другому», хотел я добавить, но промолчал. Тыгын сделал вполне понятный жест, ладонью по горлу. Ичил снял с пояса шёлковый шнурок и накинул жертве на шею. Тело посучило ногами и затихло. По-моему, быстрее было шило в сердце ткнуть, но тут к пролитию крови относятся трепетно. Потом он достал мазь и смазал мою окровавленную грудь. Шрамы, говорят, мужчину украшают, лучше как-то без них. Мазь оказалась просто волшебной. Кровь остановилась мгновенно, и ранки затягивались прямо на глазах.

— Откуда у тебя это — показал пальцем на ворону Ичил.

— От верблюда, — невежливо ответил я ему, — тяжкое наследие прежнего режима.

— Она трогала его? — никакого внимания на грубость он не обратил.

— Ага, трогала. Ножиком.

— Тогда понятно. Возьми мазь, сам помажь на свой алгыс. Я прикасаться не буду.

Боится — значит уважает. Я замазал ранку и отдал мазь Ичилу.

— Приведите Хара Кыыс, которые охраняли Харчаану, — приказал Тыгын.

Ввели трёх понурых девок.

— Сегодня произошло невиданное, — начал свою речь Улахан Тойон, — одна из вас обнажила оружие на моего гостя и тем самым покрыла позором мой дом. Оставшиеся трое лишили свободы моего гостя. Я хотел вас всех повесить, но потом передумал. Я отправлю вас обратно в ваш род. Пусть там сами с вами разбираются.

— Господин, убейте нас сразу, — севшим голосом сказала одна из девок.

— Слишком легко вы хотите отделаться, — сказал Тыгын, — но у нас осталось одно незаконченное дело. И вы его сделаете.

— Мы сделаем, господин, — чуть ли не хором отвечали Хара Кыыс.

— Не секрет, что покойница принимала мужчин когда хотела и сколько хотела. Так вот, она и дальше их будет принимать. В эту комнату всех будете впускать, а потом передавать на допрос. С территории дома никто не имеет права выходить. Вы теперь подчиняетесь уважаемому Бэргэну. Всё, что он скажет — это моё слово. А потом я решу, что с вами делать.

Тыгын вышел из комнаты, я выскользнул за ним. Большой начальник зол, это очевидно. Поэтому мне лучше сейчас пойти поспать, завтра опять напряжённый день. Когда же эта суета закончится, чтобы мне заняться собой, любимым? Себя я видел на загородной вилле, в окружении своих любимых женщин, а-ля мечты товарища Сухова, а рядом, в подвале, дверца в подсобку супермаркета. «Павлины, говоришь», хекнул я, и причастился водочкой. Наконец-то закончился этот сумасшедший день.

* * *

Утром вставать мне совершенно не хотелось. Куда подевалась обычная бодрость? Голова трещит, сушняк, во рту кака. И женщины рядом нет, чтобы сгонять за винишком. Но вставать надо, дел, как обычно, невпроворот. С длинными языками здесь не живут, их сразу отрезают, так что будем надеяться, что ночное приключение и смерть госпожи садистки останется в тайне от эмиссаров повстанцев. Нарядился во все свои ослепительные одежды, привесил на грудь брошку красоты здесь невиданной, перепоясался. Взял в руки свой необыкновенный кинжал и решил всё-таки посмотреть, из чего он сделан и почему Тыгын с него так возбудился. А то ить, ношу для красоты, а может в ножнах лазерный резак, замаскированный под булат, а я ни сном, ни духом. При дневном свете ещё раз рассмотрел его. Если исключить всякие красоты в виде тонкой филигранной гравировки и самоцветов на ножнах, собственно клинок по форме напоминает кортик, двухлезвийный, ромбовидного сечения. Поверхность тёмно-серая матовая, только заточка блестит. Кортик, значит. В голове забрезжила бронзовая птица, я в детстве был умный мальчик и любил серию «Библиотека приключений», Детгиз, 1958[6]. Никак не мог понять, что такое коленкор. Всё время у мамы спрашивал. И попал в переплёт. Ассоциативная цепочка сделала круг, замкнулась и заискрила. Кортики носят офицеры, прячут матросы, а находят мальчики. Ещё раз внимательно посмотрел на него. Гарда, если включить воображение, все-таки была стилизованной птицей с загнутыми кончиками крыльев. В глазу орла сиял гранёный бриллиант. Гранёный! Здесь, в степи, я видел только полированные кабошоны. Запомним, пригодится. Покарябал ноготь лезвием — острое, как бритва. Хоть я и не специалист в оружейных сталях, понятно что сделан ножик на совесть. Но меня больше заинтересовал торец рукоятки, как-то сразу захотелось его отвинтить. Насечка просто просила это сделать. Я поднапрягся, покрутил туда-сюда и, наконец, свинтил шляпку. Ручка оказалась съёмной трубкой, а собственно хвостовик кинжала — крестообразным ключом. Я повертел находку в руках и завинтил обратно. Ножны ничего нового не добавили в картину мира, неразборные они оказались. Интересно, а Тыгыну я что отдал? Как много вопросов сразу. Теперь в степи — я главный Буратина, осталось найти маленькую железную дверь в стене[7].

Пошуршал ещё раз в рюкзаке, достал перстни. Если такая петрушка с кинжалом, то может быть и тут какие-то тайны? Перстни — как перстни, как пишут в протоколах, «кольца жёлтого металла с камнями голубого, красного и зелёного цвета». Вполне возможно, что это рубин, изумруд, алмаз, сапфир. Я-то в драгоценных камнях не очень-то. Огранка вполне себе — с моей точки зрения — вполне нормальная, наособицу оказался перстень с сапфиром, у него огранка — слабо выраженный багет, пластинка со снятыми фасками. А рубин больше похож на пентапризму, чем на украшение. Остальные камни огранены вполне по-человечьи, то есть фасетом. Хорошо. Надел перстни, как и полагается нуворишу, повесил кинжал на пояс и пошёл к Улахан Тойону.

Большой Тойон снова изображает из себя умирающего лебедя, опять у него политические эксперименты.

— Заходи, садись, — говорит он, — я не знаю, чем я смогу смыть с себя такой позор. Прими мои извинения за проступок моей сестры.

Интересно, что можно с него стрясти вместо извинений? Пока ничего конструктивного в голову не пришло. Пусть будет должен.

— Твоя сестра была взрослой женщиной и могла отвечать за свои поступки. Но наркотик её погубил. Кстати, люди говорят, что какие-то Старухи ей не давали мужа. Объясни мне кто это?

— Женщина вообще ни за что не может отвечать. За все отвечает старший мужчина Рода. А Старухи… Старухи подбирают пары, тем, кому пора жениться или выходить замуж.

Из речи Тыгына я понял, что дети рождаются только если в паре — оба из Старшего Рода. Все люди из Старших Родов друг другу близкие родственники и их мало. Замысловатые правила выбора женихов и невест возникли не на пустом месте. Понятно, какими соображениями Отец-основатель руководствовался, когда придумал систему перекрестного опыления и во главе этой системы поставил Старух. Не допустить близкородственных браков и тем самым — не допустить вырождения. Но последнее время с этим делом стало кисло. Раньше шаманы обращались к Тэнгри и Отцу-основателю, просили послать свежую кровь. И Тэнгри отвечал на молитвы. Всегда. И присылал людей, потом Вечное Небо перестало откликаться на просьбы, и Старшие Роды пришли к системному кризису — им нужен свежий генетический материал, а взять её неоткуда. Эта информация давала повод для размышлений — кто, собственно, такие Старшие Рода? На одной планете разные расы? Может такие же чужаки здесь, как и я? Или же Старшие — коренные жители, а остальные — пришлые? Есть ещё более фантастическое предположение, что тут дело в генетических модификациях. Проверить можно только практически, а как это сделать — я пока не знаю. Я повздыхал, посочувствовал Тыгыну и спросил:

— А как происходило это? Откуда Отец-основатель брал людей? Как они появлялись?

— Не знаю. Это всё мне рассказывал старый шаман Эрчим, он на Урун Хая сидит. Старый совсем, не может ездить. С ним надо говорить.

— Хорошо. Я съезжу, как и договаривались, на Урун Хая. Только поеду вдоль реки, через аулы. Навещу наших любителей оружия. Послушаю, что люди говорят. Мне нужен будет Ичил, пятеро бойцов, желательно с Талгатом.

— Хорошо. Я скажу им, чтобы готовились, — скрипит Тыгын.

— Спасибо. Пойду я.

Тыгын махнул рукой, типа, вали.

Мне надо было бы навестить свой новый дом — проверить, что там творится, как вьётся моё гнёздышко, во-первых, и, во-вторых, перетащить туда свои богатства. Закинул свой неподъёмный рюкзак на плечо и вышел во двор. Как всегда, во дворе суета сует, народ вроде собирается в очередной раз кочевать. Вяжут тюки и всё такое. За этой вознёй наблюдал Талгат.

— Талгат, здорово! — поприветствовал я его, — как дела?

— Здорово. Вот, собираемся, завтра выезжаем. Ты тоже с нами?

— Нет. Это ты с нами. Сейчас тебе Улахан Тойон даст распоряжение. А где Бэргэн?

— Бэргэн в Храм Тэнгри поехал, купцов допрашивать. Скоро будет.

— Ну скажи ему, что я скоро вернусь, поговорить надо будет.

— Хорошо, — ответил мне Талгат.

Я забрал с собой Арчаха и с чистой совестью погрузился на своего коня. Рюкзак положил перед собой, ибо своенравный Буцефал никак не хотел признавать седельные сумки.

В моём новом доме к моему приезду был полный порядок. Дильбэр развернулась не на шутку, дом был выскоблен и проветрен, ковры вычищены, постели заменены. Я скупо всех поблагодарил. Мне представили нового конюха, какого-то родственника моего управителя амбаров. Семейственность разводят, мошенники, но менять ничего не стал. Новая служанка шуршала где-то в доме, я её так и не увидел. Велел приготовить ужин к моему приезду, а сам посмотрел, что же получилось с кофе. Он просох, я немного пошелушил зерна и начал обжаривать. Когда довёл его до кондиции, приказал кухарке его размолоть в ступке, кофемолок, к сожалению, здесь ещё не придумали. Заварил себе пробную дозу и вполне удовлетворился результатом. Отлично. Поговорил с управляющим, оказалось, что кофе здесь растёт исключительно как декоративное растение, в дело никто его не пускает. Я попросил деда походить по соседям и знакомым, собрать весь урожай, насколько это возможно. И даже, при необходимости, купить.

В своём затхлом кабинете я расфасовал золото по сундукам. Жаль, что здесь нет банков. Таскать за собой всю наличность занятие тяжёлое. Но, бог не выдаст, свинья не съест. Оставил себе десяток монет, часть заныкал по разным углам, часть отдал Дильбэр, на прокорм и поддержание в порядке моей усадьбы. Объявил ей заодно, что вскоре уезжаю в дальние страны, но скоро вернусь. Брать её с собой не буду, типа у меня мужские дела. Да и не особенно она мне была нужна. Никакого энтузиазма в постели не проявляла и оно, может быть, и к лучшему. Пусть на хозяйстве сидит.

Пора навестить базар. Там тоже дела повисли. Ювелир выдал мне мой заказ, и я сразу же прицепил значок на куртку агитатору.

— Это что? — спросил он.

— Это знак того, что ты носитель Меча Возмездия. А это значок ты получил за то, что сдал законным властям одного носителя бляхи с серпом и молотом. Гордись этим значком, ни у кого пока такого нет.

Арчах, судя по всему, падок на похвалу и мелкие подачки. Так что я буду его нещадно эксплуатировать за пару пряников, не разорюсь. Я и себе такой же повесил, пусть все видят настоящего борца за справедливость.

Когда я пришёл забирать свой вексиллум в мастерскую, то удивился скоплению народа перед дверями. Слышались гомон посетителей и хриплый голос хозяина. Я протиснулся в помещение. Уважаемый мастер сразу взял меня за локоток:

— Вот как хорошо, что вы пришли вовремя. Вашим заказом интересуются другие люди. Уважаемые люди!

— Ну, показывай, — говорю я ему.

Мы зашли во внутренний дворик. Я, конечно, понимаю, что художник имеет право на своё видение мира, но надо же и меру знать! Мой строгий кладбищенский ворон превратился в птицу Феникс с размахом крыльев в два метра, с золотыми, мелким бесом завитыми перьями. Монстр в одной лапе держал лавровую ветвь и а в другой — турецкий ятаган. Поражала тщательность проработки деталей. Каждое пёрышко было вырезано с натуралистической чёткостью, отполировано и позолочено. В глаз птицы вставлен шлифованный рубин. При этом это действительно ворон, а не курица, и не орёл. Кошмарного багрового цвета полотнище штандарта, по площади сравнимое с парусом чайного клипера, обшито чёрной бахромой. Я обошёл вокруг этого монумента. Спросил:

— Сколько хочет уважаемый уста за… это?

— Два золотых, господин.

Я внимательно, с прищуром, посмотрел на хозяина арт-бюро. Хозяин вздрогнул, но глаз не отвёл.

— Господин, здесь только позолоты на пятьдесят таньга! И четыре работника, не покладая рук, всю ночь работали и весь день!

Ну фигле, надо платить. Тут уж сам виноват, надо было тщательнее составлять ТЗ[8]. Да, здесь всё, всё, абсолютно всё нужно обговаривать до, а не после. В этот момент нервы не выдержали у кого-то из посетителей, и он рванул к мастеру:

— Если господин не может заплатить, то я выкуплю этот бунчук!

Я быстро сунул два золотых мастеру. Обернулся к нетерпеливому покупателю:

— Э… Уважаемый может купить у меня этот бунчук за два с половиной золотых! Кто больше? Два с половиной золотого раз! Кто даст больше за замечательный бунчук? Два с половиной золотого два!

— Три! Я даю три золотых! — встрял в торги следующий клиент.

Аукцион — дело новое для сынов степей. Ярмарка тщеславия. Понты, ясно дело, дороже денег. Я положил десять золотых в карман чистоганом. Хозяин мастерской чуть не пустил слезу, какие бабки мимо прошли. Я накинул ему ещё один золотой, для компенсации морального ущерба. Четверо биндюжников, надрываясь, вытащили памятник потраченным деньгам из мастерской и погрузили на арбу. Тут же к хозяину ломанулись заказчики с требованием и им сделать бунчуки не хуже проданного. Я всех выгнал, типа у меня ещё переговоры не закончились.

— Где этот гений? Который изготовил мне бунчук?

Я начал таскать юношу по двору за ухо, приговаривая:

— А теперь ты мне сделаешь. Сделаешь то, что мне надо, а не то, что тебе привиделось, козья морда.

— Почему, господин?

— Потому что мне нужен не ворон в масштабе пять к одному, а символ ворона. Ты знаешь, что такое символ?

— Нет, — ответил пацан, потирая ухо, — а что такое масштаб?

Пришлось отправить хозяина решать коммерческие вопросы, а самому заняться мастером-дизайнером. Объяснил ему, что такое символ, и как он соотносится с действительностью. Помянул масштаб и проекцию. На удивление способный юноша, но очень уж увлекающийся. Нарисовал мне приемлемую модель бунчука в масштабе 1:1, я проект утвердил. Но ждать готовое изделие уже не было времени, велел занести три бунчука мне на подворье, и не молоть языком. Умный вьюнош, надо бы его прибрать к себе поближе, а самому придётся купить себе оранжевого шёлку и ездить как попало.

В городе я услышал, как глашатаи орали новый указ Улахан Бабай Тойона про награду в деньгах и орден Меча Возмездия за поимку мятежников. Арчах выпятил грудь. Как же, как же. Герой, с печки бряк. Пошли мы с ним к мастерам-металлургам. Жаль, не забрал я у Таламата свою цепь, можно было бы продать. Но у него теперь своя фишка — перепоясаться веригами и месить всех, кто косо на него посмотрел. Это понятно всем, польские шляхтичи со своим гонором — просто дети перед степняком, который ищет приключения себе на задницу. Мы с Арчахом прошли в ту часть города, которая была выделена под кузницы. Я спросил какого-то мужика, где здесь живёт и работает самый уважаемый мастер. Дядька помотал головой и говорит:

— Вон там, третий двор отсюда, уста Хайсэр его зовут. Но он, наверное, с тобой не будет разговаривать.

— Спасибо, уважаемый. Я сам посмотрю, будет или нет.

— Да, это работа очень старинная. Сейчас таких не делают. И вообще, такое делать сейчас запрещено, — сказал мне мастер Хайсэр, когда я к нему все-таки дошёл. Через его многочисленных подмастерьев и прочей шушеры. Можно подумать, что Хайсэр — президент земной корпорации, занятый по самое немогу.

— Кем запрещено?

— Закон отца основателя, да пребудет с ним вечная слава. Ты Магеллан Атын? Про тебя много говорят.

Он обернулся и, понизив голос, продолжил:

— Заберёшь меня с собой, тогда будет разговор. Так — нет. Здесь вообще о странном лучше не говорить, и о том, что запрещено.

Мастер тем временем взял железную полосу и моим кинжалом сделал из неё строганину. Вот что значит спешка. Надо было с самого начала к мастерам прийти, выяснить все непонятки с их запретами.

Но пока мы чесали языки, примчался какой-то крендель, увидел на столе ножик и, не разобравшись в чем дело, начал орать:

— Какой шаман разрешил делать так?

— Что значит, разрешил, ты чё, старый пень?

— То, что разрешено делать, написано в книге! А что не написано, делать нельзя!

— Мужик, пасть закрой. Тебе в детстве не говорили, что когда разговаривают уважаемые люди, перебивать их невежливо?

Я забрал со стола кортик и вставил его в ножны.

— Покажи мне книги, может, я тебя прощу.

Я чего-то разозлился, от недопоя, наверное. Старый чёрт поворчал, но потом сказал, что у каждого Мастера есть такие книги, можешь, дескать, смотреть, если там хоть что-нибудь поймёшь. И умотал, что-то бурча себе под нос. Флаг тебе в руки и попутный ветер.

— Уважаемый Хайсэр, я не понимаю твоих слов. Что значит, «заберёшь меня с собой»? Я-то заберу, только не понимаю, как это делать.

— Мастера могут уезжать из города только, если Улахан Тойон разрешит. Просто так нельзя, — ответил мне уста.

— Короче, маэстро. Бери ноги в руки, в зубы книгу и пойдём ко мне домой, потолкуем без свидетелей. По дороге только зайдём, мне кое-что купить надо.

Тот, недолго думая, прихватил увесистый томик, и мы подались на базар. По дороге я встретил кого-то из мелких кандидатов в гринго, дал тому таньга и отправил к себе домой, с указанием, чтобы готовили обед. В разделе «Ткани» местного супермаркета, как всегда шум и гам. Мне нужна оранжевая ткань, пусть даже и без зелёненьких цветочков. Однако я опять натолкнулся на чудака, который продавал вискозу. Моё чувство прекрасного взбунтовалось, тем более, что цена была чуть меньше, чем шёлка. Я для верности выдернул клочок нитей из ткани и подпалил её зажигалкой. Точно. Оно самое и есть.

Продавец разинул рот и смотрит на меня, выпучив глаза.

— Аа-а-а-а-а! Шайтан!

Зажигалку увидел.

— Ну что вылупился, вшивая мохнатка абаасы! — взъярился я, — шёлк почему фальшивый продаёшь?

Когда про фальшивый шёлк услышали другие торговцы, то пришли в неописуемое волнение. Я дал волю своим растрёпанным нервам, разрешил себе погрузиться в экстаз базарной склоки, по свой эмоциональной насыщенности соизмеримой разве что со склокой трамвайной, кои в нашем Отечестве имели место быть. Её легко довести до апогея, а потом надо крикнуть «Бей гадов!» Грохнуть о мостовую чем-нибудь звонким, например, кирпичом в витрину. В этот самый момент и надо покидать трамвай, поскольку остановить погром уже невозможно и есть риск самому оказаться жертвой.

— Стража, стража! — орал я благим матом, когда вывернулся из этой круговерти, — наших бьют!

Каких таких «наших» я не уточнил, но знаю, что такая фраза действует на всех одинаково. Следом за мной с базара выдрались Арчах и Хайсэр, а стража уже лупила плётками крайних. Так и не купил оранжевого шёлка, зато не пострадал. Я, наверное, энергетический вампир, если после такой встряски почувствовал себя значительно лучше.

Дома мы расположились в беседке, насчёт пообедать. Я для аппетиту и успокоения накинул соточку, а мужикам выставил бузы. Повариха мне попалась знатная, все сделала по уму, блин, и придраться не к чему. После обеда я выгнал Арчаха искать олонхосута, чтобы они шли нести вахту в караван сарай, а завтра были готовы с раннего утра выезжать в путешествие.

Теперь можно допрашивать Хайсэра. Он мне показал свои книжки, я сразу почуял, что тут дело нечисто. Страницы книги оказались из тонкого пластика, однозначно инопланетные технологии. Цветной текст и картинки, несмотря на очевидную старость книги, не стёрлись, они были частью пластика. Что там написано, я не понял, я ж неграмотный ниразу, Хайсэр читал мне что написано и показывал картинки. В сущности, это оказались технологические карты по изготовлению разной сбруи, лопат и даже сабель. Немного, но Хайсэр сказал, что таких книг несколько. Стали разбираться с ограничениями мастеров.

Никто никого не принуждает, кроме тех случаев, про который говорит закон Отца-Основателя. А закон говорит: мастер не может делать ничего, кроме того, что дал нам Отец-основатель. Для этого он сидит на месте, а белый шаман смотрит, чтобы он делал так, как положено. Раньше, если мастер хотел делать другое, он шёл к белому шаману и тот ему говорил можно это делать или нет. Или отправлял куда-то. Надо у Белых шаманов узнавать, куда, только уже давно не отправляют, поэтому мастера стали сами тайком уезжать. Что касается моего клинка, то Хайсэр попробовал бы повторить его, но только вдали от зоркого глаза Белых Шаманов. В сущности, каждый Мастер — в некотором роде и сам Белый Шаман. Хорошая работа требует немного шаманства, и есть ещё старые семейные секреты, которые передаются от отца к сыну, но не попали в прейскуранты дозволенных вещей, и практически невозможны без сакральных действий.

— Хорошо, Хайсэр, я сегодня пойду к Улахан Тойону, попрошу за тебя. Поедешь ко мне в стойбище Ыныыр Хая, там обустроишься, займёшься делом. Я, как освобожусь, приеду туда. Там и уточним все детали контракта. Наши люди сейчас готовят караван, недалеко от Южного выхода из города. Вечером придёшь туда, ещё обсудим все вопросы.

Отдал ему пару золотых, в качестве подъёмных, и он ушёл. Мне пора уже составлять прейскурант, чтобы не забыть, что и как местные шаманы и колдуны могут вытворять. Да и подумать о том, что творится с технологиями в этом мире. Какие-то совершенно очевидные перекосы имеются, их бы рассортировать и проанализировать.

Пока я медитировал на остатки своей водки, примчались пацаны. Поблагодарил их за неоценимую помощь в поимке преступников. Пора, однако, заняться подрастающим поколением. Дети — это ведь наше будущее. И моё тоже. Сообщил им, что школа юных гринго будет на Ыныыр Хая, и все желающие могут туда приехать. Но! Только с разрешения родителей.

— Скажи Магеллан, — спросил один из пацанов, — обеих родителей надо спрашивать?

— Желательно. А что? Папа будет ругаться?

— У меня нет отца.

Простая, на первый взгляд, задача начала обрастать трудностями. Для начала я произвёл перепись моих будущих курсантов и выяснил, что почти всё они — практически безотцовщина и, по сути, полунищие. На жизнь, с грехом пополам, сшибают на базаре — где украдут, где помогут за копейку, а матери вкалывают за бесценок прачками и поломойками. Папаши у большинства, люди случайные и в высоких моральных принципах не замечены. Грубо говоря, мамки нагуляли и принесли в подоле. Ничего нового из этих кратких историй я для себя не извлёк Признаков организованной преступности, с их слов, я не заметил, и это хорошо. Бодаться с ворами в законе в мои планы не входило. Мозги, конечно же, у них уже были запорошены идеями насчёт «отнять и поделить», но это я вскорости из них выбью. Но я, к страшному своему сожалению, никак не могу разорваться на три части. Поэтому я решил совместить полезное с полезным — пацанов взять с собой в дорогу. Одновременно тренировать их, выбивать из головы дурь и немного приобщать к человеческому образу жизни.

Так и начали. Для начала я всем присвоил клички, типа, как и принято у настоящих гринго, ибо ломать язык с оригинальными именами не имел никакого желания. Так всех и назвал: Иван, Сергей, Николай и тому подобное.

Следующим этапом стало урегулирование вопроса с их роднёй. Собрались и пошли по адресам. Проще всего было с сиротами, проживающими у родственников. С другими — сложнее. Лесть, подкуп, шантаж, угрозы, всё пошло в ход. Но решающим моментом стало то, что я пообещал всем родственникам стипендию за пацанов, по три таньга в месяц. Авансы сразу же настроили всех на миролюбивый лад.

Оставил ребятню прощаться с родней и велел наутро собраться у южных ворот города. Навалил же я на себя хлопот полон рот, но это мои долгосрочные инвестиции.

Что-то я как веник, мотаюсь тудым-сюдым, не остановиться, не подумать о прекрасном. Всё впопыхах. Уподобляюсь обезьяне с горстью орехов. Но успел придумать себе бурнус, по типу бедуинского, и решил пошить весёленькую панамку, используя резинку от трусов. Увы, в ход приходится пускать всё из моих бывших вещей.

После обычной в этих местах сиесты я снова отправился к Тыгыну, решать последние перед отъездом вопросы. Во дворе у него стояли готовые к путешествию телеги, вот что значит опыт. Я же ещё не определился ни с маршрутом, ни с персоналом, ни с транспортом. Оставалось надеяться только на доброго дядю. Хотя мы вообще-то не в глухую степь собрались, а по улусам, так что вроде не должны голодать в дороге.

Ичил тоже был здесь. Они с Бэргэном уже успели допросить мятежных купцов и вытрясти из них все маршруты, по которым доставлялось оружие повстанцам. Они также подтвердили, что все товары брали в Ус Хатын и Хотон-Уряхе, но не знали, кто туда их привозит и откуда. Конспирация, короче. Это мне не нравилось, поскольку концы от инициаторов этого мятежа всё так же недоступны. Бэргэн готовил очередную экспедицию в Хотон-Урях, потому что, по словам Талгата, в том клоповнике должен быть сын Тыгына с людьми, заодно отряды нухуров пойдут трясти ячейки по улусам.

У самого Улахан Тойона в гостях целая делегация. Точнее, гостей с претензиями принимает Бэргэн, а сам Тыгын, типа не при делах, тихонько в уголке сидит. Пришли головы цехов красильщиков и ткачей вместе с купцом Кэскилом, приятелем Тыгына. Я прокрался на совещание и начал слушать. Речь шла о том, что новые поставщики шёлка сбрасывают такие объёмы тканей и по заниженным ценам, что скоро ткачи начнут разоряться. Дело шло к бунту и самосуду, а сегодняшние беспорядки на базаре только это подтверждают. Я усмехнулся, хорошую бучу заварил. Представитель красильщиков тоже в претензиях. Производство красок — достаточно трудоёмкий процесс, все краски для тканей, в основном, растительные. А тут какие-то мошенники привезли много дешёвых красок и несколько семей красильщиков на грани разорения. Маляр вообще сгрёб все текущие сплетни по теме. Дескать, пруды, в которых разводили моллюсков, из которых добывают краску, зацвели, а сами ракушки массово гибнут. Отчего — никто понять не может, грешат на колдунов, которые навели порчу, или же на крестьян, рассыпающих на свои поля какое-то зелье. Кэскил добавил свои пять копеек, что «правильные» купцы готовы поддержать рынок тканей, но это чревато разорением. Бэргэн наморщил лоб. Наверное, впервые в истории Степи такие проблемы и шаблонных решений у него в загашнике нет. Тогда встрял я, достал из кармана моток ниток вискозы и сказал:

— Вот нитки, которые я выдернул из того шёлка, который продают на базаре.

Поджёг их и каждому дал понюхать.

— Чувствуете запах? Это так пахнет фальшивый шёлк. Его изготовляют из древесины мошенники при помощи самого чёрного колдовства. Есть у кого-нибудь настоящие шёлковые нити?

Ткач молча оторвал кусок ткани от халата, дескать, ради хорошего дела ничего не жалко. Я поджёг и этот кусок, дал всем понюхать дым.

— Чувствуете разницу? Это настоящий шёлк. Так вот, уважаемый Бэргэн, надо всем патрулям, которые проверяют купцов, сообщить, как отличить один шёлк от другого. Специальные люди на рынках тоже должны следить, что купцы продают. Можно фальшивый шёлк конфисковать, можно на него ставить пошлину вдвое против цены, но по таким ценам его продавать нельзя. Иначе разорятся ткачи, а ты получишь целую толпу нищих, но, главное, в конечном итоге, вы потеряете само искусство шёлкоткачества. С красками надо поступать так же, но с ними сложнее. Сами ткачи готовы покупать дешевые краски, им это выгодно, но тем самым они убивают своих же братьев. Для этого надо запретить эти краски вообще. Как за этим следить — дело твоё и цеховых старшин. Я же буду продолжать искать, откуда эта зараза появилась в степи. Мне кажется, что эти проблемы не закончатся, возможно, скоро придут жаловаться кожевенники или ещё кто-нибудь. И вообще, куда смотрят Белые Шаманы? Своих мастеров гнобят, а мышей не ловят, когда в продаже появляются запрещённые вещи. Я сказал![9]

Бэргэн пообещал принять меры к нарушителям спокойствия, и делегация степенно удалилась.

Улахан Бабай Тойон насупился и сказал Бэргэну:

— Ты слышал? Скажи своим стражникам, пусть будут внимательны. Мне докладывать, скольких поймали. Тканью пусть торгуют, подними на них налог в десять раз. Будут прятаться — всех повесить. И краску ищите. Всё ищите! Иначе я, вас, скотов ленивых, сам развешаю по деревьям! И сходи в Храм, накрути хвосты этим бездельникам!

Старик чегой-то не на шутку разбушевался. Тяжёлый случай. Похоже, он настолько заигрался в свою немощь, что полностью достиг старческого маразма. Когда подчинённые разбежались по поручениям, с копотью из-под хвостов, у меня Тыгын и спрашивает:

— Ты готов ехать?

— Готов, но есть пара вопросов.

— Дай право уста Хайсэру выехать ко мне на Ыныыр Хая. И вообще, я хочу восстановить аул возле Пяти Пальцев. Так что мне нужны будут и другие мастера.

Такой заход был, конечно же, рискованным, я как-то раскомандовался на землях Белого Коня, но старик не стал кочевряжится.

— Хорошо, пусть едут. Бэргэн! Приготовь указ о том, что с сегодняшнего дня мастера имеют право ездить куда хотят. И пусть глашатаи кричат об этом на всех перекрёстах. Отдельного человека пошлёшь в квартал мастеров. Всё, идите, я устал.

Надо обдумать новую информацию. По всем признакам тут где-то есть прогрессор, и даже мой соотечественник, ибо думать, что американец начнёт устраивать социалистическую революцию, было бы неправильно. И что, он там где-то в тайном месте химкомбинат что ли построил? Синтетические красители можно, конечно, на костре сварить, но не в промышленных масштабах. А вискоза, это уже просто по местным меркам хай-тек. Только весь этот прогресс ударяет по Большой Степи с такой силой, что всё начинает валиться и рушится. Меня мысли по поводу промышленной революции в отдельно взятом ауле тоже посещали, но как-то так, без огонька. И мне как-то так туманно сдаётся, что Белые Шаманы не зря грудью бросаются на амбразуры. И ещё меня сильно беспокоит то, что первой на свет божий выползла так сказать, бытовая химия, а не порох и взрывчатка. Это не по-нашенски, не по-русски. Как бы потом на енто самое не налететь в самый неподходящий момент. Ну не верю я, что наши могут без пороха обойтись, если их, конечно, принудительно не останавливать. Ладно, жизнь покажет.

Я забрал с подворья Тыгына своего старого коня, договорился с Талгатом о времени встречи и поехал к своим караванщикам. Всё надо держать под контролем, всё. Единственно, что дед Улбахай с головой дружит, а остальные просто кошмар ходячий. Я не задержался надолго. Проверил, что закуплено и пообещался прийти с утра. Типа, грядут перемены, и надо быть к ним готовыми.

Я уже было расположился поспать, как нарисовались два труженика пролеткульта — Арчах и Боокко, оба в хлам, и тащат за собой какую-то тележку с грузом. Я подошёл посмотреть, Арчах что-то мычал, а стойкий акын лаконично сказал:

— Взяли.

И рухнул на землю. Вот и отпускай их одних. В тележке оказалась фаянсовая фляга, уже начатая, с водкой. Я приказал новому своему работнику оттащить этих мерзавцев в конюшню спать. Гады, они же завтра не встанут. Но я их простил, с водкой у меня был напряг. Накатив на сон грядущий, я отправился спать. Кофе бы только не забыть.

* * *

С утра я загрузил в тележку тела моих сподвижников, прихватил нового слугу, лентяя из подворья. Привык, знаете ли, к мелким радостям жизни, чтобы мне коня подавали, седлали и всё такое. Пусть отрабатывает зарплату, а то дедушка, видать, решил родственника пристроить к синекуре в городском поместье. Нефик. Двинулись к дому Тыгына, проводить старика в дорогу дальнюю.

А у самого-то тойона не побалуешь. К нашему приезду необъятной длины караван пошёл из города через южные ворота. Члены моей агитбригады, нажравшиеся вчера до положения риз, валялись в повозке и периодически блевали. Острая алкогольная интоксикация и её тяжкие последствия. Никакой пощады я им не давал — ни напиться, ни похмелится. Пусть сами прочувствуют всю тяжесть своего злодеяния — красть у своего начальника водку. Оказывается вчера, пока на базаре был погром, эти перцы не смогли пройти мимо. Под шумок в каком-то разгромленном складе прихватили тележку и водку, потом решили продегустировать, им понравилось. Результат, как говорится, налицо.

Далее, в соответствии с планом, караван разделился. Тыгын и Ко. двинулись через мост и далее, к своим аласам. Тойон забрал всё чиновничество с собой, типа на праздник. Но его аласы потом, после фестиваля олонхосутов и сказителей намертво перекроют, чтобы не один человек не проник. Ну и так будут присматривать. Это операция по выявлению наркоманов среди окружения Тойона. Мои же планы были другие — через пару-тройку дней тронуться в путь, проехать по населённым пунктам, посмотреть, как живёт народ, заодно поворошить всякие змеиные гнёзда. Я проводил взглядом бунчук, который болтался на шесте в последней повозке и занялся своими делами.

Пока мы переходим на походное положение. Пацаны, одиннадцать человек, в возрасте примерно от семи до двенадцати лет, уже ждали меня. С возрастом, разумеется, могут быть проколы, потому что парни были тощие и явно недокормленные. Неподалёку нашёлся и мастер Хэйсар с семейством. В стороне — лежбище моих новых кулутов. Их, как государственных преступников, обработали специалисты Кривого Бэргэна, так что и санаа сюрун им вернут они же. Когда-нибудь. Если не забудут.

Ко мне подбежал Таламат и начал докладывать. Все куплено, упаковано, пронумеровано. Представил мне пятёрку наёмников. Рожи, конечно, те ещё. Но парни крепкие, лица хоть и не обезображены печатью добродетели, зато и интеллектом не сияют. Усреднённые степные бандиты, которые в тяжёлые для разбоя времена нанимаются в охрану. С них мне пришлось взять временную клятву, так же на крови, как и со своих бывших кулутов, чтобы не было всяких неожиданностей.

Взял Таламата и Улбахая и повёл их смотреть городской дом. Чтобы им было где остановиться, отдохнуть и взять денег. Забрали наши новые бунчуки. Это типа у нас ребрендинг. Выдал своим соучастникам последние ЦУ:

— Сегодня снимайтесь и идите на Ыныыр Хая. Там разгрузитесь, верблюдов отправляйте на выпасы, мне они нужны крепкие и здоровые. Потом ты, Таламат, займёшься овцами. Поделишь всех на три части, белые овцы и бараны — в одну отару, черные в другую, и пегие — в третью. И не давайте им смешиваться, разгоните по разным пастбищам. Как приедешь, узнаешь все новости, пошлёшь ко мне гонца.

Надо, в конце концов, хоть какую-то селекционную работу проводить. Белая шерсть почти в три раза дороже пегой только из-за того, что её сортируют вручную.

— Ты, Улбахай, готовь караван в аул, что возле Пяти пальцев. Доставишь туда еду, цемент, уголь и мастера-строителя. Там будет маленькое стойбище. Отремонтируйте бассейн, чтобы вода не уходила неизвестно куда. Отвезёшь туда пару кулутов, Сандру и Алтаану, подготовьте всё необходимое к моему приезду. Ты тоже жди меня там.

— Хорошо, — ответили мне верные клевреты, — сделаем, как ты велишь.

Потом поговорил с Мастером Улбахаем. Нацелил его на командировку в пустынные края. Поговорили про всякие технические штуки. Я присоветовал ему подготовить к производству телегу повышенной грузоподъемности, объяснил, что такое подшипник трения из бронзы, намекнул про смазку, сальники и баббитовые вкладыши. Обсудили ширину колёс и производное от неё — давление на грунт.

Наконец разобрались с одними, теперь надо браться за вторых.

Разбить пацанов на тройки, включая Мичила, вызвать к стойбищу портных и сапожников. Ребятишек экипировать и подготовить к походу. Мыло, полотенца, одежда такая и сменная, в общем, хлопот навалилось. Мичил, естественно, попытался устроить сцены ревности, а потом начал качать права вновь прибывшим. Паскудник. Пришлось его окоротить.

Вызвал из города свору скорняков, сапожников и портных, чтобы пошить неуловимым мстителям гимнастёрки и шаровары, сладить обувь и рюкзаки. Планы по созданию подразделения нового типа, заточенного исключительно под те задачи, которые я собираюсь им поставить. Я, конечно же, не полковник ГРУ, и даже не сержант спецподразделений, но общефизическую подготовку я им дам. Так что, я предполагаю, при не самых благоприятных условиях, лет через пять, старшие пацаны подрастут и будут мне надёжей и опорой. В одиночку очень трудно противостоять Мировому Злу. Главное, что дети из города обладали совершенно иным менталитетом, нежели степные козопасы, из которых, собственно, и набирали бойцов тойоны. Шестиструйный плазмоган мне тут никто не приготовил, так что буду обходиться тем, что есть.

Для воспитания командного духа заказал швеям из города шевроны разной степени красивости, чтобы потом поощрять особо отличившихся. Постарался перевести на харкадарский пионерские речёвки, чтобы пацаны горланили во время строевой подготовки. Куплеты на харкадарский не переводились — совершенно другая фонетика. Пришлось сочинить что-то совершенно бессмысленное, но ритмичное. Вспомнил ещё всякие прочие кунштюки из арсенала буржуйского тим-билдинга. Не сказать, чтобы я был от них в восторге, но кое-какие пользительные моменты в них есть.

Потом построил шайку в шеренгу и произнёс речь:

— В общем так, гринго. То есть вы ещё даже и не гринго, а так, щенки. Вы разбиты на тройки, примерно поровну. Тройка — это ваше всё. Если один из тройки провинился — провинилась вся тройка. Если тройка кого-то победила — значит победил каждый из тройки. У нас будут соревнования. Победители будут получать призы. Проигравшие — мыть посуду. По результатам нашего похода вы, возможно, станете гринго, но только за реальные достижения. А пока вы всего лишь щенки. Сейчас пробежка вон до того дерева, подтягивания и отжимания. Вперёд! — и я порысил впереди команды.

Для начала продемонстрировал всем обязательный комплекс упражнений, которые они должны будут выполнять три раза в день. Десять дней, которые мы будем тащиться до Урун Хая — это только втянуться в режим. До минимальных результатов нужно было бы гонять их месяца три, не меньше, да и тут нужен был бы специалист. Ладно, жизнь покажет. Пусть хоть окрепнут.

Всем, что в моей жизни было прекрасного, перефразируя великого пролетарского писателя Пешкова — я обязан книгам. Поскольку в детстве, отрочестве и юности я читал не только «Старуху Изергиль», но и всякую бульварную литературу, то и мысли мои как-то незаметно перескочили на Аввакума Захова и его перманентную борьбу с агентами британского империализма. Сам о себе не позаботишься — никто не позаботится, подумал я. Взял у мастера две железные пластины, кожу, шило и дратву, и принялся модернизировать свои сапоги. Кое-что пошоркал напильником, кое-где прошил, и получил желаемый результат. Потом полазил по буеракам и нашёл парочку неприметных светло-серых змеек, укус которых, если верить старожилам, способен отправить на тот свет любого человека в течении одного вздоха. Заставил их покусать кончик сапога, это типа, моё оружие последнего шанса.

Уладив, таким образом, все текущие дела, мы тронулись в дальний путь, Романтика дальних странствий, пыль дорог, то да сё. Пацанва — пешком, со своими рюкзаками за спиной, иногда переходя на бег. У Талгата я выпросил одного мужичка, Дохсуна, типа в сержанты. Вручил ему бамбуковую палку и поручил следить, чтобы молодняк не сачковал. То есть, бегал, прыгал нужное количество раз и, практически, без перерыва. Ну и, соответственно, питался нормально.

Перед мостом через речку, всё забываю её название, мы, в соответствии с планом, повернули вдоль берега, на запад. Хорошая, мощёная камнем, дорога, поначалу шла по берегу реки. Потом свернула в пологие холмы и дальше уже начинала вилять между возделанных полей, поднимаясь на косогоры и спускаясь в долины. Направо и налево от основного пути отходили отсыпанные мелким щебнем дороги поменьше. Вдалеке виднелись мелкие поселения. Крестьяне на полях прекращали свою работу, разгибались и смотрели нам вслед. Тишина и покой. Сады, виноградники, поля и снова поля. Для меня всё непривычно, чтобы одновременно сеять, пахать и убирать урожай. Но так и было. Сады одновременно цвели и плодоносили. Ветерок приносил запахи то свежей земли, то травы, то навоза. Полный букет.

Кишлаки и аулы, что нам попадались по пути, похожи на мой аул, который будет называться Багдад, традиции, видать, здесь сильны. Главное, что меня интересовало, и я уже увидел — нищеты и даже бедности здесь нет. Домики аккуратные, улицы чистые, дедушки на лавочках, в общем, сильно мне напоминает жизнь в узбекских селениях, с некоторой примесью корейского или китайского. Эмульсия, короче, кто понимает. Ну и соответственно, буйволы, гружёные и порожние арбы, стайки молодёжи с шанцевым инструментом в руках. Негры, в общем, пашут. Какое-то противоестественное благолепие, с точки зрения меня, воспитанного в совершенно иных реалиях. Для полноты картины хотелось бы увидеть надсмотрщиков и вертухаев, которые подгоняют всю эту идиллию. Так мы и проехали полдня, не отвлекаясь на пустопорожние разговоры.

Для моих гринго я придумал-таки речёвку, которую заставил горланить при входе в каждое селение, демонстрируя жителям наше единство, сплочённость и непоколебимое желание покарать супостатов. Тут главное не слова, а хоровое пение.

Чай, бархан, бирюк, урюк,

Малахай, курдюк, бурдюк,

Буерак, кирдык, подвал,

Коленвал земля бросал.

К слову, через каждые полдня пути, не знаю, по чьему-то доброму умыслу или же «так исторически сложилось», на дороге обязательно имелись караван-сарайчики разной степени вместимости, с местами отдыха и харчевнями. Харчевни же, в свою очередь, привлекали местную публику и были местом для общения и передачи сплетен. Мы как раз и подъехали к такому месту, в небольшом ауле и расположились на отдых. Да и куда спешить? За нами никто не гонится.

Пообедали, подремали и двинули дальше. К вечеру достигли вполне приличных размеров селения, где и решили заночевать. Пора выпускать на сцену моих песняров. Пока мы ели и пили, в харчевню подтягивался местный народ, пропустить по стаканчику бузы и прикоснуться к великому. Знаменитый акын, проездом, только одна гастроль. Спешите видеть. Взбодрённый алкоголем сказитель, хотя уже не поворачивается язык его сказителем называть, репертуар сменился очень значительно, свою программу отработал на пять. Арчах сиял государственной наградой, охотно отвечая на вопросы поклонников, но под строгим цензоровым, то есть моим, оком. Выступать я ему сегодня не дал, рано ещё смущать умы деревенских жителей своими кровожадными призывами. Да и вообще, напряжённый график выступлений я ему не обещал, так ведь и третья стадия алкоголизма не за горами.

Щенкам я задал новые задачи, невзирая на то, что они, якобы, падали без сил. Невзирая на их стоны и причитания. Мне не нужны тупые быки, мне нужны парни с головой на плечах, и с мозгами в той голове. Так что курс начальной школы я замутил вечером того же дня. С одновременным изучением русского языка пошла арифметика и начала природоведения. Ввёл в обиход чистописание, сиречь, каллиграфию. Многие подумают, причем здесь вообще чистописание? Умеют детки корябать нечто вразумительное, что могут прочитать другие люди — и, слава Маниту, более иным и непотребно.

Я же заставлял отпрысков шайтана заниматься тем самым, Спаси и Сохрани, чистописанием, которое сам всегда вспоминал с содроганием: «палочки должны быть попендикулярны!»[10] Ровно до тех пор, пока не нашёл как-то в шкапу у бабушки прописи для первых классов российской классической гимназии. Тогда я сразу же возблагодарил Великого Духа Маниту, что советская средняя школа, даже в пору своего расцвета, не вернулась к иезуитским штучкам из арсенала Министерства Образования Российской Империи, хотя многое оттуда, безусловно, почерпнула. Быть бы мне второгодником последовательно во всех начальных классах, если бы такое чистописание было в нашей школе.

Я помню, как ретроградши-учительницы стеной стояли за запрет просто авторучек, а появление шариковых самописок просто приводило их в исступление. Теперь-то я их понимаю. Знаю, с какого момента советское образование покатилось вниз по наклонной, давая знания всё хуже и хуже, пока, наконец, не докатилось до своего нынешнего состояния, когда недоучки учат недоучек. Вся суть в том, что мелкая моторика однозначно развивает какие-то там доли головного мозга, отвечающие за сообразительность, что благотворно сказывается на умственном развитии детей. Так что я ниразу не холодея[11] от ужаса, начал чинить гусиное перо, воспроизводить чернила и внес заметное оживление в местную стеклодувную мастерскую, заставив сделать простую чернильницу-непроливашку. Да не одну, а целую партию, чем поверг уважаемых мастеров в великое возбуждение — на памяти последних двух поколений они и простой-то чернильницы не продали ни одной, а тут такой вселенский размах.

Вы посчитаете меня мелким садистом, но пацанов я нагрузил по полной. Тут же присутствовала Непременная Бамбуковая Палка, коей надо бить нерадивого ученика во время занятий по темечку, ибо там и расположена чакра, отвечающая за связь с Космосом, дающая человеку тягу к знаниям и прилежание в учёбе. Всякое безделье — и об этом знают все умные люди, в особенности армейские чины от сержанта и выше, есть зло, ибо от безделья человек начинает думать. И неизвестно до чего додумается.

На следующий день снова — ранний подъём, умывание и обтирание, два-три удара бамбуком по спине и наша компания поехала веселее. Надо, справедливости ради, добавить, что курс молодого бойца подкреплялся не только бамбуком, но и поощрениями успевающих, подбадриванием отстающих. Ичил тоже не остался в стороне и начал поить парней какими-то отварами, что сказалось на их бодрости и восстановлении сил. За порядком уже следил мастер-сержант, и, надо сказать, это ему нравилось.

Ко мне подкатил певец степей, с претензиями. Начал объяснять мне совершенно очевидную, с его точки зрения, ошибку. Почему я так плохо рассказываю. Почему говорю: «Нюргуун-боотур поскакал за басматчи»? Никто не понимает. Надо рассказать, какие доспехи у боотура, какое оружие, какой конь и как он скакал — рысью или галопом. Как он сверкал глазами и как тяжело дышал. Иначе люди совсем не понимают, про то, что я говорю.

— Ты знаешь, я здесь не для того, чтобы сказки рассказывать, а для того, чтобы сказки рассказывал ты. Я тебе даю идею, а ты её рассусоливаешь, как хочешь. У тебя фантазия богатая, так что занимайся. Тебя с детства учили песни петь, так и работай, шлифуй своё мастерство. Я тебе претензий не предъявляю, успехом ты пользуешься заслуженным, а вот меня агитировать не надо.

Послал, короче, его, как можно вежливей, жечь глаголом сердца людей. Пусть ваяет свою нетлёнку в нужном идеологическом разрезе, в соответствии с требованиями текущего политического момента. А потом товарища поправим, ежели чего. А мне перед свиньями бисер ни к чему метать, всё равно они не поймут всех тонкостей моего ораторского искусства.

Терять время мне тоже не хотелось, но разговаривать разговоры во время езды верхом — занятие для меня малопродуктивное. Это степнякам хорошо, у них верхом вся жизнь проходит, злые языки говорят, что они на лошади и детей зачинают, но это и вовсе выше моего разумения, равно как и секс в автомобиле. Поэтому я ускакал немного вперёд, чтобы без посторонних лиц припадать к своей волшебной фляжечке и воспринимать мир отстранённо от всякой бытовой шелухи и ненужных слов. Буколические пейзажи вполне этому настроению соответствовали, на них очень хорошо смотреть издалека, не вдаваясь в совершенно неэстетические подробности. Я расставлял свои дальнейшие приоритеты, в зависимости от того, как сложатся события в дальнейшем. Думать о том, что портал окажется системы «ниппель» не хотелось.

Потом я себя одёрнул. Что это я, в натуре, как Совет Министров, распланировался? Что там было сказано? Поделись с Богами своими планами? Вот-вот. Так что я вижу конечную цель, как сияющую вершину Урун Хая, а путей к ней может быть много. Прихлебнул ещё из фляжечки и посетовал, что девок с собой не взял. Было бы сподручнее.

К вечеру мы доехали к крупному аулу, где и расположились в гостях у настоящего бея этого улуса. Нас встретил проводил и расположил у себя сам насяльник, этакий шустрый колобок с круглым улыбающимся лицом. Мне он сразу понравился, потому что радость его совершенно искренняя, а не вынужденное заискивание перед высокопоставленными гостями, это видно сразу. Дом у него оказался побогаче, чем у некоторых, но именно побогаче, а не блистает роскошью. Это непонятное явление мне ещё следовало обсудить с Ичилом, до разговоров с которым я так и не добрался. Одни благие намерения. На ужин хозяин пригласил Талгата, меня и Ичила, а от местных были Мастер Воды (мераб ака) и Мастер Земли, как нам представил хозяин этих людей. Тоже явление для меня новое, трудно с ходу понять, что может мастерить Мастер Воды. Опять я в пролёте, совершенно не знаю местных реалий. Но походу беседы много стало ясным, Мастер Воды ведает состоянием водоёмов, воды и поливом земель, что в сельском хозяйстве можно сказать, одно из основополагающих моментов, Мастер Земли же, соответственно, отвечал за состояние земли, правильностью очерёдности посевов и всякой такой ботвой. Может, по объёму полномочий и поважнее бея будут. Мне, конечно же, неясен статус самой земли — в чьей она собственности, а вот прям сейчас спрашивать было неудобно. Но сегодня речь шла не о благополучии земель, а как раз наоборот. Оба Мастера начали жаловаться на то, что на некоторых полях после вполне удачных лет, урожая не было вообще, в почве начали гнить всякие корнеплоды, а у пшеницы загнивать корни. Примерно в это же время зацвели пруды, причём с небывалой силой, и началась гибель рыбы. Они связывали это с тем, что часть крестьян начала рассыпать на полях какие-то порошки, что поначалу вызвало небывалый подъем урожайности. Все даже обрадовались такому радикальному способу облегчить себе жизнь, тем более, что денег за это продавцы чудесных порошков почти и не просили — только лишь половину прироста урожая. Но потом все пошло наперекосяк и начались проблемы. Я тут же спросил, а далеко ли от их селения Ус Хатын? На что мне ответили, что нет, недалеко, как раз через речку, в двух днях пути, ежели напрямик, а если через мосты — то в четырёх. Я попросил, чтобы мне завтра показали это порошок, я посмотрю, что можно сделать, типа я специалист в области агрохимии и мне открыты все тайны вершков и корешков. Хотя и так понятно, все признаки азотного отравления почвы налицо. Но надо убедиться, чем же потравили почву. Потом разговор перешёл в область абстрактного — как воспитывать детей в благонравии к отеческим наставлениям, я уже этого не вынес.

С утра меня Ичил застал за важным мужчинским делом — за бритьём. Он долго смотрел, как я корячился с едва тёплой водой, и даже не поинтересовался моим офигенским лезвием. Зато спросил:

— Это что? — указывая на баллончик с пеной.

— Это мыльная пена для бритья.

— Угу.

Повертел баллончик в руках, и спросил:

— Кто делал? Какой мастер? Почему я не видел ни у кого?

— Потому что это не мастер делал. Это… сделано на заводе.

Я опасался каких-нибудь вопросов о существе таинственных заводов, но ход мыслей в голове у Ичила никак невозможно было предугадать.

— Ты каждый день бреешься?

— Ну да. Иногда через день.

— Угу.

Он впал в некоторую задумчивость, похоже, его пронзила какая-то идея.

— А хочешь, я из этого, — он кивнул на баллончик, — сделаю мазь, от которой волосы расти не будут?

Я такого вопроса просто не ожидал, и замер с мылом на щеках и бритвой в руках.

— Это ты серьёзно? Чтобы помазаться и потом не бриться совсем?

— Да. Вот подумал, увидел это и понял, что если сделать кое-что, то так и будет.

Если он и вправду это сможет, я отолью в бронзе его бюст и поставлю на родине. Эпиляция — это мечта всех мужчин. Поскольку время поговорить с Ичилом о разных колдовских его умениях и их использованию на нужды народного хозяйства уже настало, то так ему и сказал:

— Хорошо. Заодно и мне покажешь, как надо делать. Может и у меня что получится. Давай чуть позже — с утра пойдём смотреть на всякие порошки, которыми землю отравили.

— Я тоже с тобой пойду, — сказал Ичила, — а потом займёмся.

После завтрака за мной уже прислали гонца, с просьбой прибыть на экспертизу. Мы двинулись целой делегацией, бей, Ичил, пять охранников. За аулом, километрах в трёх, возле сарая на краю поля нас ждали оба Мастера и крестьяне. Я сразу взял быка за рога:

— Здравствуйте, уважаемые. Показывайте, где те порошки, порождение шайтана, вводящие в искус бедных неграмотных крестьян.

Мне открыли сарай. В корзинах лежали комки сероватого цвета. Я попросил развести костёр, пожарче, и принести мне или лопату или пластину металла. Ичил тем временем потёр порошки между пальцев и что-то бормотал себе под нос. Наконец развели костёр и принесли какой-то поднос. Я раскалил его на огне и насыпал первый порошок. Завоняло палёной резиной, понятно это суперфосфат. Второй — расплавился и пошёл пеной. Я кинул в него щепку, она быстро сгорела синеватым огнём. Селитра калиевая. Что ж. Скоро повстречаем порох.

Ичил вообще ходит тут с загадочным видом, похоже его терзают мысли, как приспособить эти знания в его шаманских делах. Я объяснил высокому собранию, что лень — мать всех пороков, это, во-первых. Во-вторых, яд и лекарство — это одно и то же, только дозы разные. Ичил мне поддакивал. Потом прочитал лекцию о химических удобрениях для начальной школы на уроке природоведения и посоветовал не надеяться на дядю, навоз — вот лучшее удобрение, а искать себе лёгкие пути — верный способ испортить карму. А водоёмы зацвели — это я уже обращался к мастеру Воды, потому что вот эта гадость попала в них и вызвала буйный рост водорослей, заодно потравила рыбу. Техника в руках дикаря — металлолом, а удобрения — оружие массового уничтожения. Так что будет хорошо, если вы у крестьян изымите все белые порошки и отправите мне в Ыныыр Хая, а я там помолюсь своим духам и они примут у меня товар на утилизацию. Я при этом думал о том, что на Марсе, в смысле в районе Пяти Пальцев, яблони без удобрений цвести не будут. Ещё бы ограбить склады на Ус Хатыне и всё было бы отлично. На том и расстались.

Но нам ещё позаниматься с Ичилом. Я вежливо, но твёрдо от всех избавился, и мы с шаманом удалились куда-то в поля, нашли подходящий холмик с травкой и расположились. Однако трое охранников так и маячили неподалёку — видимо в своё время получили от Тыгына какие-то указания насчёт моей персоны. Лекцию Ичил начал с самых общих вещей, которым, как я понял, в своё время Ичила учили шаманы:

— Желание, знание, понимание, умение, ограничение. Вот основные части. Если есть дар, так это всё просто. Потом надо знать сложение, вычитание, умножение, деление и отрицание.

В целом мне понятно было насчёт желания, умения и понимания. Даже насчёт сложения и вычитания тоже. Но Ичил меня охладил очень быстро.

— Если ты думаешь про желание, что это у ученика спрашивают, желает ли он учиться, то ты ошибаешься. Ученик обязан учиться, желает он этого или нет, у него это не спрашивают. Желание — это то, что ты хочешь, чтобы получилось. Для чего ты варишь отвар, например.

Столь мутные и косноязычные объяснения меня окончательно запутали. Мы, походу на разных языках разговариваем. Ичил стал втолковывать:

— Ты что-то делаешь для чего-то. Вот когда делаешь, то надо сильно желать то, для чего ты это делаешь. Когда желаешь, надо настроиться, почувствовать воду и сделать так, чтобы она запомнила, что надо делать.

Видя моё тупое лицо, он терпеливо продолжал, видимо, у него таких учеников перебывало до хрена хренищева. И он их всех убил. Наверное.

— Вода имеет память. Вот ты должен заставить воду помнить, что она должна сделать. Травы помогают это сделать быстрее, или же сама трава делает то, что ты хочешь. Ты можешь это усилить или ослабить или даже приказать сделать наоборот. Зверобой, мята и мать-и-мачеха. Это от кашля. Можно для усиления добавить туда повилику или подобную по качествам траву, которая высасывает. Но повилика ядовита. Для этого надо хотеть, чтобы она только высасывала, но ничего не давала взамен.

Он постучал пальцем по виску.

— А вот из головы ты и должен сильно хотеть, чтобы это произошло и чтобы травы, вода и твоё желание находились в гармонии.

Я всё равно нифига не понимал. Ичил тогда пояснил:

— Ты видел, как я делаю отвары. Тут не много ума надо. Тут не надо даже думать. Думать даже вредно, тут надо чувствовать. А чтобы чувствовать то, что ты хочешь получить, надо мало-мало учиться. Потом я тебя буду учить отдельно, как чувствовать воду. Если, конечно у тебя есть хоть какие-то способности. Пока про воду и траву. Вода разная бывает. Вот в том роднике — одна вода, а в другом — другая. В реке совсем иная вода, чем в озере, а с ледников в горах — третья. Так что надо воду тоже чувствовать, из чего варить собрался и на чем.

Потихоньку я начинал понимать сущность ненаучной классификации растений. Трава всякая относилась к разряду мокрая, сухая, сильная, слабая, нейтральная, горячая холодная, кислая, вяжущая и всякие такие признаки, которые Линнею и не снились. Я потихоньку начал понимать, что к чему. Ичил показал на повилику, опутавшую придорожный куст.

— Вот это сильная трава, — сказал он, — От разной травы или мха можно ещё дым делать, чтобы нюхать.

Ну это я и сам знаю, насчёт дыма в нашем отечестве есть бо-о-ольшие специалисты. То есть в свои отвары шаманы сыпали траву по внутренним, им известным признакам, да ещё и подколдовывали, чтобы получить нужный результат. Точнее, со слов Ичила, главное — правильно поколдовать, а трава — это чаще всего катализатор. Тут я вспомнил Афанасьевну с её лекарством от похмелья, сваренным из обычной травы. Ирина ещё говорила, что она как-то ворожила на отварах. Не то же самое ли я вижу здесь? Меня эти заезды трансцендентной направленности несколько пугали. Возможно из-за того, что мы привыкли, что всё делается руками и машинами, а заикнись кому-нибудь о создании лекарств методом медитирования, то можно и Кашпировским прослыть.

— У нас всякий пастух или деревенщина это может, — продолжал лекцию Ичил, — хоть чуть-чуть, но может. А как же иначе в степи? Если вдруг кто заболеет или змея укусит?

В конце концов, Ичил устал мне, то есть тупому, втолковывать очевидные, с его точки зрения, вещи.

— Я сейчас тебе сварю один отвар, ты, может быть, тогда поймёшь что к чему.

Он вскипятил в котелке воду, побросал туда самых, по-моему, обычных лопухов, и начал впадать в транс. Не так, правда, как это делают шаманы, с бубном и плясками, а просто, что-то напевая и прищёлкивая пальцами. Потом что-то ещё бросил в кипяток, попел немного и снял с огня котелок. В течении часа ещё он переливал, фильтровал, наконец осталось полкотелка воды. Он отлил мне в пиалу, примерно полстакана.

— Понюхай, попробуй на вкус.

Я попробовал. Вода как вода, с практически неуловимым травяным запахом.

— Пей.

Я выпил. Ну, вода. На цвет, вкус и запах — вода. А потом мне за хорошело, как от стакана водки. Я спросил у Ичила заплетающимся языком:

— Это как?

— Вот так. Это вода, которая помнит то, что я ей приказал. Чтобы подействовала на тебя, как твоя вонючая водка. А так это просто вода.

Мне всё хорошело и хорошело, будто бы я не полстакана воды выпил, а минимум пол-литра водки.

С утра все признаки злостного употребления были на лице. А также в желудке, печени, во рту. Немедленно вспомнился недоброй памяти спирт Рояль. Такое же смертоубийство. Йохарный бабай, так не бывает! Пить воду, а получать последствия, как будто я накануне литр выпил без закуси. Зашёл Ичил и молча протянул мне пиалу с водой.

— Это что? — простонал я.

— Пей. Это вода.

— Как вчера что ли?

— Как вчера, только наоборот.

Я выпил, хуже уже точно не будет. Однако минут через пять все следы похмелья улетучились. Я опять Афанасьевну вспомнил, её отвар так же действовал. А у Ичила я спросил, пока не забыл:

— Ты не мог вчера воду наколдовать, чтобы она только на мозг действовала, как водка, а не на весь организм?!

— Если только на мозг, то тебя бы ничего не останавливало пить её целыми днями. А страх похмелья будет тебя хоть чуть-чуть останавливать.

— А всё-таки, можно сделать так, чтобы только на мозг действовало?

Ичил ничего не сказал, повернулся и вышел.

* * *

Мерзавец. Хотя, собственно, две вещи, которые могут перевернуть мир — это микстура от похмелья или водка, не вызывающая похмелье. Мечта русского мужика. Но подобные мечты здесь носят исключительно академический интерес. Ичил ещё мне тут же, возле умывальника вручил новую жижу, теперь уже в виде крема.

— Попробуй. Должно сработать.

— Это типа… против шерсти?

— Ну да.

Я намазал морду, а с другими местами решил не экспериментировать. Ичилу-то что? У него и так на лице нет никакой поросли. Я вспомнил все вчерашние разговоры про травы, у меня в целлофане же есть ещё один листочек растения, из пустыни. Я откопал его в рюкзаке и пошёл на консультации к специалисту.

Спец пришёл в необычайное возбуждение, я-то думал, что его флегматический, немного примороженный темперамент ничем не пробьешь, но посмотри-ка ты… Он попробовал её на зуб, на язык, понюхал, а потом начал приплясывать и всё спрашивал, где я её взял.

— Где взял, там уже нет. Ты скажи, что это за трава такая, что ты пляшешь, как обкурившийся шаман?

— Это аминай эм или амьоруулах. Трава, с помощью которой можно любую болезнь вылечить. Да что там вылечить — сделать любого человека совсем здоровым, и даже больше — можно сделать так, что он станет непобедимым богатырём. Ох, много-много всякого можно сделать. Если бы к ней ещё и настоящую воду, то тогда вообще чудеса творить можно. Жить можно очень-очень долго! Из-за этой травы в своё время началась война родов, кыргыс-уйэтэ. Много крови пролилось. Скажи, где ты её взял?

Значит, из воды делать продукт, по силе воздействия равный водке — это, по его мнению, не чудеса. А мне теперь что, замочить Ичила? Где знают двое — знает и свинья, это факт не нуждается в доказательствах. А потом начнётся новая война. Видать, шибко ценная вещь. Поэтому я и приврал, что, дескать, когда отбивался от басматчи, забрал у главаря из пояса. Вряд ли он мне поверил, но чёрт знает этих шаманов, может он меня куда-нибудь спрячет и начнёт пытать. Это же специалист, он же, сцуко, душу вынет и выпытает у меня про траву. Есть только один вариант — пока он возбуждён, взять у него клятву. Против клятвы не попрёшь, я сам видел. Тогда и говорю Ичилу:

— Дай мне клятву именем Тэнгри и своих предков, что не расскажешь никому, где я взял траву, не будешь без моего ведома пользоваться травой и всё, что ты сделаешь с помощью этой травы, сразу покажешь мне.

То ли это растение — мечта всей жизни у него, то ли вообще легенда, но он тут же поклялся, как полагается, и уже не на диарею, как мой покойный кулут, а на смерть. Тогда я ему и рассказал про тайный город в пустыне, но неточно, с лёгкими, незаметными косяками.

Ичил надолго впал в задумчивость. Очнулся и сказал:

— Я вспоминал все предания. Значит, там было тайное место. Кого, пока не скажу, а то ты испугаешься.

— Мне нечего пугаться. Скажи, что там жили абаасы. Я закричу и упаду в обморок.

— Да, мне кажется, что абаасы. Ну ладно. Будем сегодня учиться?

— Ближе к вечеру. Надо новости узнать, а потом решим что чего куда кому.

В первую очередь я проверил, чем занималась моя агитбригада, пока я валялся бесстыдно, позорно и беспробудно пьян. Но я не виноват, меня опоили, демоны-экспериментаторы. Но оба акробата, артисты, так сказать, разговорного жанра, были смирны и доложились, что накануне навещали местное злачное место и выступали. Но, если бы не бойцы Талгата, то их бы наверняка побили, кто-то из местных очень любит людей в жёлтых повязках. Я спросил, не проследили ли за смутьянами, но оказалось, что нет. Ну что ж, вечером сделаем ещё один выход, надо выловить сторонников революции. Тут, похоже, нашему доброму хозяину грозит усекновение головы, раз он просмотрел ячейку у себя под носом. Да и по сведениям, полученным в Тагархае, тут как раз где-то должен быть склад оружия.

К Джангылу, нашему хозяину, бею местности Олом-Кюель, как раз в гости пришёл Мастер Земли, рассказывать, как идет дезактивация земель и возвращение их в севооборот, ну это все за чашкой кумыса с закусью. Я присоединился насчёт перекусить и выслушал по ходу дела благодарности населения за практическое спасение земель от погибели. Тех ленивых крестьян уже наказали, которые хотели простым способом выполнить пятилетку за три года. Мастер Земли, к слову, оказался немного друидического толка, и, в настоящее время, ехал куда-то в дальние сады, для того, чтобы вырубить старые деревья и посадить новые саженцы. Типа плановое обновление парка. Я подлизался к нему и узнал насчёт саженцев, пообещал ему золотые горы и кисельные берега. Мастер дал себя уговорить насчёт выделения фондов на три сотни саженцев фруктовых деревьев и винограда. Тут же я Джангыла поставил в известность о том, что мы задерживаемся на неопределённый срок, для искоренения ереси в его селениях. Бей аж побледнел от таких известий и запричитал, что как же так-то? А вот так. Жалеть его у меня не было никакого желания, раз прощёлкал клювом, так нечего теперь. Я вызвал Арчаха, чтобы он описал вчерашних смутьянов из харчевни, чтобы бей сказал, кто это, и где тот проходимец живёт.

Джангыл по описанию узнал сынка какого-то зажиточного селянина и дал нам провожатого. Я тут же напряг Талгата с бойцами, да прихватил для практики юных гринго. Пора было бы уже заняться тем делом, ради которого мы сюда и ехали. Операцию запланировали таким образом, что я, дескать, посланник таинственных комиссаров, приезжаю на смотр готовности, а Талгат с бойцами неподалёку контролируют ситуацию. А потом всех вяжут, или мочат, что уж получится.

Приехали к дому, который указал нам проводник. Я смело стал колотить сапогом в калитку. Дверь открыл молодой фигурант, явно опухший от накануне принятого на грудь. Я поинтересовался, кто дома, кроме начинающего алкоголика. Никого. Я тогда предъявил серебряную бляху и сказал, что приехал проверить, как хранится оружие и провести совещание с ячейкой. Добрый молодец засуетился, но я ему чуть в рыло не дал, потребовал немедля собрать всех. Эта шелупень, конечно же, среди бела дня, когда все нормальные люди работают в поле, сидела дома и ловила отходняк. Предводитель вывел меня куда-то в поля, к заброшенному каменному строению с провалившейся крышей и начал показывать склад с оружием. Всё было на месте. Аккуратные ящики с промасленным тряпьём, в которое были завёрнуты сабли и пики, пятьдесят комплектов.

— Хорошо, — сказал я коммунару, — мне нравится это порядок. Все ли готовы выступить с оружием в руках с той же решимостью, с которой вы вчера употребляли бузу?

— Да, господин, — глазки у подлеца бегали, — мы всегда готовы.

Нихрена, по-моему, вы не готовы, подумал я. Пить вы только горазды на свои тридцать серебряников. Я махнул рукой и из-за холмов показались бойцы Талгата. Повстанцы настолько оторопели от моего коварства, что даже не сопротивлялись, когда их вязали. Один из моих пацанов на это спросил:

— А что, драки не будет?

— Не будет, амиго. Это какое-то протухшее сборище, смотреть противно.

Арчах добавил:

— Вчера зато они были героями. Орали, что всех убьют.

— Ну и флаг им в руки. Что по пьянке не сморозишь.

Пленённых людей связали и повели в аул. Возле местного караван-сарая, на центральной площади их рассадили, а бойцы остались их охранять. Тюрьмы в деревне нет, и это просто вопиющий недосмотр местных властей. Но воспитательный эффект от сидящих на площади бандитов недооценивать тоже нельзя. Всем пленным повязали на шею по желтому кокетливому платочку, для полноты получившейся инсталляции. Бею я сказал, чтобы тот собрал вечером народ на площади, будем публично судить преступников. Ичил и Талгат отвели главаря на допрос, а я туда не пошёл. Ничего нового я уже не услышу.

Сам же я взял за жабры Ичила, пора, наконец, получить хоть какие-то сведения по политическому и экономическому устройству. Так ли носитель закона понимает закон, как собственно, исполнитель закона. Именно носитель — писать здесь почему-то не любят, уж не знаю почему, так что основную массу текстов просто заучивают наизусть. Шаман открыл мне глаза на всякое интересное и с тех пор мои глаза не закрываются, выпученные от удивления.

Я, конечно же, оказался в плену стереотипов! Увидел одну грань жизни этих людей и невольно аппроксимировал свои представления на всё остальное. Но всё, как и водится, здесь не так. Я подумал, что здесь Орда, такая, которую я представлял себе после чтения исторических романов, то есть некое подобие степной империи или номадической культуры. Есть, типа, свой Чингисхан, а остальные тойоны им назначены и правят от его имени, а сам он рубит головы непокорным и весьма жесткими способами удерживает власть. Такой феодальный абсолютизм с азиатским лицом. Но меньше надо было в отрочестве читать Янчевецкого про чингисханов и батыев, теперь эта информационная пробка мне мешает адекватно воспринимать реальность. Не, я против Яна ничего не имею, хорошо он всё написал. Слишком хорошо, вот в чем беда.

Самое главное — Улахан Тойон не является владельцем земель, которыми правит. И вообще, вопрос собственности стоит очень остро, только в обратную сторону. Собственность — это удел земляных червяков. Они отягощены непосильными владениями, недвижимостью. У степняка — только движимое имущество. Встал, перепоясался и поехал. Отсюда и всеобщая нравственная парадигма — иметь лишнее добро в собственности — это моветон. Это неприлично. Это мешает жить.

Улахан Тойону по должности, как и завещал Отец-основатель, положено иметь город, в городе дом. Ни никто его не принуждает там жить, поэтому Тыгын живёт у себя на аласах. Там у него резиденция. Люди — тоже никакая не собственность Тойонов, нет даже жёсткого подчинения им. Каждый вправе послать Тойона вдаль, но не делает этого исключительно из уважения к нему. Но Улахан Тойон вправе требовать выполнения Закона любым способом, как ему заблагорассудится, например, вырезать род. Хотя мне кажется, с родом Халх Тыгын поступил, не соблюдая закон, а исключительно под воздействием эмоций. Но это тоже мутное место, напали-то на наследницу Старшего Рода, жизнь членов Старших Родов здесь священна. Всё, что потребно тойону для поддержания работоспособности системы, он получает в виде налогов и тут же, по существу, всё раздаёт. На тойонат ложились функции социальной защиты, на него же ложились функции обеспечения общественной безопасности.

Однако никакого политического произвола не было. Вся жизнь расписана и регламентирована законами Отца-основателя, да пребудет с ним вечная слава, настолько они были хороши. По моим прикидкам, лет триста Степь прожила без крупных социальных катаклизмов. И держалось пока только на традициях, вбитых в голову гражданам семьёй, обществом и шаманами.

Основные правила просты: каждый вправе заниматься тем, чем желает и зарабатывает на жизнь, чем может. Это вроде бы формальная свобода, но по жизни из кастовых или родовых рамок вырваться очень трудно. Можно даже грабежом и налётами заниматься, пока не поймают. Категорический запрет на грабёж на Дороге Отца-основателя, да пребудет с ним слава. За такое деяние смертная казнь без суда и следствия. Обычный срок действия одной банды — около месяца. За гоп-стоп на Дороге за нарушителями начинается форменная охота.

Крестьяне могут работать, а могут и не работать, то есть, голодать. Налог — десятая часть урожая, и попытки уклониться он налога караются жестоко. При практически непрерывном лете в этих краях голодать всё-таки затруднительно, это надо вообще в поле не выходить. Ещё есть ряд ограничений для мастеров по металлу и шорников.

Три дырки в социальной сфере были не закрыты, но их на себя брали институты Отца-основателя, или теперь можно было говорить о некоей организации. Это слив пассионарной части населения, изъятие из общества самоучек-изобретателей и людей, которые могли бы из частных явлений сделать далеко идущие выводы о наличии тайной руководящей роли высокоразвитой цивилизации. Но за последнее время, по моим прикидкам, как раз с того самого момента, когда перестали, как говорил Тыгын, откликаться на призывы шаманов Тэнгри и Отец-основатель, три последние задачи не выполнялись и в Степи накопились противоречия. Вот кто-то сейчас проводит политику дестабилизации, активно раскачивая общество. Посмотреть бы на дирижеров этого оркестра, и на тех, если таковые имеются, кто заказывает музыку. Странно даже. Что ещё надо людям при таких-то свободах. Хотя, как мудро заметил Кривой Бэргэн, недовольные и обиженные есть всегда.

В общем, с шаманом поговорили, хотя, по сути, до самих формулировок Закона так и не дошли. Пока только общие сведения по устройству жизни. Чёрт их знает, может самих формулировок, как таковых и нет в природе. Только общие указания, дух, так сказать, закона, а не буква. Ну и ладно. От таких мудрствований голова начинает болеть. Пора обедать и в тишине усвоить полученные сведения.

После обычной сиесты на площадь начал подтягиваться народ, поглазеть на преступников и обсудить ситуацию. Самое неприятное то, что все эти люди — родственники кого-то из аула и окрестных кишлаков, а это, по существу, позор на весь род. Как бы волнений не произошло. Но присутствие охранников остудило горячие головы. Когда по сведениям бая, собралось достаточное количество народу, Арчах зачитал новый указ Улахан Тойона о поимке преступников. Тут же началось торжественное вручение денежных премий и орденов участникам операции. Это был маркетинговый ход, большей частью, чтобы народ впечатлился полученными суммами. Вечером они вернут всё заработанное непосильным трудом Талгату, ибо нечего два раза деньги получать за одно и то же, это их работа, в конце концов. Потом получат премию по результатам путешествия. Дальше Арчах превзошёл сам себя, произнеся обвинительную речь и возбуждая в толпе самые кровожадные инстинкты. Особая тройка на этом закончила свою работу, украсив виселицу руководителем ячейки с жёлтой тряпкой в зубах. У остальных осуждённых я в сарае, тайно ото всех, отобрал санаа сюрун, мне нужны пастухи в кочевье. Пойдут вместе на Ыныыр Хая, вместе с конфискованными удобрениями. Арчах и Боокко убедительно показали, что могут уже агитировать самостоятельно. И вообще система начала работать и без моего участия, так что можно отвлечься на себя, любимого.

Утром мы уже ехали дальше. В душе моей спокойствие, потому что дела, так или иначе, движутся. Я даже из совершенно гнусной ситуации выцепил кое-что для благосостояния своего рода, так что есть чем гордится. Теперь надо подумать о своих доходах. Пока ничем, кроме грабежа я не занимался. Это неправильный путь. Во-вторых, у меня пока нет своих бойцов. Это тоже неправильно. И тут одно связано с другим. Только что я могу продать, чтобы нанять банду? Шерсть, войлок, шкуры. На них состояние не сколотишь. Проблема, однако. Может пойти в горы золото поискать? Драгоценные камни? Проблема.

Талгат и бойцы бдели, Арчах и Боокко зарабатывали звание народных артистов харкадарской губернии. А в окрестностях, помимо характерных сельскохозяйственных пейзажей — тишь, гладь, божья благодать и во человецех благоволение. У народа не было видимого желания свергать существующий строй, это уже ясно. Есть, конечно, отдельные уроды, да где их нет. Однажды нам даже встретился отряд Бэргэновых опричников, они проходили по аулам, по следам купцов, и изымали всякую крамолу, включая и оружие. Да и в целом, наши потуги по возбуждению народного справедливого гнева начали давать свои результаты, жиденькие, правда, но тем не менее. В одном из аулов нам сдали трёх мятежников. По такому поводу мы устроили всенародный праздник, такие проблески народного самосознания надо со всевозможной помпой пропагандировать. Родина должна знать своих героев, а также их родителей. Заодно соседей и дальних родственников. Герои немедля получили по сто таньга и по значку.

Постепенно наше путешествие приобрело цивилизованные формы. С утра — пробежка с мальцами, всевозможные упражнения, потом щенки занимаются с сержантом — типа там всякие чисто степные заморочки, вроде ухода за конями, джигитовки и прочее.

Полдня пути, потом обед либо у местного бая, либо в караван-сарае, отдых, потом снова в дорогу, а вечером — курс начальной школы. Ичил стал тоже приходить на занятия, что-то слушал и делал ему одному известные выводы. Потом я ввёл вечерние настольные игры, шашки и бирюльки. Всё исключительно для умственного развития. Мой сегодняшний геморрой — это моё светлое и сытое, но далёкое завтра. К играм пристрастились и простые степные парни Талгата. Вообще, дух состязательности силён в степняках, и даже не важно в чём — в скачках или в шашках. Это всё на пользу.

Я не забывал ещё такую вещь, как партполитработа в СА, такой предмет был в училище. Кто учился, тот помнит. После строевой — второй по важности курс. Я нагружал своё будущее воинство правильными, на мой взгляд, идеями и разоблачал материализм и эмпириокритицизм, подверг критике Каутского, Зиновьева и Бухарина. Обратил особое внимание курсантов на то, что марксистско-ленинская попытка втиснуть степные и кочевые экономики в жёсткую модель базисов и надстроек не удалась никому, даже западным экономистам, не говоря уже о советских. После чего, в конце каждой беседы, вколачивал в голову молодёжи основные постулаты будущего нашего житья. На фоне моих теоретических построений хорошо смотрелся пример старших товарищей из отряда Талгата — те, по всем признакам — правильные пацаны и косяков себе не позволяли. Арчах периодически произносил речь и дополнительно закреплял в неокрепших душах основные заповеди.

Вместо десяти дней я растянул поездку до двух недель. Только исключительно для того, чтобы добры молодцы втянулись в ритм такой жизни. Для общего развития ввёл для щенков новую игру — в прятки. То есть одна тройка уходила вперёд, пряталась и маскировалась, а остальные их искали. Стреляли друг в друга они тупыми стрелами и условно поражали деревянными кинжалами. Дохсун, конечно же, попытался смеяться, — типа, только шакалы прячутся, но я его окоротил, причём весьма жёстко. Не ему определять политику учёбы, его дело — следить, чтобы все всё выполняли правильно. Он надулся и немедля получил втык от Талгата. Вообще, Талгат — замечательный мужик, он никогда не лез со своими советами, но всегда внимательно смотрел, чем мы занимаемся с молодняком. Потом у нас состоялась беседа без свидетелей.

— Скажи, Магеллан, почему ты так учишь молодёжь? — спросил как-то он.

— Потому что, уважаемый Талгат, — ответил я, — грядут новые времена, и, порой, личная доблесть не будет значить ничего. Будет важно работать в команде. Иногда скрытно, из засады, против хитрого и многочисленного противника, который не гнушается подлыми приёмами. А наши мальчики за короткое время не смогут стать сильными и умелыми бойцами, но они будут хитрыми и ловкими. Ты смотри, что будет дальше, тогда поймёшь, почему я делаю так, а не иначе. Кстати, твоим парням тоже надо бы поучиться маскироваться.

— Нет, это совсем неправильно! Нельзя прятаться от врага, надо его встречать лицом к лицу!

— Как хочешь. Я предложил, ты услышал, — главное, я заронил зерно сомнения в его философию.

Больше к этой теме мы не возвращались. Я сразу так и предполагал, что степные заморочки, понятия о доблести и личной славе мне не искоренить, поэтому в свою будущую команду и набрал городских. У них другие приоритеты в голове.

Больше всего времени у меня ушло на занятия с Ичилом. Ичил был всё-таки не учитель. Ему проще было самому сделать что-либо, нежели объяснять бестолковому ученику прописные, по его мнению истины. Страшно сказать, как выматывают эти разговоры, когда мы говорим на разных языках, плюс Ичил употреблял ещё какие-то слова, ему, разумеется, понятные, из лексикона шаманов. Типа, профессиональный жаргон. Ну ему-то что, он с детства в этом сумасшедшем обществе варится, а я-то просто пастух, практически, ниразу неграмотный. Стали тренироваться. Первым делом он объяснил про собственно возможности:

— Это не твоё. Это тебе дали. У тебя есть дар, если ты смог воспользоваться тем, что тебе дали. И если ты не будешь учиться, то так и будешь, — тут он замялся и сказал что-то вроде, «палкой груши околачивать».

Он все пытался меня ввести в транс, а я никак не вводился. Он перепробовал всякие настойки, но ничего, кроме скромного прихода и легкого отходняка впоследствии я не ощущал. Потом вспомнил, про то, как сидел с висюлькой в ауле возле Пяти Пальцев и чуть не выпал из реальности. Тут я так же уселся поудобнее и начал раскачивать висюльку на цепочке. И почти сразу же все изменилось и поплыло. Я испугался и вывалился в реальность. Но Ичил заметил это моё состояние и подбодрил:

— Отлично. Теперь ты должен научиться входить в транс без приспособлений и находиться там столько, сколько нужно.

Потом опять понеслась, он почувствовал, что дело стронулось с мёртвой точки, и с удвоенной энергией парил мне голову. Заставлял зубрить готовые травяные смеси и сочетания. Мята с багульником, к примеру, даёт совсем другой результат, нежели мята со зверобоем. И ещё, если варишь лекарства, то надо ещё смотреть, кому варишь. Люди тоже разные бывают. Вода ещё, какая и откуда. Что-то количество переменных возрастает настолько, что всё это запомнить совершенно невозможно. Но Ичил меня обнадёжил.

— Это всё никто не запоминает. Надо просто видеть, что с чем соединять и для кого. Тогда чувствуешь, правильно это или нет.

В общем, я ничего не чувствовал. Тупой, всё-таки от рождения, хотя папа мой пил в те времена умеренно. В итоге, занятия пришли в тупик. Я всё никак не втыкал про транс, и это ставило всё затею на грань провала. Ичил всё-таки решил разобраться, почему у меня ничего не получается из того самогоноварения, что он преподавал.

Начал издалека. Про ворону у меня на груди. Я рассказал в модифицированном варианте свою историю и продемонстрировал свои навыки в метании зарядов на дальние расстояния.

Ичил вздохнул и сообщил мне:

— Трудно сказать, никогда с таким не сталкивался и старики про такое не говорили. Возможно, ты убийца.

Вот те раз! Я ещё и не убил-то никого, практически. Ну, пару-тройку человек, так это исключительно в целях самозащиты. Однако Ичил не это имел в виду. Да и наплевать ему было на то, убил я кого-нибудь или нет. Разумеется, если убил — то исключительно за дело, и не надо изображать из этого трагедию. Он имел в виду шаманскую классификацию, в том смысле, одним легче даётся лечение, другим — калечение. Тут же объявил, что надо развивать то что есть, а не стараться изучать то, к чему не предрасположен организм.

Задал мне стопиццот мильёнов разных вопросов, про то, как я убил главаря банды на Пяти Пальцах, что при этом чувствовал, какие были последствия и всякую подобную ерунду. Потом стал пристально смотреть мне в глаза, что-то напевать заунывно и прищёлкивать пальцами. Тут я и выпал в осадок, и сразу вспомнил и побледневшего внезапно Пашу Большого после нашего последнего разговора, и прочие мелкие происшествия, о которых я думать-то забыл, а вон оно как вышло. Стыдно даже стало за свою бестолковость, а язык сам по себе, вне моего желания, Ичилу все эти помойные подробности из моей прошлой жизни и выкладывает.

Диагноз надо было ставить до того, как начинать лечение, — подумал я с недовольством, но потом поправился. Ведь не я сказал, «но каждый, кто на свете жил, любимых убивал…» Так что рефлексии разводить тут нечего, а примерять свои умения в практической плоскости.

Швыряться практически невидимыми гравитационными полями — так я понял суть своего умения, с точки зрения Ичила — это профанация чистейшей воды в высоком искусстве убийства себе подобных, да и перенапрягать нервную систему, доводя себя до исступления, чтобы грохнуть какого-нибудь неудачника — тоже напрасная трата сил. Убийство, сиречь отъятие жизненной силы у любого индивидуума — искусство, ничуть по своему величию не хуже лечения себе подобных, а в некоторых аспектах — так более изящное и тонкое. И вообще, одно от другого недалеко ушло — всё зависит от степени и вектора прилагаемых усилий.[12] Мне сдаётся, что Ичил как-то ловко прикидывается валенком в этом вопросе, больно уж компетентно рассуждает об убийстве вообще, и его разновидностях, в частности. Даже убийство, как заключительный акт драмы, результат, так сказать, неразрешимых противоречий между двумя индивидуумами или же общественно-политическими формациями, которые вышеупомянутые индивидуумы представляют, поведал мне шаман, есть совершенно необязательная этап. Более того, крайне нежелательный. Есть примерно четыреста сравнительно честных способов заставить оного индивидуума сменить свои убеждения и принять твою волю, как великое благо. Начиная от спазмов сердечной мышцы, кончая частичным или полным онемением конечностей оппонента. Не считая мозговых колик, разумеется, если есть мозг.

Если вы думаете, что дальше всё пошло по маслу — посмею вас разуверить. Дальше пошло ещё хуже, потому как Ичил, нащупав твёрдую почву под ногами, взялся за меня всерьёз. При этом ничего нового не сказал, иезуит. «Желание, знание, понимание, умение, ограничение» — как попугай он твердил мне в каждый день, как гвозди в голову забивал, да ещё подпаивал какими-то своими растворами, чтобы я всю эту муть воспринимал. Потом принялся мне втирать, что на всякое хитрое отверстие есть болт с левой резьбой и заставлял меня разучивать методы противодействия желающим отнять уже мою жизнь. Тут уж не до водки было, и, в конце концов, я захотел уже его убить собственноручно, но, как назло, именно в этот момент Ичил от меня и отстал. Почуял, видимо нешуточное кипение страстей в моём организме.

— Надо тебе дней семь отдохнуть, — объявил он, — получше всё должно усвоиться.

В растрёпанных чувствах я убил четырёх сусликов и велел приготовить себе вкусный бульон, а из шкурок пошить рукавицы. Надо мной снова тихо, за углом, посмеялись, но я-то знаю, что делаю. Так вот, в хлопотах и заботах, доехали до Урун Хая, я даже и не заметил, как время пролетело.

Для окончательного закрепления материала в головах новобранцев, на подступах к плоскогорью мы разбили лагерь. Построил всю эту братию, прям как на плацу, дабы все прониклись торжественностью момента. На правом фланге — знаменосец с бунчуком, белый ворон, всё в общем, как у людей.

— Р-ряйсь! Смир-рна! Здравствуйте, гринго!

— Здра-гав-гав-гав-гав!

Я устроил окончательный митинг, посвящённый окончанию первого похода, и произнёс речь. Вкратце, объявил о том, что щенки теперь стали настоящими гринго, в чём, собственно, значительно покривил душой, пожелал успехов в боевой и политической подготовке. Поскольку лидеры в гоп-компании уже определились, то я перетасовал тройки и назначил старших, раздал красивые шевроны. Теперь у меня были настоящие капралы, а также гринго первого, второго и третьего классов. Малышей подбодрил, у вас, дескать, всё впереди, терпение и труд всё перетрут. Дополнительно наградил Дохсуна званием старший сержант и выдал премию в сто таньга. Мелочью, чтоб не зазнавался. Талгату тоже обломилось, так что все стали довольные и счастливые.

Отряд малолеток немного, но все-таки увеличился в числе. Во время похода мы подбирали сирот и просто добровольцев, которых ввели в заблуждение стройные ряды нашего пионерского отряда и громкие речёвки, с которыми мы проходили аулы и кишлаки. Часть примазавшихся, которые поняли, что помимо побрякушек надо вламывать совершенно не по-детски, тихо слиняла в ходе марша. Я их не порицаю — не всякому дано, как говорится.

Наконец эта тягомотина закончилась. Скажу вам прямо, удовольствия эта текучка мне не доставляла. Я тащил всё это только силой воли — потому что надо. Меня снова накрыл приступ самоедства. Ни выпить тебе, ни с бабцами покувыркаться на мягких перинах. И с чего я подписался на должность советника? За каким хреном? Спокойно занялся бы поисками дороги домой и не впёрся бы мне этот политический бомонд. Как будто кто-то глаза мне затмил и разум отключил. Какое-то наваждение бесовское. Чёрт. Ладно, раз уж впрягся, то надо хоть одно дело довести до конца. Закончу с этим дурацким фестивалем и дам дёру от Тыгына. Прямиком к прорехе в пространстве.

Служки, посланные Улахан Тойоном нам навстречу, показали, где кому располагаться. Мне отвели каменную избушку, сложенную из плоских камней, зато внутри оштукатуренную и побеленную, о пяти просторных комнатах. Своего Санчо Пансу я поселил в одной комнате, а сам занял остальные.

Для того чтобы моим пацанам жизнь мёдом не казалась, велел им разбить лагерь подальше от цивилизации, но в пределах мой досягаемости. Старшим оставил Дохсуна, чтоб наладил, согласно уставу, караульную службу.

Потом взял за хобот какого-то халдея и приказал, чтобы меня ввёл в курс, где тут что. Ну, провёл он меня по загородной резиденции Улахан Бабай Тойона. Что я вам скажу — вот как надо устраиваться, вот к чему надо стремиться. Видимо, дворцы ближневосточных сатрапов были сделаны с такой же неяркой, не бросающейся в глаза роскошью. Пяток мраморных и полированного гранита бассейнов с горячей и холодной водой, искусно обрамлённые камнем водопады. Сады, павильоны с резными рейками, увитые виноградом и плющом, всяческие беседки и домики, украшенные дивной красоты резными каменными балясинами. И всё это вписано в красивейшие ландшафты альпийских лугов. Мне тоже надо будет так сделать на Ыныыр Хая. Там есть подходящее место. Ещё кого-нибудь ограблю и хватит денег, чтобы нанять мастеров.

Халдей мне показал место, где можно искупаться, хотя везде можно, делёж происходит только по месту, мальчики налево, девочки направо. Я взял полотенце и гель для душа и пошёл купаться. Выбрал мраморный бассейн с водой подходящей температуры, да ещё и с газом, намылился и погрузился. Красота необычайная, нега по силе сравнимая с древнеримским развратом[13] и падением нравов. Я понял, почему они вымерли. Их погубили бассейны. Но я не предусмотрел одного — кто бы охранял мою нравственность от посягательства совершенно бесстыдных служанок. Их, наверное, сама Сайнара, мстительно думал я, послала, для непредвзятой оценки моих статей. Пока они хихикали и шушукались в кустах, я вышел на берег и начал вытираться, повернувшись к ним кормой. Пусть докладывают, дурочки набитые. Я оделся и двинулся в свои хоромы. Надо бы Тыгыну доложиться, что мы прибыли. Тут я как раз и смог посмотреть со стороны, как Тыгын управляется со своими обязанностями хранителя и ревнителя Закона.

С виду — полный тормоз, погруженный в свои мысли. Сядет на свою скамеечку возле костра, молчит. Пошевелит прутиком уголья, как-то ловко двинет кистью руки, тут же к нему халдей подбегает. Скажет два слова халдею — снова молчит. Что-то думает, однако. Или, к примеру, подойдёт к нему халдей, что-то скажет, и опять какой-то жест рукой, халдей прытью бежит то ли исполнять, то ли ещё что. Или двинет рукой, а ему уже подводят осёдланную кобылицу, его любимую, золотистой масти. Запрыгнет на неё тойон, поскачет по степи, остановится на вершине холма и стоит, вдаль смотрит, будто что высматривает. Потом вернётся, опять сядет возле костра и сидит. Это все видимый слой. Мы же знаем, мы же умные, что все, что мы видим — это не главное. Главное — то, что мы не видим. А я, судя по всему, не вижу практически ничего. Старик совсем не бездельничает. Вокруг него крутится какая-то жизнь, кипит, я бы даже сказал. Но кипит без бурления, без суеты и водяного пара. Не прост дедушка, ох как непрост. Ну и ладно. Это его хозяйство.

Я подошёл к Тыгыну, поздоровался. Он мне показал на скамеечку, рядом с костром, крикнул слуге, чтобы позвали кого-то из отряда Талгата. Что-то сегодня старик сильно в задумчивости. Показал мне кусок свинца.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил он.

— Свинец.

— Этой штукой убили моего сына. Я не знаю как.

Вот те раз, подумал Штирлиц. Я повертел мятый кусок свинца. Ну, при некотором воображении можно представить себе пулю-турбинку двенадцатого калибра. Тут подошёл боец.

— Рассказывай, что было в Хотон Уряхе. Ещё раз, — приказал Тыгын.

Похоже, что пацан рассказывает это ужасную историю сто двадцать пятый раз.

— Когда мы под предводительством Данияра прибыли к Хотон Уряху, там был пожар. Нам навстречу вышли жители селения, вооружённые вилами и цепами. Сказали, что накануне на них напали люди, одетые как наши бойцы. Убили охранников каравана, уважаемых купцов убили, караван-сарай подожгли и склады. И нам сказали убираться. Данияр приказал разогнать мятежников, но тогда из домов раздался сильный грохот, вырвалось пламя и сильный дым. Наши лошади испугались, а часть людей оказалась убита. И Данияр тоже. Мы отступили. Потом, когда всё успокоились, мы ещё раз напали на аул. Но там уже никого не было. Пусто было. А вот это, — он показал на свинец, — мы вырезали из убитой лошади. Пять человек убито у нас было, и семь лошадей. Сейчас там остался отряд нухуров, но пока никаких сведений о тех людях нет. Ходили по следам, но за Хотон Уряхом начинается каменистые пустоши, следы теряются.

Ну вот. Тут и думать нечего. Вот и дождались. Вот вам и порох. И ружья.

* * *

Новые сведения требовали новых мыслей, а их не было. Ну, в смысле, пока не было. Сам же Тыгын либо уже кончил переживать за сына, любо вообще не переживал. Типа у них там кысмет, если сынок не выстоял в жизненных испытаниях, то и недостоин занимать место Тойона. И жить, собственно, тоже недостоин. Такая вот логика. А у него есть ещё один сын и внучка. Ну и прочая родня.

Я покрутил в руках кусок свинца и сказал:

— Значит, там было что-то очень важное, если они пустили в ход свой козырь.

— Что это было?

— Это огнестрельное оружие. Которое стреляет при помощи пороха, далеко и сильно кидает вот такие пули.

Тут же пришлось на пальцах объяснять, что такое порох, пули и железная труба. Тыгын отмахнулся.

— И не важно, как оно стреляет. Важно то, что они убивают моих людей издалека.

Я хотел порасспросить пацана, как часто стреляли, но потом оставил эту тему. Он всё равно ничего не помнит, там для них был сплошной ужас, летящий на крыльях ночи. Я ответил Тыгыну:

— Неважно, что они издалека и убивает. Убивают люди, а всё остальное — это инструменты для убийства. Важнее то, что твои люди и кони не приучены к сильному грохоту, поэтому пугаются и вносят неразбериху в ход сражения. Если я правильно понял, у бандитских ружей не очень большая скорострельность и точность.

Понятно, что оружие у мятежников — не нарезное, и, тем более, не автоматическое. Хотя как знать, долго ли его ждать. А для гладкоствола — важнее знать, был ли у них унитарный патрон или они пользовались более простыми решениями. Я нарисовал на земле, как смог гильзу от ружья.

— Надо послать человека в Хотон Урях, чтобы он попытался найти вот такие штуки в тех домах, откуда стреляли. А ещё надо учить лошадей и людей не бояться сильного и резкого грохота. Иначе твои кони сами людей потопчут, если придется ещё раз столкнуться с огнестрелом.

Тыгын после моих объяснений успокоился. Всё-таки сильный мужик. Для него было достаточно объяснений, что это стреляли люди, а не какие-нибудь абаасы или, того хуже, дэвы, а уж с людьми-то он ещё поборется. И, что странное, он не потребовал немедленно себе такого же оружия. Потом отправил парня восвояси, а у меня спросил:

— Как прошло путешествие? Что ты видел?

Я доложил Тыгыну свои наблюдения, сделанные в аулах. И даже сообщил своё скромное мнение:

— Я не знаю, на что надеются мятежники. Народ спокоен и доволен своим житьём. Наша деятельность принесла свои плоды — теперь агитаторов просто ловят, и даже самым тупым понятно, что их подбивают на нарушение закона Отца-основателя.

— Вы готовы выступать? Скоро соберутся все акыны и сэри. Праздник будет. Много народу собирается.

Я вздохнул. Тут, блин, война на носу, а у них праздник. Хотя, что это я. У них война — это просто разновидность праздника. Никак не привыкну.

— Мы готовы. Арчах и Боокко уже сами выступают, без моей помощи. И даже есть первые результаты — в Хастахе нам сдали мятежников жители. Без всякого понукания, а исключительно по доброй воле и в соответствии с Законом Отца-основателя, да пребудет с ним слава.

Улахан Тойон удовлетворённо хмыкнул.

— Тут недавно приволокли Жёлтоповязочников. Пришлось выдать деньги. Значка не было. Это ты с Бэргэном выдумал — значки давать?

— Я и придумал. Пусть все видят на груди у боотура знак доблести и уважают его. Можешь, кстати, и целиком какой-нибудь род награждать. Будет неувядаемая слава.

А сам я чуть не рассмеялся. Краснознамённый трижды Ордена Тыгына род какой-нибудь серой белки. И тут же продолжил мысль:

— Надо в таком случае для разных подвигов разные ордена придумать и награждать отличившихся. Народу понравится.

Тыгын уже быстро сообразил, как такой важный стимул приспособить к собственному авторитету.

— Ты иди. Я подумаю. Приходи на ужин.

Хитёр, гад. Уже он подумает!

— Хорошо, уважаемый Улахан Тойон, я обязательно приду.

И я отправился по своим делам. Надо бы навестить своих курсантов. Тропинка шла через местный ботанический сад, можно любоваться цветущими магнолиями и лотосами. Но дальше персиков не ушёл. Спелый персик с дерева — это не персик из магазина! Потом пошёл отмывать морду от сладкого сока. Если есть рай, то он вот тута. Здеся.[14] И надо же было такому случиться, как я повстречал на узкой дорожке Сайнару. Или она меня повстречала, трудно сказать. Как и не расставались.

Я хотел кивнуть ей и вежливо разойтись на встречных курсах, но, видать, у Сайнары были иные планы.

— О, Магеллан Атын! Приветствую тебя, да пребудет с тобою милость Тэнгри и Отца-основателя! Был ли удачен твой путь? — а сама бровками играет и вроде бы строит мне глазки.

Мне это совсем не понравилось. Я, конечно же, мог бы и пойти на поводу своих шаловливых ручек, но где-нибудь на отшибе, подальше от дедушки и его головорезов. Так что ответил Сайнаре достаточно прохладно:

— И с тобой пусть пребудет слава Тэнгри. Добрались мы благополучно. Извини, у меня дела.

Сайнара иронически хмыкнула, но дорогу уступила. Зато в спину мне сказала:

— Тебя, говорят, осчастливила своим вниманием моя тётка, Харчаана-хотун? И что она в тебе нашла?

— Она ошиблась с выбором, — я развернулся к Сайнаре.

Нашла время мою личную жизнь обсуждать. Но Сайнара, похоже, имела свой план беседы.

— Ты обещал мне научить Дао и новой песне! Ты обещал рассказать, откуда комисаар берётся!

Вот упрямая, а? Всё запомнила. Хотя Дао Любви — это, пожалуй, то, что доктор прописал. Лишения, постигшие меня во время путешествия по областям, а именно, отсутствие доступных женщин, меня несколько выбило из колеи, и мысли, вольно или невольно, скатывались в одну сторону. Тем более что Сайнара — вот она, рядом, да гори синим огнём её дедушка и степные нравы.

Я предложил ей уединиться где-нибудь в беседке, увитой романтическим плющом и обсудить все вопросы, которые у неё накопились. Беседка такая уютная. Внутри всё по-людски: ковры, низкий столик, множество мелких подушечек, в общем, место для приятного времяпровождения. Не успели мы войти, как нарисовались служанки, принесли всякие сладости и заедки, кувшинчик вина и фрукты. И тут же, стрельнув в меня глазками, исчезли. Мне как-то кажется, что вся эта постановка была заранее спланирована, а меня просто развели, как мальчика. Но эту крамольную мысль я отбросил, как несущественную, ибо в никакое противоречие она с моими планами не входила.

Сайнара налила в пиалки вина и отщипнула виноград.

— Рассказывай, Магеллан Атын, почему тебя чужаком твои кулуты называли?

— Потому что они дикие и необразованные люди. У них все, кто не в их шайке — чужаки, — попытался увильнуть от ответа я.

Но это бесполезно. Сайнара приготовилась к допросу вполне качественно, ни одну мою оговорку не пропустила. Да-а, пить надо меньше. Все наши беды — от таких вот умных девок, которые подслушивают пьяные излияния попаданцев. Я с горя приложился к кувшинчику.

И дальше куча вопросов. И почему я всё время спрашиваю, как у вас. У вас, что, по-другому? Где это «у вас»? Опять я попался. Мычу, что приехал из дальних краёв, Сайнара уточняет, из каких это таких краёв, где всё не так как у нас? Здесь, в Степи, все края одинаковые. С нарочитым интересом посмотрел на Сайнару, полюбовался. Она заметила мой взгляд, зарделась и отвернулась.

— Тебе дед ничего разве не говорил?

— Нет.

— Ну-э… так значит, я вообще попал в Большую Степь из другого мира.

— Какого другого? Из Верхнего?

— Нет. Из правого. А может из левого.

— Что из меня опять дурочку делаешь? Нет никаких правых и левых миров, есть Верхний и Нижний мир.

— Ты меня слушаешь, или пришла объяснять мне, откуда я попал? — я сделал мрачный вид, насупился и отвернулся. Сайнара тоже набычилась. Ну и хрен с ней. И правильно в Степи делают, что бабам слова не дают. А то, что она не в первый раз по причине своего психического характера попадает во всякие неприятности, мне уже известно. Нет мозгов — считай калека. А ещё ей надо вставить шпильку за разговоры про тётку.

— Кстати, ты не знаешь случайно, кто у меня одеколон тырил из рюкзака? И зачем?

Она покраснела.

— А потому что ты девушкам не даёшь маленькую радость!

Я взял её за руки и проникновенно произнёс:

— Зато я им даю большую. Хочешь, я тебе подарю женскую косметику?

Она выдернула руки и сказала:

— Обойдусь без твой косметик. Готов приличным девушкам всякую гадость предлагать. То ночь любви, то косметик. Скольким ты это ещё предложил, а?

— О, нет. Я никому не мог предложить косметику, потому что она, так же как ты, в единственном экземпляре.

Она колебалась.

— А зачем косметика?

— Чтобы ты стала ещё красивее. Красивее всех!

— Я, по-твоему, недостаточно красива? Ты мне предлагаешь косметику, чтобы скрыть моё уродство?

— Ну как хочешь. Я думаю, Алтаана оценит косметику, но учти, у меня всего одна коробка, другой не будет.

— Этой образине ты хочешь отдать косметику? Бессовестный. Я, значит, недостаточно хороша, чтобы иметь косметику. Ты готов раздавать её всяким… всяким! Конечно, с этой… тощей… у тебя каждая ночь любви! Ты готов отдать ей всё. Вы, мужики, думаете только одним местом! Вам только одно надо!

Блестящий образец женской логики.

— Ты слишком категорична, о Сайнара. Я тебе косметику готов отдать просто так, без всяких условий. Только девушка из Старшего Рода достойна иметь косметику. Все женщины Степи умрут от зависти.

Конечно же, женщины всех времён и народов имели средства, чтобы дурить мужикам головы. Уголёк, свёкла, хна и прочее. Просто они ещё не знали, как они называются. Про макияж и перманент тоже. Только в наше время искусство обмана достигло своего совершенства. Сайнара собралась сделать мне одолжение, сказать, что она подумает…

— Ну ладно, — пресекаю я её тонкие психологические шаги, — я пошёл, если захочешь косметику, скажи.

— Постой. Покажи мне эту, как её…

— Позже. У меня сейчас дела, — пусть пострадает немного.

— Ты даёшь слово, что никому не отдашь косметика?

— Даю честное слово!

Мне пора уже идти к Тыгыну, хотя потренироваться в остроумии с девушкой Сайнарой мне тоже хотелось. Но первое правило соблазнителя: шаг вперёд, два шага назад. Я тем более был не при параде: так и не переоделся в свои шикарные одежды. Непорядок. Пора привыкать к роскошной жизни.

Обычно, после ужина, Тыгын устраивал мелкое производственное совещание, типа дать втык кому-нибудь или похвалить, так и сегодня он раздал пару тычков охране своего стойбища а в целом встреча прошла в тёплой, доброжелательной атмосфере. Только Сайнара смотрела на меня странным взглядом. Не к добру это, точно не к добру. И тут Тыгын объявил, что прибыл посланец от Старух. Сайнаре нашли-таки жениха. Улахан тойон ждёт делегацию сватов. Это во-первых. А во-вторых, те Улахан Тойоны Старших Родов, которым Тыгын писал письма о беспорядках на землях Эллэя, то есть Рода Чёрного Медведя, ответили в оскорбительной форме, что… Неважно что, но им стало смешно.

— Хорошо смеётся тот, — я вставил свои пять копеек, — кто смеётся без последствий.

Эротические сны с участием Сайнары становились всё более откровенными. Я проснулся среди ночи в мокрых, скрученных в жгут, простынях, с твёрдой уверенностью, что следующую ночь простыни будут мокрые по другой причине. Надо срочно возвращаться к своим мадамам. Заодно поинтересоваться у Сайнары начёт её сексуальных пристрастий. Ну и что с того, что она ещё не познала, как здесь говорят, мужчину? У меня в молодости была подружка, с весьма широкими взглядами и полностью лишённая предрассудков, непревзойдённая мастерица в области петтинга, орального и прочих нетрадиционных видов секса, которая считала, что печать девственности должен сорвать её будущий муж. Во всём остальном её фантазия не знала границ, я так думаю, что формальные признаки невинности — это для наивных женихов. Интересно, что это так на меня действует? Может тут, на тыгыновых аласах излучение какое, специальное? Для местного населения, с целью повышения рождаемости? В следующий раз надо брать с собой в путешествия кого-нибудь, Алтаану, к примеру.

С утреца на мою скорбную голову обрушился великий и ужасный Гудвин, сиречь, Ичил. Мозг он мне учёбой не парил, а начал ласково ворковать про то, знаю ли я, чем стреляли в Хотон Уряхе?

— Пулями стреляли, брателла, из ружжа. Было бы хуже, если бы стреляли картечью. Всех бы положили там.

— Улахан Тойон просит сделать такие штуки, чтобы был сильный грохот и огонь. Говорит, приучать надо людей и лошадей к странному, — пояснил он свой вопрос.

— Ты вот скажи мне, Ичил. Ты вообще с чего вдруг воспылал ко мне любовью и начал меня учить?

— Я тебя учу, ты учишь меня. Ты по-другому видишь обычное, а я запоминаю. Вот, например, сделал тебе мазь от щетины. Я бы сам никогда не додумался, у меня волосы на подбородке не растут. Теперь думаю, может такую мазь сделать, чтобы волосы росли? Или вот. Вода, которая действует, как водка. Как твоя вонючая водка! Я подумаю, может ещё что в голову придёт.

Вспомнил эту отраву с эффектом водки? Что с неё толку? Ради конечного результата только алкоголики пьют, это с равным успехом спирт можно по вене пускать. А у нас во главу угла ставится не результат, а процесс, традиция, так сказать, культурного пития[15]. Пусть даже и с лосьоном или антифризом. Главное — хорошо посидеть в тёплой компании, за умеренно сервированным столом. Налить водочку из запотевшего графинчика в рюмку, чокнуться, сказать: «Ну, будем!», прочувствовать, как она, холодная, проваливается в желудок и там тает, разогревая потроха, а потом закусить. Рыжиками, к примеру. Повторить. А потом и поговорить можно с хорошим человеком. А тут что? Выпил воды и вырубился. Фу! Никакого кайфа.

Хотя его мысль насчёт мази для создания устойчивого волосяного покрова хороша. Такая мазь может пользоваться успехом в узких кругах. Среди зимовщиков полярных станций, например или альпинистов, штурмующих ослепительные вершины. Жителям сильно крайнего Севера тоже будет полезно. С осени намазался, покрылся шерстью с густым подшёрстком, и никакой шубы не надо, на отоплении можно экономить. А весной снова намазался, уже другой мазью, переждал линьку и можно ехать отдыхать в Турцию. Загорать, так сказать. Ну и лысым с плешивыми тоже пригодилось бы. Скока бабла можно срубить, уму непостижимо. Что-то замечтался опять. Может Ичилу одеколон подсунуть? Не для питья, в смысле, а для копирования? Дезодорант и прочие технические жидкости тоже. Придумает что-нибудь весёлое. Если довести идею до абсурда, то получится «Черёмуха». Но опять встаёт вопрос о доставке боеприпаса на территорию потенциального противника. Что-то прёт меня сегодня. Поскольку бриться мне теперь не надо, я отдал ему лосьон после бритья, и заодно впарил дезодорант.

— Так что ты там спрашиваешь про свет и грохот?

— Так эта, надо. Людей приучать.

— Угу. Людей значит, — мысли мои завертелись, в смысле, как деликатно объяснить ему про грохот.

Ну не хочу я гонку вооружений устраивать. Да и не успеем мы уже. На это надо лет пять-семь потратить. Рецептура порохов, сталь, проковка, сверление, короче, новая область промышленности. Надо какой-то асимметричный ответ придумать. Пока задача ясная — сделать много шума из ничего[16]. Можно, например, лупить кувалдой в рельсу. Можно магний с бертолетовой солью смешать. Селитру калиевую с дисперсным углеродом. М-да… науки юношей питают[17], хотя я сильно сомневаюсь, что у Ичила что-нибудь может получиться из его травяных отваров. Но попытаться стоит. Хотя я лишнее думаю. Он должен получить конечный результат, а уж из чего он получит, даже и знать не хочу. Я ещё намекнул ему на селитру, которая входит в состав пороха. Ну что теперь поделать, всё равно рано или поздно про порох узнают. Я вздохнул. Ичил вдохновился новой задачей и впал в очередную задумчивость.

— Ну ладно, братан, ты потей над новой задачей, а я пройдусь по окрестностям онежского озера, — объявил я Ичилу и пошёл прочь. Солнцем палимый, собрать травки для моего нового проекта — я всё-таки решился самостоятельно сделать себе лекарство от похмелья. А то мало ль? Ичил забастует и всё, пиши пропало. Я прошёлся по лугам, нащипал себе мяты, зверобоя, чабреца. Зашёл в перелесок и нашёл ещё мать-и-мачеху. Так, чистотел не надо, слишком резкая трава, а вот ромашка подойдёт. Пришёл к себе в домик и начал колдовать. Примерно через час отставил котелок в сторону, остывать. Сегодня нажрусь, ох, и нажрусь я сегодня.

Пошёл дальше, по делам, подгонять своих артистов погорелого театра. Арчах и Боокко уже с вновь прибывшими акынами тёрли про насущное, то есть пропагандировали новые тенденции в искусстве. Семинар, короче, по обмену опытом. Я к ним подсел, послушал, вставил свои пять копеек. Я, конечно, понимаю, что начинать утро с бухла — это явный моветон и плевок в глаза обществу, но без ста грамм у меня язык не развязывался. А после ста пятидесяти и уподоблялся Джеффу Питерсу, тому, который в роскошном переплёте с золотым обрезом. Собрался тусняк, человек десять, слушать новые байки. Я самозабвенно сочинял небылицы, надёрганные из истории древнего Китая, эпосов и сказаний. Модифицировал пару-тройку русских народных сказок, Илиаду, Одиссею и подвиги Геракла, не касаясь, правда, его сексуальных предпочтений. Информационная война в разгаре. Плохие парни и хорошие парни. Плохие парни насилуют девочек, едят печень младенцев, беременных женщин приносят в жертву своим богам на чудовищных чёрных алтарях. Наши хорошие парни, как водится, с риском для жизни спасают человечество, прекрасных принцесс и, между делом, мочат в сортире плохих парней. Потом прошёлся по новым подвигам Рэмбо, вспомнил Сонгми и замок Чёрного Властелина. «От мощного голоса его задрожали стены! И крикнул он ещё раз: „Умбра! Полундра! Чучундра!“ и рухнули стены, и вышли на свободу дети его и его жены, стада его и табуны. Возрадовались они и устроили большой Ысыах. И стали жить долго и счастливо. Я там был, бузу пил, по усам текло, а в рот не попало». Концовка получила полное одобрение присутствующих. Народ зашумел и стал требовать продолжения банкета, но я уже выдохся. Знамя борьбы за правое дело из моих ослабевших рук должен был подхватить Боокко, но я не учёл его тщеславия. Подлец, чувствуя слабину у меня в организме, подкатился насчёт той песни, что я играл в дороге. Я, будучи выпиши, повёлся на его увещевания, ну типа всё для фронта, всё для победы. Мы пошли ко мне в домик, я порылся в рюкзаке и достал мобильник. Приказал Боокко закрыть глаза и слушать. Батарейка в мобиле была ещё жива-здорова, так что пару-тройку подходящих композиций от Киммо Похьоненна[18] я ему воспроизвёл. Тихо спрятал телефон и велел открыть глаза. Боокко сидел ошарашенный и молчал.

— Это твоё колдовство?

— Это не колдовство. В общем, хочешь быть знаменитым — молчи! Никому не говори, а то убьют тебя.

Боокко молча кивал в такт моим словам.

— А теперь пошли. Будешь сегодня новые мелодии играть.

Я заправил свою фляжечку новой порцией, и мы пошли пугать народ дальше. Боокко задумчиво что-то себе подвывал под нос, потом гордо вскинул голову и сказал:

— Да! Я сегодня исполню новую песню.

Мы вернулись к компании. Семинар по обмену опытом постепенно трансформировался в симпозиум[19]. Богема, она завсегда готова пить бузу на дармовщину. Как обычно, началось безудержное хвастовство, кто самый популярный певец в степи. Чуть не передрались. Потом Боокко запузырил новую мелодию. Степные певцы, те, которые постарше, немедленно отщепенца заклеймили, но молодняк, в основном ученики, восприняли новшества позитивно и даже подпевали и притопывали. Дискуссия о новых веяниях в искусстве начала переходить в активную фазу — Боокко аргументированно возразил оппоненту по голове бутылкой из-под бузы. Я не мог не поддержать прогрессивных начинаний виртуоза-самородка и въехал кому-то в ухо. Арчах уже отбивался от двоих, но на нашей стороне выступила молодая поросль, а тут подоспели наши удальцы-молодцы из отряда «Гринго» Разворачивалась весёлая драка. Новое отстаивало своё право на существование. Нашему совместному творчеству должен получиться знатный промоушн.

Как тяжело… Я приподнялся на кровати. Ну конечно же, я спал одетый. Потрогал распухшее ухо. Погладил заплывший глаз. Как хорошо-то… что бриться не надо. Но ничего. У меня есть ответ похмелью! Я добрался до своего котелка с микстурой и выхлебал почти половину. Ох… полегчало. Откинулся на подушку. Сейчас подействовать должно. И оно подействовало, чёрт побери. Сначала образовалось просветление в голове. Потом светлеть начало в лёгких, я упал на карачки, хрипел, кашлял и исходил соплями. Потом благодать дошла до желудка и ниже. Короче, день прошёл… не сказать чтобы зря, но в уютном кабинете на одну персону. Во второй половине дня я обессиленный выпал из него. В голове лёгкость необыкновенная, вплоть до головокружения. Меня пошатывало. Ичил ждал меня возле моего домика, сидел, постукивая в свой бубенец… короче, в маленький бубен, и лыбился:

— Совсем плохой. Совсем белый. Совсем холодный. Отвар пил? Я посмотрел. Сильная вещь, я такого никогда не делал. Зря ты ромашку добавлял. У тебя полное очищение организма произошло.

И ржёт, скотина. Все-таки, надо всякое сложное дело поручать профессионалам, а не самому хвататься. Чревато, в следующий раз выпадет прямая кишка и всё, останусь инвалидом. И вообще. Вчера был мой первый и последний прогрессорский подвиг. В следующий раз меня убьют. Наверное. Ростки нового здесь могут затоптать вместе с носителем. Как там Боокко с Арчахом? Живы ли? Ичил сообщил мне последние новости. Никто не знал из-за чего, но все знали, что вчера акыны серьёзно поспорили. Эта новость передавалась из уст в уста и обрастала всякими подробностями. Вроде никого не зарезали, значит, спор носил непринципиальный характер, просто консерваторы начали беспокоиться за свои доходы. На праздник собралось прорва народу, помимо акынов и сказителей и всяких сэри с клоунами. Все жаждут хлеба и зрелищ, это я помню.

Я пнул своего слугу, чтобы принёс что-нибудь поесть, у меня в животе образовался вакуум, надо его заполнить чем-нибудь вкусным. Попросил Ичила подождать меня, а сам пошёл ополоснуться. Когда я уже вылез из бассейна, нарисовалась Сайнара. Нет мне покоя.

— Почему ты мне снился в бесстыдном виде? — начался обычный наезд. Ни здрассти вам, ни до свидания.

— Здравствуйте, уважаемая Сайнара. Да пребудет с тобой милость Тэнгри! — надо ткнуть её мордой в землю. — В бесстыдном? Разве любящим сердцам ведом стыд?

Девушка от таких слов порозовела.

— Магеллан, ты почему от меня скрываешься?

— Дела, понимаешь ли, неотложные, ни минуты покоя, дорогая, — ответил я.

— Что такое минута, а? — сразу возбудилась она, — у тебя новая женщина?

Что-то неровно госпожа принцесска, может ревнует? С её характером это вредно, цвет лица испортится.

— Минута — это шестьдесят ударов сердца. У тебя есть сердце? — я потянул руку к её левой груди. Она не успела увернуться и я очень удачно одной рукой взял Сайнару за талию, а другую положил на грудь, — ох, как бьётся твоё сердечко, как у перепёлки, — проворковал я. Решительность и натиск! Вот девиз куртуазного ловеласа[20]. Однако счастье длилось недолго.

— Отпусти, мерзавец, — зашептала она, но никаких попыток вырваться из рук не делала.

— Пусти, — уже решительнее сказала Сайнара, — руки не распускай!

В нашем деле вовремя остановиться — главное. Я отпустил её и сказал:

— Пошли, я тебе косметику отдам, — всякое своё нахальное действие надо сопровождать пряником. Закреплять, так сказать, условные рефлексы.

Мы зашли ко мне в апартаменты. Я выкопал из недр рюкзака пока ещё целые коробушечки с разной косметикой. Тушь, целая коробка турецких теней, помада. Вытянул нитку бус из металлизированных стекляшек и протянул Сайнаре.

— Ты мне даришь бусы? — строго спросила она.

Нет, чтобы чисто по-бабски порадоваться побрякушкам, начинаются допросы не по существу.

— Да, дарю, от чистого сердца!

Сайнара о чём-то задумалась, минуты на три, продолжая держать в руках бусики. Потом, приняв какое-то решение, надела их на себя.

— Хорошо. Я принимаю твой подарок.

Вот так вот. Никакой благодарности, вроде одолжение сделала. Потом с совершенно серьёзным видом начала обнюхивать косметику. Поводила носом и спросила:

— А что с ней делать? Я думала, ты мне какой-нибудь дикалон подаришь, а тут непонятно что.

Во, ещё и недовольна. Но это от незнания.

— Вот это, дорогая Сайнара, губная помада. Ей красят губы.

Я продемонстрировал ей, как открывается и выдвигается помада из тюбика.

— Это тени, их накладывают на веки. Это тушь, а это румяна. Ну, короче, ты сама разберёшься, я в этом мало понимаю.

Я свалил ей в руки все эти неземные красоты, а сам засобирался по своим делам.

— Хорошо, Магеллан, я сама посмотрю, что здесь такое. А почему ты мне дикалон не даёшь?

— Ты разберись с тем, что есть, а про одеколон позже поговорим. Сейчас некогда. У меня на носу фестиваль, и ещё кое-какие дела, что поручил твой дед.

— Я видела, как ты трудился вчера в поте лица. У тебя синяк на пол-лица. Опять надрались с акынами. Нашёл с кем пить.

— Ну не с тобой же пить?

— Мог бы и со мной. А то раздразнил девушку и убежал к мужикам.

— Ладно, сегодня я вечером приглашаю тебя на рюмку вина, с фруктами.

— Нет. Сегодня я тебя приглашаю в гости. У тебя никакого понятия. Если девушка идёт к парню — это вообще! Позор! Шлюха! А если у девушки случайно задержался в гостях парень — то это значит, она не устояла перед ним.

Хех. Это кто же нашу застенчивую Сайнару так просветил? И меня сей момент приглашают на рюмку чая. Как-то неожиданно даже.

— Хорошо. Я приду сегодня к тебе вечером.

Мы дошли до моего домика, но Сайнара никуда не собиралась уходить. Она села на крылечке, и слушала наши с Ичилом разговоры. Ичил, собственно пришёл не просто так. Он притащил образцы хлопушек, не знаю, из чего он их сделал. Перекусив, мы пошли куда-то в горку. Там Ичил развёл костёр и бросил в него какой-то белый шарик. Шарик сделал «пу-х-х» и всё. М-да.

— Что-то легковато, — сказал я Ичилу, — из чего делал?

— Варил опилки с тем порошком, из деревни, — ответил он.

— Ты не пугайся, но я тебе сейчас покажу, как должно быть.

Вынул пистолет и стрельнул Ичилу над ухом. Тот присел от страха и неожиданности и спросил:

— Это что?

— Это, мон шер, то, чем убили людей на Хотон Уряхе. Ну, примерно такое же. У тебя звук должен стать таким же. Сайнара, ты спрашивала, чем я убил бойцов Халх, когда они на нас напали. Вот этой штукой и убил.

Ичил попросил пистолет подержать. Я разрядил его и дал шаману. Он повертел его в руках и спросил:

— Это труба так громко делает?

Я взялся объяснять суть огнестрельного оружия и сразу начал вставлять в разговор новые для них слова. Пусть привыкают, а что надо — поймут из контекста. Или спросят. С ними можно, Ичил и Сайнара тянутся к новому и без фанатизма. Язык, по сути, сам по себе инструмент прогресса, а железки — это результат. Стоит пытливому уму понять новую концепцию — за воплощением дело не станет. В итоге Ичил отдал мне пистолет и сказал:

— Я подумаю. Но если бы ещё силы, я бы точно сделал.

— Какой силы?

— Есть разная сила. У тебя лежит в кармане, маленькая сила. Совсем маленькая.

Я пошарил в кармане и вытащил брелок с фонариком. Ичил прикоснулся к нему и сказал:

— Там есть сила. Слабая. Вот если бы такое много, то я бы сделал штуку, чтобы громко стреляла и огонь чтобы вылетал. У нас шаманы хотят найти силу по старым книгам, но ничего не получается. Пошли, я покажу, поговоришь с шаманами, может ты знаешь, как древние получали силу.

Блин. Он про электроэнергию говорит. Зачем она ему? Электролиз делать и водород получать? Я никак не могу понять логику, по которой у Ичила в голове ходят мысли.

— Я вот что ещё хотел спросить, — произнёс он смущённо, — разреши мне из твоей травы сделать отвар для нашего старого шамана. Это мой учитель. Он помнит много, очень много. Тебе потом с ним интересно будет поговорить. Если он поправится, то даст разрешение смотреть на… на тайное.

Ну, в общем понятно. Ни одно доброе дело не останется безнаказанным. К местным служителям культа я относился вообще безо всякого пиетета, торговать опиумом для народа оптом и в розницу я умею и сам, причём, судя по результатам, даже лучше всяких шаманов. И, во-вторых, утечка информации про травку чревата самыми тяжёлыми последствиями, вплоть до начала новой войны. А то, что меня в первую очередь потащат на допрос — так это вообще без вариантов.

— А не рановато такие подарки делать? — я почесал репу, — Сначала я посмотрю, что он расскажет. Знаешь, ты микстуру приготовь. Но пока пролечишь только Тыгына. Тойон — наша надежда и опора. Помрёт если, не приведи Тэнгри, так тут будет очень, очень плохо. Я позже решу сам, кому давать остальное. И не болтай языком. А то тебе шею перевяжут шёлковым шнурком. Вообще не болтай, не забывай, ты давал клятву.

— Хорошо. Но я потом всё равно просить буду.

— Ладно. Сведёшь меня, с ним я оценю его открытость и готовность к сотрудничеству.

Ичил повёл меня косогорами и буераками куда-то вдаль, в перелески. Тут, похоже, под крылом Тыгына собрались искатели тайных знаний, если посчитать количество постов с наблюдателями, мимо которых мы прошли. Сайнару пытались остановить, но бесполезно. Она так отбрила стражника, что у того уши покраснели. Это, наверное, тлетворное влияние пастухов низкого рода на девушку так подействовало.

Шаман, к которому меня привёл Ичил, сидел на корточках возле своего вигвама и листал какой-то букварь.

— Здравствуй Айхан! Пребудет с тобой слава Тэнгри!

— Слава Тэнгри и с вами, уважаемые. Ты, Ичил, привёл мне Магеллан Атын? О, и уважаемая Сайнара пришла. Вообще-то женщинам здесь не место.

— А я не женщина, — отбрила старца Сайнара, — я девушка!

— Да, я привёл, — ответил Ичил.

Я оглядел поляну. Пара сараев плюс убогое жилище шамана. Это у них аскеза такая что ли? Или ему, в натуре, похрен на всё, что к делу не относится?

Шаман повёл нас в сарай, демонстрировать достижения. А внутри стоит сундук, красивый, полированный, всё какими-то верёвками обвешано.

— Вот. Это штука, — и начинает что-то бормотать ни по-русски, ни по-харкадарски.

Я обошёл вокруг этого чуда прикладного искусства и спросил:

— И что это должно обозначать?

Шаман зыркнул на Ичила. Ичил сказал:

— Можно, можно. Эрчим разрешил.

Походу, тут без меня уже всё решили, мой приятель заранее обо всём договорился.

— Это сила, — говорит шаман. — Как сделать так, чтобы у нас была сила. Но мы не можем найти такую вещь, — он ткнул пальцем в рисунок гроба. — Если бы у нас была сила, мы бы мы бы получили силу Отца-основателя, да пребудет с ним слава.

Масло масляное. Сила сильная. Шаман взял читать книжку:

— Сила, рождается в ящике, проходит через верёвки и раздаётся связывателями на съедение воротам. Управление раздачей кормления делается через рисунок между лицами. Мы все сделали, как здесь написано, но силу не получили, — огорченно произнес он, — я камлал, я принёс жертву духам, но всё бесполезно.

Шаман дал мне книжку, даже не книжку, а альбом, с такими же пластиковыми страницами, что я видел в городе у мастера.

— Это священная книга, что нас досталась, — он замялся, — в общем, это наследие Отца-основателя и его инженеров.

Вот как. Здесь знают слово «инженер». Многообещающе. Хотелось бы ещё узнать, как эта книга к ним попала. Полистал альбом. Картинки и есть текст, совершенно мне непонятный. По внешнему виду этот буклет мне сильно-сильно напоминает тот, который прикладывают к любому телевизору, инструкция для блондинок. Картинки, подписи, стрелки. Буквально двадцать страниц. Та штука, что в сарае, один в один скопирована с картинок в книге. Очень тщательно, включая мелкие, едва заметные детали. Но понятно, что то, что нарисовано на картинках — сделано совсем не из дерева, пусть даже из полированного. Там, на мой технический взгляд, был изображён некий источник электроэнергии, включая распределительные устройства и систему управления. Инструкция по эксплуатации энергоузла. Руки вспотели, сердце заколотилось. Неужели это есть? Захотелось все бросить и срочно бежать его искать. Только вот то, что стоит в сарае — это карго-культ в чистом виде. Это, примерно, то же самое, если попытаться собрать телевизор по инструкции, которую с ним вместе продают. Тут, похоже, мне приоткрылась ещё одна грань бытия харкадарского социума.

Лениво, не выдавая своих чувств, спросил:

— Удивительное дело. Когда я слышу эти слова, в моей душе поднимается волна доброты и любви к миру. Хочется всех обнять. А что, таких священных книг у вас много?

— Двенадцать священных книг оставил нам Отец-основатель, — веско ответил шаман, довольный произведённым впечатлением, — не считая тех, что даны строителям и мастерам.

— Хорошо. Я постараюсь вам помочь, но мне нужны будут все книги. Ты поможешь их прочитать, я вникну в суть мудрости предков, буду камлать сам, ты просто не к тем духам обращался, — и добавил по-русски, — аппарат не построишь по инструкции по эксплуатации, там ни принципов не указано, и даже намёков на принципы.

Договорились, что шаман по имени Айхан учит меня тому, что написано в тех книгах, а я по мере сил своих слабых, попытаюсь оживить деревянный ящик, что построили народные умельцы. А там или султан помрёт, или ишак сдохнет. Я увидел в этом новый путь в будущее. Пару мест, где можно найти источники энергии и сопутствующее оборудование я знаю, но я ни слова не понимаю в этих загадочных письменах. Зато шаман понятия не имеет о том, что это такое, зато умеет читать эти книжки. Конечный результат должен получить я, и только я, остальные идут лесом. Бу-га-га. Сила проходит через верёвки и раздаётся связывателями. Только мой незаурядный ум мог угадать, что речь идёт о шнурах и проводах. И если бы Ичил не пробормотал по силу, я бы сейчас так же тупо смотрел на этот деревянный сундук и гадал, что за сила может быть в нём.

От Ичила мы с Сайнарой избавились. Он сделал вид, что ему куда-то срочно надо, а мы пошли в домик Сайнары.

Домик, ага, из двенадцати комнат. В домике все было готово для куртуазного времяпровождения. Ну, в смысле выпить-закусить, светильники и всякие дымящиеся вазы с благовониями. Мы расположились на горке из мягких подушек и всяких одеял.

— Ты сегодня смотрел на меня, как на женщину? — спросила Сайнара.

— Ну а как на тебя смотреть, как на мужчину что ли?

— А ты знаешь, что за это наказывают. На конюшне порют.

— Ну, я же не конюх. И вообще я старшего рода. Меня нельзя пороть.

И тому подобный детский лепет, когда всем понятно, чем закончится дело, но как-то неизвестно, кто сделает первый шаг. Невинность — это штука тонкая, её надо деликатно ликвидировать. Сайнара подкралась и завалилась на мягкие ковры, на которых я лежал, как раз мне под правую руку.

Артистка, точно… Из погорелого театра.

— Расскажи, как живут люди в твоём мире.

— А что рассказывать. Живут себе. Как обычные люди.

У меня не было никакого желания ничего рассказывать, да и о чем говорить? Как космические корабли бороздят Большой Театр? А кочевники как кочевали, так и кочуют, только теперь вместе с дизель-генератором, плазмой и спутниковым интернетом.

— Откуда у тебя дикалон? Кто его делал?

— На заводе делают люди. Иногда машины делают. Завод — это когда много мастеров в одном месте. А машины — это даже и не знаю, как тебе объяснять. Вы же не знаете механику.

Тут она вцепилась в меня и выпила весь мозг. Что такое то, а что такое это. Надо сказать что Сайнара, по крайней мере, треть из мною рассказанного, поняла правильно. Пришлось даже её останавливать, потому что язык мой присох к гортани. Особенно от описания тряпок, обуви и нижнего белья. Дальше я ей прямо сказал, что то, что она прослушала — это басни и требуют хоть какого-то систематического образования, в том числе и знание арифметики.

Сам же я во время этой пылкой речи ненавязчиво поглаживал внутреннюю часть её руки в промежутке между локтём и запястьем. Нежно-нежно, едва касаясь. Это, для тех, кто понимает, приводит к совершенно конкретному результату. Сайнара уже прикрыла глаза и уже совсем меня не слушала, погружаясь в глубины ощущений, видимо, доселе ей неведомых.

— Что ты делаешь? — севшим голосом спросила она.

— Ничего, — прошептал я ей в ухо и начал покусывать мочку.

— Мерзавец, — застонала она, — ты честную девушку… Почему ты меня не целуешь? Я тебе не нравлюсь!

— У нас принято считать, что поцелуй — это прелюдия…

— К чёрту прелюдии…

Не договорив, она сама начала расшнуровывать свою жилетку, приговаривая:

— Мерзавец, каков мерзавец…

Я помог ей освободить завязочки на шароварах, поглаживая по самым разным выпуклостям и целуя в совершенно определённые места. Она уже не постанывала, а просто рычала вполголоса, а потом мне пришлось своими губами закрыть ей рот, чтобы она и вовсе не заорала. Минут через несколько она открыла глаза и спросила:

— Я что, умерла? Нет… кажется.

Я поцеловал её в живот и сказал:

— Не умерла. Это называется «маленькая смерть», моя драгоценная.

Ну всё. Теперь меня Тыгын без всяких моральных терзаний может сажать на кол. В принципе на кол он и так может посадить, без всяких там гуманистических закосов. Или голову отрубить. Или утопить в сортире.

— Ты зачем это сделала? — спросил я у Сайнары, — что теперь люди скажут? А дед?

— Захотелось. — Сайнара потянулась и закинула на меня ноги, — Человек Старшего рода вообще никому ничего не обязан объяснять. И вообще, меня скоро замуж выдадут, так хоть я сделала это с любимым человеком. И вообще. Знала бы, что это так хорошо, сделала бы гораздо раньше. Тьфу, дура. Ну, ничего, свадьба нескоро, я всё успею…

Вот так, я уже любимый человек, и манера выражаться, и голос у Сайнары изменились. Добилась, в общем, своего. Потом её опять потянуло на телячьи нежности. Просто у девочки острая тактильная недостаточность, я её понимаю. Мамы нет, папа чёрт знает где шалается, дед суров. Такое вот было трудное детство.

* * *

Тыгын не размазывал манную кашу по тарелкам, и открывать простор для широких общественных дискуссий не собирался. Он построил всё похмельное сборище, всю степную богему, в рядок и произнёс речь. Краткую, но содержательную. Акынам и прочим клоунам было сказано, что тут вам не здесь и жрать на халяву бузу не получится. Здесь их собрали не для того, чтобы маяться ерундой и меряться письками, а вполне по важному делу. И что выпитую бузу все, все без исключения, должны отработать на идеологическом фронте. В репертуар должны быть включены песни о комиссарах и Нюргуун-боотуре, носителе Меча Возмездия. Из репертуара исключить песни о Манчаары-разбойнике, и вообще все песни и сказания, так или иначе прославляющие местных робингудов, коих насчиталось то ли пять, то ли семь. Акыны приуныли. Один, не до конца проспавшийся сэри, а они вообще по жизни безбашенные, вякнул что-то про свободу слова и своё, практически уникальное, видение мира. Тыгын пошевелил рукой, едва заметно. Мне так кажется, что этот торчок вечером подавится костью. Тоталитарный повелитель, душитель свободы и тому подобное, Улахан Бабай Тойон закончил речь тем, что победителю соцсоревнования будет выплачено… выплачено будет… ну, примерно, сто таньга. Нет, сто пять таньга. Кислые физиономии певцов несколько посветлели, тут произнес свою речь Арчах. Закон Отца-основателя под угрозой! И, если не мы, то кто же? Только тогда акынов пробрало. К фестивалю я ещё приготовил сюрприз: пятеро инвалидов за скромное вознаграждение всем рассказывали о том, как их мучили в застенках, бросали в зинданы и казематы. Демонстрировали свои культи и жалостливо причитали о том, какие бесчеловечные пытки они перенесли от людей в желтых повязках, от проклятых комиссаров и их приспешников.

Кстати, Арчах хорошо поднялся на этих выступлениях. Мало того, что стал разговаривать по-человечески — хоть, как и прежде, мне хотелось дать ему в рожу, но приоделся и начал перемещаться с гордо поднятой головой. И бабу себе завёл, приличную, а не потаскушку из обоза. Я уже готовил ему новый программный пакет. Народ уже первоначально принял тезис о том, что комиссары — плохие, теперь же речь Арчаха, которую он произнесёт на закрытии фестиваля, должна иметь агрессивный, императивный характер, а-ля пропаганда доктора Г. и писателя Э. Ну, вы помните: «Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал». Только вместо немца здесь будет комиссар.

Я отложил все дела на потом. Сейчас главное — разделаться с этим фестивалем, а потом можно и расслабиться. Несмотря на то, что меня потряхивало от нетерпения и хотелось немедля найти инопланетную электростанцию. Вместо этого я должен играть в политические степные игрища, которые мне вообще ни с какого боку. Но у степняков, этих честных и в чём-то наивных людей, нет иммунитета на такие полит-социальные заезды, вроде агитпропа с его грязными методами политической демагогии. В итоге это может кончиться плачевно прежде всего для меня, а эти ребята просто станут басмачами, и, вполне вероятно, в вооружённой борьбе восстановят статус-кво. Что такое гражданская война, нам хорошо известно. И лучше, чтобы до этого дело не дошло.

То, что развесистая клюква, которой я потчевал степняков, дала свои плоды, говорил тот случай, что из молодняка, который прибыл на праздник, двое, хватая друг друга за грудки, говорили примерно так: «Ты чо, Рэмба что ли? Как ща дам!» Меня это несказанно радовало. Искусство стало принадлежать народу. Добровольцы потихоньку уже волокли бандитов, или то, что от бандитов осталось. Сто таньга — это в степи не хухры-мухры. А мы детям природы дали новую игрушку и бронзовый значок. Теперь кое-кому есть чем гордиться.

Наконец Тыгын соизволил объявить начало праздника.

Мы стояли на вершине холма, и хорошо было видно, что долина заставлена палатками, шатрами и просто расстеленными на земле шкурами. Горели костры, люди ходили взад-вперёд. Народу набралось немеряно. Предполагалось, что все эти танцы-манцы продлятся три дня. Шоу маст гоу он, типа… Первый день — квалификационный отбор. Жюри, из пяти совершенно седых и дряхлых олонхосутов восседало на куче кошмы и слушало претендентов. Тыгын со мной тоже посидел, мне надо же хоть как-то знать предметную область. Все начинали с классики: Элбэхээн Боотур Стремительный:

Осьмикрайняя,

Об осьми ободах,

Бурями обуянная

Земля — всего живущего мать,

Предназначенно-обетованная,

В отдаленных возникла веках.

И оттуда сказание начинать.

Для общего образования это было интересно. Первый раз. Потом я начал зевать. Потом напрягся, кое-что из спетого было интересно хотя бы потому, что письменной истории у степняков не было, а древние эпосы, как ни крути — в той или иной степени достоверности и являлись летописью народа. Я мухой сгонял к себе в домик, выпил кофе покрепче и вернулся слушать. Как раз завёл свою шарманку седьмой соискатель. Кто слушал олонхо, тот меня поймёт. От заунывного пения можно заснуть. Мозг не воспринимает многочисленные словесные завитушки, мелизмы и прочие ретроспекции с реминисценциями. Я сосредоточился и сделал умное лицо с налётом восторга. Типа я в опере и слушаю Верди. Типа. Пришлось включить логический фильтр.

Вкратце. Вступление, как и полагается, началось от сотворения мира. Потом пошли подробности. Оказывается, были три шайки с претензиями на мировое господство.

Три враждебных рода богатырей —

Светлые исполины айыы

И враги их — верхние абаасы

И подземные абаасы,

Копьями на лету потрясая,

С утра до ночи — день за днем.

Побить друг друга они не могли;

Хоть жестокосерды были они,

Бессмертны были они.

Ну, понятно, бились они день и ночь с применением оружия массового поражения, и добились до угрозы ядерной зимы. Струхнула троица и решила перенести спор за стол переговоров, пока не наступила всеобщая аннигиляция. Это уже говорит о том, что чувство самосохранения было им не чуждо. Но, однако, абаасы что первые, что вторые, побаивались айыы, и решили, пока им поодиночке не намяли холку, свинтить в дальние страны и затихариться. Одни абаасы ушли куда-то на южные небеса, вторые абаасы — под землю. Так Айыы практически даром получили Срединный мир, то есть землю. Был назначен наблюдательный совет за исполнением конвенции, и в мире наступила благодать. Понятно, что историю пишет победитель, и кто наблюдает за наблюдательным советом, объяснять не надо. Айыы раздали земли особо преданным шестёркам, назначили смотрящих, и решили передохнуть.

В процессе передыха айыы, жители Верхнего мира, за каким-то хреном создали богатыря редкостных статей. В оригинале он родился от бабы, но что-то мне слабо верится, древние степняки, видимо, не были знакомы с генной инженерией и маточным репликатором[21]. Акын пел, что он вообще недоносок:

Задолго до девятилунной поры

Из чрева прекрасной хотун,

Расторгнув утробу ее,

Одержимо неистовством бунтовским,

Выкатилось каменное дитя.

Походу, у гомонукла, которого впоследствии нарекли Элбэхээн Боотуром, не всё было в порядке с головой, каменная, фигле, или программа инициализации базовых понятий дала сбой, ибо, не успев появиться на свет, оно заявило:

Эй вы, черные плуты,

Лукавые псы,

Навыворот мыслящие лжецы,

Объедалы — готовые мир сожрать,

Судьи и господа!

Кого вы вздумали испугать,

Кого обуздать,

Проклятью предать?

Растопчу я, вихрем смету

Племя верхних абаасы,

Раздавлю жилища и очаги

Нижних абаасы,

По ветру развею золой

Солнечный род айыы…

Полное перечисление оскорблений и угроз длилось минут пятнадцать. За такие предъявы и гнилой базар сынка нужно было сразу тихо удавить пуповиной, чтобы не вякал, но родители смалодушничали. Единственное дитяти, всё-таки. И наблюдательный совет струхнул не на шутку — было решено мальца сбросить в подземелье. Но там его перехватила воспитательница младшей ясельной группы некая Бёгёлюкээн. Малыш, как водится, рос не по дням, а по часам, под заунывное пение старушки. Песенки были примерно такого содержания:

Людей улуса айыы

Подстерегай, убивай,

Кости им сокруши,

Света жизни лиши,

Очаги потуши!

Воспитательный процесс удался. Слова легли в масть с генетической предрасположенностью юного Гренделя к деструктивной и асоциальной деятельности. Когда добрый молодец показал миру свою харю, старые пердуны из наблюдательного совета совсем зассали, но преступить через общечеловеческие ценности и решить вопрос радикально не смогли. Малышу пустили по вене марафет и приковали «огненными верёвками к железному столбу». Глубину маразма членов совета я постичь не мог, поскольку те решили, что будить отморозка следует в случае опасности и «Чтобы Средний мир сохранил, защитил…» Откуда у людей такой слюнявый оптимизм, не знаю. Зато я теперь знаю, откуда растут ноги у общечеловеческих ценностей. У нас бы этот клиент вышел из психушки, вяло шевеля псевдоподиями и ни о какой активной деятельности не помышлял бы.

Чем мне нравятся древние сказания, так тем, что логики в них не просматривается никакой. Эпос хорошо представлять в виде сна, тягучего и непоследовательного, лишённого любых причинно-следственных связей. Ну, далее по тексту: айыы решили (вдруг!) поселить в среднем мире ещё семейную пару, типа Адама и Евы, чтобы дать начало человечеству, невзирая даже на то, что абаасы на эти пустующие (?) земли приходили и никому не мешали. Что за апгрейд этой паре сделали, что вшили — непонятно, но размножались они, как кролики в Австралии. Всё это как-то наводило меня на мысль, что весь народ здесь из одной пробирки, и было, как минимум, две поставки. И обе партии поставили айыы, абаасы здесь не плясали. Но это всё — ботва. Я начал вычленять из бестолкового и непоследовательного текста всякие неясности. Во-первых, эту парочку поселили в серебряном доме:

Сотворенно построен был

Тринадцатистенный дом

Из цельного серебра,

Полный всяческого добра;

Вот как! Это мне начало напоминать кое-что. Я раньше не заострил внимание на алюминиевых вагончиках в пустыне. Ну, может геологи притащили, мало ли что. А тут такой детектив наворачивается — этим вагончикам хрен знает сколько лет. Дальше песнь песней была о том, как парень пошёл куда-то зачем-то, снова обнаружил железный дом, попал лапы сладострастной женщине абаасы, и, по вариации художественной мысли — обманул её и скрылся. Прежде, правда, женщина абаасы попросила героя принести — тут я чуть не подпрыгнул — живой воды (!) и указала точное место, откуда. Герой воду нашёл и сам же её и выпил:

Живую воду он увидал

В чашке соболя черепной,

Выпил глоток её,

Выбежал из норы.

Удесятерилась в теле его

Дивная богатырская мощь

От глотка небесной воды…

Здесь интересный нюанс: воду назвали небесной. Здоровье у гомонукла поправилось настолько, что он почувствовал себя круче склонов Килиманджаро. Тут же у него, на радостях, окончательно сорвало крышу и он преисполнился немотивированной агрессии. Момент, очень хорошо показывающий психологию боотура — чуть окреп и готов идти крушить всё, что под руку подвернётся. И тут на сцену выходит боевая техника абаасы, тяжёлый десантно-штурмовой модуль «Нибелунг 12МТ»[22] и, который раз подряд, вместо того, чтобы массированным ракетно-ядерным ударом произвести окончательный расчёт, начинает разговоры разговаривать. Гуманисты, что с них взять.

Ну, там опять мочилово. Потом ещё раз мочилово. Порядок такой у них был, встретились двое — надо непременно набить друг другу рожи, по-другому никак нельзя. Отсюда следует вывод — айыы не контактировали с абаасы непосредственно, только через своих марионеток. Походу, это просто новый виток войны, только чужими руками. Потом я просёк косяки по поводу морального облика обеих сторон. Айыы — все белые и пушистые, помогают людям изгнать свирепых и безобразных абаасы из Среднего Мира. Здесь чувствуется цензура и более поздние редакции победителей. Знакомая картина. И вообще, в светлом моральном облике айыы сияют громадные пробелы, которые так и не смогли замазать, даже по прошествии стольких лет. Ну, неважно. Было понятно, что никаких моральных терзаний боотуры древности не испытывали и понятия добра и зла у них отсутствовало напрочь. Сам факт мордобития являлся самодостаточной ценностью, а по каким причинам устраивать мочилово — дело второе, а может и вовсе двадцатое. Айыы, судя по всему, такой порядок вещей поддерживали и тотальный разбой не пресекали.

Ещё из этого эпоса я уяснил, что были в наличии те самые железные дома, вход в которые был на вершинах холмов, и то, что в процессе междусобойчиков применялось тяжелое вооружение, однозначно, типа реактивных гранатомётов. Может даже и не их, а какое-нибудь прогрессивное средство разрушения, но результаты, в принципе, были те же.

Конец этой опупеи вполне предсказуем — хэппи-энд в стиле всех сказок мира. Все, кому надо поженились, типа стали жить поживать и добра наживать. Это такие народные мечты. Однако ни слова не было сказано про то, что все абаасы убиты. Повержены, да, но трупов не было. Короче, какая-то мутная история. Да и сам герой эпоса какой-то… искусственный что ли. Абаасы случайно попались ему под раздачу, вот, соответственно он и стал героем. Ясен пень, фрагменты, где Элбэхээн Боотур раздавал люлей белым зайчикам, были вырезаны из фильма. Но я не пожалел, что остался слушать это занудство. Таким макаром можно было узнать ещё много чего, но к этому эпосу послушать ещё пару-тройку, сопоставить детали. Но и так было ясно: три партии нечистой силы существовали, возможно, это были какие-нибудь инопланетяне, возможно даже, разных рас. Потом айыы всех разогнали, дважды привезли людей в Срединный Мир, и установили единственно верную власть. Возможно, это была самая демократическая демократия или теократия самого гнусного пошиба, неважно. Меня из всего этого интересовало только место, где спрятаны механические игрушки, с помощью которых они сверлили дырки в пространстве, и, возможно, во времени. Где карта, Билли?[23] Есть и ещё кое-какие пробелы в истории Степи, например, что такое кыргыс-уйэтэ, откуда взялся Отец-основатель и куда он исчез вместе со своими инженерами? Куда исчезли, собственно, айыы и абаасы? Уехали в метрополию, типа у них выборы нового президента, или же сказалось недофинансирование проекта? А если это проект, то какие цели собирались достичь? Может они просто ассимилировались в своём собственном народе и растеряли все знания? Короче, вопросов появилось ещё больше, чем ответов.

Я спросил Тыгына:

— А ты обращал внимание на то, что у абаасы были железные дома?

Тыгын помолчал и сказал:

— На многое я вообще не обращал внимание. Но мне как-то встретился один сумасшедший предсказатель, он и сказал, что слишком много странного в сказаниях. Мой дядя долго путешествовал, слушал многих акынов и даже написал книгу. Как раз про странное. Хватит тут слушать. Пойдём ко мне, поговорим.

Он сделал такой выразительный жест рукой, типа вы тут продолжайте, а у меня дела. Мы пошли к Улахан Тойону в домик. Там я у него спросил:

— Скажи мне, о уважаемый Улахан Тойон, почему абаасы плохие? — задал я провокационный вопрос Тыгыну.

— Э-э-э… — похоже, над таким глобальным вопросом вождь не задумывался, — так во всех преданиях об этом говорится. Они ужасные с виду.

— А что они тебе лично сделали? Или твоим родственникам, знакомым? — продолжал выяснять я, — и даже в сказании ничего не сказано конкретного, что они натворили такого ужасного.

Тыгын впал в ступор. Никакого критического осмысления рекламных слоганов. Я сам недавно проводил агиткампанию и точно знаю, что степняки верят всему, что им рассказывают, ибо понятие целенаправленной некоммерческой лжи у них отсутствует. Если нагреть ближнего своего с помощью мелкого обмана — пожалуйста, а брехать — нет.

— Ну, так в сказаниях сказано, что они плохие, — продолжал упорствовать Тыгын.

— На заборе тоже кое-что написано, — пробурчал я, — ладно, кто-то же должен быть плохой.

Я зря затеял этот разговор, смещение устойчивых морально-этических ориентиров могло возбудить у степняка в голове когнитивный диссонанс и последствия могут быть непредсказуемыми. Мне, собственно, было пофик, кто из ксеногопоты был белее и пушистее.

— А что твой дядя написал в книге? — перевел я разговор на общечеловеческие ценности.

Тыгын смутился.

— Я ещё не прочитал книги, некогда всё было, — пробормотал он, — а вот один предсказатель мне говорил, что элбээх — это значит «много».

Вот как. Какие интересные подробности. Значит, цензуре подверглось значительно больше, чем можно было бы подумать с первого раза. Значит, Элбэхээн Боотур был не один, их была целая бригада. Вспомнились трупы великанов в тайном городе. Вполне может быть, что это как раз и были те самые, с момента рождения умственно отсталые бойцы.

— Тогда пусть мне кто-нибудь почитает эти книги, а то я читать не умею. Я узнаю, что же такого в мире есть странного. Потом тебе расскажу, может, придумаем что-нибудь интересное. И как бы встретиться с этим самым сумасшедшим предсказателем?

Тыгын порылся в сундуке и вытащил оттуда две, потрёпанные, плохо сшитые тетради. Ему самому, похоже, было сильно в лом читать.

— Сайнара тебе прочитает. С ним просто так не встретишься, пока он сам не придёт.

С Сайнарой у нас чтение пошло живенько. Часа через два, после того, как я к ней заявился. За два часа всё её либидо, конечно же, не кончилось, шутка ли, копилось столько лет. Женщин с этим немного по-другому, нежели у мужчин. Но я своё, по крайней мере, использовал на все сто. Зато потом не отвлекались на всякие… ну вы понимаете.

Сайнара рассказала мне про дядю Улахан Тойона. Его чудаком считали. Чудак — то же самое, что и сумасшедший. Все его презирали, даже дед его считает позором своего рода. Но после того как этот предсказатель про дядю много хорошего сказал дед немного успокоился. Но книг так и не прочитал. На мой взгляд, дядя был феномен среди степняков. В молодости он забросил все семейные дела, разругался с роднёй и ушёл в степь изучать старинные обряды и обычаи, «сказки, легенды, тосты».[24]

Он первый и, возможно, последний в Степи, задался вопросом «Кто мы» и «Откуда мы». Если когда-то что-то происходило, то в устных преданиях, историях и легендах хоть что-то осталось. Не могло исчезнуть бесследно. В общем, гений, подобно Шлиману решивший, что эпосы — это история, а не сказка. Эта книга, как нельзя кстати, оказалась у меня в руках. Мне хватило одного первоисточника, чтобы понять, что я не сильно ошибся в своих выводах относительно исторических событий. Но дядя Тыгына потратил на собирание всех преданий почти всю жизнь, а мне, конечно же, за ним не угнаться. В целом всё было понятно и так. Три народности, или расы, сейчас уже не разобрать. Использовали летательные аппараты и серьёзное оружие. Единственно, что меня смущало, то, что последовательность событий невозможно было определить. То есть, что причина, а что следствие, что было раньше, а что позже. Я придушил свою привычку дотошно разбираться с деталями, не один ли чёрт. Достаточно фактов. Зато прояснились некоторые мутные места. Папаша всея нации, он же Отец-основатель, появился в Степи в разгар войны всех против всех, что именовалась как «война родов», она же кыргыс-уйэтэ. Если верить Ичилу, то разгорелась она из-за волшебной травки, но я сильно сомневаюсь что была всего одна причина. Хотя черт разберёт мотивационную карту древнего степняка и его вождей. Опять же, неизвестно откуда взялся Отец, то ли он прибыл через дырку в пространстве, то ли явился на космическом корабле, то ли прилетел самолётом с соседнего континента. Кстати, про другие континенты тут тоже никто ничего не знает.

Ну вот, папаша быстро навёл порядок в Степи. Как-то, я бы даже сказал, стремительно. Опять же я сомневаюсь, что он был один, ну невозможно объять необъятное. Значить, какая-то залётная бригада, буду исходить из этого предположения. Быстро приструнив основных вождей, Отец начал насаждать новую идеологию: грабить вредно для здоровья, здоровый труд — полезен для общества и не приводит к фатальным последствиям. Поощрялось ремёсла, земледелие и скотоводство. Желающие разжиться халявой, то есть пограбить земледельцев, уничтожались без суда и следствия, более того, уйти от возмездия не удавалось никому. Это, на мой взгляд, совершенно негуманно, можно было бы как-нибудь помягче, но не мне судить. Надо было, значит надо. Сделал ставку на Старшие Роды, как наиболее близко отвечающие его требованиям по мировоззрению, или сам их воспитал. Потом обозначил приоритеты во внутренней политике и построил Дорогу. Зачем степнякам такая дорога в шесть полос, прямая, как стрела, пересекающая Степь от начала до конца, не знал никто. Возможно, у Отца были какие-то планы на этот счёт. Когда утихомирили наиболее резвых налётчиков, построил города, восемь штук, все по одному проекту, с водопроводом, канализацией и прочими удобствами. И сделал это удивительно быстро. Хотя, зная взаимоотношения времени и степняков, можно ожидать чего угодно.

Зачем время? Для степняка — Степь вечна, а жизнь идет, как идет. Период времени мог быть учтен ходом луны, так и считают: прошла одна луна, две, десять, ну, может быть, тысяча. Потом — много, и этого всем достаточно. Главное, что сбивало с толку — не было понятия «год». Не было регулярных письменных источников, по которым можно было хоть как-то определить, что когда было. Начинаешь спрашивать, вежливо отвечают — давно. Или, к примеру, сразу после того, как боотур Вася победил боотура Петра.

Потом принялся за мастеров, им поставил отдельные правила, но занимался ими плотно. Видимо, он сделал для степняков очень много, ибо почитают его они как бога. Значит, было за что, трудно быть богом, наверное. Потом куда-то испарился, так же, как и абаасы с айыы. Прямо проходной двор какой-то. Ничего не доведено до конца и брошено. Непорядок, с моей точки зрения. Оставил папа своих инженеров на хозяйстве и смылся. На этом новейшая история для меня закончилась, куда делись инженера, я могу догадываться, что-то мне подсказывает, что их трупы я и видел в тайном городе. За что их прибили трудно сказать, но то, что рядом была травка — это факт. И для меня эти все истории были лишь фоном, на котором я хотел получить ответы на свои вопросы. Осталось ли что-либо работоспособное среди наследия древних, где оно, как с ним разобраться и не вернутся ли хозяева. Остальное к чёрту.

Вторую книгу мы начали читать, но потом забросили. Что-то там про звезды, которые двигаются не так, как надо. Сайнара объявила, что это чистый бред, что звёзды не могут двигаться и что дядя совсем сошёл с ума. Пришлось ещё раз помассировать либидо, и Сайнара сдалась. Прочла мне по диагонали фундаментальный труд. Второй дядя написал крамолу вовсе невообразимую, что движение небесных тел по хрустальному небосводу подчиняется определённым законам, ну и далее — терзания по поводу геоцентрической системы. Единственно полезного я оттуда извлёк, так то, что есть звезды, которые быстро летят по небосводу, совсем не так, как остальные. Надо будет выйти ночью. Посмотреть внимательно, не спутники ли это.

Но пора с этим сидением заканчивать. Я подхватил Сайнару, и мы отправились к великому и неутомимому терзателю деревянного ящика с верёвками, последователю карго-культа. Взяли с собой чернила и бумагу. Пусть акыны напрягаются, а мне нужны книжки. Айхан не кочевряжился и мы занялись делом. Язык в книжках очень слабо походил на харкадарский. Какие-то отзвуки, не более. Мне же ещё надо выучить хотя бы алфавит. Не хотелось время терять, поэтому я решил скопировать все книжки, которые были на руках, и составить краткий словарь. Три дня писали, с перерывом на сон, еду и секс. Наконец, как раз к финалу фестиваля и мы закончили. Двенадцать книжек, как с куста. Инструкции в основном, по разным устройствам, понять назначение которых я толком не смог, в силу особенностей перевода и словарного запаса степняков. Но пусть будет, если хоть что-то найдётся похожее, постараюсь применить. А вот чем далась шаманам электроэнергия, я так и не понял, но дядька просто вцепился в меня, когда понял, что я хоть что-то соображаю. Я отмазался от него, сказал, что без Ичила ничего не могу говорить, а где сей субъект шляется, я не знаю. Но шило в заднице уже свербело со страшной силой, райский уголок — это, безусловно, замечательно, но хотелось чего-то остренького.

С письменностью тоже какая-то фигня здесь творится. Она есть, есть бумага и чернила. Но заставить кого-нибудь писать — это просто невозможно. Тот же шаман, казалось бы, сам бог велел ему хоть какие-то заметки по своим опытам записывать, так нет же. Он будет стонать, охать, вздыхать, но заставить его писать можно только под страхом смерти. То, что при этом теряются уникальные знания, думать даже не хочется. Ну и ладно. На нет и суда нет.

Ичил пришёл ко мне весь измученный, с синими кругами под глазами, но довольный, как кот.

— Все, — говорит, — я сделал это.

— Что это? — спросил я. Меня самого шатало от литературных трудов и выворачивания мозга наизнанку. Почему-то слово «консервация», до которого я догадывался совсем недолго, дня два, могло переводиться как «положить далеко», «закопать в землю» или «засолить». Вот и изучайте таким образом инструкции.

— Раствор, который поможет Тыгыну, — ответил Ичил, — и я смог сделать громкий звук с огнём.

— Давай как-то по очереди. Раствор где?

— Я пока убрал. Ему пока ничего не сделается.

— Тогда пошли смотреть на твой грохот, — предложил я.

— А зачем ходить. Здесь и проверим.

Он достал из мешка изделие «Бульбулятор М2», в виде десяти бамбуковых трубок, стянутых двумя досками.

— Первые три совсем развалились, а одна сгорела, — пояснил Ичил, — эта работает, как надо.

Положил конструкцию на землю, чиркнул кресалом и отошёл в сторону. Потянулся дымок от фитиля. И начался грохот. Вполне себе шутиха, по звуковому и оптическому эффекту равная отделению фузилёров. Сайнара и Айхан забились по кустам, а невидимый наблюдатель ломанулся куда-то в пампасы, ломая кустарник. Обделался, наверное.

— Знатно! Мои поздравления. Это то, что надо. Я даже не спрашиваю, как тебе это удалось.

* * *

Айхан ошалело мотал головой, а Сайнара пообещала Ичилу, что мстя её будет ужасной. Чтоб девушек, паскуда, не пугал до полусмерти.

— Только вот надо таких шутих сделать не менее сотни, чтобы на всех хватило — начал нагружать я Ичила.

— Я сделаю. Ты мне силу сделай.

М-да. Силу ему подавай. Как ему объяснить, что нужна серная или соляная кислота, да ещё цинк. Слов-то я таких не знаю, косноязычие проклятое. С медью проще. Пришлось ему рассказывать на словах, что такое кислота, и как разные пары металлов создают гальванический элемент, и как их соединять между собой. Не знаю, что он понял, но кивал убедительно.

— Ну всё. На сегодня хватит. Пошли финальные аккорды слушать и посмотрим на награждение, — пресёк я все разговоры, — завтра договорим. Да, кстати, братан, сделай мне какую-нибудь микстуру, чтобы память улучшить. Если можешь. А то я все эти ужасные алфавиты никак запомнить не могу.

— Сделаю, — ответил Ичил, — когда учился, нам давали такой отвар.

— Вот и хорошо, вот и славненько, сказал я, и мы пошли на концерт.

Финальные аккорды фестиваля удались, особенно заключительная речь господина Арчаха. Конечно, нельзя сказать, что это шоу было феерическим или фантасмагорическим. Оно вообще, с точки зрения публики, живущей в резервации, обнесённой МКАДой, было, наверное, никаким. Серым, унылым, без фейерверков и без голосящих обдолбанных диджеев. Без ослепительных софитов, лазерных лучей и всего такого, чем нынче принято завлекать на такие мероприятия пресыщенную публику. Меня могут понять КСПшники, но вряд ли. У них тоже свои тараканы в голове. Но после выступления Арчаха около пяти тысяч степняков могли бы разнести вдребезги всё, но разносить здесь было нечего. Он довёл зрителей до исступления.

Некоторые слабонервные, не дожидаясь раздачи дипломов, ускакали громить коммунаров. Ну и хорошо. В общем, это выступление Арчаха было такой незамысловатой вишенкой на торте, венчающей мою подрывную деятельности в Степи. Мавр сделал своё дело и надо побыстрее сматываться, пока ещё что-нибудь не случилось. Тыгын, кстати тут же объявил, чтобы все с аласов Урун Хая выметались, с завтрашнего дня, дескать, кого поймают, того повесят. Огорчённые зрители начали разъезжаться. Боокко засобирался тоже, его зовет труба и слава, будет петь песни в караван-сараях. Арчаху выдали ещё одну медаль и оставили в стойбище. Такого человека нельзя от себя надолго отпускать. Слаб он характером и падок на деньги. Совратят ещё мальца нехорошие люди.

Потом мы с Сайнарой отправились купаться и заниматься ужином. Вплотную заниматься, не откладывая на завтра всё, что можно сделать сегодня. И откуда у этой, вчера ещё невинной девушки, такие сексуальные запросы. Я помру, наверное, от истощения раньше, чем меня казнят.

Ичил напоил Тыгына своим отваром из волшебной травы, теперь старику неможется. Шаман говорит, что обновление организма — штука болезненная, поэтому на пару-тройку дней Улахан Тойон не при делах. Наконец-то нашлось время заняться своими курсантами. Лагерь я застал в образцовом порядке. Аккуратные ряды палаток, то бишь, их местной разновидности, дорожки посыпаны песком, бордюры побелены, трава имеет ровный зелёный цвет, сортир выдраен. Приятно посмотреть.

Немного в стороне тройка отрабатывала удары по коровьей туше, под чутким и неусыпным контролем старшего сержанта. Ко мне подбежал дежурный по лагерю с докладом.

Собрал муннях, построил и дал новую вводную. Скакать по горам, аки архары. Переждав поток возмущения, а главным возмущальщиком оказался товарищ старший сержант, высказал своё мнение:

— Тут, где мы живём — не только степь с травой, но и горы с камнями. Так что готовьтесь вести боевые действия в любых условиях и складках местности. Кто не готов к новым подвигам, у кого отсутствует внутренний стержень, могут собирать манатки и пи… перемещаться в сторону родного стойбища, собирать кизяк и крутить хвосты быкам. Я сказал! [25]

Всё, как один, повелись «на слабо», включая товарища старшего сержанта, хотя тот и продолжал бурчать, что умный, дескать, в гору не пойдёт, умный гору обойдёт. Я ободрил его дежурной фразой про неувядаемую славу, медаль и денежное вознаграждение и тот заткнулся. Про бюст на родине героя ещё рано говорить.

Первичные навыки скалолазания я получил в одной из своих прошлых жизней, когда кобелировал с одной девушкой. Госсподя, сколько же глупостей делают мужики ради баб! Точнее, я, как оказалось, кобелировал с её рюкзаком, набитыми всякими верёвками, железками, спальником и прочим барахлом, а она, в свою очередь, пошла в горы ради какого-то парня. Естественно, я её бросил, когда понял, что она меня динамит, прям на каком-то полустанке, возле Большого Урала. Вы не знаете, какие там полустанки? В общем, деревянный домик в чистом поле, среди живописных холмов и долин. Помахав альпинисточке, скалолазочке и минетчице ручкой, я запрыгнул на площадку товарняка с железной рудой, и добрался до цивилизации всего за сутки, бесплатно. Что ценного я извлёк из нашего недолгого, но бурного романа — это карабкаться по камням, сбивая локти и ноги в кровь. Ну и ещё вязать узлы, забивать гвозди в камни и прочие, никому не нужные, мелочи.

Главное, в командовании подразделением, это дать правильные указания сержанту. То ись, найти верёвки, кожаные пояса и всякую мелкую альпинистскую дребедень, а сам я отправился к местному кузнецу. Испытанными методами: лесть, подкуп, шантаж, угрозы, удалось изготовить минимум миниморум альпинистского снаряжения. Мы, вообще-то, не Монблан идём покорять, а так, по горкам прошвырнуться.

Два дня, пока Тыгын обретал вторую молодость, я занимался альпинизмом. Бодрящее такое, скажу я вам, занятие. Я даже не подозревал, сколько мышц одновременно может болеть. Но тут опять подсуетился Ичил, выдал нам по двадцать капель на нос очередной восстанавливающей микстуры. Дела пошли лучше. На стенки с отрицательным уклоном мы не замахивались, а вот просто подъёмы на высоту пару сотен метров уже удавались хорошо. Тройки, как и водится, соревновались, и в конце каждого трудового дня я раздавал поощрения передовикам, а отстающие шли чистить казаны от бараньего жира холодной водой.

Так однажды с утра меня выловил Ичил.

— Дедушка Эрчим хочет с тобой говорить, — счастливо улыбался он. — А тебе отвар сделал. Будешь всё помнить!

Помнить всё мне как-то не улыбалось, но в деле зазубривания всяческих инструкций было бы полезно. Пошли мы к Эрчиму. Старикашка выглядел хреновато, действительно вот-вот помрёт. Но, как говорит мой прошлый опыт, такой вот божий одуванчик ещё нас переживёт.

— Хвала Тэнгри, уважаемый Эрчим, чтобы он даровал тебе здоровье! — поприветствовал я его.

— И с вами пусть пребудет милость Тэнгри и Отца-основателя, да пребудет с ним слава.

Эрчим даёт распоряжения, нам накрывают стол. Здесь ничего без перекуса не делается. Типа я должен подобреть после еды. Что-то значит ему из-под меня надо. Пожевали, попили, и Эрчим сказал, что из меня получится хороший шаман, несмотря на то, что детство провёл в неподобающем обществе. Прочёл мне лекцию, которая вкратце сводилась к тому, что лучше быть одному, чем вместе с кем попало. Уж чего-чего, а Хайяма я знаю почти всего. Старик разомлел. На этой почве он меня даже полюбил, благо рубайи из меня сыпались одна за другой, но в глазах у него оставался ледок. Не любит он меня, змей подколодный.

— Скажи, уважаемый Магеллан Атын, правда ли, что ты знаешь секрет, как получить силу? Ты знаешь, как камлать над тем ящиком, что сделали наши мастера?

— Силу, уважаемый Эрчим, можно получать разными способами. Я уже рассказывал уважаемому Ичилу один из способов, но есть и другие. Сила бывает, ко всему прочему, разная. И она может перетекать из одной формы в другую.

— Что-то подобное когда-то, мне рассказывал мой дед, а ему, в свою очередь, его дед, наши шаманы помогали инженерам Отца-основателя пользоваться силой. Если бы нашли эту силу, то могли бы вернуть себе былое могущество.

— Так ищите, я-то здесь при чем?

— Нам нужна твоя помощь. Мы уже искали везде, много раз искали, и сейчас продолжаем искать.

Интересно, что и как они ищут? Может я наткнулся на люк в земле совершенно случайно? Так нет же, он практически на виду был. Эрчим же продолжал меня окучивать.

— Но раз уж ты попал в этот мир из Верхнего мира, а этот мир к тебе отнёсся благосклонно, то почему бы ему не помочь?

— Только вот не надо мне рассказывать про древнее пророчество и о том, что я — герой и на меня возложена миссия по спасению мира! С чего ты взял, что я пришёл из Верхнего мира, а не бокового, предположим? Тебе известно, что миров бесконечно много? Ты знаешь, что такое много? Мноо-го! — я показал на пальцах — раз, два три и мноо-го! И что значит — благосклонно? Я чуть не сдох в пустыне, меня гнобили какие-то макаки, я отбивался от басмачей! И всё сам, не пришёл добрый дядя и не вштырил подонкам. Я практически в одиночку боролся с мировой закулисой, был пленён, ранен, терпел лишения. В общем, мне повезло чисто случайно.

— Ничто никогда не происходит просто так, не проглядел ли ты где-то намёк на истинную подоплёку событий? То, что нам кажется случайностью, может быть всего лишь частью такой закономерности, что её не охватить ни взором, ни мыслью. Случайность — это всего лишь непонятая нами очевидность, вот и всё.

Дедушка перешёл на фиг знает какой уровень философских обобщений, м-да, а ведь про дикаря так и не скажешь. Хотя, я опять в плену советской агитации и шаблонов. Нам с детства вдалбливали, что шаманизм — это такая дремучесть, это опиум для недоразвитых народов, что это типа одурачивание всех и вся. Я тогда, в юности, не слишком критически относился к таким вещам, но сейчас задумался — ведь если Советы так рьяно боролись с шаманизмом, то, значит, видели в нем нешуточную себе угрозу и советские руководители отдавали себе в этом отчёт. Это значит, что с дедушкой надо вести себя настороже. Совсем, совсем не прост он. Но сейчас надо у него узнать всё, что можно.

— Расскажи мне про инженеров. Но у твоих шаманов есть книги. Что ещё осталось от Отца-основателя и его инженеров? Это поможет мне в поисках истины.

Эрчим рассказал мне историю, про то, как некая группа шаманов захотела получить от инженеров все знания сразу, что, по его мнению, было неправильно. Что в итоге нет ни шаманов, ни инженеров, ни знаний. По моим, каким-то смутным, подозрениям Эрчим кое-что недосказал. Нутром чую. Но пусть это останется на его совести.

— У нас кое-какие вещи осталось от тех времён. Нет от них никакой пользы, но мы храним эти вещи, как реликвии.

Эрчим пошёл в свою юрту и повозился там и вынес что-то, завёрнутое в тряпку. Начал оттуда выкладывать какие-то штуки, по моему мнению одна вещь — это хрень вроде КПК, плоская, с кнопками и экраном. Дохлая, понятное дело. А вот три карточки, напоминающие банковские, с какими-то письменами, мне показались занятными. Карты доступа, однозначно. Потом вытащили какие-то железяки, сильно похожие на раздавленных крабов, с шестью ногами.

Я лениво на всё это посмотрел и говорю:

— Вот этот прибор мне понадобится в поисках.

— Ты согласен нам помочь найти силу Отца-основателя?

— Да, согласен.

Как-то мягко он обошёл вопрос, откуда у него весь это хабар, и, во-вторых: ху-ху не хо-хо? Не хватало ещё одного места по расшатыванию легитимной власти Улахан Тойона. Если кто первый и узнает про инопланетные ништяки, так это будет Тыгын. Да и то, только в том случае, если будут гарантии, что мне следом не отвинтят голову. Но я решил скосить под дурачка.

— О да, уважаемый Эрчим. Как только я смогу сказать что-то конкретное, я сразу пошлю к тебе гонца. А вот эти штучки — я показал на карточки, — совсем неправильные. Некрасивые. У меня есть красивые, правильные. Я потом тебе их подарю. Эти я, пожалуй, заберу с собой, может быть, пригодятся.

— Я тебе отдам всё, что нужно тебе в поисках, — ответил Эрчим, — только найти нам силу.

— Договорились. Я скоро тронусь в путь.

Ни слова про траву аминай эм. Кажись и вправду Ичил ничего никому не рассказал. Надо бы проведать Улахан Тойона, как у него дела.

И ещё меня беспокоил вопрос, Ичил — не казачок ли засланный? Не приставлен ли он ко мне следить и доносить? Надо будет его подпоить, выспросить. Да и вообще, тут сходу не определишь, кто есть кто. Любой может работать на доброго дядю.

Мы двинулись к моим апартаментам. По дороге опять мне попалась бабца. Эта красотка всё чаще и чаще вертела передо мной бёдрами, очень характерно постреливая глазками. Более того, она начала приставать с прозрачными намёками, насчёт потереть мне спинку во время купания. Рожа у этой девки совершенно не гламурная, рябая, да вдобавок четыре жёлтых зуба выпирают из-под верхней губы. Кошмар ходячий. Но связываться с обезьянами мне было совершенно не с руки. Перед глазами был пример моего собутыльника доктора Курпатова, который жене в своей жизни не изменил ни разу. А всё из-за чего? Все из-за того, что когда-то, на заре своей туманной юности, а именно — на преддипломной практике, заслали его поработать в Институт тропической медицины. Там спирта, конечно, навалом, а борьба с алкоголизмом ещё не началась. Как выжил в этом вертепе впечатлительный интеллигент в четвёртом поколении, просто уму непостижимо. И там-то с Курпатовым произошёл какой-то случай, связанный с шимпанзе, о котором он категорически отказывался говорить. Но на психику будущего кандидата медицинских наук этот случай произвёл такое глубокое впечатление, что он дал себе зарок соблюдать чистоту помыслов, и налево не ходил никогда. Мне же сосед, однажды, в припадке откровенности, завещал с обезьянами ни в коем случае не связываться.

— С козой, — говорил он, — можно. Но с обезьяной — никогда! И вообще, случайные половые связи ни к чему хорошему не приводят, и, если ты уж пал так низко, что возжаждал козу, то, — добавил он, роняя голову на тарелку с селёдочными хвостами, — своди её, на всякий случай, к ветеринару.

Но мне и обычных женщин всегда хватало, я об этих перверсиях ни разу не задумывался, пока не заметил потуги этой девки затащить меня в кусты. Сразу вспомнил заветы доктора и немедленно решил использовать административный ресурс. Мы с Ичилом завернули к Сайнаре и я пожаловался ей на домогательства макаки. Надеюсь, девку отправят куда-нибудь подальше. Естественно, от Сайнары мы никуда не ушли. Устроили обед, плавно перетёкший в ужин, потом в вечерялки и посиделки. Разговоры всякие разговаривали, в основном о всяких странностях. Мне показалось, что документы-то господа шаманы кое-какие хватанули, только вот знаний и технологий от них и не получили. В связи с отсутствием базового образования. Конечно, можно прочитать в книжке про фазовый дискриминатор, даже можно прочитать, как его настраивать. Только вот проку от этого мало, потому что у степняков и слов-то таких нет. А Сайнара с Ичилом пытали меня, как гестапо, все вызнавая непонятные для них вещи. И как мне им объяснить на монголо-татарском языке, что такое обработка информации, когнитивный диссонанс, спутниковая связь и другие континенты? Я чуть не стал БСЭ во всех тридцати томах, адаптированной для лиц, не имеющих начального образования. Короче, получился букварь с картинками. Если в языке нет какого-то понятия, так вроде бы и явления такого нет, которое это понятие описывает, а стоит только это понятие ввести, так сразу же окажется, что всё плохо. Вроде известного случая с Дж. К. Джеромом и медицинским справочником. И вообще, я устал. Попытался бренчать на хомусе, но глаза и руки елозили куда-то не туда, музыки не получалось. Потом я начал разговоры, про шаманство. Спросил, почему сахар никто не делает? Ведь всё так просто? Оказалось, что Ичил не имеет понятия о молекулах и агрегатных состояниях веществ. Пришлось и тут заняться кой-каким образованием. Ичил загорелся от перспектив, вываривания, выпаривания. Я накинул ему пару идей. Сайнара тихо сидела и явно скучала. Ей были совершенно неинтересны наши разговоры. Я спросил:

— А что, в Степи только мужчина шаманы? У нас в основном, женщины шаманят.

Лучше бы я молчал. Ичил посмотрел на меня, как чекист на врага народа.

Сайнара спросила:

— Это как Старухи, что ли?

— Нет, не как старухи, а как Ичил. Тоже мне женщина давала траву, ворожила над ней. Похмелье снимало на раз. И я был как жеребец трёхлетка.

Да, действительно, лучше бы я молчал… Сайнара выпустила все свои женские когти, накрылась моя регулярная половая жизнь, и я отправился спать к себе домой. В смысле, спокойно выпить водочки, поговорить с Ичилом. Налил ему разбавленной, чтобы у него язык развязался. Начал потихоньку подводить его к результатам визита к Эрчиму. Но Ичил не стал ничего скрывать.

— Каждый шаман сам по себе. Все хотят власти, быть поближе к Тойону. Ну, конечно, Эрчим мой учитель, нелегко ему отказать в поисках силы, но тут каждый за себя. Если мы что-нибудь найдём, клянусь Тэнгри, я ничего ему не скажу. Он что-то недосказал. Я это чувствую. Я тебе говорил, что могу чувствовать ложь?

— Не говорил. Но я догадывался. Ты имей в виду, что если власть в лице Тыгына не будет контролировать силу или другие вещи, которые мы найдём, то Эрчим захочет слишком многого. Мне проще всех, кто про это знает, убить, нежели допустить ещё одну войну.

— Вот и хорошо. Я не лгу, поверь мне. Мне самому интересно, почему всё произошло.

Когда было покончено с этим деликатным вопросом, я задал вопрос:

— Скажи, Ичил, а ты не боишься того что новые знания принесут тебе неприятности? Я даже не говорю о том, что тебя могут убить, а то, что ты поймёшь однажды, что все, чему тебя учили, все, что для тебя было и есть твёрдым и неизменным — вдруг поплывёт и растает?

— Нет. Я хочу новых знаний. Ты меня учи. Рассказывай. А я тоже тебя буду учить.

Я долго его мучил всякими расспросами, пока не добился ответа — все его упражнения действуют на растворы и всякие отвары. Тогда я подкинул ему идею про кристаллы, которые можно выращивать в перенасыщенных растворах солей. Потом рассказал про фильтры, что в растворах могут быть разные компоненты и их можно разделить, как сахар, например, от мусора. Но я ему не про фильтровальную бумагу и центрифуги рассказывал, а про сам принцип разделения. Все эти вещи ему были в новинку, и не потому что он тупой, а всего лишь из-за того, что по жизни ему этого не надо. Степняки — они люди конкретные, раз не надо, значит об этом можно и не думать. И даже вредно, ибо, как здесь говорят, от думанья волосы на голове вылезут. Хотя мы, в своей массе, тоже от них недалеко ушли. Но Ичил оказался натурой увлекающейся, и, когда я ему сказал, что стекло, это, в сущности, тоже раствор, он поначалу рассмеялся. Как это, твёрдое стекло может быть раствором?

Я остановил его смех и посоветовал сначала проверить, а потом смеяться. И вообще, если я, типа, говорю люминдий — это значит, что крокодилы летают. Хоть и низэнько. И не надо сомневаться. Вообще-то помимо академического интереса ко всяким продуктам шаманства, я вторым планом имел в виду какие-то штучки с практическим применением и ненавязчивым извлечением бабла. Хотя, за одно только знание о живой воде с меня снимут шкуру и не моргнут глазом. Но это имело некий совершенно острый привкус нового приключения. Перчик. Красненький.

На следующий день, в тот чудный момент, когда я откушивать изволил свою утреннюю чашку кофе, курил первую сигарету, и собирался принять контрастную ванну, за мной прислали курьера. Срочно. Предводитель сигуранцы Кривой Бэргэн совместно с Хара Кыыс привезли человека, который искал встречи с сестрой Улахан Тойона. Я по-быстрому собрался и прибыл к Тыгыну.

Старик выглядел значительно моложе, чем ему положено. Сильно хорошо выглядел. Реально, Ичил сотворил чудо. Вот что значит правильное целеуказание.

Чувствуется благотворное влияние зелёной плесени на биоценоз тойонов.

— Его казнили? Нет ещё? Отлично. Что сказал?

— Ничего не сказал. Будем, наверное, кости ему ломать. Сейчас Ичил придёт, скажет. А так отвар давали, блюёт, не принимает, — ответил мне Бэргэн.

— Ну, кости, наверное, ему ломать рано. Мне нужно с ним поговорить.

— Иди, говори.

Пленник выглядел сильно помятым, но при этом, не потерявшим своей наглой надменности. Типа тут все червяки у него под ногами. Эта его позиция страшно раздражала всех, а более всего Тыгына. Видно было, что ему не терпелось вывернуть мужику ласты наизнанку. Силён, силён, красавец. Глыба, матёрый человечище! Я подошёл к нему и сказал:

— Тебя сегодня изуродуют. Уродовать будут долго, тут есть специалист по таким вещам. Чтоб ты не сдох быстро, а медленно сходил с ума от боли. У тебя есть шанс. Скажи, ты знаешь того человека, который придумал новую ткань?

— Я тебе ничего не скажу, плешивый выродок пьяной самки абаасы и собаки, вымазанной в навозе больного верблюда! Мужчины нашего рода никогда не попросят пощады.

— Как хочешь. Когда тебе надоест корчиться от боли, можешь сказать мне. Я тебя освобожу.

Я развернулся и отошёл к Тыгыну.

— Уважаемый Тойон, мне этот человек нужен живым. Я хочу, чтобы он отнёс записку моему соотечественнику, из-за которого заварилась вся эта каша. Я знаю, что написать, чтобы он примчался сюда, как можно быстрее.

Тойон был, конечно же, не в восторге от моей идеи, слишком он был разъярен высокомерием пленника. Но увидел в моих словах шанс переиграть противников быстро.

— Хорошо. Я скажу Ичилу, чтобы эта прямая кишка бешеной гиены осталась жива.

Пришёл сонный Ичил, у него, видать, после наших посиделок не всё в порядке с головой. Странно, не может сам себе травы сворить от похмелья? Может, не успел? Но, тем не менее, он взялся за пленника всерьёз. Только пошёл своим путём, приготовил бурду совершенно иного свойства. Мне сказал:

— Их шаманы сделали так, чтобы этот человек не принимал обычный отвар для допросов. Они думают, что я от него правду буду требовать. А я сделал совсем другой, он сейчас будет нас ненавидеть.

Провели ещё одну операцию по вливанию в глотку пленнику микстуры, и минут через пять пленника прорвало. Он начал брызгать ядом на расстояние не меньше пяти метров, в основном, в сторону Тыгына.

— Ты! Скоро вас всех сожгут! Вам отец-основатель дал власть, но мы её вернём! У нас есть оружие, страшнее которого нет ничего на свете… вы покроетесь язвами! Вы будете блевать кровавой пеной! Вашими распухшими трупами побрезгуют даже шакалы…

Про какое оружие он говорит? Химическое что ли? С того умельца, если он сошёл с ума, станется придумать какую-нибудь гадость. Если он смог сделать вискозу и селитру, то сделать фосген, хлорпикрин или иприт не составит труда.

Я в отрочестве мечтал стать великим химиком. Но и кто из моих сверстников не любил ставить химические опыты во дворе, за гаражами, смешивая бертолетову соль с красным фосфором? И все были такими химиками. Но потом пришёл к выводу, что из всех химических продуктов однозначно нужен только этанол, а всё остальное — суета сует, и не стоит напрягаться. Тождественные похороны моей химлаборатории состоялись недалеко от дома. Мы с ребятами развели большой костёр и вывалили в него содержимое банок с реактивами. Они дали такой красивый дым, насыщенного кремового цвета с розовым отливом! Правда, в сквере с деревьев облетели все листья, но это уже ерунда. В сухом остатке у меня в голове осталась речь мистера Роллинга, безусловно, врага, но талантливого химика, что примиряло меня с его планами по захвату мира. Я, собственно, и сам был не против захватить мир, но мне совершенно не нравились методы, которыми это собирался делать Роллинг. Какой я тогда был наивный. Для этого все средства хороши. Особенно, если залить[26] Европу горчичным газом[27]. Но это мелочи, с тех давних пор страсть к мировому господству у меня поутихла, а вот история подрыва химкомбината господина Роллинга мне хорошо запомнилась. Сейчас я хотел повторить это замечательный эксперимент, который провёл Гарин возле города К., но для этого мне не хватает гиперболоида или шестиструйного плазмогана, и, собственно, самого химкомбината. Но ничего, доберусь я и до него.

Но пленник продолжал:

— Вы, паскудные твари, последыши абаасы! Вы, Старшие рода, захватили власть, которая по праву принадлежит потомкам Омогоя. И мы вернём себе её! Большая Степь будет наша! Оккупанты, нарушившие порядок, который сделали наши предки!

Видимо, Тыгын знал это имя, ибо его тут же передёрнуло:

— Это отбросы, которых Отец-основатель забил до полусмерти. Но, видать, не всех, — он скрипнул зубами, — вот и решили отомстить и вернуть себе власть. Но ничего, я доведу это дело до конца.

Поток ругани пленника иссяк, ничего нового он уже не добавил. Наконец-то всё в моей голове встало на свои места. Вот вам и коммуна. Вот вам и Советы. Вот вам и власть народу, землю крестьянам. Он обвис на верёвках и замолчал.

В общем, мне следовало переосмыслить угрозы, которые могут предложить нам для развлечения господа коммунары и постараться предпринять хоть какие-то меры для защиты и противодействия. Огнестрел у них есть, значит, помимо ружей могут быть пушки. Могут быть ракеты. Может быть взрывчатка и мины. Может быть химическое оружие. Знать бы, насколько далеко собираются зайти товарищи в деле захвата власти, но надо исходить из худшего. Чёрт. Всё не просто плохо, всё очень плохо. Противопоставить нам практически нечего. Как всё хорошо начиналось — вискоза, удобрения… Хотя, может, я зря себя накручиваю? Может, и нет никаких ОВ? И надо как-то успокоить Тыгына, пока он сгоряча не натворил дел и не положил всех своих бойцов.

Поскольку пленник не собирался дальше ничего содержательного рассказывать, за дело взялся Ичил. Он не стал ломать кости или поджаривать пятки. Он настрогал зубочисток и начал втыкать их пленнику в тело, поощряя его тычками шилом в нервные узлы. Жуткое зрелище. Когда подследственный уже не орал, а хрипел, я спросил у него:

— Где человек, который придумал все эти чудеса и оружие? Где вы все это производите?

— Всё находится в долине Хара Ураган. Все там. Там завод. Там Гольденберх.

— Как туда попасть?

— Через Хотон Урях, потом урочище Алтан Хазар. Граница между землями Чёрного Медведя и Белого Коня. Там нет дороги. Там есть ущелье, надо в него идти. Потом через горы, почти семь дней пути.

— Кто охраняет дорогу? Зачем ты искал Харчаану? Где ты взял золотую пыль?

И так далее и тому подобное. Ичил выдёргивает свои штучки из пленника, тот облегчённо вздыхает. И ничего не переломано, и моря крови тоже нет.

— Вы можете меня убить, но ничего уже не измените! — ясновельможная гордость так и прёт. Я киваю Ичилу, и он повторяет все манипуляции. «И так семь раз», до тех пор, пока вид маленьких деревянных иголок не вызывает у пленника приступы панического ужаса.

— Про какое оружие ты говорил?

— Гольденберх сделал огненных драконов, они летят далеко, никто не может от них спастись!

— И это всё? Что ещё, кроме огненных драконов и железных палок, плюющихся огнём, он сделал?

— Не знаю ничего больше.

Ичил делает вид, что собирается воткнуть ему шило в бок.

— Ну, вспоминай! Не делали глиняных или стеклянных бутылей с плотными пробками? Почему ты сказал, что мы покроемся язвами?

— Нет, не знаю. Просто когда-то работники пролили какой-то раствор, потом покрылись язвами. Гольденберх тогда сказал, что такой отравой когда-то воевали! Я думал, что он для войны готовит эту смесь!

В общем, клиенту надо дать отдохнуть, до вечера. А потом ещё раз допросить, пока же он не до конца не осознал, что с ним будет происходить дальше. Ичил мне шепнул, что настоящую боль он ещё не делал. Так, разминался.

* * *

— А что такое оккупанты? — спросил Тыгын.

— А-а-а, этот чудак нахватался слов у Гольденберга. Это значит, что вы — люди, которые заняли чужие земли. Обычно — военные, которые оккупируют, а потом приезжают гражданские и начинают грабить оккупированную страну. Но что-то я здесь не вижу никого, кто бы грабил. А понять побеждённых можно. А что ты хотел, Тыгын? Обычное явление. Стоит только наладить жизнь среди варваров, выстроить нормальную систему земледелия, ремесленничества и безопасного товарообмена, так через некоторое время некоторые байчики начинают думать, что неплохо бы и самим порулить этой красотой. Я этого насмотрелся. Только они забывают одну вещь — без, так называемых оккупантов, система развалится через некоторое время, и они снова скатятся в междоусобные войны и своей жадностью разрушат всё, до чего смогут дотянуться. Так что ты не переживай. Не эти бы восстали, так другие бы — точно. Мало, что ли, обиженных на белом свете?

Тыгын подумал немного и снова вернулся к теме тойонов:

— Ты прав. Некоторые Тойоны уже не могут ничего. Большинство из них нынче сидят по своим улусам, в богатых дворцах, погрязли в роскоши и пуховых перинах с наложницами. Заросли салом, на коня уже запрыгнуть не могут! Праздность — вот мать всех пороков.

Видимо, наболело у него, так что он стал с посторонним это обсуждать. Вырождение элит, обычное явление в замкнутых кастовых сообществах — поставил я диагноз. Немудрено, что подняли голову всякие повстанцы. Почувствовали слабину, да ещё и получили в свои руки новое оружие.

— Новая кровь нужна не только для рождения детей, — сказал я, — нужна новая кровь для власти. Иначе нас просто сомнут числом. Так что надо начинать тренировки с грохотом, огнём и паникой. Я тебе подскажу пару моментов, но во всем остальном будете делать сами, только сами.

А мне нужно прям сейчас поговорить с Ичилом по поводу противодействия возможному применению ОМП, ибо если какая пакость может случиться, то она непременно случится, это ещё Мэрфи сказал. Ичил находился в самом распрекрасном настроении. Он что-то себе мурлыкал под нос, раскладывая на тряпке свои зловещие инструменты. Я отдал ему напильник, который извлёк из рюкзака.

— Зачем это? — спросил он.

— Этой штукой, которая называется напильник, можно очень хорошо подпиливать зубы. Прямо до, — меня самого аж передёрнуло. Я стоматологов боюсь панически, а как представлю, что напильником шоркают по зубам, так вообще холодным потом покрываюсь, — нерва, так вот, ежели допрашиваемый упирается и хранит военную, государственную и коммерческую тайну, можно помочь ему облегчить совесть.

Ичил взял напильник.

— Хорошая вещь. Удобная. Это из того мира?

— Прихожу домой с работы, рашпиль ставлю у стены… Из того. Ну что, ты вот мне скажи, как будем бороться с супостатом, если он применит химическое оружие?

— Пока не знаю. Ты мне расскажешь, что это такое, а я подумаю.

— Ну тогда пошли перекусим, и надо будет тренировку устроить бойцам. Ну, показать, как минимум. У них вообще-то полусотники есть для этого.

После обеда мы собрались у Тыгына и я расписал диспозицию по тренировкам. Типа, я вас всех видал далеко, я рассказываю основные принципы, а вы уж тут сами как-нибудь, без меня. Собрались, к слову, все полусотники Тыгыновой охраны. Талгат, Бэргэн и ещё кто-то, которых я не знаю. Вывели в чисто поле бойцов, построили. Ичил разложил свои бухалки в рядок, отверстиями к строю, поджёг фитиль и очень быстро убежал в сторону. И правильно сделал, потому как паника и неразбериха была совершенно невыносимая. Кому-то, похоже, свернули шею в этой толкотне. Лошади хотели убежать, бойцы хотели убежать тоже, и все одновременно. Когда раненых унесли, я Тыгыну и командирам сказал:

— Так проверяем три раза. Если за три попытки боец или лошадь не привыкли к выстрелам, не перестали шарахаться, то можете этих коней с всадниками отправлять на пенсию. Грядёт новая эра, и, при некоторых неблагоприятных обстоятельствах, эта эра будет эрой стали и пороха. Кто не будет к ней готов, те умрут сразу. Кто будет готов — умрут позже. Некоторые, самые ловкие и сообразительные, выживут. Вечером я расскажу о тактике конных подразделений при массовом применении противником огнестрельного оружия. Работайте.

Ичил отдал свои бабахалки Бэргэну, и мы разошлись по своим делам. Уподобляться товарищу Будённому или Ворошилову никак не хотелось. Ну не моё это, и весь разговор. Тем более, что мои представления о конных атаках начинались кинофильмом «Чапаев», им же и кончались. По моему мнению, тактика таких подразделений ничуть не изменились за три тыщи лет: так же на белом коне впереди толпы скачет народный герой, и так же его самым первым убивают. Может, у конноармейцев во все времена мозги устроены совершенно по-особенному, радует одно — у противников они устроены так же. Зачем себя насиловать такими материями, думаю я, когда можно совершенно спокойно заняться чем-нибудь более полезным. Например, навестить Сайнару и признать свои промахи. Если женщина неправа, то надо, как минимум, попросить прощения. Прошение прощения несколько затянулось. Я уже и так упрашивал, и этак, и вот этак. Но она была неумолима. Когда мы отдышались после очередного раунда переговоров, она сказала:

— Ты меня обещал учить Дао, а сам только и знаешь, что пьёшь водку с Ичилом! И признавайся, скольких женщин ты бросил?

Я чуть было не ляпнул, что ни одной, и ты будешь первая, но только чудом удержался. Вообще, такого рода вопросы ранили мою трепетную душу. Ну что за базарный лексикон? Бросил! Как же. С девятого этажа и всех одновременно. Не скрою, иногда такое желание возникало. После того, как Курпатов выкинул в форточку любимую кошку своей жены, я, видя невиданную эффективность подобного решения, готов был повторить его в натуре. Но врождённая гуманность и мягкость характера помешали. Зато про Дао я запел соловьём, в основном, только те избранные места из «Ветвей персика», что помнил наизусть. Это добавило новый позитивный импульс переговорному процессу, и, в конце концов, Сайнара сдалась.

— Хорошее Дао. Нужное. Пойдём купаться.

Купание в мраморных бассейнах с разной водой — это, однозначно, удовольствие выше среднего. Особенно, когда голова лежит в холодном потоке, а пятки омывает горячий. Нервная система возмущена таким подлым обманом, требует, чтобы было или тепло или холодно всем телу. А фиг тебе. Тягучий запах цветущих кустарников и фруктовых деревьев, растекается над водой, заставляя вдыхать воздух полной грудью. Лепестки плывут по струям хрустальных потоков. Благодать. Так можно здесь погрязнуть в наслаждениях навечно. Однако труба зовёт. Я прихватил спелое сочное яблоко с дерева и двинул к Тыгыну. Поспел как раз к финалу допроса.

Явки, адреса, пароли уже вытрясли из страдальца, он забавно щерился остатками зубов. Хорошо, что я это не видел, это же ужас ужасный, так издеваться над человеком. Звери, а не следователи. Но, главное, его сломали. Он уже не зыркал с ненавистью, а мечтал, наверное, чтобы его поскорее прикончили. Бэргэн пританцовывал в нетерпении поехать и всех убить, из тех, кого не добили раньше, да и кое-каких беев прихватить. Уровень контактов у нашего пленника другой, не то, что у мелкой шушеры.

— Ты готов отвезти письмо?

— Готов, — стонет он.

— Что-то не вижу в твоих глазах благодарности. Может повторить процедуру? Ичил ещё не устал.

Не хочет. Пусть идёт. Сейчас важнее не жизнь отдельного, пусть и высокопоставленного мятежника, а возможность внести разброд и шатания в ряды противника. Я посмотрел на Тыгына. Тот пожал плечами, пленника отвязали. Я отдал ему заранее написанное по-русски письмо: «Я нашёл проход на родину. Страна помнит своих героев. Надо возвращаться. Найдёшь меня на Ыныыр Хая. Вольдемар, Тойон рода Белого Ворона, известный, как Магеллан Атын». Очень хорошо, это письмо здесь никто не прочитает, а товарищ Гольденберг поймёт.

— Всё, давай, топай. Никому ты больше здесь не нужен. Тебя проводят через посты.

Герильеро оглянулся, осмотрел всех, не увидел никакой себе угрозы и потихоньку, бочком-бочком пошёл по склону холма. Пусть идёт, попутный ветер тебе в спину.

Под финал встречи я высказал Тыгыну наболевшее:

— Я скоро поеду на Ыныыр Хая, пора мне. Ичил твоим шаманам расскажет про то, как делать хлопушки. Ты продолжай тренировать своих бойцов. И ещё. Главное — надо научить их работать в команде. Разбей их на тройки, заставь выполнять команды. Манёвренность в бою против пушек и ружей — главное. Будут скакать толпой — погибнут все. Тупые герои подохнут первыми. Выживут умные и дисциплинированные. Если увидят, что против них собираются применить огнестрел, — всем рассеиваться, и чётко выполнять команды старших. Если я придумаю ещё что-нибудь, то пришлю к тебе гонца с известиями. Потом, где твои шпионы? Разведчики? Почему мы не знаем, что творится на землях Рода Чёрного Медведя? Почему бездействует Эллэй? Ты должен всё знать. На крайний случай, пусть твои доверенные лица вступят в ряды Жёлтоповязочников и узнают их планы, какое у них оружие, кто командиры. Потом верхушку можно будет тихо вырезать. Думай, Тойон, а у меня свои дела. Может быть, я найду оружие древних, тогда мы всех сотрём в порошок, а пока надо обходиться тем, что есть.

Мои предложения насчёт вступить в ряды, видимо, были не по душе Тыгыну. Он поморщился, но понимал, что других способов получить информацию нет.

— Хорошо. Я услышал тебя.

Устал я что-то от этой суеты. Меня перехватил Ичил и предложил сопроводить его к капищу. Типа он покамлает маленько, на будущий отъезд, а я посижу, посторожу, чтобы никто не мешал. Ну пошли, чё. Все равно, нищему собраться — перепоясаться, упаковаться успею. Капище, по-моему, сделано по типовому проекту. Внутри площадки белой галькой выложен круг, а внутри него — крест, лучами направленный на божков. С севера — стенка из интересного ровного камня. Я подошёл поближе — сильно уж эта стенка напоминала мне сланцевую стенку на Ыныыр Хая, на эбонит сильно похожа, только сейчас вспомнил название. Я пододвинул к ней плоский камень, присел на него, облокотившись спиной к стенке. Ичил в это время разводил костёр и что-то там по-своему шаманил. Солнышко пригревало мне правый бок, ноги от беготни гудели. Доносилось птичье чириканье, потянуло запашком Ичиловой травы. Я, кажется, задремал. Снился мне мой дом в деревне. Почему-то там была Ирина с Аней и они обсуждали мой компьютер. Он не включался, а нудным голосом бубнил: «Сбой в работе системы ввода-вывода. Сборка ядра приостановлена. Недостаточное напряжение в сети. Срочно вызовите оператора связи. Срочно вызовите энергетика».

Какая сборка ядра? У меня же Винда стоит! И что там Ирина делает? Почему в моё отсутствие шарятся по дому? Я пытался вывернуться из этого тягучего кошмара, но голос в голове настойчиво требовал, требовал, требовал. Наконец я открыл глаза и посмотрел на Ичила. Тот самозабвенно плясал вокруг костра, его раскрасневшееся лицо истекало потом, и вообще он ничего не видел и не слышал, погрузившись в свои шаманские глюки. Типа путешествовал в Верхнем Мире, беседовал с духами или что там у них, шаманов, происходит. Но в голове у меня продолжался шепоток: «Сбой в работе системы ввода-вывода. Сборка ядра приостановлена. Недостаточное напряжение в сети. Срочно вызовите оператора связи. Срочно вызовите энергетика». Что за чёрт? Я встал с камня и отошёл в сторону. Шепоток прекратился. Подошёл к стенке — опять голос усилился. Я прошёлся маршрутом, с максимальной громкостью голоса в голове и упёрся в Ичила, как раз по нормали к эбонитовой стенке. Тот уже наплясался и сидел на заднице возле костра, смотрел на меня мутным взором.

— Что там нового в Верхнем Мире? — поинтересовался я.

— Улахан Тойону беда грозит. Надо сказать ему.

— Какая может быть беда? Ты же его травой напоил, теперь он здоров, как бык!

— Здоров-то здоров, но слишком много опасностей вокруг. Может, лошадь понесёт, может убийцу пришлют. Н-да. Я, наверное, ничего ему говорить не буду. Но мы должны быть готовы к тому, что Тыгына не станет. Кысмет идёт за ним.

Холодок прокрался мне за спину. Если Тыгына не станет, ой как кисло будет всем, а мне и подавно. Надо срочно составлять План «Д».

— Тогда сообщи Бэргэну, что Тойону грозит опасность, это его работа, охранять. Надо поддержать старика. А больше ничего ты не слышал?

— Эта штука сломалась, которая всовывает и высовывает. Просит мастеров прислать. Не знаю, что это такое, жужжит, мешает постоянно.

Хм… Это что, выходит стенка нам прямо в мозг транслирует какую-то информацию, только мы с шаманом её понимаем по-разному. А откуда?

— И давно это у вас?

— Давно, сколько себя помню.

Ну, да. Здесь всё, что «давно» — синоним того, что «всегда». Это проблема измерения степняцкого времени. Так никогда и не узнаю, что за чем случилось. Ну пусть. А вот с такой трансляцией, похоже, надо как-то разбираться. По-хорошему, задержаться дня на два — на три, облазить тут всё. Может, найдётся что-нибудь. А может и не найдется. А ехать надо. Меня ждут Алтаана, Даяна, Нюрка и вообще… Явление, именуемое «шило в заднице» не давало мне усидеть на месте.

Чтобы не мучиться буридановыми проблемами, кинул монетку. Выпал орёл — значит, надо слазить в горы. Есть на примете у меня одно место, второй ярус плоскогорья, где-то тысячи на полторы над уровнем степи. Сходу туда не попасть, обрывы высотой от пятидесяти до двухсот метров, вот его-то мы и обследуем. Это, как раз, примерно ортогонально плоскости эбонитового зеркала на капище.

Темнело, я засобирался идти спать. По дороге к моему домику мы повстречали двух шаманов, это, вроде, которые из столицы приехали. Ичил зацепился с ними поговорить. Пока они обсуждали свои шаманские дела, я вспомнил какую-то шутку, чисто в индейском стиле. Смешно, наверное, было, но я из этого помнил только одно: это было первая известная в истории газовая атака. Я тут же предложил Ичилу испытать эту шутку на своих друзьях. Может, в дальнейшем из этого можно будет извлечь нечто более приемлемое для боевых действий. Ичил, по моим указаниям, развёл в жаровне огонь, дождался, когда останутся одни угли и сыпанул туда горсть красного перца. Дыма почти не было, но, ядовитый, видимо, газ потёк по склону холма, как раз на бригаду отдыхающих охранников. Через пару минут те с воем начали разбегаться. Довольный Ичил усмехался.

— Хорошая шутка, хе-хе.

Мы тихонько скрылись с глаз долой. Пока не побили. Я вспомнил умные слова и начал просвещать его про аэрозоли. Это, в сущности то же самое, что и растворы, только в воздухе. Потом перешли к противогазам, абсорбентам и вернулись к фильтрам. Ичил все это намотал на ус и подался к другим шаманам, обсуждать новости.

Ну, как решил накануне, так и поступил. Пришёл в лагерь к своим гринго и распорядился, чтобы готовились в поход. Чтобы проверили снаряжение, верёвки, анкера, шлямбуры, молотки. Харч, тёплая одежда, питьё. Ничего чтобы не забыли. Я уже ничего не мог, кроме как поспать.

А с утреца, по холодку, вперёд и рысью. Сначала были какие-то тропинки, а потом пошёл курумник и счастье кончилось. Пыхтя, как паровозы, к обеду мы преодолели первые завалы и стало видно поле будущей деятельности. Совсем, как всегда кажется в горах, близко виднелись обледенелые вершины Урун Хая. Пообедали, отдохнули и снова вперёд. Я уже и не поспевал за мальцами. Ловкие и лёгкие, они скакали по камням и обломкам скал, как архары, а я старый и больной, тащился в арьергарде. Это все мои излишества дают о себе знать. Надо чаще гимнастику по утрам делать, а не водку пьянствовать со всякими акынами. Один чёрт, их всех не перепьёшь. В конце концов, и я втянулся в эту тягомотину. Местность поднималась почти незаметно вверх, лужайки уже не попадались, а всё больше голые проплешины, засыпанные мелким щебнем.

В дороге я размышлял о таинственном голосе в моей голове. Это что же получается? Кто-то когда-то смог создать такую штуковину, что она прямо в мозг транслирует нужные кому-то лозунги? Понятно, что когда шаманы впадают в транс и начинают это слышать, то и выдают это всё в виде откровений, ниспосланных свыше. Но при этом я точно знаю, что помимо этого, шаманы видят и могут предсказывать будущее совершенно точно — примеры тому есть. Интересно, если реальные видения шаманов входят в противоречие с тем, что им транслируют, что бывает? Вот Ичил точно смог разделить трансляцию и свои видения. Может, раньше было по-другому? Если найти эту аппаратуру трансляции, можно полностью контролировать шаманов. А вот. Ещё же они говорили, что просили Отца-основателя прислать свежую крови и получали её. Может эта система может и принимать мысленные послания? Как много вопросов. И у меня, на Ыныыр Хая такая же стеночка, из такого же материала. Надо всё-таки пошариться в недрах горы.

Добравшись за день к чёрту на рога, решили привалиться. Молодняк занялся разбивкой временного лагеря, а я подвёл итоги дня: ещё три таких перехода и мы будем у цели.

Так, собственно, и получилось. На третий день мы упёрлись в вертикальную стену. Впереди у нас — плато, на которое надо подняться. Вокруг нас — замшелые валуны, щебёночные осыпи, курумник, чахлые ёлки и гнутые берёзки. Неведомый кустарник с плодами интенсивно-карминового цвета, малина и даже ежевика. Мелкие кустики с ягодой, похожей на голубику, жёсткая трава и самые разные цветы. Вышли к шумному ручейку и сделали привал. Никто, похоже, и никогда сюда не поднимался. Степняк — птица гордая, по горам не лазит. В лес, кстати, тоже не ходит, а если ходит, то недалеко, боится — и правильно делает. Я дал команду на разбивку базового лагеря. Отсюда мы и начнём.

С утра я начал направо и налево раздавать ценные указания:

— Николай, Иван! Со своими тройками идёте вдоль стены, ищете место, где можно подняться. Заодно ищете странное. Иван — на запад, Николай — на восток. Степан и Борис — их, соответственно, прикрываете, держитесь в пределах прямой видимости, себя не обнаруживаете. Матвей — охраняете лагерь, готовите жратву и всё такое.

Матвеевская тройка — это те, у которых непреодолимый страх высоты, есть такие люди, и ничего странного в этом нет. Человек, вообще-то не горное животное, а равнинное или лесное. Так что пусть сидят на поверхности и занимаются хозработами.

Пока разведчики ходят и ищут странное, напился из ручейка. Ну просто боржоми какой-то, или нарзан, сходу не поймёшь. Тут надо будет потом курорт устроить, типа КМВ. Заварил кофе и начал смотреть в бескрайнее синее Небо. Вообще-то, пацаны у меня молодцы.

К обеду примчался один из гонцов тройки Николая. Запыхавшийся, в вытаращенными глазами:

— Магеллан Атын! Мы нашли странное!

— Успокойся, пообедай, а потом всё медленно расскажешь.

Пацан приступил к еде, но продолжал рассказывать:

— Там, в ущелье странное железо. Белое, много. Николай послал за тобой.

— Хорошо. Матвей! Выдай парням горячую еду с собой.

Мы выдвинулись к месту, где находилось «странное». Километров пять, не больше. У небольшого пригорка нас ждал Николай.

— Ну, показывай, что вы нашли.

Парни повели меня вдоль небольшого распадка, ближе к рощице корявых деревьев. Я сразу заценил диспозицию: просека, заросшая мелким кустарником, была прорублена в сторону плато. По ходу движения я уже увидел обломки металла, там и сям торчащие из земли и камней. Поднял один кусок. Похоже на дюраль, тронутый белёсыми разводами коррозии. Наконец дошли до того, что я бы классифицировал как часть фюзеляжа с двигателями, причём вся эта шняга зарылась в грунт по самые помидоры. Я даже где-то, по большому счёту, совсем не удивлён. Как-то уже ожидал нечто подобное, свыкся с мыслью, что высокотехнологические разумные здесь были, и следы, соответственно, тоже должны были найтись. На равнине-то, небось, всё по крестьянским хозяйствам растащили, а вот тут сохранилось.

Ничего реконструировать по таким обломкам нельзя — прошло слишком много времени. Куда же ты летел, сокол ясный? Я провёл взглядом по прямой, туда, куда направлялся самолёт и увидел на гранитном обрыве два закопчённых пятна. Похоже, пульнул ракетами, аппарат-то, но промахнулся. В общем, следовало понимать это так, что там, наверху, именно то, что нам нужно. Я сказал:

— Всем спасибо за находку. Место подъёма нашли?

— Нет, здесь слишком неудобные места, — ответил мне Николай, — а что это, Магеллан?

Пришлось объяснить понятным языком:

— Эхо войны. Айыы летел на воздушной повозке, чтобы убить абаасы. Но не долетел. Ладно, идём в лагерь. Может вторая группа что доброе скажет.

Пацаны переосмысливали увиденное. Одно дело, слушать сказания, а другое — увидеть воочию, что за ужас эти древние богатыри, летающие на таких вот железных тележках. Да ещё и по небу.

Добрались до лагеря. Вторая группа пока ничего не сказала. Дня два шалались мы по периметру стенки, прикидывали и так и сяк, как же с минимальными сложностями взобраться наверх. Наконец нашли место, просто идеально подходящее для восхождения. Ну что ж… Пока перистые, высокие облака догорали цветами заката, мы успели поужинать. Я дал команду выставить караулы и спать.

С утра мы двинулись вперёд и вверх. Вместе с моим организмом, к тому времени уже измученным нарзаном, на плато полезли обер-сержант и тройка Николая, как самая подготовленная. Скажу прямо, на шестидесятиметровую высоту мы корячились почти до обеда. Вылезли, отдышались. Я осмотрелся. Плато оказалось в длину километров двадцать, то есть, чуть ли не до горизонта, и кончалось конкретными скалами, куда нам, видимо хода нет. Ну что ж, теперь осталось найти то, что летел бомбить тот самолёт. В какую-то трещину вставили шест с белой тряпкой, чтоб снизу не было видно, а для нас он станет ориентиром, когда возвращаться будем.

Почвы под ногами у нас не было, была просто каменная плита в редкими клочками травы. Так что мы даже и не спотыкались, когда шли. Вскорости начали появляться следы цивилизации, а именно, ошмётки сильно ржавой колючей проволоки. Не думаю, что местный отец Кабани понимался на такую верхотуру, чтобы огораживать пастбище.

Мы тащились по этой бесплодной равнине часа полтора, пока не появились иные следы цивилизации, и они мне сильно не понравились. Я обернулся к своим парням и сказал:

— А вот теперь, удальцы, быстро ноги в руки, разворачивайтесь и уходите вниз.

Возмущению удальцов не было предела, это просто было написано на их лицах двадцать первым кеглем. Но дисциплина взяла своё.

— Разреши обратиться, товарищ Магеллан!

— Разрешаю.

— Зачем так быстро вниз? Почему нельзя смотреть, куда айыы летел, кого убивать хотел? И кто его убил?

Сквозь трещины в остекленелой проплешине пробивались ростки чахлой травы. Иногда встречались кляксы вплавленного в почву металла. Понятно, что если это и был тактический ядерный удар, то всякая радиация уже выветрилась, но бережёного бог бережёт. Дозиметра у меня нет, но я-то взрослый и обработанный живой водой, а у пацанов вся жизнь впереди.

Я прошёлся по кругу, подумал и сказал:

— Ночевать здесь нельзя. Земля отравлена колдовством абаасы, от которого тело покрывается язвами, если долго здесь быть. Гринго, выполняйте. Меня не ждите и наверху не ночуйте. Оставьте мне спуск, а сами возвращайтесь на Урун Хая. Бего-о-ом марш!

Пацаны без энтузиазма развернулись взад.

Конечно же, тут совершенно непонятно, кто на кого бросал бомбы, нам-то от этого не легче. Зато понятно, что тут было что-то такое, ради чего не пожалели какого-то очень мощного оружия, от которого базальт плавится. Может это был орбитальный удар лучевым оружием?

Ввечеру стало прохладно, поднялся весьма чувствительный ветерок. Закружилась в мелких вихрях пыль — наверняка с тяжёлыми изотопами длительного периода полураспада, и мне стало совсем неуютно. Замотал лицо платком, чтоб хоть как-то оградить себя от отравы. Приткнуться совершенно негде, в темноте можно расположиться как раз посреди бывшего эпицентра, как всё плохо. С большим трудом нашёл какую-то ложбинку, примостился.

Высыпали такие близкие звёзды. Не спалось, я достал из рюкзака свёрток с едой и стал что-то жевать всухомятку. По небу, среди созвездий, периодически вспыхивая, ползла маленькая звёздочка. А вот и спутник, не наврал дядя Тыгына. Неправильно они летают, видать, ориентацию потерял, раз его так крутит. А ещё, говорят, алкоголь повышает резистентность организма к радиации. Я приложился к фляжке и задремал.

Утром я ещё раз осмотрелся. В наличии имелись равнина, горы и какие-то мутные объекты, теряющиеся в утренней дымке. Я пошагал к ним, стараясь быть осторожным. Мало ли что ту осталось со времён войны. Минные поля, автоматические пушки, системы охраны, неразорвавшиеся боеприпасы — короче, всё, что угодно. Однако бог миловал. На сплошном камне трудно противопехотные мины ставить, это понятно даже такому дилетанту как я.

Объекты в дымке, это я слишком сильно сказал. Это оказались в бараний рог скрученные металлические конструкции, местами оплавленные и явно сорванные со своих фундаментов. И почему мне всё время попадается всё какое-то разрушенное, покорёженное и разбитое? Я нарезал круг по периметру этого безобразия, понял, что тут мне ничего не светит. Я даже толком не могу понять, что это были за железки, если их вколотили в землю по самые гланды. Я бы, конечно, ушёл обратно к спуску немедленно, если бы чуть не сверзился в дыру в земле. О, ёшкин кот, шахта подземного базирования! Неподалёку валялась и отстреленная крышка. Если это подземная база стратегических баллистических ракет, то значит, где-то там, в глубине, должен быть и пункт управления. Только вот диаметр шахты мелковат для «Сатаны», всего с метр, метр двадцать. Хотя откуда мне знать, что за ракету тут использовали братья по разуму. То, что это братья, я сразу понял, как посмотрел на диаметр шахты.

Я с удвоенной силой начал нарезать круги по плато, выискивая все возможные признаки спуска в бункер. Мысль работала с ускорением 2 g, может, выхода и не было сюда, а откуда-нибудь сбоку? Нет, они должны же были обслуживать то, что тут железное накручено. Мои поиски увенчались успехом. Не сразу, конечно же. Я уже успел и пообедать, и отдохнуть, и продолжить поиски. Удача, а это была именно она, не оставила своего верного последователя, ибо я ей молился, не останавливаясь. Железная дверь, толщиной сантиметров двадцать, валялась отдельно, остатки капонира — отдельно. Из скального основания торчали обломки бетона и ржавые прутья арматуры, а в трещинах уже проросла вездесущая полынь. Судя по всему, нападающие несколько перестарались с мощностью боеприпаса — взрывной волной, армированной разным металлом, капонир срезало с такой силой, что вторую дверь даже не завалило. Я прикинул палец к носу. Первая дверь, по логике, должна открываться наружу, вторая же — внутрь, с целью сохранения подпорного давления. Если таковое имеется, понятное дело. Ну раз братья, так непременно должно быть. Они же разумные по идее.

Беспечность или иезуитская предусмотрительность прежних хозяев базы — мне было непонятно, но откинув пару кусков бетона от двери, я повернул рукоятку. Слегка поднатужился и дверь открылась.

Я ожидал всякого: пулемётной очереди, дюжих мордоворотов с автоматами, даже про роботов-охранников подумал. Но ничего. Разве что в момент прохода из косяка раздался тихий писк. Я совсем же забыл, у меня полный рюкзак карточек, да и какой-то планшет неработающий был. Я запер дверь. Щас до какого-нибудь стола доберусь, разложу свои хахаряшки. Поворот, ещё один поворот, лестница, дверь. Обнаружил у себя некоторые признаки клаустрофобии, но успел взять себя в руки. Плохо всё-таки привыкать к открытым пространствам, чувства обостряются. Свет горит, понятное дело, не дневной, а порядочные плафоны, как и полагается в подземных бункерах, во взрыво-, пыле- и ударозащищённых корпусах. Рифлёные такие, в металлической сетке. То есть, электричество на месте. Почему же тут такой бардак, всё разрушено и никаких признаков ремонтной деятельности? До основанья, что ли?

Я открыл очередную дверь и понял, что вот оно, сердце базы. Просторное помещение, пульты, панели, разной степени навороченности экраны, круглые, прямоугольные и даже один треугольный. Панели светились сигнальными табло самого разного цвета, от успокаивающего зелёного до багрово-красного. Стулья на колёсиках с полусгнившей обшивкой, на столе журнал. Пластиковый, как водится, рядом авторучка. И ни одного человека, никаких признаков, что здесь есть или были люди. Я взглянул на обложку гроссбуха. Напряг свои познания в нерусском языке и кое-как перевёл: «Книга памяти третьей точки Северо-Западного улуса ПВО». Понятно, дежурный журнал, стало быть. В нем — несколько записей, неразборчивым почерком. Не сильно-то и хотелось. Куда же люди-то подевались или тут полная автоматика? Окурков и пустых бутылок не видать. Странно. Я пошёл искать ответы на свои вопросы.

База оказалась какой-то необъятной, или же мне так с непривычки показалось. Такое впечатление, что её строили по типовому проекту, без учёта реалий. Я нашёл столовую, спортзал, комнаты отдыха личного состава с окаменевшими матрасами на койках, разные подсобки и даже в каком-то закутке кучу строительного мусора, видать, оставшуюся со времён строительства. Всё как везде. Нашёл энергоузел, полюбовался на ряды зелёных огоньков. По внешнему виду совсем не похож на тот реактор, который сколотили из досок шаманы Эрчима. Видать, другая модель. Как бы его отсюда выдернуть и перетащить к себе на дачу. И не надо будет громоздить всякие ветряки и плотины.

Наконец я дошёл до яруса складов, шестой ли, может восьмой — я сбился со счёта. Склады, похоже, запчастей. Полки, стеллажи заполненные ящиками, коробками, какими-то узлами на поддонах, затянутые прозрачной пленкой. Маркировка опять непонятная, да и пусть бы она было хоть и по-русски. Я помню запчасти из своей молодости, так много ли можно понять из надписи на упаковке «Комплект ЗИП-0 ЯР4.069.851 В-3»? Как щас помню, что эта коробка у меня дома лежит, от изделия Е-512. Так что простое любопытство, не более. Я смог разглядеть лишь элементы антенн, какие-то редукторы и волноводы. Ой, сколько здесь всяких, непременно нужных в хозяйстве, вещей — уму непостижимо. Коленвал бы найти от гравицапы, тогда я бы всю степь завоевал. В смысле, захватил. И мне бы все степняки поклонялись как божеству Маниту с шестью руками. Пора попользоваться плодами неизвестной мне цивилизации.

Комплектовались склады, похоже, по тому же принципу, что и строилась база. То есть, что положено было завезти по штатному расписанию, то и завезли. Хотя что серьёзного можно завезти на тридцать, максимум, человек? Первым делом я просмотрел обмундирование. Хорошее, добротное. Заменил свои протёртые степные одежды на приличное х/б, прихватил ещё пару комплектов, так, на всякий случай. Вот и бинокль нашёлся, вот и это, и то, а ещё нужна и эта штучка… Потом нашёлся фонарь, классический, мощный фонарь с отражателем размером с чайное блюдце. Неработающий, правда. Зато рядом нашлись упаковки с батарейками, я чуть не помочился кипятком на потолок. Такие серебристые горошины. Я распотрошил упаковку, вставил в фонарь и удовлетворился результатом. Чиста ксенон от моей машины, даже дальний и ближний свет есть. И ещё одна кнопка непонятного назначения. Я пощёлкал — никакого видимого результата. Заодно сменил батарею в том планшете, что отжал у Эрчима. Планшет ожил, и, похоже, законнектился с чем-то. Вай-фай местный, видать. На экране появились разные непонятные иконки, в том числе и одна понятная и младенцу — гаечный ключ и отвёртка. Хорошо. Дальше на полках были и вовсе непонятные мне вещи, вроде каких-то контейнеров из нержавейки, также затянутые в плёнку с разноцветной маркировкой. Может еда, а может быть, ОВ. Лучше не трогать. Совершенно необходимой вещью оказался армейский сухпай в вакуумных упаковках. Я выбрал себе штук двадцать с разными намалёванными на облатках зверюшками. Надеюсь, всё-таки, что это не собачий корм. Заодно заменил себе рюкзак. Мой-то так себе был рюкзачишко, даже не спортивный. Только вот зачем пэвэошникам рюкзаки, ума не приложу. Буду считать, что произошёл сбой в информационной системе Интендантского Управления Войск ПВО. Рюкзачок-то оказался совсем не прост. Я в том смысле, что рюкзак сам по себе ничего кроме рюкзака не представляет, а вот дополнительные опции и аксессуары к нему — это нечто волшебное. Масса кармашков, лямочек, ремешков, карабинчиков и застёжек. Я начал на полках перебирать разные штучечки, что примерно соответствовали этому рюкзаку, и нашёл плоскую панель, которая прямо-таки просилась вставиться в карман на дне рюкзака. Потом ещё нашлись и батарейки, которые, как родные, поместились в боковые кармашки, и клапаны на липучках закрыли проводки от батареек к панели. А на панели, сбоку, такое колёсико, как регулятор громкости на транзисторном приёмнике, щелк! Рюкзак заметно полегчал. Так это, мать моя женщина, антиграв, а я-то, грешным делом подумал, что это холодильник такой походный. Жаль, что здесь нет аппарата подпространственного кармана, чтоб можно было бы запихнуть туда слона. А так вообще, не рюкзак, а мечта путешественника. Тут я вовсе перестал стесняться и набил рюкзак под завязку. Набрал батареек, лампочек, переносную плитку, радиостанции, котелки, кружки, утёр пот, когда шнуровка едва-едва начала сходиться на горловине, а боковины оказались увешаны самым разным барахлом. Главное, не забывать, что вес-то уменьшился просто до нуля, а вот масса осталась прежней. Поосторожнее надо быть, чтоб не заносило на поворотах. Попытка же сделать из рюкзака летательный аппарат не удалась, меня вихляло и норовило перевернуть вверх тормашками, так что я не стал проводить рискованные эксперименты. К хорошему надо привыкать постепенно, а то сдуру можно и это сломать. Это самое, вы меня правильно поняли. Умеренность во всём, я не устаю повторять, это мой девиз.

Из склада вела в длинный тоннель другая дверь. Ну я, понятное дело, пошёл туда. Вот тут-то и оказались серьёзные вещи. Картина из детской игры «Замри». В разных живописных позах, в очень большом зале, застыли два здоровенных, поболе меня ростом, кибера. И пяток поменьше. Что за скульптурная композиция? Кому стоим? Что-то видать сильно сбойнуло в автоматике, что роботы не вышли из ступора. Я достал свой планшет и чисто интуитивно нажал на ту иконку, с шестерёнкой. Вывалился список, весь красным цветом. Я выделил всё и нажал нечто вроде ОК. Почти как на моём смартфоне.

Тут же всё пришло в движение, роботня зашевелилась, зажужжали сервоприводы и вся эта братия ломанулась по делам. Нисколько на меня не обращая внимания. Вот сволочи, никакого чинопочитания. Я подумал, что тут-то они и без меня справятся. Тельферы уже тащили со склада железо, самобеглые коляски из какого-то неведомого мне места выкатывали контейнеры. Жизнь закипела. Я припёр свой груз в жилую зону, разоблачился и принял душ. Хорошо, всё-таки, иметь свою личную базу ПВО.

* * *

Надо сказать, что для личного состава здесь, на базе, было предусмотрено много всякого нужного, в том числе и санузел с ослепительно-белым фаянсом, тёплыми полами и, главное, холодной и горячей водой. Никакого подобия мрачных армейских сортиров в нашем богоспасаемом отечестве. По правде сказать, в армиях других стран ситуация с сортирами не лучше. Это я вам авторитетно заявляю.

Тут я решил исследовать кухонный гарнитур, который манил меня никелированными бортами из соседнего зала. Там стоял самый обыкновенный кухонный синтезатор, новенький, даже защитная плёнка с него не ободрана. Разумеется, неработающий. И кто бы его в работу запускал, раз тут ни одного человека. Отчего я подумал, что это синтезатор, а не холодильник? Потому что холодильник стоит тут, рядом. Тут же и кофеварка, и плита, кастрюли на полках стоят. Так что это синтезатор, однозначно. Раз есть инопланетяне, то значит и пищевой синтезатор у них должен быть. Непробиваемая логика.

Я ободрал со всей этой машинерии плёнку, потыкал кнопки. Нет, ну что за люди ваще? Ни слова на великом и могучем. Ведут себя в моей стране, как оккупанты. Не хватает надписей «русским и собакам вход запрещён». Хотя, может быть они и есть, просто прочитать не могу. Всё это я, в лучших традициях доктора Курпатова, высказал никелированному агрегату. Застыдил я их, короче, но они даже и не покраснели. Потом выключил холодильник и кофеварку, а синтезатором решил заняться всерьёз Сейчас я смог понять свою бабушку, когда она со священным трепетом смотрела на кухонный комбайн и микроволновку. Я теперь так же пялился на то, что я считал синтезатором, мучаясь дилеммой — то ли попробовать их оживить методом научного тыка, или ну его на хрен. Покружив немного, попытался собрать волю в кулак и мозги в кучу. И что мы имеем. Что-то функционально приспособленное, чтобы делать напитки и еду, утилизировать отходы и мыть посуду. Где-то так примерно. Один только вопрос — у нас с пришёльцами как насчёт метаболизма? Совпадает или нет?

Наконец, я решился и, перекрестяся, нажал кнопку на аппарате. Он на нажатия реагировал однозначно красным огоньком на панели, а на экране была одна и та же надпись, а мнемограмма рисовала мне пустые ёмкости, как на принтере. Что-то он от меня хотел, вот не пойму только что. Путём последовательных циклов нажатия получил желаемое. Огонёк стал жёлтым, а через пару минут приехала тележка, привезла те самые контейнеры из нержавейки и начала их засовывать в нутро агрегата, с обратной стороны. Всё на благо человека, надо же. Ещё через пару минут он едва слышно загудел и выплюнул на тарелку брикет какой-то протоплазмы. Откуда взялась тарелка, я даже не успел заметить, а рядом брякнулась пластиковая вилка. От брикета парило.

Я чувствовал себя лохом, питающимся дошираком. Сама же субстанция напоминала энергетический рацион, типа мёд, орехи и какие-то волокна. И вкус, идентичный натуральному. Понятно, что из синтезатора ничего путного выпасть не может, но нас идентичной пищей не напугать. Ну вот, жить стало немного веселее, хотя следовало бы ожидать каких-нибудь последствий. Насчёт напитков было проще. Только кофе нет, жаль. Хотя напиток, который я вымутил у следующего агрегата, добавил бодрости не хуже нашего отечественного кофеина. Ну что ж, первое знакомство можно считать состоявшимся, хотя питаться брикетами мне не сильно улыбалось. Я с печалью обнаружил, что в армейской комплектации ничего другого на второе нет. На первое тоже ничего. Вообще. ничего, кроме горохового супа, тоже. На третье — две галеты и компот из аппарата, напоминающего по внешнему виду кофеварку.

Монетоприёмник, правда, недвусмысленно намекал, что, дескать, за определённую мзду, аппарат готов рассупониться на консомэ с профитролями и фруа-гра, но я послал его в энергичных выражениях. Какова мерзость оголтелой армейской интендантщины, с бедных солдат деньги брать за нормальную еду. Так что я, с чувством исполненного перед армией долга, отправился с инспекцией строительной площадки. Настроение, малость подпорченное меркантилизмом кухонной техники, всё равно после перекуса было замечательное.

При попытке выйти на свежий воздух, оказалось, что капонир уже восстановлен, дверь висит на месте, затянутая кремальерой наглухо. И зачем, спрашивается? Я открутил засов, с трудом сдвинул створку на несмазанных петлях. Хорошо-то как на свежем воздухе. По площадке метались мелкие, и степенно двигались большие ремонтные роботы. Визжали сервомоторы, чпокала пневматика. Гайковёрты крутили, блоки и модули с тихими щелчками становились на место. Местами сверкала космическими огнями электродуговая… а может, плазменная, сварка. Из шахт лифтов выплывали новые тележки с контейнерами. Антигравитационные, забодай меня козёл! Прямо мозг вскипает от всего этого. Кипит, тоись, мой разум возмущённый.

Я решил обойти окрестности, посмотреть, может действительно стоило, согласно народной мудрости, гору обойти и там где-нибудь просто поняться на лестнице. Как-то ведь сюда доставляли же всё оборудование и стройматериалы? Для променада я реквизировал тележку типа багги, чтоб ноги зазря не ломать. Доехал до гор на севере, понял, что никаких видимых путей на плато нет. Их, после доставки всего барахла наверх, взорвали наверное. Может где-то в недрах горы есть тоннель, но мне он как-то не попался. А может его тоже взорвали, чтоб враг не прошёл.

С плато открывалась удивительной красоты панорама. Склоны лежащего подо мной яруса гор поросли густым лесом, ещё ниже видны бескрайние луга, а ещё ниже в сиреневой дымке теряются поля и селения вдоль русла великой реки. Там, где-то внизу идёт борьба за власть, потомки Омогоя бьются за своё право властвовать над Харкадаром, а здесь — тишина и благодать, здесь воистину начинаешь понимать тщету всяческих человеческих устремлений. Но это лирика. Пора вернуться в бункер.

Работы по восстановлению боеспособности ПВО шли стремительно. Уже бешено вращались локаторы ближнего обнаружения[28], а чуть в стороне поводили жалом противоракетные счетверённые пушки. Лепота. Ещё немного, и вон та плоская антенна типа «фазированная решётка» включится в работу. Я спустился в пункт управления. Почти все табло светились приятной травяной зеленью, кроме одной красной лампочки. Связь с вышестоящим. Автономная работа. На некоторых экранах кругового обзора бежали лучики радиально-круговой развёртки, в общем, разбомблённая база начинала приобретать человеческий вид.

Погостили, пора и честь знать. Загрузил сухпай, взял воды, в свою любимую фляжку перелил нечто, подобное коньяку «три звёздочки азербайджанский». Мерзотнее, скажу я вам, коньяка в природе не существует, а тут начальник точки — капитанская, стопудова, должность. Так что обойдусь покамест без разносолов. Пока не распотрошу фельдмаршальские апартаменты. В путь.

На той же тележке я проскочил мухой через всякие подозрительные проплешины, и подкатил к нашему шесту с тряпкой. Кажется, всё нормально.

Но, увы. Если вы считаете, что дела идут хорошо, значит, вы чего-то не заметили[29]. Подёргал верёвку — что-то она какая-то не такая, лёгкая слишком. Потащил её наверх и обнаружил разлохмаченный конец, примерно где-то посредине. Перетёрлась? Вряд ли. Каждую верёвку проверяли перед подъёмом, все были целые, без дефектов. Потёр пальцами конец, понюхал. Кислота, однозначно. Кто-то полил кислотой верёвку, поймаю, убью. Есть, конечно же, некоторая вероятность, что из скалы выполз каменный змей и плюнул ядовитой слюной, но экзотической фауны я в степях не видел. Может она и есть, но про такие вещи никто даже и не говорил никогда. Хотя, что с людей Степи взять? Они-то по горам не лазают. Но пока суть не в этом. Я отрезал дефектный конец и спрятал в пластиковый пакет. Верёвка расползалась у меня в руках. Тщательно вымыл руки. Надо бы содой промыть, но откуда у меня сода.

Благодаря в глубине души тот добротный генетический материал, от которого у меня образовался нордической стойкости характер, я задумался: «А есть ли на складе нормальные верёвки?» Я-то их не видел. Надо возвращаться и пошарить по сусекам, может завалились куда за полки. Конечно же, можно было бы спуститься вниз на антигравитационной платформе, но она, в отличие от багги, управляться не желала. Ни в какую. Сама по себе. Скотина.

Однако ничего особенного предпринимать не пришлось. В недрах багги, на котором я приехал, оказалась лебёдка с тросом. Я прицепил к крюку рюкзак, включил медленную подачу и при всём этом успел на последнюю электричку. То есть, практически с комфортом доехал до дна.

Внизу отцепил рюкзак, выкинул рукавицы, которые превратились в тряпку. Немедля начал следственные действия, несмотря на подступающую темноту. Обнаружил под скалой пятна крови, значит, кто-то из моих пацанов крепко разбился. Как оказалось, разбились двое, ибо неподалёку от бывшего лагеря я нашёл две кучи камней и на вершине каждой — по кресту из тонких берёзовых стволов. Это уже совсем плохо. И ведь, как назло, с собой мы не взяли Ичила, подлец пропал куда-то буквально перед самым нашим выходом. А без врача в горы ходить — последнее дело, ведь я знал это, и тем не менее попёрся.

Дальше есть себя поедом и культивировать в себе чувство вины я не стал. Понятно, что случилось, то случилось, и рвать волосы на себе уже поздно. Развел костёр и начал готовиться к ночлегу. Тут же возникла мысль, что переночевать можно было бы и в комфорте, на мягкой постели начальника базы. Заодно пришла мысль: «а на хрена мне база ПВО?» Кошмар какой-то. Это всё стереотипы поведения. Если что-то у меня есть, то оно должно быть исправно. Кажется, пора избавляться от вредных привычек.

И, главное, вдохновлённый таким количеством мародёрки, я совсем забыл, зачем я вообще лез в горку. И теперь уже ничего не поделаешь, надо возвращаться к тыгыновым аласам, проводить следствие — кто же нас так подставил, и кто облил верёвки кислотой.

С утра я бодрым галопом мчался назад, в лагерь гринго. Галоп — это понятное дело, смех один, но кое-как на третьи сутки добрался. По дороге некогда было любоваться пейзажами, но скажу вам, красоты здесь необыкновенные. Потом вернусь, курорт сделаю.

При подходу к лагерю гринго, насторожился совершенно нетипичной тишине. Вроде уже темнота, но пацаны никогда вовремя спать не ложились, даже после отбоя. Всегда какой-нибудь шум, бряк, смех или разговоры. А тут просто мертвая тишина. И караул меня не окликнул, я уже прошел первый рубеж охраны. Непорядок.

Снял тихонько рюкзак, достал пистолет, передёрнул затвор. Очень мне всё это не нравится. Добрался чуть ли не ползком до часового. Спит. Попытался растолкать, бесполезно, спит беспробудным сном. Хорошо, хоть спит, а не мёртвый валяется. Я услышал за спиной шорох, попытался развернуться, и не успел. Удар по голове свалил меня с ног.

Очнулся я связанный и прислонённый к чему-то твёрдому. Не открывая глаз, послушал, что творится вокруг. Трещит костер, рядом кто-то сопит. Невдалеке глух раздаются голоса. Первый голос — однозначно старика Эрчима. Второй похож на его верного помощника, естествоиспытателя Айхана. Спорят о чём-то. Понятно, это стойбище главшамана, а его верные клевреты дали мне по тыкве и связали. Похоже, интрига начинает проясняться.

Я открыл глаза. Возле костра сидит какой-то парень, то ли помощник, то ли ученик шамана. Их всех не упомнишь, много тут всяких бегало. Поелозил, связан я, не сказать, чтобы очень, явно не специалисты вязали. Если бы это сделали Бэргэновы парни или хотя бы Хара Кыыс, я бы вообще не смог бы пошевелиться. Но дело не в этом, развязаться мне не даст этот надсмотрщик.

Я застонал, и просипел как можно жалостливей:

— Воды, пить. Дайте воды! Братишка, дай воды, умираю!

Мой охранник совсем пацан и доверчив, как телёнок. Потащил мне воды в ковшике. Мне даже его немного жаль. Когда он подошёл ко мне, я упал на бок и ударил кончиком сапога ему в икру. Парень согнулся, чтобы почесать укол и уже не разогнулся. Ничего личного, это нынче такие правила игры.

Я подкатился к нему поближе, чтобы вытянуть нож. Я вертелся, как уж на сковородке, и, наконец, вытащил нож и порезал верёвку. В кино почему-то это делают гораздо быстрее. Пока я вошкался, в юрте неподалёку раздался выстрел, крики, вопли. Суета в стойбище нарастала, я же не долго думая рванул в юрте Эрчима. Там и застал картину маслом. Айхан стоял столбом и сжимал в руке пистолет. Напротив него, на лежанке валялся с дыркой в голове Эрчим. Ясная картина, доигрался парень с оружием, взведённым и снятым с предохранителя. Не долго думая, я врезал Айхану в торец, отобрал пистолет. Осмотрелся.

Тут, в углу хижины лежала вся моя амуниция. Рюкзак, уже наполовину распотрошённый, пояс с кинжалами. Я, не долго думая, схватил всё своё добро в охапку и дал дёру. Подальше от разборок, в темноте растоптать смогут. Труп пацана я оттащил в кусты, а сам расположился возле костра. Понабежали охранники Тыгына. Тупые козлы. Нет, чтобы оцепить место преступления и никого не пускать, так начали ходить толпами и спрашивать, что случилось. Я наорал на них, нашёл старшего и заставил повязать всю эту шаманскую братию. Весь этот таинственный монастырь, под боком у Тыгына. Объяснил бойцам, что тут заговор против Улахан Бабай Тойона, так что хватайте всех, утром разберёмся.

Ичила я нашел, хорошо, что у меня есть мощный фонарь. Бедняга в самом плачевном виде валялся в одной из хижин. Я развязал его, дал напиться. Совсем плохой мой шаман.

— Что случилось? Рассказывай!

— Эрчим догадался о том, что я сделал правильный раствор для Улахан Тойона. Поймали меня, допрашивали. Вы как раз в горы собирались, я не смог тебя предупредить. Эрчим хотел себе такой же, а ещё хотел знать, откуда трава.

Вот что значит знание о волшебных травках. Эрчим показал своё истинное лицо, наплевав на все принятые нормы и правила. Вот так вот, веришь в разумное, доброе, вечное, а тебя раз — и мордой по столу. Видать, не посеяли здесь этого, а может посевы не взошли. Ичил уже хлебнул какой-то своей настойки, и сразу повеселел.

— Я им правду сказал. Дал Эрчиму настойку. Он, по-моему не успел её выпить. А что случилось у вас?

— А у нас в квартире газ, — ответил я, — родила вчера котят. Есть из миски не хотят. Мы чуть все не поубивались.

Я рассказал Ичилу краткую историю про гнилые верёвки и показал то, что в пакете осталось от них. Шаман понюхал эту субстанцию, но в руки не взял.

— Да, я знаю такую штуку, — сказал он, даже знаю, кто мог её сделать.

— Вот утром и покажешь мне этого умельца. А завтра еще сходим на допрос подозреваемых гринго.

Вкратце я ему обрисовал то, что я хочу сделать. Ичил посмеялся и согласился со мной.

С утра пришлось проводить следственные мероприятия самого широкого масштаба. Ни свет ни заря, я допрашивал товарища старшего сержанта и всех гринго. Что произошло на скалах, почему все спали, кто что видел, кто что слышал.

Картина безрадостная. В момент спуска веревка лопнула, тройка сорвалась. Двое разбились насмерть, одного, с переломанными ногами, принесли в лагерь. Ичила не нашли, вызвали другого лекаря. Тот наложил повязки и обещался навещать больного. Вчера никто ничего не заметил, вечером, как положено легли спать. И всё. Больше никто ничего не слышал и не видел. Я находился в некоторой растерянности. По идее, надо бы наказать, тех кто спал на посту, но, с другой стороны в этом виноват я сам, не обеспечил контрразведывательную работу, не предупредил массовое отравление. Это, впрочем, не отменяет наказания для заснувших на посту. Просто чтоб другим неповадно было.

После краткого допроса я приказал всем построиться и произнес краткую речь. Типа, что сейчас уважаемый Ичил, вы сами знаете, какой он сильный шаман, приготовит заговорённый отвар. И вы его выпьете. А тот, кто облил верёвки кислотой, помрёт в страшных мучениях.

Тут каждый подходил к котлу и выпивал пол-кружки Ичилового пойла, совсем как в том кинофильме из National Geographic, где негритянский шаман поит безобидным горьким отваром подозреваемых в краже кур у соседей и внушает им чувство вины. Самый мнительный, у которого рыло в пуху, начинает блевать и палит всех. Чистая психология и никакого мошенства.

Так и произошло. Один из молодых побледнел и начал корчиться в мучениях. Глазки закатил и совсем уже собрался помирать, но мы ему не дали. Так просто помирать, после того, как отправил на тот свет двоих своих товарищей — это неправильно. Этого никто не поймёт.

Я отдал этого дурачка в руки Дохсуна и Ичила. Сейчас они вынут из него душу. Уж товарищ старший сержант как зол, просто страшно смотреть. Я вообще-то не вполне был уверен в нём, ну, очередной степняк-раздолбай, каких в каждом отряде девять из десяти, а ведь надо же, как прикипел душой к пацанам. Боюсь, удавит он предателя раньше времени.

Сам я двинул в местный шаолинь, тоже правды искать. За каким таким меня били тяжёлым по затылку и вязали, как барана. Там уже был Сам, со свитой. Сердит, разве молнии из глаз не вылетают. Я доложился по всем фактам, начиная с момента порванной верёвки и далее, вплоть до выстрела, которым убили Эрчима. Не забыл и про предателя.

Тыгын задумался и потребовал поехать с ним, к его беседкам. Чтобы без посторонних ушей. Шаманьё всё равно связано, посчитано и упаковано, чтоб никто не сбежал и потом, с чувством, с толком, с расстановкой, рассказало, как великий шаман Эрчим замышлял против Улахан Бабай Тойона, чья власть, в общем-то, священна.

На мой скромный взгляд, Тыгын был в некоторой растерянности. Что делать с таким количеством шаманов и их учеников, которые вышли из повиновения, или же он понял, что повиновение шаманов было всего лишь показным, а они сами по себе жили какой-то скрытой от Тыгына жизнью. Я встрял со своими реминистценциями о единовластии и единоначалии, объяснил про пережитки родоплеменных отношений, когда шаман был в племени по статусу наравне с вождём, а иной раз и выше его. И это, действительно, пережитки, потому что жизнь дикого человека во многом зависела от капризов природы. А сейчас, что происходит сейчас, во времена просвещённого правления Улахан Бабай Тойона… меня чуть не занесло про «когда космические корабли бороздят просторы…», но свернул на накатанную дорожку, «когда тайны аббаасы почти разгаданы и силы природы вот-вот поступят на службу человечеству».

— К чёрту человечество, — проворчал Тыгын, — но ты продолжай.

— Так вот, шаманство явление многогранное, и недооценивать его влияние на широкие народные массы нельзя. При этом нельзя забывать и то, что Отечество в опасности и всякие сепаратистские настроения могут быть фатальными.

Так, ненавязчиво я толкал Тыгына к абсолютизму, на мой взгляд, обществу более прогрессивному, нежели простые родоплеменные и цеховые отношения. Иначе говоря, шаманов — к ногтю. Тем более такой замечательный повод.

— Я подумаю над твоими словами. А что ты там говорил про тайны абаасы?

— Ну там не совсем понятно, чьи это тайны, но вот кое-какие вещички, которые я прихватил с собой из развалин.

Я вытащил из рюкзака фонарь, бинокль и две радиостанции.

— И что это такое? — брезгливо поинтересовался Тыгын.

М-дя, с таким отношением к новому, цивилизацию здесь не построить. Мысль как-то невольно свернула к табакеркам и другим способам сменить правящую династию. Но я себя одёрнул, попытаемся воспитать из этого ортодокса прогрессивную личность и соблазнить всякими нужностями.

— Фонарь. Им хорошо пользоваться ночью, а также в тёмных помещениях, пещерах, катакомбах и бомбоубежищах.

— Ночью спать надо, а по пещерам пусть ползают земляные черви, — Тойон, похоже, сегодня не в настроении.

— А вот штука, чтобы смотреть вдаль.

Тыгын бинокль даже в руки не взял.

— Я и так прекрасно вижу, безо всяких изделий абаасы!

А, вот в чём дело. Мир окрашен в два цвета.

— Это вообще-то изделие айыы. А изделии абаасы у меня лежат в другом месте.

— Точно? — Тыгын, прям как правоверный мусульманин, десять раз переспрашивает, нет ли в фарше свинины.

— Абсолютно точно так же, как солнце встаёт на востоке и ласковыми лучами освещает весь мир. Разве злобные абаасы могли создать такой полезный для человека предмет, как радиостанция?

В общем, Тыгын милостиво соизволил разрешить мне продемонстрировать ему действие рации. Я показал ему, какие кнопки нажимать, а сам поскакал вдаль. Отъехал километра за три и проговорил:

— Раз, два три, проверка связи.

— Проверка работает, — прохрипел мне в ответ Тыгын.

Я вернулся.

— И скажи, зачем такая станция нужна?

Я начал расписывать разными красками варианты применения раций, потом плюнул. Ну что я его, как девочку упрашиваю.

— Ну ладно, не нужны тебе эти вещи, так не нужны, — и начал всё упаковывать в рюкзак.

— Нет, подожди. Куда спешишь? Почему ты такой нетерпеливый, всё у тебя вечно бегом, никогда не посидишь, не подумаешь как следует. Галопом, галопом! Дай сюда рации!

— На! Вот запасные батарейки, если вдруг эти разрядятся.

Мне хотелось верить, что эти-то батарейки будут вечными. Но надо было бы и закругляться. Я намеревался назавтра свинтить из этих благословенных краёв, поэтому обратился к Тыгыну:

— Улахан Тойон, я завтра поеду к Ыныыр Хая. Пора мне.

— Ты Сайнаре дарил бусы? — сурово спросил меня старик.

— Дарил, — пожал плечами я, — а что?

— Ты с Сайнарой делал кирим?

Я струхнул. Спалили, гады, ща меня повесят!

— Нет, уважаемый Улахан Тойон, не делал. Это она со мной делала кирим, — решил выкрутиться я.

— Хитёр, — ответил Тыгын, — ладно. Женишок, который сейчас едет к Сайнаре, скажем прямо, мне не сильно-то и по нраву. Дерьмовенький, скажем прямо, женишок. Но я тут не волен, Старухи сказали, значит надо Сайнару замуж выдавать за него. И Род у них уважаемый, старинный Род. Ссориться с ними сейчас мне совсем не с руки.

Тыгын отхлебнул бузы.

— Но в степи, — хитро прищурился он, — есть старинный обычай. Конечно, тебя потом будут искать. Очень тщательно искать, мы, конечно же, приложим все силы, чтобы найти похитителя моей любимой внучки. Но, учти, если я через три месяца не получу от вас известия, что Сайнара непраздна, то тогда точно начну тебя искать.

В конце фразы должно было стоять: «чтобы оторвать тебе яйца».

— Я тебе дам с собой тамгу, ярлык и двадцать бойцов. Всё, иди, — закончил Тыгын.

Вот сейчас, меня, в общем-то женили. Прям, как в лучших традициях степняков, не спрашивая моего желания. Но зато не надо калым платить. И вообще, как всё это понимать? Как уважение и признание в сотрудничестве? Или ещё что-то? А двадцать бойцов — это проследить, чтобы я не сбежал? Но всё равно хорошо. Ещё оказалось, что Тойон даром время не терял, послал отряды по всем закоулкам, выискивать склады, базы и схроны. Если что найдут странное, то немедля меня известят. Ну что ж. Замечательно. Я раскланялся с начальником и подался собирать манатки.

Прежде, правда, зашёл к гринго, посмотреть, что там творится и дать команду на поход. Меня, честно говоря, ничуть не интересовало, кто подбил пацана на преступление против своих товарищей, мне важен результат. Я думаю, что Дохсун сам сделает так, как положено.

Однако все ждали именно меня. Я тогда произнёс такое:

— А что меня было ждать? Это он убил ваших товарищей, он ел с вами из одного котла, вам и решать, что с ним делать. Кроме того, я настаиваю на наказании всей тройки, члены которой проглядели в своих рядах предателя.

В, общем сам собой организовался военно-полевой суд. Я даже практически и не участвовал. Творческая инициатива масс.

Вообще-то моё первое желание было забить парня шпицрутенами, но потом посмотрел на него — ведь ещё совсем малыш! Будь ему лет двенадцать-четырнадцать… Такой маленький гадёныш, а уже убийца. И ведь он по малолетству ещё не понимает, что его сегодня казнят. Но казнят обязательно.

Приговор был простой — повесить. Тут же и повесили. Заодно потренировались, как это живого человека, да в петлю. Боюсь, что у нынешней молодёжи таких развлечений будет навалом. Надо будет на ближайшем привале провести с ними беседу о вредности вредных привычек, и, в частности, привыканию к убийству. На этом программа нашего пребывания на аласах Урун Хая была закончена и я дал команду готовиться в походу.

Напинал своего слугу, чтобы собрал жратву в дорогу а сам отправился к Сайнаре, узнавать, как это она вдруг решилась ехать со мной в дальние страны. Послал какую-то служанку к ней, чтобы она вышла на свет божий. Когда она появилась, я чуть не заржал. С косметикой я, кажется, поторопился. Пятилетняя девочка, стащившая у мамы косметичку и туфли на шпильках, возле трюмо раскрасившая себе мордашку — это самое подходящее сравнение.

— Дорогая Сайнара, — немедленно начал я говорить, пока она не спросила моё мнение о макияже, — похоже, косметика тебе не нужна. Зря я её тебе отдал. Давай, я тебе лучше подарю одеколон и научу им пользоваться.

— А что тебе не нравится? По-моему очень красиво, — ответила она.

— Красиво, слов нет, но истинная красота девушки — чистая кожа, розовые губы и никакой пудры! Это мое мужчинское мнение. Ну, если ты хочешь, я могу тебе немного поправить твой макияж.

— Что такое макияж? Ты опять говоришь разные слова, ты хочешь выставить меня дурой?

— Нет, не хочу. Просто есть понятия, слов для которых нет в вашем языке. Поэтому я ими и пользуюсь.

— Ты меня научишь своему дурацкому языку! Чтобы я точно знала, что ты не смеешься надо мной. Давай, делай свой макияж!

— Не мой, а твой. Мужчина в макияже — это… Хм… Плохой мужчина. Пусть принесут нам чистые тряпки, растительное масло и зеркало.

Служанки тут же притащили требуемое, а я смыл с лица Сайнары всю штукатурку. Потом кистью небольшими мазками накинул румяна, чуть-чуть теней и тронул губы помадой.

— Вот теперь посмотри в зеркало, — сказал я, — как тебе?

— Плохо, — заявила Сайнара, — никто так и не увидит, что у меня есть косметик.

— А-а-а, понятно. Тогда она вообще не нужна. Ты и без неё прекрасна.

Я опять стер с её лица все следы косметики.

— И, наконец, завершающий штрих. Поцелуй в шею завершит твой макияж.

Я поцеловал её в шейку. «Настолько лишь простирается действие наук, насколько слабо чувство в людях: когда же колесо страсти пришло в движение, то нет уже ни науки, ни порядка»[30]. Эти слова из древнего трактата как раз и относились к сегодняшней ночи. Как я и подумал, мой сёк начали обзывать нефритовым жезлом! А её сюй яшмовым бутоном.

* * *

С утра, а вернее, ещё в сумерках, я похитил Сайнару. Прямо из-под носа охраны, не смыкающую глаз по ночам. Даже бдительные Хара Кыыс в тот момент любовались восходящим солнцем. Исключительно дерзкое похищение, прям в традициях древних смельчаков.

Мы отъехали за ближайшую скалу и стали дожидаться остальных. Те что-то запаздывают, видимо понятия восхода солнца у всех разные. Мне было весело. Нет, это ж надо так вляпаться, да еще своими собственными руками вязать себе хомут на шею. Ну дедушка, ну интриган. И ведь не выкрутишься никак. Чёрт. Сайнаре же всё это «взрослое» приключение, ей весело, она в восторге. И щебечет, и щебечет.

Я сплюнул и потянулся к фляжке. Одна радость в жизни осталась. Смею вас заверить, пятый брак был бы в моей жизни совершенно лишним. Так что тоску вселенскую, которая меня обуяла, можно понять.

Можно, например, для развеивания дурного настроения, с кем-нибудь поспорить. Как мой сосед, алкаш и нарколог доктор Курпатов. Рассказывал он как-то историю своей женитьбы, с купюрами, ясен пень, но главная фишка у него была — это споры. Он начал спорить со своими друзьями после его похождений к местной эскимоске, которую склеил, как только прибыл по распределению в какой-то сильно крайний север. Никакого выбора ему как-то случайно в своё время не предоставили. Просто поставили перед фактом трое крепких парней, каких-то дальних родственников его нынешней жены. Тогда он попросту решил срубить максимум на той безнадёжной ситуации, в которую он попал, и спорил со всеми. Друг Саша проспорил ему обручальные кольца, друг Витя — ящик водки, ну и так, по мелочи, он таки насшибал на свадьбу. Все спорщики были твёрдо уверены, что жениться на такой крокодилице в здравом уме не стал бы никто, никогда и ни за какие блага. Поэтому и спорили. И проспорили все. Он потом ещё, всем своим оппонентам назло, на отспоренные купил магнитофон и музыкальный центр «Радиотехника» с колонками АС-90. После этого его ненависть к нему зашкаливала… Сам же, подлец, вопреки собственным же теориям, лечил свои психологические проблемы водкой, а отнюдь не сексом. Но я его, в общем-то, понимал. У меня не встал бы на его жену не только после двухсот грамм, но даже после поллитры.

Однако эти все метания — это от неожиданности. Меня тут типа за своего держат, так что я теперь не просто так, за мной мощная сила. В степи это очень важно. Иногда просто жизненно необходимо, это я в буквальном смысле этого слова.

Примечания

1

сэри — в степи такие клоуны, без определённого места жительства. Вроде комедиантов.

2

«Горе от ума» А. С. Грибоедов

3

Митёк выпивает большую часть портвейна

4

Митёк выпивает весь портвейн

5

Кинофильм «Гараж»

6

Рыбаков А

7

Катаев В.

8

Техническое задание

9

Dixi! (лат.)

10

Каверин Вениамин «Два капитана»

11

Квадриги черные вставали на дыбы На триумфальных поворотах.

12

«Ну что, лечить будем, или сам помрёт?» — из разговора врачей.

13

О римском разврате Вольдемар судит по к/ф «Калигула», Апулею и фрескам Помпеи.

14

Простите мой нижегородский.

15

Кулинария, М, Госторгиздат, 1955., стр. 665.

16

Вилли Шакеспеаре

17

Михаил Васильевич Ломоносов

18

Феноменальный финский аккордеонист.

19

Симпосий, если кто не помнит, пьянка у древних греков.

20

Крутить амуры надо всей пятерней, иначе *** это ничего больше, как светская беседа (из откровений Берюрье)

21

Бетанские технологии.

22

Ливадный очень любит цифру 12.

23

Билли Бонс, разумеется.

24

Чиста Шурик. И так же, на ишаке.

25

Хау! (что-то индейское)

26

Вольдемар неправ. Роллинг собирался Европу горчичным газом затопить.

27

Для нехимиков поясняю, что это — то же самое, что и иприт.

28

100 об/мин.

29

Искажённое второе следствие из ьэрфологического закона Чизхолма. Но имеет право на самостоятельное существование.

30

«Ветви персика». (персидсккое учебное пособие о сексе, аналог индийской «Кама-сутры»)

Content

Виктор Дубровский
Тайные тропы

Примечания