Ярошенко Елена Викторовна

Визит дамы в черном

Визит дамы в черном

Глава 1

Скорый поезд Варшава — Петербург шел точно по расписанию. Марта сидела у окна и безучастно смотрела на пробегавшие за стеклом скромные придорожные пейзажи. Внутренняя тревога, не отпускавшая Марту со дня похорон бабушки, становилась все сильнее по мере приближения к столице. Какой будет встреча с отцом, какая новая жизнь ее ждет? И как больно было оставлять Варшаву, уютный особняк, старое кладбище с фамильным склепом Липко-Несвицких, где теперь покоилась ее бабушка Ядвига, пани Липко-Несвицкая, урожденная Осинецкая…

Смерть бабушки, такая внезапная, такая странная, до сих пор удивляла Марту. Чужая женщина в черном, приходившая к ним в дом накануне той роковой ночи, словно принесла с собой беду. Конечно, это было всего лишь совпадением, но бабушке стало плохо сразу после визита дамы в трауре. Марте порой казалось, что эта гостья под густой вуалью была вестницей смерти, но из суеверного страха девушка отгоняла от себя эту мысль.

Теперь все, что было родным и близким Марте, осталось в прошлом. Скорый поезд Варшава — Петербург нес ее в чужой холодный город… Там Марту ждал отец, которого она почти не помнила.

Когда Марте было пять лет, отец, прогорев в делах, скрылся от кредиторов за границей. Уезжая, он обещал матери очень скоро вызвать ее и Марту к себе. В деньгах они не нуждались — отец оставил им три больших доходных дома в Петербурге, записанных на имя матери. В среде предпринимателей это было широко распространенной практикой — дом или другая недвижимость записывались на имя жены, чтобы в случае банкротства главы семьи жена и дети не пошли бы по миру. Предусмотрительные люди, заботившиеся о своих семьях, только так и поступали. Но три огромных дома в столице — это было более чем щедрое обеспечение! Мать, весьма практичная дама, умела извлечь доходы из своей недвижимости, но деньги не решали всех ее проблем. Она страшно тосковала по мужу. А родня и знакомые, никогда не одобрявшие этот брак, судачили: «Кристина дождалась, что купчишка бросил ее с ребенком на руках. Вот что бывает, когда девушка из хорошей семьи выходит замуж Бог знает за кого. Теперь он наслаждается жизнью за границей, а она проливает слезы в Варшаве у матушки. Старая пани Ядвига тоже виновата — не нужно было давать согласие на брак дочери с купцом, да еще и из России. Настоящая шляхтенка скорее прокляла бы дочь, а не допустила бы такого позора! И если уж Липко-Несвицким так мечталось породниться с торгашами, хоть бы постарались подыскать в Варшаве кого-нибудь из своих…»

А пани Кристина ждала — она-то знала, что Федор не мог, не мог ее бросить… Увидев почтальона, она, не дожидаясь прислугу, сама кидалась к нему навстречу с таким лицом, словно сейчас решится ее судьба. Но письма из-за границы для госпожи Багровой все не было. Проходили месяцы, годы…

Встретиться родителям Марты было уже не суждено — через десять лет мать умерла. А от отца, с тех пор как он уехал в Америку, никаких вестей не было.

Бабушка тоже не могла простить дочери этого брака, считая его жутким мезальянсом, однако, когда мать Марты осталась одна с ребенком, потребовала привезти внучку к себе в Варшаву и занялась ее воспитанием.

К зятю, которого бабушка называла необразованным хамоватым купцом и авантюристом, у нее накопилось множество претензий. Со временем они приобретали все большую и большую остроту и перерождались в обиды и ненависть. Две вещи просто не давали пани Ядвиге спокойно дышать, когда она вспоминала о зяте. Во-первых, ребенка крестили в православной церкви, а не в польском костеле, презрев все традиции римско-католической веры, и наградили девочку кошмарным именем Марфа, в честь другой бабушки-купчихи. «Марфа Багрова! Это имя кухарки, а не паненки из хорошей семьи!» — убивалась бабушка.

Имя в семье облагородили на европейский манер, превратив Марфу в Марту, но пани Липко-Несвицкая была уверена, что фамильное имя Ядвига-Кристина подошло бы ее внучке больше, малышку называли бы Ядзинькой, как и саму бабушку в детстве. А то дитя получило такое имечко, что и знакомым признаться стыдно… Марте порой приходилось слышать шепот: «А кто это Марфа Багрова?» — «Так то же Мартыся, девочка Липко-Несвицких! Мартыся по отцу — Багрувна». Эти ничего не значащие слова напоминали девочке, что она не совсем своя в кругу варшавских знакомых.

Второй страшной обидой бабушки была продажа отцом старинного имения, свадебного приданого матери. Бабушка никак не принимала в расчет, что имение почти не приносило дохода. «Дитя мое, Осинец — это родовое гнездо нашей семьи. Легко ли было расстаться с усадьбой, которую строил твой прадед? Я дала ее в приданое за моей Крысенькой, чтобы твой неуч-отец не воображал, что взял жену из бедности и она ему чем-то обязана. И никак не думала, что этот изверг пустит наш Осинец с молотка! Хам никогда не будет паном!»

Когда отец уехал на золотые прииски Сибири, оставив заботам пани Ядвиги свою жену Кристину и двухлетнюю дочь Марту, бабушка была возмущена. Через год Федор Багров вернулся с большими деньгами, и его не то что простили, но приняли. Но когда он уплыл за океан и затерялся где-то на Аляске, и его пришлось долго разыскивать, чтобы сообщить о смерти жены, ненависть пани Ядвиги расцвела махровым цветом. «Твоя мать погубила себя, связавшись с этим человеком, — говорила она Марте. — Я буду хлопотать, чтобы тебе разрешили отказаться от фамилии этого злодея и принять имя Липко-Несвицких, тем более что в роду не осталось мужчин и знатное имя угаснет». Но похлопотать бабушка не успела…

Монотонно постукивали вагонные колеса. Поезд проехал Лугу. До Петербурга было уже недалеко…

На лице Марты застыло странное выражение, казалось, ее светлые глаза не видят ничего вокруг, а устремлены внутрь себя. Попутчик, молодой армейский офицер, ехавший из Варшавы в отпуск к родителям, пытался заговорить с задумчивой паненкой, но так и не смог завести разговора. «Какая-то сомнамбула, не взглянет, не улыбнется, — с раздражением думал поручик. — Все они презирают русских, в этом все дело. Если на мне мундир с армейскими погонами, так я не человек, а пустое место, и можно всю дорогу смотреть сквозь меня. Гонора выше макушки, а так ничего особенного в ней нет… На мышонка похожа. А в России любая барышня, даже первая красавица, с радостью пококетничает с военным и развлечет его приятной беседой… Надоела эта Польша, хоть бы добиться перевода домой!»

Марта пыталась вспомнить лицо отца, который ждал ее в Петербурге. Детские воспоминания не складывались в одну картину, а распадались на десятки мелких деталей. Темный силуэт на пороге детской, радостный голос мамы: «Папа приехал! Мартыся, детка, проснись! Смотри, кто к нам приехал! Видишь, это — папа! А какие подарки он привез нашей доченьке…»

Лицо отца… Нет, лицо не вспомнить… Колючие усы Марта помнила, ей не понравилось, когда большое незнакомое существо, называемое «папа», стало ее целовать. А глаза?.. Главное в памяти стерлось! Выплывали мелочи. Руки отца, даже не руки, — руки смутно, — а большая кукла в них, нарядная, с каштановыми локонами и голубым бантом… И платьице на ней голубое, а на ножках лакированные туфельки с перепоночкой… За какую же ерунду упорно цеплялась детская память! Туфельки на кукле… Бог с ней, с куклой, какие же были руки, державшие игрушку? Кольцо? Да, на пальце что-то блестело… Перстень? Да, перстень. Перстень с большим прозрачным камнем… А лицо? Глаза добрые… Какого цвета? Карие? Серые? Мучаясь от невозможности вспомнить, Марта сжала руки и застонала. Офицерик с удивлением взглянул на нее.

— Мадемуазель, что с вами?

— Благодарю, все в порядке.

Марта снова погрузилась в свои мысли…

Беда была в том, что в доме бабушки, где Марта прожила большую часть своей недолгой жизни, фотографий отца не было. Вероятно, пани Ядвига однажды бросила их в огонь, не в силах справиться с ненавистью. Даже семейного альбома с фотографиями Марта никогда не видела — только несколько снимков в рамках. Портрет дедушки, пана Липко-Несвицкого, седого старика с бакенбардами, висел на стене в гостиной. Портрет пани Кристины, совсем юной, в форме гимназистки, стоял на столе у бабушки Ядвиги. Еще одна фотография матери, уже взрослой дамы, в роскошном бальном платье, украшала комнату Марты. А портрета отца, Федора Багрова, в доме не было. И теперь Марта даже не могла представить, как выглядит человек, ожидающий ее на Варшавском вокзале в Петербурге, и боялась его не узнать.

Она долго не выходила из вагона, пережидая, когда схлынет толпа на платформе. Последней появившись в дверях, она увидела на перроне седеющего господина с букетом цветов. Большинство встречающих уже нашли своих родственников и друзей среди пассажиров варшавского поезда, расцеловались с ними, вручили букеты, обменялись торопливыми приветствиями. Суетливая людская волна, сопровождаемая носильщиками, темным, колеблющимся потоком устремилась к выходу. Только немолодой человек с цветами одиноко стоял среди вокзальной сутолоки и растерянно вглядывался в проходящих. Марта подошла к нему и тихо спросила:

— Папа? Вы мой папа? Я — Марта Багрова.

Ей было страшно ошибиться. Что подумает этот приличный господин, если он вовсе не Федор Багров? Что какая-то сумасшедшая барышня вдруг решила набиваться к нему в дочки? Еще полицию кликнет… Никто же не поймет, как это можно — не узнать родного отца…

Но Марта не ошиблась. На лице господина появилось такое облегчение, что стало ясно — он сам боялся не узнать дочери.

— Марта? Ну наконец-то! Здравствуй, здравствуй, дочка! А выросла-то как, совсем взрослая. И на мать так похожа… Ну пойдем, нас ждет экипаж. Эй, носильщик!

Обычно все родственники и знакомые, встречая Марту после разлуки, говорили нечто подобное — что она выросла, или повзрослела, или похорошела, и что очень похожа на мать. Отец, который столько лет не видел свою дочь, мог бы найти другие слова. Марте стало обидно. Но она тут же принялась себя уговаривать, что обижаться вовсе не нужно, просто папа отвык от нее и ему трудно даются первые мгновения встречи. Многим мужчинам нелегко бывает разговаривать с взрослыми дочками, даже выросшими у них на глазах, а уж после такой долгой разлуки сразу верный тон не найти… Отца надо понять и помочь ему.

Глава 2

По университетскому коридору, протянувшемуся через второй этаж знаменитого здания Двенадцати коллегий, сновали студенты в щеголеватых мундирах с синими воротниками и золотыми пуговицами — был перерыв между лекциями. Из всех аудиторий высыпали толпы молодых людей, чтобы размяться и поболтать.

— Послушай, Дмитрий, — говорил студенту юридического факультета Колычеву его однокашник Юрий Цегинский, — приходи завтра к нам. Маман пригласила в гости нескольких дам, и будет большой недостаток в кавалерах.

— Оставь, пожалуйста, знаю я твоих дам — все как на подбор старые перечницы, хромые, кривые и горбатые!

— Ну зачем так уж сразу — горбатые перечницы… А моя сестра? Юна (Виверра: потеряна запятая?) прекрасна, к тебе неровно дышит!

Дмитрий хмыкнул — приятель никак не оставлял надежды заинтересовать его своей сестрицей, монументальные формы которой напоминали об уличных кариатидах, поддерживающих балконы петербургских домов.

— Ну ладно, открою секрет — у нас будет варшавская кузина, очень хорошенькая барышня!

— Что-то я ни разу от тебя не слышал ни о какой варшавской кузине…

— Да это не то чтобы кузина, так, седьмая вода на киселе, очень дальнее родство, но крестная матери, милая старушка, написала нам, чтобы мы приняли участие в судьбе бедной сиротки, ну а ты знаешь матушку, ей лишь бы принять участие в чьей-нибудь судьбе…

— А что, варшавянка — сирота?

— Наполовину. У нее, откровенно говоря, сложная судьба. Отец почти ее не видел — все время где-то путешествовал, то в Сибири, то в Европах, то в Америке, и везде делал деньги. Удачлив он чертовски и с авантюрной жилкой — раз пять разорялся дотла, прогорал и с нуля опять за год становился миллионером. А потом ввяжется в какую-нибудь аферу — и, глядишь, снова банкрот. Лет двенадцать, а может, пятнадцать назад уехал за границу, куда-то в Соединенные Штаты, все думали, он там и умер — нет, объявился — и опять при деньгах. А мать кузины полжизни провела в дороге между Варшавой и Петербургом, известно, осталась соломенной вдовой с ребенком — в Польше мать-старушка девочку воспитывает, а в Петербурге — вся собственность, глаза хозяйского требует, ну и поклонники, конечно, одинокую жизнь скрасить. Умерла несколько лет назад, наследство оставила в равных долях мужу и дочери, так мужа насилу в Америке разыскали, чтобы в права собственности вступил. Он и тогда в Россию не поторопился, оформил все через поверенных. Вернулся совсем недавно и уже с молодой женой. Обвенчался сразу, как известие о смерти первой супруги получил — видно, с молодой уже давно все было слажено.

— Да, а что кузина-то? Ты уж очень историей папаши увлекся.

— Что кузина? Бабушка ее в Варшаве умерла, а тут и папаша с мачехой пожаловали. Марту затребовали к себе в Петербург, но впечатление такое, что никому она тут не нужна. Она какая-то странная, хотя и хорошенькая. Все время в задумчивости пребывает, не от мира сего, как говорится. Что-то в ней есть трогательное и беспомощное, и кажется, ее так легко обидеть. Был бы я злодеем, лучшей жертвы и искать бы не стал…

— Ух, и кровожаден ты сегодня, Юра! Барышни должны остерегаться тебя.

— А как же! Ну так что, ты придешь к нам на вечер?

— Уговорил, приду.

Отец Юрия Цегинского был известным петербургским адвокатом. Когда-то небогатым юношей из Варшавы он приехал в Петербург учиться. Поляку трудно было поступить в столичный университет, негласно начальство ограничивало набор студентов, прибывших из Царства Польского. Но Казимир Цегинский, всегда отличавшийся деловой хваткой, сумел найти нужных людей и похлопотать за себя. После окончания юридического факультета он остался в Петербурге, поступил в адвокатуру, и через несколько лет имя присяжного поверенного Цегинского было уже хорошо известно в судебных кругах. Казимир Цегинский считался цивилистом, то есть был специалистом по гражданскому праву и занимался преимущественно финансовыми спорами в сфере предпринимательства. Это было денежное и далекое от политики дело, дававшее положение в обществе и возможность комфортно жить. Адвокаты, увлекающиеся политическими процессами, непременно попадали на заметку в полиции, а кому это нужно? Рисковать собственной репутацией, защищая какого-нибудь революционера-бомбиста, недостойного доброго слова? Какой бы то ни было конфронтации с властями Цегинский избегал. Правда, если уж случалось, что кто-то из петербургских поляков попадал в сложное положение, пусть даже по политической или уголовной части, адвокат старался помочь, если не сам, то через многочисленных знакомых. В польском землячестве его уважали.

Свою жену Стефанию Цегинский привез из Варшавы, а дети их родились и выросли в Петербурге. Родители пытались воспитать сына и дочь в традициях польской культуры, но молодежь все равно совершенно обрусела и с тем же гонором, с каким старшие Цегинские утверждали: «Мы, поляки…», говорила про себя: «Мы, петербуржцы…», «Мы, жители столицы Империи…» Отец расстраивался, но детей любил безумно и все им прощал, даже забвение родных корней.

Цегинские жили, что называется, открытым домом. Званые обеды, вечеринки, любительские спектакли были у них не редкостью, всех знакомых принимали с дорогой душой. Раз уж в доме есть барышня на выданье, ей легче всего устроить свою судьбу, постоянно вращаясь в обществе, и общество это должно состоять не только из потенциальных женихов, чтобы дело не было шито белыми нитками. Хотя женихам отдавалось особое предпочтение, родители это тщательно скрывали — принимая у себя в доме всех (ведь у каждого могут оказаться приличные знакомые холостяки).

Дмитрий Колычев, приятель Юры, считался в доме Цегинских своим человеком (и особенно дорогим, в силу обстоятельств, гостем). Дворянин из хорошей семьи, пусть обедневшей, но еще не полностью разорившейся, и с видами на будущее — он уже унаследовал одно из родовых имений, правда, в весьма расстроенном состоянии, и имел (как приватно разузнали Цегинские-старшие) определенные перспективы в плане дальнейшего наследования. Но это было даже не главным — он учился на юридическом факультете, был на хорошем счету и в будущем (при некоторой заинтересованной помощи со стороны Казимира Сигизмундовича) мог бы сделать блестящую карьеру. Ну чем не жених для Зоси? Сам Казимир Цегинский начинал когда-то с меньшего…

Но в этот раз и родители, и сестра Юрия, Софья (домашние звали ее Зосей), были задеты — Дмитрий почти весь вечер не сводил глаз с Марты, их дальней родственницы, недавно приехавшей из Варшавы.

Колычев нашел варшавскую барышню очень хорошенькой, а главное — необычной, непохожей на петербургских красавиц. На девушке было платье из тонкого светло-серого шелка, по вороту отделанное старинным кружевом, из которого трогательно выглядывала нежная шейка, украшенная двумя нитками жемчуга. Цвет платья изысканно гармонировал с пепельными волосами и светлыми глазами Марты. Хрупкая девушка казалась перламутровой, как жемчужина из ее ожерелья. Дмитрий понимал, что нарушает приличия, но невольно все время искал глазами маленькую варшавянку.

Цегинские-старшие полагали, что худенькая бледная Марта должна сильно проигрывать на фоне их статной, яркой, бойкой Зосеньки, а вот поди ж ты! Стефания Леонардовна быстро осознала, что уже не так сильно хочет помогать одинокой варшавской сиротке и, пожалуй, не стоит приглашать Марту слишком часто…

Марта почувствовала какую-то перемену в настроении хозяев и решила уйти пораньше, не дожидаясь окончания игры в шарады, затеянной молодыми Цегинскими. Дмитрий вызвался ее проводить. «Юрек, ты тоже проводил бы свою кузину, Марте будет веселее. А потом вместе с Митей вернетесь», — ласково предложила Стефания Леонардовна. Юра нехотя поплелся в прихожую одеваться — он уже понял, что Дмитрий мечтал остаться с Мартой вдвоем, а Зося и мама собирались этого не допустить.

— Ну, как тебе внучка покойной пани Ядвиги? — спросила мужа Стефания Леонардовна после ухода Марты.

— Миленькая девочка, тихая такая, — рассеянно ответил Казимир Сигизмундович, размышлявший, как бы так отвлечь внимание супруги от графинчика с коньяком, чтобы позволить себе некоторые излишества.

— Что тихая, это верно. Бесцветный мышонок. Наша Зося рядом с ней просто королева… В Марте, согласись, есть что-то простонародное. Испорченную породу и хорошим воспитанием не поправишь, все равно папаша-купец просматривается.

— А мне ее внешность кажется довольно изысканной. Такое готическое личико с картин прерафаэлитов…

— Ах, Казик, ты вечно претендуешь на большую образованность и утонченность, но только я одна знаю, какой у тебя плохой вкус!

К Цегинским в этот вечер Дмитрий уже не вернулся. Он предпочел отправиться домой, в скромную квартирку на Гороховой, которую снимал на паях с товарищем. Пройдя во внутренний двор, Дмитрий взглянул на свои окна. Света в них не было, значит, Петр где-то гуляет. Дмитрий вздохнул с облегчением, ему хотелось побыть одному, а Петька непременно завел бы какой-нибудь бесконечный разговор.

Не зажигая света и не раздеваясь, Дмитрий прилег на диван и стал представлять себе лицо Марты. Светлое, нежное, юное личико. Такие лица бывают у ангелов на рождественских открытках. Мите казалось, что «херувимоподобный» тип женской красоты ему совсем не нравится, но почему-то весь вечер он с восторгом вглядывался в лицо хрупкой барышни из Варшавы и его сердце сладко ныло от нежности. Конечно, ему и в голову не пришло бы, что он влюбился. Дмитрий считал себя слишком взрослым и умным, чтобы верить в любовь с первого взгляда, но что-то в этой девушке его чрезвычайно заинтересовало. Как там говорил Юра? В ней есть что-то трогательное и беззащитное, ее легко обидеть… Был бы он злодеем, лучшей жертвы и не искал бы. У Дмитрия эта беззащитность вызывала совсем другие чувства — Марту хотелось защитить, хотелось уберечь от всего плохого, хотелось как ребенка прижать к себе и гладить по блестящим светлым волосам…

Стукнула дверь в прихожей, и тяжелые шаги косолапого Петьки Бурмина вывели Дмитрия из задумчивости. Петр вошел в комнату и возился в темноте с керосиновой лампой.

— Здорово, Петруша!

— Тьфу, напугал! Я думал, тебя дома нет. А что ты тут сидишь в темноте?

— Предаюсь грезам…

— Очень на тебя похоже. Неужели опять влюблен?

— Что значит — опять?

— То и значит… Только-только пришел в себя после этой, как ее, Юленьки или Вареньки, и уже опять мечты в потемках…

— Петька, замолчи ради Бога, все ты умеешь опошлить! Скажи лучше, у тебя есть деньги?

— Есть немного, а что? — Осторожный Петя уже понял, к чему клонит его сосед, но продолжал надеяться на лучшее.

— Как что? Давай в долг!

— Много?

— Ну, не много, не много — на корзиночку фиалок. Не разоришься! Да не пугайся так сильно, в конце недели мне заплатят в издательстве за перевод — сочтемся.

— Так я и знал… Корзиночка фиалок! Вареньки-Юленьки! Мечты в потемках!

— Ладно, не строй из себя строгую матушку!

— Чай пить будем? Или влюбленным не положено? Не хочу осквернять твои мечты суровой прозой, но сегодня твоя очередь ставить самовар. Я принес из трактира расстегайчики, пока были теплые — просто пальчики оближешь! Сейчас уже остыли, но вкус, должно быть, не потеряли. Хочешь к чаю?

— Нет, спасибо. Я у Цегинских ужинал.

— Так это когда было? Небось три часа назад? И ты до сих пор сыт? Нет, голубчик, ты явно влюблен и поэтому не в себе. Разве человек с холодной головой и трезвым рассудком откажется добровольно от такой прелести?

Петя смачно надкусил один пирожок.

— М-м-м! Пища богов! — пробубнил он с набитым ртом. — Митя, ты так много теряешь!

Марта проснулась поздно и, открыв глаза, увидела на столике в своей комнате цветы. В маленькой плетеной корзиночке стояли свежие фиалки с бархатистыми листиками и распространяли потрясающий аромат.

«Что это? От кого?» Марта кинулась к цветам, уже зная ответ на этот вопрос. На карточке, выглядывавшей из фиалок, было написано: «Прекрасной панне от верного рыцаря. Д. К».

— Клавдия Тихоновна! — Марта побежала на кухню, откуда доносился аромат свежего кофе и сдобы. — А кто это принес?

— Мальчишка из цветочного магазина. Надо думать, от кавалера тебе презент.

Фиона, стоявшая на кухне в пеньюаре с чашкой в руке, взяла из руки Марты карточку и мельком на нее взглянула.

— На редкость пошло, — бросила она и вышла.

— Ну-ка, — Клавдия Тихоновна тоже взглянула на карточку. — Ничего не пошло, хорошо пишет, уважительно…

Приехав в Петербург, Марта думала, что будет жить с отцом и его новой женой. Багровы-старшие поселились в Павловске, на красивой добротной даче, купленной отцом по приезде. Деревянный дом, отделанный в русском стиле, с двумя верандами, был продан со всей обстановкой. Ремонта в доме не сделали и обстановку не поменяли, каждая мелочь напоминала о прежних хозяевах. Марта чувствовала себя здесь особенно неуютно — не только чужой дом, заставленный чужими вещами, чужие незнакомые люди вокруг, но и своя семья как чужая.

В первые дни после приезда Марты отец много разговаривал с ней, расспрашивал о матери, о бабушке, об их варшавской жизни, видно, в Америке он все же тосковал по первой семье и до сих пор не забыл Кристину. Но потом он так увлекся делами, что почти перестал обращать внимание на дочь и передоверил общение с ней жене. А отношения с мачехой у Марты как-то сразу, с первой встречи, не сложились. Это не казалось удивительным. Не только в сказках, но и во взрослых романах мачехи ненавидели своих падчериц, причем ненавидели просто так, ни за что… Значит, и в реальной жизни нужно было ждать чего-то подобного. Еще хорошо, если не придется заниматься грязной работой, как Золушке, скитаться по свету, как андерсеновской Элизе, или, куснув отравленного яблока, уснуть, подобно Спящей царевне. Все любимые детские сказки сразу вспомнились Марте, как только она познакомилась с мачехой.

Красивая, довольно молодая женщина, Анна встретила падчерицу подчеркнуто сухо и вскоре ушла к себе. Марта даже не успела как следует ее рассмотреть — зеленоватые глаза, рыжие волосы, уложенные в пышную, невероятно сложную и замысловатую прическу, множество кружевных рюшечек на блузке. Сильный американский акцент, голос высокий, неприятного тембра. И при этом какое-то неопределенное выражение лица, словно черты его слегка размыты. Лицо Анны производило странное впечатление, как незаконченный эскиз художника.

Она старалась поменьше общаться с Мартой — утром вставала рано, гуляла или возилась с цветами в саду, пила кофе у себя в комнате, к обеду не спускалась — спала днем, потом обедала одна на два часа позже остальных. Часто Анна уходила из дома в гости или уезжала куда-то с мужем. Хотя в Россию они вернулись недавно, вероятно, у Анны уже появилось много знакомых. До Марты ей не было никакого дела, они почти не разговаривали. Анна жила собственной размеренной жизнью, и этого ей было вполне достаточно.

Марта проводила все дни в одиночестве, на задней веранде, окна которой, украшенные цветными ромбами стекол, выходили в сад. На веранде стояли два старых плетеных кресла и круглый столик, покрытый клеенкой. Марта устраивалась в одном из кресел с книгой и читала до темноты, завернувшись в плед.

В сундуке, брошенном прежними хозяевами дачи, она нашла несколько связок затрепанных желтых книг «Дешевой библиотеки». Там оказались романы Бальзака, Стендаля, Диккенса… Ее собственная жизнь была настолько бедна событиями, что Марта легко уносилась мыслями в литературный мир, созданный чьей-то фантазией, и словно бы жила в нем. Несчастная куртизанка Эстер, Жюльен Сорель, крошка Поль Домби умирали на страницах книг, оплаканные Мартой, будто были ее близкими родственниками.

Вечером в доме зажигали керосиновые лампы; одна из них, на белом фарфоровом пьедестале, украшала веранду. Но читать при ее неясном колышущемся свете уже не хотелось. Марта уходила к себе и раскладывала пасьянсы, которым научила ее бабушка.

Однажды, выбрав подходящий момент, Марта осмелилась спросить отца о кольце, помнившемся ей с детства.

— Папа, у вас раньше был перстень с прозрачным камнем? Когда я была маленькая, вы носили на пальце кольцо, я помню.

Отец с интересом посмотрел на Марту.

— Неужели помнишь? А что ты еще помнишь?

— Еще куклу в голубом платье, которую вы мне подарили.

— Да, куклу… Конечно, я покупал тебе игрушки. А перстень у меня действительно был красивый. Впрочем, он и сейчас есть, только я носить его не могу, мал он мне теперь. Я на Аляске застудил суставы, видишь, пальцы какие корявые стали. Погоди немного…

Отец принес из своей комнаты шкатулку и достал тот самый перстень.

— Узнаешь? Видишь, тут сбоку на золоте вмятинка — это след от собачьего зуба, с Аляски еще. Ладно, дочка, раз перстень так тебе запомнился, возьми его на память. Замуж выходить надумаешь, так подаришь своему жениху. Только не потеряй, вещь ценная. А теперь ступай к себе, ступай, я занят.

Вскоре отец объявил, что к ним переедет его дядя, Прохор Петрович Почивалов, весьма состоятельный человек, но уже старый и больной, почти слепой.

Нельзя сказать, что на переезд в дом к племяннику Почивалов согласился с радостью. Федора Багрова старик помнил только мальчиком, а слухи о жизни племянника, которые доходили до него позже, чрезвычайно не нравились Прохору Петровичу. Он всегда осуждал Федора за легкомыслие и денежные авантюры. Сам Почивалов был очень расчетливым и хитрым купцом, всю жизнь наживал капиталы, сколотил неплохое состояние, но теперь, в старости, когда силы стали не те, он боялся положиться на чужих — каждый ведь так и норовит обобрать, того гляди, все деньги по ветру разлетятся. Племяннику, может быть, тоже не доверил бы он в прежние времена управлять своими делами, но выхода нет… И потом, Федор с годами как-никак остепенился, опять же — родная кровь, сынок любимой младшей сестры Марфиньки.

Появление в доме капризного, вечно всем недовольного полуслепого старика сделало здешнюю жизнь еще более неуютной. Марта, не зная, чем себя занять, решила читать старику вслух, чтобы отвлечь его от вечного брюзжания. И как ни странно, чтение романов дедушке понравилось. Больше всего пришелся ему по вкусу Диккенс. По вечерам он обсуждал прочитанное со своим старым преданным слугой.

— Этот, мистер Домби-то, я полагаю, не из дворян английских, а тоже из купеческого сословия, только с образованностью. Я ихних купцов всегда недолюбливал, сухие люди, чопорные, хотя в делах у них, конечно, порядок большой, жульничества себе не позволяют. И этот Домби тоже, в делах — хват, а доброты в нем и на грош нету. Вон к дочке родной отношение какое выказал — в бараний рог девку скрутить готов. А за что? Что она мальчиком не родилась, сына, вишь, ему хотелось. А девочке-то родительская ласка еще больше требуется. Хотя что англичане? Наш Федор — хуже Домби всякого, никогда дочь не приласкает, не побалует. Мне вот Бог не послал деток, а я бы уж как их любил, ничего для них не жалел бы, самого себя бы им отдал…

Общение с Мартой заметно скрасило жизнь старого купца. Страдавший от одиночества, Прохор Петрович быстро привязался к девушке.

— Марфинька, красавица наша, ангел, — бормотал он по вечерам, оставаясь в комнате со своим слугой.

— Ангел, ангел, батюшка Прохор Петрович, как есть ангел, — отвечал слуга со своей лежанки.

— Я хоть и ослеп, чего другого не разгляжу, а Марфинькино личико вижу. Истинно, ангелочек!

— Ваша правда, Прохор Петрович, ангелочек. Вот жениху-то ее повезет с невестой!

— А то не повезет? Приданое за ней дам громадное, ничего не пожалею, первая невеста будет! Отец родной так о ней не позаботится. Федор-то, племянничек, подлец… При живом отце дочь всю жизнь сиротой прожила… По Америкам он, вишь, скитался, много нажил там, в Америках-то своих? Дитя на произвол судьбы кинул… Ничего ему не оставлю, окаянному, все на Марфиньку отпишу. Он-то, Федор-то, пока суд да дело, всем моим добром распоряжаться начал, небось в мыслях уже своим считает. Нет, голубчик, видит кот молоко, да рыло коротко! Пока моя воля, сам решу, кому наследство отписывать. Все Марфиньке оставлю, она мне роднее. Вылитая бабка покойная, сестрица моя Марфа Петровна. Наша кровь, Почиваловых, не Багровых-бестолковых… Как она мне сегодня сказала-то: «Дедушка, приготовить вам чаю?» Уж такая заботливая… Ты, братец, нотариусу снеси от меня записку, пусть он все подготовит, а как Федька уедет по делам, призовешь нотариуса ко мне. Хочу все бумаги по закону выправить, то-то племянничку сюрпризец будет! — и старик смеялся, предвкушая грядущее разочарование Федора.

Когда Марта приходила, Прохор Петрович старался сунуть ей в руку ассигнацию. Девушка стеснялась брать у больного старика деньги, но он обижался.

— Марфинька, не расстраивай деда. Я по болезни сам-то тебе гостинчика купить не могу, ноги не ходят. А ты барышня молодая, красивая, деликатная, тебя баловать надо. Купи себе подарочек, шляпку какую модную или материи на платье. Федор, бестолочь, не понимает, что у него дочь невеста, так дедушка Прохор о тебе позаботится. Ты, Марфинька, еще шубку выбери себе новую, я денег дам. Здесь, в Питере, зимы не в пример варшавским холоднее. Так что за ценой стоять не будем, бери какая потеплее. И еще чего надо, ботиночки там или духов склянку купить, знай, от дедушки тебе ни в чем отказа не будет.

Порой Марта, выходя из комнаты старика, видела, как в коридоре мелькает светлое платье Анны. Казалось, что мачеха, собиравшаяся днем спать, на самом деле подслушивала под дверью.

«Какая она все-таки странная, — думала Марта. — Может быть, потому, что она слишком долго жила в Америке… Наверное, там люди как-то иначе себя ведут в семьях».

Прошел месяц, и отец завел с Мартой разговор о пользе и важности женского образования. Он хотел, чтобы Марта училась на женских курсах, а для этого ей необходимо было переехать в Петербург — не мотаться же ежедневно на занятия с загородной дачи. В одном из принадлежащих им доходных домов освободилась прекрасная квартира, где Марта сможет удобно устроиться.

— Конечно, ты слишком молода, чтобы вести самостоятельное существование, поэтому я нашел очень достойную пожилую женщину, вдову, которая будет заниматься хозяйством и во всем тебе помогать. И еще с тобой будет жить одна девушка, дочь моих хороших знакомых из Америки. Родители просили меня оказывать девочке посильную помощь. Она старше тебя, умнее, практичнее, и я буду спокоен, если она за тобой присмотрит.

— Спасибо, папа, — чуть слышно прошептала Марта.

— Разве ты не рада? Уверяю тебя, в Соединенных Штатах каждая молодая девица почувствовала бы себя счастливой, если бы смогла комфортно устроиться подальше от родителей! В Нью-Йорке все девушки только об этом и мечтают. А наши, клушки, готовы до старости прятаться за батюшкину спину. Нужно самой уметь быть хозяйкой своей судьбы!

«Я им мешаю, — с горечью думала Марта, — я им чужая! Они решили отослать меня подальше…»

— Не будем затягивать переезд, — продолжал отец. — Я человек энергический и все делаю быстро. Вечером сложи свои вещи, а завтра отправимся в Петербург на твою новую квартиру. Уверен, тебе там очень понравится. А если соскучишься, милости прошу, по воскресным и праздничным дням будешь нас навещать.

Так Марта оказалась под одной крышей с Клавдией Тихоновной и Фионой.

Клавдия Тихоновна, вдова купца, оставшаяся после его смерти с весьма ограниченными средствами, с радостью согласилась быть экономкой при двух юных девицах и относилась к ним почти по-матерински, хотя и не без строгости: Федор Иванович просил присматривать и за поведением барышень, причем интересовало его, конечно, поведение дочери, а не ее компаньонки.

Фиона была весьма эксцентричной особой, но на нее Клавдия Тихоновна махнула рукой. Молодая хозяйка — одно дело, а компаньонка — совсем другое, им и почет, и забота разные положены.

Одетая очень модно, но своеобразно — все больше в какие-то облегающие черные платья, расшитые стеклярусом и бахромой, бледная, большеглазая, с коротко остриженными блестящими темными волосами, Фиона была привлекательна и, по мнению старушки, злоупотребляла этим. На ее лице всегда лежал толстый слой пудры, делавший кожу неестественно белой. Помадой и краской для глаз Фиона тоже пользовалась от души, и лицо ее казалось нарисованным.

— Смотри, белила с лица смоешь, так кавалеры и не узнают, — говорила Клавдия Тихоновна. — Мода модой, но не в три же пальца слой накладывать. И опять ты под вечер куда-то навострилась. Дело, конечно, не мое, но девице негоже по вечерам где-то шляться!

— Вы лучше за Мартой следите, а мой папаша вас для этого не нанимал! — огрызалась Фиона, затягиваясь тонкой дамской сигареткой, вставленной в длинный янтарный мундштук.

— А зря, я бы ему разобъяснила, как у него дочка с круга сходит! И папиросы смолит, и волосы обкорнала, как мужчина, и гульбой увлекается… Не дело это, не дело! Ты, Марточка, пример с нее не бери, ты у нас девочка умненькая, ты себя не уронишь.

Фиона надевала огромную, изысканного фасона шляпу и молча уходила, не обращая внимания на ворчание экономки, а Марта оставалась дома. Ей все равно некуда было пойти. Она завидовала богемной жизни своей компаньонки, все, что окружало Фиону, казалось необычным и интересным, как во французских романах.

Фиона брала уроки сценического мастерства, пения и танцев и была такой утонченной, изящной и элегантной… Какие-то безумно влюбленные поклонники, о которых Фиона никогда не рассказывала подробно, позволяя себе только случайно обмолвиться парой слов, превращали ее жизнь в настоящий праздник. Марту она с собой никогда не звала и ни с кем не знакомила. Оставаясь вечерами дома, никому не нужная и никем не любимая, Марта представляла себе феерические картины Фиониных успехов. Но та еще при первом знакомстве сказала:

— Давай, дорогая, сразу договоримся — у каждой из нас своя жизнь и никто в чужую лезть не будет. Я не няня и не собираюсь вытирать тебе носик и водить на прогулки — ты уже взрослая девочка. И еще одна просьба — запомни, мое имя Фиона, а не Феона, как у деревенских баб. Так что не вздумай называть меня Фенечкой, я способна возненавидеть тех, кто придумывает мне такие пошлые имена.

«Пошлый» было любимым определением Фионы. Например, все наряды Марты, даже самые лучшие, сделанные у хороших модисток в Варшаве по парижским журналам, казались Фионе «пошлыми».

— Я удивляюсь, как ты можешь так пошло одеваться, — говорила она Марте. — У тебя нет настоящего стиля, а только пристрастие к польскому трехгрошовому шику. Походи по дорогим петербургским салонам, здесь тоже, конечно, не Париж и даже не Нью-Йорк, но все же… Хоть присмотрись, что носят в столице. Тебе необходимо срочно заменить свой провинциальный гардероб…

Наверное, поэтому Фиона и не знакомила Марту со своими друзьями — стеснялась ее провинциального вида. Марта не спорила, но отказываться в угоду Фионе от любимых платьев не спешила. Никто не смог бы доказать Марте, что наряды, с такой любовью выбранные для нее бабушкой, ей не к лицу.

Пусть Фиона в черных муарах и страусовых перьях наслаждается своими успехами, а Марта проводит вечера в одиночестве… Просто нужно уметь ждать.

И вот наконец поклонник появился и у Марты — корзиночка парниковых фиалок это доказывала.

Глава 3

Квартира, в которой отец поселил Марту, была просторной, шестикомнатной и полупустой — обстановки минимум, только самое необходимое. Но поначалу это Марте даже понравилось — после бабушкиного дома в Варшаве, тесно уставленного резными столиками, диванчиками, сервантами со старым фарфором, горшками с мощными фикусами и кадками с пальмами, а еще более, после загородного дома отца, набитого чужими сундуками и шкафами, новое жилище казалось наполненным светом и воздухом.

Кроме гостиной и столовой, в квартире было три спальни — Марты, Фионы и гостевая. Клавдия Тихоновна разместилась в маленькой комнатке в конце коридора, у черного входа.

— Ну как, нравится тебе здесь? — спросил отец, когда привез Марту с ее чемоданами с вокзала в новый дом.

— Да, папа, большое спасибо, — прошептала девушка.

— За что спасибо? Дом со всеми квартирами записан на твое имя по завещанию матери. Достигнешь совершеннолетия — сможешь сама всем распоряжаться.

Отец помолчал, потом, словно вспомнив что-то важное, добавил:

— Это я когда-то построил этот дом для вас с мамой!

В прихожей топтался дворник, помогавший переносить вещи Марты из пролетки извозчика.

— Получи, любезный, — отец протянул ему целковый. Чаевые были более чем щедрые, с авансом за возможные услуги в будущем.

— Премного обязаны, ваша милость. — Дворник зажал рубль в руке, но почему-то не спешил уходить. — Стало быть, не признали меня? Ну что ж, немудрено… А вы ведь сами тогда меня нанимали, хозяин!

Дворник говорил как-то странно, многозначительно и делал паузы, глядя в глаза Багрову.

— Так и не признали, ваша милость? А уж я-то вас помню, уж как помню… Федор Иванович! Хоть вы и сильно изменились…

Лицо отца как-то скривилось, и он раздраженно ответил:

— Ладно, ступай! Позже спущусь во двор, тогда потолкуем. Я ценю благодарных людей.

Клавдия Тихоновна, которая уже несколько дней как поселилась в квартире Марты, подогрела самовар и пригласила отца с дочерью к чаю. Но Федор Иванович вдруг куда-то заторопился и, оставив Марту в ее новом доме, поспешно ушел.

На следующий день в квартире появилась Фиона, и три таких разных женщины стали обживаться на новом месте, привыкая и к дому, и друг к другу. Вскоре была нанята кухарка Маруся, на которую практичная Клавдия Тихоновна возложила обязанности «прислуги за все». Маруся долго торговалась с экономкой по вопросам увеличения платы и сокращения своих обязанностей, но смогла избежать только стирки постельного и столового белья (его решено было отдавать прачке) и мытья окон (для этого предполагалось нанимать специальную поденщицу). Постель для Маруси устроили в каморке при кухне, чем кухарка тоже осталась недовольна — комната, занятая Клавдией Тихоновной, нравилась ей гораздо больше.

— Вы бы, Клавдия Тихоновна, в третью спальню-то перешли, ведь пустует, а комнатку для прислуги мне уступили, всем бы было сподручнее, — канючила Маруся.

— В третьей спальне сам останавливаться будет, барин-то наш, отец Марты Федоровны, если из Павловска в Петербург приедет. Мало ли, когда у него тут дела появятся, а комнатка для него вот она, всегда в готовности. А ты при кухне ночевать будешь, не велика барыня. Ты, Маруся, я смотрю, без всякого понятия, как тебе повезло на такое место поступить. Работа здесь не сложная — готовки мало, барышни все больше кофеем норовят питаться, обед их и не заставишь есть. Это тебе не на семью из десяти человек варить. Те блюда, что поделикатнее, я сама готовлю, тебе только что попроще придется делать. Уборка опять же несложная — мебели немного, просторно. Бывают господа, у которых книги по всем стенам, пока пыль оботрешь, семь потов сойдет. Или гости каждый день, а потом посуду до утра мой и ковры чисти… Или растений в горшках по пятьдесят штук держат, и раз в неделю всем цветам листики промывать положено, да еще, не дай Бог, веточку какую сломаешь — получай выговор. Не жила ты еще, я смотрю, у настоящих-то господ, неученая пока. Да у тебя работа здесь — не бей лежачего! Две барышни, чистенькие, аккуратные, малоешки, и я тоже по хозяйству целый день кручусь. Грех тебе жаловаться!

Маруся согласилась. Но через пару дней, сведя знакомство с прислугой из соседних квартир, рассуждала на заднем дворе в кругу своих новых товарок:

— Господа мои хорошие, хулить особо не за что, но жадноваты. Нет чтобы двух прислуг держать, все на одну свалили. Горничной для уборки уж так не хватает… Мне и на кухне дела полно, так изволь еще и веником махать. А Клавдия-то, экономка, карга старая, тоже барыню из себя корчит и за каждым куском в доме следит. Вчера оговорила, что сахара много в чай кладу. Ей-то что? Сахар барский… Может, и надо бы другое место подыскать, да только барышню нашу Марту Федоровну оставить жалко. Уж больно тихая, голоса не повысит никогда — этакую хозяйку не враз найдешь. А вот компаньонка ихняя, Фиона (размалеванная такая, стриженая — видали ее?) большие сомнения у меня вызывает. Хоть она мне и пузырек одеколона подарила, а видно, что не от души. Ладно уж, поживу пока у этих…

Аскетичная пустота квартиры, поначалу восхитившая Марту, быстро надоела и стала раздражать. Казалось, в просторных комнатах слишком гулко звучат шаги и эхо разносит по углам голоса. Чистые стены не могли предложить глазу ничего, кроме мелких букетиков на обоях — ни картин, ни портретов в рамках, ни фарфоровых тарелок с пастушками, ни немецкого барометра в резном деревянном футляре, ничего, что, по мнению Марты, делало бы дом обжитым.

Молодая хозяйка решила как-то обустроить свое новое жилье. Недалеко от дома она обнаружила антикварную лавочку и стала часто туда заходить, покупая время от времени какие-то безделушки. Вскоре ее комнату украсили две китайские фарфоровые вазы, картина (по мнению Фионы, «на редкость пошлая»), изображающая девушку на увитом плющом балконе, бронзовая лампа с зеленым стеклом и статуэтка в виде лежащей борзой. Может быть, эти вещи и не отличались строгим вкусом, но Марте казалось, что теперь ее спальня стала не такой безликой.

Из цветочного магазина по заказу Марты доставили три горшка с комнатными растениями, которые по совету Клавдии Тихоновны были установлены на большом светлом окне в столовой. Чтобы композиция казалась законченной, Марта принесла из посудной лавки фарфоровую собачку и усадила ее на подоконник с цветами.

— Ну красота, ничего не скажешь, — восхищалась Клавдия Тихоновна. — Красота! Фиона, посмотри, песик-то, песик какой славненький! Уж такая мордашка…

Фиона усмехнулась.

— Очаровательно! Среди трех роз сидит барбос…

— Что б ты понимала в красоте-то! Сама хуже барбоса всякого, — прошептала экономка ей вслед.

Клавдии Тихоновне Марта подарила гобелен с дамами и кавалерами в пышных нарядах и париках и большую музыкальную шкатулку красного дерева. Старушка растрогалась почти до слез и торжественно водрузила подарки в своей спальне, где уже хранились вазочка с восковыми розами и хрустальное яйцо на подставке, память о какой-то давней Пасхе.

Маруся получила подушечку-думку с вышитыми кустиками герани, восхитившую кухарку красотой и тонкостью работы. Подушечка заняла почетное место на Марусиной лежанке и считалась главным предметом роскоши в каморке при кухне.

Дарить что-то Фионе, девушке с утонченным, даже изысканным вкусом, Марта стеснялась, но все же рискнула купить большой китайский веер. Ей казалось, что, если развернуть его на стене над этажеркой в комнате Фионы, яркое пятно сделает комнату нарядной, а необычный восточный рисунок веера как-то гармонировал с экзотической внешностью компаньонки. Фиона сухо поблагодарила и, покрутив веер в руках, куда-то его спрятала.

Немного обиженная, Марта ушла к себе и предалась мечтам — как будет уютно, когда она повесит везде новые гардины, а в гостиной установит мягкие кресла в чехлах из английского ситца веселой расцветки, пожалуй, в каких-нибудь мелких цветочках… И обязательно нужно будет найти резной столик, как в варшавском особняке бабушки Ядвиги (и почему эти столики прежде так раздражали?), а на него поставить горшок с фикусом или бегонией. Вот тогда полупустая квартира будет казаться настоящим домом. А может быть, отец разрешит перевезти в Петербург что-нибудь из варшавской обстановки? Особняк Липко-Несвицких кому-то сдали, может быть, жильцам чужая мебель вовсе и не нужна? А если поставить в новой квартире Марты бабушкины столики, резной комод из спальни и маленькую горку с дрезденским фарфором, здесь появился бы кусочек родного дома. Пользоваться своими вещами гораздо приятнее, чем подбирать у антикваров нечто на них похожее.

Кстати, в горке остались парные статуэтки, которыми бабушка Ядвига очень дорожила, — дама и кавалер в нарядах XVIII века. Марта, уезжая из Варшавы, забыла взять их с собой, а ведь для чужих людей, поселившихся в доме, это всего лишь безделушки, они могут разбить или выбросить фарфоровых человечков. Она и не заметила, как по щекам потекли слезы — то ли от жалости к брошенным в Варшаве игрушечным господам, то ли от воспоминаний о родном доме и прежней жизни, то ли от того, что бабушки Ядвиги больше нет на свете…

От мрачных мыслей спасали долгие прогулки по городу. Марте нравилось гулять по Петербургу — большому, красивому и пока еще чужому ей городу. После знакомства с Дмитрием эти прогулки стали и более продолжительными, и более интересными — Колычев предложил показать Марте лучшие места Петербурга.

Они часами бродили по улицам, причем Митя обязательно обращал внимание Марты на красоту построек, рассказывал историю домов или их владельцев, называл имена архитекторов. Он был прекрасным гидом. Петербург разворачивался перед Мартой как таинственная книга, в которой удавалось расшифровать то одну, то другую страницу. Когда дождь прерывал их путешествия, Марта и Митя заходили в какую-нибудь кондитерскую, пили кофе, лакомились пирожными и продолжали болтать.

Марта успела рассказать Колычеву почти все о своей жизни, не слишком богатой событиями — о маме, о бабушке, о варшавском доме. Митя был единственным человеком, с которым ей так легко говорилось, обычно Марта трудно сходилась с людьми. Например, Фиона, которую отец явно прочил Марте в подруги, так и осталась чужой, хотя девушки вынужденно, как люди, живущие под одной крышей, общались.

Жильцы дома, в котором поселилась Марта, узнав, что сама молодая хозяйка заняла квартиру в бельэтаже, стали искать с ней знакомства и приглашать на чашку чая, но и среди соседей ей не удалось найти друзей. Один Митя был по-настоящему близким другом…

Иногда по воскресеньям Марта ездила в Павловск к родным. Клавдию Тихоновну она брала с собой — каждая такая поездка была для старушки настоящим событием. Они вместе гуляли по прекрасным павловским паркам, а потом подолгу сидели у Прохора Петровича за чашкой чая.

Клавдия Тихоновна с удовольствием беседовала со стариком Почиваловым. Принадлежа к купеческому сословию, она с большим уважением относилась к предприимчивым и удачливым людям, сумевшим не только нажить, но и сберечь капитал. Ее-то покойный муж довел свое дело до банкротства, видать, ума Бог не дал или ловкости. А господин Почивалов был настоящий купец, хозяин, делец… Даже немощный, старый и больной, он внушал людям своего круга почтение. Отправляясь в Павловск с Мартой, Клавдия Тихоновна собирала корзину «гостинцев» для Прохора Петровича — домашние пирожки, варенье, печенье, вишневую наливочку. Старик, не избалованный вниманием в доме племянника и лишенный своего привычного окружения, где каждый за честь считал ему услужить, благосклонно принимал заботу Клавдии Тихоновны и даже в знак признательности подарил ей дорогую шаль, оставшуюся от покойной жены. Марте он говорил: «Ты Клавдию-то не оставляй, цени ее. Она женщина уважительная, добрая и тебе верная. Это большая удача, когда рядом человек надежный есть…»

Глава 4

— Митя, как странно, мы с тобой совсем недолго знакомы, а мне кажется, я знаю тебя всю жизнь. Никогда ни с кем я не могла говорить так откровенно, как с тобой. У меня как-то не было настоящих друзей, и я даже не думала, что между людьми бывает такая духовная близость и полное понимание.

Марта и Дмитрий светлым петербургским вечером гуляли по своему любимому маршруту — от Михайловского замка по набережной Фонтанки до Невского, а потом мимо Аничкова моста дальше, вдоль стройного ряда чопорных доходных домов и Суворинского театра к Обуховской больнице. Их обгоняли прохожие, стучали по брусчатке колеса экипажей, из открытых окон домов доносились детские крики, звуки рояля и обрывки чужих разговоров — но они ничего не замечали, поглощенные своей беседой.

— А разве у тебя не было друзей в детстве? Девочки всегда делятся тайнами с гимназическими подругами…

— Мне в гимназии было трудно найти подруг. Я чувствовала, что для всех чужая. Русские девочки держались замкнуто, своим кружком, и дружили только со своими. А я все-таки росла в польской семье, меня они за свою не считали. Зато польские девочки называли меня русской и попрекали этим. Знаешь, наш учитель русской словесности всегда занижал полькам оценки из-за неправильных ударений. А мне ударения тоже не давались. Учитель, бывало, вызовет меня к доске, задаст читать сложный текст, что-нибудь из Карамзина, далекое от современной разговорной речи, и слушает, как я мучаюсь. А потом скажет: «Да-с, госпожа Багрова, удареньица-то у вас скверные! Извольте читать получше, стыдно не знать родного языка. Я понимаю, когда госпожа Остшенская не может внятно связать двух слов, она, похоже, только вчера впервые открыла русскую книгу. А вам, госпожа Багрова, это непозволительно!» И весь класс на меня ехидно смотрит. Русские как будто хотят сказать: «Да, ты не наша, не наша!», а польские девочки: «Что, получила? Вот так-то!» Даже когда по настоянию бабушки я стала ходить на занятия польского патриотического кружка, я не чувствовала себя там своей. Да и что там изучали? Историю и литературу Польши по каким-то плохоньким учебникам. Неужели кто-нибудь из нас и без этого кружка еще в детстве не учил наизусть отрывки из «Дзядов» Мицкевича или не знал о Польском восстании 1794 года? Мне хотелось заниматься серьезным, настоящим делом, я сказала об этом на одном из занятий, но почему-то все так удивились, словно я несу какую-то дикую чушь. Кроме того, я быстро обнаружила, что среди участников кружка есть разные группировки и формируются какие-то тайные сговоры, в которые меня не посвящают, и перестала ходить на занятия. А через полгода у многих кружковцев начались неприятности с полицией, и они еще больше от меня отдалились. Некоторые даже перестали меня узнавать на улице и здороваться не считали нужным.

— Да, это нелегко — противопоставить свои взгляды взглядам большинства. Я ведь тоже был в похожей переделке, когда не захотел примкнуть ни к каким группировкам. В девяносто девятом году студенты решили объявить забастовку и бойкотировать экзамены. Это делалось из солидарности с кем-то, не помню уж с кем, кажется, со студентами Киевского университета, у которых были разногласия с начальством по политическим соображениям. И наше дурачье решило, что из чувства товарищества мы должны сорвать сессию и что порядочные люди на экзамены не пойдут. А я не собирался валять дурака из-за каких-то киевских бузотеров. Честно сказать, я не очень-то хорошо был готов к экзамену и волновался более потому, что не знал всех билетов. Но билет, слава Богу, достался знакомый. Я готовился отвечать, когда в аудиторию ворвалась группа бастующих студентов. Они наговорили профессору массу неприятных вещей, у старика даже слезы потекли, он так и сидел потом, уткнувшись в платок. Один из забастовщиков подошел ко мне и спросил, глядя в глаза: «Сударь, вы что, собираетесь экзаменоваться?» Я ответил, что собираюсь. «Тогда я могу вам сказать, что вы — подлец!» — закричал студент. «А я могу вам сказать то же самое!» — бросил я ему и пошел к столу экзаменатора. Профессор поставил мне пятерку, может быть, и не совсем заслуженную. Однокашники пытались после этого меня избегать, не подавать мне руки, всячески демонстрировали свое презрение, но я игнорировал их выходки. И по-моему, именно это и вызвало в конце концов уважение бывших недругов. Постепенно все утряслось и забылось…

Как-то вечером Марта вернулась домой поздно — Митя пригласил ее в театр, а после спектакля они покатались по петербургским улицам в наемном экипаже. Подходила к концу пора белых ночей, темнота уже спускалась на город, но совсем не надолго, часа на полтора. После спектакля на улицах было еще светло. Под серо-розовым небом опустевший ночной Петербург казался в неясном свете призрачным.

Марта с удовольствием мчалась на лихаче по гулкой брусчатке улиц, ставших вдруг неузнаваемыми. От быстрой езды у нее перехватывало дыхание. Митя сидел в пролетке рядом с ней, их плечи соприкасались, и от этих случайных прикосновений у Марты замирало сердце и кружилась голова. Только когда стало наконец смеркаться и в небе появилась бледная летняя луна, пришлось попросить извозчика повернуть к дому.

Швейцар уже успел запереть подъезд и притвориться спящим, дабы внушить запоздавшим жильцам мысль о материальной компенсации за беспокойство, доставленное служивому человеку. Двугривенные, собранные с ночных гулен, были его законным приработком, помогавшим поправить бюджет. С наигранным неудовольствием швейцар после долгих звонков подошел открыть дверь, но, увидев молодую хозяйку с кавалером, мгновенно состроил приветливое выражение на своей красной физиономии. Впрочем, щедрый студент, провожавший барышню до дверей, отвалил-таки швейцару желанные двадцать копеек за позднюю суету.

Дома все уже спали. Марта тихонько прошла в свою комнату, кинула на кресло летнее кружевное пальто, разделась и легла. Спать не хотелось. Какие-то яркие, приятные картины представлялись Марте — залитое светом театральное фойе, бархатный барьер ложи, на который Марта положила подаренный Митей букет, прекрасная музыка вагнеровского «Лоэнгрина»…

«Чудным огнем пылает сердце нежно», — Марта попробовала вполголоса напеть мелодию из оперы. Ее сердце и впрямь пылало чудным огнем. Митя Колычев казался ей прекрасным рыцарем — прекраснее, чем закованный в серебряные латы Лоэнгрин в волшебной, влекомой лебедем, ладье.

Каждое сказанное Колычевым слово было значительным, каждая мелочь наполнена особым смыслом… В антракте Марта уронила футляр от бинокля, они с Дмитрием одновременно нагнулись за ним, коснулись друг друга щеками, и горячая волна залила лицо девушки. «Здесь так жарко», — сказал Митя, тоже мгновенно покрасневший. И они отправились в буфет пить лимонад…

«Чудным огнем пылает сердце нежно», — повторила Марта музыкальную фразу и закрыла глаза. Дремота уже накрывала ее своими мягкими лапками… И вдруг что-то неприятно-тревожное заставило Марту прислушаться.

— Марта! Марта! — глухой, еле слышный голос звал девушку по имени.

Она вздрогнула, подскочила в постели и огляделась.

— Кто здесь? Фиона, это ты?

Но в комнате никого не было. Марта опустилась на подушки. Сердце ее тревожно стучало, от праздничного настроения не осталось и следа. Снова закрыв глаза, Марта пыталась успокоиться. Ей просто померещилось, что кто-то звал ее по имени. Какие-нибудь случайные звуки донеслись с улицы, а ее собственное воображение превратило их в глухой зов. Сейчас она согреется под одеялом, и сон подступит к ней теплой волной…

— Марта! Марта! Марта!

Нет, это не ошибка. Она вскочила и побежала в комнату Фионы. Дойдя до двери спальни компаньонки, Марта остановилась и постучала.

— Фиона, это ты меня звала?

Никто не ответил. Марта приоткрыла дверь и увидела, что Фиона спит, завернувшись в одеяло с головой.

— Фиона!

Компаньонка даже не пошевельнулась. Марта дошла до комнаты Клавдии Тихоновны, откуда доносился громкий храп. Будить старушку не было смысла. Заглянув на кухню, Марта услышала посапывание Маруси. «Все спят. Никого чужого в доме нет. Неужели померещилось?»

Марта вернулась к себе. Вскоре она стала задремывать, но глухой голос разбудил ее снова:

— Марта! Марта! Марта!

Было непонятно, откуда идет звук, казалось, что прямо от стен. И голос был таким мерзким, прямо замогильным. Марте стало страшно. Она помолилась, старательно произнеся «Отче наш», а потом закрыла голову подушкой. Но вскоре ей почудилось, что в комнате кто-то есть. Марта откинула подушку и открыла глаза. В комнате стояла женщина в черном, в шляпе с вуалью. За спиной ее было окно, в которое заглядывала луна, освещая черный силуэт в проеме рамы. Марта вскрикнула. Она испугалась уже по-настоящему. Было темно, но Марта узнала эту даму. В день смерти бабушки дама в черном, в шляпе с густой вуалью приходила к ним в варшавский дом. Марта была уверена, что именно эта женщина тогда принесла несчастье.

— Кто вы? Что вам здесь нужно? — пробормотала девушка, язык которой от страха не слушался.

— Бабушка велела вам кланяться, — сказала дама глухим голосом и расхохоталась жутким, отвратительным смехом.

Перед глазами Марты все закружилось, и она упала на подушки в глубоком обмороке.

Очнулась Марта с компрессом на голове. Вокруг нее суетилась Клавдия Тихоновна. Фиона со строгим лицом стояла у постели. Она уже с утра была, как обычно, сильно напудрена и накрашена, а на шею накинула боа из страусовых перьев. В открытую дверь спальни заглядывала из коридора Маруся.

— Глаза открыла! Слава тебе, Господи! Марточка, детка, как ты нас напугала! Утром пришла тебя будить, и добудиться не могу, — запричитала старушка. — Что с тобой, Марточка? За доктором прикажешь послать?

— Не нужно. Все в порядке.

— Да какой тут порядок, Марточка! Что с тобой случилось?

— Клавдия Тихоновна, ко мне ночью смерть приходила…

— Да ты бредишь! Доктора нужно, доктора.

В разговор вступила Фиона:

— Смерть? Что ты имеешь в виду? Тебе что-то приснилось или привиделось?

Марта молчала. Ей казалось, что страшное, омерзительно хохочущее черное существо в шляпе с вуалью до сих пор где-то в комнате…

К ней привели доктора, высокого рыжеволосого немца, нанимавшего квартиру в этом же доме. Он осмотрел Марту, подробно расспросил Клавдию Тихоновну и Фиону и поставил диагноз: «Расстройство нервов». Выписав рецепт микстуры и порошков, дав рекомендации и получив за визит деньги от Клавдии Тихоновны, доктор удалился. Добросердечная старушка сразу принялась хлопотать. Она мобилизовала дворника и двух горничных из соседних квартир и разослала их с заданиями — дворник, получив на водку, был послан в аптеку, одна из горничных на рынок за молодой курочкой для бульона, другая к Елисееву за отборными фруктами и красным вином. Маруся трудилась на кухне — ей было велено приготовить для больной барышни что-нибудь легкое, но аппетитное. Сама Клавдия Тихоновна не отходила от Марты, придумывая, что бы еще для нее сделать. При этом она не забывала ворчать на Фиону:

— Ну, что стоишь столбом? Толку от тебя никакого тут нет, только мешаешься в проходе. Шла бы уж к себе, чем под ногами путаться. И не трогай ты Марточку, оставь ее с разговорами своими, расстраиваешь впустую!

Когда Фиона вышла, Клавдия Тихоновна прошептала ей вслед: «Ну чисто ворона в вороньих перьях. Метла крашеная!»

Через день Митя, не дождавшись Марту на свидании в условленном месте, пришел к ней домой узнать, в чем дело. Марта, осунувшаяся, побледневшая, сидела в кресле у окна, закутавшись в шаль, и безучастно смотрела на улицу.

— Вы уж, Дмитрий Степанович, развлеките нашу барышню, — сказала Клавдия Тихоновна, вводя его в комнату. — Совсем она заскучала, и кушать ничего не хочет. А вы-то, батюшка, откушать не желаете? Может, хоть кофейку или чаю, глядишь, и Марточка в хорошей компании что-нибудь съест. Доктор сказал — за питанием последить, а как тут последишь, не силком же впихивать…

Продолжая ворчать, старушка ушла в столовую, где занялась сервировкой чайного стола. Митя наконец остался с Мартой наедине, взял ее узкие ладони в свои руки и прошептал: «Что с тобой?»

— Митя, мне никто не верит, ни Клавдия, ни Фиона, ни доктор. Они думают, я больна и мне чудится. Но я ведь не сошла с ума, Митя! Я видела ее! Видела, видела! И даже говорила с ней. Она так жутко хохотала, я думала, у меня сердце разорвется. Я ее видела, Митя!

— Кого — ее, Марта?

— Я даже не знаю, как тебе объяснить. Я назвала ее — женщина-смерть. Она была у нас в Варшаве в тот день, когда умерла бабушка. Она принесла к нам в дом несчастье. А теперь она появилась ночью в моей комнате, — Марта всхлипнула. — Я не могла ошибиться, Митя. Это был не сон и не бред. Я видела ее, как тебя сейчас.

— Успокойся, успокойся, — Митя нежно погладил руки девушки. — Я знаю, что ты не больна. Сейчас ты все мне расскажешь, и очень подробно.

— Прошу к столу! — Клавдия Тихоновна появилась в дверях.

Марта взглянула на Митю с несчастным видом — ей так хотелось поскорее начать свой рассказ. Митя улыбнулся и слегка подмигнул ей.

— Не стоит обижать добрейшую Клавдию Тихоновну, пойдем к столу. Ты что-нибудь съешь, а потом мы отправимся на прогулку и будем долго-долго беседовать.

— Митенька, прогулка-то вреда бы не принесла, — засомневалась заботливая экономка.

— Ничего, мы возьмем извозчика до парка, а там посидим на лавочке. Подышать воздухом пойдет Марте на пользу — дома она совсем ослабеет.

Чайный стол оказался уставленным тарелками с закусками — кроме обычных вазочек с вареньем и медом и корзинки с домашним печеньем, Клавдия Тихоновна принесла сыр, ветчину, холодное мясо, масленку, свежий калач, кекс, купленный в Английском магазине на Невском, финики, вазу с фруктами и бутылку мадеры. Старушка явно рассчитывала, что Марта за разговором хоть что-нибудь съест. Но Марте было не до еды, кусочек сыра, который она положила на тарелку, так и остался нетронутым. Митя наскоро проглотил стакан чая и кусок калача, и Клавдия Тихоновна, расстроенная отсутствием аппетита у своей подопечной, горестно вздохнув, отпустила их на прогулку.

Глава 5

В парке Марта почувствовала себя лучше — действительно, побыть на солнце и свежем воздухе оказалось очень приятно. Но важнее было рассказать Мите таинственную историю, тем более что слушал ее Митя с самым напряженным вниманием и не говорил, что все дело в расстроенных нервах и болезненной фантазии. Марта старалась вспомнить все до мельчайших подробностей.

Она впервые увидела незнакомку в черной вуали в варшавском доме бабушки Ядвиги. Дама в черном передала горничной визитную карточку и попросила пани Липко-Несвицкую уделить ей немного времени. Бабушка приказала проводить гостью в кабинет. Вскоре горничная отнесла туда поднос с кофе. Разговор двух дам за закрытой дверью кабинета был долгим. Марта на что-то отвлеклась и даже не заметила, как гостья ушла. Заглянув в кабинет часа через полтора, Марта увидела, что бабушка одна, чрезвычайно расстроенная, сидит у стола.

— Какой негодяй, какой негодяй, — шептала старая пани, сжимая виски руками.

— Кто, бабушка?

— Твой отец! Матерь Божия, как мне плохо. Марта, проводи меня в мою спальню и позови ко мне Агнешку.

Марта крикнула горничную Агнешку, расторопную конопатую девушку. Вдвоем они отвели бабушку в ее комнату и уложили в постель. Речь пани Ядвиги становилась все более бессвязной, понятно было только, что она узнала про Федора Багрова нечто ужасное, и узнала, скорее всего, от дамы в черной вуали. Скоро у бабушки начался бред. Марта послала за доктором Кшиштофовичем, но его не оказалось дома, и Агнешке пришлось бегать по всему городу в поисках врача. Бабушка металась в жару, и Марта не знала, что делать. Она ставила на лоб пани Ядвиги холодные компрессы с уксусной водой и молилась, чтобы доктор пришел скорее. Когда пан Кшиштофович наконец появился, бабушка была уже без сознания. Доктор стал осматривать пани Ядвигу, хмыкая и бормоча себе в усы какие-то невнятные латинские слова. Потом он отправил Агнешку за доктором Кисьлевским и доктором Кривоустым. Марте он что-то объяснял, она разобрала только слово «консилиум».

Когда доктора приехали, Марту попросили выйти из комнаты. Совершенно обессилев, она уселась прямо на пол под дверью бабушкиной спальни. Тут ее обнаружила Агнешка, пробегавшая мимо с кувшином горячей воды. Оставив воду докторам, девушка вернулась к Марте и отвела ее на диван.

— Агнися, как там? — шепотом спросила Марта, кивнув в сторону комнаты пани Ядвиги.

Агнешка тяжело вздохнула.

— Плохо, барышня, врать не буду. Но Господь милостив, он не допустит, — горничная торопливо перекрестилась. — Молитесь, панна Марта, молитесь. Может, ваша молитва дойдет. И позвольте мне за ксендзом сбегать, вдруг все-таки соборовать придется…

Марте хотелось помолиться перед образом Ченстоховской Божьей Матери, но икона с прикрепленным к ней серебряным сердечком висела в спальне бабушки. Вспомнилось, как бабушка возила свою двенадцатилетнюю внучку в Ченстохов, в католический монастырь Ясна Гура, где хранилась чудотворная икона.

Монастырь, похожий на средневековый замок с крепостными укреплениями, стоял на высоком зеленом холме. В монастырских стенах торчали ржавые пушечные ядра, напоминавшие о каких-то давних войнах и осадах.

Поезд пришел в Ченстохов рано утром. Из вагонов высыпали на перрон толпы верующих. Богомольцев встречал на вокзале ксендз, благословлял их и читал молитву. Многие падали на колени и ползли к монастырю, распевая псалмы. По пыльной дороге протянулась целая процессия коленопреклоненных людей. Было жарко, по бледным исступленным лицам богомольцев катился пот.

— Зачем они ползут? — удивилась Марта.

— Они много грешили и хотят вымолить у Бога прощение, — объяснила пани Ядвига. — Дитя, не говори в монастыре по-русски.

По подъемному мосту на ржавых цепях извозчик провез старую пани с девочкой в монастырь. Служка-монах, подпоясанный простой веревкой, проводил их в монастырскую гостиницу. Единственным украшением комнаты со сводчатым потолком было темное распятье на стене. Монах спросил бабушку, не страдает ли она болезнями, нуждающимися в исцелении. Пани Ядвига пожаловалась на сердечные боли. Монах достал из кармана рясы горсть серебряных сердечек.

— Они уже освященные. Остается только с молитвой повесить их на икону Божьей Матери и уповать на ее помощь.

Сердца были по пять, по десять и по двадцать рублей. Бабушка выбрала самое дорогое.

Теперь это сердечко висело на иконе, привезенной из монастыря, и Марта мысленно представляла себе образ Ченстоховской Божьей Матери и обращалась к ней с самыми горячими мольбами…

Долго просидев в оцепенении, Марта сама не заметила, как погрузилась в тяжелое забытье.

Очнулась она от того, что кто-то трогал ее руку. Это доктор Кривоустый считал ее пульс. Увидев, что Марта открыла глаза, он поднес ей рюмочку с горькой жидкостью. Микстуру пришлось проглотить.

— Мужайтесь, барышня, ясновельможная пани плоха.

— Плоха? Я пойду к ней, пан доктор!

— Пани Ядвига совсем плоха. Совсем плоха, понимаете, паненка…

— Да что же это, пан доктор? Она умирает? Пан Кривоустый, бабушка умирает? Я хочу проститься с ней! Пустите меня!

— Проститься паненка может. Проститься обязательно нужно. Но вот только пани Ядвига… Пани Ядвига уже отошла… Мужайтесь, Марта, мужайтесь, дитя мое, все мы во власти Божьей. Господь призвал ясновельможную пани Ядвигу к себе…

— Нет! — закричала Марта и кинулась в спальню бабушки. Пани Ядвига лежала на кровати неподвижно, черты лица ее заострились, глаза были закрыты.

— Бабушка, бабушка, бесценная моя, вы меня слышите? Не оставляйте меня!

Марта схватила руку пани Ядвиги и стала осыпать ее поцелуями. Рука была тяжелой и холодной…

Похороны Марта помнила смутно. Все очень жалели ее, обращались к ней со словами сочувствия, от которых было еще тяжелее. Кто-то взял на себя все хлопоты по организации похорон, какие-то дамы распоряжались в их доме, заказывали для Марты траурные платья, следили за соблюдением всех обрядов, необходимых для достойных проводов покойной… Марта запомнила только, как ксендз у входа в фамильный склеп Липко-Несвицких поднял глаза к небу и медленно сказал по латыни: «Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis!» («Вечный покой и вечный свет даруй им, Господи!») и как громко, в голос, зарыдала прислуга. Двери склепа захлопнулись. Люди в трауре, многие из которых были с сухими, любопытными глазами, еще раз выразили соболезнование молодой пани Марте, единственной близкой родственнице и наследнице покойной, и длинной вереницей потянулись к выходу с кладбища. Доктор Кшиштофович, державший Марту под руку, тоже повел ее к кладбищенским воротам, шепча какие-то утешения.

«Господь призвал ясновельможную пани Ядвигу к себе, — эти слова так и крутились у Марты в мозгу. — Господь призвал бабушку… Господи, а как же я? Как же мне-то теперь жить?»

Спустя две недели после похорон пани Ядвиги Липко-Несвицкой из Петербурга пришло письмо от отца Марты. Он уведомлял, что недавно вернулся из Соединенных Штатов Америки, собирается жить в России, печальные события, происшедшие в Варшаве, заставляют его глубоко скорбеть, и он будет рад принять дочь у себя в столице.

Душеприказчику пани Ядвиги также было послано письмо, сообщавшее, что отныне господин Багров сам будет опекать свою дочь и, до достижения ею совершеннолетия, заботиться о ее собственности и капиталах.

«Я готов принять дочь в своей новой семье», — писал отец.

— Принять дочь! — ворчал старый друг семьи доктор Кшиштофович. — У этого человека нет ни сердца, ни ума. Вы слышали что-нибудь подобное — этот негодяй «готов принять дочь в своей новой семье»? После всего, что он сотворил со своей старой семьей! Девочка моя, может быть, тебе не нужно ехать к нему в Петербург? Можно попробовать в суде опротестовать его права на опеку…

— Ну что вы, пан доктор! Судиться с родным отцом? Ведь у меня нет близкой родни, кроме папы. Поверьте, все будет хорошо.

Дмитрий выслушал рассказ Марты очень внимательно. Когда она дошла до появления дамы под вуалью в ее спальне, он наконец осмелился перебить Марту вопросами:

— И теперь эта женщина в черном оказалась в твоем доме? Скажи, а почему ты уверена, что это та самая дама?

— Уверена! Силуэт, голос, очертания шляпы…

— Марта, дорогая, в комнате ведь было темно. Как ты могла рассмотреть шляпу?

— Ну, во-первых, в окно, в спину незнакомки светила луна. Лицо, конечно, при таком освещении не разглядишь. А вот контуры шляпы вполне возможно. А во-вторых, это такая необычная шляпа, большая, просто огромная, очень сложного фасона, и вуаль густая-густая и длинная. Если бы я хотела, чтобы меня не узнали, я специально надела бы такую шляпу — лица не видно вообще, даже при дневном освещении, как в Варшаве, а все внимание направляется только на шляпу, и если хочешь вспомнить что-то еще об этой даме, ничего уже, кроме шляпы, не приходит в голову. Ну, что ты мне скажешь, Митя, что посоветуешь?

— Пока я не все понимаю, в этой истории нужно разобраться как следует. Что-то в ней есть нехорошее и даже опасное. На глупую шутку не похоже. Ясно одно, даму в шляпе ты действительно видела, это не привидение, не исчадье ада и не смерть с косой, а скорее всего некая особа из плоти и крови. Кто-то пытался тебя сильно напугать. И пока твоя задача — не поддаваться на эти уловки с маскарадными шляпами и густыми вуалями. Возьми себя в руки, будь умницей. Ты должна помнить одно — это всего лишь какая-то тетка, которая хочет над тобой поиздеваться, а не вестник смерти и не гостья из загробного мира. Бояться ее нечего. Надо выяснить, как она попала к вам в квартиру. А ты, моя дорогая, прекращай хандрить, плакать и отказываться от пищи. Ты поняла меня? Зачем радовать врагов?

— Митя, ну откуда же у меня враги? Я почти никого и не знаю в Петербурге.

— Но некие люди знают тебя, и достаточно близко, раз придумали такую авантюру. Я обещаю тебе разрешить эту загадку, Марта.

Вернувшись домой, Марта поскреблась в дверь Клавдии Тихоновны и робко попросила погреть бульона, если есть, или сварить пару яиц.

— Марточка, солнышко, покушать решила наконец, а то я уж изволновалась, — засуетилась старушка. — Сейчас, сейчас распоряжусь. Маруся, Марта Федоровна будет обедать. Быстренько все погрей. Марточка, а может, пирожков к бульону прикажешь? Или курочки подать — ножку, крылышко, что ты хочешь? Нашел, видать, Митя лекарство от твоей болезни…

Давно уже простая куриная ножка не казалась Марте такой вкусной.

Глава 6

Как только Марте стало лучше, Дмитрий напросился в гости к ее родным. По правилам хорошего тона давно нужно было представиться родителям девушки, с которой дружишь, тянуть с визитом к ним было уже просто неприлично, к тому же, пообещав разгадать загадку дамы в черном, Митя решил побольше узнать о жизни Марты и ее близких. Составив впечатление о семье девушки по ее рассказам, Митя мог сделать неверные выводы, надо было все увидеть и оценить самому. Может быть, знакомство с семейством Багровых даст какую-то ниточку к разгадке?

Поездку к отцу Марта назначила на воскресенье. Отца о своем приезде она предупредила телеграммой — если уж приезжаешь к родителям с молодым человеком, нужно их заранее к этому подготовить, чтобы избежать взаимной неловкости и недоразумений. Марта хотела пригласить с собой в Павловск и Фиону, но той второй день не было дома. Видимо, компаньонка переживала очередной бурный роман…

Утром Марта ожидала Митю, чтобы вместе отправиться на вокзал. Клавдия Тихоновна, уже успевшая уложить корзинку с «гостинчиками» для Прохора Петровича, сварила ей «на дорожку» кофе и, пока Марта сидела за столом с чашкой в руках, пересказывала последние новости.

— Дворник-то наш совсем от рук отбился, работать, почитай, перестал. Во дворе грязь, клумбы не политы, тротуар перед домом и то не метет. Перед жильцами стыдно. Дом-то для хорошей публики, квартиры дорогие, разве господа благородные будут нечистоту у себя под окнами терпеть?

В этот момент появился Митя, которого гостеприимная Клавдия Тихоновна тоже усадила за кофе и продолжила свои жалобы.

— Дворник, говорю, наш обленился совсем. Надо управляющему пожаловаться — пусть откажет ему от места. Улицу не метет, завел себе гармонию, каждый день навеселе и песни распевает. И ведь денег откуда-то раздобыл, шельма! Ходит в шелковых рубашках, в новой жилетке и еще часы с цепочкой подвесил, что ему уж совсем не по чину. «Я, — говорит, — золотую жилу в Петербурге откопал, мне по Америкам за золотом ездить ни к чему. Я теперь дом буду покупать каменный!» Не знаю, не ограбил ли кого… Откуда деньги на дом-то? На улице таких не найдешь… Полюбовницу свою бросил, он с генеральшиной кухаркой из седьмой квартиры амуры крутил, она женщина вдовая, кухарка-то, так Бог им судья бы. Нет, дворнику, вишь, теперь она не пара, ему помоложе и поавантажнее надо. А полюбовница-то дворникова — Маруси нашей подружка, приходит к ней жаловаться — так прямо вся слезами изливается, каков подлец дружок оказался. Ты, Марточка, папаше, Федору Ивановичу, расскажи, пусть он решает — приструнить ли дворника или с места согнать. А то непорядок.

— Ну надо же, как старушка расходилась! Теперь уж дворнику спокойно не жить, — заметил Митя, как только они с Мартой вышли из дома.

— Этот дворник и правда какой-то чудной. Он так странно держался с папой, когда я переезжала в этот дом. Мне даже запомнилось. Это было одно из первых впечатлений на новом месте — сумасшедший дворник.

— Ну-ка, расскажи, — попросил Митя, и Марта попыталась в лицах изобразить сцену с фамильярным мужиком, напомнившим отцу о старом знакомстве.

В Павловск Марта и Дмитрий приехали к обеду. Федор Иванович и Анна встретили их в саду. На Анне была большая соломенная шляпа с низкими полями, для солнечной погоды, хотя солнце с утра пряталось в тучах. Из-под полей шляпы струились светлые локоны. Когда она заговорила с Колычевым, обменявшись с гостем парой любезностей, в ее речи был особенно заметен американский акцент. Даже самые простые слова звучали в ее устах неприятно-визгливо.

Анна провела с гостями всего лишь несколько минут, потом извинилась и, сославшись на головную боль, ушла к себе. К обеду она не спустилась. Федор Иванович развлекал гостей сам, рассказывая истории из своей американской жизни.

— Вам, Дмитрий Степанович, в благополучной России и вообразить себе трудно, как там приходится сражаться за свое место под солнцем. Зубами, батенька, зубами, — рассказывал он, подливая гостю вино. — На Юконе природа дикая, снега, морозы, но нам, русским, к этому не привыкать. Жили в палатках, да-да, представьте, в парусиновых палатках с печуркой, ездили на собачьих упряжках, случалось, даже спали на снегу — это все для нас не страшно. Трудновато было месяцами питаться одной вяленой лососиной, холод многие европейцы плохо переносили… Но я лично после Сибири холода не боялся — стаканчик виски со спиртом смешаешь, хлопнешь, меховую доху на плечи — и что тебе холод? Даже на снегу спать можно себя приучить. А вот нравы тамошние, это я вам доложу — не для слабых. Закон кольта. Не знаешь, с какой стороны ждать опасности — каждый готов пристрелить. С одной стороны, индейцы — не желают терпеть присутствия бледнолицых. Близ Юкона обитало племя танана, весьма воинственное племя, доложу вам. Немногие старатели сумели остаться в живых, встретив индейцев в каком-нибудь диком пустынном месте. С другой стороны — местные золотодобытчики, организовавшие Ассоциацию американских старателей, ненавидят пришлых и пытаются навязать решение о передаче участков только гражданам США. А у нас там Ноев ковчег — шведы, немцы, поляки, русские, китайцы даже… И ведь граждане эти американские — те же эмигранты, в лучшем случае, сыновья эмигрантов, и корней-то в Америке пустить еще не успели. Но они уже американцы, а мы для них — чужаки… Ну мы, пришлые, тоже объединились, а как бороться, если каждый ненавидит соседа — поляки русских, ирландцы англичан?

— Федор Иванович, но неужели все так и построено на ненависти? Ведь люди всегда могут договориться. И в любом обществе найдутся благородные души и подлецы. Я слышал, что в суровых условиях в человеке раскрываются его лучшие черты.

— Молоды вы еще, батенька мой, молоды! Вот и мерещутся вам благородные души… Главное благородство — в меткой стрельбе!

— И вам доводилось убивать?

— Доводилось, а как же! И рука не дрожала — или я, или меня, так уж лучше я. Там, Дмитрий Степанович, приходится отказываться от привычных правил морали, которыми руководствуются люди в благополучном обществе…

Перехватив взгляд Марты, Федор Иванович свернул беседу, принявшую неприятный оборот.

— Ты, дочка, дедушку Прохора навести. Старик ждет тебя, не дождется. Он что-то плох стал, совсем слег, не встает уже.

Прохор Петрович действительно сильно сдал — осунулся, побледнел, восковая кожа обтягивала заострившийся нос и впалые щеки. Услышав голос Марты, он приподнялся в подушках, протянул руки и силился рассмотреть подслеповатыми слезящимися глазами свою любимицу.

— Дедушка, здравствуйте! — Марта подошла к старику и поцеловала его в щеку.

— Марфинька, вот радость-то! Привел Господь повидать тебя перед смертью.

— Дедушка, ну что вы такое говорите? Вы приболели немного, но скоро поправитесь!

— Да нет, чувствую, пора уже мне в дальний путь… Так меня скрутило, видать, не суждено подняться. Анна, мачеха твоя, травяными отварами да настоями меня решила потчевать, да что-то не верю я в ее лечение. Не люблю я, Марфинька, американку эту, не баба, а чистая чума. И все она где-то в отъездах да в разъездах, травяной настой сделает, тьфу, волхование бесовское, прости Господи, и неделю ее нет как нет. А я-то, как она за порог, приказываю все ее настои в отхожее место вылить, — старик засмеялся скрипучим смехом. — Добрая баба рядом с мужем сидела бы, а не шлялась по гостям… Раз ты — мужняя жена, так и гостевание твое только если сам где гостюет, а ты при нем. В старые-то времена так было, а теперь баловство пустое развели. Лишь бы хвостом мимо дома вертеть. Баба да бес, один у них вес! И Федору тоже не до меня. Я его насчет жены образумить хотел, так он меня оборвал! Всегда дураком был, добалуется на свою голову. Одна ты дедушку Прошу любишь. А это кто же там в дверях стоит?

— Это, дедушка, друг мой, Дмитрий Степанович, Митя. Он студент и очень хороший человек.

— Э, не морочь деду голову, что за друг такой? Жених, я так полагаю. Подойди, молодец, поближе. Ты, голубчик, дай мне слово Марфиньку нашу не обижать — она почти сиротка, матери уж нету, я тоже не жилец, а на отца ее надежда плохая. Я все свое имущество на нее отписал, духовная уж составлена — дом каменный, лавки, магазин на Лиговке, заводик изразцовый, гончарные мастерские, склады… И деньги тоже немалые. Бумаги по всей форме выправлены, не тревожьтесь. Завещание мое за божницей спрятано, чтоб Федьке-дурню допрежь времени на глаза не попалось. За образом Николы найдете. Никола Милостивый сбережет, так никто не возьмет. С умом распорядитесь наследством моим — так и вам, и деткам вашим хватит. А коли до свадьбы доживу, так приданым не обижу. И ты, Дмитрий, ее не обижай, кровиночку. Вылитая она сестрица моя младшенькая, и тоже Марфа, по бабушке. Я внученьку нашу и с того света оберегать буду, и обидчиков ее достану!

Старик откинулся на подушки и передохнул, а потом крикнул слуге:

— Ну-ка, подай мне, братец, икону. Благословить молодых хочу, пока в силах.

Марта и Дмитрий смущенно переглянулись. Прохор Петрович явно торопил события. Но не перечить же старику! Дмитрий взял Марту за руку, и они опустились на колени у кровати больного.

— Ну, как там наш старичок? — спросил отец, когда Марта и Митя вышли в сад.

Марта постеснялась рассказать отцу, что Прохор Петрович благословил их с Митей иконой и на радостях подарил внучатой племяннице изумрудные серьги, принадлежавшие некогда его жене, а «жениху» — золотой портсигар. Говорить об этом было как-то смешно и неудобно, и пришлось перевести разговор на другую тему. Марта кстати вспомнила жалобы Клавдии Тихоновны на дворника и передала их отцу.

— Тебе понравилось мое семейство? — спросила Марта Дмитрия, когда они возвращались в Петербург.

— Ты очень любишь своего отца, Марта?

— Митя, это невежливо — отвечать вопросом на вопрос. Да, конечно, люблю, только… — Марта замялась. — Я сильно отвыкла от него и почти забыла. Когда мы должны были в первый раз встретиться, я боялась не узнать отца — никак не могла вспомнить его лицо. Вспоминалось почему-то кольцо, которое он носил на пальце. Теперь отец его уже не носит, но оно сохранилось. Папа нашел его и отдал мне на память, велел подарить своему избраннику, когда я буду выходить замуж. Так вот, я почему-то только это кольцо и запомнила, а как отец выглядел прежде — нет…

— А разве у тебя нет его фотографий? Лицо человека можно представить по снимкам.

— Наверное, они были, но бабушка Ядвига куда-то их дела, может быть, выбросила или сожгла. Она очень не любила отца — считала, что он погубил маму. И я, честно тебе признаюсь, так и не могу ощутить его по-настоящему родным человеком. Это глупо и нехорошо, мне самой стыдно, а вот не могу…

Во дворе дома пьяный дворник играл на гармони.

— А, молодая хозяйка! — приветствовал он Марту. — Простите меня, барышня, виноват я перед вами! В чем — не скажу, но виноват! Жизнь у вас хорошая, богатая, благородная, так что неизвестно, как бы оно было лучше… Но вы, барышня, простите меня по-христиански, грешен я, грешен перед вами.

Он встал и поклонился Марте в ноги, чуть не упав при этом. «Господи, — подумала она, — с ума, что ли, этот дворник сходит? Я же не священник, чтобы исповедоваться передо мной». Ей было немного стыдно днем, когда пришлось нажаловаться отцу. Всегда неприятно своими руками устраивать беду ближнему… Но теперь Марта решила, что все сделала правильно — дворник и впрямь позорил их дом своими выходками.

Отделавшись от надоедливого пьяницы, Марта вошла в вестибюль парадного. Сумерки сгущались, наполняя дом неверными сиреневыми тенями, но свет на лестнице еще не зажгли. И в этих колеблющихся сумеречных бликах Марта увидела женскую фигуру в черном, медленно спускающуюся по ступеням. Лицо дамы было спрятано под густой вуалью. Марта тихонько вскрикнула и отпрянула назад. Сердце сжалось, а потом подпрыгнуло и бешено застучало… «Господи, неужели снова черная дама? Невозможно… Она? Неужели она?»

Дама в трауре прошла мимо Марты, прошелестев по ступеням шелком платья. Она равнодушно поздоровалась и вышла за дверь, оставив в вестибюле легкий запах духов. Похоже, дама вовсе не претендовала на то, чтобы быть принятой за посланницу темных сил. Марта, прижавшаяся спиной к стене так плотно, словно мечтала стать каменным барельефом, наконец нашла в себе силы шевельнуться. Как жаль, что Митя не дошел с ней до двери квартиры! Если бы она попросила его отпустить извозчика и зайти к ней на чашку чая, не пришлось бы вновь пережить этот страх. Рядом с Митей ей никто был бы не страшен, никакие черные дамы… И все-таки откуда вдруг появилась здесь эта женщина?

Клавдия Тихоновна открыла Марте дверь.

— Вернулась, Марточка? А я думала, у папаши в Павловске заночуешь. Покушать подать тебе что-нибудь?

— Нет, спасибо. Клавдия Тихоновна, вы всех знаете в доме. Я сейчас с какой-то женщиной в трауре у входа столкнулась.

— Надо думать, жилица новая с третьего этажа, вдова. Неделю назад квартиру здесь сняла. Женщина она одинокая и странная какая-то… Говорят, и мужа и детей схоронила недавно — на пожаре сгорели. Вроде в доме, где она с семьей прежде проживала, пожар ночью вспыхнул, ну вся семья ее и погибла. Муж, может, и успел бы выскочить, да в самый огонь кинулся детей спасать… Она сама в отъезде где-то была, вернулась домой — а ни дома, ни семьи больше нет. Прислуга ее болтала, что барыня с тех пор как бы и не в себе немного. Ну еще бы, горе такое пережить! Как тут умом не тронуться? Вот ведь, молодая, красивая, богатая, а послал же Господь крест на ее плечи…

Уснуть Марта не могла долго. Мысли ее перескакивали с одного на другое — благословение дедушки Прохора (нужно ли теперь считать Митю женихом, или вежливее будет притвориться, что это простое недоразумение?), завещание за божницей, о котором почему-то нельзя никому рассказывать, глупая пьяная болтовня дворника, вдова с третьего этажа, напугавшая Марту на лестнице… А не могла ли эта дама в своих черных нарядах изображать в спальне Марты вестницу смерти? Говорят, вдова не в себе. Может быть, в приступе безумия она ночью спустилась по лестнице в чужую квартиру и решила довести до обморока молодую домовладелицу мадемуазель Багрову? Но ведь для успеха замысла ей нужно было хорошо знать Марту, обстоятельства смерти пани Ядвиги, и в квартиру как-то пробраться… Если все же допустить, что входную дверь в тот вечер забыли запереть на замок, сумасшедшая жилица с верхнего этажа прокралась к ним, зашла в спальню Марты и принялась пугать хозяйку дома… Нет, получается полная чушь, ничего более дикого и абсурдного придумать невозможно! Чушь во всех смыслах, не говоря уж о том, что дверь квартиры всегда на замке и Клавдия Тихоновна по три раза сама перед сном все проверяет. Чушь, чушь! Впрочем, в тот вечер Марта поздно вернулась домой из театра, все уже спали, и Клавдия Тихоновна тоже. Марта сама запирала дверь. Но ведь запирала же, запирала — она хорошо это помнит! Никто не мог к ним войти…

Однако каким-то образом в ту ночь «черная дама» оказалась в комнате Марты. Если она не бесплотный дух, значит, дверь сумела открыть. Или ей кто-то помог. Неужели кто-нибудь из своих?

Вернувшись домой, Дмитрий сел к столу, вытащил из кармана кучку каких-то листиков и веточек, завернутых в платок, и стал их внимательно рассматривать. Петя, заглянув через плечо приятеля, рассмеялся:

— Ого, ты решил собирать гербарий?

— Петька, ты знаешь кого-нибудь из толковых с естественного факультета? Мне нужно срочно посоветоваться.

— Занятия еще не начались, неизвестно, кто в городе. Многие с вакаций не вернулись. Но кого-нибудь найдем. А что случилось?

— Пока секрет. Ищи человека, знающего ботанику и химию, только срочно, мне бы хотелось завтра же с ним переговорить.

— Ладно, поищу. Кажется, я вчера Иванцова с медицинского видел, он такой дока…

— Иванцова? Как я сразу о нем не подумал?

— Ты с ним знаком?

— Да, Петя, спасибо, с Иванцовым я договорюсь без твоей протекции.

Глава 7

Через несколько дней Федор Иванович Багров неожиданно приехал в Петербург и остановился у Марты в гостевой спальне. Сразу же после обеда, приготовленного Марусей и Клавдией Тихоновной для хозяина с особым тщанием, Федор Иванович объявил, что собирается серьезно поговорить с дочерью.

— Я думаю, ты должна понять — твоя судьба мне не безразлична. Я навел кое-какие справки о твоем воздыхателе, Дмитрии, Дмитрии, как там его?

— Колычев, — тихо подсказала Марта, чувствуя, как щеки наливаются краской, а сердце стучит, готовясь выпрыгнуть вон.

— Да, именно, о господине Колычеве. Не буду пересказывать тебе все, что удалось узнать, но этот молодой человек весьма сомнителен, и отзывы о нем крайне дурные. Я полагаю, он тебе не пара. Такие знакомства тебя компрометируют, душа моя. Более того, определенно можно утверждать, что тебе угрожает опасность.

— Опасность? От Мити? Этого не может быть! Простите, папа, но вы, наверное, ошибаетесь. Вас кто-нибудь обманул. Вы несправедливы…

— Замолчи! Глупая девчонка! Я не желаю обсуждать твоего драгоценного Колычева. Изволь слушать, что тебе говорят, не спорить и не перебивать! Я настаиваю, чтобы ты прекратила с ним всякие отношения. Клавдия Тихоновна, вы слышали, этого Колычева в доме не принимать! Я запрещаю.

По лицу Марты потекли слезы. Отец немного смягчился.

— Ну-ну, не расстраивайся так, дочка, не плачь! Ты еще поймешь, что подобные запреты родители делают исключительно для блага своих чад. Пойдем-ка погуляем, развеемся, в кондитерскую зайдем.

Марта непослушными пальцами надела шляпку. Слезы стояли в глазах и грозили снова пролиться.

Когда Федор Иванович с Мартой выходили со двора, в воротах снова возник настырный дворник.

— Здоровьица вам, хозяин!

— Здравствуй, здравствуй, любезный!

— У меня просьбочка к вам! Я вот домик присмотрел, купить бы желательно, однако…

— После переговорим, я занят!

— Так уж не извольте забыть, ваша милость! Я, стало быть, в надежде пребывать осмелюсь? Не извольте забыть…

Ночью Марта проснулась. Ее разбудили шаги в коридоре. Она выглянула из своей комнаты, ожидая снова увидеть даму в черном и уговаривая себя на этот раз не бояться. Но никакой дамы не было. Марта прошлась по темной квартире. Из-под кухонной двери пробивалась полоска света. Неужели Маруся не спит? Марта приоткрыла дверь. Отец, накинув на плечи пиджак, стоял у открытого буфета. В руках у него был полуштоф водки, который запасливая Клавдия Тихоновна хранила для компрессов.

— Папа? — Марта спросонья ничего не могла понять.

Отец обернулся к ней.

— Спи, чего ты подхватилась? У меня бессонница и голова болит, переволновался с тобой.

Он наполнил водкой большой стакан и быстро выпил, а потом кинул в рот крошечный кусочек черного хлеба. Марта впервые видела, чтобы водку пили так — полным стаканом и залпом… Лицо отца было печальным, он осунулся, под глазами залегли темные круги. Редеющие волосы сбились на затылке, обнажив уже заметную лысину…

— Как я устал от всего, — пробормотал он, убирая на полку остатки водки.

— Я могу чем-то помочь, папа?

— Чем ты поможешь? Иди к себе, девочка, ложись спать. Не волнуйся, я тоже скоро лягу.

Марта вернулась к себе, дождалась, когда шаги отца затихли в гостевой спальне, и уснула.

Утром, подавая завтрак, Клавдия Тихоновна не смогла сдержаться, чтобы не сообщить Федору Ивановичу, Марте и Фионе новость:

— Дворника-то нашего убили! Допился, касатик, не тем будь помянут.

— Клавдия Тихоновна, пожалуйста, не за едой! Вечно вы какие-то глупости несете, — скривилась Фиона. — Меня это вообще мало интересует, а если кто-то захочет вас выслушать, расскажете после.

— Совершенно справедливо, — Федор Иванович уткнулся в газету. Он ни свет ни заря отправил Марусю за «Биржевыми ведомостями» и теперь был поглощен изучением статьи о ценных бумагах.

Только Марте расхотелось есть. Она пошла к Клавдии Тихоновне на кухню, где та заваривала для хозяев кофе по особому рецепту, и узнала от словоохотливой старушки все подробности случившегося.

Покойного рано утром нашли в дворницкой, в луже крови с пробитой головой. Похоже, жахнули топором. Полиция проводит дознание, два агента из сыскной по дому ходят, расспрашивают всех, кто что видел, слышал. У дверей в дворницкую, где идет обыск, стоит жандарм и пугает жильцов.

Клавдия Тихоновна, пока Маруся бегала за газетой для Федора Ивановича, спускалась в молочную лавочку за свежими сливками к завтраку и успела перекинуться парой слов с сыщиками, но хочет сходить еще и к полицейскому дознавателю и рассказать ему все, что знает. Может, для полиции какая подсказка выйдет там, где никто и не догадается.

— Деньги у него водились последнее время? Водились, и большие деньги! — рассуждала старушка, расставляя на подносе кофейник, сахарницу и молочник со сливками. — Вдруг он кого ограбил или, не дай Господи, убил? Может быть, его подельщики пришли добычу делить, да не поделили, ну и в сердцах шлепнули своего же. Надо полицейским-то подсказать.

— А может, его кухарка генеральшина топором тюкнула, за измену? — подала голос перепуганная Маруся, мывшая в тазике с горячей мыльной водой тарелки. — Если ее под арест посадят, то и за меня возьмутся, весь дом знает, что мы с ней подруги. Я, Клавдия Тихоновна, из квартиры ни за что не выйду, пока по двору полиция шарит… Я боюсь…

— Нужна ты там кому, место только в арестном доме занимать будешь впустую! Твое дело — сторона. А с полицейскими поговорить надо, все, как есть им обсказать…

— Не забивали бы вы голову попусту моей дочери, — в дверях кухни стоял Федор Иванович. — Лишь бы языком мести да чушь нести…

Клавдия Тихоновна и Маруся обиженно замолчали и поджали губы.

— Папа, а вы, когда ночью не спали, ничего со двора не слышали? — спросила Марта.

— О чем ты?

— Ну, папа, когда голова у вас болела и вы выходили на кухню… Ведь окно кухни обращено как раз к дворницкой. Может быть, какие-нибудь звуки…

— Мне было не до того, чтобы прислушиваться, не доносятся ли из дворницкой какие-нибудь звуки. Своих бед хватает… Надо поговорить с полицией, чтобы не раздували тут дела. Велика фигура — спившийся дворник! У нас дом для благородных состоятельных жильцов, и такие скандалы не идут на пользу. Мало того, что сыскные агенты всех подряд расспросами беспокоят, так еще нервные дамы будут теперь бояться по двору проходить. Как бы кто договор об аренде квартиры не вздумал расторгнуть… Вот, вовремя не согнали хама с места — теперь расхлебывай кашу. Управляющему нужно выволочку за ротозейство сделать… Клавдия Тихоновна, подавайте кофе! Не век же вас ждать… Марта вчера была в растрепанных чувствах, а сегодня, смотрю, оправляется, раз дворником покойным интересоваться стала. Я знал, что моя дочь сможет взять себя в руки и не будет долго тосковать да горевать из-за какого-то жалкого студентишки!

Но дочь Федора Ивановича была по-прежнему в растрепанных чувствах, и интерес к ночному происшествию ничего тут не менял. Опала на Митю оказалась такой неожиданной, что Марта просто не могла придумать, что же теперь делать.

— А ты ничего не делай, перетерпи, — советовала Клавдия Тихоновна. — Небось папеньке-то наговорили на Митю зазря, люди злые бывают, а что тут поделаешь? На каждый роток не набросишь платок. Оно все со временем утрясется, папенька успокоится, простит Митю. А может, еще и правда как-нибудь откроется, Федор Иванович поймет, что впустую погорячился.

Старушка обиделась на хозяина, не давшего ей насладиться обсуждением сенсационной новости, и готова была принять сторону Марты, но только не явно, а потихоньку.

— Ты, девонька, Мите-то пошли записочку, объясни ему все. Пусть пока сюда не ходит, не дай Бог, скандал какой с Федором Ивановичем выйдет. Не нужно папеньку лишний раз тревожить. Митя — юноша умный, он все поймет и тебя не осудит.

Марта ушла в свою спальню, написала записку Колычеву, а потом со скуки стала читать новый роман, купленный накануне в книжной лавке. Зачитавшись, она не заметила, как прошло полдня. Федор Иванович давно отправился по делам, предупредив, что к обеду не вернется, а сразу уедет в Павловск. Фиона тоже исчезла. Когда Марта вышла наконец из своей комнаты, она не нашла даже Клавдию Тихоновну и Марусю — женщины поехали за покупками на рынок. Марта взяла из буфета каких-то сладостей — изюма, конфет, подсохших пряников, которых никто в доме, кроме кухарки, не ел, и по черной лестнице вышла на задний двор, где за сараями играли дети прислуги. Раздав ребятишкам угощение, вызвавшее полный восторг, она подозвала одного мальчика постарше, по-взрослому одетого в картуз и сапоги.

— Тебя Мишей зовут, да?

— Мишкой, — согласился паренек, выжидательно глядя на Марту.

— Помнишь, ты мне уже помогал когда-то?

— Письмо, что ли, передать?

— Да. Выручи меня еще раз, пожалуйста. Вот эту записку отнесешь по тому же адресу и отдашь тому же господину. Если его не будет дома, обязательно дождись, пока вернется, и отдай в собственные руки.

— Это студенту на Гороховую нести, что ли? — Мишка снял с головы картуз и спрятал в нем послание Марты.

— Да. Вот, я записала тебе адрес, если забыл. Ты ведь грамотный?

— Ну, — Мишка продолжал смотреть выжидательно, по его мнению, в такой просьбе явно чего-то не хватало.

— Вот тебе деньги, это на извозчика, а это — за труды.

— Ой, спасибо, барышня! — Лицо Мишки сразу прояснилось. Ребятишки помладше с завистью посматривали на его «добычу». Паренек обстоятельно спрятал деньги подальше в карман. — Не беспокойтесь, все в лучшем виде исполню.

— Не перепутай ничего! — крикнула Марта вслед убегавшему Мишке, но он уже исчез за воротами.

Через два часа Марта встретилась с Колычевым. Она сумбурно рассказала о странном требовании отца прекратить всякие отношения с Митей и вскользь, к слову, о том, как отец бродил ночью по дому без сна и пил водку. Видно, он тоже переживает.

— Мне отца даже жалко стало. У него было такое лицо — грустное, усталое. Может быть, у него какие-нибудь неприятности? Из-за этого и на тебя ополчился. Знаешь, когда человеку плохо, его все вокруг раздражают, он готов без причины сердиться. А тут еще эта история с дворником… У нас ведь ночью произошло убийство в доме. Дворника зарубили топором. Помнишь, я рассказывала тебе о нашем странном дворнике. А теперь его убили, прямо в дворницкой. Так страшно! Полиция проводит дознание, а отец не хочет, чтобы они жильцов расспрашивали, потому что для дома и так дурная слава обеспечена — все эти разговоры, объяснения… Но ведь все-таки человека убили. Полиция просто так это дело не оставит. Наша кухарка Маруся считает, что его любовница убила, из ревности, а Клавдия Тихоновна говорит, что дворник связался с жуликами, а может, и с бандитами, у него много денег шальных вдруг откуда-то появилось…

— Марта, пожалуйста, расскажи мне все еще раз и очень подробно. Все, не упуская ни одной детали.

— О чем? О смерти дворника или о том, что папа о тебе говорил?

— Обо всем, что случилось вчера и сегодня, о том, что говорил и делал твой папа. И о смерти дворника тоже.

Марта еще раз подробно, стараясь ничего не упустить, пересказала все вчерашние и сегодняшние события в мельчайших подробностях. Митя иногда задавал вопросы и все больше и больше мрачнел.

— Я еще не во всем разобрался и не буду говорить тебе о своих подозрениях прежде времени, но мне кажется, Марта, что тебе угрожает опасность.

— Мне, Митя? Да с какой стороны? У меня и врагов-то нет. Я ведь не пьяница-дворник, и собутыльники не разобьют мне голову…

— Я говорю серьезно. Дай мне слово, что если хоть что-то тебя насторожит, что-то напугает, просто покажется странным, — ты сразу, слышишь, сразу же обратишься за помощью ко мне.

— Ну, конечно, Митя, к кому же еще?

— Помни, Марта, это очень важно — как только что-нибудь в твоей жизни окажется не таким, как всегда, ты сразу придешь ко мне.

Они проходили по Вознесенскому проспекту. Сплошной ряд мрачных, потемневших домов уходил куда-то вдаль.

— Иногда Петербург кажется мне ужасно тяжелым, — сказала вдруг Марта.

— Тяжелым?

— Да, именно тяжелым! Он давит на меня, Митя.

— Ты же так восхищалась его красотой.

— Да, он очень красивый, но у него есть парадная сторона и изнанка. С изнанки — он холодный, мрачный и всегда хочет раздавить маленького человека.

— Марта, это нервы, как можно говорить так о Петербурге?

— О нем можно говорить еще и не так.

Марта прочла по-польски несколько стихотворных строк.

— Очень красиво, но я почти ничего не понял.

— Это Мицкевич:

Меня давно тревожит мысль одна,

Что Петербург построил сатана.

Тут улицы прямы, мрачны и узки,

Как тесные ущелья между скал…

Я понимаю, почему Мицкевич так не любил Петербурга. Как хорошо, уютно и спокойно в Варшаве. Какой это родной и теплый город! Не нужно мне было сюда приезжать, Митя. Чужая я здесь, всем чужая!

— Пожалуйста, не говори так! Ведь мы здесь встретились, это же такое счастье, что мы встретились, Марта!

Дмитрий обнял ее и стал целовать. К ним тут же со строгим лицом направился городовой, но, разглядев, что парочка из «благородных», смягчился и, взяв под козырек, устало сказал:

— Господа, ведите себя благопристойно!

Глава 8

Через два дня Марте принесли повестку от судебного следователя, приглашавшую ее явиться в здание Окружного суда для дачи свидетельских показаний. Вторую повестку, адресованную Федору Ивановичу, тоже доставили на петербургскую квартиру Марты. Пришлось дать телеграмму в Павловск, чтобы вызвать отца.

Марта, увидев сероватый листочек повестки, испугалась и расстроилась.

— Клавдия Тихоновна, зачем меня вызывают? Я ведь ничего не знаю об убийстве и ничего не смогу рассказать. И папу вызывают… Зачем?

— Голубушка, да чего ты боишься? Прямо затряслась вся. Успокойся. Дом-то твой, стало быть, дворник — твой служащий. Вот дознаватель и решил с хозяевами поговорить, может, что интересное про покойного узнает. А как поймет, что тебе рассказать ему по делу нечего, так и перестанет на допросы таскать. Ты там ему прямо скажи: «Я, дескать, господин следователь, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. А если есть у вас интерес к делу, призовите к себе экономку мою, Клавдию Тихоновну, она вам всю правду, как есть, изложит!» Мне-то повестку не прислали небось. А я-то уж нашла бы, о чем следователю порассказать.

На следующий день Марта и Федор Иванович, специально пожаловавший из Павловска для беседы с судебным следователем, подъехали к зданию Окружного суда на Литейном проспекте и поднялись на третий этаж. В длинный коридор, характерного для всех присутственных мест унылого вида, выходил ряд одинаковых дверей. Дежурный курьер взял у Багровых повестки и отнес их в кабинет, на котором красовалась табличка: «Судебный следователь 2-го участка Адмиралтейской части г. С.-Петербурга».

— Господа Багровы, вас просят немного обождать. У следователя сейчас господин прокурор, — объявил вернувшийся дежурный. — Вы можете пройти в свидетельскую комнату, прямо по коридору и налево.

Свидетельская оказалась забита народом. Федор Иванович с Мартой опять вернулись к двери следователя. По коридору постоянно кто-то сновал. То очередные потерпевшие или свидетели проходили к следователям на допрос, то проводили под конвоем арестанта. Из кабинетов выходили взволнованные, раскрасневшиеся мужчины и плачущие дамы, прикрывающие лица платочками, — для них допрос остался уже позади.

— Как здесь неприятно, папа, — прошептала Марта.

— Преддверье тюрьмы, — ответил Федор Иванович. — Поди, в каждой комнате обсуждают, кого бы посадить за решетку…

Наконец следователь освободился и пригласил в свой кабинет Марту.

— Минуту, господин следователь! — остановил его Багров. — Я ее отец и буду настаивать, чтобы допрос мадемуазель Багровой проходил в моем присутствии. Моя дочь несовершеннолетняя, и я считаю недопустимым…

— Господин Багров? Ну что ж, пройдите вместе с дочерью, я не возражаю. В данном случае для меня не принципиально, будет ли на допросе мадемуазель одна или со своим батюшкой. Полагаю, вы тоже захотите мне что-либо сообщить?

Марта благодарно сжала отцу руку и прошла в кабинет вместе с ним. Мысль о том, что придется остаться со следователем один на один, наполняла ее ужасом, но, к счастью, отец помог ей этого избежать.

Вопросы судебного следователя вертелись в основном около личности убитого, его образа жизни и знакомств. Багровы могли сообщить мало нового — дворник был слишком незначительной фигурой, чтобы хозяева дома интересовались его жизнью. Что покойный отличался нахальством, пренебрегал своими обязанностями и не так давно разжился где-то деньгами, следователю было уже известно. Федор Иванович когда-то сам нанял его на дворницкую службу, но за давностью лет все подробности из памяти Багрова совершенно стерлись. Вроде бы тогда молодой крестьянский парень понравился хозяину, а то не взял бы его Багров, построивший свой первый доходный дом в Петербурге, на это место.

— Я, изволите ли видеть, много лет пребывал за границей, в Соединенных Штатах Америки. Жизнь моя изобиловала столь бурными событиями, что какие-то несущественные мелочи, касающиеся оставшегося в России хозяйства, я упомнить не мог. С дворником покойным преимущественно имел дело прежний управляющий, он год назад умер. А новый управляющий домами человек не столь толковый, я им недоволен, боюсь, придется отказать от места. Вы бы его тоже опросили, может быть, он сможет что-либо прояснить. Господин следователь, позвольте полюбопытствовать, а почему так много шума около убийства? Вроде бы не по чину покойнику… Если не секрет, конечно.

— Ну для вас не секрет, напротив, вам полезно знать будет. Это дело оказалось в связи с другим, о фальшивомонетчиках. При обыске в дворницкой была обнаружена некоторая сумма денег в фальшивых рублях. Причем аналогичные фальшивки уже выплывали в Петербурге, и мы давно гоняемся за сбытчиками, но, увы, безрезультатно. Судя по всему, дворник ваш, господин Багров, был со сбытчиками или с изготовителями фальшивок в связи, и, возможно, расследование выведет нас на всю теплую компанию. Вот, полюбуйтесь.

Следователь выложил на стол серебряный рубль.

— Хороша работа? Как с Монетного двора, и чеканка без изъяна, а на деле даже и не серебро, сплав дешевый. Пятьсот таких целковиков по щелям в дворницкой насобирали. Может быть, и больше было, да убийца унес, если тоже с этим делом связан.

— А вы полагаете, что связан?

— Похоже. Убийство продумано заранее, на случайную ссору не похоже. Дворника вашего сперва одурманили. В стакане с остатками водки обнаружен морфий. Второго стакана нет — либо убийца только угостил жертву, подсыпав морфий дворнику, либо унес второй стакан, из которого для отвода глаз пил сам. Он, видимо, сильно торопился и напал на жертву, когда дворник еще не спал, а был в полудремотном состоянии. Наблюдаются некоторые следы борьбы, но дворник явно был уже не в себе, иначе так просто не дался бы, он был человек сильный. Во всяком случае, он успел схватить убийцу за волосы. В руке жертвы обнаружены несколько волосков с поврежденными луковицами, то есть с силой вырванных в ходе борьбы. Мы их подвергли микроскопическому исследованию.

— Они указывают на личность убийцы? — с интересом спросил Федор Иванович.

— Пока ясно одно — это мужчина, немолодой и начинающий лысеть.

— Неужели это можно понять по нескольким волоскам?

— Тут есть свои тонкости, понятные только специалисту. Точечная потеря пигмента, состояние волосяных луковиц… Впрочем, прошу простить, я слишком увлекся. Вам важно знать лишь то, что в вашем доме была устроена нора фальшивомонетчиков и, возможно, кто-то из них еще появится. Пока во дворе будут дежурить переодетые агенты из сыскного отделения, но и вам следует быть внимательными. Насколько я понимаю, до достижения совершеннолетия вашей дочерью, мадемуазель Багровой, вы, Федор Иванович, распоряжаетесь ее имуществом и, стало быть, выполняете функции домовладельца. Надеюсь, не нужно объяснять, что история для вас неприятная. Прошу вас непременно сообщить мне или в полицию, если хоть что-то вас насторожит. Будьте добры расписаться в протоколах, — следователь взял у письмоводителя бумаги и протянул их посетителям. — Вот здесь, пожалуйста. Господин Багров. Мадемуазель Багрова. Не смею долее задерживать. Да, Федор Иванович, простите великодушно, соблаговолите зайти на минуту в соседнюю комнату осмотреть куртку, найденную на месте убийства. Вам там предъявят. Жертве она принадлежала, или, может, убийца оставил?

Федор Иванович, ворча, встал.

— Что за глупости? Откуда мне знать, какие вещи принадлежали дворнику? Я его гардеробом не интересовался. Что ж, если вам так угодно, формально могу взглянуть, но это без толку…

Как только он вышел, следователь, улыбаясь, посмотрел Марте в глаза.

— Ну и задали вы нам задачку, мадемуазель, когда в день убийства изволили мальчишку с запиской со двора отправить. Как оказалось, это было письмо жениху, а наш агент уж Бог знает что вообразил и с ног сбился, отслеживая вас со студентом. Я специально папеньку вашего в соседний кабинет выслал, потому как история с запиской для его ушей не предназначена. Но вы, милая барышня, будьте осмотрительнее.

Марта густо покраснела.

— Это ни на что не похоже! — шумел возвращающийся Багров. — Почему я должен рассматривать какие-то лохмотья? Я это тряпье, которое вы изволили курткой назвать, впервые вижу, и кому оно принадлежало, знать не могу!

— Что ж, прошу простить за беспокойство. Прощайте, господа.

Пока Багровы спускались по лестнице, Марта тихонько сказала отцу:

— Я наконец поняла, за что дворник просил у меня прощения.

— Прощения? О чем ты?

— Да как-то он спьяну пристал ко мне, принялся бить поклоны и говорить, что в чем-то виноват передо мной, но в чем именно — не скажет. «Грешен я, — говорит, — грешен!» Я ничего не могла понять. Оказывается, ему было стыдно, что он связался с фальшивомонетчиками. Наверное, он понимал, что может навлечь на нас неприятности.

— А больше он тебе ничего тогда не сказал? Вспомни, пожалуйста! — Федор Иванович остановился на ступенях лестницы и выжидательно смотрел Марте в лицо.

— Да его бормотание казалось таким невнятным, он же был пьян. Сейчас уже невозможно все это вспомнить. Пойдемте, папа, мы тут на лестнице мешаем…

— Конечно, пойдем. Ты, дочка, никому лучше не рассказывай, что общалась с покойным дворником. Это все чистая бессмыслица, а следователь узнает, так затаскает тебя по допросам. Чего хорошего, каждый день в Окружной суд ездить, сама видишь, радости тут мало.

На Литейном Марта и Федор Иванович расстались — дочь вернулась домой, а отец отправился на вокзал, чтобы уехать в Павловск.

Поднимаясь в свою квартиру, Марта заметила на мраморной ступеньке черную женскую перчатку и подняла ее. Перчатка была изящной, дорогой и издавала слабый запах духов.

— Клавдия Тихоновна, кто-то обронил в парадном, — Марта показала перчатку экономке.

— Не иначе как вдова с третьего этажа. Она такие носит. Я пошлю кухарку, пусть отнесет. — Клавдии Тихоновне не терпелось расспросить Марту, как все прошло у следователя, а чужая перчатка отвлекала от этого важного дела.

— Не нужно. Я сама отнесу.

Марта оставила сумочку на подзеркальнике в прихожей и поднялась по лестнице на третий этаж.

Дверь ей открыла горничная. Можно было отдать перчатку прислуге, но Марта попросила доложить о себе хозяйке. Ей давно хотелось познакомиться с таинственной дамой.

— Извольте, я доложу, но барыня обычно никого не принимают, — сказала горничная, удаляясь в глубь квартиры.

Однако, вернувшись через пару минут, она попросила Марту пройти в гостиную.

Сидевшая на диване молодая женщина в траурном платье поднялась навстречу гостье.

— Очень вам рада, мадемуазель Багрова. Мне самой давно следовало бы нанести вам визит, как хозяйке дома, где я поселилась, но, простите мою невежливость, я не нашла в себе сил. Я веду замкнутый образ жизни и отвыкла от людей. Спасибо, что вы сами ко мне зашли, это приятное знакомство. Меня зовут Вера Григорьевна Чеботарева. А вас можно называть Марфой Федоровной?

— Лучше Мартой. Просто Мартой, без отчества, мне так привычнее.

— Как вам будет угодно. Разрешите предложить вам чашечку чая? Или, может быть, кофе? Что вы предпочитаете?

Горничная принесла поднос с чашками и быстро накрыла стол. За чаем новая соседка разговорилась. Видимо, она все же тяготилась своим замкнутым образом жизни, и внимание собеседницы было ей приятно.

Марта смотрела на соседку и не могла понять, почему появление этой женщины на лестнице так напугало ее. Ничто в Вере Григорьевне, в ее манере поведения, голосе, движениях не напоминало ту роковую даму в трауре. Кроме черной одежды, у них не было ничего общего.

«Господи, какие же бредовые мысли крутились тогда в моей голове, — думала Марта. — Хорошо, что эта несчастная женщина не знает, в чем я ее заподозрила».

Дома Вера Григорьевна ходила без вуали, и Марта могла хорошо разглядеть ее лицо и глаза. Соседка была красива милой, неброской русской красотой, но она была так печальна, такая боль скрывалась в глубине ее серых глаз, что бледное лицо Веры Григорьевны казалось трагически величественным.

«Какая она милая и какая несчастная! — думала Марта. — Потеряла семью, мужа, детей… Любимый человек, любимые маленькие существа, рожденные ею, погибли в таких страшных муках, в огне… А она осталась жить с этой болью. Нисколько она не странная и не сумасшедшая. Просто горе все время сжимает ее сердце. Как стыдно, что я ее подозревала. Бедняжка, она достойна самого искреннего сострадания».

Глава 9

После случайного знакомства с Верой Григорьевной Марта стала бывать у новой соседки. Вскоре выяснилось, что Вера Григорьевна увлекается метафизикой, спиритизмом и различными непознанными явлениями.

— Смерть моих близких заставила меня искать контакта с иным миром, — рассказывала она. — Вам трудно понять это, Марта, но мне казалось, что муж и дети зовут меня, а я не могу им ответить. Пожалуйста, не смейтесь над этим, для меня нет ничего важнее — я нашла медиума, способного помочь мне установить связь с любимыми людьми, так рано от меня ушедшими. Есть одна женщина, она очень сильный медиум… Многие считают спиритов шарлатанами, но я им верю и уже имела возможность убедиться, что все это правда. На спиритических сеансах я получала от мужа и детей известия, и теперь я спокойна, я смирилась с разлукой потому, что знаю — они счастливы в иной жизни, полной благодати. Наш материальный земной мир слишком тесно переплетается с миром непознанного, и поверьте мне, Марта, контакты между двумя мирами возможны.

Вера Григорьевна рассказала много совершенно необыкновенных и необъяснимых историй из своей спиритической практики, а Марта, хотя и не собиралась этого делать, поведала о смерти бабушки и явлении «черной дамы», — как-то к слову пришлось. Соседка чрезвычайно заинтересовалась рассказом Марты.

— И что, ваш друг внушает вам, что в дом пробралась некая женщина, чтобы вас напугать? Мужчины неисправимые материалисты, даже вопреки очевидному они готовы проповедовать свое… Этот ваш господин Колычев, конечно же, студент? Ну ясно, студенты известные циники, не слушайте его, Марта! Вы соприкоснулись с неким явлением, которое не в состоянии объяснить, стало быть, нужно обратиться за помощью к иным силам. Я договорюсь с медиумом о вашем участии в спиритическом сеансе, может быть, нам даже удастся установить контакт с вашей покойной бабушкой, и все объяснится.

— Вера Григорьевна, разве можно тревожить покой мертвых? Я боюсь!

— Глупенькая, не бойтесь! Бабушка вас любила и беспокоилась за вас. Значит, и дух ее не спокоен, может быть, она сама ищет с вами контакта. Ведь «черная дама» говорила вам о ней, это же не случайность. Бабушка при жизни заботилась о вас и теперь тоже не причинит вам вреда. Души наших мертвых нас оберегают.

— Но ведь она похоронена в Варшаве…

— Деточка, какое это имеет значение? Для пришедших из иного мира расстояний не существует. Может быть, бабушка хочет предостеречь вас от какой-то опасности, но не в состоянии установить с вами связь. Нужно ей помочь…

— Вера Григорьевна, а что будет на этом сеансе? Стол будет дрожать или блюдечко крутиться? Я никогда не была у спиритов, только слышала что-то краем уха.

— Не волнуйтесь! Блюдечки — это инструмент шарлатанов. Нужно просто поверить людям, приобщенным к тайнам. Там все делается независимо от чьей-то воли, а может быть, и вопреки ей. Просто верьте, Марта, верьте…

Узнав, что Марта собирается на спиритический сеанс, Фиона упросила взять ее с собой. Это был первый случай, когда Фиона захотела пойти куда-то вместе с Мартой, причем захотела так сильно, что отказать ей было трудно.

— Марта, умоляю, возьми меня с собой! Я всю жизнь мечтала побывать на сеансе у медиума. Пожалуйста, мне так интересно, и потом, другого случая попасть к настоящим спиритам может не представиться. Без рекомендации рискуешь забрести к шарлатанам и жуликам. Марта, ты же возьмешь меня, правда?

В назначенное время Вера Григорьевна, Марта и Фиона подъехали к подъезду одного из новых домов на Большом проспекте Васильевского острова и поднялись по лестнице на третий этаж. Дверь открыла сильно накрашенная черноволосая девушка в экзотическом наряде, похожая на Фиону, только моложе. Две тождественного облика красавицы ревниво осмотрели друг друга, после чего фионоподобная барышня пригласила гостей пройти в приемную. Там среди темных бархатных драпировок, восточных кальянов и деревянных скульптур восседала третья Фиона, на этот раз немолодая, лет сорока, но тоже ярко накрашенная, с золотым обручем в черных подстриженных волосах и в невероятном обтягивающем платье, на которое были нашиты куски газа и стеклярусные подвески.

«Однако элегантный облик Фионы действительно в моде, раз его растиражировали по Петербургу», — усмехнулась про себя Марта, но тут же отбросила эти мысли, настраиваясь на предстоящее событие.

— Зовите меня Айя, — представилась хозяйка и посмотрела на Марту странным неподвижным взглядом. — Вы пришли не одна, с вами две женщины.

— Да, — Марта непроизвольно оглянулась на Веру Григорьевну и Фиону.

— Я говорю не о них. За вашей спиной два существа из иного мира, две женщины, они оберегают вас. Думаю, одна из них ваша мать, а другая тоже родственница, но постарше…

Айя вгляделась куда-то в пустоту.

— Да, это бабушка, мать матери…

Марта невольно поежилась. Айя перевела взгляд на Фиону.

— А вам нелегко жить. В вас сливаются три разных существа, причем у двух из них злое начало. О, какой клубок проблем, словно змеиный, — Айя прикрыла глаза рукой. — Не могу сейчас рассмотреть частности. Если захотите, приходите ко мне еще раз специально, я расскажу вам много интересного. А сейчас, милые дамы, прошу вас пройти в эту дверь.

Соседняя комната оказалась просторным и почти пустым залом. В центре стоял круглый стол и несколько венских стульев. Четыре окна были задернуты плотными бархатными гардинами. В углу в медной курильнице тлели какие-то благовония. По всей комнате было расставлено множество разнокалиберных горящих свечей в замысловатых подсвечниках и канделябрах. Молодая помощница Айи, вошедшая в зал вместе со всеми, ходила от свечи к свече и тушила их специальным колпачком. Становилось все темнее и темнее.

— Айичка, дорогая, я вам рассказывала историю этой девушки, — зашептала Вера Григорьевна. — Пожалуйста, нельзя ли установить контакт с ее покойной бабушкой? Марта наблюдает странные явления, каким-то образом связанные с покойницей. Похоже, ее о чем-то предупреждали, но из-за своей неподготовленности она не смогла понять вестницу. Это так для нее важно… Я вас очень прошу!

— От нашей воли зависит ничтожно мало, — строго сказала Айя. — Прошу тишины и полной концентрации. Настройте свой ум и сердце на общение с духовной субстанцией. Откройтесь непознанному. Я погружаюсь в транс…

В огромном зале горели только три последних свечи, неспособных разогнать темноту. В тишине было слышно чужое дыхание. Время тянулось мучительно долго. Вдруг Айя вздрогнула и заговорила низким, глухим голосом:

— Марта! Марта! Марта!

Марте показалось, что это тот самый голос, который звучал в ее комнате ночью перед появлением «черной дамы». Вера Григорьевна сильно сжала руку Марты и прошептала: «Спрашивайте!» Но Марта молчала, ей казалось, что язык прилип к небу, а сердце вот-вот выскочит из груди.

— Марта здесь, говорите, — сказала Вера Григорьевна.

— Марта, тебя подстерегает зло. Берегись!

— Кто со мной говорит? Кто несет мне зло? Что мне делать?

— Ты задаешь слишком много вопросов одновременно, — шептала Вера Григорьевна.

— Сумей распознать ложь, — продолжала Айя.

— Кто мои враги? — спросила Марта дрожащим голосом.

Медиум молчала.

— Кого надо бояться? — снова спросила Марта.

Айя мелко задрожала и откинулась на спинку стула, запрокинув голову.

— Контакт утрачен, — тихо выдохнула Вера Григорьевна.

Медиум открыла глаза.

— Айя, дорогая, кто это был? Бабушка Марты?

— Не знаю… Мне показалось, это был какой-то мужчина. А впрочем, не знаю. Но вы получили очень серьезное предупреждение, Марта. Отнеситесь к нему как должно. Простите, милые дамы, спиритические сеансы отнимают все мои силы. Я должна с вами проститься, мне необходимо восстановить жизненную энергию. Если у вас остались вопросы ко мне, прошу записаться у моего секретаря и снова нанести мне визит.

Вера Григорьевна заплатила черноволосой девушке-секретарю деньги и вышла за дверь квартиры. Фиона попросила назначить ей время повторного сеанса как можно раньше, лучше всего на завтра.

— Я ведь почти ничего не узнала о себе, а мне тоже интересно, — объяснила она Марте.

Марта молчала, пытаясь справиться с сумбуром, воцарившимся в ее душе после сеанса. Они с Фионой вышли на проспект.

— Девочки, скорее, я взяла извозчика, — закричала им Вера Григорьевна, уже сидевшая в экипаже.

Встретившись с Митей, Марта рассказала ему о визите к Айе.

— Знаешь, она чем-то похожа на нашу Фиону, только старше и гораздо значительнее, сильная личность в ней угадывается. Я ее немного боюсь, в ней есть что-то инфернальное…

— И что же эта инфернальная мадам тебе напророчила?

— Митя, она в состоянии транса является проводником чужих посланий, а вовсе не сама пророчит… Я получила предупреждение, что меня караулит опасность и нужно суметь распознать ложь.

— Удивительно, как женщины обожают всякую мистику. Подобное предупреждение можно сделать любому человеку, и он начнет озираться и будет искать везде ложь. И какую-никакую ложь ведь найдет!

— Между прочим, ты сам мне говорил, что история с «черной дамой» нехорошая и даже опасная и что кто-то пытался меня обмануть и запугать… Так ли отличаются твои слова от того, что передала мне медиум?

— Но я хорошо знаю тебя и все, что с тобой происходит. И мои слова основаны на фактах. Хотя некая неопределенная опасность, грозящая тебе, — не факт, а мои умозаключения, продиктованные интуицией. А все прорицательницы, медиумы и гадалки говорят одно и то же каждому. Я плохо знаю спиритическую практику, но, например, карточные гадалки пользуются довольно стандартным набором — казенный дом, марьяжный интерес, благородный король, ранняя дорога, пустые хлопоты и злодейка пиковая дама. В разных вариациях можно рассказать о прошлом и будущем любому человеку. Ведь каждый иногда бывает в казенных домах, даже ты и то посещала Окружной суд, причем с утра, так сказать, по ранней дороге. Каждый среди своих знакомых отыщет парочку благородных королей и какую-нибудь злодейку-недоброжелательницу… Я бы на твоем месте не стал придавать слишком большого значения предостережениям, переданным с того света.

Фиона же, напротив, полностью уверовала в исключительные способности Айи.

— Марта, это настоящий феномен. Когда я к ней пришла, она поведала о таких событиях из моей жизни, о которых никто знать не мог.

— О каких?

— Ну, это мои интимные тайны. Одно могу сказать, этой женщине я верю. Спасибо, что отвела меня к ней. Такую прорицательницу найти трудно. Я теперь буду заглядывать к ней почаще. Пусть даже ее предсказания пугают, все равно, лучше заранее узнать о грозящей опасности и успеть как-то защитить себя. Ты ведь тоже получила предупреждение. Отнесись к этому серьезно — такими вещами не шутят. Да и зачем прорицательнице, которая видит тебя первый раз в жизни, нужно морочить тебе голову? Никакого интереса у нее в этом нет, скромную плату за сеанс она так и так получит, значит, все, что она говорит, правда!

Глава 10

Через два дня Марте принесли записку от Айи с просьбой немедленно приехать на Большой проспект. Марта поспешила на Васильевский остров. Айя в этот раз в общение с духами не вступала, а сидела у стола, уставившись на огромный хрустальный шар.

— Хорошо, что вы пришли, дитя мое, — обратилась она к Марте. — Мне открылась некая картина, и я могу сообщить вам нечто важное. Вижу, вижу человека, несущего вам зло. Вот его облик становится яснее… Это мужчина… Да, молодой мужчина, привлекательной наружности, высокий… На нем какой-то форменный мундир… Не понимаю, не вижу, что это за форма… Но это мундир, да, мундир с блестящими пуговицами. Открытое лицо. Волосы светлые. Глаза светлые. Он кажется добрым, но это — ложь. Берегитесь его, дитя, он может вас погубить.

Домой Марта возвращалась расстроенная. Она так нервничала, что, расплачиваясь с извозчиком, рассыпала по тротуару всю мелочь из кошелька и, махнув рукой, ушла. Слезший с козел возница кинулся на неожиданную добычу наперегонки с уличными мальчишками. Хотя ему не удалось отогнать нахальных пацанят, все же он смог насобирать почти целый рубль. Шутка ли, целковик так, дуриком, ни за что, когда с седоками за каждый гривенник торгуешься и выторговать не можешь. Прямая выгода возить барышень, когда они в нервах и денег не считают.

Слова провидицы все еще звучали у Марты в ушах, когда она, кивнув Клавдии Тихоновне, прошла в свою комнату. Молодой мужчина, высокий, светловолосый, в мундире… Неужели в студенческом кителе? Неужели Митя Колычев? Человек, который несет зло… И отец узнал о Колычеве что-то такое, что требует прекращения всяческих отношений с ним. Это ведь тоже неспроста… И все же, все же — невозможно было поверить, что Митя, такой благородный, красивый, умный, все время лжет неизвестно зачем. Как тяжело жить в этом холодном, населенном чужими людьми городе, где не знаешь, кому верить, и не у кого попросить совета.

Немного поплакав в одиночестве, Марта пошла посоветоваться к Клавдии Тихоновне. Старушка всегда отличалась трезвым взглядом на вещи, да и не с кем больше было Марте обсудить свои беды. Они закрылись в спаленке экономки, предварительно проверив, нет ли в коридоре Фионы — та имела обыкновение, услышав обрывок чужого разговора, бесцеремонно в него вмешиваться.

Клавдия Тихоновна внимательно выслушала рассказ Марты, перемежавшийся горьким плачем, и погладила ее по голове.

— Марточка, детка, успокойся. Ведь ведунья-то прямо на Митю не указала. Мало ли, какой мужчина в мундире зло принести может. Следователь судебный, полицейский пристав, офицер или еще кто… У моей приятельницы дочка знаешь как пострадала? На улице демонстрация была, чего-то там молодежь бунтовалась, а она, Катенька, случайно мимо шла по своим делам. Казаки конные налетели усмирять, ну и давай не глядя шашками направо-налево махать, один верховой Катеньку-то по голове возьми и ударь. Еле выжила девка, и шрам через все лицо остался. Она молодая еще, незамужняя, а теперь кто возьмет? Вот, тоже можно сказать, мужчина в военном мундире погубил навек… Так что гадания эти хоть как толкуй, а правду не поймешь! Ты, Марточка, вот как сделай, чтобы Митю-то проверить: пойдете гулять, зайди с ним в божий храм и пусть перед иконой перекрестится и побожится, что зла тебе не желает. Крещеный человек грех на душу брать побоится перед образом.

Свидание Колычеву Марта назначила у Телеграфа. Оттуда было рукой подать до Исаакиевского собора.

— Давай зайдем в собор, — предложила Марта, казавшаяся в этот день очень грустной.

— Давай. А почему ты сегодня такая печальная и тихая? Или твоя провидица-спиритка снова насулила тебе беды?

— Об этом потом поговорим.

Марта молча шла к собору. Исаакий, громадный, торжественный, всегда производил на нее особое впечатление, вызывал религиозно-мистические настроения, которые трудно было описать словами. Марта быстро перекрестилась, по-польски сложив щепотью пять пальцев, и вошла в церковные врата, в сумрачную глубину собора.

Великолепие убранства храма таяло в полумраке, пронизанном мерцанием красных лампад у икон и дрожащими огоньками свечей. Служба еще не началась, огромный собор казался пустынным. Марта остановилась у колонны и посмотрела вверх. Лестницы с тонкими перилами уходили куда-то в бесконечную высоту купола.

— Дмитрий, ты можешь мне здесь, в храме, поклясться, что никогда не хотел причинить мне зла?

— Марта, что с тобой? О чем ты говоришь?

— Можешь или нет? Пойми, для меня это очень важно. Здесь, пред лицом Господа…

— И здесь, и где угодно, мы везде пред лицом Господа.

Митя перекрестился на образ Спасителя и торжественно произнес:

— Клянусь, я никогда не хотел причинить тебе зла. И никогда не причиню, если это в моей воле. Ну, теперь твоя душа спокойна?

— Митя, прости меня, я такая глупая, — прошептала Марта, когда они вышли на площадь.

— Ты можешь мне наконец объяснить, что это за настроения у тебя и почему вдруг тебе понадобилась клятва в храме?

— Мы поговорим об этом как-нибудь после, ладно? Пожалуйста, не сердись на меня! Давай пройдемся по Английской набережной вдоль Невы?

Посещение собора и странное поведение Марты вызвали у Дмитрия тревогу. Он решил разыскать таинственную прорицательницу и попытаться узнать, что именно та напророчила мадемуазель Багровой. Адреса и имени «инфернальной» гадалки он не знал, но помнил, что Марта упоминала о Большом проспекте на Васильевском острове. Митя отправился туда, благо от университета было недалеко.

Квартира прорицательницы была в одном из новых домов. Подходящих под описание Марты зданий оказалось несколько. Колычев решил наудачу спросить городового — вдруг страж порядка знает, где на его участке происходят чудеса.

Почтенный страж сразу же указал дом, где «ясновидящая госпожа проживают».

— Вон туда, господин студент, где дверь с козырьком, и по лестнице на третий этаж. Вот чудно, ей-Богу, то все одни дамы к ней ходили, а теперь и мужчины ее ищут. Да ладно бы какой старичок или кто из простых, необразованных, а то — студенты уже пошли… Чудно!

Митя взбежал по лестнице на третий этаж указанного дома и принялся яростно накручивать ручку звонка у двери с медной табличкой. Табличка извещала, что здесь проживает госпожа Айя, потомственная ясновидящая и член Общества медиумов.

Молодая стриженая девушка, открывшая дверь, удивилась, увидев незнакомого человека, и попыталась не впустить его в чертоги своей госпожи. Но Дмитрий невежливо ворвался в дом ясновидящей и потребовал встречи с хозяйкой. После долгих препирательств стриженая девица удалилась в глубину квартиры, а к нему вышла немолодая дама в черных шелках. Устремив на незваного гостя пронзительный взгляд, она заговорила:

— О, вы в сильнейшей душевной тревоге, юноша! Молчите, молчите, я вижу, вы в волнении, вы в беспокойстве за судьбу любимого существа… Я могу вам помочь. Некие субстанции, неподвластные человеческому разуму…

— Простите, мадам, я не поклонник любительского театра, не тратьте силы на ваши монологи. Прошу извинить меня за причиненное беспокойство, но разговор у меня к вам исключительно серьезный.

— О, этот юношеский нигилизм, это неверие в основы сущего… Чего же вы хотите от меня?

— Буду краток. На ваших сеансах недавно побывала одна молодая девушка, мадемуазель Марта Багрова.

— Ах, эта трогательная беленькая мышка? Да, я ее помню.

— Вы можете объяснить мне, чем вы так ее напугали?

— О чем вы, милостивый государь? Я лишь проводник чужой воли…

— Так по чьей воле вы настраивали Марту против меня?

— Ну почему так уж сразу против вас? Неведомые силы известили меня, что некий молодой мужчина со светлыми волосами несет ей беду, и я всего лишь довела это предупреждение до сведения бедной девушки. Уж не вы ли этот мужчина? Неведомые силы…

— Так уж и неведомые? Полно, мадам! Я полагаю, что особа, хорошо вам известная, предложила плату за эти потусторонние вести. Я прав? Не думаю, что нам с вами нужно ссориться, — Дмитрий постарался произнести последнюю фразу особенно многозначительно, хотя и не знал, чем бы такая ссора могла грозить гадалке. Полиция «потусторонними» вопросами заниматься не захочет, да и, судя по поведению городового, стражи порядка из местного околотка давно уже «прикормлены» предприимчивой мадам. Разве что гадалка побоится скандала — эксцессы могут повредить ее репутации, а следовательно, и коммерции.

— Ссоры всегда хуже добрых отношений, — Айя выжидательно смотрела на студента. — Пожалуй, мы смогли бы договориться…

Дмитрий достал бумажник и обещающе пошуршал ассигнациями.

— Хорошо, с вами я буду откровенна. Но я никогда не повторю этого другим, и, учтите, доказать вы, милый юноша, все равно ничего не сможете. Да, у меня побывала некая особа и попросила, чтобы я внушила Марте Багровой мысль расстаться с поклонником-студентом. Это, конечно, вы, вас мне очень определенно описали. Но, согласитесь, я свела к минимуму зло этой интриги, представив Марте слишком общий портрет. С одной стороны, я выполнила обещание, но, с другой стороны, барышня могла и не подумать на вас, да и не поверить мне. Когда две девицы проявляют интерес к одному молодому человеку, кто-то из троих непременно окажется жертвой. Но я не такая уж злыдня и вовсе не хотела никому несчастья. Согласитесь, юноша, это все чепуха…

— Так вы полагаете, мадам, что все дело в любовном треугольнике? Вы ошибаетесь, и это не делает чести вам как ясновидящей.

— У каждого специалиста бывают накладки. Вот вы, юноша, на кого изволите учиться? На правоведа? И вы не гарантированы от ошибок в будущем. Только из-за юридической ошибки невинный может пойти на каторгу, а из-за ошибки гадалки влюбленная барышня прольет несколько слезинок, поссорившись ненадолго со своим женихом.

— Что ж, пожалуй, вы правы. У вас нелегкий хлеб, мадам.

— Да, и не все это понимают, к несчастью. А что прикажете делать бедной вдове, оставшейся без средств, чтобы добыть кусок хлеба, поставить на ноги дочь и собрать для нее достойное приданое? Может быть, на паперти милостыню просить? Так там ведь никто не подаст! А так мы с дочерью, — Айя с любовью взглянула на девушку, встретившую Колычева у дверей, — трудами зарабатываем свою копейку. Простите, юноша, вы мне так и не представились.

— Прошу простить. Колычев, Дмитрий Степанович.

— Очень приятно. Стремоухова Варвара Эрастовна. Моя дочь Аида.

Девушка присела в книксене.

— Я вижу, Дмитрий Степанович, вы — очень достойный человек. Вашей невесте можно только позавидовать. В следующий раз, когда она ко мне зайдет, я расскажу ей что-нибудь ободряющее. Дмитрий Степанович, у вас наверняка много приличных друзей. Заходите к нам в гости с кем-нибудь из приятелей-правоведов, так попросту, чаю попить. Мы с дочерью будем рады. Моя Лидочка совсем не видит хорошего общества…

Глава 11

— Маруся, твой-то опять под дождем мокнет, — говорила Клавдия Тихоновна, выглядывая во двор из окна кухни. — Ты снеси ему чего-нибудь горяченького покушать.

С тех пор, как было обнаружено тело убитого дворника, во дворе постоянно, сменяя друг друга, дежурили два агента сыскной полиции. Все жильцы прекрасно знали, что за невзрачные фигуры маячат возле сараев, и уже привыкли к сыщикам. Клавдия Тихоновна жалела агентов, вынужденных в любую погоду часами торчать на ногах, исполняя казенную надобность, и время от времени высылала к ним кухарку с каким-нибудь угощением. Маруся познакомилась с агентами, один из которых ей сильно понравился, и стала подолгу пропадать во дворе, нарядившись в новую юбку. Возвращалась она веселая, с блестящими глазами и, составляя в раковину пустые судки, говорила:

— Вот это кавалер так кавалер! Обходительный, серьезный и при должности.

— Ты смотри, девка, не добалуйся! — проявляла строгость Клавдия Тихоновна. — Человек он служивый, сегодня здесь, а завтра, глядишь, в другое место пошлют и след простыл, ищи-свищи…

— Ничего, поди, дальше Петербурга не пошлют, не потеряется. Он-то сам холостой, за службой недосуг ему было зазнобу себе подобрать, а холостое житье, известно, не сахар. Он тут намедни мне сказал: «Как встречу подходящую особу, долго тянуть не буду, сразу — пожалуйте под венец». Стало быть, намерения у него положительные, а не баловство пустое на уме. «Мне, — говорит, — благородную барышню не надобно, мне образованность в жене ни к чему. Мне желательно, чтобы жена дом содержать умела и к службе моей с пониманием относилась. Придешь усталый, замерзший после дежурства домой, а там чтобы жена веселая, щи вкусные погорячее и постель чистая. Такой, — говорит, — мой идеал!» А я такому идеалу вполне могу соответствовать. Он-то меня в синематограф звал, как с поста сменится.

Агентов продержали возле дворницкой недели три, но никаких подозрительных личностей, причастных к убийству и чеканке фальшивых монет, обнаружено ими не было.

Марусин кавалер, полицейский сыщик Илья Корнеевич Двоекуров, получив новое задание в другой части города, не исчез бесследно, вопреки ожиданиям Клавдии Тихоновны.

Когда у него выдавалась свободная минутка, он заходил к Марусе, скромно поднимаясь по черной лестнице, и пил со своей пассией на кухне чай. Клавдия Тихоновна, вообще-то не любившая подобного баловства — чаепитий прислуги с приглашенными кавалерами, для Двоекурова сделала исключение и позволила принимать его в доме (но не дальше кухни). Считавшая себя большим знатоком хороших манер, экономка оценила скромность и почтительность Ильи Корнеевича, его умение вести деликатный разговор в женском обществе, а также явную серьезность намерений, питаемых им относительно Маруси. Опять же, был Двоекуров не вертихвостом, а человеком при должности, на государственной службе, значит, достойным уважения мужчиной.

За самоваром Двоекуров развлекал общество рассказами из своей полицейской практики, наслушавшись которых Маруся убедилась, что ей повезло встретить настоящего героя. Со времени знакомства с Ильей Корнеевичем она очень похорошела, стала по-модному делать высокую прическу с черепаховым гребнем, пользоваться пудрой и все время пребывала в мечтательном настроении, из-за чего постоянно пересаливала суп.

Осень, подарив в конце сентября несколько ярких и теплых дней, окончательно вступила в свои права, окрасив небо, город и Неву в свинцовые тона.

Марта, не успевшая подготовиться в этом году к поступлению на курсы, собиралась держать экзамены на будущий год. Для большего прока был нанят учитель-студент, приходивший три раза в неделю давать уроки.

В качестве учителя по протекции Дмитрия пригласили его приятеля Петю Бурмина. Заодно Пете пришлось возложить на себя обязанности «крылатого амура», по его собственному определению. Он регулярно доставлял записочки от Марты к отлученному от ее дома Мите и пространные ответы приятеля. Несмотря на такую бурную переписку, встречи влюбленных становились все реже — Дмитрий развил какую-то тайную деятельность, поглощавшую все его свободное время, да и несвободное тоже.

— Колычев, ты манкируешь занятиями! — возмущался Бурмин.

— Отстань, Петька, у меня важные дела! Я рассчитываю на твои конспекты.

— Дела делами, но наш профессор тобой недоволен. Не ищи беды на свою голову! У нас выпускной курс, подумай о дипломе…

— Топтыгин, ты зануда!

— Сколько раз можно просить не называть меня Топтыгиным! Я просто не понимаю, чем ты так занят, что рискуешь вылететь из университета? Кстати, тебе прислали какую-то бумагу от адвоката Немирова. Ты опять подрабатываешь у него в конторе? Я понимаю, у тебя теперь большая нужда в деньгах, но нельзя же делать это в ущерб занятиям. И потом, Митя, этот Немиров… Он, конечно, известный юрист, но известность его какая-то скандальная, с авантюрным душком. Он втянет тебя в плохую историю. Если тебе очень нужны деньги, возьми немного у меня, но только, пожалуйста, не связывайся с Немировым.

— О-о, щедрость нашего эмира не знает границ! Спасибо, Петя, но пока у меня еще нет крайней нужды в деньгах. И потом — почему ты решил, что я подрабатываю в адвокатской конторе? Может быть, используя связи Немирова, я рассчитываю собрать кое-какие сведения.

— Час от часу не легче. Какие еще сведения ты собираешь? Такое впечатление, что ты решил играть в сыщика.

— Я не играю, я веду свое первое частное расследование. И это очень важно, тем более что дело касается Марты.

— Марта, конечно, милая девушка, но что за расследование ты выдумал?

— Петя, это вовсе не выдумки. Ей угрожает опасность, а еще мой папенька покойный воспитывал меня в духе сострадания сирым и обиженным.

— С тобой невозможно говорить серьезно! Еще и папеньку покойного приплел… Я знаю, ты благородный рыцарь по натуре, но, Митя, ты ведь из нас самый способный, нужно ли рисковать своим будущим ради устранения какой-то мифической опасности, грозящей Марте?

— Петька, поверь мне, опасность не мифическая. И в конце концов, я поступил на курс университета изучать право именно для того, чтобы помогать людям, чтобы пресекать зло и утверждать добро, прости за высокопарность. Ведь суть профессии правоведа в том и состоит, чтобы насаждать закон и справедливость, согласись. И я уже сейчас могу попрактиковаться в борьбе за них. Я собрал еще не все факты, а тем более доказательства, но изложу тебе то, в чем я уже уверен — и ты поймешь, насколько дело серьезно.

В конце октября Марта получила телеграмму из Павловска: «Прохор Петрович скончался. Похороны вторник. Багровы».

«Вот и дедушки Прохора не стало. Все, кто меня любил, умирают, — с тоской думала Марта. — Похороны вторник… Отец не нашел других слов. Зачем ему нужен был этот больной несчастный старик? Похороны вторник…»

Хоронили Прохора Петровича в холодный дождливый день. В церкви, где шло отпевание, гуляли страшные сквозняки, на кладбище порывы ветра кидали дождевые струи в лица провожающим, капли текли у них по щекам, и казалось, что у гроба собрались плачущие родственники. Но плакал только старый слуга. Все остальные, включая священника, кадившего над могилой, торопились поскорее проститься с покойным, наскоро исполнив формальности, и вернуться в тепло.

Мачеха, почти не общавшаяся с Прохором Петровичем и не любившая его, надела глубокий траур, черную бархатную ротонду и густую вуаль. Почему-то она напомнила Марте ту страшную даму в черном. Платье, шляпа были совсем другого фасона, но Марта не могла отделаться от мысли, что «женщина-смерть» стоит рядом.

Поминальный обед проходил в тишине, только позвякивали столовые приборы — промокшие и замерзшие гости набросились на водку и горячие закуски. Марте не хотелось оставаться на поминки, но отец попросил ее не нарушать обычая. Она никогда не пила крепких спиртных напитков, не стала делать этого и сейчас, только пригубила рюмку «на помин души старика Почивалова». После кладбища ее сильно знобило, мокрые ботинки никак не сохли на ногах, Марте хотелось лечь в постель, но она твердо решила — в доме отца не оставаться, вернуться в Петербург.

Как только мачеха, попросив извинения у гостей, прошла к себе, Марта тоже стала прощаться. Отец проводил ее до ворот.

— А Прохор-то Петрович и вправду все состояние тебе оставил, — сказал он безразличным тоном, открывая перед Мартой калитку. — И так ловко за моей спиной ухитрился все обстряпать. После его смерти слуга вдруг откуда-то достает бумаги, по всей форме выправленные, и через мою голову передает их нотариусу… А меня в завещании дядюшка даже и не упомянул!

«Вот что так его обидело! Похороны вторник… Наследство!» — мелькнула у Марты догадка.

— Мне все равно, папа! Распоряжайтесь всем сами, — сказала она отцу.

— Распоряжусь, я ведь твой официальный опекун, дочка. Распоряжусь. Но несомненно к твоему благу, несомненно, — тон отца продолжал оставаться безразлично-холодным.

«Господи, и так все запутано, и так все сложно, — думала Марта, возвращаясь домой. — А тут еще это наследство. Отец совсем отдалится от меня теперь. Зачем дедушка обошел его в духовной?»

За спиной послышались чьи-то торопливые шаги. Марта резко обернулась.

— Митя? Ты напугал меня!

— Прости.

— Ты что здесь делаешь?

— Да просто был по делам в Павловске, иду к вокзалу, вижу — ты впереди. Ну и догнал.

— Я была на похоронах.

— Я знаю.

— Митя… ты следил за мной?

— Нет, ну что ты.

— И ты ничего мне не объяснишь и не расскажешь?

— Даю тебе слово, что скоро я все тебе объясню. Пожалуйста, потерпи немного. Я должен быть во всем уверен.

На следующее утро Марта проснулась совсем больная. Клавдия Тихоновна хлопотала около нее и собиралась уже послать за доктором, когда к делу подключилась Фиона.

— Все-таки доктора надо, — упрямо твердила Клавдия Тихоновна. — У Марточки жар, это не шутки. Хоть того немца, что в прошлый раз был, вызовем по-соседски. Он не откажет…

— Ерунда, она всего лишь простудилась вчера. Распорядитесь поставить самовар, я заварю ей травок.

— Да что твои травы? Ты не знахарка, чтоб такую болезнь лечить. За доктором надо.

Но Фиона все же приготовила отвар и принялась поить им Марту. Марте сразу стало легче. Через пару часов спал жар, перестало саднить горло, стихла тупая боль в виске. Марте казалось, что она стала легкой-легкой, невесомой и плывет куда-то среди звезд…

Клавдия Тихоновна, глядя на ее умиротворенное лицо с прилипшими ко лбу прядками, шептала: «Слава тебе, Господи, пронесло!»

Хотя жар больше не возвращался, чувствовала Марта себя как-то плохо, даже не то что плохо, а странно.

То ей казалось, что стены в комнате расширяются, становится просторно, как в бальном зале, и все заливает яркий свет, то слышались чьи-то голоса, то словно какие-то страшные образины глядели на нее со стен. Лицо Клавдии Тихоновны, сидевшей у постели, превращалось в холодное лицо Фионы, потом снова в добрую старушечью физиономию. Марта то забывалась, то в ужасе вскакивала и спрашивала:

— Что со мной?

— Ничего, ничего, Марточка, просто ты приболела, — отвечал голос Клавдии Тихоновны, пробиваясь к Марте издалека сквозь звон и непонятный шум.

Марта откидывалась на подушки и снова проваливалась в пустоту.

В очередной раз открыв глаза, Марта увидела, что в комнате она одна. На столике стояли пузырьки с аптечными ярлыками. Видимо, к ней приводили доктора, он выписал рецепт, и лекарство уже успели заказать в аптеке… Марта ничего не помнила, ни о визите врача, ни о том, сколько дней она болеет.

«Мне плохо, мне очень плохо! Но ведь ничего не болит, почему мне так плохо? Как все странно», — думала Марта, и вдруг в ее ушах зазвучал голос Мити, зазвучал так явно, словно тот стоял в изголовье постели: «Я говорю серьезно. Дай мне слово, что если что-то тебя насторожит, хоть что-то напугает, просто покажется странным, ты сразу, слышишь, сразу же обратишься за помощью ко мне».

— К Мите, мне нужно к Мите!

Марта с трудом поднялась, натянула на себя первое попавшееся платье, машинально сжала в руке свои сумочку и перчатки, схватила в передней пальто, шляпку и тихо выскользнула за дверь. Швейцар, дремавший у входа, не заметил, как она вышла из дома.

Сколько было времени, Марта не знала. Темнело уже рано, на улице горели фонари. Извозчика не было видно, и Марта, пошатываясь, побрела вдоль домов, плохо понимая даже, в нужную ли сторону она идет.

Квартала через два к ней подвернулся какой-то хорошо одетый молодой господин и стал игривым тоном о чем-то спрашивать. Марта, которой каждый шаг давался с трудом, остановилась, прислонившись к стене, и молча подняла глаза на уличного ловеласа. Он сразу осекся.

— Что с вами, мадемуазель? Я могу вам чем-то помочь?

— Прошу вас, извозчика! Мне нужно… — Марта пошатнулась. Молодой человек подхватил ее под руку и стал громко кричать:

— Извозчик! Эй, извозчик!

Из-за угла вынырнула извозчичья пролетка с фонариком на оглоблях.

— Вы позволите проводить вас? — спросил молодой человек.

— Благодарю, это излишне.

— Не бойтесь меня, я предлагаю искреннюю помощь. Я не обижу вас.

— Вы очень добры, — Марте наконец с помощью незнакомца удалось забраться в экипаж. — Но не затрудняйте себя. Теперь все будет в порядке.

Она назвала извозчику адрес на Гороховой.

— Голубчик, доставь барышню, куда она сказала, — молодой человек протянул извозчику деньги. — Я тебя хорошо запомнил, если что, разыщу и шкуру спущу, каналья!

— Не извольте беспокоиться, барин, — извозчик хитро прищурился, — доставим по первому разряду. Но, пошла!

Подковы лошади застучали по мостовой. Этот мерный стук отзывался в висках Марты тупой болью. От мелькавших уличных фонарей кружилась голова.

«Господи, скорее бы доехать», — Марта откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Глава 12

Дмитрий и Петя пили вечерний чай с пирогом, принесенным из кухмистерской, и свежим вареньем, переданным сыну в Петербург из имения заботливой Петиной матушкой. За окном чернело холодное осеннее небо, а в комнате было тепло от недавно протопленной «голландки», и круг света от керосиновой лампы уютно ложился на стол, покрытый простой белой скатертью. Сервировка чайного стола была холостяцкой, варенье поставили прямо в банке, поленившись переложить его в вазочку, и Петр боялся, что легкомысленный Митя, залезая очередной раз в банку ложкой, чтобы наполнить свою розетку, накапает вареньем на скатерть — прачка должна была зайти за бельем только через неделю.

— Не испачкай скатерть, — не выдержал он наконец. — Настасья только в следующий вторник заберет белье в стирку. Так и будем жить всю неделю с грязной скатертью. Ну, как тебе матушкины заготовки? — глядя на приятеля, с аппетитом уплетавшего варенье, Петя наконец улыбнулся.

— Хорошая у вас вишня, Петька…

— Знаешь, какие у нас сады в Харьковской губернии? Такая красота, особенно весной, когда вишня цветет. Выходишь в сад, а он весь в белом кружеве… А уж как вишня поспеет…

— «Ах, сад мой, ах бедный сад мой!» Ты не в родстве с чеховской Раневской? Помнишь, я приносил списки новой пьесы Чехова, которую собираются ставить в Москве, в Художественном театре? Может быть, и тебе стоит дебютировать на сцене в амплуа любителя вишневых садов? Ты так убедительно и одухотворенно говоришь о них.

— Вечно тебе нужно все обсмеять. Ты даже не представляешь, какой аромат стоит, когда матушка варит варенье! Она приглашает двух-трех девушек из села перебирать ягоду и вынимать косточки, наша кухарка ворочает тазы, а маман всеми руководит. Это старинный ритуал, Митя, сбор ягод, чистка медных тазов до золотого сияния, перевешивание сахара… А пенки, нежные розовые пенки в фарфоровых блюдцах… А потом ряды аккуратных баночек в кладовой, каждая закрыта картонным кружком и пергаментом и украшена витиеватой надписью: «Вишня. Урожай 1903 г.».

— Петя, ты поэт сельской жизни. Зачем ты живешь в Петербурге? Из тебя вышел бы прекрасный помещик.

— Да, со временем я обязательно поселюсь в имении. Годам к пятидесяти… Митя, когда-нибудь наступит 1930 год, нам исполнится по пятьдесят лет, я вернусь в родительское имение и на покое буду вместо матушки руководить сбором и заготовкой вишни… Ты можешь себе такое представить?

— С трудом. То есть тебя, Топтыгин, над медным тазом с ягодой и с блюдечком пенок в руках я так и вижу, а вот 1930 год теряется в далекой дымке. Даже странно представить, что он все-таки наступит и нам будет по пятьдесят…

Их неторопливую беседу прервал дверной звонок. Кто-то требовательно крутил ручку звонка, хотя час был поздний и приятели никого не ожидали. Митя пошел открывать.

На лестничной площадке, держась за косяк, стояла бледная, растрепанная Марта. Увидев Митю, она что-то прошептала и опустилась у входа прямо на пол. Дмитрий подхватил ее на руки, отнес в комнату и уложил на диван.

— Митя, ты тогда сказал, что если… Ну, если что-нибудь испугает или покажется странным… Митя, я не понимаю, что со мной, в голове все путается. Мне так плохо, и так странно плохо, как никогда не было… Господи, что же со мной такое? Мне страшно, — бессвязно бормотала Марта.

— Что с ней? — тихонько зашептал Петр на ухо другу. — Она явно не в себе. Может быть, пьяна?

— Похоже, ее чем-то опоили. Я этого и боялся. Петька, я даже не знаю, что делать, чтобы ей помочь.

— Пусть она поспит, станет хуже — пошлем за врачом.

— Огласка нежелательна. Молодая девушка, еще несовершеннолетняя, в таком состоянии, ночью в квартире двух холостяков. Представляешь, что начнут говорить?

— Да, без сплетен не обойдешься. Слушай, а может быть, Иванцова с медицинского факультета побеспокоим? Он умеет держать язык за зубами. Ты ведь к нему недавно обращался.

— Правильно, Петя. Он уже кое-что знает, так теперь узнает все до конца. А надо будет, так без шума проконсультируется у кого-нибудь из опытных медиков.

Марта все время что-то бессвязно бормотала. Она пыталась объяснить Мите, что он — настоящий благородный рыцарь, готовый, как в сказке, прийти на помощь гибнущей девушке, а Марте просить эту помощь больше не у кого, и если Дмитрий не спасет ее, она погибнет… Но слова путались и уже не складывались во внятные фразы.

— Помнишь Лоэнгрина, Митя? Это ты… Ты — Лоэнгрин… Рыцарь…

— Бредит, — испуганно прошептал Петр. — Оперу вспоминает. Она Вагнера любит, да?

Бурмин отправился на Мещанскую улицу к Иванцову, заранее настраиваясь на то, что там все спят, придется будить хозяев, вызывать Мишу, что-то объяснять. Но в доме Иванцовых еще не ложились — у них была вечеринка, гости не успели разойтись, звучала музыка — тапер играл на рояле, в зале танцевали, в столовой продолжали закусывать.

— Еще один поздний гость, — закричал, увидев Петю, младший брат Иванцова, пятнадцатилетний гимназист.

— Петр? Заходи, присоединяйся к нам, — в прихожей появился Миша Иванцов, раскрасневшийся и слегка навеселе. В руках у Миши была гитара, украшенная голубым бантом. Петя помялся.

— Миша, извини ради Бога, я пришел не ко времени, но у меня вот какое дело… Ты помнишь Марту Багрову?

— Марту Багрову? А, ту хорошенькую маленькую паненку из Варшавы, в которую влюблен Колычев с твоего курса?

— Да. С ней случилась беда, причем обстоятельства таковы, что мы даже не знаем, что делать и к кому обратиться…

Михаил сразу стал серьезным и очень внимательно выслушал рассказ приятеля.

— Надеюсь, моих скудных знаний хватит, чтобы разобраться, что случилось с вашей протеже. Погоди минуту, я соберу саквояж…

Перед уходом Миша отозвал в сторону брата и тихо сказал ему:

— Занимай гостей и постарайся, чтобы моего отсутствия никто не заметил. Вечно кто-нибудь из друзей ухитрится поставить меня в неловкое положение.

Осмотрев Марту, Иванцов пришел к выводу, что она находится под воздействием какого-то наркотического средства, и настоял, чтобы к девушке вызвали еще и профессионального врача. Он порекомендовал обратиться к молодому, но очень способному доктору Гуськову, со стороны которого можно было надеяться на полную конфиденциальность. Петру пришлось искать извозчика и ехать за доктором на Забалканский проспект.

Гуськов, несмотря на поздний ночной вызов, быстро и совершенно безропотно собрался и вскоре уже стоял у постели Марты. Диагноз, поставленный коллегой-студентом, он полностью подтвердил. К своим гостям Миша Иванцов уже не вернулся — оба медика пробыли рядом с больной до утра.

Проснулась Марта днем и не сразу поняла, что находится в комнате Мити. В креслах рядом с кроватью дремали двое незнакомых мужчин — один помоложе, в студенческой форме, другой постарше, с бородкой и в очках, сползших на кончик носа.

— Матерь Божия, что же это такое? — прошептала Марта, тихо вышла из комнаты и заглянула в соседнюю дверь. На Петиной постели валетом спали одетые Петя и Дмитрий. Гостье оставалось только отправиться на кухню и заняться сервировкой завтрака на пять персон.

Когда-то на уроках домоводства в гимназии ее учили, как правильно складывать столовые салфетки, как следует красиво располагать печенье в корзиночке, ломтиками какой толщины полагается нарезать сыр… В хозяйстве двух одиноких студентов не нашлось ни колец для столовых салфеток, ни самих салфеток, ни корзиночки для печенья, но Марте все же удалось изобразить какую-то сервировку из того, что она обнаружила в буфете. Конечно, самое главное было поставить самовар, но этого Марта никогда не умела и решила, что не стоит и браться. Наверное, когда мужчины проснутся, кто-нибудь из них сможет справиться с самоваром, а уж чай заварить она сумеет…

Марта старалась не обращать внимания на сильную слабость и головокружение, все равно она чувствовала, что выздоравливает, что так хорошо ей давно уже не было.

Глава 13

Как только Марте стало лучше, тактичный Петя под каким-то предлогом удалился из дома, предупредив Дмитрия, что заночует у кого-нибудь из товарищей.

Митя устроил торжественный ужин на двоих — семга, рябчики, принесенные из соседнего трактира, хороший сыр, виноград, ананасы, шоколадное пирожное, из вин — рейнское и мадера. Посуда в холостяцком хозяйстве была сборная, вазу для фруктов и блюдо пришлось одолжить у соседей. Митя старался, чтобы сервировка стола была красивой и Марта чувствовала бы себя уютно. Он уговаривал девушку поесть побольше, ведь ей нужно восстановить силы после болезни. Марта послушно подставляла тарелку для лучших кусков, но есть ей не хотелось. Она медленно, по глоточку отпивала вино и смотрела на красивое Митино лицо, казавшееся в неярком огне свечей особенно одухотворенным. Дмитрий, чтобы подчеркнуть торжественность момента, не стал зажигать лампу, а водрузил на стол канделябр, и пламя свечей окрашивало все вокруг в нежные тона.

Так и не притронувшись к десерту, Митя и Марта перешли на диван и стали болтать о каких-то пустяках, но оба путались и отвечали друг другу невпопад. Беседа вскоре сама собой иссякла. Из нижней квартиры доносились глубокие звуки рояля.

— Шопен, — прошептала Марта. Митя держал ее за руку и молчал. Марта повернулась к нему, обняла свободной рукой и стала нежно целовать его губы.

— Сумасшедшая, что ты делаешь? — прошептал Митя после долгих и все более страстных поцелуев.

— А ты не понял, что я делаю? Я тебя целую, потому что я тебя люблю, — Марта снова вернулась к прерванному занятию.

— А я-то надеялся, что успею первым тебе объясниться…

— Ничего не нужно объяснять… Ты единственный человек, кому я нужна, единственный, кто предложил помощь. Без тебя я погибну, Митя… Спаси меня!

— Марта, милая, я так люблю тебя, что мне хочется заслонить тебя от всех бед. Я никому не позволю причинить тебе зло. Я не дам тебе погибнуть!

— Наверное, никто никогда не делал более романтического признания! Митя, для меня сейчас весь мир — это ты! С тобой мне ничего не страшно, — Марта снова стала покрывать лицо Мити торопливыми поцелуями.

— Я теряю голову, Марта… В конце концов мы наделаем глупостей.

— И прекрасно, давай делать глупости!

— Послушай, я не хочу, чтобы ты потом опомнилась и пожалела. Я не хочу выглядеть в твоих глазах подлецом, который только и ждал, чтобы воспользоваться твоим капризом или минутной слабостью…

— Какой ты глупый, Митя! Я ни о чем не буду жалеть. И в моих глазах ты выглядишь вовсе не подлецом, а прекрасным рыцарем, спасающим даму сердца. Подвиги рыцаря должна увенчать награда. Люби меня, Митя, прошу тебя. Мне нужна твоя любовь. Я так давно мечтаю о тебе…

Митя поднял Марту на руки и понес в свою спальню.

Они уснули обнявшись и утром проснулись обнявшись. Светлые волосы Марты нежно щекотали Митину кожу.

— Скажи мне что-нибудь хорошее, — попросила Марта.

— Ну, знаешь ли… После ТАКОГО…

Сердце Марты болезненно сжалось — теперь Митя начнет презирать ее. Конечно, накануне она вела себя, как… как… доступная женщина. Ей остается только стыдиться и мучиться… Как можно было до такой степени обезуметь?

— После того, как ты меня соблазнила, ты просто обязана на мне жениться, — продолжил Митя и засмеялся.

— Ну, Митя, вечно ты с глупостями… Мне так стыдно!

— Почему стыдно? Это было так прекрасно… И почему с глупостями? А если серьезно? Что ты сказала бы, если бы я сделал тебе предложение? Я на будущий год заканчиваю курс в университете, и мы смогли бы пожениться. Ты выйдешь за меня замуж, гордая панна?

— Ты еще спрашиваешь! Я не понимаю, почему ты до сих пор не сделал мне предложения, я бы уже давно была твоей невестой.

— Ты слишком богатая для меня невеста, Марта. Мне не хотелось, чтобы ты считала меня охотником за приданым.

— Митя, ты до неприличия щепетилен. То я должна считать тебя подлецом и соблазнителем, то охотником за приданым. Нельзя говорить влюбленной женщине такие вещи про ее избранника. Оскорблюсь и зарежу!

Вдруг Марта замолчала и надолго задумалась.

— Какие мы глупые, Митя! Говорим о свадьбе, а ведь мой отец возненавидел тебя и не пускает на порог. А все эти странности и загадки в моей семье! И потом, я же убежала из дома… Меня, наверное, ищут. Я пока несовершеннолетняя и не могу распоряжаться ничем в своей жизни. Разве в такой ситуации женятся?

— Марта, все странности и загадки скоро исчезнут, совсем скоро, это я тебе обещаю. Через полгода тебе исполнится двадцать один год, ты станешь совершеннолетней и будешь сама себе хозяйка. Никаких непреодолимых трудностей в нашей жизни нет, успокойся. И кроме того, ведь дедушка Прохор благословил нас иконой, помнишь? Не нарушать же волю покойного…

— Митя, как хорошо, что ты рядом. С тобой я ничего не боюсь!

Марта прижалась к Мите, уткнулась лицом в его плечо и стала гладить непослушные Митины волосы. Он наклонился над ней и поцеловал завиток над ухом, потом нежную ложбинку на шее, потом родинку на плече. И они вновь занялись старым как мир делом.

Только к вечеру, почувствовав сильный голод, Митя и Марта решили подумать об ужине. Вернувшийся домой Петя застал их за чинной трапезой и с облегчением вздохнул — он боялся появиться в неподходящий момент. Они долго втроем сидели за столом, болтали, рассказывали смешные истории. К ночи Марта удалилась в Митину комнату, а Колычев постелил себе на клеенчатом диване в общей комнате, служившей в их холостяцкой студенческой квартире и столовой, и гостиной, и комнатой для занятий, и залом для танцев, и гостевой спальней. Обычно на этом диване ночевали задержавшиеся у них приятели.

Ночью Бурмина разбудил шорох и какие-то непонятные звуки. Он выглянул из дверей своей спальни. Мити на диване в общей комнате не было, а из-за закрытой двери второй спальни доносились смех и приглушенные голоса.

«Так я и знал», — подумал Петя.

Утром Дмитрий сам завел разговор на щекотливую тему.

— Мы с Мартой решили обвенчаться. А пока, Петька, я надеюсь на твое благородство.

— Ну что ж, поздравляю. А благородство мне теперь так и так придется проявлять, куда я денусь.

— Извини, но мне не нравится твой тон. Я люблю Марту. Люблю так, как еще никого не любил. И как ты понимаешь, я вовсе не собирался воспользоваться моментом…

— Полно, Митя. Не нужно этих долгих объяснений. Уж кто-кто, а я хорошо тебя знаю.

— Ладно, я, собственно, хотел поговорить не об этом. Марта не может оставаться у нас, все-таки нужно соблюдать условности и приличия. Она не понимает, что компрометирует себя. Марта очень наивная и доверчивая, ей и в голову не приходит, что она может стать героиней пересудов и погубить свою репутацию. Поэтому я сам позабочусь обо всем. Марту нужно поселить в каком-то приличном месте, но не в гостинице, там Багровы ее быстро разыщут. А кроме того, мне необходимо съездить в Варшаву, чтобы разобраться в ее делах, слишком серьезный оборот они приняли, а во время моего отъезда Марта должна быть в безопасности. Как ты думаешь, кого можно попросить о помощи?

— А если обратиться к Цегинским? Вот у кого Марта могла бы пожить, они ведь ей родня, и у них крепкий семейный дом. Уж Стефания Леонардовна позаботится, чтобы все приличия были соблюдены, будь уверен!

— Не знаю… Мадам Цегинская — дама своеобразная, с капризами. Да и Зосенька тоже та еще штучка. Марте там будет трудно.

— Да нет, Стефания тетка добрая, хотя с фанаберией, конечно. Ей можно будет кое-что рассказать, не все, но кое-что, чтобы она поняла, какая Марте грозит опасность. И будь уверен, Цегинские приютят твою невесту. А потом, ты ведь возлагаешь большие надежды на поездку в Варшаву, значит, будем ждать скорых перемен в судьбе Марты.

Вести переговоры с Цегинскими Петр вызвался сам. Он старался быть по возможности более дипломатичным — с одной стороны, нужно было уговорить семью Юры помогать Марте, взять ее в свой дом и терпеть в связи с этим определенные неудобства, с другой стороны, далеко не все можно было рассказать чопорной даме, дабы у нее не шевельнулась мысль о нарушении каких-то приличий.

Со своей сложной миссией Петя справился благополучно. После разговора с ним Стефания Леонардовна, озаботившись бедами несчастной сиротки, прибыла на Гороховую в собственном экипаже и увезла Марту к себе.

Но и Дмитрию пришлось встретиться с Юрием Цегинским и просить его еще об одном одолжении. Юруля, как называли его университетские друзья, был на юридическом факультете фигурой заметной, главным образом, потому, что считался настоящим денди и был приверженцем разных спортивных забав, популярных у светских молодых людей. То он ежедневно катался на роликовых коньках в скетинг-ринге, то создавал футбольную команду, то брал уроки бокса у заезжего английского спортсмена, то становился членом яхтклуба… И это в то время, когда другие студенты посещали тайные политические кружки и штудировали нелегальную литературу. Многим однокашникам казалось, что Цегинский — пустое и легкомысленное существо, и только самые близкие друзья знали, что Юра — добряк и никогда не откажет товарищу в просьбе.

— Я собираюсь ехать по делам в Варшаву.

— Да что ты? С какой радостью я сорвался бы из Петербурга и махнул туда вместе с тобой.

— Ты мне там очень бы пригодился. У тебя ведь в Варшаве много знакомых, родственников и друзей?

— Да половина Варшавы! Но, увы, я прикован к невским берегам… Знаешь, кроме яхт-клуба, я вступил еще в клуб велосипедистов. Замечательно интересное занятие — езда на велосипеде, у него большое будущее в России! Правда, сейчас дороги уже грязноваты, и в случае падения велосипедисту не позавидуешь…

Колычев понял, что придется перебить приятеля, чтобы вернуть разговор в нужное русло.

— Юруля, а ты не мог бы дать мне рекомендательное письмо к кому-нибудь из варшавян вашего круга, на случай, если мне понадобится там помощь?

— С удовольствием, если ты, конечно, не собираешься одалживать у них деньги. Все остальные виды помощи будут к твоим услугам. Я передам с тобой письмо и посылочку моей тетке Мелании, и будь уверен, тебе окажут столько помощи, что сам будешь не рад. Когда ты выезжаешь?

— Постараюсь отправиться завтра.

— Тогда поехали на Невский, купим сладостей в хорошей кондитерской, отвезешь их тетке вместе с письмом. Ты прав, без должных рекомендаций кое-кто в Варшаве не захочет и разговаривать с приезжим из России.

Письмо Юра вложил в изящный голубой конверт и протянул его Мите вместе с большой нарядной коробкой, украшенной ленточкой.

— Мелании Леонардовне Соколовской-Нагель, в собственные ручки от любящего племянника. Живут Соколовские на Маршалковской, рядом с большим угловым кондитерским магазином, ты легко найдешь.

— Тетушка проживает в Варшаве по соседству с кондитерской, а ты отправляешь ей сладости из Петербурга?

— Но это не просто сладости, это родственный привет. Уверяю тебя, ей будет приятно.

Дмитрий собирался на вокзал, когда у входа задребезжал звонок. Кто-то немилосердно накручивал ручку звонка и одновременно колотил кулаками в дверь.

— Кто там? — крикнул удивленный Петя.

— Открывайте, полиция!

В квартиру вошла целая процессия — квартальный надзиратель, еще два полицейских, строгий и важный господин в штатском и Федор Иванович Багров с каменным выражением лица. Дмитрий и Петя переглянулись.

— Господа Колычев и Бурмин? — обратился к ним квартальный. — Получена жалоба, что вы в арендованной вами квартире задерживаете девицу Марфу Багрову, двадцати лет, которую разыскивает ее отец. Позвольте осмотреть помещение.

Стуча сапогами по паркету, полицейские кинулись в разные стороны. Тип в штатском остался рядом с Митей и заметил саквояж, приготовленный в дорогу.

— Никак уезжать собрались? Придется повременить… Вы, господа студенты, будущие юристы, должны бы понимать, как дурно оказаться на заметке в полиции.

— На заметку, как вы изволили выразиться, берут злоумышленников. А мы пока ни в чем не провинились, — ответил Петр.

Мрачный Митя сидел на стуле молча, ему не хотелось говорить с полицейскими чинами.

Ни беглый осмотр, ни тщательный обыск никаких результатов не дали. Ни самой Марты, переехавшей накануне к Цегинским, ни следов ее пребывания полицейские не обнаружили. Единственным их уловом оказались несколько писем и записок, написанных рукой Марты и выуженных из Митиного стола.

— Так, стало быть, знакомства с девицей Багровой не отрицаете?

— Да, мы знакомы.

— А давно ли вы видели Багрову и имеете ли о ней какие-нибудь сведения?

Петр решил пойти ва-банк:

— Мадемуазель Багрова вчера нанесла нам визит.

Полицейские оживились.

— Она сообщила вам о своем местопребывании? С ней можно связаться? Она приходила к вам одна?

Петр сообразил, что появление мадам Цегинской не могло пройти незамеченным, кто-нибудь из соседей обязательно расскажет, что она увезла Марту, обойти этот факт нельзя, но и назвать имя Стефании Леонардовны невозможно.

— Она была с тетушкой. Вероятно, у нее и живет.

— С какой тетушкой? — взвыл Багров. — Нет у нее никакой тетушки!

— Имя тетушки? — полицейские напряглись.

— Имя я как-то запамятовал. Марта так невнятно его произнесла… Марья Петровна? Нет, вроде Дарья… И не Петровна, а Фроловна. Нет, все-таки Марья!

— Молодой человек, вы тут шутки не шутите!

— Да какие тут шутки? Ну заехала знакомая к нам на минутку по пути, парой фраз перекинулись, и она отбыла. А тетушку мне запоминать ни к чему. Нет у меня интереса к тетушке.

— Ну-с, а вы, господин Колычев, что скажете?

— Да то же самое и скажу. Насколько я знаком с законом, принимать у себя друзей никому не запрещено и преступлением не является.

Опрошенные полицией соседи и прислуга в своих показаниях были единодушны: студенты — люди приличные, девушки у них в гостях бывали, но редко, никаких скандалов, попоек и драк не водилось. Дворник утверждал, что девица с предъявленной ему фотографии вчера была у студентов в гостях, как приехала, он не видел, отвлекся, но видел, как уезжала вместе с солидной дамой в летах.

— Барышня, надо думать, серьезная — к мужчинам в гости с маменькой, от греха подальше. Маменька ихняя — госпожа почтенная, одета богато, экипаж хороший. Какой экипаж? Обыкновенный, коляска рессорная, пара лошадей гнедых. Гривенник на водку-с пожертвовали.

В итоге полиция была вынуждена ретироваться. Но господин Багров никак не мог согласиться с таким поворотом событий.

— Вы напрасно верите этому прохиндею! Он все врет. И дружок его врет. Я запретил дочери всякое общение с господином Колычевым — и что? Он продолжает заманивать мою дочь к себе! И что это за дама с ней была? Может быть, содержательница притона?

— Успокойтесь, господин хороший! Я сам отец, и вполне вас понимаю, — втолковывал ему квартальный. — Да только, батенька мой, скандал для отпугивания негодных женихов не всегда пригоден. Нынешние-то, они не робкие, не отступятся. Вот вы послушайте, какая у меня весной история приключилась с дочерью…

С этими словами квартальный увлек пышущего злобой Багрова за дверь.

— Извини, Петя, я втравил тебя в безобразный скандал, — сказал Дмитрий, когда наконец остался наедине с другом.

— Полно тебе, не извиняйся. А каков, однако, этот папенька! Пожалуй, тебе надо поторопиться с поездкой в Варшаву, чтобы иметь на руках козыри.

— А я опоздал на Варшавский вокзал к поезду, и билет пропал… Придется ехать завтра.

— Тебе денег-то хватит на поездку?

— Хватит. Пришлось заложить золотой портсигар, который так торжественно вручил мне дедушка Прохор. Стыдно перед Мартой, но я думаю, она простила бы, если б даже и знала об этом. Ведь я еду в Варшаву ради ее блага… Постараюсь позже выкупить портсигар из залога, все-таки память о покойном старике Почивалове. А ты заметил, что о родстве дочери с Цегинскими Багров не знает? Ему и в голову не пришло, что у Марты и впрямь есть в Петербурге тетушка. Мои подозрения явно обоснованны. Я уверен, что в Варшаве удастся раскрыть немало секретов.

— Митя, раз уж ты сегодня не попал на поезд, пойдем посидим в трактире, развеемся. По-хорошему, сегодня и в ресторан сходить не помешало бы, мы заслужили. Но не будем перед поездкой транжирить деньги. Зайдем в наше место, закажем две пары пива, селедочку и котлеты. А?

У приятелей было свое любимое место, называемое в обиходе «нашим» — небольшой чистенький трактир в переулке за Гороховой. Заведение не из роскошных, так, трактиришко средней руки, но готовили вкусно, и, в отличие от извозчичьих трактиров, публика собиралась почище — мелкие чиновники, студенты, торговцы, народ неприхотливый и не скандальный.

Петр и Митя устроились за столиком у окна и сделали половому заказ. Парень мгновенно расставил на простой белой скатерти тарелки и бутылки.

Публики в зале оказалось немного. За двумя столиками торопливо перекусывали одинокие посетители. У входа, за сдвинутыми столами, пили пиво небогато одетые немцы, похожие на принарядившихся подмастерьев. В углу гуляла подвыпившая компания каких-то неопределенного вида личностей.

— Давай, брат, выпьем за удачу! — Петя наполнил кружки. — Пусть твоя поездка поможет расставить все точки над «i».

Дмитрий поднял свою кружку, покрывшуюся шапкой белой пены.

Немецкие подмастерья хором грянули песню, в которой просили родной фатерланд рассчитывать на их силы.

— Хотелось бы и мне исполнить нечто подобное в адрес России, — задумчиво сказал Петр. — Почему у нас все патриотические песни слагают исключительно о бесправии крестьян либо об атаманах бандитских шаек?

— Ну, не всегда. А патриотические произведения Глинки, например?

— Глинка замечательный композитор, но его мелодии слишком патетичны, чтобы исполнять их с друзьями в трактире за кружкой пива. Представь, мы бы с тобой сейчас обнялись и, стуча кружками, заголосили бы «Славься…» из «Жизни за царя»? Это не бытовая хоровая песня, это — почти гимн! Так что в трактирах все больше поют о Разине и злосчастной персидской красавице, сгинувшей в «надлежащей» волне…

Допев до конца свою песню, немцы заказали еще пива.

— А я тебе говорю, фальшивомонетчиков переловили кучу, — донесся в наступившей тишине голос от углового столика. — Мало, что деньги печатали, так на них еще и убийства висят. Дворник один был, простой мужик, в благородном доме у хороших господ служил, а тоже черт попутал с ними связаться. Не поделили что-то, ну и кокнули дворника этого. Я тебе верно говорю. По деньгам фальшивым вся шайка вину признала, ну известно, с поличным взяли. А по убийству, голубчики, в отказ пошли — следователь и так и этак бьется, они в один голос — не убивали, дескать, не убивали, и хоть кол им на голове теши… Никто вину принять не хочет.

Колычев и Бурмин переглянулись.

— Уж не о покойном ли дворнике Багровых речь? Даже по трактирам об этом деле судачат, — тихо заметил Дмитрий. — Такой клубок завязался, концов не найдешь… И все это каким-то боком связано с семейством Багровых. Видишь, Петька, если мне повезет что-то узнать, я еще окажу помощь правосудию. Теперь ты понимаешь, что я просто никак не мог не заняться делами Марты?

Глава 14

Пани Мелания приняла Дмитрия очень любезно. Ее приятно удивили посылочка и письмо от племянника из Петербурга, видимо, Юрий не баловал тетку особым вниманием.

— Войтусь! — позвала она, и на пороге гостиной появился молодой человек, одетый с провинциальной тщательностью и явно претендующий на элегантность. Он оценивающе разглядывал столичного визитера и одновременно демонстрировал и покрой своего пиджака, и замысловато завязанный галстук, и перстень на пальце.

— Знакомьтесь: мой сын Войтек — пан Колычев из Петербурга, друг нашего Ежи, — чинно представила молодых людей друг другу пани Мелания. — Войтусь, Ежи прислал нам письмо и посылку, я так тронута. Пан Колычев, а как называет вас дома ваша матушка? Митя? Позвольте, и я буду вас так называть? Вы — друг моего племянника, а значит, не чужой нам человек. К тому же вы — ровесник моего сына, и я вправе относиться к вам по-матерински. Расскажите мне, как там Стефания, Ежи, Зося? Зосенька просто расцвела, такая красавица! Они с Войтусем хоть и двоюродные, но такая пара, такая пара… Какая была бы невеста!

Дмитрий, вспомнив монументальные формы Зосеньки Цегинской, улыбнулся и поддакнул хозяйке:

— Да, настоящая красавица. Очень похожа на мадам Стефанию и на вас, любезная пани Мелания.

Хозяйка польщенно улыбнулась:

— Ежи пишет, что вам нужна помощь в Варшаве?

— Мама, не Ежи, а Юрий, — подал наконец голос элегантный Войтусь. — В Петербурге кузена зовут Юрек.

— Но мы же в Варшаве, — резонно заметила пани Мелания и продолжала: — Ради Бога, не стесняйтесь, Митя, просите любую помощь, все что в силах нашей семьи.

— Мне не хотелось бы вас особо затруднять, но может быть, вы знаете, кто арендует особняк покойной пани Липко-Несвицкой?

— Конечно, знаю. Это близкие мне люди, почти родня. Там живет дочь моей крестной с мужем. Муж очень достойный человек, директор частной гимназии.

— А вы не смогли бы меня им представить?

— Конечно, это не проблема. Но какое у вас к ним дело? Вы заинтриговали меня, Митя.

— Ничего особенного, пустяки. Марта, внучка пани Липко-Несвицкой, дала мне одно поручение.

— Ах, Мартыся! Вы, Митя, и ее знаете? Она ведь тоже с нами в родстве.

— Да, я познакомился с ней у Цегинских.

— Ну да, варшавяне в этом чужом и холодном Петербурге наверняка тянутся друг к другу, а тем более родня… Мы с вами, Митя, завтра же нанесем визит Вюрским, арендовавшим особняк Марты (ведь теперь особняк перешел к ней, правда?). Тереза Вюрская давно приглашала меня в гости. Вы увидите, они очень милые люди. А настоящая помощь, кроме такого пустяка, вам не нужна? Что мы еще можем для вас сделать?

— Я надоем вам своими просьбами, любезная пани Мелания, но мне еще необходимо встретиться с доктором Кшиштофовичем.

— Вы и пана Кшиштофовича знаете?

— Нет, с паном Кшиштофовичем я пока не знаком, но у меня к нему поручение, и я нижайше прошу вас меня ему представить.

— Интересно, кто дал вам к нему поручение — тоже Марта, или моя сестра Стефча, или еще какая-нибудь дама? Я уверена, что речь идет о просьбе дамы.

— Вы очень проницательны, пани Мелания, но тут поручение деликатное, конфиденциального характера…

Пани Соколовская-Нагель понимающе улыбнулась.

— Не хочу ставить вас в неловкое положение… Чужие секреты для благородного человека святы. Доктор Кшиштофович лечит нашу семью и частый гость в моем доме. Приходите сегодня к четырем к нам обедать. Доктор тоже будет, и вы сможете поговорить. Я не успела расспросить вас о Марте. Мы слышали, она получила еще одно крупное наследство, от какого-то дядюшки или дедушки — родственника со стороны этих русских купцов, с которыми так неосмотрительно породнилась покойная Кристина Липко-Несвицкая. Кто-то из той родни составил завещание в пользу Марты. Девочка становится очень богатой. Только бы этот ее американский папаша не успел запустить лапу в деньги дочери, пока она не дотянет до совершеннолетия. С этого типа станется… А ведь, если Марта выйдет замуж, она сможет всем распоряжаться еще до достижения двадцати одного года? Вы не знаете, какие условия на этот счет были в завещаниях ее близких? Я думаю, Марта с моим Войтусем тоже были бы прекрасной парой. Все-таки с Зосей родство очень близкое, а Марта нам — седьмая вода… Она хоть и купчиха, но по матери — из Липко-Несвицких, семейство самое достойное, и воспитание девочка получила прекрасное, пани Ядвига об этом позаботилась. А с нашей стороны — положение в обществе, связи, для сироты это важно…

Сидевший на диване Войтусь пошел красными пятнами.

— Какая прелесть, мальчик застеснялся! Войтусь, тебе нужно съездить в Петербург, навестить тетку и кузенов, а заодно и Марту. Все лучшие варшавские невесты оказались в Петербурге, это несправедливо. Нужно вернуть их нашей отчизне! Позвольте предложить вам кофе, Митя. Прошу вас к столу.

На следующий день Дмитрий вместе с пани Соколовской-Нагель нанес визит господам Вюрским, арендовавшим особняк покойной пани Ядвиги Липко-Несвицкой. Входя в дом, где прошло детство Марты, Дмитрий почувствовал что-то вроде сердечного трепета. Он знал этот дом по ее рассказам и много раз представлял его себе в мыслях, но на деле особняк оказался гораздо меньше и уютнее, не таким помпезным, как рисовалось в Митином воображении, испорченном знакомством с роскошными домами Петербурга.

Пан Вюрский был на службе в гимназии, и гостей принимала его жена, пани Тереза. Дамы при встрече расцеловались и наскоро обменялись новостями. Услышав, что Митя прибыл из Петербурга с поручением от Марты Багровой, Тереза Вюрская оживилась.

— О, пан Димитрий знаком с нашей Мартой? Я так любила покойную Кристину, мать Мартыси! Мы ведь вместе учились в гимназии. Вы не поверите, но я всегда решала за нее задачи по математике, а она позволяла мне списывать во время диктанта. Тогда никто не мог подумать, что жизнь бедной Кристины сложится так тяжело. Она была такой милой барышней, беленькая, миниатюрная, как саксонская фарфоровая статуэтка. У нас в гимназии ее называли Дрезденская пастушка. Она пользовалась большим успехом. И вдруг этот неудачный брак… Хотя, сказать по правде, пан Багров мне сначала даже понравился.

— Простите, пани Тереза, вы знали Федора Багрова? — Дмитрий не поверил своим ушам.

— Конечно. Я же была у них на свадьбе. Они венчались в Петербурге, да еще в православном храме, а не в костеле, и никто-никто из наших не хотел ехать к ним на свадьбу. Ну кроме пани Ядвиги, конечно, она все-таки мать Крыси и не могла отказаться. А больше из родных и друзей почти никого на венчании не было, — Тереза покосилась на Меланию. — Выразили свое отношение к этому браку, проигнорировав приглашение Кристины. А мне было так жалко Крысю, я представила, как она там будет одна, среди русских купцов… Во-первых, я осуждаю сословные предрассудки, во-вторых, я очень высоко ценю дружбу, а в-третьих, как видите, я не провалилась сквозь землю, побывав на венчании в русской церкви. Я взяла и поехала в Петербург на свадьбу подруги. И не жалею об этом! — Еще один выразительный взгляд, адресованный пани Соколовской-Нагель. — А бедная Крысенька тогда даже расплакалась, увидев меня, она думала, что к ней никто так и не приедет.

— И вы помните ее мужа? — Митя вернул разговор в нужное русло.

— Да, он довольно красивый мужчина, хотя в нем было что-то простоватое. Такой высокий, я бы сказала — огромный, сильный, здоровый, настоящий русский медведь.

— А мне он не показался слишком высоким. Я тоже хорошо знаю Федора Ивановича, Марта нас познакомила.

Тереза Вюрская оценивающе взглянула на Колычева.

— Ну, пану Димитрию с высоты собственного роста никто не покажется высоким, а пан Багров все-таки богатырь, этого не отнять. Говорят, он долго жил за границей, наверное, изменился, приобрел там некоторый лоск. Хотя лоск вывозят из Парижа, а Багров, кажется, жил в Соединенных Штатах, там нравы довольно грубые…

— Пани Тереза, а вы смогли бы узнать его при встрече, даже если он изменился?

— Конечно, я хорошо его помню. Он, должно быть, постарел немного с тех пор и носит теперь американские костюмы, но человек в любом костюме остается сам собой, не так ли? Поэтому мне не хочется его видеть. То, что он сделал с Кристиной, я ему никогда не прощу! Бедняжка, все равно что овдовела при живом муже. И девочка жила сиротой. Я не подам руки этому извергу! Да, вы ведь, кажется, хотели поискать семейные альбомы Липко-Несвицких? Я вам помогу, давайте поищем вместе.

В Петербург Митя возвращался окрыленный — он не ошибся в своих догадках и сможет наконец предпринять решительные шаги в защиту Марты. Но росло и его беспокойство. Он только теперь осознал, в какой опасности пребывала его любимая. «Ладно, пока еще все хорошо, — уговаривал сам себя Митя, — в доме Цегинских Марте ничто не угрожает. Кажется, я успел вовремя».

Прямо с вокзала, даже не заехав домой, он отправился в дом Стефании Леонардовны.

Хозяйка с озабоченным и слегка растерянным лицом встретила его в гостиной и долго расспрашивала о своих варшавских родственниках. Наконец и Мите удалось спросить ее о Марте.

— Видишь ли, Митя, Марту забрал отец…

— Как?! Что вы говорите?

— Ну что ты так пугаешься? Он ее очень любит, и, поверь мне, с Мартой все будет в порядке, родные позаботятся о ней. Я сама мать, я знаю, что значит тревога за свое дитя, и поэтому просто не могла не сообщить ему, что Марта у меня. Он, бедный, весь извелся и был так счастлив, что дочь нашлась! Я представляю, что было бы со мной, если бы Зосенька ушла из дома и пропала. Митя, мы с тобой не можем вмешиваться в чужие семейные дела! Да, старая Ядвига его не любила, но кто любит своих зятьев? А отец он очень заботливый… Марта в нервическом припадке убежала из дома, напридумала Бог знает чего, чуть ли не убить ее хотят… Это все нервы, ей нужен хороший врач. Она, откровенно говоря, и всегда была такой странной, не от мира сего… А бедный Федор Иванович, зная, что его скорбная головой девочка где-то бродит по городу, чуть сам не сошел с ума. Он увез ее к себе в Павловск и, уверяю тебя, скоро приведет в чувство…

— Что вы наделали? — закричал Митя. — Вы погубили ее…

Не слушая больше хозяйку, он ринулся прочь из дома Цегинских.

Глава 15

Марта в тупом оцепенении сидела на кровати в маленькой комнатке под крышей. Ее заперли здесь и, похоже, забыли. Утром никто не принес ей завтрак, теперь уже и время обеда давно миновало, однако в доме царила полная тишина.

Есть Марте не хотелось, хотелось пить. Но ей не дали даже воды. И кроме того, ей было очень страшно. Она не понимала, что происходит, но ощущение тревоги и близкой опасности не оставляло ее. Допустим, отец решил ее наказать за побег и запереть, чтобы она как следует все обдумала и раскаялась. Но почему он не сказал Марте ни слова, почему в его перекошенном от злобы лице нельзя было прочесть ничего, кроме ненависти? Ведь все-таки отец должен любить свое дитя, даже провинившееся…

Наконец в замке заскрежетал ключ, и в комнату вошла… Фиона. От неожиданности Марта лишилась дара речи. Фиона выглядела как-то непривычно, без пудры, без грима, без вечно отстраненного взгляда ее лицо казалось совсем другим. В руках Фиона держала стакан с мутноватой бурой жидкостью.

— Пей! — она поднесла стакан к губам Марты.

— Ты? — наконец смогла прошептать Марта. — Что ты здесь делаешь?

— Папаше твоему помогаю. Пей! — Гладкое стекло снова коснулось губ Марты.

— Что это? — прошептала она, испуганно глядя на стакан.

— Отвар травок, они тебя успокоят. Пей!

— Я не хочу! Дай мне простой воды.

Марта подняла глаза и взглянула в склонившееся над ней лицо Фионы. Казалось, это была и не Фиона, кокетка и ломака, лишенная всяких естественных черт, это было другое, но тоже знакомое лицо…

— Не капризничай, выпей отвар, а потом я принесу воды.

Марта набрала полный рот горького отвара и с силой прыснула им на пол. Фонтан брызг оставил на полу мокрое пятно.

— Мерзавка, дрянь! Как же ты мне надоела! Ненавижу тебя, пошлая дура! — закричала Фиона и стала бить Марту по лицу. — Ты будешь пить отвар, гадина? Будешь? Будешь?

— Нет, — прошептала Марта и вдруг поняла, чье лицо теперь у Фионы. Мачеха! Мачеха Анна!

«Я схожу с ума! Я брежу… Это мне снится», — мелькало в голове Марты, пока она прикрывалась от ударов. Со двора донеслись грубые мужские голоса, кто-то колотил в дверь, истошно лаяла собака. Фиона прислушалась и метнулась к выходу.

— Сиди здесь. И тихо! — прошипела она, вышла и вновь заперла дверь.

Разбитое лицо Марты быстро опухало. Из заплывших глаз текли слезы. Может быть, люди, пришедшие в дом, смогут ей помочь? Может быть, это Митя нашел ее? Звуки, доносившиеся через запертую дверь с нижних этажей, были крайне невнятными, одно не вызывало сомнения — в доме несколько чужих мужчин, и они с властной интонацией о чем-то говорят, чего-то требуют.

Наконец шаги, тяжелые шаги людей в сапогах, загремели по лестнице и приблизились к клетушке, где сидела Марта.

— Что у вас здесь? — спросил низкий мужской голос.

— Чердак, старое барахло храним, — угодливо ответила Фиона.

— Отоприте!

— Да у меня ключ затерялся куда-то! Мы тут уже месяца три не были…

— Сударыня, дурочку-то валять не нужно. Следы на пыли у входа свежие, извольте убедиться. Так что попрошу ключ!

— Нет у меня ключа!

Марта вскочила с постели, подбежала к двери и стала изо всех сил колотить в нее кулаками:

— Помогите! Ради всего святого, помогите мне! Меня здесь заперли и избивают!

— Не беспокойтесь, барышня, мы тут ради вас и пребываем! Вы — Марфа Багрова?

— Да, это я!

С лестницы раздалась оглушительная трель полицейского свистка. Еще несколько пар сапог застучали вверх по ступеням.

— Барышня, от двери отойдите подальше, сейчас мы ее высадим!

Затрещав от сильных ударов, старая дверь быстро вылетела из дверной коробки, и в комнату ввалились двое полицейских. Еще кто-то тащил вниз по лестнице упирающуюся Фиону.

— Мать честная! — воскликнул один из них, взглянув на разбитое лицо Марты. — Вы вниз-то сможете сойти, сударыня, или помощь оказать?

В комнату заглянул еще один человек в штатском и, окинув помещение цепким взглядом, строго сказал:

— Стакан с жидкостью на экспертизу! Да не разлейте мне, чертовы дети.

Стакан с настойкой так и стоял на подоконнике, забытый Фионой в суматохе.

— Марта Федоровна! Какое счастье, что вы живы-с! Маруся уже все глаза проплакала, все в церковь ходит, свечки ставит Богородице во спасение ваше, — ласковым голосом заговорил штатский. Марта вгляделась в его лицо и узнала сыскного агента Двоекурова, крутившего роман с ее кухаркой.

— Илья Корнеевич? Вы?

— Да-с. По делам службы-с. Вас, любезная Марта Федоровна, вызволять из беды приехали. Дома-то у вас такой переполох! Женщины ревут с утра до ночи, Клавдия Тихоновна с сердцем слегла-с, — продолжал агент. — За вас переживают-с… Вы как изволили исчезнуть бесследно, они чуть от страха ума не лишились. Кинулись папеньке телеграфировать, а Багров на телеграммы их не отвечал, не разъяснял ничего-с. Теперь мне ясно, почему не отвечал. А они такую панику подняли: хозяйка молодая пропала, хозяин вестей не подает, господин Колычев в отъезде, куда им кинуться, что сделать — не знают… Маруся моя вся в нервах, то в полицию бежать надумает, то к гадалке какой-то. Ну да, об этом вам потом и без меня расскажут-с. Позвольте-с руку предложить, лестница тут крутая, не дай Бог, после всех измывательств да при вашей слабости ноги подкосятся. Жихарев, раззява, прими барышню под другую руку, видишь, в ней еле сознание держится…

Когда Марту, враз ослабевшую, измученную и избитую, свели по лестнице вниз, в гостиной она увидела отца.

— Отец, что происходит? Объясните мне! — кинулась она к нему.

Лицо Багрова исказила ненависть:

— Пошла прочь, проклятая идиотка!

Он с такой силой оттолкнул девушку от себя, что она упала. И тут Дмитрий, тоже оказавшийся в доме, схватил Багрова за руку:

— Не сметь прикасаться к ней своими грязными лапами, зверь!

С другой стороны Багрова уже держал полицейский.

— Отец, за что вы так со мной? — с болью спросила Марта.

— Успокойся, — Митя стал нежно, как ребенка, гладить ее по голове. — Этот человек не отец тебе, он — убийца и беглый каторжник, присвоивший имя Федора Багрова.

Марта закричала и забилась в рыданиях.

— Надеюсь, милостивый государь, о барышне вы позаботитесь? — спросил Митю кто-то из полицейских чинов. — Нам с этой уголовной парочкой закончить нужно.

— Не беспокойтесь, — ответил Колычев, — с мадемуазель Багровой все будет в порядке.

— Митя, увези меня отсюда, увези, я не хочу оставаться в этом доме, — твердила Марта, захлебываясь слезами.

— Да, сейчас мы уедем.

Митя достал свой платок и стал вытирать мокрое лицо девушки.

— Не плачь, все позади, все кончено, теперь все будет хорошо, — тихо повторяя это вечное заклинание всех утешителей, Митя ждал, когда Марта хоть немного придет в себя. — Хочешь водички? Попей, тебе станет легче… Господа, — обратился он к полицейским, — вы позволите увезти мадемуазель Багрову домой в Петербург? На вопросы, которые вы наверняка захотите ей задать, мадемуазель ответит позже, когда оправится и придет в себя. Сейчас она нуждается в покое и помощи врача.

— Да, господин студент, увезите барышню, она в шоке. Только прошу вас, мадемуазель, завтра быть дома, адрес ваш нам известен. Необходимо обстоятельно побеседовать и выяснить все о вашем мнимом папеньке и его подружке, не так ли?

— Митя, ты повезешь меня туда? В квартиру, где я жила? — с ужасом спросила Марта, как только они вышли за порог.

— Не бойся, там теперь нисколько не опасно, ведь преступники арестованы. А Клавдия Тихоновна, милая и ни в чем не повинная старушка, позаботится о тебе. Она тебя так любит.

— Митя, но я все-таки ничего не понимаю, — Марте было тяжело сквозь рыдания выдавливать из себя слова, но она не могла не задать мучивших ее вопросов. — Объясни мне, пожалуйста, почему этот человек назвался моим отцом? Что ему было от меня нужно? И какая роль Фионы в этом деле?

— Я обещаю, что все тебе объясню. Только не торопись. Это будет слишком долгий рассказ и, боюсь, нелегкий для тебя. Так все закручено, просто сюжет для криминального романа, можно было бы продать его мистеру Конан Дойлу в Англию. Однако читать или даже писать такие романы гораздо интереснее, чем играть роль жертвы. Ты, голубушка, отдохни от всего этого, а потом мы обо всем поговорим. Ты услышишь немало удивительного…

Через два дня Марте довелось снова побывать в здании Окружного суда у знакомого ей следователя. Клавдия Тихоновна тоже получила повестку и пришла вместе с Мартой, но экономку попросили подождать в свидетельской.

Марта уже беседовала с полицейскими после ареста лже-Багрова, но всех ответов на свои вопросы так и не получила. Побывавшие у нее дома господа из полиции поговорили с девушкой наскоро, их главной задачей было произвести обыск в комнате Фионы. Какие-то предметы в опечатанных ящиках были вывезены из квартиры, но толком никто ничего не объяснил.

Новый дворник, присутствовавший в качестве понятого на обыске в квартире молодой хозяйки, страшно трусил. Углядев, что у Марты Федоровны, нежной, трепетной барышни из благородного семейства, подбит глаз, он был поражен. Такой синяк опытный человек ни с чем не спутает — дворнику ли не узнать фингала под глазом? В голове бедного мужика воцарился полный сумбур. Он никак не мог взять в толк, что ж тут происходит, кто преступник, чего сыщики ищут в хозяйской квартире, и боялся, как бы хозяева, которых так позорят полицейские власти, в отместку не согнали бы его с места за участие в обыске.

— Барышня, помилосердствуйте, мы люди подневольные, против полиции не пойдешь, а я к вам и к батюшке вашему с полным уважением, — шептал он Марте.

Теперь, в кабинете судебного следователя, Марта надеялась наконец узнать все до конца о приключившейся с ней криминальной истории. Но следователь только усмехнулся.

— Милая барышня, я вас пригласил, чтобы вы отвечали на мои вопросы, а вовсе не для того, чтобы удовлетворить ваше любопытство. Тем более следствие еще не завершено. Подробности, мадемуазель Багрова, узнаете в зале суда. Одно могу сказать — у вас очень сильный ангел-хранитель и верные надежные друзья. Вы должны быть благодарны господину Колычеву, что события не успели принять самый плохой для вас оборот. Ну-с, приступим к делу, — следователь кивнул письмоводителю. — Записывайте, Кондратий Филимонович. Итак, госпожа Багрова, при каких обстоятельствах вы впервые увидели человека, выдававшего себя за вашего отца?

— Он встретил меня на Варшавском вокзале в день моего приезда в Петербург, — ответила Марта.

Ей вспомнился господин с букетом цветов на перроне вокзала… Как же она могла принять за родного отца чужого человека, авантюриста и преступника? Почему сердце ничего ей не подсказало? Или Марта просто не поняла этой подсказки?

Вернувшись от следователя, Марта отказалась обедать и прошла в свою комнату, но, едва переступив порог, почувствовала, что у нее темнеет в глазах…

Очнулась она от запаха нашатыря. Клавдия Тихоновна и Маруся суетились возле нее, пытаясь привести в чувство. Марту уложили в постель, растерли уксусом виски, принесли холодный компресс на лоб и грелку к ногам. Маруся приготовила ей крепкого чаю с молоком, а Клавдия Тихоновна заставила выпить немного горячего красного вина.

Марте вроде бы стало лучше, но утром, когда она встала на ноги и пошла умываться, обморок повторился. Клавдия Тихоновна и Маруся, посовещавшись, решили пригласить доктора.

Кухарка сбегала к рыжеволосому немцу-врачу, жившему по соседству, и попросила его осмотреть барышню. Жильцы дома уже откуда-то знали все подробности о несчастьях, случившихся с Мартой Федоровной, и очень жалели молодую хозяйку. Доктор также был наслышан о том, что с Мартой произошло, и, будучи человеком сентиментальным, принял ее беды близко к сердцу. Чтобы как-то выразить свое сочувствие, он принес девушке коробку шоколада и стал разговаривать с ней как с больным ребенком, гладя по голове и пытаясь рассмешить. Болезнь Марты доктор счел результатом нервного потрясения и привез для консультации коллегу, специалиста по нервным болезням.

Профессор-невропатолог, пожилой, флегматичный человек, после осмотра больной вышел в другую комнату для беседы с родственниками, но, кроме как с Клавдией Тихоновной и соседом-врачом, беседовать было не с кем.

Узнав, что девушка — круглая сирота, похоронившая всех родственников и находившаяся во власти преступника, выдававшего себя за ее отца, профессор хмыкнул.

— Чего же вы хотите, господа? Девочка столько пережила! Нервное потрясение, вызванное такими тяжелыми событиями, неизбежно должно было сказаться. Так кто заботится о девице? Вы, сударыня? Что ж, для нее сейчас главное — покой. Вот рецепты, получите в аптеке микстуру и порошки, давайте больной три раза в день. Далее, хорошее питание, молоко, фрукты, немного вина и только положительные эмоции, интересные книги, визиты приятных людей. И никаких разговоров о ее несчастьях — запрещаю категорически! Хотя бы месяц этой темы не касаться! Повторяю, полный покой — самое главное!

— Батюшка, ее же следователь в Окружной суд повестками вызывает показания по делу давать… Какой уж тут покой, — вздохнула Клавдия Тихоновна.

— Нет-нет, допросы в суде я позволить никак не могу! Судейским чиновникам только дай волю — они мне пациентку до шизофрении доведут! Ни в коем случае! Ее психика и так расшатана. Я подготовлю медицинское заключение, что мадемуазель Багрова по состоянию здоровья свидетельским допросам подвергаться не может, а буде судебный следователь станет настаивать, заберу девицу в загородную лечебницу от греха подальше. Я бы вообще порекомендовал барышне сменить обстановку, отправиться путешествовать — это всегда положительно сказывается. Новые места, новые люди, новые впечатления… Да только погодные условия в эту пору к поездкам не располагают, ноябрь, самое мрачное время года… Так что сейчас покой, покой и покой и побольше радости. А к весне очень желательно было бы отправить мадемуазель Багрову в далекое интересное путешествие — это лучшее лекарство для молодой девицы, поверьте.

Глава 16

Рождество Дмитрий и Марта встречали вдвоем. Клавдия Тихоновна, накрыв в Сочельник стол, дождалась первой звезды, когда можно было приступить к трапезе, зажгла свечи, пригласила жениха и невесту «откушать, чем Бог послал», посидела немного с ними и отправилась к себе — ей хотелось успеть выспаться, чтобы не опоздать на рождественскую заутреню.

Несмотря на воздержание от пищи в Сочельник, есть не хотелось. Марта и Митя только слегка попробовали великолепные праздничные закуски, приготовленные заботливой старушкой вместе с Марусей, и перешли в кресла к камину, прихватив с собой шампанское и вазу с фруктами. Марта любовалась подаренным ей Митей кольцом, бриллиант в котором сверкал в отблесках огня.

— Какой вкусный виноград, — Митя с удовольствием ел ягоды с большой янтарной грозди. — Попробуй!

— Я не хочу… Тебе не кажется, что уже пора бы приступить к обещанному подробному рассказу? Я слишком долго жду твоей версии событий, ведь полицейские знали не все, да и мне они больше задавали вопросы, чем что-то объясняли. Судебный следователь тоже отделался от меня парой общих фраз… А потом вы все решили меня оберегать, как будто я больная или сумасшедшая…

— Ну что ты говоришь! Тебе просто нужно было успокоиться после всех потрясений. Ты же знаешь, что профессор приказал нам поберечь твои нервы, а врачей надо слушаться.

— Митя, ну сколько можно беречь мои нервы? Я давно успокоилась! И волнуюсь только потому, что никто не хочет рассказать мне всю правду. Неужели я так и не узнаю до конца обо всем, что со мной случилось? Это просто жестоко.

— А такой рассказ не испортит тебе праздник?

— Наоборот, я наконец смогу во всем разобраться и жить спокойно, не ломая себе голову над оставшимися загадками.

— Ну хорошо, слушай! Только пообещай, что не будешь плакать… Твой отец, настоящий отец, а не этот проходимец, которого ты знала как Федора Багрова, был добрым, но легкомысленным человеком. Одно очевидно, твою мать и тебя он очень любил и всегда о вас заботился. И, конечно уж, он не собирался бросить жену с дочерью на произвол судьбы. В делах у него была хорошая хватка, но одновременно и склонность к неоправданному риску. Он несколько раз наживал огромное состояние, потом терял все до копейки и снова, с нуля, составлял капитал. Чтобы как-то застраховать свою семью на случай очередного разорения, он записал крупную недвижимость в Петербурге — несколько доходных домов, построенных в период очередного финансового взлета, на имя жены, твоей матери. Крах, которого он боялся, не замедлил случиться, и твой отец сбежал от разгневанных кредиторов за океан. Там он решил попробовать счастья на золотых приисках Аляски — дело было ему хорошо знакомое, он уже мыл золото в Сибири и заработал на этом крупное состояние. Вероятно, он мечтал снова встать на ноги, вернуться в Россию, раздать долги и зажить жизнью приличного семейного человека. Твоя матушка тоже постепенно скупала его векселя, проявляя большую практичность — некоторые кредиторы получили за свой вложенный рубль по пятьдесят копеек и были счастливы, что деньги не пропали совсем, что мадам Багрова не отмахнулась от долгов своего сбежавшего благоверного, а по мере сил их гасит.

В Америке твой отец познакомился с другим русским эмигрантом, его тезкой и почти однофамильцем, Федором Бугровым. Как теперь оказалось, это был каторжник, осужденный за убийство, но сумевший на иностранном корабле сбежать с Сахалина, где он тянул свою каторжную лямку, и с чужими документами перебраться в Америку. Вероятно, твой отец не знал о его прошлом… Как бы то ни было, они быстро подружились, ведь за границей в чуждом окружении каждый соотечественник — почти брат. Навстречу приключениям новоявленные друзья отправились вместе, застолбили две делянки по соседству и стали ждать своего счастья.

Представь себе, дикие места, толпы приезжих, незнакомых друг с другом людей, говорящих на разных языках, что еще больше затрудняет общение. Власть, государственный порядок — условные понятия для золотодобытчиков. Главный закон — закон кольта (помнишь, как красноречиво и со знанием дела рассказывал об этом твой самозваный папаша?). Трупы там были обыденной находкой, никто им не удивлялся — мало ли, несчастный случай, нападение индейцев, пьяная ссора друзей, спор с конкурентом — все это часто кончалось стрельбой и смертью. Никаких особых расследований по этим убийствам не проводилось. Местные знали, что где-то далеко от поселка, в глуши, моют золото двое русских, два Теодора, как звали их немногочисленные знакомые. Никто не интересовался их фамилиями, и уж тем более не выясняли, кто из них Багров, а кто Бугров…

— А как ты все это узнал, Митя?

— Сведения вполне достоверные, но о том, как мне в голову пришло это все выяснить, расскажу чуть позже. Итак, двое русских моют золото на Аляске. Одному из них повезло, его делянка принесла целое состояние. Другой погиб при загадочных обстоятельствах — зимой нашли его обледенелый труп в безлюдном месте. Как ты догадываешься, разбогател твой отец, а погиб его верный друг Федор Бугров. Но никто не понял, что сперва разбогател, а потом погиб все тот же несчастный Багров, а «верный друг», воспользовавшись обстоятельствами, присвоил себе его документы, имя и состояние. И даже любимый перстень, памятный тебе с детства, оказался у «друга». Носить перстень Бугров не мог, видимо, размер был неподходящий, но поскольку ты заговорила с ним о запомнившейся вещи, вручил этот перстень тебе, как еще одно подтверждение — он именно тот человек, за которого себя выдает.

Скорее всего, Бугров и поспособствовал преждевременной гибели твоего отца, хотя теперь доказать это будет трудно. Но что вместо удачливого Федора Багрова золотом завладел совсем другой человек, выдававший себя за него, — это факт. А для американцев фамилии Багров и Бугров звучали почти одинаково. И ведь имя-то было подложным — когда ему стряпали документы, фамилию он взял по своей воровской кличке — Бугор.

Переехав в Нью-Йорк, разбогатевший Бугор под именем твоего отца занялся бизнесом и капитал преумножил. Но по рассказам своего покойного друга он знал, что у Багрова в России осталась семья, и семья не бедная. Связь он с вами, естественно, не поддерживал — первое же письмо жене, написанное чужим почерком, разоблачило бы подмену. Но справки о семье покойного навел и знал, что и жена Багрова, и варшавская теща, пани Липко-Несвицкая, и старый дядюшка, купец первой гильдии Прохор Почивалов, обладают большими состояниями, и на каждое из них он сможет со временем претендовать. Он терпеливо ждал своего часа, а твоя бедная мать, думая, что муж оставил ее, гордо переживала свое унижение, вместо того чтобы разыскать лже-Багрова и выяснить правду. Когда она умерла, завещав беглому мужу половину состояния, для Бугра это было настоящим подарком. Он решил, что пора действовать. Первой на арене борьбы за наследство появилась некая Фиона Бланк.

— Бланк?

— Да. Это настоящая фамилия девушки, жившей с тобой в одной квартире, а также мнимой жены твоего мнимого отца.

— Боже милостивый! — Марта сжала лицо дрожащими пальцами.

— Ты мне обещала не волноваться и не плакать!

— Я не буду, не буду, Митенька! Рассказывай, пожалуйста, не томи, ты же понимаешь, как это все важно.

— Ты видела два лица, вернее, две маски Фионы, но ее настоящее лицо тебе незнакомо.

— Я только в последний момент стала догадываться, что Анна и Фиона — одна и та же женщина.

— Неудивительно! Но слушай дальше. Фиона, родившаяся в семье эмигранта из России, считала себя русской, хотя среди ее родных немало экзотических личностей. Начиная от дедушки по отцу, одесского лавочника Бланка, и кончая бабушкой по матери, индианкой-чероки, чье имя переводится как «Лиса, прячущаяся в норе». Эта бабушка Лиса была в своем племени чем-то вроде знахарки или ведуньи. Она знала необычные свойства трав и растений и многому научила Фиону. Эти травяные настойки с наркотическим эффектом, которыми тебя потчевали, — семейный рецепт, переданный бабушкой внучке. А «садик» Фионы в Павловске… Впрочем, давай по порядку. Фиона росла среди выходцев из России и свободно говорила по-русски, хотя родилась в Америке. Повстречав Бугра, превратившегося к тому времени в респектабельного джентльмена, Фиона заинтересовалась его деньгами, а узнав, что скоро денег может стать еще больше, с энтузиазмом принялась ему помогать… Твоя мать умерла, но оставалась бабушка, хорошо знавшая в лицо своего нелюбимого зятя. Тогда-то в вашем доме и появилась дама под вуалью — еще одна роль Фионы. Представившись приехавшей из Америки знакомой Багрова, она рассказала о нем пани Ядвиге нечто, чрезвычайно расстроившее старушку, и подлила во время беседы в кофе твоей бабушке одну из своих настоек, ускорившую конец бедной женщины. Состояние пани Липко-Несвицкой отошло по завещанию к тебе, как и половина состояния матери, а ведь твоим единственным наследником, пока ты не замужем и не имеешь детей, мог стать только отец… И Бугор рискнул вернуться в Россию. Жена Федора Багрова умерла, тещу Фиона тоже отправила в лучший мир, дядя Прохор знал племянника только мальчиком, да и подслеповат стал к старости, ты была маленьким ребенком, когда отец уехал за границу, и забыла его лицо. Управляющий домами в Петербурге, которого нанимал когда-то Багров, давно скончался. Друзья детства Федора Ивановича остались в провинции. Из польских родственников твоей матери почти никто не был на их свадьбе и позже не водил с ними дружбы. Да и для Бугра наличие еще какой-то родни оказалось сюрпризом — он не слышал об этих людях от Багрова и не принимал их в расчет. Некоторые старые деловые знакомства Федора Багрова в Петербурге можно было и не возобновлять (на самом-то деле он тщательно избегал каких-либо подобных контактов и вообще не появлялся в Петербурге без особой необходимости, затаившись на даче в Павловске). Для присмотра за тобой была приставлена Фиона, которой приходилось нелегко — нужно ведь еще было изображать Анну и сводить в могилу дедушку Прохора. Бедная злодейка буквально разрывалась на части.

— Значит, дедушку тоже они убили?

— Да, как ни жаль старика, но Фиона своими настойками его угробила. Недаром он не доверял ей и норовил настойки вылить. И все-таки что-то из них, бывало, и принимал. Это уже факт доказанный, в ходе следствия произвели эксгумацию тела и обнаружили в тканях яд.

— Боже мой, ужас какой!

— Если бы я быстрее во всем разобрался! Может быть, удалось бы спасти старика. Виноват я перед Прохором Петровичем…

— Не казнись, Митя, ты ведь не знал!

— Подозрения у меня зародились, когда старик был еще жив, но подозрения смутные, без доказательств, даже без уверенности… Ну ладно, вернемся к нашему криминальному роману. Бугор чувствовал себя достаточно неуязвимым. Но, конечно, предусмотреть всего он не смог. Дворник, простой дворник, помнивший настоящего Багрова, стал его шантажировать. Сгоряча Бугор заплатил ему небольшие деньги, но аппетиты шантажиста все росли, да и человек он был ненадежный, этот дворник. Почувствовав деньги в руках, он занялся сомнительными авантюрами, связался с фальшивомонетчиками, надеясь на быструю прибыль. А дело оказалось не таким уж выгодным. Чтобы начеканить фальшивых рублей, нужно много вложить — инструмент, материалы, помещение оплатить, не в дворницкой же мастерскую открывать. А поди еще сбудь с рук фальшивые монеты. Опытный человек не возьмет, риск велик… Прогорел дворник со своим предприятием и решил вновь вернуться к шантажу. Вот Бугру и пришлось его убить — больше платить дворнику за молчание он не хотел.

— Значит, это он убил дворника в ту ночь? А потом пил на кухне водку, объясняя, что устал и голова болит…

— Ну, конечно. В кулаке трупа нашли несколько волосков. Тогда никому еще в голову не пришло проверить, не из шевелюры ли хозяина дома они вырваны. А теперь эксперты, изучив волосы убийцы и подозреваемого под микроскопом, дали вполне определенный ответ — эти волосы идентичны и принадлежат лже-Багрову. Хорошо, что ты не сразу обо всем догадалась. Чем больше ты смогла бы понять, тем опаснее было бы твое существование. Парочка убийц считала тебя наивной, глупенькой девушкой, не опасной для их замысла. Если твоя смерть и планировалась, то в отдаленном будущем, чтобы все казалось естественным. А можно было просто довести тебя до нервических припадков, объявить сумасшедшей, недееспособной и получить твое состояние под опеку навсегда. То, что дедушка Прохор оставил все наследство тебе, было для наших злодеев неприятным сюрпризом. Если бы не старый слуга господина Почивалова, тайком доставший завещание из укромного места и передавший бумаги нотариусу, ты могла и не увидеть дедушкиного наследства. Но твое состояние, вместе с почиваловским наследством или без него, все равно должно было, по их расчетам, отойти к «папаше». И в конце концов отошло бы, не опереди мы их на несколько ходов…

— Но как, как ты смог разгадать это все, Митя?

— Были какие-то странности, которые меня насторожили. Сначала ничего определенного — ну, не сложились у тебя отношения с мачехой, это бывает. Ну, ведет она себя не совсем обычно — тоже еще не преступление. И эта искусственная, изломанная, вечно размалеванная Фиона, живущая с тобой в одном доме и, по мнению твоего «папаши», самая лучшая для тебя компания, хотя любящий отец, да еще из купеческого сословия, такую компаньонку поганой метлой от дочери отгонял бы… Постепенно разрозненные наблюдения сложились в картину, и она меня напугала — тебя окружало зло, какая-то паутина плелась вокруг, но в чем суть этого зла, я еще не мог ответить. История с дамой в вуали, явившейся тебе в ночи, сделала тайное зло более очевидным. Я нисколько не поверил в нервный приступ и вызванные им видения. Тебя явно пытались сильно напугать, спровоцировать депрессию и, может быть, тот самый нервный приступ, о котором так много говорилось. Значит, зло направлено против тебя. Могли ли быть у тебя враги? Возможно, тебя кто-то и не любил, не знаю, но уж безумной ненависти никто к тебе испытывать не мог. Значит, у кого-то есть интерес, а интерес бывает прежде всего денежный. Ты очень богата, Марта! Даже по самым приблизительным подсчетам твое состояние выражается в нескольких миллионах.

— Не может быть!

— Марта, в твоих руках собрались три крупных наследства, а это такой куш, ради которого подлые души могут пойти на многое. Да только один дом, в котором ты поселилась, по меньшей мере стоит тысяч семьсот, профессиональные оценщики скажут тебе точнее. Ты пока еще не осознала ни величины состояния, ни своего нового положения, а «папаша», распоряжаясь твоими деньгами, содержал тебя очень скромно. Видимо, с болью расставался с каждой копейкой, потраченной на тебя — пустые расходы. Короче говоря, мне стало ясно, кто именно заинтересован в твоих деньгах.

История смерти бабушки Ядвиги и новое явление дамы с вуалью напугали меня окончательно. Я не знал, как подтвердить свои подозрения, но чувствовал, что ты в опасности.

Когда мы гостили на даче в Павловске, обстановка там понравилась мне еще меньше, чем я представлял по твоим рассказам. Нужно было найти хоть какие-нибудь улики против «папаши» и его «жены». Я даже, на всякий случай, собрал потихоньку небольшой гербарий на грядках, с которыми возилась Анна в Павловске, уж очень необычные, незнакомые растения там произрастали. Образцы растений посмотрел знающий человек, и оказалось, что из большинства этих «цветочков» после соответствующей обработки можно получить вещества, обладающие наркотическими или отравляющими свойствами. Семена Фиона, вероятно, вывезла из Америки. Впрочем, в случае с дедушкой Прохором в ход пошел обычный мышьяк, который в малых дозах добавлялся в его еду и лекарства, чтобы создать иллюзию естественного постепенного угасания больного старика.

Мои подозрения перерастали в уверенность, а доказательств не было. То, что у Анны на грядках растут изысканные растения, пригодные для изготовления дурманящих средств, — еще не преступление, она могла сказать, что вырастила немного для себя, захотела побаловаться необычными ощущениями. Ты знаешь, даже в самом высшем обществе Петербурга сейчас в моде морфий, кокаин и опий, и все смотрят на это сквозь пальцы, почему-то не понимая, какое это страшное зло… Ничего, кроме сведений о ботанических опытах, властям предъявить было нельзя, а это ненаказуемо. Я несколько дней наблюдал за дачей в Павловске и однажды заметил, как туда вошла Фиона. Прокравшись к окну, я увидел, как она смывает вызывающий грим и надевает светлый рыжеватый парик, на глазах превращаясь в Анну. Однако Бугор меня заприметил и, хотя мне удалось спастись бегством, вероятно, все же узнал. Тогда он и попытался пресечь наши с тобой отношения — зачем ему любопытный жених, сующий нос в тайные дела? Они с Фионой очень хотели нас разлучить. Фиона за этим и к спиритке вместе с тобой ходила, твоей инфернальной провидице хорошо заплатили за данный тебе совет опасаться молодого мужчину в мундире…

— Не просто опасаться молодого мужчину, а опасаться высокого, красивого, светловолосого и светлоглазого мужчину в мундире… На кого же еще, кроме тебя, было подумать?

— Слава Богу, ты решила привести меня в храм и потребовать у иконы клятвы, что я ничего против тебя не злоумышляю. Наверное, я клялся убедительно, а то ты до сих пор была бы уверена, что я — главный злодей.

— Нет, я все равно не смогла бы долго в это верить. Просто тогда я растерялась.

— А для меня картина становилась все более и более ясной. Когда в вашем доме произошло убийство дворника, я был уже абсолютно уверен, что это дело рук Багрова, как позже оказалось, лже-Багрова. Судя по всему, дворник его шантажировал, значит, знал что-то очень серьезное, что хозяин пытался скрыть. И я решил собрать все возможные сведения о твоем мнимом отце. О его жизни в Америке узнать было довольно трудно, но мне на помощь пришел один человек, Владимир Григорьевич Немиров. Он известный петербургский адвокат, правда, репутация его носит отчасти скандальный характер и многие считают его авантюристом. Немиров берется за самые запутанные дела и выигрывает их благодаря уникальной информации, которая тщательно выискивается и отбирается по каждому делу. В сложных случаях ему приходится самостоятельно проводить настоящие криминальные расследования, зато в зале суда он неожиданно для всех эффектно открывает тайные сведения, опровергающие всю систему доказательств. В конторе Немирова служат несколько штатных сотрудников, но при большом объеме работы он приглашает и временных помощников. Я тоже иногда выполнял его поручения, когда испытывал нужду в деньгах. Мне пришло в голову, что Немиров сможет нам помочь. Я отправился к нему за советом и рассказал все, что знаю по твоему делу. Владимир Григорьевич чрезвычайно заинтересовался и тут же отправил в Америку запрос, касающийся Федора Багрова. Оказалось, что у Немирова есть постоянные партнеры в Нью-Йорке — «Частное бюро расследований Доусона и Макги». Поскольку в настоящее время интересы деловых людей простираются по обе стороны океана, так же далеко простираются и интересы юристов. Доусон и Макги регулярно обмениваются с Немировым взаимными услугами по делам расследований. Незадолго перед тем с помощью Владимира Григорьевича в Америке был арестован российский авантюрист, выдававший себя за богатого предпринимателя и организовавший на нью-йоркской бирже продажу липовых акций своих «предприятий». Американцы считали себя в большом долгу перед Немировым и, получив его запрос, быстро собрали данные о Багрове. Как ты понимаешь, без помощи Владимира Григорьевича я не смог бы заказать подобное расследование американским детективам — это слишком дорого обошлось бы.

— Но необходимо заплатить гонорар господину Немирову! — воскликнула Марта. — Я не могу принимать таких одолжений, если это наносит ущерб его доходам.

— Успокойся, об этом мы поговорим потом. Итак, запрос ушел в Америку, но дело это не быстрое. А после смерти Прохора Петровича лже-Багров с Фионой всерьез взялись за тебя. Я долго думал, что можно предпринять в ожидании ответа от Доусона и Макги, и однажды, проходя мимо витрины фотографического ателье, понял, что нужно сделать. В витрине был выставлен прекрасный свадебный портрет — жених и невеста в подвенечных нарядах. И тут мне в голову пришло, что обязательно должны были сохраниться фотографии свадьбы твоих родителей. Наверняка настоящий Федор Багров увековечил этот радостный момент своей жизни и подарил фотографии родственникам. Допустим, сам он взял свою свадебную фотографию с собой в Америку, и там она была уничтожена лже-Багровым. У твоей матери обязательно хранилось свадебное фото, но она могла как-нибудь в момент отчаяния, полагая, что муж бросил ее, уничтожить этот портрет. Но твоя бабушка, судя по тому, что я успел о ней узнать, никогда не сожгла бы фотографию любимой дочери в подвенечном уборе. Конечно, брак с твоим отцом варшавские родственники восприняли как мезальянс. Многие из них даже не поехали на свадьбу. Гордость твоей бабушки была сильно уязвлена. И зять пани Ядвиге не нравился, особенно после продажи имения, выделенного в приданое дочери. Допускаю, что ей не хотелось видеть лишний раз его лицо, но наверняка фотографии были не уничтожены, а где-то спрятаны.

Я поехал в Варшаву, заручившись письмом от Юрия Цегинского к его родственникам, и попросил, чтобы меня познакомили с семьей, арендовавшей ваш особняк. И представь себе, оказалось, что поселившаяся в вашем особняке пани Тереза Вюрская — подруга детства твоей покойной матери и чуть ли не единственная из варшавского круга была на свадьбе твоих родителей в Петербурге.

— Так бабушкин особняк сняла тетя Тереза? Господи, как хорошо, что в доме живут свои люди. Мне было так тяжело представлять, что по нашим комнатам ходят чужие…

— Как я говорил, пани Вюрская хорошо знала твоего настоящего отца и теперь дала показания судебному следователю по поводу лже-Багрова, протоколы уже прислали из Польши. Но тогда, в Варшаве, мне очень важно было найти фотографии Федора Багрова. Эти снимки могли бы стать главной уликой и позволили бы мне перейти к самым решительным шагам по твоей защите. Я объяснил Вюрским, что ты, переезжая в Петербург, забыла дома альбом с семейными фотографиями и даже точно не помнишь, куда его в суматохе вынесли, скорее всего он на чердаке. Поскольку я пришел в сопровождении твоих дальних родственников, никто не усомнился в моем праве поискать альбом в особняке Липко-Несвицких. И действительно, я довольно быстро нашел его на чердаке, среди пыльных вещей. А вот и портрет твоих родителей.

Дмитрий раскрыл бумажник и протянул Марте фотографию. Тоненькая юная Кристина Липко-Несвицкая, в кружевах и пышной фате с флердоранжем, стояла на ступенях церкви под руку с высоким господином во фраке. Лицо этого человека, немного простоватое, казалось очень добрым. Марта долго вглядывалась в его черты и вдруг увидела зеленую поляну, сосны и лицо отца, закинутое вверх. Маленькая Марта в его руках подлетает куда-то к самому небу и с визгом падает снова в его объятия. Ее пышная юбочка раздувается, ей страшно, но очень весело. Отец, смеясь, повторяет: «Ой, сейчас уроню, ой, упадет моя доченька!», но каждый раз успевает подхватить Марту своими сильными руками. А невдалеке стоит молодая белокурая женщина в большой нарядной шляпе и тихо говорит: «Федя, ради Христа, ты ее и вправду уронишь! Перестань, что за дикие игры!»

— Отец! — прошептала Марта и поцеловала фотографию.

— Ты обещала не плакать!

— Я не буду. Рассказывай дальше!

— А рассказ, собственно, подходит к концу. Вернувшись из Варшавы, я не нашел тебя у Цегинских и страшно испугался. Но, слава Богу, у меня уже были факты, с которыми можно пойти в полицию. Да и юридическая помощь Немирова много значила, он — человек со связями. А тут подоспел и отчет из Америки от Доусона и Макги, окончательно все прояснивший. Так что в этот раз полиция не опоздала. Кстати, в Варшаве мне еще удалось поговорить с врачами, наблюдавшими смерть твоей бабушки, и прежде всего с доктором Кшиштофовичем. Они заметили некоторые симптомы, которые не могли объяснить. Но предположение о насильственной смерти Липко-Несвицкой казалось настолько диким и абсурдным, что доктора сами себя уговорили в верности своего диагноза. К тому же ты была просто убита горем, и неприятное официальное расследование могло плохо сказаться на твоем рассудке. Доктор Кшиштофович и его коллеги тоже решили поберечь твои нервы. Однако теперь, в связи с новыми обстоятельствами, им пришлось взглянуть на медицинскую картину смерти пани Ядвиги другими глазами. Как ни прискорбно, но иногда приходится признавать допущенные ошибки.

Теперь дело следствия — выявить всю цепочку преступлений Бугра и его помощницы. Многое уже доказано… А для тебя все страшное позади. Хорошо бы назначить ревизию и проверить, как мнимый папочка распоряжался твоими капиталами — не думаю, что очень уж честно. Кстати, Немиров подсказал мне одну важную вещь — состояние Бугра в Америке основано на украденном у твоего отца золоте и записано на имя Багрова. Фактически оно принадлежит тебе, как единственной наследнице Федора Ивановича Багрова, твоего отца. Через три месяца тебе исполнится двадцать один год, ты вступишь в гражданские права и сможешь сама распоряжаться и своими деньгами, и своей жизнью. Я думаю, тебе нужно поехать в Америку и решить там вопрос с наследством отца. Ты наймешь хорошего адвоката, Доусон и Макги помогут тебе — они очень заинтересовались этим делом. Я бы составил тебе компанию, но мне нужно кончить курс в университете.

— Неужели мне придется одной отправиться за океан?

— Марта, но ведь это — настоящее приключение! Тебе же нравятся романы Майн Рида и Фенимора Купера? Сама посмотришь эту страну, новых людей, новые города… Помнишь, врачи советовали тебе переменить обстановку и отправиться в путешествие? Вот уж это будет путешествие так путешествие!

— Ладно, об этом мы поговорим потом. Митя, я тоже хочу сделать тебе один подарок, гораздо более дорогой, чем его настоящая стоимость. Вот.

Марта протянула Мите маленький бархатный футлярчик, в котором лежал мужской перстень с прозрачным камнем.

— Это перстень моего отца. Тот самый. Я хочу, чтобы теперь он был твоим.

— Марта, но ведь это же такая памятная вещь для тебя. Я не могу…

— Митя, я прошу тебя. Я думаю, отцу было бы приятно знать, что его дочь подарит это кольцо своему жениху. И потом, для тебя ведь это тоже памятная вещь, не правда ли?

Болтая у догоревшего камина, они не заметили, как наступило утро, по-петербургски темное рождественское утро.

На пороге гостиной появилась принаряженная Клавдия Тихоновна.

— Батюшки, все сидят! Так всю ночь и просидели? А мы с Марусей в церковь собрались, праздничную службу стоять. Деточки, вам бы отдохнуть надо, праздники только начинаются, еще святочная неделя впереди, а вы сейчас устанете, а потом все веселье и проспите. Ну, с Рождеством Христовым! Все я, старая ворчунья, перепутала — сперва поздравить нужно, а потом уж уму-разуму учить. Да вас, детки, что учить, вы сами ума не малого — такое злодейство распутали… Ну с Богом, мы пошли к службе.

Как только дверь за старушкой закрылась, Митя и Марта переглянулись и кинулись друг другу в объятия.

Марта отправилась в свое долгое путешествие вместе с Клавдией Тихоновной. Старушка плакала, оставляя Россию, но отпустить Марту одну не хотела ни за что.

— Я Марточку полюбила, как родную, как дочку-покойницу любила. Как же я ее, сиротку бедную, одну за море отпущу? И самой мне тут с кем оставаться? Одной сидеть и ворон считать на заборе? Я там за Марточкой пригляжу, вон как на ее деньги люди охочи, так и обведут… Отцом родным прикинуться готовы, лишь бы обобрать сироту. Нет, теперь я уж без доверия к людям, я мою девочку как собака цепная охранять буду. Да и по хозяйственной части — приготовить, за домом последить, постирать, прибрать, провизию закупить — кто ей там поможет, в заграницах-то? Нет, Митя, как ни крути, голубчик, а ехать мне нужно.

Марта решила проехать на поезде через всю Европу, по пути осматривая страны, в которых она никогда не была, и на день-два останавливаясь в столицах, потом во Франции сесть на пароход и отправиться в Нью-Йорк, где Доусон и Макги обещали ей любую посильную помощь. Но прежде всего путь ее лежал в Варшаву, где Марта хотела навестить родной дом и могилы матери и бабушки.

Митя провожал ее и Клавдию Тихоновну на вокзале. У перрона стоял роскошный Норд-Экспресс, поезд, известный высочайшим уровнем комфорта. Когда-то Марта разглядывала рекламу Норд-Экспресса в железнодорожном агентстве на Невском (в витрине была выставлена модель международного вагона, демонстрирующая внутреннее убранство — голубые диваны, зеркала, ковры, тисненую кожу на стенах в купе). Марте мечталось, что когда-нибудь она поедет в таком вагоне далеко-далеко, навстречу новой жизни, и вот настоящий Норд-Экспресс скоро увезет ее из Петербурга…

Клавдия Тихоновна собрала в дорогу множество вещей. Два носильщика под ее руководством втаскивали в купе и размещали чемоданы, кофры, сундучки, корзины и свертки.

— Ну, Клавдия Тихоновна, и багажа же вы везете! Таможенники задержат вас за контрабанду.

— Насмешник ты, Митя! Шутка сказать, в какое путешествие отправляемся! И гардероб Марточкин на все случаи нужно взять — и летнее, и шубку. И шляпы вон новые в коробках — там за границами где искать, как понадобятся?

И постели увязать пришлось, и утюг — все помнется в укладках, а как выгладить? Ну постели-то мы в багаж сдали, и кофр большой тоже… А сколько еще добра оставляем, и все вещи хорошие. Маруся, кухарка наша, за полицейского сыщика замуж выходит, они себе квартиру сняли и благородным манером в ней устраиваются. Так Марточка, добрая душа, сколько этой Маруське всего подарила из обстановки — не перечесть. И посуду кухонную, и ковер, и столики резные, и картину, и лампу бронзовую, и кресла… Хоть бы та ценила доброту-то! Даже цветы, что в столовой на окне стояли, Марусе отдали. Ты такие еще заведи да вырасти! А тут вся красота готовенькая. Ну цветы, положим, без ухода все одно бы пропали. Но собачку ту, фарфоровую, с подоконника, совсем незачем Маруське было дарить. Она девка простая, грубая, тонкости в ней нет, только ей и пользоваться дорогим фарфором! Лучше бы мы собачку с собой взяли, за границей-то такую, поди, и не найдешь… Ах, варвар! — закричала она вдруг на носильщика. — Ты куда же корзину с посудой суешь вниз под чемоданы? Раздавить все чашки мне хочешь, душа окаянная? Там же бирка висит — «стекло»!

— Извиняйте, мы неграмотные! — оправдывался бородатый носильщик.

— Ну, Митенька, дай перекрещу тебя на прощание, — старушка осенила крестом Митину шинель на груди. — Бог с тобой, касатик. Не поминай лихом!

В суматохе Митя не смог сказать Марте что-то самое важное. Говорили почему-то все время о ерунде. Марта в новой черной шляпе с птичкой и белых лайковых перчатках выглядела необыкновенно элегантно, но казалась чужой. Наконец дали сигнал к отправлению. Они торопливо поцеловались. Марта прошла в свое купе. Митя стоял на перроне и с тоской глядел на поезд, увозивший его невесту. Вагонное окно открылось, оттуда выглянула светловолосая головка Марты, уже без шляпки, и ее рука, тоже уже без перчатки, принялась махать платком. На пальце Марты блестело подаренное Митей кольцо.

Поезд медленно набирал скорость. Митя пошел рядом с вагоном, чтобы еще хоть недолго не терять Марту из виду.

— Не забывай меня, Митя! — закричала Марта. — Слышишь? Не забывай!

Эпилог

Над Петербургом висели низкие темные тучи. С утра шел дождь, то припуская во всю силу, то замирая, то падая крупными тяжелыми каплями, то мелкой холодной моросью. Митя шел вдоль Мойки и, как только дождь стал стихать, вытащил из кармана письмо от Марты, полученное им накануне и прочитанное уже не раз. Разгладив смявшийся листок, он снова вгляделся в небрежные строчки:

«Митя, ты самый умный и добрый, я верю, ты сможешь все понять. Я решила не возвращаться в Россию — это чужая для меня страна, где я встретилась только с обманом и горем. Мне нигде нет места, в Польше я — русская и никому не нужна, в России я — полька, и тоже посторонняя для всех, кроме тебя. А здесь меня признали за свою и американские русские, и американские поляки, и каждый старается мне чем-нибудь помочь. Я не чувствую себя одиноко, потому что мы все — эмигранты и как бы немножко свои. Но мое положение лучше, чем у других, мне не нужно начинать с нуля, у меня есть состояние, и есть возможность увеличить это состояние — тут потрясающие перспективы, Митя! Наверное, во мне проснулась отцовская деловая жилка — меня тянет заняться бизнесом (здесь так называют предпринимательство). Знаешь, я попробовала играть на бирже, это оказалось так увлекательно. Я на днях купила недорогие акции, которые за неделю возросли в цене вчетверо и принесли мне триста процентов прибыли.

Мне мешает незнание английского языка, я стала брать уроки и уже немного болтаю по-английски. Грамматика языка несложная, но произношение очень непривычное. Наверное, у меня сильный акцент, но здесь это не редкость и никто акцента не стесняется. Во всяком случае, найти общий язык с продавщицей из галантерейного магазина я уже могу.

Конечно, если бы ты, дорогой, захотел приехать ко мне и остаться в Америке, я была бы совсем счастлива, но боюсь, ты не приедешь… Не сможешь покинуть свою обожаемую Россию. Подумай, Митя, ты ведь тоже любишь приключения, ты ведь тоже не прочь посмотреть новые города? Подумай! На всякий случай мой адрес в Нью-Йорке…»

Строчки расплывались от дождевых потеков. Митя скомкал бумажный листок и бросил его в Мойку. Порыв ветра подхватил письмо и понес его над рекой, но скоро тяжелые капли прибили листок вниз, к воде…

— Господин, угостите барышню стаканом вина! — раздался тоненький голосок с мягким польским акцентом.

Митя обернулся. Рядом с ним стояла уличная проститутка, молоденькая миниатюрная блондинка, еще не успевшая сильно истаскаться, с нежным детским лицом. Промокшая шляпка с красными цветами и развившиеся от дождя локоны придавали ей жалкий вид. Девушка сильно замерзла, и чувствовалось, что ей непросто дается не стучать от холода зубами.

«Господи, как она похожа на Марту! И что же случилось с этой девочкой, что заставило ее бродить тут и искать клиента?» — подумал Митя и спросил:

— Ты из Польши?

— Так. Стаканом вина, прошу, угостите, господин, холодно очень.

— Вином угощать не буду. А вот чаю горячего выпить тебе не помешает, а то заболеешь. Пойдем!

— Господин берет меня на время или на ночь?

— Господин тебя не берет, господин хочет, чтобы ты обсохла и согрелась. Если тебе нужны деньги, я тебе дам немного.

Девочка наконец поняла, что ее просто пожалели. В глазах ее выступили слезы.

— Ты давно на панели?

— Нет, неделю только.

— У тебя ведь случилась какая-то беда?

Девочка молча кивнула.

— Ладно, за чаем и расскажешь. Вдруг я смогу помочь? Хорошо?

Девочка снова кивнула и пошла рядом с Митей, чтобы погреться в обещанном ей тепле.

Отравленный дар

1905 год в России выдался страшным и кровавым. В потоке бесконечных сообщений о жертвах террористических актов, погромов, поджогов, расстрелов, бессмысленных уличных перестрелок затерялось известие об убийстве, произошедшем в маленьком старинном городе на Волге.

Страну сотрясали беды глобального масштаба. Человеческая жизнь стремительно обесценивалась. Убийство в уездном городке, благополучно существовавшем в стороне от революционных потрясений, не вызвало широкого резонанса. Но в судьбах людей, прикоснувшихся к этой трагедии, оно оставило свой след.

Глава 1

Судебный следователь Дмитрий Степанович Колычев шел по Соборной площади уездного города Демьянова и раздумывал — стоит ли идти обедать домой или свернуть в трактир при гостинице «Гран-Паризьен» да съесть пару тарелок холодной окрошки, а потом посидеть где-нибудь в тени…

— Дмитрий Степанович! Господин Колычев! — окликнули его сзади. Колычев оглянулся. К нему бежал молодой телеграфист в расстегнутом по случаю жары кителе.

— День добрый, Дмитрий Степанович! Я смотрю — вы идете, а как раз перед тем на ваше имя телеграмма пришла. Думаю, сразу уж и отдам.

Телеграфист протянул Колычеву узкую полоску бумаги, которую даже не успели наклеить на бланк. Дмитрий прочел:

«МИТЯ ВСКЛ ВЫЕЗЖАЮ К ТЕБЕ В ДЕМЬЯНОВ ЗПТ ПОДРОБНОСТИ ПРИ ВСТРЕЧЕ ТЧК НАДЕЮСЬ НА ТЕПЛЫЙ ПРИЕМ ТЧК ЖДИ ПОСЛЕЗАВТРА ПАРОХОДОМ ДИАНА ТЧК ПЕТР».

— Братца ждать изволите? — спросил любопытный телеграфист.

— Однокашника по университету, — ответил Дмитрий Степанович.

Он никак не мог привыкнуть после Петербурга, что в Демьянове все горожане друг друга знают и жизнь каждого в мельчайших подробностях была ведома всему городу. Кто что сварил на обед, кто купил в лавке ткани на платье жене, кто нанял маляра белить потолки, чья кухарка поскандалила на рынке — удержать в секрете невозможно было ничего. А уж приезд в город нового лица, да еще из Петербурга, да еще холостяка, а значит, потенциального жениха, станет настоящей сенсацией, и юный телеграфист, владеющий подробными сведениями, тут же окажется в центре внимания.

Когда-то Дмитрий Колычев считался одним из самых способных студентов на факультете правоведения Санкт-Петербургского университета. Все его друзья полагали, что Дмитрия ждет быстрая блестящая карьера в столице. Но, к удивлению многих, он отказался остаться при Окружном суде Санкт-Петербурга в качестве младшего кандидата на судебную должность. Завидные предложения известных столичных адвокатов Немирова и Цегинского, приглашавших Колычева в свои конторы на должность помощника присяжного поверенного, тоже были отвергнуты. Молодые юристы, выпускавшиеся из университета вместе с Дмитрием, готовы были продать душу за возможность поработать с такими светилами адвокатуры, а Колычев легко и бездумно упустил свой шанс…

Приятели стали шептаться: «Дмитрий сам не знает, чего ему надо! Строит из себя переборчивую невесту и в конце концов останется без должности. Может быть, он полагал, что ему предложат портфель министра внутренних дел? После убийства Плеве министерское кресло как раз освободилось. Жаль, что Государь не знает о нашем великом Колычеве и на этот пост уже прочат князя Святополк-Мирского».

Весть о том, что Дмитрий Колычев вдруг, по непонятным причинам, оставил столицу и отправился служить в какой-то уездный городишко на Волге, жуткую провинциальную дыру, где не было даже станции железной дороги, повергло всех в настоящий шок. Но, как это часто бывает, человек — главный враг сам себе и ломает свою судьбу собственными руками.

О Дмитрии посудачили, посудачили и стали забывать. И только самый близкий друг, Петр Бурмин, с которым Митя привык обсуждать все свои дела и тайны, знал — Колычев принял такое решение в состоянии сильнейшего душевного разлада. Девушка, которую Колычев любил, которую спас от большой беды, рискуя многим, чуть ли не собственной жизнью, и которую считал своей невестой, — эта девушка уехала из России навсегда, лишив Дмитрия даже смутной надежды на грядущую встречу.

Горькое сознание собственной ненужности, отверженности, обида гнали Колычева подальше от привычных мест, от друзей с их участливыми вопросами, от всего, что пробуждало ранящие воспоминания.

— Знаешь, Петька, — сказал Дмитрий другу, — хочу уехать в какое-нибудь дикое место, где меня никто не знает, устроить себе норку и сидеть в ней как барсук. И пусть никто меня не трогает, пока моя боль меня не отпустит…

Тихий, зеленый, зажиточный и полусонный Демьянов оказался удачным местом для устройства «норки».

Дмитрий с интересом занимался служебными делами, много читал, купался в Волге, пил парное молоко, ел вкусную простую пищу, ходил по вечерам в гости к хлебосольным демьяновцам, с удовольствием принимавшим у себя залетевшего из Петербурга молодого красавца-юриста…

Он даже и сам не заметил, как покой и состояние тихого душевного равновесия вернулись к нему. Из теплой норки вылезать уже не хотелось.

По части карьеры, как ни странно, Дмитрий преуспел несравнимо с теми однокашниками, кто старался правдами-неправдами зацепиться за Окружной суд в Санкт-Петербурге.

В маленьком Демьянове каждый человек был на виду. Колычев очень быстро обратил на себя внимание начальства и, проходив в кандидатах на судебную должность всего год, был назначен судебным следователем. Молодые юристы, оставшиеся в Петербурге, ходили в кандидатах как минимум года три.

«А Митя-то, как всегда, не дурак! — хмыкнули однокашники, узнав о его назначении. — То-то мы ломали головы, что это его в провинцию понесло. Скоро вернется, и в таких чинах, что мы все еще у него под началом побегаем».

Никто не поверил бы, что Колычев не стремился ни к чинам, ни к карьерному росту. Он просто приехал служить, а остальное устроилось само собой.

Было одно обстоятельство, приведшее Колычева именно в Демьянов, а не в какой-нибудь другой провинциальный городок.

Неподалеку от города, в старинном Спасо-Демьяновском монастыре коротал свой век монах отец Геронтий, принявший постриг еще в молодые годы. Это был дядя Дмитрия, родной брат его матери, в миру носивший некогда имя Александра Николаевича Головинского.

После смерти матери это был последний близкий родственник Мити из оскудевших родов Колычевых и Головинских.

Отец Геронтий давно удалился от мира, но племянник Митенька всегда был дорогим гостем в келье иеромонаха Геронтия.

Когда-то родители, приезжавшие в Спасо-Демьяновский монастырь на богомолье, привозили с собой маленького Митеньку и показывали ему дядю Сашу, которого нужно было отныне называть отец Геронтий.

Митя любил дядину келью, пропахшую ладаном и кипарисом, с вечно горящей лампадкой у старинного киота, любил степенные мудрые разговоры монахов, любил вкус ледяной воды, бившей из святого источника, украшенного крестом и заботливо обложенного камнями, и вкус медовых пряников, выпекавшихся в монастырской пекарне…

Поездки в Демьяновский монастырь были самым дорогим воспоминанием Митиного детства, настолько дорогим, что он прятал его ото всех в глубине памяти и никогда не говорил об этом с друзьями, даже с самыми близкими.

Теперь, живя по соседству со старым монастырем, Колычев всегда мог заехать к отцу Геронтию и провести с ним часок-другой, если старый монах был свободен от церковной службы.

Геронтий, окончивший в юности пажеский корпус и успевший послужить при императорском дворе, знал очень много интересного, но не любил предаваться воспоминаниям, дабы полностью отречься за стенами святой обители от мирской суеты и соблазнов. Однако в случаях, когда, по его мнению, было необходимо направить неразумного племянника-сироту на путь истинный, он мог дать верный совет по любому вопросу.

Солнце палило немилосердно. Демьянов тонул в сонном мареве. Все живое пряталось в тень — на солнцепеке даже воздух казался горячим. Но, несмотря на жару, в торговой конторе купца Ведерникова работа шла полным ходом. Потные конторщики бойко стучали костяшками счетов, утирая лица платками и прихлебывая квасок.

Хозяин торговой фирмы, Савелий Лукич Ведерников, обсуждал с доверенными служащими насущные дела.

— Что ж, судари мои, за жарой забывать не будем, что скоро, к осени, публика о теплой одежде задумается и потянется в лавки за драпом и сукном. Пора о зимнем ассортименте позаботиться. Егор, ты прейскуранты суконных фирм разметил?

— Да, Савелий Лукич, вот, извольте взглянуть, выписки. Весь товар разом можно взять в Лодзи. Это — заказ для фабрики шерстяных изделий Варшавского и Ингстера, это — для механической фабрики камвольных и шевиотовых тканей Шенфайна и Левенштейна, это — для фирмы шерстяных и плюшевых изделий Альберта Баруха, да заодно вот еще — подкладочных тканей у Виленского возьмем. Тут большое удобство в чем — все четыре фирмы в Лодзи в одном месте, на Петроковской улице, только номера домов отличаются. Так уж всю партию товара разом загрузить и отправить можно.

— В Лодзи, бывает, товар некачественный попадется, — встрял старый служащий Иван Трофимович. — Или линялые ткани всучат, или с такой усадкой, что и под дождь в них не выходи — так сядет одежда, что будешь потом от долгов бегать…

— Вечно, вы, Трофимыч, с неуместными замечаниями, — покраснел Егор. — Известное дело, надо в Лодзь эту ехать, качество товара на месте досматривать и проверять. Я тоже с соображением, я и сам поехать готов…

— Поехать — дело не хитрое, толк с этого был бы, — подал голос хозяин. — В Лодзи, я так слыхал, ткачи на фабриках бунтуются, с зимы еще там беспорядки. Приедешь в Польшу, а заказа, глядишь, и не получишь. А получишь, так, может, и не вывезешь — на железных дорогах тоже персонал пошаливать начал, то там то сям бастуют. Я так полагаю, за товаром надо в Нижний ехать, ближе везти, да и надежнее выйдет. На Нижегородской ярмарке в Китайской линии склады Товарищества братьев Носовых. У них и сукно, и драп, и фланель шерстяную взять можно. Товар добротный. И на собственном грузовом пароходике по Волге доставим, долог ли путь. Закупщиком тебя, Трофимыч, пошлю…

Егор обиженно поджал губы.

— А ты, Егорка, хочешь, так с Трофимычем поезжай, опыта набирайся. Значит, судари мои, у Носовых, кроме тканей, возьмете шерстяных платков — и пуховых, и оренбургских, и шотландских тоже партию.

— Это каких же шотландских?

— Клетчатых. Я смотрю, бабам они по вкусу пришлись. Мещанки так и расхватывают. Потом там же, в Нижнем, на складах Русско-персидских шелковых мануфактур Герасимова легких тканей для дам подберите, это уж товар по любому сезону ходовой. И, чтобы уж судно порожняком не гонять, отберешь, Трофимыч, на фабрике стальных изделий Кондратова покойного (теперь-то наследники его Торговым домом распоряжаются, и ничего, не разорились еще) инструмента разного, топоров там, серпов, ножниц, ну и ножей по всему прейскуранту — от поварских и столовых до перочинных. У приказчиков в лавках спроси, кому что для торговли требуется. Весь товар на судно загрузишь и сам привезешь — вот тогда можно в надежде пребывать, что лавки пустыми не останутся. А если кто из Нижнего Новгорода с попутным товаром будет к нам на борт проситься — не отказывай, бери. Лишняя копейка карман не оттянет…

Раздав служащим указания, хозяин проверил записи в долговых книгах и отправился инспектировать склады — там было попрохладнее.

Как только он вышел, управляющий вздохнул с облегчением (на сегодня, слава тебе, Господи, пронесло), отодвинул счеты и отправил мальчишку-рассыльного принести всем еще квасу.

— Сам-то вернется сегодня? — осторожно спрашивали друг у друга конторские.

— Да Бог весть! Это уж куда его чутье позовет. Может, магазины смотреть пойдет, а может, мастерские… Уж наш-то хозяин всем хозяевам хозяин, за всем сам доглядеть ухитряется.

Ведерников, посмотрев, как дела на складах, и наскоро пообедав в трактире, отправился в свои магазины. Покупателей было немного, город разомлел от жары и не мечтал о покупках. И все же хозяин проверил и счета, и кассы, и ассортимент на полках, и внешний вид приказчиков.

Магазины Ведерникова очень отличались от убогих лавочек других демьяновских купцов, торговавших по старинке. Эти купцы, зевая и мелко крестя рот, сидели за своими засиженными мухами витринами, в которых месяцами пылились выцветшие товары, и удивлялись, почему покупатель обходит их стороной, а к Ведерникову валом валит? Слово, что ли, какое заговорное Савелий Лукич знает?

А Савелий Лукич добивался, чтобы в его торговле все было по первому разряду — товар не только из Москвы или из Варшавы, а из Берлина, случалось, заказывал. Приказчики всегда чистые, красивые, опрятные и вежливые. Оборони Бог в ответ на придирки колкость привередливой покупальнице (Виверра: опечатка?) сказать — можно и без места остаться.

Если у приказчика случался флюс, нарыв на носу или синяк под глазом (всякое бывает в жизни), такого подпорченного молодца Ведерников в торговый зал не выпускал — пожалуй, голубчик, на склад, крупу развешивать или перчатки по номерам подбирать, а покупателя своей образиной отпугивать не смей! Из жалованья, правда, вычеты не делались, так что и зла на хозяина никто не держал.

Витрины Савелий Лукич любил красивые, чтоб стекло лучами сверкало и товар был не лежалый, а соблазнительный. Для украшения витрин «Дамского конфекциона» Ведерников специально нанимал театрального оформителя. Тот хоть и был горьким пьяницей, но по оформительской части соображение имел. Он присоветовал Савелию Лукичу выписать из Петербурга новый манекен — не безголового болвана, как в портновских мастерских стоят, а большую красивую куклу, изображающую молодую даму в натуральную величину.

Эту рыжеволосую красавицу оформитель прозвал Жоржеткой, видать, что-то такое она ему напоминала. Каждую неделю Жоржетку, сидевшую в витрине на креслице с шелковой обивкой, наряжали в новое платье — то в скромное домашнее с вышивкой «ришелье», то в нарядное со стеклярусом, то в игривый шелковый капот с кружевом, а то и в форму гимназистки.

Женское население Демьянова никогда не могло пройти равнодушно мимо модной куклы в витрине. Жоржеткины туалеты обсуждал весь город.

Платья, побывавшие на манекене, Ведерников продавал потом с небольшой скидкой, и раскупали их «влет», не успеешь еще снять с витрины, уже какая-нибудь дамочка просит ей оставить. Скидка на платье хорошо окупалась — к новому платью нужна и новая шляпка, и сумочка, перчатки, пелеринка кружевная. Глядишь, кругленькую сумму в кассе магазина покупательница и оставит…

Но модный магазин был не единственным и не главным торговым интересом Ведерникова. Магазинов и лавок у него было много, и Савелий Лукич любил по-хозяйски заглянуть всюду, чтобы знать, все ли у него в торговле путем…

Сегодня, видимо, по случаю жары, хозяин был настроен критически.

В москательной лавке персонал получил выговор за духоту в помещении и несвежие передники.

В магазине колониальных товаров ротозеи-служащие оставили у входа на солнце, на самом припеке, корзину с апельсинами, и дорогие заморские фрукты могли от излишнего тепла подсохнуть или подгнить.

В витрине «Дамского конфекциона и галантереи», куда Савелий Лукич все-таки не мог не зайти, сидела Жоржетка в большой шляпе из белой соломки, украшенной маками, и с кружевным зонтом — омбрелькой — в руке. Ведерникову композиция понравилась. Жаркой погоде наряд Жоржетки соответствовал как нельзя лучше, значит, дамы сразу начнут его копировать, и омбрелькам, большую партию которых еще весной доставили из Варшавы, хорошая реклама дана.

Но в самом магазине хозяина ожидал неприятный сюрприз — на полках стояло слишком много помады, подтаявшей от жары и на глазах терявшей товарный вид. Савелий Лукич приказал срочно перенести всю помаду в прохладную кладовую, а на полках в зале держать только образчики.

Парфюмерно-косметическим товаром торговать в магазине начали недавно, прежде за помадой и одеколоном дамы ходили в аптеку Штарка. Адольф Эдуардович Штарк, фармацевт из поволжских немцев, больше увлекался составлением микстур и примочек, а парфюмерию держал нехотя, для проформы. Парфюмерный отдел в «Дамском конфекционе» Ведерникова предложил демьяновским модницам такой богатый выбор новейших патентованный средств для всех дамских надобностей, что покупательницы быстро перебежали от аптекаря в конфекцион, нанеся чувствительному Штарку смертельную обиду.

Но вот приказчики Савелия Лукича никак не могли приноровиться торговать косметической продукцией без накладок. Уж казалось бы, чего проще — товар деликатный, ну так и обращайся с ним соответственно. Нет, пока сам хозяин не придет и не сунет служащих мордой в эту помаду, никому и дела нет! Савелий Лукич уж подумывал, не поставить ли ему на торговлю помадой и духами какую-нибудь молодую небогатую даму. Дама в этих делах больше соображения проявить может и покупательнице совет даст со знанием дела.

Ведерников старался обращать внимание на каждую мелочь и любил повторять, что копейка хозяйской заботы требует. Наверно, поэтому ему обычно и сопутствовала удача в делах.

Глава 2

Савелий Лукич Ведерников был одним из самых богатых людей города Демьянова, а вернее — самым богатым. Купцом был и отец Ведерникова, начавший приторговывать еще будучи крепостным (уже тогда сумел он открыть первую москательную лавочку на Базарной площади, откупаясь от помещика щедрым оброком), а после воли развернувшийся вовсю.

Савелий Лукич унаследовал отцовское дело и старательно приумножал капиталы. Сказать по правде, покойному родителю, основавшему когда-то дело Ведерниковых, и присниться не могло, какого богатства добьется сынок Савка…

Казалось бы, жизнь во всем улыбается Савелию Ведерникову. Женился он по большой любви на тихой богобоязненной девушке из купеческой семьи.

Признаться, выгодной эту женитьбу назвать было нельзя — отец невесты балансировал на грани разорения, и ее семейство переживало не лучшие времена. Большого приданого за невестой родители дать не могли, но для Ведерникова, всегда ценившего деньги, это вдруг оказалось неважным.

— Не с приданым жить, а с женой! Я человек не бедный, могу себе позволить без корысти жениться, — объяснял он своей родне.

Через год у молодых родилась дочка Варя, а еще через три года Аглая Ведерникова умерла вторыми родами.

Савелий Лукич и маленькая Варвара остались вдвоем. Ведерникову тяжело было находиться в опустевшем доме. Подыскав для дочери надежную няньку, «чтоб дитя было присмотрено», он с головой погрузился в свои торговые дела.

Денег становилось все больше, и в память жены Ведерников занялся благотворительностью. Он много жертвовал в местный Спасо-Демьяновский монастырь на вечный помин души рабы Божией Аглаи и младенца Ивана, прожившего на свете всего три дня. На деньги Ведерникова в Демьянове построили новую церковь с богадельней для неимущих вдов.

Богаделкам, и так жившим на всем готовом, нет-нет и перепадали от благодетеля подарочки — то две штуки миткаля на блузки пришлет, а то к престольному празднику приказчики Савелия Лукича пряников, кофею и лимонов в богадельню доставят.

При незначительной помощи земства Савелий Лукич построил в городе больницу имени Аглаи Ведерниковой и женскую гимназию на двести учениц. Гимназию для девочек, впрочем, строил он не совсем бескорыстно, в ней должна была со временем учиться его дочь Варя. Ведерников мечтал, что жизнь дочери будет не такой, как у него, а благородной и красивой. Варвара получит хорошее образование, сможет общаться с людьми из общества, выучит иностранные языки, поездит по столицам да по Европам, а еще она будет лучше всех танцевать на балах, петь романсы, музицировать…

Для Вари, для ее будущей блестящей жизни, Ведерников выкупил у наследников особняк скончавшегося предводителя дворянства, самый красивый дом в городе, с колоннами и статуями, с большим, на трех десятинах, садом. Он мечтал, как подросшая Варя сядет за рояль в зале нового дома и заиграет, а вокруг будут толпиться гости из хорошего общества, все больше дворяне, и восхищаться ее музыкальными способностями…

Почему-то эта картина — Варя за роялем — была особенно приятна Савелию Лукичу, мечтавшему в детстве о простой балалайке, но так и не получившему такого «баловства» от отца.

Белую гостиную Ведерников оформил по-петербургски.

Однажды, будучи по делам в столице, удостоился он приглашения в дом одного знатного генерала, с которым связывали его денежные интересы. Бывая в «хорошем обществе», Савелий Лукич непременно старался что-нибудь перенять из барских ухваток — в Демьянове-то учиться было особо не у кого…

Теперь белая гостиная точь-в-точь смахивала на генеральскую — дорогой рояль, высокие модные лампы в углах, янтарный свет которых отражается в полах, натертых до зеркального блеска, белые кружевные шторы, спускавшиеся прямыми благородными складками, белые стены, белые, обитые золотистым шелком, диваны и стулья, и белые, непременно белые, живые цветы в строгих, стройных вазах…

Ведерников понимал, что можно было бы меблироваться и побогаче, но в этой обстановке было то, что в Петербурге называют «стилем». Вот тут-то и будет блистать за роялем его юная, красивая дочь, так похожая лицом на покойную Аглаю…

Когда Варя наотрез отказалась разучивать гаммы, Ведерников почувствовал сильный и болезненный удар. Рушились самые светлые, самые прекрасные его мечты.

Еще больше расстраивали отца грязные, покрытые кляксами тетради дочери и вечно плохие отметки в дневнике. Савелий Лукич понимал, что раз уж ей, дочери основателя гимназии, ставят за диктант «неудовлетворительно», значит, допекла. Дорогие гимназические платья, выписанные для Вари из Петербурга, приходилось менять чуть не каждые две недели — то, перелезая через забор, дочка ухитрялась располосовать об гвоздь юбку-плиссе, то выворачивала на себя полную чернильницу… Девочки из бедных семей носили одну форму года по два и выглядели в ней пристойно, а эта оторва словно бы нарочно портила все, к чему прикоснется.

Вырастая, Варя становилась все более дерзкой. Найти с ней общий язык отец уже не мог. Бить ее по-родительски никогда рука не поднималась, сирота ведь, без матери росла, отец побьет, а кто потом приголубит? А словами объяснить Ведерников ничего не мог. На его нравоучения Варя кривилась и раздраженно отвечала:

— Оставьте, папаша, вы такой скучный, вечно пилите, пилите… Идите лучше деньги свои наживать!

Савелию Лукичу становилось так обидно, что он уходил к себе, стиснув зубы, и дня два с дочерью не разговаривал. Но ей словно бы того и надо было.

В выпускном классе в гимназии случился большой скандал. Варя, явившаяся в класс напудренная и завитая (без спросу взяла в магазине отца коробочку пудры «рашель» и всю ночь проспала в папильотках), получила выговор от классной дамы.

Мадемуазель Ведерникову поставили у доски, на обозрение всему классу, и долго отчитывали, после чего наставница отправилась за директором. Вернулись почтенные педагоги быстро и, распахнув дверь, увидели страшную картину. Варвара Ведерникова танцевала на учительском столе какой-то фривольный танец, ритмично задирая ногу и демонстрируя классу роскошные кружевные панталончики. При этом она напевала:

Канкан хороший танец

Веселый, жгучий.

Привез его испанец.

Брюнет могучий, —

что выдавало знакомство с репертуаром кафешантана, посещение которого, как и других мест публичных увеселений, гимназисткам было строжайше запрещено.

От исключения Варю спасло только почтительное отношение гимназического начальства к ее отцу.

Впрочем, сам Ведерников хотел было забрать Варвару из гимназии от позора, но потом остыл и решил все же позволить дочери окончить курс и получить аттестат.

Год назад Варя, к большому облегчению директора гимназии, завершила свое обучение, но проблемы ее многострадального отца на этом не кончились. Порой ему хотелось схватить наглую девчонку за косу и выволочь вон из своего дома. Но тут же вспоминалось, каким милым ребенком она была лет пятнадцать назад. Ради той девочки с нежными шелковистыми кудряшками и розовыми пяточками маленьких ножек Ведерников готов был стерпеть все.

Он вспоминал, как малышка бродила по дому после похорон Аглаи и растерянно спрашивала у него: «А где же маменька?», как протягивала ему крошечную ладошку с царапинкой и шептала: «Бо-бо. У Вари ручка болит!», как объелась шоколадом и покрылась какой-то страшной красной сыпью, и он, потеряв голову, схватил дочь на руки и побежал ночью к доктору…

А теперь Савелий Лукич совсем не нужен своей взрослой, дерзкой и злой дочери.

Поднимаясь от реки, Ведерников подошел к дому с тыльной стороны, там, где была маленькая калитка, ведущая в его сад. По своей привычке приглядывать за всем по-хозяйски, Савелий Лукич решил пройтись по саду и проверить, подпер ли садовник рогатинами ветви яблонь, которые гнулись от наливающихся плодов и грозили обломиться.

Рогатины под деревьями уже стояли.

«Надобно завтра сказать Васильичу, пусть старые ветки на смородине срежет», — подумал Ведерников и свернул к кустам сирени.

Давно отцветшая сирень сплошной стеной зелени закрывала от глаз беседку. В беседке кто-то был, оттуда доносились обрывки невнятного разговора и смех. Обогнув куст, Савелий Лукич увидел Варю и с ней Вячеслава Верховского, человека, которого он желал видеть здесь менее всего.

Политический ссыльный, находившийся под гласным надзором полиции, Верховский служил электриком на консервном заводе Ведерникова и был известен хозяину как человек ленивый, пустой и во всех отношениях ненадежный.

— Вечер добрый!

Ведерников шагнул на ступени беседки, испытующе глядя на дочь и ее гостя. Верховский встал и молча небрежно поклонился.

— Ах, это вы, папаша, по кустам бродите, — недовольно сказала Варвара. — Я уж думала, воры залезли.

— Пора домой, дочка. Попрощайся с господином… э… Верховским, — Ведерников сделал вид, что не сразу вспомнил фамилию позднего визитера.

— Ну вот еще, — Варя не могла упустить случай лишний раз подерзить, — у нас разговор интересный, я прерывать его не хочу. Мы, папаша, говорим об угнетенном народе, из которого такие, как вы, много кровушки выпили. Но вам-то, эксплуататору и кровопийце, подобные темы не интересны. Так идите к себе денежки считать, а нас не беспокойте!

Савелий Лукич с трудом сдержался — так и захотелось отвесить нахалке затрещину. Но ведь не при кавалере же, хоть такой ухажер и гроша ломаного не стоит…

Проглотив вставший в горле ком, Ведерников бросил дочери: «Я жду тебя дома!» — и пошел по тропинке прочь.

Болело сердце. Все его надежды на прекрасное будущее для дочери рушились на глазах. Теперь, ко всему прочему, она еще и связалась с политическим ссыльным, словно других кавалеров в Демьянове уже не осталось.

«Хотя, конечно, кто из путных-то на такую шалаву посмотрит? — горько думал отец. — Уж ославила себя своим норовом не только по всей демьяновской округе, а и в соседних городах. Скоро в Петербург приедешь, так и в столице, поди, спросят: „Не ваша ли эта оторва, Варвара Ведерникова? До нас тут слухи о ней дошли…“ Вот оно как без матери-то дочь растить… Ты к ней со всей душой, со всем сердцем, а тебе в ответ: „Иди, дурак старый, денежки свои считай, кровопивец народный!“ Кровопивец… Может, весь Демьянов только благодаря моим деньгам в достатке и живет!»

Савелию Лукичу стало так обидно, что, не выдержав, он прослезился.

— Батюшка, Савелий Лукич! — кинулась к нему старая Варина нянька, как только он вошел в дом. — К нашей-то опять этот, сициалист, пришел. Ходит, змей, и ходит, и как отвадить — не знаю…

Взглянув в лицо хозяина, старушка осеклась.

— Никак уже виделся с ними?

— Виделся, — угрюмо буркнул Ведерников и прошел в свою спальню. Там в углу стоял громоздкий, сделанный по специальному заказу шкаф, такой глубокий, что вешалки с одеждой шли в нем в два ряда. Зато верхняя полка была обычной глубины (за потайной дверцей в ее задней стенке скрывался денежный сейф). Савелий Лукич был расстроен, и сама мысль о деньгах его раздражала, но он привык всегда и во всем следовать заведенному порядку.

Он вынул из кармана летней хлопчатной поддевки толстую пачку ассигнаций, пересчитал, разложил на неровные кучки и, открыв сейф, спрятал деньги в разные коробочки.

Никаким банкам Ведерников не доверял, не интересуясь мизерным процентом, привлекавшим вкладчиков победнее. Савелий Лукич предпочитал хранить наличность в жестяных коробках от леденцов «Ландрин» в несгораемом шкафчике в недрах собственной спальни.

Когда Ведерникова спрашивали: «Вы в банке изволите деньги держать?», он смеясь отвечал: «Знамо дело, в банке. В банке от леденцов. И надежнее, и всегда в нужный момент копейка под рукой».

«Копеек» порой, в дни удачных сделок, скапливалось в сейфе столько, сколько большинство жителей Демьянова никогда в руках не держали и представить себе не могли.

Закончив с денежными суммами, Ведерников сел к столу и задумался. Дерзкие глаза дочери, постаравшейся задеть отца побольнее, да еще в присутствии отцовского же служащего, так и стояли перед ним.

«Ну, доченька моя родная, погоди! Раз ты так к отцу, то и я тебе преподнесу финик! Издевательств от соплюшки терпеть не буду!» — горько думал Савелий Лукич.

В ящике стола он нашел фотографию красивой женщины с надписью: «Моему доброму, верному другу и щедрому меценату в залог самой сердечной привязанности. Ольга Волгина». Савелий Лукич давно уже заказал для портрета хорошую рамочку из красного дерева с подставкой, чтобы ставить фотографию на стол, но на видном месте пока не держал, прятал под ключ от чужих глаз подальше. Но вот теперь пришла пора достать фотографию Ольги из дальнего ящика, и пусть хоть кто-нибудь посмеет слово сказать…

Водрузив портрет Волгиной на стол, Ведерников снова распахнул шкаф с одеждой. Его вещей было немного — новый сюртук, две шерстяных пары и одна летняя, из чесучи, да три жилетки… Остальные вешалки до сих пор были заняты платьями покойной жены, включая венчальное, из белых кружев. Переезжая шесть лет назад в этот большой богатый дом, он велел слугам все аккуратнейшим образом перенести и развесить на прежних местах в шкафу.

Сняв с вешалки одно из платьев, Ведерников поднес его к лицу и долго вдыхал уже почти неуловимый нежный запах Аглаи.

Савелий Лукич хорошо помнил, как ловко сидело на жене это нарядное платье. Он справил когда-то Аглае дорогую обновку — шелковое платье — к первым именинам маленькой дочери. В нем жена принимала гостей, которых на радостях назвал Ведерников полный дом, в нем Аглая вынесла к обществу именинницу в кружевном чепчике. Увидев множество чужих лиц, маленькая Варенька испугалась и горько заплакала, открыв розовый ротик с шестью зубками…

— Саввишна! — закричал Ведерников няньке, исполнявшей в доме роль хозяйки. — Саввишна! Ты прикажи вещи покойницы отсюда убрать. Пусть в богадельню завтра снесут, на помин души Аглаи и младенчика.

Глава 3

Вячеслав Верховский, член партии социалистов-революционеров, воспринимал ссылку в уездный город Демьянов как самую страшную трагедию в своей жизни, хотя понимал, что многие из партийных друзей могли бы ему позавидовать — не острог, не каторга, не Туруханский край… Его всего лишь схватили на конспиративной явке, проваленной провокатором, с пачкой прокламаций в портфеле, и наказание оказалось мягким.

Если бы эти тупые жандармы, крутившие ему руки при аресте, знали, что он лично участвовал в нескольких террористических актах (а уж сколько взрывных устройств изготовил в подпольной мастерской — и сам со счета сбился), разговор был бы другим. А так удалось отделаться административной ссылкой в маленький городок на Волге. Но Вячеслав был недоволен и таким поворотом событий.

Ему всегда не нравилось слишком многое — злое и чопорное гимназическое начальство, вредные учителя, долгие, скучные церковные службы, пошлый российский император со своим августейшим семейством, чьи портреты украшали любой иллюстрированный журнал, оголтелые отряды конных казаков, медные рожи полицейских приставов, тупой, беспробудно пьющий народ…

Вся жизнь в России была какой-то противной, иногда Вячику хотелось, чтобы эта дурацкая страна провалилась бы к чертовой матери в преисподнюю. Но проклятая прогнившая страна все стояла и стояла и не собиралась падать. Тогда Верховский решил, что необходимо помочь ей упасть, расшатывая отвратительное государство как старый столб.

— Нужно вызвать такую бурю, которая смела бы с нашей земли все без остатка — все тупое, пошлое, убогое. И на очищенной земле возродится новая жизнь, которая будет куда лучше и достойнее теперешней!

Людей, разделявших его взгляды, Вячеслав нашел в революционных кружках. Его жизнь обрела новый, как ему казалось, великий смысл… Неприятности с полицией начались у Вячеслава еще в гимназии. Пришлось перейти в реальное училище. По окончании курса Верховский поступил в Высшее техническое училище, откуда его выгнали через год без права обратного поступления.

Мать, по мнению сына, тупая, неразвитая, как все обедневшие и вырождающиеся дворяне, женщина, рыдала, не понимая, что сын решил посвятить себя Великой Борьбе. Ее волновали только убогие сиюминутные горести — мальчик теперь не получит диплом и не сможет стать инженером.

В другие учебные заведения исключенного студента, по уши завязшего в политике, не брали. Идти служить Вячеслав считал недостойным — лучшее, что ему могли предложить, было место рассыльного с жалованьем 7 рублей в месяц. Стоило ради этого мараться на службе и отвлекаться от настоящего дела? С огромным трудом родители устроили его учеником в электротехническую фирму.

Электричество, электротехническое оборудование — это было ново, свежо, прогрессивно и модно. Хороший электрик прочно стоял на ногах в этой жизни, что вполне устраивало ограниченных родителей. Правда, и самого Вячеслава заинтересовала электротехника — такие навыки несомненно пригодятся в грядущем. Уж тогда-то точно вся страна будет электрифицирована и вековой мрак над ней рассеется!

Однако служба электрика очень отвлекала от Великой Борьбы. Если каждый станет думать о службе, о жалованье и о собственном ужине, вековой мрак не рассеется никогда!

Верховский ушел со службы, а заодно и из семьи — у настоящего революционера не должно быть семьи, она камнем висит на ногах и сдерживает лучшие порывы. Хотелось великих потрясений…

А потрясения были какие-то убогие и жалкие… Верховский не раз попадал под арест, но пока все политические приключения не приводили к серьезным последствиям, каждый раз удавалось выкрутиться. Вячеслав уверовал в свою безнаказанность после участия в громком террористическом акте. Полиция убийц так и не нашла…

Но через год Вячеслав, арестованный по пустяковому поводу на конспиративной квартире, отправился в административную ссылку в маленький, отвратительно провинциальный городок, где не было даже организации социалистов-революционеров, да и другие политические партии представлены не ахти как.

Верховский решил, что необходимо срочно сколотить надежную боевую группу, пусть небольшую, но с беззаветной верой в общее дело, и провести несколько террористических актов, способных всколыхнуть это сонное захолустье. Он устроился электриком на консервный завод Ведерникова — самое современное по техническому уровню предприятие в городе. Среди представителей пролетариата всегда можно найти людей, способных на отчаянные поступки.

Использование электричества в производственных целях было делом новым, опытных мастеров не хватало, приглашенный из Германии инженер задыхался от объема работы, возложенного на него Ведерниковым, и регулярно добивался прибавки к жалованью, пугая хозяина своим возвращением в Гамбург. Профессионального электрика, пусть даже находящегося под гласным надзором полиции, приняли на завод с дорогой душой.

Верховскому положили хорошее жалованье, он снял чистую теплую комнату с удобной постелью и кружевными занавесками на окнах, демьяновские красавицы уделяли ему много внимания… Но такая сытая, спокойная жизнь была особенно противна Вячеславу. Она отвлекала от борьбы…

Шел 1905 год… По всей России катились волной забастовки, политические убийства, погромы…

В Москве эсерами был ликвидирован генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович — вот это дело так дело!

Да что Москва, в волжском Саратове, где были очень сильны революционные организации, ни дня не проходило без какой-нибудь акции. Под городом полыхали подожженные помещичьи усадьбы, уничтожалось оборудование на фабриках и заводах. Присланный в Саратовскую губернию для усмирения беспорядков генерал-адъютант Сахаров был убит девушкой-эсеркой, пришедшей к нему на прием под видом просительницы. Революционно настроенные интеллигенты передавали террористке в тюрьму букеты цветов…

Люди жили настоящей, яркой жизнью, и только Вячеслав, волею судьбы занесенный в это тухлое демьяновское болото, гнил среди кружевных занавесок…

Пора было взбаламутить противный сонный городишко. Верховский стал вербовать будущих бойцов среди рабочих завода и приглядываться, кого же из горожан наметить на роли первых жертв. Убийство должно быть политически громким, потрясающим основы — а представители власти в Демьянове так мелки и незначительны… Прокурор Хомутовский, суетливый старик, мечтающий лишь о том, как бы сбыть с рук засидевшуюся дочь-невесту, меланхоличный судья, лелеющий свою больную печень, полицейский пристав с обвислыми хохляцкими усами — личности все убогие, кинешь в такого бомбу в надежде, что весь город взорвется от ужаса, а сонные обыватели перекрестятся да и скажут: «Ну, туда и дорога, все в руце Божией!» И где тут политический эффект? Неинтересно…

Выбирая объект для теракта, Верховский все чаще и чаще поглядывал на своего хозяина Савелия Ведерникова. Вот уж омерзительная личность! Настоящий паук, присосавшийся к городу, оплетший все, что можно, своей паутиной, алчный, жестокий. Ничего из рук загребущих не выпустит — крупный промышленник, свои заводы, мастерские, пароходы ведерниковские по Волге ходят, зерном купчина по всей России торгует и даже в Европу отправляет, миллионам счет потерял, а с лавочкой москательной на Базарной площади расстаться не может, торговлишку скобяным товаром держит у пристани, не брезгует. Да еще нет-нет и зайдет с проверкой, чуть ли не гвозди поштучно пересчитывает — не обобрали ли приказчики, не нажились ли за его счет? Магазин дамского конфекциона отнял за долги у прежнего хозяина, уж вроде модные товары совсем ни к чему Ведерникову, так продай магазин с торгов! Нет, к своему добру присовокупил, утроба ненасытная… Манекен заграничный в дорогом наряде в витрине держит, заманивает легкомысленных женщин, падких на яркие тряпки, чтобы отнять у них последние копейки. Все так и смотрит — у кого бы еще кровушки выпить? Весь Демьянов под себя подмял, шутка ли, целый город только то и делает, что закрома Ведерникову набивает…

Рассуждая таким образом, Верховский чувствовал, как ненависть к мироеду живительной волной накрывает душу. Вот кого хорошо бы шлепнуть!

Конечно, не все товарищи по партии поймут и одобрят это убийство, некоторые эсеры позволяют себе прекраснодушествовать и питать наивные иллюзии, что капитализм в России не исчерпал еще своих положительных возможностей. Дурачье! Вот из-за таких-то дело революции идет вперед так медленно.

Под влияние ренегатов попадают даже надежные товарищи. Сам Савинков называл попытки устранения представителей капитала анархизмом. Это звучало как ругательство.

Ладно, пусть думают и говорят что хотят. Верховскому ближе была точка зрения Гершуни, что борьба с существующим строем должна осуществляться посредством устранения тех представителей его, которые будут признаны наиболее преступными и опасными врагами свободы.

Проект боевого устава эсеровской организации, включавший эту формулировку, составил Гершуни, но устав в такой редакции так и не был принят. Однако Верховский полностью разделял подобные убеждения.

Кто скажет, что Ведерников, паразитирующий на трудовом населении Демьянова, — не опасный враг свободы? Вячеслав, как герой-одиночка, возьмет этот теракт на себя. Убийство проклятого купчины принесет больше пользы, чем вреда. Империя Ведерникова рухнет, и целый город освобожденно вздохнет. И дело будет громкое!

Но торопиться в этом случае нельзя. Нужно все продумать и организовать так, чтобы самому не попасться. Лучше все-таки отвести от себя подозрения, а потом разбросать по городу анонимные листовки, объясняющие, в чем суть этого убийства.

Конечно, было бы гораздо эффектнее — в людном месте, где-нибудь на городской площади, когда богомольный Ведерников выйдет из церкви после службы, подойти к нему поближе и со словами «За мучения трудового народа!» всадить в живот всю пистолетную обойму. Верховский так и видел эту картину — купчина, заливаясь кровью, падает на землю, а народный мститель в лице Вячеслава продолжает безжалостно стрелять в поверженного врага…

Но этот план имел свои недостатки — на площади народу полно, нападающего сразу же скрутят, будет скорый суд и долгая каторга, если не смертная казнь… А на каторгу Верховскому не хотелось. Умирать хотелось еще менее того. К тому же обидно — убить миллионщика и не воспользоваться его деньгами для дела борьбы.

Конечно, можно своей возвышенной гибелью утвердить торжество идеи, как утвердил его Каляев, кинувший бомбу в великого князя Сергея Александровича…

Каляев передавал из тюрьмы на волю красивые письма товарищам: «…Пусть и смерть моя венчает дело чистой идеи. Умереть за убеждения — значит звать на борьбу, и каких бы жертв ни стоила ликвидация самодержавия, я твердо уверен, что наше поколение покончит с ним навсегда…»

Но Верховский не чувствовал в себе подобного фанатизма. Лучше все-таки уйти от наказания и сохранить себя для дальнейшей борьбы, еще так много нужно успеть сделать…

Знакомство с дочерью Ведерникова Варварой оказалось чрезвычайно полезным для планов Верховского. Во-первых, можно было поближе подобраться к ее отцу и собрать все необходимые сведения для грамотного проведения убийства, во-вторых, девчонка оказалась не совсем дурой, и Вячеслав загорелся идеей привлечь ее в ряды эсеров и заставить передать будущее наследство на нужды революции…

Глава 4

— Ну, Петя, обрадовал! — говорил Дмитрий, обнимая на пристани друга, сошедшего с парохода «Диана». — Как хорошо, что ты надумал ко мне в гости. Василий, забери вещи Петра Сергеевича и отнеси их домой. Мы прогуляемся и пообедаем в ресторации. А к вечеру вернемся, и смотри, Васька, чтобы большой самовар был готов!

— Митя, я не хотел бы тебя стеснять и могу остановиться в гостинице…

— Ну вот еще новости! Мы с тобой столько лет делили одну квартиру, жили как родные, а теперь ты вдруг меня стеснишь! Не говори ерунды. Я тут снял большой старый дом, комфорта особого в нем нет, но свободного места — сколько душе угодно. Если хочешь, оборудуем тебе не только спальню, но и кабинет. Я даже согласен уступить в твое пользование свой мраморный умывальник, чтобы облегчить тебе психологические муки перехода от столичной жизни к провинциальной. Насколько я знаю твой характер, тебе понравится в Демьянове. Тут царит такой милый патриархальный уклад во всем, такая уютная простота. Я сначала никак не мог привыкнуть к тому, что весь город знает меня. Например, когда берешь извозчика, он с тобой степенно здоровается, величая по имени-отчеству, и спрашивает: «Домой прикажете везти, ваша милость, или в гости изволите ехать? Сегодня предводитель дворянства справляют именины супруги, так я всех благородных господ к предводителеву особняку вожу…»

Дмитрий Степанович повел друга к главной площади Демьянова, успевая по дороге показывать кое-какие достопримечательности.

— Видишь, вдалеке белеют старые стены с башнями? Это наш Спасо-Демьяновский монастырь, или, как служители церкви его называют, Дамиановский монастырь Спаса Всемилостивого, — гордость всего уезда, по нему и город Демьяновом назван. Я тебя потом свожу туда, это сказочное место. Архитектура потрясающая, настоящая русская старина, фрески древние… Монастырь основан в XIV веке, и большая часть построек сохранилась. Архимандрит отец Антоний — просто чудо, я не встречал человека подобных душевных качеств. Когда ты с ним познакомишься, увидишь, какой он интересный собеседник! И еще с одним иеромонахом тебя познакомлю, с отцом Геронтием, он занимается монастырской библиотекой. Отец Геронтий — мой родственник, но я тебе прежде ничего о нем не рассказывал. Это была моя личная тайна даже от тебя… Ладно, в монастырь мы еще съездим, а пока давай осматривать город. Вон там, налево, высокие ворота с шарами, наш Народный сад. Такой поэтический уголок — гроты, беседки, фонтан, клумбы с яркими экзотическими цветами. И все это уступами с холма спускается к реке. Жаль, посадки еще молодые, но скоро разрастутся — будет райское место. Бонжур, мадемуазель, — Дмитрий на ходу приподнял фуражку, раскланявшись с красивой, модно одетой девушкой. Она кивнула в ответ, но не приветливо, а скорее высокомерно.

— Варвара Ведерникова, дочь местного миллионера. Это ее папаша обустроил Народный сад и собственного садовника присылает засаживать клумбы. В каком-то смысле купец Ведерников — хозяин нашего города. Думаю, две трети горожан, если не больше, работают на него. Причем не только его приказчики, мастеровые и конторщики. На деньги Ведерникова построена больница, где служат врачи и фельдшерицы, гимназия, пригласившая целый штат учителей, на его пароходах ходят по Волге судовые команды…

— Ну и, наверное, самодур, как все уездные богатеи?

— Господи, откуда у тебя такие примитивные взгляды? Ты бы еще про «луч света в темном царстве» вспомнил. Он очень умный человек, хотя и без образования, но с такой, знаешь, мужицкой сметкой, самородок, что называется. Очень богатый. Я бы сказал, он обладает истинктом (Виверра: опечатка) человека, умеющего делать деньги, врожденным практицизмом. И при этом очень несчастливый…

— Ну это — дело обычное. Врожденный практицизм ведет скорее к успеху в делах, чем к личному счастью.

— Ведерников давно вдовеет, жену любимую похоронил еще в молодости, весь свет в окне для него дочь, воистину, луч света в темном царстве. Мы ее видели только что, лучик этот… Сумасбродная девица. Заносчивая. Папеньку своего презирает. У нас в городе ничего утаить невозможно. Как Варвара отцу надерзит, так через час весь наш Демьянов костерит ее вполголоса…

— Я удивляюсь, Митя, ты совсем недавно здесь живешь, а так сроднился с Демьяновом, словно это твоя родина. Наш город, наш сад, наш монастырь… Всего каких-нибудь полтора года назад ты говорил «наш город» о Петербурге и думать не думал забираться в провинцию. Я понимаю, ты болезненно перенес разрыв с невестой, тебе хотелось уединиться где-нибудь в глуши…

— Петька, я всегда говорил, что ты — медведь. Просто Топтыгин какой-то! Не лезь своими лапами в мою душу!

— Ну, не буду, не буду, извини.

— Кстати, мы уже и пришли. Это наш лучший трактир, или ресторация, как называет свое заведение хозяин, господин Бычков, «Гран-Паризьен».

— Да уж, как посмотришь, просто полный паризьен! Штукатурку на фасаде еще лет пять назад ремонтировать нужно было. Не больно-то ваш Бычков старается.

— Фасад, может быть, и не паризьен, а кухня у них тем не менее хорошая. Сейчас узнаем, что сегодня из рыбного, хочу угостить тебя нашей демьяновской стерлядью. Впрочем, и выпечка здесь отменная. Закажем кулебяку с вязигой, пальчики оближешь.

Половой в красной рубахе радостно встретил Колычева и с поклонами провел их с Петром к удобному столу у окна.

— Скатерти какие чистые, не ожидал, — с удивлением заметил Бурмин.

— Сказано же тебе было — паризьен! Тебя-то самого как занесло в наши дикие места? Ты ведь остался при кафедре в университете, я надеялся скоро поздравить тебя с профессорским званием.

— Митя, ты ведь знаешь, что творилось зимой в Петербурге? Такого проклятого года, как нынешний 1905-й, не было в истории России. Какая-то мистика началась еще на Крещение — во время парада одна из пушек, производившая салют, оказалась заряженной шрапнелью и выстрелила в сторону высочайших особ. Государь чудом не погиб. И это было только прологом… Через несколько дней — расстрел толпы у Зимнего… Да и не только у Зимнего — у Нарвских ворот, у Николаевского моста на Васильевском острове, у Троицкого моста на Каменноостровском проспекте — везде стояли войска, имевшие приказ стрелять в демонстрантов. Ты не представляешь, Митя, что творилось в столице! Я сам видел, как войска очищали Невский проспект, на котором и демонстрантов-то не было, а были случайные прохожие и вечные петербургские зеваки, привлеченные необычностью событий… Солдаты двигались цепью по Невскому к Екатерининскому каналу, стреляя в людей и сметая все живое на своем пути. Кругом паника, крики раненых, мечущаяся в ужасе толпа, тела убитых под ногами… Это был такой ужас! По официальным данным, погибло 200 человек, политическая оппозиция считает, что данные преуменьшены. Но ведь и 200 человек убитых, не считая раненых, — это очень много! Государь обвинил во всем князя Святополк-Мирского, полгода назад назначенного министром внутренних дел, и отстранил его от должности… Но пожар уже разгорелся… После январских событий начались волнения по всему городу, в университете в первую очередь. Студенты стали печатать листовки с призывами свергнуть правительство, пошли митинги, и каким-то образом я тоже оказался замешан в беспорядках… Даже сам не понимаю, как меня затянуло в политические дела, обстоятельства так сложились… Не хотелось оказаться трусом или подлецом, в результате стал дураком. В общем, пошли у меня неприятности с полицией, университет пришлось оставить… Отправился я путешествовать по Европам, побывал в Берлине, в Цюрихе, в Женеве. Но, сам понимаешь, средств хватило только на полтора месяца, не с моими доходами длительные заграничные вояжи совершать. Вернулся в Россию, к себе в деревню, в матушкино имение. Сначала наслаждался жизнью — весна, природа пробуждается, только-только листики первые развернулись, а вскоре уже и сады, глядишь, цветут. Матушка не надышится — Петенька, кофейку со сливочками, Петенька, пирожков с грибками, Петенька, курочки откушай! И как-то я быстро заскучал. Как медные тазы с вареньем пошли, так вспомнил, что ты когда-то, в Петербурге еще, мне эти тазы с ягодой пророчил, и думаю, а как там Митя в своей дыре? Вот к кому ехать нужно, хоть собеседник всегда рядом будет. Ты не возражаешь, если я поживу здесь возле тебя, душой погреюсь? Затосковал я над вареньем-то… И вообще, я с января никак в себя не приду, все в каком-то раздрызге… Если мое присутствие тебя стеснит, ты скажи честно, тогда я квартиру найму себе отдельную, на это мне средств хватит. Я теперь взялся статейки в журналы пописывать, нет-нет, гонорар и пришлют. На скромную жизнь в провинции вполне достаточно — здесь, говорят, все дешево…

— Петька, все-таки ты — Топтыгин, снова и снова убеждаюсь! Я ведь уже сказал, живи у меня сколько хочешь! Старые времена вспомним. Я тут хоть и обжился, а от общения со здешними обывателями устаю. Теперь с тобой язык поточу, пока совсем не отупел.

— А как твоя служба?

— Да что тебе сказать? Должность судебного следователя я получил, но практики здесь, конечно, мало. Хотя, по совести говоря, надо Бога благодарить, что в уезде серьезных преступлений почти не бывает, но следователю тут заняться особо нечем. Ну, было дело, пьяный мастеровой жену топором зашиб, не до смерти, а так, слегка, ну заезжие шулера купчика на ярмарке обчистили, ну, лошадь цыгане, проходившие через город табором, увели — вот все самые громкие преступления за полгода. Недавно несколько политических ссыльных в городе появилось, но и от них пока беды большой нет. Даже серьезных организаций им создать, насколько я знаю, еще не удалось. В то время, как по всей России разгул терроризма, громкие политические убийства, в нашем Демьянове — настоящая тихая заводь. Я уж журналы заграничные по криминалистике стал выписывать, чтобы совсем от жизни не отстать. Кое-что перевожу и конспектирую для себя, может быть, еще пригодится.

— Я тебя все забываю спросить о той девочке, что ты подобрал на панели, как ее звали, Ванда, кажется? Она такая худенькая была, жалкая, болезненная…

— Ванда? Я ее тут замуж выдал, за хорошего человека. Зайдем потом к ним в гости, навестим. Помнишь, в Петербурге пытались мы определить ее в горничные, так ни в один дом не взяли — как можно, с панели! А что девчонку туда толкнуло — не важно, и что грязи она еще не набралась — не существенно! Но не отправлять же ее было обратно. Пришлось самому нанять Ванду в горничные, хоть мне было и ни к чему. Небольшое жалованье платить я ей мог, а главное, она сама знала, что ест честно заработанный хлеб, и стала держать себя с таким достоинством, прямо королева! И вообще, регулярное питание, частое мытье и нормальный сон по ночам сделали чудо — она просто расцвела.

Приехали мы сюда, здесь о ней никто ничего не знал, попрекать панелью не мог, я ей запретил категорически об этом кому бы то ни было рассказывать. Женихи здешние к ней присмотрелись — девушка хорошенькая, серьезная, работящая, держит себя строго, с хозяином шашни не крутит, ну и стали свататься. Приглянулся ей один, сыграли свадьбу, я пятьсот рублей на приданое дал, мне как раз деньги из имения прислали. Правда, это сильный удар по моему бюджету нанесло, но ничего, перекрутился. Теперь вполне счастливо наша Ванда живет, у мужа зеленная торговля, она помогает ему в лавке, а по воскресеньям в дорогой шляпке гуляет с ним под ручку в Народном саду. Она тут из купчих средней руки — первая красавица.

Вечером Дмитрий потащил друга в театр.

— Топтыгин, собирайся, мы идем в театр! Я забыл тебе сказать, что в Демьянове очень неплохой театр.

— Опера?

— Нет, драма.

— Еще того не легче. Я бы предпочел остаться дома и поспать…

— Петька, я понимаю, что ты устал с дороги, но поверь, выспаться ты здесь еще успеешь. Сегодня должен быть необыкновенный спектакль — объявлен бенефис Волгиной. В провинции не так много развлечений, чтобы пренебречь таким событием.

— Я представляю себе этот ваш уездный театр! Деревянное здание, похожее на сарай, да?

— Ну почему на сарай? С колоннами, с карнизами… Конечно, фасад обновить не помешало бы, но в целом — театр как театр. Ложи в зале устроены…

— Значит, с колонн осыпается штукатурка, карнизы еле держатся, из лож плохо видно и ничего не слышно. Труппа собрана с бору по сосенке, герой-любовник пьет запоем, инженю лет тридцать девять и уже не первый год, благородный отец подслеповат и глух, не слышит суфлера и путает текст… Что еще можно ждать от провинциальной драмы? Костюмы на актерах штопаные, в зале сквозняки, в буфете кислое пиво, местные дамы являются в театр чуть ли не в капотах…

— Ты неисправимый пессимист! Наговорил семь верст до небес и все лесом! Ложи удобные, местные дамы нарядные, буфет отличный, герой-любовник пьет умеренно. Труппа очень неплохая, а главное — трагическая актриса такого таланта, что и в столицах не найдешь. Говорят, она начинала в Москве, у Станиславского, ты не слышал — Волгина? Не знаю, почему вдруг она оказалась в нашей дыре… Ей лет сорок…

— А я думал, тридцать девять…

— Перестань, Топтыгин! Женщина необыкновенной красоты, причем не то, что называют «со следами былой красоты», красота истинная, такой бархатный взгляд, берущий за душу, мраморные черты… а голос! Петя, сегодня дают «Без вины виноватые», я три раза видел Волгину в роли Кручининой и, не поверишь, каждый раз во время финального монолога слушаю ее глубокий голос — и мурашки по спине бегут.

— Мурашки по спине… Ты тут совсем одичал и стал хуже последнего гимназиста-пятиклассника. Ну, ладно, если тебе так хочется, пойдем, хотя я, признаться, не люблю провинциальную драму.

— Петя, ты не пожалеешь! Сегодня не просто бенефис Волгиной, судя по слухам, а в Демьянове им можно верить, она накануне получила предложение руки и сердца от купца Ведерникова, о котором я тебе рассказывал.

— От вашего местного Креза? И что, приняла?

— Сорокалетние женщины не отказывают жениху, если он миллионер, вдовец да еще и человек хороший.

— И все же это странный альянс. Талантливая актриса, начинала у Станиславского…

— Станиславский сам из купцов, не знал? Он из Алексеевых, в родстве с Николаем Алексеевым, знаменитым московским городским головой, тем самым, которого застрелили в 1893-м… Ладно, пора собираться, а то опоздаем. Если твои галстуки помялись дорогой, выбери что-нибудь из моих. Василий, ты цветов купил?

— Купил, да только баловство это, Дмитрий Степанович! Вон, в палисаде плохие цветы, что ли? Я бы вам их в корзинку-то поклал, и тратиться не пришлось бы. А то в лавке восемь рублей за свой веник содрали — статочное ли дело… Этак вы, ваша милость, по миру пойдете, если деньгами направо-налево швыряться…

Театр был переполнен. Слух о сенсационной помолвке актрисы и купца-миллионера уже растекся по городу, и все спешили взглянуть на удачливую невесту.

Волгина была явно в ударе и играла так, что дамы в зале рыдали почти в голос. Трагическая судьба провинциальной актрисы, героини Островского, невольно проецировалась зрителями на саму Волгину. Красота и благородные манеры Ольги Александровны так подходили Кручининой, что казалось — роль эта написана специально для нее, и трудно было представить, что и другие актрисы могут играть в «Без вины виноватых».

— Да, ты прав, это актриса Божьей милостью, — задумчиво сказал Петр в антракте.

Митя не успел ему ответить, с ним все время кто-то здоровался, раскланивался, он также раскланивался в ответ, обменивался с кем-то любезностями, представлял знакомым своего друга, и вся эта суета отвлекала друзей от беседы.

— Удивительно, но кажется, что тебя знает весь город! — заметил Бурмин. — Ты явно относишься к сливкам демьяновского общества.

— Глупости! К каким еще сливкам? В Демьянове все друг друга знают. Теперь и ты представлен местному обществу и будь уверен, завтра же все начнут раскланиваться с тобой и спрашивать о здоровье твоей матушки… Ладно, друг мой, «наше место в буфете»!

Процитировав Островского, Дмитрий увлек приятеля к уютному столику в углу. Ассортимент закусок в театральном буфете действительно поражал воображение — антрепренер недаром заказывал их поварам «Гран-Паризьена», лучшего городского ресторана. Правда, и цены в буфете были ресторанные, поэтому не так уж много театралов толпилось у буфетной стойки. Большинство демьяновцев не одобряли пустого мотовства. Дома, после спектакля, можно съесть ужин, приготовленный своей кухаркой, — дешевле встанет. Что деньги на всякие фрикасе швырять? Прошвыряешься…

Демьяновская публика, прогуливаясь в фойе, с жаром обсуждала городскую сенсацию, связанную с бенефицианткой Волгиной. Дмитрий и Петя, сидя за столиком буфета, постоянно слышали обрывки чужих разговоров:

— Это просто скандал! Ведь она совершенно открыто жила с Жоржем Райским, а теперь вдруг прониклась страстью к Ведерникову… Конечно, с его деньгами легко внушать женщинам любовь.

— Но он при желании мог найти моложе и богаче, за него пошла бы любая, даже и восемнадцатилетняя…

— Ну зачем умному немолодому человеку восемнадцатилетняя? Ведерников — господин практичный и рассудительный. Он искал зрелую женщину…

— А зачем умному человеку, практичному и рассудительному, прожженная актрисулька не первой молодости?

— Напрасно вы так, у нее феноменальный талант! И красоту не отнимешь.

— Какой бы красотой она ни блистала, а кроме актера Райского, ничего лучшего у нее не было. Савелий же Лукич, согласитесь, блестящая для нее партия!

— А Варвара Ведерникова со злости готова удавиться на собственной косе. Она привыкла вертеть отцом как пожелает. А теперь в дом придет мачеха и живо поставит эту наглую девку на место. Отныне мадам Волгина будет вертеть Савелием Лукичом самолично.

— Говорят, он подарил Волгиной колье из бриллиантов и изумрудов.

— Не просто колье, а целый гарнитур, и стоит, как хорошая усадьба!

— Нет, что бы вы ни говорили, это дикий брак, сумасшествие, и счастья он не принесет, уж поверьте.

— А Жорж Райский, получив отставку, скандалил и грозился всех поубивать…

— Милочка, у актеров это просто, сегодня он в отчаянии, а завтра, глядь, уже с другой! Он такой красавчик, что дамы долго тосковать ему не дадут…

— Может быть, и не дадут, но Волгина опекала его как мать, заботилась о его здоровье, оплачивала долги, не позволяла пьянствовать. Без нее он живо плюхнется в грязь, и другие дамы его не остановят.

— Поразительно, — сказал Петя, допивая свой бокал, — за пять минут можно собрать все сведения о человеке, даже не задавая никаких вопросов.

— Да, в этом недостаток, а может быть, и преимущество маленьких городков. Все друг друга знают, и друг о друге знают всё. Никаких тайн в приватной жизни граждан здесь не существует. Невольно приходится держать себя в жесткой узде. Будь уверен, в другом углу сейчас обсуждают тебя, и тоже уже все о тебе откуда-то узнали, всю подноготную.

— Меня?!

— А что ты думал? Событий здесь немного, и появление в городе нового лица обязательно вызывает толки и пересуды. Твой приезд в Демьянов — сенсация номер два, а могла бы быть и первой, если бы Волгина тебя не затмила. Ты заметил, как нас лорнируют местные дамы? Кажется, ты им нравишься… Думаю, скоро нас начнут зазывать в гости во все лучшие дома — местное общество захочет познакомиться с тобой накоротке. Кстати, как тебе демьяновские дамы? Ты, кажется, был уверен, что они явятся в театр чуть ли не в капотах?

— Дамы? Дамы очаровательные. И очень стараются быть элегантными. Ей-Богу, ни одной в капоте не заметил! Одеты они, по-моему, не совсем модно, впрочем, я в этом не слишком хорошо разбираюсь. Но вроде бы в Европе носят что-то другое…

— Ну, Топтыгин, на тебя не угодишь!

— Почему не угодишь? Демьяновские моды меня вполне устраивают. К тому же я заметил несколько дам, одетых с иголочки…

— Наверняка одна из них — председательница Дамского комитета госпожа Синельникова. Она славится своими нарядами на весь уезд, потому что ничего не заказывает у здешних портних, а все привозит из Петербурга и Москвы. Стильная дама. Ну ладно, пойдем в зал, антракт заканчивается, я не хочу опоздать к началу следующего действия.

По окончании спектакля Волгину буквально закидали цветами, среди которых Митина восьмирублевая корзина незаметно затерялась. Но цветы от Ведерникова — огромную корзину белых роз, которую вынесли на сцену двое его приказчиков, актриса выделила сразу. «Наверняка в цветах еще и футляр с какими-нибудь драгоценностями!» — шептали в рядах.

Волгина выходила на поклоны сперва вместе с молодым актером, игравшим Незнамова, потом одна. Публика, устроившая настоящую овацию, не желала ее отпускать.

— Браво, Волгина! Браво! — неслось со всех сторон.

Глава 5

На следующее утро, за завтраком, Петр продолжал восхищаться игрой провинциальной актрисы.

— Я, Митя, вчера думал, что ты преувеличиваешь, расхваливая игру Волгиной. Но она и вправду очень талантлива. Как она произнесла в финале: «От радости не умирают!» Мне казалось, я зарыдаю как институтка… Неужели она оставит сцену, выйдет замуж и превратится в богатую демьяновскую купчиху?

— Боюсь, что да. Вряд ли Ведерников позволит ей играть после свадьбы.

— А какие еще спектакли объявлены с ее участием?

— Послезавтра «Макбет».

— Ой, как я хочу посмотреть ее в роли леди Макбет! Обязательно пойдем, Митя!

— Вам тут, Дмитрий Степанович, записок наслали, — вдруг флегматично заявил Василий, разливая кофе. — Со вчерашнего вечера шлют и шлют, сегодня тоже…

— Вася, ну сколько можно тебя учить! Что значит, наслали? Если принесли записку или письмо, нужно сразу же передавать мне. Может быть, там что-то важное по службе.

— Да скажете — важное! Баловство одно. Полюбуйтесь.

Василий высыпал на стол кучу разнообразных записок, в конвертах и просто на листках. Дмитрий снова сделал строгое лицо:

— Василий, записки подают на подносе.

— Извините, Дмитрий Степанович, я там металлическую посуду чищу, так поднос уже мелом натер. Желаете, на фарфоровое блюдо выложу и поднесу?

— Уйди с моих глаз!

Дмитрий принялся разбирать записки.

— Ну, Петя, мои предсказания начинают сбываться! Это от кого? От председателя земской управы: «Дорогой Дмитрий Степанович! Буду рад видеть вас у себя сегодня вечером. Приходите с вашим петербургским другом, составим партию в карты». Так, уездный предводитель дворянства зовет к обеду, мировой судья приглашает на именины дочери, полицейский исправник предлагает рыбалку, председательница Дамского комитета Синельникова (та самая элегантная дама, которую мы видели в театре) умоляет принять участие в любительском благотворительном спектакле, вдова полковника Лопнева просит пожаловать к ней в имение (не поедем, у нее три дочки на выданье)… Петр, ты вызвал настоящий ажиотаж! А это что? Окружной прокурор Хомутовский будет рад предложить нам места в своей ложе на «Макбета». Ты, кажется, хотел в театр?

— Не знаю, удобно ли лезть в ложу к прокурору?

— Брось, он добрый дядька и зовет искренне. Правда, у него тоже дочка, ну да уж тебе, как свежему холостяку, от внимания здешних невест теперь не увернуться.

— А в этом, пожалуй, есть своя прелесть! Кажется, мне нравится производить фурор и пользоваться вниманием дам. Я впервые наслаждаюсь таким успехом.

Репетиция новой пьесы была назначена на одиннадцать утра. Но актеры никогда не приходили в театр так рано. Обычно все собирались к часу дня. Обозначенное время было маленькой уловкой антрепренера — пригласи труппу сразу на час, все подтянутся только к трем пополудни.

На улице светило яркое летнее солнце, а в служебных помещениях за сценой было сумеречно. Актер демьяновской труппы Жорж Райский сладко спал на старом вытертом диване за кулисами, подложив под голову сверток с бельем.

Над диваном покачивался узелок, подвешенный к высокой балке при помощи зажима для крепления декораций. Это были съестные припасы Жоржа — завернутые в полотняную тряпицу полкраюхи хлеба и кусок сала, купленные вчера на базаре. Еду приходилось подвешивать повыше, чтобы не унесли голодные театральные крысы, хозяйничающие по ночам в пустом старом здании. Жизнь актера в настоящий момент вполне соответствовала античному изречению «Все мое ношу с собою».

Стройная, элегантно одетая женщина, в которой театралы легко узнали бы вчерашнюю бенефициантку, перекинувшись парой слов со сторожем, сидевшим на солнышке у входа, прошла за кулисы и остановилась у дивана.

— Жорж! Жорж, проснись! Я к тебе обращаюсь!

Спящий актер вздрогнул, перестал похрапывать, приподнялся и с трудом разлепил опухшие веки.

— М-м? Ты? Что тебе нужно в такую рань?

— Ничего себе рань! Двенадцатый час… Почему ты спишь в театре?

— Почему? А как ты думаешь? Потому, что у меня нет ни копейки и нечем заплатить за гостиницу. Вчера я на последние гроши купил себе краюшку хлеба, чтобы не умереть от голода, а крыша над головой — это уже вторично. Богомильский разрешил мне ночевать здесь на диване, не в Народный же сад идти на скамью под открытым небом? Правда, из вредности Богомильский запретил мне курить в театре, якобы боится пожара. По-моему, просто боится сделать мою жизнь излишне комфортной — очень неудобно, знаешь ли, с каждой папироской бегать на улицу.

— Но тебе же заплатили вчера какие-то деньги…

— Что мне там заплатили? Пару рублей? Это ты у нас бенефициантка, и тебе весь основной сбор… Мне достались крохи, гроши. А у меня были долги, неотложные…

— Мне сказали, что ты вчера играл в карты в Коммерческом собрании и полностью продулся.

— Ну и что? Тебе какое дело? Раз уж ты позволила себе выгнать меня пинком на улицу на произвол судьбы, нечего теперь собирать обо мне сплетни. Я устал от твоей мелочной опеки! Буду жить, как хочу! Сегодня я ночую в театре на старом реквизите, а завтра, может быть, буду ночевать в сенных баржах на Волге или под возами на Базарной площади. Какое тебе дело? Ты свою жизнь устроила, радуйся!

— Да, устроила! Мне надоело, как рыночной кляче, тащить воз, на котором восседаешь ты, свесив ноги! Я — актриса, и талантливая актриса, я — женщина, наконец, а не ломовая лошадь. Почему ты думаешь, что мне в радость за уши тянуть тебя по жизни? Ты не ребенок, дружок, изволь обходиться без няньки. Ты много лет паразитировал на моем таланте, на моем душевном благородстве, ты тратил все мое жалованье на кутежи, карты и шлюх…

— Ольга, прекрати! Ты бываешь такой вульгарной. Я бесконечно устал от этих сцен. Говоришь о своем душевном благородстве, а сама готова годами попрекать меня куском хлеба. Алчная, мелочная базарная баба. Ты не пошевелишься, если я буду погибать у тебя на глазах.

— Да я только и делаю все, чтобы предотвратить твою гибель! И в ущерб собственной жизни, между прочим.

— Ну, конечно, в ущерб! Да ты за грош удавишься! Такой практичной особе как раз под стать господин Ведерников. Воистину, браки совершаются на небесах… Поздравляю вас, мадам купчиха первой гильдии!

— Ты только и умеешь, что оскорблять меня и топтать мое достоинство! — Волгина смахнула с глаз набежавшие слезы. — Ты — недостойный, пустой человек! Я все равно бесконечно выше тебя! Сколько ты задолжал в гостинице?

— Двадцать рублей.

— Всего-то?

— Для тебя это мелочь, а для меня большая сумма. Хуже всего, что хозяин гостиницы, эта сволочь Бычков, приятель твоего ненаглядного жениха, больше не верит мне в долг и забрал в залог мой английский кожаный чемодан. Обещал вернуть, если я смогу расплатиться, но где мне взять денег? Я оказался в капкане. Ты видишь, я даже белье держу в узелке здесь же, на диване. Ведь тут все растащат…

Волгина достала из изящного дамского портмоне две красных ассигнации и протянула их Райскому.

— Возьми. Расплатись с Бычковым, пусть вернет тебе чемодан и снова поселит в каком-нибудь недорогом номере.

— Спасибо, Оля. Но ведь это только на оплату долга… Бычков не поселит меня в гостинице, если не будет уверен, что я смогу оплатить последующие счета.

— Ладно, возьми!

Волгина дала Жоржу еще две десятки.

— Оля, милая, ты — ангел! Прости, прости за все, что я тебе сдуру наговорил. Ты так добра, ты просто спасаешь меня от гибели. Конечно, для тебя эти гроши ничего не значат, твой денежный мешок теперь будет осыпать тебя миллионами…

— Для тебя чужие деньги всегда — незначащие гроши, сколько бы их ни было…

— Ну прости, прости! Ты же должна понять, как мне больно сейчас… Я никогда прежде не испытывал мук ревности, просто не знал такого чувства… А сейчас я так мучаюсь, так страдаю, что готов убить проклятого Ведерникова…

— За что?

— За то, что у него хватило денег, чтобы купить себе такую женщину, как ты!

— Ты говоришь какие-то жуткие пошлости…

— Пусть! Я так и вижу, как всаживаю нож, а лучше шпагу в брюхо твоему купчине. Или стреляю в него из пистолета… Нет, из ружья, из охотничьей двустволки… За все, за все! За мои унижения, за нашу растоптанную любовь…

— Замолчи, ради Бога! Какие глупости! «За растоптанную любовь»… Ты воображаешь, что читаешь напыщенный монолог перед рампой? Это дурной тон. Молчи, убогий! Никогда ты никого не убьешь, ты слишком слаб для этого!

Получив от Волгиной деньги, Райский зашел в первую же лавку, разменял одну из десятирублевых бумажек на две пятерки и чуть ли не бегом отправился в «Гран-Паризьен», в кабинет Бычкова.

— Федул Терентьевич, голубчик, дуся моя! Примите должок. Вот, пятнадцать рубликов как одна копейка.

— Месье Райский, за вами долга двадцать один рубль пятьдесят четыре копеечки.

— Федул Терентьевич! Обижаете! К чему эта мелочность, вы же человек широкой души, вы известный покровитель искусства! Отдам, отдам, непременно отдам, слово благородного человека!

Бычков недоверчиво хмыкнул.

— Ну, что для вас какая-то пятерка, ну, шесть, шесть рублей с копейками? При ваших-то капиталах, Федул Терентьевич?

— В делах, месье Райский, должен быть порядок, и постояльцам следует свои счета оплачивать своевременно. С вами я и так долготерпение проявляю, другого бы, не глядя на личность, за шкирман и к мировому судье!

— Ну, хорошо, хорошо! Вот двадцать рублей, но больше сегодня, ей-Богу, не смогу дать. Рубль уж извольте за мной записать. Последнее отняли. Без ножа вы меня режете, голубчик! Только чемоданчик мой кожаный соблаговолите теперь вернуть и номерок мне приготовьте не душный, такие жаркие погоды стоят… Я бы на вашем месте, любезный Федул Терентьевич, в кредите меня не ограничивал! Не в ваших интересах, коммерции повредить может. Госпожа Волгина, как всем известно, замуж за самого Ведерникова выходит, а поскольку у нас с ней дружба особого рода (Бычков многозначительно хихикнул), так и я располагаю видами на некоторую помощь от сего влюбленного мецената. Честно признаться, помощь его мне омерзительна, я бы с радостью зарезал его где-нибудь в темном переулке (Бычков испуганно перекрестился), но ладно уж, пусть живет! Пусть наслаждается украденным у меня счастьем!

Глава 6

Ольга Александровна Волгина пережила в своей жизни много самых горьких разочарований, прежде чем судьба забросила ее в тихий уездный городок на Волге.

Когда-то наивной двадцатилетней девочкой она оставила родительский дом, чтобы посвятить себя самому высокому и прекрасному, что было в жизни, — искусству. Тогда она еще не подозревала, через какие испытания нужно пройти молодой безвестной дебютантке, чтобы пробиться на сцену и сделать себе громкое имя. Имя ей сделать удалось, правда, пожертвовать пришлось слишком многим. И что толку оказалось в этом имени, если теперь оно украшает афишу паршивого театрика в провинциальном городишке? Ольга Александровна всегда знала, что способна на большее, но судьба отпускала свои дары слишком уж скупо…

Пуще всего тяготили вечные театральные интриги. Любой из товарищей по театру, клявшийся при каждом удобном случае в верной дружбе, готов был при другом удобном случае продать за полушку.

Волгина успела поиграть на провинциальной сцене и хорошо знала все темные стороны закулисной жизни, когда получила приглашение в Художественный театр, о котором в актерской среде слагались легенды.

Ольга парила как на крыльях, судьба наконец повернулась к ней лицом и готова щедро воздать за все перенесенные лишения…

Отрезвление наступило очень быстро. Станиславский, блестящий Станиславский, гений, сверхчеловек, показался Волгиной безжалостно жестоким, бестактным, грубым…

Никакие рассуждения коллег по театру не могли рассеять это ощущение. Качалов объяснял все тем, что к гению нельзя подходить с обычной меркой. Да, Станиславский — гений, и пусть у него нет такта, умения наладить отношения с человеком, но есть гениальная способность разбудить в актере творческий импульс. Он бывает бесцельно груб с актером-человеком, но совсем иначе относится он к актеру-творцу…

Ольгу это не убеждало, она видела, что и у Качалова были моменты острого неприятия манеры Станиславского руководить, что порой и Качалов бледнел, с трудом сдерживая обиду, у него дрожали губы и пальцы.

Но Качалов умел прощать, умел переходить от раздражения к обожанию, а Ольга не умела…

С Немировичем-Данченко в театре постоянно случались какие-то нелепые происшествия. То он садился на край режиссерского стола, столешница переворачивалась, и на Владимира Ивановича летели графин, чернильница, лампа… То он, споткнувшись, падал в проходе зрительного зала между рядами кресел… То во время репетиции в его кармане вспыхивал коробок со спичками, и огонь прожигал огромные дыры в его пиджаке и брюках… То он опрокидывал на себя стакан горячего чая и с обидой говорил Качалову: «Ну почему все это случается со мной непременно в вашем присутствии? Ведь вы, я знаю, это коллекционируете». Эти «двадцать два несчастья» так не вязались с образом небожителя…

Все в Художественном театре складывалось у Волгиной не гладко. Ее необыкновенную одаренность и красоту почему-то никто не замечал. Роли, на которые Ольга рассчитывала, доставались другим актрисам, обиды и раздражение росли, и в конце концов Волгина вновь оказалась на провинциальной сцене.

Лучшие годы уходили, реализовать свои планы Ольга не могла и привыкла считать, что ничего, кроме усталости и горького разочарования, не ждет ее в жизни…

Великим постом приходилось ездить в Москву «на бюро» (так в театральной среде называлась актерская биржа, где служители Мельпомены подбирали себе ангажемент, заключая договоры с антрепренерами из провинции).

Актеры приезжали в Москву нарядными, демонстрируя свое благосостояние, успехи, рассказывая, как публика где-нибудь в Ельце или Елабуге буквально носила их, своих кумиров, на руках… Мужчины щеголяли золотыми пенсне, массивными запонками, дорогими часами на цепочках, серебряными портсигарами. Дамы кутались в меха, звенели браслетами, сверкали кольцами…

К концу поста не нашедшие ангажемента актеры менялись на глазах — исчезали запонки, да и крахмальных манжетов уже не было видно, часов на цепочках тоже не было, вместо портсигаров появлялись коробочки с дешевым табаком и бумажками… Дамы ухитрялись где-то растерять и меха, и драгоценности. Злые языки утверждали, что все это оставлено у ростовщиков…

Однажды и Волгина, дожидаясь ангажемента, заложила свои кольца и палантин из соболя (который так и не смогла потом выкупить) и от отчаяния согласилась на предложение антрепренера Богомильского, державшего драматическую труппу в каком-то уездном городишке.

Хоть бы еще был театр в крупном губернском городе, где много интеллигентной публики — в Саратове, Костроме или Твери… А то Богом забытый Демьянов! Если уж нет счастья — то нет его ни в чем.

Уезжала в эту дыру Волгина со слезами. Жизнь опять посмеялась над ней, и теперь придется похоронить себя в провинции… Каких бы высот ни достигла Ольга Александровна на провинциальной сцене, никто никогда не узнает о них… Разве что, приехав в очередной раз в Москву «на бюро», она сама начнет рассказывать знакомым, как провинциальная публика носит ее на руках, но об этом на всех углах говорит практически каждая актриса, приехавшая в Первопрестольную за ангажементом…

Все оказалось не так уж страшно, как рисовалось издали. Тихий зеленый Демьянов Волгина нашла милым, уютным местом. Публика была, может быть, и не слишком интеллигентной, но особого свинства никто не допускал, не принято было. Даже подгулявшие купцы держались с достоинством, не роняли себя.

У антрепренера Богомильского было два важных достоинства — он вовремя выплачивал актерам жалованье и безоговорочно признавал авторитет Волгиной во всех сценических вопросах. Актриса, игравшая у самого Станиславского, могла обойтись без мелочных придирок и замечаний в провинциальном театре.

Единственное, что позволял себе Богомильский, — отклонить ту или иную пьесу из предложенных Ольгой, если сомневался в коммерческом успехе данного произведения. Но если уж пьеса была принята к постановке, Волгиной предоставлялся карт-бланш и никаких замечаний по поводу трактовки роли антрепренер себе не позволял.

Почувствовав свою полную независимость на сцене, Ольга вошла во вкус. Она считала, что сама могла бы быть режиссером, не хуже Станиславского, будь у нее возможность создать собственный театр. Пока она в лучшем случае может объяснить своим бездарным собратьям, в чем суть мизансцены, а вот если бы она была хозяйкой театра… Она бы выгнала взашей половину труппы, всех этих жалких пьяниц, борющихся на сцене с похмельем, набрала бы новых актеров из талантливой честолюбивой молодежи, поработала бы с ними, и театр Волгиной прогремел бы по всей России. Она гастролировала бы со своей труппой по лучшим сценам страны, и за границей тоже… Вот тогда господа «дутые авторитеты» узнали бы, что значит настоящий талант…

Но пока театр принадлежал Богомильскому. Жорж Райский, способный мальчик, которого Волгина пригрела из жалости и опекала, надеясь сделать из него настоящего актера, платил ей неблагодарностью. Ольга чувствовала, что стареет и вскоре уже вынуждена будет отказаться от многих своих любимых ролей…

И тут демьяновский промышленник, владелец крупной торговой фирмы, миллионер Ведерников стал оказывать ей знаки внимания, недвусмысленно говорящие о его влюбленности.

Сначала Ольга относилась к Савелию Лукичу как к обычному меценату, у которого можно будет под разговоры об искусстве пощипать немножко денег. Потом задумалась — а вдруг это сама судьба посылает ей еще один шанс?

Ольга навела справки о состоянии Ведерникова — мало ли что болтают обыватели в уездном городишке, тут у людей есть привычка называть миллионером каждого, кто положил в банк пятьдесят тысяч рублей. Нужно все рассчитать наверняка, без промашки…

Миллионер оказался настоящим, без подделки. Правда, у него имелось одно неприятное дополнение — взрослая дочь, скандальная, наглая девица, изрядно попортившая родителю кровь. Но это Волгину не сильно печалило, уж чему-чему, а умению поставить на место молодую нахалку жизнь ее научила. О Ведерникове можно было бы подумать всерьез.

Ольга Александровна уже собиралась раскинуть сети, в которых миллионер бы безнадежно запутался, но он сам, не дожидаясь начала охоты, вдруг заявился к ней и предложил свою руку. Ольга, еле-еле справившись с охватившим ее торжеством, сыграла замешательство и радостную растерянность. Она попросила дать ей срок подумать, моля Бога только об одном — чтобы Ведерников не сорвался за это время с крючка…

Ведерников «не сорвался»…

Глава 7

Петр Бурмин быстро обжился в Демьянове и стал своим в здешнем обществе. Дамы считали его душкой и по-прежнему любили приглашать в гости, но теперь уже в записках указывали: «Милый Петенька! Вечером непременно ждем вас в гости. И своего строгого и скучного Дмитрия Степановича приводите, оторвите его от ученых книг, голубчик Петенька! Мой московский кузен будет угощать нас политическими новостями, а матушка — пирогом с капустой».

— Ну, Топтыгин, ты становишься дамским любимцем! — удивлялся Митя. — Не ожидал от тебя такой прыти.

— Не все же вам, белокурым бестиям, должно доставаться! — бурчал довольный Петя.

Приближалась осень. В демьяновских садах наливались яблоки. На клумбах и в палисадниках буйно цвели поздние цветы. В начале сентября в новой, построенной на средства Ведерникова, Никольской церкви состоялось его венчание с Ольгой Волгиной, по паспорту — Ольгой Александровной Фанюшкиной, дворянкой.

Событие такого масштаба потрясло весь Демьянов. К церкви съехалось так много празднично украшенных экипажей с нарядными гостями, что все прилегающие улицы оказались забиты колясками и повозками. Городовые в парадных мундирах, дежурившие для охраны порядка у церкви, сбились с ног, отдавая распоряжения бестолковым возницам. Лучшие люди со всей губернии были приглашены на свадьбу, неприглашенные толпились у церкви в качестве зевак и сплетничали.

— Церковь-то как богато убрана! Все цветочные магазины в городе опустошили, да еще пароходом цветы по Волге привезли из Саратова. Несколько возов с розами и хризантемами в рогожных кулях на пристани грузили, вот те крест, сам видал!

— Да, красота! Что цветов, что свечей дорогих в позолоте, что лент шелковых — не считано…

— А зачем Ведерникову считать при его-то капиталах? Хоть всю церковь по самые маковки лентами обматывай и цветами засыпай — не убудет… Наряд для невесты, говорят, Савелий Лукич из Парижа выписал.

— Ну уж, из Парижа! Из Парижа доставить бы не успели, больно скоро у них все сладилось. Небось из Москвы…

— Языком-то не мели попусту! Говорят тебе, из Парижа! Да ты на кружево посмотри — у нас такого не найдешь, хоть бы и в самой Москве. Сразу видать, что работа заграничная. Волгина в венчальном платье просто царица!

— Скажешь тоже, царица — из балагана! Давно ли со своими актеришками трепалась? А теперь — миллионщица…

— А этот-то, актер-то, Райский, вчера пил в ресторации и кричал: «Убью и его, и ее, и себя!» Тоже, видать, переживание имеет…

— Да слушай ты их больше, актеров! Это все одна поза. Небось из роли…

— Из роли, не из роли, а человек слезами исходит. Сочувствие тоже надо иметь!

— Нет, не будет Ведерникову ни счастья, ни покоя. На актрисе женится, почитай, сам голову в петлю сует. Молодая-то не так чтоб молода годами и всю жизнь в актерстве — известно, чего там понабраться можно! Да и дочка Савелия Лукича тоже… Она зла на папашу не скрывает, совсем окрысилась девка. Варька мачехе-то еще покажет, что стоят семейные радости!

— Ну, Варвара — оторва известная. Уже месяц отца скандалами донимает. Грозится за ссыльного этого, из социалистов, за Верховского, замуж выйти. И отца ведь ревнует, ненавидит Волгину, а сама ему назло — замуж. У Верховского, говорит, есть идеалы, а мне больше ничего и не нужно… А что замуж, так это одно название, — Верховский-то неверующий, венчаться в церкви по-людски не будет. Так Варька возьми отцу и ляпни: «Желаю с господином Верховским в гражданском браке состоять и с ним вместе бороться!», то есть, проще говоря, в полюбовницах… Вот отцу-то радость!

Уже в церкви, когда Савелий Лукич стоял с невестой у алтаря, из толпы нарядных гостей вдруг вывернулся Райский.

— Ольга! Умоляю тебя, опомнись! Ты губишь себя!

Двое молодых приказчиков Ведерникова, припомаженные и в парадных сюртуках, подхватили актера под руки и силой повели к выходу.

— Не извольте в храме Божием безобразия устраивать, господин хороший! Тут венчание, а не балаган! И вы не на сцене! Савелий Лукич — наш благодетель, и мы не потерпим…

Дабы не осквернять святое церковное крыльцо, приказчики довели Райского до ограды, вытащили на улицу и там уже с наслаждением дали ему пинка.

Вскоре Демьянов был встревожен небывалым событием, и совсем не таким приятным, как пышная свадьба миллионера, — за крупную растрату арестовали директора городского банка, бухгалтера, двух членов правления и председателя банковской ревизионной комиссии.

Дмитрий Колычев, скучавший без дела, почувствовал, как собака дичь, настоящее преступление и почти перестал бывать дома, отдавая все силы расследованию. Прокурор, наблюдавший за следствием, человек пожилой, уставший от жизни и избегавший всяческой суеты, с радостью переложил на Колычева большую часть своих обязанностей, предпочитая проводить время в заботах о больной жене.

Крах банка стал главной темой разговоров в Демьянове. Вести о политических событиях в крупных городах и сплетни о свадьбе Ведерникова отошли на второй план.

Сам Ведерников был доволен, что, не пользуясь банковскими услугами, сумел избежать денежных потерь. Сидя в своей конторе за самоваром, он рассуждал со служащими:

— Никогда не было у меня к этому банку доверия. Теперь они, голубчики, в каторгу пойдут, а вкладчикам-то каково! Банк лопнул, деньги их уже растрачены да по ветру развеяны… Вот вам и банковское дело! Нет, деньги только себе самому и самым надежным служащим доверить можно. Вот тебе, Егорушка, я вполне доверяю, ты мой крестник, рядом со мной как сын вырос…

Молодой конторщик смутился и покраснел.

— Я и отцу твоему, покойнику, всегда верил, — продолжал Савелий Лукич. — Однако дела хозяйский глаз любят. Кстати уж, и проверку пора сделать. Ты мне, Егорушка, книги наши расходные дай, вечером дома просмотрю. Давно я в них не заглядывал…

Молодой конторщик, ставший совсем пунцовым, протянул хозяину две толстых потрепанных книги, в которых делал записи. Как только Ведерников с книгами под мышкой удалился из конторы, Егор отошел в угол и стал торопливо креститься на икону.

На следующее утро в дом, где Егор Полушкин жил со своей матерью, прибежал мальчишка и попросил его срочно пожаловать к хозяину. Мрачный Ведерников ждал Егора в кабинете.

— Ну, что скажешь, Егор Власьевич?

Егор молчал, потупившись. Что можно было объяснить, если хозяин уже сам обо всем догадался?

— Значит, и ты обкрадывать взялся? А я, дурак старый, верю ему — крестничек мой, Егорушка…

— Савелий Лукич, я не хотел воровать, ни Боже мой! Мне просто нужно немного капитала, чтобы свое дело открыть, не век же в конторщиках… Там по сравнению со всем оборотом — крохи, да и я потом вернул бы, — Егор, избалованный Ведерниковым и привыкший считать себя почти родней хозяину, надеялся, что его простят.

— Если вернуть хотят, так в долг просят, и кому-кому, а тебе я в долг дал бы и без процента, и без залога. А ты вон как обернул…

— Простите меня, Христа ради!

— Бог простит. Судейских бы на тебя натравить надо. Господин Колычев, судебный следователь, — молодой, горячий в делах, в два счета тебя на каторгу бы спровадил. Только куму, матушку твою, жаль, да и фирму свою позорить не хочу. Но тебя чтобы и близко не было больше, на глаза не показывайся!

Егор, никогда всерьез не думавший о возможном наказании, даже не понял, что Ведерников очень мягок с ним.

— А как же я без жалованья? — растерянно спросил он. — Мне мать содержать нужно. Не выгоняйте меня, Савелий Лукич!

— У тебя, Егор, наглости — несчитано, немерено. Думаешь, за воровство тебе жалованье полагается? А ну вон отсюда, щенок!

— Ну подождите, — лицо Егора побелело. — Дайте срок. Вы у меня еще попомните, крестный! Отольется вам…

Разговор происходил при закрытых дверях. Но назавтра уже весь город знал, что Егор проворовался и что Ведерников выгнал его с позором. Егор пил с дружками в трактире, плакал и посылал Савелию Лукичу невнятные пьяные угрозы.

Глава 8

Егор Полушкин всю свою сознательную жизнь обижался на судьбу. Другим людям все время везло, а несчастного Егора судьба никогда не баловала.

Он еще не успел повзрослеть, когда умер его отец. Дела семейства Полушкиных и при жизни отца не процветали, а уж после смерти хозяина быстро пошли под гору. Егору всегда было обидно, что отец уныло копошился в своей лавке, не приносившей больших барышей, в то время как Ведерников, например, богател на глазах. Но когда, похоронив отца, они с матушкой взялись за торговлю сами, банкротство не заставило себя ждать.

Крестный, святая обязанность которого, по мнению Егора, состояла в том, чтобы оплатить их долги и помочь избежать разорения, уговорил матушку оставить торговлю, а Егора взял в свою контору на жалованье. И хоть бы жалованье положил большое, а то — как и другим конторским, если не меньше. Не чужой ведь человек, крестный отец как-никак, второй батюшка, а вот так бросил Полушкиных в бедности почитай что без всякой помощи. У Егора аж грудь начинало саднить, как вспоминал он об этой обиде.

— Присматривайся, Егорушка, учись, перенимай, пока я жив, — повторял Ведерников. — Бог даст, свое дело когда-нибудь заведешь.

Как же, заведешь тут! Для дела капитал нужен, а с чего его собрать? С жалованья? С этого не разбогатеешь. К тому же Егору было до боли жаль своих молодых годов, проведенных в душной конторе. Другие-то парни из купеческих семейств такую гульбу устраивали — весь город дрожал. В «Гран-Паризьене» закажут вина, закусок, официантов возьмут, цыганский хор, барышень смазливеньких — и за Волгу, да дня на три…

А Егор все работает, работает, жизни никакой не видит, ни вздохнуть, ни продохнуть. Конечно, у других парней отцы живы, они сыновьям нет-нет и деньжат подбросят. А его доля сиротская — всю жизнь в чужие руки смотреть. А крестный и полушки даром не даст. Кому угодно поможет — в богадельню пошлет, в приют, в больницу чужим людям. А Егору, крестнику, который мог бы заменить ему сына, — шишок под носок! Своей Варьке, халде известной, рояли покупает, а Егор потом каждую копеечку, добытую у Ведерникова, полил…

В конце концов Егор решил восстановить справедливость — если уж Ведерников не хочет дать своему крестнику то, что по божеским законам обязан, нужно взять это самому.

К рукам Егора стали незаметно прилипать небольшие суммы. Никто ничего не замечал, да и в общем потоке ведерниковских капиталов это была всего лишь капля. Егор эти деньги не тратил, откладывал и мечтал, как обзаведется своим делом, избавится от ненавистной конторской службы и начнет держаться с Ведерниковым на равных. Он многому научился в конторе Торгового дома Ведерниковых, никаких ошибок Егор больше не допустит, дела его быстро пойдут на лад. Вот тогда все, весь город, весь уезд и вся губерния поймут, кто такой Полушкин! Его начнут уважать, будут перед ним заискивать, угождать ему, добиваться его дружбы. Егор не со всяким-разным станет водиться, с разбором… Только бы поскорее скопить на собственную лавку, уж там-то дела пойдут… Но Ведерникову вдруг пришло в голову проверить конторские книги. Он был слишком опытным человеком, чтобы не заметить приписок и подчисток…

Егор понял, что в его судьбе разразилась страшная катастрофа, но настоящие масштабы беды он осознавал постепенно. Сначала ему казалось, что у Ведерникова легко можно вымолить прощение — ну, пошумит крестный, выругает, но не убьет же!

Убить не убил, но со службы с позором выгнал. И тут же перед Егором закрылись все двери — в проклятом городишке, где все друг друга знали, утаить ничего было невозможно. Сплетня ужом поползла по Демьянову, и в тот же вечер весь город только и говорил, что Егор, сын купеческой вдовы Полушкиной, крестник Ведерникова, получил под зад коленом за воровство…

Егор не смел выйти из дому, не смел поднять глаза, и такая ненависть к бывшему хозяину кипела в его душе, хоть иди убивать… От тоски Егор достал свою кубышку с отложенными на лавку деньгами и в компании двух приятелей-приказчиков, любителей дармовщинки, отправился «гулять». Злой шепот так и струился за его спиной. Хотелось поскорее залить горе водкой.

Охмелев в трактире, Егор кричал:

— Савелий Лукич — гнида! Он у меня еще получит, щучий сын! Я найду возможность с ним поквитаться! Попомнит еще хозяин Егора Полушкина…

По дороге, шедшей от города к монастырю, катила рессорная коляска, запряженная парой лошадей. Коляска была новая, добротная, покрытая лаком. Принадлежала она прокурору Хомутовскому.

Прохожие попроще, заметив издали экипаж прокурора, снимали шапки и кланялись. Но хозяина в коляске не было — он одолжил свой экипаж судебному следователю Колычеву для поездки в монастырь.

Несколько верст, отделявших Спасо-Демьяновский монастырь от города, можно было бы преодолеть пешком или нанять извозчика, но Хомутовский, знавший, что Колычев — племянник отца Геронтия и сам архиерей относится к судебному следователю по-отечески, решил, что Божьи люди порадуются, увидев, в каком хорошем экипаже приехал молодой человек, находящийся под их покровительством.

Кресты, купола и башенки монастыря были видны издалека, и Дмитрий, пригласивший в поездку Бурмина, все время призывал его полюбоваться красотами старинных строений.

— Ты прав, монастырь очень живописный. Какая необычная колокольня! Да и монастырская стена, и другие постройки с архитектурной точки зрения весьма интересны, — говорил Петя, рассматривая открывшийся перед ними вид. — Только одна церковь с традиционными маковками, а все остальные строения увенчивают остроконечные башенки с крестами, в которых и не заметно ничего византийского…

— Это не удивительно. Монастырь был основан татарским мурзой, принявшим крещение, и в первоначальных постройках угадываются восточные мотивы. Кстати, монастырь был основан в 1330-е годы и самые древние его строения относятся к XIV веку.

— Неужели его основал татарский мурза?

— Представь себе, да. Был такой знатный татарин Рахим во времена Ивана Калиты. Он уверовал в православные ценности, крестился, приняв христианское имя Демьян, и стал приближенным московского князя. От этого крестившегося мурзы пошли известные в истории дворянские роды, в том числе и Головинские, предки моей матушки, а стало быть, и мои…

— Трудно представить, что у тебя татарские корни. Вроде бы твоя внешность отвечает классическим представлениям о славянском типе…

— Ну, за пять веков татарская кровь представителей нашего рода была сильно разбавлена. Хотя надо признать, род Головинских всегда гордился своим происхождением. Наверное, поэтому мой дядя и выбрал когда-то для пострига именно этот монастырь, тем более, что наш далекий предок мурза Рахим, в крещении Демьян по прозвищу Голова, погребен в монастыре. Его мощи — местночтимая святыня.

Коляска въехала в арку надвратной церкви и остановилась у дворянской половины монастырской гостиницы.

— Когда приезжаю один, я обычно живу в келье у дяди, — сказал Дмитрий. — Но сегодня лучше попросим комнату в гостинице. Вдвоем мы можем стеснить старика.

— Поступай, как будет удобнее, Митя. Главное, чтобы мы не причинили никому беспокойства.

Иеромонах Геронтий и архимандрит, отец Антоний, старик лет семидесяти, в простых металлических очках, узнав, что приехали гости, спешили к ним навстречу. Колычев и Бурмин подошли к ним под благословение.

Беседа получилась недолгой — святые отцы торопились ко всенощной. Благословив гостей и пожелав им получше отдохнуть с дороги, архимандрит и иеромонах отправились к службе.

Дмитрий, хорошо знавший монастырь, проводил приятеля в гостиницу для богомольцев, в отведенные для них комнаты, где был уже приготовлен горячий самовар и угощение — стерлядь, грибки, огурчики, а на сладкое — мед в глиняном горшочке и монастырские медовые пряники с выдавленным на них силуэтом церкви.

В чистых, скромно обставленных комнатах с низкими сводчатыми потолками пахло ладаном, кипарисом и осенними цветами от монастырского цветника, еще не тронутого первыми заморозками. Ветер шевелил простые холщовые занавески в распахнутых рамах. Солнце садилось, окрашивая все вокруг в теплые янтарные тона, так хорошо дополнявшие краски бабьего лета.

Из церкви Всемилостивого Спаса, где шла служба, доносилось грустное пение…

— Ко всенощной мы сегодня не пошли, но завтра встанем пораньше и отстоим заутреню. Здесь так спокойно, так тихо, кажется, что остального мира просто не существует. Меня измотало проклятое банковское дело — эти допросы, истерики, обыски, вранье, угрозы… Хочется отрешиться от всего мирского и воспарить в горние сферы…

— Митя, может быть, мы пройдемся немного по монастырю?

— Ну что ж, пошли. В Спасском храме идет служба, туда мы зайдем завтра, поклонимся местночтимым иконам Тихвинской и Корсунской. А сейчас давай поднимемся в надвратную церковь Вознесения Господня, я покажу тебе одну забавную реликвию.

В надвратном храме, куда друзья поднялись по крутой боковой лестнице, обнаружилась икона старинного письма, изображавшая явление Богородицы с апостолом Филиппом татарскому мурзе Рахиму. Фигуру мурзы древний богомаз изобразил исполненной благоговения и святости, хотя, согласно легенде, он еще не был в тот момент христианином Демьяном.

— Мурзе являлась Богородица? — заинтересованно спросил Петр, разглядывая темную икону.

— Предание гласит, что являлась…

— Мне кажется, твой предок страдал манией величия, — хмыкнул Петя. — Что отчасти передалось его дальнему потомку и время от времени сказывается. Приврал твой мурза для пущей святости…

— Неуместные в храме Божием шутки. Свидетельские показания взять уже все равно не у кого, будем верить Рахиму-Демьяну на слово…

По окончании всенощной службы Дмитрий, оставив Бурмина в гостинице, пошел в келью к иеромонаху Геронтию.

— Дядя, простите, что вношу мирскую суету в вашу уединенную жизнь, но у меня так нехорошо на душе после дела, расследованием которого я занимался…

Колычев обстоятельно рассказал о банковском деле, ожидая какого-нибудь совета или хотя бы одобрения своих поступков.

— Дитя мое, — вздохнул монах. — Казнить и миловать дело Божье, а не человецев… Но Бог облек тебя властью, чтобы ты претворял его волю. Разумное наказание преступников — дело необходимое, ибо многие грешники, только претерпев страдания, способны на истинное раскаяние. Однако наказание должно быть справедливым и сообразным тяжести содеянного. Ибо с каждого, облеченного властью, спросится — во благо или во зло употребил он дар Божий? И ты должен прежде всего быть уверен, что наказанию предаешь преступников истинных, что не пошлешь под суд невиновных или достойных прощения по малости деяния… Моли Господа, чадо, чтобы ниспослал тебе мудрости, чтобы научил милосердию! И никого не карай без вины, хуже нет греха, чем обречь на мучения человека безвинного…

Уже светало, когда Дмитрий вернулся в гостиницу. Петр безмятежно спал на своей постели, уютно свернувшись калачиком под полотняным монастырским одеялом. Дмитрий решил, что не будет ложиться, чтобы не проспать раннюю службу, после которой хотел исповедаться и причаститься. Он присел у окна, стал думать о словах дяди и сам не заметил, как задремал, положив голову на подоконник. Разбудил его звон монастырских колоколов.

Глава 9

Суд над банковскими служащими длился полторы недели. Приговорили их к ссылке в Тобольскую губернию, а директора банка к каторге.

Митя, уставший от долгих проволочек по банковскому делу, не чувствовал больше ничего, кроме жалости к обвиняемым, хотя понимал, что наказание это вполне заслуженное.

Осенью уютный Демьянов как-то сразу становился грязным и скучным. Горожане забивались по своим домам и даже в гости друг к другу ходили неохотно. Только крайняя необходимость могла заставить человека шлепать куда-то по бездонным демьяновским лужам, теряя в скользкой грязи галоши.

Поздним осенним вечером Колычев сидел дома за столом и пил вместе с Петей водку, закусывая соленьями, присланными из Петиного имения, а также мочеными яблоками и брусникой из лавочки благодарной Ванды.

Нельзя сказать, что приятели являлись большими поклонниками горячительных напитков, но в Демьянове у мужчин было так мало развлечений, что возможность в компании близкого друга пропустить рюмочку-другую под хорошую закуску ценилась в темные осенние вечера не менее, если не более, карточных игр в Коммерческом собрании, чтения книг и посещения театра…

— Божественные огурчики у твоей матушки, Петя, — говорил Дмитрий, накалывая на вилку крепенький соленый огурец. — Хрусткие, с вишневым листом, со смородиной, с хреном, просто букет ароматов. У меня в имении никакого хозяйства не ведется, барский дом стоит заколоченный и гниет помаленьку. Ни огурчика, ни варенья, ни наливки вишневой никто не пришлет. Управляющий с продажи урожая передаст немного денег, каждый год все меньше и меньше, и все прибытки.

— Продал бы ты имение, Митя! Оно не приносит хороших доходов и для тебя лишняя обуза.

— Не могу, сам не знаю почему, но не могу. Сентиментальные воспоминания, земли предков, родное пепелище и все такое… Мальчиком там играл, а теперь — в чужие руки?

— Ну найди должность в своем уезде — и службу не бросишь, и за родным пепелищем приглядишь. Хотя, надо признать, мы и в Демьянове неплохо устроились. Я уже так привык к нашему пристанищу…

Большой старый дом необычной постройки — восьмигранный, окруженный верандами, издавал странные звуки — то ли мыши где-то шуршали, то ли деревянные половицы рассыхались. Дмитрий налил еще по рюмке, и друзья молча выпили.

— Да, наконец-то судебные слушания завершились. Вроде бы и порок наказан, а на душе муторно, — задумчиво проговорил Митя. — У директора банка молодая жена, двое детей маленьких. Собираются сопровождать его в Сибирь, на каторгу. У бухгалтера мать-старуха, в зале суда хлопнулась в обморок. Но ведь воровство — все равно воровство. И ворам в ссылке и на каторге самое место… Почему же мне так нехорошо?

— Брось эти самокопания! Меня гораздо больше волнует обстановка в стране. Мы здесь, в захолустном Демьянове, сидим как в теплице, а во всех крупных городах волнения. Между прочим, начались забастовки по железным дорогам, только в нашем городе, где нет вокзала и до ближайшей станции двадцать верст, этого еще не поняли. Пароходы Ведерникова ходят по Волге бесперебойно и у него сейчас отбоя нет от заказов на грузовые перевозки. Удивительно, как Ведерников ухитряется из всего делать деньги, даже политические беспорядки приносят ему доход. Теперь он с барышей собирается подтянуть железнодорожную ветку к нашему городу, но не знаю, как скоро ему это удастся в теперешней ситуации…

— Наконец и ты, Топтыгин, стал говорить «в нашем городе». А ведь еще недавно надо мной смеялся!

— Какая неприятная у тебе манера, Дмитрий, переводить любой серьезный разговор на какую-то ерунду. Ты со своим «банковским» процессом даже не заметил, что уже давно в Демьянов не приходят столичные газеты. Боюсь, что почта тоже бастует. Ничего, кроме жалкого «Демьяновского вестника», повторяющего о «деле банкиров» то, что весь город узнал неделю назад, не найдешь. А из других волжских городов приходят такие страшные вести… Мать нашего телеграфиста вернулась из Балашова, где гостила у дочери, рассказывает о погромах и поджогах. Саратовского губернатора Столыпина чуть не убили, когда он с целью усмирения безоружным вышел к беснующейся толпе. В Саратове бастуют все предприятия! А мы не имеем даже свежих новостей… Ты не понимаешь, что это серьезно?

— Раз так, то, пожалуй, и я начну бастовать. С завтрашнего дня! Может быть, о моей забастовке сообщит «Демьяновский вестник»? Вот и будет тебе свежая новость. Твое здоровье!

Вдруг в дверь громко застучали.

— Дмитрий Степанович! Дмитрий Степанович, отворите! — гудел чей-то прокуренный бас.

— Василий! — крикнул Митя. — А, черт, я же его отпустил на вечер.

Взяв со стола керосиновую лампу, он сам вышел на крыльцо. Там стоял полицейский унтер-офицер Поливко с вытаращенными глазами и в съехавшей набок фуражке.

— Что случилось, Богдан Карпович? — Митя с удивлением вглядывался в лицо полицейского надзирателя, представшего в столь неподобающем виде.

— Убийство! Дмитрий Степанович, убийство, прости Господи душу грешную! Извольте к месту преступления прибыть незамедлительно. Ведерникова застрелили.

Теперь наступил Митин черед вытаращить глаза. За время его службы в тихом Демьянове это было первое убийство… Ну вот и пришло время применить на практике теоретические знания, почерпнутые в университетской аудитории и в заграничных журналах по криминалистике!

— Что? Убийство? Ведерникова? Где?

У Дмитрия от волнения случился приступ косноязычия. Он не мог нормально сформулировать ни один вопрос, только отрывисто выкрикивал отдельные слова. Но Поливко его понял.

— В собственном доме. Совсем без креста народ…

Колычев схватил фуражку, быстро побросал в саквояж блокнот, лупу, рулетку и другие необходимые мелочи и стал натягивать сапоги, шепнув Петру:

— Хорошо хоть, немного выпить успели!

— Погоди, я с тобой! Можно, Митя? Я тебе там помогу.

Петр надел на свои модные заграничные ботинки резиновые галоши. У ворот стоял извозчичьий (Виверра: опечатка?) экипаж, мобилизованный унтер-офицером ради срочного казенного дела. Колычев с Петром устроились на сиденье, Поливко вскочил на подножку и крикнул страшным голосом вознице: «Пошел!»

Увязая колесами в непролазной осенней грязи, пролетка двинулась к Соборной площади.

Глава 10

Поливко, не привыкший к убийствам в тихом, уютном, богобоязненном Демьянове, на всякий случай оповестил о преступлении всех официальных лиц города, за исключением исправника, находившегося в отъезде по вызову губернского начальства.

Колычев появился на месте убийства раньше других вызванных унтер-офицером представителей власти — окружной прокурор Хомутовский и полицейский пристав Задорожный еще не подошли. Земский начальник Круглов, больной пневмонией, остался в постели, но велел регулярно докладывать ему о результатах расследования.

У дома Ведерниковых уже стояла плотная толпа зевак, невесть как прознавших о несчастье.

— Богдан Карпович, все следы затоптали к черту! — с упреком сказал Дмитрий унтеру.

— Простонародье глупое, что прикажете делать? Как мухи лезут! Не стрелять же по ним… Зато в дом никого не допускают, охрана у дверей выставлена.

— Прикажите в сад тоже никого не впускать на всякий случай.

Колычев прошел в дом. Мертвый Ведерников в залитой кровью рубахе лежал на ковре в спальне, ногами к кустарно выполненному громоздкому шкафу. Пятна крови уже успели подсохнуть и казались не алыми, а бурыми. Рядом с телом на ковре сидела Варвара с бледным и словно бы окаменевшим лицом и не отрываясь смотрела на убитого отца.

— Барышня папашу тут и обнаружили, — объяснил Поливко, — а потом не в себе сделались. От испуга, должно быть. Сейчас вроде Варвара Савельевна опамятовались, но, гляжу, не совсем… Как бы в отвлеченности пребывают. Другая бы уж голосила по отцу вовсю… Я уж, грешным делом, подумал — не сама ли Варвара Савельевна батюшку порешили. Но нет, по первым опросам барышни и няньки не похоже… Но не в себе барышня, не в себе.

— У нее шок. Ее надо увести из комнаты, с ней поговорим позже. Пусть кто-нибудь из прислуги ей поможет.

— Да уж просили няньку… «Уведи, — говорим, — старая, барышню от мертвого тела!» А та сама повалилась в кухне на пол и воет в голос. Очень уж хозяину преданная была.

— Доктора вызвали?

— Да доктор-то Ведерникову уже не поможет…

— Богдан Карпович, голубчик, доктор нужен для следствия, без него никак нельзя!

— Ну, нельзя, так что ж, призовем. Кого из докторов прикажете?

— Фролова из земской больницы. И еще непременно фотографа!

— Неужто, прости Господи, карточки с покойного делать будете?

— Богдан Карпович, убийство — дело серьезное. Надо все, что можно, на месте заснять, чтобы потом разобраться легче было. Возле рыночной площади фотография Иогансона, пошлите за ним срочно, если спит — будите, пусть придет с аппаратом и со всем, что потребуется для съемки. Он не откажет.

— Чудны дела твои, Господи, — пробурчал Поливко, но поплелся выполнять просьбы Дмитрия.

Колычев занялся необходимыми формальностями. Петр помогал ему писать протокол. Вскоре подошел прокурор Хомутовский, пожилой, тучный человек, страдающий одышкой. Вытирая лицо платком, он придирчиво расспросил Митю о предпринятых им действиях и, полностью одобрив их, уселся в сторонке в кресле.

— Пиши дальше, — диктовал Колычев Пете Бурмину, — створка окна приоткрыта, следов взлома нет. На подоконнике — смазанный отпечаток подошвы со следами садовой земли…

Расстроенный полицейский пристав Задорожный появился в дверном проеме, кивнул присутствующим, но в комнату, где и так было многолюдно, заходить не стал.

Наблюдать за происходящим из коридора было неудобно, сначала пришлось потесниться, чтобы пропустить врача, потом — чтобы прошел фотограф с аппаратом и треногой. Но все же пристав оставался в стороне, подальше от мертвого Ведерникова. Протокол уже взялся составлять молодой следователь, для чего и приятеля своего, юриста из Петербурга, подрядил. Что ж всем вместе путаться и друг другу мешать? Судейским чиновникам и карты в руки. А пока этот мальчишка с университетским дипломом, недавно назначенный на должность, будет суетиться у тела, Задорожный неторопливо все обдумает.

В таких делах поспешность вредна… Событие произошло из ряда вон выходящее, убийство, да не простое убийство — застрелили одного из богатейших людей города…

Полицейский пристав Тарас Григорьевич Задорожный, человек, облеченный в масштабах уездного городка большой, практически неограниченной властью (выше был только исправник и Господь Бог), пребывал в совершеннейшей растерянности и очень не хотел, чтобы это заметили другие. Его удивляло, что Колычев, юнец, служащий без году неделя, ведет себя так уверенно, словно каждый день расследует убийства. И ведь, подлец, откуда-то знает, что делать, что говорить. Вот что значит столичное образование! Не удивительно, что старик Хомутовский переложил на него все дела, мальчик весьма расторопный…

Господину Иогансону задачу поставили нелегкую — сфотографировать труп сверху, для чего ножки штатива пришлось выдвинуть на максимальную высоту, а сам мастер, набросив на голову черный платок, чуть не повис в воздухе, паря возле своей камеры.

— Теперь будьте добры, господин Иогансон, потрудитесь заснять комнату в разных ракурсах, — попросил Колычев, когда самая трудная часть работы была уже позади.

Иогансон установил аппарат в другой точке и уже приготовил магний, когда следователь вдруг разложил перед ним на полу квадрат из четырех полос белой бумаги.

— Господин Колычев, это что за фигура из полос? Какие-то новации в области сыскного дела? — поинтересовался прокурор. — Не иначе, как в журналах заграничных вычитали?

Дмитрий терпеливо объяснил, что подобный метод уже взят на вооружение в российской судебной фотографии, а не только за рубежом. Бумажный квадрат на снимке в перспективе будет казаться трапецией. Размеры сторон и высота этой трапеции при помощи несложных математических формул дадут возможность определить расстояние между предметами в комнате и реальную высоту предметов.

— Например, высоту этого шкафа можно будет определить по снимку в любое время.

— Высоту этого шкафа, батенька, можно измерить рулеткой здесь и сейчас и занести эти данные в протокол. Разве в университете вас не учили, что главное — это тщательный и детальный осмотр места происшествия с фиксированием всевозможнейших данных, ибо на предварительном этапе расследования не ясно, что именно окажется краеугольным камнем в системе доказательств? Продолжайте, голубчик, только без всяких модных заграничных штучек!

Колычев продолжил осмотр комнаты. Взяв со стола лампу, он попросил одного из полицейских приподнять кровать. Там валялась дорогая охотничья двустволка.

— Ружье! — Городовой потянулся, чтобы схватить находку.

— Руки! — гаркнул Дмитрий и схватил полицейского за рукав. Тот отдернул ладонь, словно от огня, и удивленно уставился на судебного следователя. Колычев осторожно, взяв двустволку платком, вытащил ее наружу.

— Отпечатки чуть не стерли. Петр, занеси в протокол: при осмотре комнаты под кроватью найдено ружье бельгийского производства с художественной отделкой.

— А почему вы, батенька, так сразу решили, что ружье бельгийское? — подал голос Хомутовский.

— По обозначению марки стали «Коккериль». Вот видите знак: «Acier Universal Cockerill» и фигурка петуха — значит, ружье Льежской мануфактуры и недешевое, судя по отделке, коллекционное.

— Покажите-ка поближе!

— Извините, Викентий Полуэктович, но не дам. Это вероятное орудие убийства, надо с него отпечатки пальцев снять.

— Отпечатки? Дмитрий Степанович, просил же я вас, без этих штучек действовать, по-простому. Убийство — это ведь вам не игрушки… Вы, батенька, конечно, в Петербурге обучались, модные приемы в криминалистике знаете, журналы заграничные выписываете, а мы тут люди допотопные. Но я за свою практику случая не упомню, чтобы какие-то отпечатки послужили уликой и суд бы такую улику признал!

— Викентий Полуэктович, дактилоскопия — это не модный прием, это серьезный научный метод. В Англии дактилоскопируют всех преступников уже десять лет, с 1895 года. Ведь в Скотленд-Ярде служат не дураки. Я вам пришлю свой перевод книги Гальтона «Отпечатки пальцев»…

— Охотно верю, что это весьма занимательное чтение, батенька, — перебил его Хомутовский. — Но, голубчик, Дмитрий Степанович, где Скотленд-Ярд, а где Демьянов? Вы человек молодой, не чуждый прогрессивным веяниям, ну, ради Бога, играйте в свои научные исследования! Но тут-то, повторюсь, дело серьезное! С отпечатками ли, без отпечатков, убийство все равно нужно раскрыть.

Ворчание прокурора раздражало, но Колычев сдерживался и старался ни словом, ни интонацией не показать, как не к месту сейчас эти бесконечные нравоучения. Что делать, прокурор — человек пожилой, старой закалки, ретроград, сейчас он раздражен, что естественно — такое происшествие, как убийство хорошего знакомого, кого угодно выбьет из колеи… Пусть поворчит. Отвечать ему, развязывать научную дискуссию возле трупа не пойдет на пользу делу.

— Интересно, что это за следы? — продолжая вертеть ружье, спросил Дмитрий. На ложе были две небольшие четкие вмятины, хорошо различимые на полированном дереве.

— Да какое-нибудь случайное повреждение с последней охоты. В лесу, голубчик, ружьишко от царапин не убережешь. Это, батенька, не имеет значения. А вы сами, Дмитрий Степанович, охотой не балуетесь? Ну зайчиков там пострелять, уточек, тетерок? Нет? А я в вашем возрасте был любитель… И без всяких заграничных «коккерилей», с одной тульской двустволочкой такие трофеи приносил! Сейчас-то уже здоровье не позволяет. А нынешняя молодежь слишком образованием своим занята, нет чтобы по лесу с ружьем побродить — все бы им в душной комнате за столом сидеть да про Скотленд-Ярд почитывать, — прокурор с удовольствием вставил в разговор эту легкую шпильку в адрес молодого следователя. — Однако пора расспросить домашних. Заодно узнайте, чье это ружье — Ведерникова или убийцы. Скорее всего хозяйское… Но пусть домашние это подтвердят. А кстати, где Ольга Александровна?

— Уже справлялись, — высунулся Поливко. — Супруга покойного в театре весь вечер. Сама-то из актрис, ну у подруги ее нынче премьера, так мадам Ведерникова была звана и еще за час до представления в театр отправилась. Надо бы ей сообщить об убийстве, забыли в суматохе. А то она сидит там, в театре, спектаклю смотрит, радуется, а супруг тут застреленный… Вот ведь горе какое, не приведи Господь! Совсем недавно замуж вышла и уже овдовела… Жалость берет!

Из разговора с рыдающей Саввишной и заторможенной, еле ворочающей языком Варварой выяснилось: ружье действительно принадлежало Ведерникову, оно из коллекции охотничьего оружия, размещенной в кабинете, находящемся в другом конце коридора. Оружие Савелий Лукич любил, но на охоту давно уже не ездил, загруженность делами мешала. Бельгийское ружье, найденное в спальне, — новое, выписанное из Петербурга, с этим ружьем еще ни разу не охотились.

— А ведь из него недавно стреляли, — удовлетворенно заметил Хомутовский, рассматривая ружье, но в виде одолжения молодому следователю, помешанному на каких-то дурацких отпечатках, осторожно прикасаясь только к спусковой скобе. — Вот без сомнения и орудие убийства, батенька!

Громоздкий грубый шкаф, возле которого нашли тело хозяина, как оказалось, стоял в спальне не случайно, хотя совершенно не гармонировал с новой изящной обстановкой, купленной Ведерниковым к свадьбе.

В шкафу, изготовленном когда-то по специальному заказу хозяина, был замаскирован небольшой денежный сейф. Каждый вечер Ведерников, справедливо не доверявший банковским служащим, открывал шкаф и прятал в собственном сейфе наличность, порой довольно крупные суммы.

Сейф с деньгами не был взломан. Даже закрывавшая его деревянная панель не была открыта. Однако ни в руках Ведерникова, ни на полу возле трупа денежных купюр обнаружено не было.

— Налицо факт ограбления, — важно заметил Хомутовский.

— Батюшки, ограбили! Ограбили хозяина! Убили и ограбили, ироды, душегубы окаянные! — заголосила нянька. — На деньги позарились и лишили жизни…

Дмитрий внимательно осмотрел шкаф. Необыкновенно глубокий, с двумя рядами вешалок, он был заполнен в основном роскошными нарядами Ольги Александровны. Мужских вещей было мало.

На внутренней стороне дверцы и в глубине шкафа Колычев заметил несколько маленьких, неглубоко вбитых гвоздиков, назначение которых было совершенно непонятно. «Об этом стоит подумать», — решил Митя и сделал пометку в своем блокноте.

При осмотре сада Ведерниковых на клумбе под окном были обнаружены следы мужских ног. Рыхлая сырая почва была тщательно перекопана под зиму садовником, следы получились глубокие и уже наполнились водой. Однако стало ясно, что кто-то подходил к дому, потоптался, ушел, а потом вернулся еще раз и через окно проник в спальню. Другие следы терялись на посыпанной гравием дорожке, не сохранившей отпечатков. Дмитрий решил попытаться снять слепки со следов на клумбе, заполнив ямки гипсовой массой, но не был уверен, что из этой затеи выйдет что-то путное — вода уже все размыла.

— Ну-с, господа, какие мы сделаем выводы? — Хомутовский решил подвести резюме. — Убийца проник в дом через окно со стороны сада. Обойдя дом, он нашел в кабинете охотничье ружье и патроны. Зарядив оружие, он спрятался в шкафу в спальне, где и поджидал свою жертву. Когда Ведерников, вернувшись домой, открыл шкаф, чтобы добраться до сейфа и, как обычно, спрятать деньги (кстати, нужно уточнить у служащих, какая сумма могла оказаться сегодня у него в руках), убийца выстрелил, похитил деньги, кинул оружие под кровать, выпрыгнул из окна в сад и скрылся. Картина преступления ясна!

— Но почему убийца подходил к дому дважды? — спросил Митя. — И откуда он знал, что ни жены, ни дочери покойного не будет дома в это время, а нянька уходит по вечерам во флигель к прислуге поболтать и поиграть в карты? Флигель на другом конце обширного сада, звук выстрела оттуда можно и не услышать, но ведь это все нужно знать…

— Стало быть, убийца — из числа близких к дому людей, раз все знал и все рассчитал. А что дважды подходил, так просто не сразу осмелился в дом влезть, с совестью боролся.

— А почему он засел в шкафу? Там тесно, душно, неудобно. Он, наверное, сильно намучился, сидя скрючившись с ружьем в руках, поджидая Ведерникова? Мог бы просто спрятаться где-нибудь в углу за мебелью или за портьерой. В конце концов, мог бы и из сада выстрелить в освещенное окно, увидев Ведерникова в комнате.

— Наверное, решил, что так надежнее. И выстрел, раздавшийся в саду, был бы гораздо слышнее в округе. Теперь вопрос, кого мы будем считать подозреваемыми? Думаю, можно уверенно выдвинуть две версии. Первая — «жених» дочери, социалист-революционер Верховский, служащий электриком на консервном заводе Ведерникова. Этот монтер — самая подозрительная фигура. Верховский находится в Демьянове в административной ссылке под гласным надзором полиции, человек политически неблагонадежный… Подобные господа любят всяческий терроризм и легко идут на сделку с собственной совестью. Сам себе объяснил, что убил эксплуататора, капиталиста и угнетателя, а деньги прихватил на революционные нужды. Если дело с рук сойдет, их партия еще и наследством поживится. Варвара Ведерникова — девка непутевая, без царя в голове, сдуру сама социалистам батюшкино состояние отдаст. Предполагаю, что Верховский не случайно сблизился с Варварой, а именно потому, что планировал убийство Савелия Лукича. От нее Верховский и узнал, что ни самой Вари, ни Ольги Александровны, ни няньки в доме вечером не будет, влез в окно и убил хозяина дома. И, обратите внимание, окно ведь незапертым было оставлено, надо разобраться, не вступили ли Варвара и Верховский в сговор… Для Варвары Савельевны гибель батюшки — большая денежная выгода. Невероятно большая! С отцом она давно не ладила, Волгину не любила, свадьбе их противилась изо всех сил. Весь город знает, что у Ведерникова с дочерью, почитай, каждый день были скандалы. Могла, могла она с Верховским в сговор вступить! Вы, Дмитрий Степанович, с этой версией поработайте, голубчик. Тут дело нечисто… Аресту мадемуазель Ведерникову пока подвергать не будем, но глаз с нее не спускать! Где господин Задорожный? Тарас Григорьевич, поставьте человечка потолковее за Варварой последить. Только как-нибудь этак, без излишней суеты, понезаметнее. Ну с этим ясно.

Вторая версия: убийство — дело рук Егора Полушкина, крестника покойного. Он у Ведерникова служил, проворовался, был, как всем известно, изгнан из торговой конторы взашей и грозился отомстить, чему найдутся свидетели. Не исключено, что все-таки решился на месть… Допустим, Полушкин выбрал подходящий момент, убил крестного, а деньги из его рук прихватил, чтобы иметь средства скрыться впоследствии. Хотя не исключаю, что убийство — результат стечения случайных обстоятельств. Полушкин, раздраженный, обиженный, бродит возле дома Ведерникова в смутной надежде на встречу с крестным и выяснение отношений — другой возможности поговорить с Савелием Лукичом у него нет — и в доме Ведерниковых, и в конторе, и в управлении заводом всем служащим приказано не пускать парня на порог. Итак, Егор замечает, что окно приоткрыто, проникает в дом, бродит по комнатам, находит ружье… И у него неожиданно рождается план — выстрелить в Ведерникова и таким образом отомстить. С идеей мести крестному, как мы знаем, он носится давно.

— Так кого арестовать прикажете? — поинтересовался пристав Задорожный. — Верховского или Полушкина? Я сразу же пошлю людей для ареста и обыска, в долгий ящик откладывать незачем.

— А пожалуй что, Тарас Григорьевич, арестуем обоих, пока из города не сбежали. Хуже от этого не будет. После разберемся, как у них с алиби и с прочим. Мотив, как видим, и у одного, и у другого найдется.

— А как насчет Жоржа Райского, Викентий Полуэктович? — спросил Дмитрий Колычев. — И у него мотив найдется, да еще какой мотив — оскорбленная любовь… Он ведь тоже при свидетелях грозился убить и Ведерникова, и Волгину, и себя…

— Кто, Райский? Актер? Этот слизняк? Не смешите меня, Дмитрий Степанович! Он может кого-нибудь убить только в сценических постановках, да и то сперва будет долго без толку махать бутафорским мечом. А пока что, господин прогрессивный криминалист, к вам деликатная просьба — встретьте у театра Ольгу Александровну, спектакль вот-вот закончится. Объявите ей печальную новость, только деликатно, батенька, с подготовкой, с подходцами, чтобы беды с ней не случилось. А то сразу огорошите, а Волгина — дама нежного воспитания. А после проводите ее сюда. С ней тоже побеседовать не помешает. Бедняжка, только-только, в сентябре, обвенчалась с покойным — и вот вам какой поворот судьбы! Уже вдова…

— Петр, пойдешь со мной к театру? — окликнул Колычев друга. — Встретим Ольгу Александровну.

— Да, конечно. Господи, что с ней будет, когда она узнает?

Бурмин передал готовый протокол на подпись Хомутовскому. Тот был не слишком доволен, что к этому важному делу следователь Колычев привлек человека постороннего, не состоящего на службе в местном Окружном суде, но все-таки Петр Сергеевич — юрист с университетским дипломом, не так уж страшно, если и окажет помощь. Может быть, обживется в городе и тоже изъявит желание послужить в судебных органах. Людей со столичным образованием в уезде ой как не хватает!

— Одну минуточку, господин Бурмин, — Петю схватил за рукав фотограф Иогансон, — одну минуточку!

И жарко зашептал:

— Мне сегодня удалось сделать уникальные кадры! Это — настоящая сенсация! Я уже бегу проявлять пластинки и печатать фотографии. Конечно, снимки потребуются для нужд следствия, но с негативов можно отпечатать сколько угодно фотографий. Вы столичный журналист, у вас бойкое перо, и если вы сопроводите мои фотоснимки репортажем, так сказать, с места события, такой материал можно будет продать не только в наш «Демьяновский вестник», но и в губернские, и даже в столичные газеты. Клянусь, с руками оторвут! Все-таки Ведерников — это фигура! Только бы почтовые чиновники с их забастовками не подвели… Но я найду способ распространить репортаж по редакциям!

— Потом, потом, — отмахнулся Петя. — Об этом позже.

— Хорошо, только не затягивайте слишком! Такие сведения подают в горячем виде!

— Господин Фролов! — Колычев окликнул доктора. — У вас не найдется при себе скляночки нашатыря или чего-нибудь подобного? Мне придется объявить Ольге Александровне о постигшем ее несчастье, боюсь, ей может стать дурно. Выдайте мне что-нибудь для оказания первой помощи даме…

Доктор порылся в саквояже и протянул следователю маленький флакончик с плотно пригнанной пробкой.

Пора было идти в театр, чтобы объявить ничего не подозревающей женщине, что ее муж найден бездыханным в кровавой луже, а она отныне — вдова…

— Нет, а господин Иогансон хорош! Каков пройдоха этот фотограф! — говорил Петя по дороге к театру.

— Да пусть себе, — махнул рукой Дмитрий. — Нельзя же требовать, чтобы он все время помогал бескорыстно, за грошовое полицейское вознаграждение. Человека подняли с постели, он бегом кинулся к нам со всей аппаратурой, причем взял самую лучшую и дорогую. Ты заметил — он снимал «Кодаком», это очень дорогой заграничный аппарат, а в провинции — так просто бесценная редкость. Ночью будет печатать снимки… Пусть уж использует их не только для судебных нужд, а и по собственному разумению, и приобретет таким образом немного славы и денег. И ты можешь написать репортаж, если хочешь, я не возражаю. Ты хотя бы тактично подашь материал и не станешь извращать фактов…

— Я ведь пишу серьезные статьи по специальности, по теории права, а ты предлагаешь мне заняться криминальной хроникой из провинции?

— Ну почему предлагаю? Это дело добровольное. Хочешь, пиши судебный репортаж, хочешь, статьи по специальности. Но, Петя, согласись, что расследование убийств — это и есть наша специальность. Почему бы тебе не осветить это убийство в печати, раз уж ты оказался косвенно причастен к его расследованию?

Когда Дмитрий и Петя вошли в театр, спектакль уже кончился. Ольге Александровне кто-то успел сообщить о гибели мужа. Она лежала без чувств на диване в кабинете антрепренера. Несколько артистических дам хлопотали возле нее. В тесной комнате пахло нашатырным спиртом и смешанным букетом разнообразных духов.

— Какое несчастье! Боже мой, какое страшное несчастье! — скороговоркой повторял антрепренер Богомильский, маленький лысый человечек, суетливо бегая взад и вперед по театральному фойе. — Господин Колычев, в это просто невозможно поверить, здесь, в Демьянове, в этой тихой заводи, такое злодейство! Бедная, бедная Ольга! Она не перенесет… Я знаю, вы — благородный человек. Прошу вас, нет, умоляю, не тревожьте сегодня Волгину вопросами, даже если по служебной необходимости вы обязаны допросить всех близких покойного. Сжальтесь, господин следователь! Ольга такая чувствительная, мы все тревожимся за ее рассудок. Опять она осталась одна на свете, среди жестоких, равнодушных людей, рядом с падчерицей, которая ее ненавидит…

Этой же ночью по подозрению в убийстве были арестованы Вячеслав Верховский и Егор Полушкин.

Верховский, гордо подняв голову, с пренебрежением посматривал на полицейских, и только неестественная бледность лица и дрожащие пальцы выдавали его волнение. Он уже не раз подвергался аресту, но такое серьезное обвинение, к тому же не политическое, а уголовное, предъявлялось ему впервые. Алиби у Верховского не было. По его словам, он весь вечер провел дома в одиночестве за чтением.

Егор, увидев в своем дворе полицию, залился слезами. Когда его уводили, мать валялась в ногах у полицейских и истошно кричала…

Демьяновским полицейским, не приученным к подобным сценам, было очень тяжело вывести Егора из дома, перешагивая через распростертую у порога седую простоволосую женщину, с воем хватавшую их за сапоги. Кто-то из прибежавших на шум соседок пытался поднять ее с земли, но старуха Полушкина словно обезумела…

Артель грузчиков, в которой теперь работал Полушкин, в вечер убийства занималась срочной разгрузкой баржи в порту. Грузчики показали, что Егор весь вечер работал с ними, как все, таскал на горбу мешки и никуда не отлучался, но прокурор в это не верил.

— Батенька, во-первых, он все-таки мог отойти незаметно, а сколько тут ходу до дома Ведерниковых — пара минут, — говорил Хомутовский, просматривая записи допросов артельных. — А во-вторых, если кто из грузчиков и заметил отсутствие Полушкина, могут покрывать по-приятельски. Попросту говоря, врут, чтобы выгородить собутыльника. Я не доверял бы подобному алиби, Дмитрий Степанович. Меня лично показания грузчиков нисколько не убеждают. Это такая публика, надо будет, они вам под присягой покажут, что Стенька Разин ожил и на Ведерникова напал самолично. И что, верить им прикажете? Да показания грузчиков про Полушкина гроша ломаного не стоят. Вот как уличим их во лжи, начнут канючить: «Это мы, батюшка, шутейно, не подумавши брякнули!» Шельма народ!

Но Дмитрию показания артельных молодцов казались вполне убедительными.

Глава 11

Колычев допросил Полушкина и Верховского. Егор рыдал и, размазывая слезы, клялся, что не убивал.

— Да я к Савелию Лукичу, как к родному, — всхлипывал он, — как к батюшке. Он же меня крестил. Ну да, проворовался я маленько, мой грех, на собственную лавочку денег мечтал подкопить. Но чтобы убивать — это никак невозможно…

— Полушкин, — Дмитрий старался говорить строго и официально, — вы ведь угрожали Ведерникову расправой, это многие в городе подтверждают. За три дня до убийства посетители буфета в гостинице «Прибрежная» у пристани, где вы с друзьями пили пиво, слышали, как вы кричали: «Попомнит у меня Ведерников! Убью жирную гниду!» Показания об этом дали восемь человек разных сословий, не считая буфетчика Потапа Черных…

— Дмитрий Степанович, вы человек образованный, рассудите по справедливости, — спьяну-то чего не скажешь! Мы там в пивко водочки плеснули, так меня и повело на высказывания… Мой отец, покойник, как напивался, всегда матери кричал: «Убью, дура, дождешься у меня!», а прожили двадцать лет душа в душу, и теперь матушка каждый престольный праздник на его могилку ходит и слезы льет. Слова, они ведь так, пустое сотрясание воздуха, пока за ними дел нет. Вот вам крест, если я что и позволил себе кричать, так только во хмелю и по большой глупости. А Потапка-буфетчик — он известная шельма, небось все переврал! За ним такое водится… Я, может, по Ведерникову сам слезы лью, такого-то хозяина не найти больше. Да и вся моя жизнь теперь загубленная… Пока был Савелий Лукич жив, так хоть надежда оставалась, что простит он меня и обратно примет в контору. А теперь пути назад нет…

Вороватый и истеричный Егорушка был не слишком симпатичен Дмитрию, но что Полушкин — убийца, Колычев не верил.

Повторный опрос артельных, с которыми Егор разгружал баржу, еще раз подтвердил его алиби — Полушкин весь вечер таскал мешки на глазах у других грузчиков и с пристани не отлучался.

Хотя представить себе, как Егор с ружьем сидит, согнувшись в три погибели, в шкафу и ждет крестного, чтобы отомстить за свои обиды, как раз было легко… Но это — всего лишь свободный полет фантазии, рисующей произвольные, не слишком убедительные картины убийства. Следствие могло опираться только на факты. А никаких улик, кроме прилюдных пьяных угроз в трактире, против Егора не было. Грузчики в своих показаниях проявляли полное единодушие — Полушкин был с ними, и весь сказ.

— Хоть под присягой, хоть на суде, хоть перед самим Господом подтвердим — Егорка никуда не отлучался! — твердили они. — За что другое, ваша милость, не скажем, а что убийства на нем нет — вот вам крест! Безвинно вы его под арест забрали…

С Верховским дело обстояло сложнее. Он казался растерянным, не хотел отвечать на вопросы, мямлил что-то невразумительное или просто молчал. Первые допросы, проведенные Колычевым, не дали следователю никаких новых фактов.

В конце концов Верховский взял себя в руки, к нему вернулось его обычное высокомерие. Вячеслав снова стал смотреть на судебного следователя и других представителей власти свысока.

На очередном допросе его понесло на обличительные высказывания, и он произнес гневную речь о царских псах, душителях и вешателях, чей век уже отмерил гнев народный…

Причем было непонятно, кого следовало считать царским псом и душителем — то ли Ведерникова, далекого от царской службы, но чей век уж точно был кем-то отмерен, то ли самого Колычева, который пока, невзирая на гнев народный, жил и здравствовал, исполняя должность чиновника судебного ведомства… Четких определений в патетической речи Верховского не было.

Воодушевившись, Верховский приводил примеры громких убийств, совершенных по приговору партии эсеров, и намекал, что Ведерников вполне заслужил подобную участь.

Слова, используемые эсером, звучали как-то дико — «полицейщина», «террорная работа», «партизанские действия». Где-нибудь на митинге революционно настроенной молодежи такая речь могла бы произвести впечатление… Колычеву она казалась утомительной и чрезвычайно далекой от сути допроса, но он решил дать Верховскому возможность высказаться, может быть, в запале тот проговорится о чем-нибудь важном.

— Политический террор должен быть всеохватным! Мы ведем его и против тузов самодержавного режима, и против мелких козырей с шевронами за беспорочную службу, и против экономических пауков, пьющих кровь трудового народа…

Да, это была речь для митинга или партийного собрания, а в казенном кабинете перлы красноречия Верховского пропадали даром — никто, кроме судебного следователя и письмоводителя, составлявшего протокол допроса, не слышал этих обличений, а чиновники судебного ведомства предпочитали темы менее отвлеченные…

— Возвращаясь к убийству Ведерникова, — Дмитрию стоило труда прервать Верховского, имевшего большой опыт публичных дискуссий и выступлений на политических митингах и не любившего уступать инициативу оппоненту. — Вы утверждаете, что весь вечер провели дома. Однако, согласно показаниям вашей квартирной хозяйки, в сумерках вы вышли на крыльцо, имея при себе сверток, постояли в палисаднике и направились в сторону Трифоновской улицы…

— Я знал, что старая дура имеет обыкновение за мной следить, но полагаю, что на сей раз она ошиблась. Ей примерещилось впотьмах. Знаете, сумеречный свет такой обманчивый… Я получил новые книги из Петербурга и весь вечер читал.

— Но сапожник Акинфиев, живущий в доме напротив, утверждает, что в ваших окнах весь вечер не было света. Вы читали в темноте?

— Это невыносимый город, наполненный тупыми людьми! Сапожник Акинфиев — горький пьяница. Он не может определенно утверждать, был ли свет в моем окне или нет, так как наверняка валялся где-нибудь пьяный в стельку. Знаете выражение «пьет как сапожник»? Это как раз про Акинфиева. Тоже мне, свидетеля нашли, господин следователь! Даже если вашему Акинфиеву с пьяных глаз что-либо показалось и он не увидел света в окне, почему я не мог читать, скажем, в чулане? Закон этого не запрещает!

— А может быть, вы читали в погребе, господин Верховский? — невинным тоном поинтересовался Колычев.

— Эх, Дмитрий Степанович, вы молодой человек, образованный, с принципами, а по поручению охранки фабрикуете против меня липовое дело. Мне отвратительны представители нашей так называемой интеллигенции, которых верноподданнические чувства разъедают, как коррозия металл. Вы совсем недавно были студентом Петербургского университета, этой колыбели свободомыслия. Сколько надежных борцов пришли из университетских аудиторий и встали в наши ряды… А вы? Вы пошли на службу режиму, вы гордитесь своей принадлежностью к касте бюрократов, вы холопски, не прекословя, внимаете начальству… Вы собственным хребтом подпираете прогнивший самодержавный строй и не даете ему рухнуть и освободить страну от гнета! Вы жалки и мерзки в своем служебном рвении!

— Можете сколько угодно сотрясать воздух вашими язвительными замечаниями, господин Верховский! Меня не так легко заставить стыдиться своей службы. К какой касте вы бы меня ни отнесли, остается главное — закон есть закон. Человек, совершивший уголовное преступление, должен за него отвечать. А насчет «колыбели свободомыслия», «прогнившего строя» и «надежных борцов» — я и в бытность свою студентом не терпел политической трескотни. В настоящее время меня интересует только один вопрос — кто совершил убийство господина Ведерникова? Я сделаю все от меня зависящее, чтобы предать этого человека суду.

— Вы, конечно, можете законопатить на каторгу еще одного борца с самодержавием, но на мое место придут другие!

— Не тратьте на меня свой революционный пыл, господин борец! Скучно это все слушать… Вы полагаете, что я хочу вас законопатить на каторгу, а я предпочел бы законопатить убийцу. Если убили вы, то вас, а если не вы, тогда настоящего преступника. Мое единственное желание — объективно разобраться в этом деле и предать суду убийцу. Повторяю, убийцу, а не первого подвернувшегося мне под руку человека!

— Вас с вашими байками, господин судебный следователь, тоже скучно слушать. Желаете разобраться, так разбирайтесь, а я, увы, вам помочь ничем не смогу. Прикажите меня увести. Мне в камере арестного дома приятнее, чем в вашем кабинете.

Педантично проверяя все возможные версии, даже самые неубедительные, Колычев поинтересовался, чем занимался в вечер убийства Жорж Райский. По словам многочисленных очевидцев, он тоже неоднократно грозился свести счеты с Ведерниковым.

Оказалось, что Райский не был занят в спектакле, премьера которого прошла в тот роковой день. Но алиби у него было надежное — в компании других свободных актеров и заезжих купцов он весь вечер кутил в «Гран-Паризьене».

Пару раз Райскому становилось дурно от выпитого, и его выносили из ресторана на улицу освежиться, но минут через десять-пятнадцать он приходил в себя и снова возвращался к столу.

Трагик Сулеев-Ларский, принимавший участие в застолье, обладал не только внушительной внешностью и громовым голосом, но и другими важными достоинствами — феноменальной памятью, помогавшей ему справляться с текстом роли без помощи суфлера, и способностью не пьянеть даже от больших доз спиртного. Он на протяжении всего банкета сохранял ясную голову и сумел во всех подробностях рассказать о вечере, проведенном в ресторане.

— Жоржик слабоват, слабоват, во всех смыслах — и на сцене, и в жизни, — гремел Сулеев-Ларский, причем казалось, что его мощный голос заполняет каждую щелку в тесном кабинете Колычева. — Это же надо, с пары рюмашек так раскис, что пришлось его на вольный воздух препроводить и на скамье в кустиках оставить для приведения в чувство. Ей-Богу, девицы некоторые и те лучше к питию приспособлены. Нет в Райском настоящего куража! Он и играет все роли второго плана, благородных юношей без серьезных монологов. С возрастом на благородных отцов перейдет… И выше ему никогда не подняться!

Дмитрий видел Сулеева-Ларского на сцене в одной из лучших трагических ролей — Иоанна Грозного. В парчовых царских одеждах и островерхой шапке огромный трагик был похож на монумент, у подножия которого копошились мелкие существа. Когда Иоанн Васильевич в припадке раскаяния падал на колени перед боярами и произносил свой монолог «Острупился мой ум…», голос трагика гудел под сводами театра как большой набатный колокол. Публика устраивала овацию и забрасывала Сулеева цветами из демьяновских палисадников…

Сейчас, в кабинете судебного следователя, Сулеев-Ларский, с его лиловыми бритыми щеками, опухшими глазами, несвежей рубашкой и стоптанными ботинками, как-то растерял всю свою величественность, несмотря на стать и громовой голос…

Итак, Сулеев вполне определенно засвидетельствовал алиби Райского. Другие участники банкета подтверждали слова трагика — Жорж весь вечер пил с ними, хотя в питье он слабоват…

Стало быть, Райский, судя по показаниям его собутыльников и официантов, не мог сидеть с ружьем в шкафу, подкарауливая Ведерникова на Соборной площади, и из числа подозреваемых исключался.

Наиболее вероятным преступником казался Верховский. Но тогда на орудии убийства должны были остаться следы его рук. А их не было!

Отпечатки пальцев, выявленные Колычевым на охотничьем ружье, принадлежали двум лицам. Одни оказались отпечатками хозяйки дома, Ольги Александровны.

Она объяснила, что, увидев на стене в кабинете мужа красивое новое ружье, сняла его с крюка, осмотрела и попросила Ведерникова как-нибудь взять ее с собой на охоту. В молодости Ольга Александровна часто охотилась вместе со своим отцом и любила хорошее оружие. Объяснение показалось всем вполне убедительным.

Дотошный Колычев поинтересовался, почему на ружье нет отпечатков хозяина, труп которого тоже дактилоскопировали. Ольга Александровна показала, что оружие из коллекции регулярно и очень тщательно протирают от пыли и отпечатки мужа, вероятно, стерли.

Во всем Демьянове только одна Ольга Александровна Ведерникова серьезно отнеслась к дактилоскопическим исследованиям молодого судебного следователя, охотно отвечала на вопросы о возможном происхождении отпечатков и сама с интересом расспрашивала Колычева о мельчайших подробностях и деталях. Ее вообще сильно волновало расследование.

Человек, которому принадлежали другие отпечатки на ружье, был для Дмитрия загадкой. Оба подозреваемых, все слуги, друзья дома Ведерниковых и их родственники, деловые партнеры Савелия Лукича, наносившие ему визиты, и еще множество всякой публики было дактилоскопировано.

Люди ворчали, что их отрывают от дела, пачкают черной краской пальцы и заставляют заниматься ерундой, что следователю, видать, заняться нечем, так лучше бы убийцу искал, чем почтенной публике голову морочить новомодными методами расследования.

Из картонок с отпечатками Колычев составил целую картотеку, размещенную в коробке от ботинок и вызывавшую смех у всех судебных чиновников, но подходящих пальчиков, соответствующих следам на ружье, найдено не было.

— Ну вот вам, батенька, и ваши научные теории. Полный пшик, простите великодушно, — ехидничал прокурор Хомутовский. — Так что продолжайте следствие, голубчик, старыми, проверенными методами, надежнее будет.

Дмитрию так и не давала покоя мысль — зачем убийце нужно было прятаться в шкафу? Эсер, воображающий себя народным мстителем, любитель внешних эффектов, поставивший себе целью акт возмездия капиталисту, проникает в дом жертвы, находит ружье и залезает с ним в шкаф, где проводит долгое время в ожидании Ведерникова среди вешалок с дамскими нарядами? Тут что-то было не так… Слишком уж дурацкий способ убийства. И опять-таки — где отпечатки?

Колычев просмотрел полицейское досье на Верховского, предоставленное ему Задорожным. В наборе стандартных донесений, рапортов, отчетов и сопроводительных писем кое-что остановило его внимание.

«Сообщение Демьяновскому полицейскому приставу

Т. Г. Задорожному.

Секретно.

Милостивый государь, Тарас Григорьевич!

В городе Демьянове состоят под гласным надзором полиции несколько лиц: Верховский, Кирюхин, Битюгов, Мильман, Самойленко, Богачева, коим воспрещено пребывание в некоторых местностях за принадлежностью к революционным организациям, партиям социал-революционеров или социал-демократов.

Лица эти, пользуясь предоставленным им правом, обычно избирают для жительства рабочие районы, в новом местожительстве проявляют попытки установить связи с рабочими, а особо — членами революционных организаций с целью оживить деятельность последних. Поэтому за подобными личностями необходимо иметь особо пристальное и умело организованное наблюдение…»

Как ни странно, даже в маленьком Демьянове, где все жители знали друг о друге все, полиция ухитрилась внедрить в рабочие организации парочку своих агентов. Задорожный регулярно получал от них сведения о подпольной деятельности ссыльных, в том числе и Вячеслава Верховского, и передавал отчеты в губернское жандармское управление. В уездном Демьянове собственной жандармерии не было, но и общая полиция справлялась неплохо. По части «пристального и умело организованного наблюдения» начальство не могло предъявить Задорожному претензий.

Тарас Григорьевич знал, что связи с рабочими организациями Верховский установил сразу же по приезде в город. Эсеры избрали его в свой комитет. Но согласно агентурным данным, никаких решений о ликвидации капиталиста Ведерникова на собраниях демьяновской организации социалистов-революционеров не принималось.

Городские организации и эсеров, и эсдеков были немногочисленными и не располагали большими финансовыми возможностями. Мог ли толкнуть Верховского на убийство обычный денежный интерес? Не собирался ли он просто пополнить партийную кассу?

На эту мысль Колычева навело одно из донесений секретного агента:

«…Ha состоявшемся собрании социал-революционеров Верховский говорил, что демьяновская организация не имеет достаточных денежных средств и что последней предлагается срочно заняться сбором денег на нужды организации.

(„Что он имел в виду под „сбором денег“ и каким образом планировал проводить этот сбор?“ — хмыкнул Митя себе под нос.)

Когда средств будет достаточно, Верховский примет все меры к тому, чтобы их комитет имел собственную типографию, а пока предложил обзавестись гектографом, на котором и отпечатать имеющуюся у него прокламацию…»

— Вот вам и мотив, — уныло вздохнул Задорожный. — Средств нет, а мечтают о тайной типографии. Убить Ведерникова, через Варвару пощипать наследство… Деньги на гектограф, кстати, им Варвара дала. Уже, щучьи дети, первые прокламации печатать принялись. И что прикажете делать с этой публикой? В судоремонтных мастерских мои орлы две пачки листовок изъяли. А с богатого наследства они этак-то развернутся! Пожалуй, барышню Ведерникову следует арестовать за соучастие.

— Пока не будем торопиться, Тарас Григорьевич. Если Варвара непричастна к делу, арест может совсем сломить ее, она и так после убийства отца до сих пор не в себе. Подождем… Полушкина вот поторопились взять под стражу, а потом пришлось выпустить. Зря опозорили парня.

— Да этот парень сам так себя опозорил, как вам и не удалось бы при всем желании. Проворовался, пьянствует, безобразничает…

— Я думаю, он получил хороший урок и отчасти заслуженный. Пусть живет с Богом, может быть, еще возьмется за ум.

— Ему эти уроки как с гуся вода. Я от Полушкина добра не жду. Завтра похороны Ведерникова. Хочу послать туда трех полицейских потолковее. И за порядком последят, и посмотрят, как кто вести себя будет. На похоронах жертв убийства бывают всякие неожиданные сюрпризы.

— Ну, на сюрпризы рассчитывать трудно. Ждать, что убийца придет на похороны и начнет прилюдно каяться, мы не можем. Но присмотреть за похоронами надо, тут вы правы. Наверно, троих полицейских даже маловато. По-моему, похороны ожидаются многолюдные, а настроения в городе разные… Могут случиться беспорядки, а в толпе это всегда опасно. Слава Богу, что вы подумали о мерах предосторожности.

Задорожный, слегка робевший перед молодым образованным следователем и поэтому пытавшийся вызвать у себя внутреннее раздражение против петербургского выскочки, вдруг почувствовал себя польщенным, что Колычев признал его правоту.

«А он не такой уж и заносчивый!» — подумал Задорожный про следователя.

«А он не такой уж тупой солдафон!» — думал тем временем Колычев про полицейского пристава.

Глава 12

На похороны Ведерникова собрался не только весь Демьянов, но и вся округа, да и из других волжских городов проститься с ним приехало множество народа. Добирались в основном пароходами по Волге, речные суда ходили бесперебойно до самого Царицына. А железнодорожные служащие бастовали. Те, кто собирался доехать до ближайшей узловой станции, а потом до Демьянова на лошадях, застряли где-то в пути и на похороны не успели. Но все равно, людей съехалось столько, сколько не собиралось даже на ярмарку. Обе демьяновские гостиницы оказались переполненными, пригородные постоялые дворы тоже. Городские обыватели сдали приезжим все свободные комнаты в своих домах. Вечно пустые улицы и дворы города оказались вдруг непривычно многолюдными.

Приезжие наносили визиты знакомым, родственникам, за чашкой чая у самовара обменивались новостями, главными из которых были убийство в Демьянове и политическое брожение по всей России. Но какие-то далекие студенческие манифестации, поджог усадеб в другой губернии, волнения в царстве Польском не так уж беспокоили демьяновцев — их собственный город оказался центром трагических событий, и им было о чем поговорить.

Отпевали Савелия Лукича в построенной им Никольской церкви, где совсем недавно венчался он с Ольгой Александровной Волгиной.

В храме загодя собралась густая толпа. Городовые, охранявшие вход в церковь по поручению Задорожного, во избежание давки вынуждены были прекратить доступ простой публики и допускали только знатных особ. А люди все шли и шли…

Площадь перед церковью быстро заполнялась публикой в трауре. Женщины в черных платочках плакали и причитали: «Оставил нас Савелий Лукич, батюшка, кормилец наш! Без хозяина все прахом пойдет, и мы еще наголодуемся! Ой, на кого ты нас оставил, отец родной? Весь город без тебя осиротел!»

Бледный Задорожный с траурной повязкой на левом рукаве прогуливался у церковных ворот, поглядывал на толпу и говорил городовым: «Следить в оба глаза, беспорядков не допускать!»

Неподалеку на выступ церковной ограды взобрался худенький юноша в черном пальто. Зацепившись рукой за решетку, он стал кричать:

— Товарищи! Опомнитесь! Вы же — трудовой народ, у вас должна быть сознательность. Кого вы с такими почестями хороните? Кровопийцу и эксплуататора! Он жирел за счет вашего труда, и теперь справедливое возмездие…

Полицейские двинулись сквозь толпу к кричавшему, но того уже сдернули с ограды и пинками выпихивали из гущи людей.

— Вот такие-то Ведерникова и убили, — гудела толпа. — А теперь и проститься по-людски не дают, ироды. По шее, по шее ему навесьте! Ишь, выдумал — на похоронах безобразия устраивать! Одного из ссыльных уже за убийство заарестовали, а мало, надо бы больше!

Вдруг все голоса смолкли. Люди, стоявшие у церкви, молча расступались, пропуская семью покойного.

Первой шла жена, Ольга Александровна, которую бережно поддерживали под руки два молодых актера из демьяновской труппы.

Вся фигура Ведерниковой выражала такую скорбь, что смотреть на нее было больно. Каждый шаг, каждый жест, каждая складка простого траурного платья дышали глубоким отчаянием. За откинутой вуалью видно было, как по лицу вдовы медленно текут крупные слезы. При этом Ведерникова не всхлипывала, не рыдала, гримасы не искажали ее прекрасные мраморные черты. Она гордо несла свою боль, проходя сквозь онемевшую толпу.

Следом шла Варвара под руку с нянькой. На лице девушки застыло тупое злобное выражение, глаза ее были сухи, шагала она механически. Казалось, Варвара не понимает, где она, куда идет, что происходит вокруг… Плачущая Саввишна что-то тихо шептала ей на ухо и вела к церкви. Толпе Варвара не понравилась.

— Ишь, губы-то поджала, змея! И хоть бы слезинку уронила у батюшкиного гроба. Небось на пару с любовником и прикончила отца родного! Говорят, кто-то окошко в спальне покойного оставил незапертым, чтобы убийце ловчее в дом к Ведерниковым пролезть было. Варька, больше некому! Она, она — и убийцу в дом подманила, и окошечко отперла… Следователь-то разберется, он хоть молодой, а толковый! Не миновать и Варьке каторги…

Осиротевшая семья прошла в церковь, где на высоком катафалке стоял богатый гроб, убранный цветами…

Похоронили Ведерникова в знак особого почета не на кладбище, а в самой Никольской церкви. Мраморная плита с его именем была вмурована в пол в правом приделе. Варвара просила похоронить отца рядом с могилой матери, но Ольга Александровна отказалась.

— Голубушка, это будет неэтично. Ведь на момент смерти у твоего отца была уже другая жена, я. И потом, церковное начальство оказало нам такую честь, разрешив захоронение в храме… Эта церковь в каком-то смысле — детище твоего отца, и детище, надо признать, гораздо более удачное, чем ты. Вполне справедливо, если он найдет последнее упокоение под сводами церкви, в строительство которой вложил столько души…

К поминальному столу, за которым собрались многочисленные гости, Варвара, к всеобщему удивлению, так и не вышла. Нянька Саввишна, крутившаяся на кухне и следившая, чтобы собравшимся непременно подали традиционные поминальные блюда — блины и кисель (новой-то хозяйке все безразлично, лишь бы французские салаты да фрикасе всякие на стол поставить, вот и вышли бы поминки не по-христиански), не сразу заметила, что Вари в обеденном зале нет, и поднялась к ней в комнату, когда поминки уже шли к концу.

Варвара сидела у стола, обняв руками плечи, словно ей было холодно.

— Варюшка, дитя, ты спустись к гостям-то, — попросила старушка. — Батюшку Савелия Лукича, царствие ему небесное, проводить по-людски надо, помянуть…

Варвара словно бы и не слышала ничего. Она так и сидела, сжавшись в комок, и на ее застывшем лице ничего не дрогнуло.

— Варя, Варюша, да что с тобой, родная моя? Ты хоть поплачь, поплачь — горе-то оно слезами и отойдет.

Варвара продолжала молчать, а потом вдруг спросила:

— Няня, а отец ведь меня не любил?

— Да Господь с тобой, что ты такое говоришь? Про покойника-то? Как же не любил? Да он всю жизнь надышаться на тебя не мог! Уж такого батюшки, как у тебя, ни у кого в городе не было…

Нянька залилась слезами, вытирая глаза концом черного полушалка, покрывавшего ее седую голову.

— Помню, ты болела маленькая, годика три тебе было, вскоре после того, как матушка померла… Так Савелий Лукич чуть с ума не сошел от горя. Я-то тогда, дура старая, еще поворчала на него, прости меня, Господи… Смотрю, сидит у твоей постельки, а ты вся в жару, красненькая, губки сухие. Я говорю: «Любите вы, батюшка, дочку по-модному одевать — платьица легкие кружевные, носочки. Вот дите и больное, оно же не кукла! Приказали бы связать Вареньке чулки шерстяные, платьица бы байковые ей справили, теплые, платочек на головку…» А хозяин лицо ко мне повернул, по щекам слезы текут, губы дрожат. Я так и заткнулась со своими попреками. А он говорит: «Саввишна, за что Бог меня наказывает? Неужто последнее отберет — дочку? Мне и самому тогда не жить…» Просто сердце рвалось на части — смотреть на него… Как ты тогда на поправку пошла, он вскоре Никольскую церковь и заложил, видать, обет Господу дал. Вот какой батюшка у тебя был! А ты говоришь, не любил. Сиротка ты моя горькая…

Няня обняла Варю и заплакала в голос.

Варя никогда не думала, что бывает так тяжело, что от боли может гореть все в груди, мутиться рассудок, сжиматься горло, не пропуская пищу и не давая выдавить слова…

Когда умерла мать, Варя была маленькой, но она хорошо запомнила свой ужас от того, что маменьки вдруг в доме не стало — мать, такая нужная, такая любимая, всегда бывшая рядом, внезапно исчезла, оставив Варю одну.

С отцом Варя в детстве не так уж много общалась, он вечно был занят делами и казался ей разве что чуть-чуть более знакомым, чем совсем посторонние люди. Но от одиночества Варя готова была потянуться даже к этому почти чужому человеку, именуемому батюшкой… А ему вроде бы совсем не до дочери было. Он привел в дом незнакомую тетку, которую велел звать няней Саввишной, поручил Варю ее заботам, а сам по-прежнему занимался только своими важными делами.

Когда Варя утром просыпалась, отца обычно уже не было дома, он вставал в четыре утра и шел в церковь к ранней заутрене, а потом, не заходя домой завтракать, пил чай в своей конторе и погружался в дела. Возвращался он поздно, когда дочь уже ложилась спать. Если вдруг, случайно, он и оказывался дома пораньше, то сидел в своей комнате, считая и раскладывая по стопкам деньги или просматривая бумаги, представлявшие собой, по разумению Вари, те же деньги, только в каком-то другом, более хитром виде. И мешать ему было никак нельзя…

Няня оказалась доброй, но недалекой. Это быстро поняла даже маленькая девочка, которой было с Саввишной совсем неинтересно. Сказку няня всегда повторяла одну и ту же, про бычка, короткую и глупую. Ни на один из тревоживших Варю вопросов («Почему трава летом зеленая, а зимой ее совсем не видно? А что было на месте Демьянова прежде, когда и города никакого не было? Почему у Богородицы-Троеручицы на иконе три руки? Куда ушел батюшка и почему он так редко бывает дома?») няня не могла дать удовлетворительного ответа. А отец все возился с потрепанными денежными бумажками, словно от этого что-то зависело в его судьбе…

Чем старше становилась Варя, тем больше раздражала ее эта картина — отец за столом с разложенными по кучкам ассигнациями, которые потом будут спрятаны в коробки от леденцов. Отец казался таким жалким со своими убогими денежными интересами и облезлыми металлическими коробочками.

«Что ж, батюшка, идите считать свои деньги, раз у вас и радости другой в жизни не осталось, — говорила Варя сначала про себя, а потом и вслух. — Идите, идите! До дочери вам и дела нет, ну так и я буду жить по-своему!»

Другие девочки завидовали Варе — у нее был богатый отец, большой красивый дом, самые нарядные платья, заграничные фарфоровые куклы… Варе все это не нравилось — дом казался ей неуютным, огромным и бестолковым, платья были неудобными — ни через забор перескочить, ни на дерево забраться, чтобы не порвать какую-нибудь дурацкую оборку, в куклы играть она никогда не любила…

А отцы у Вариных гимназических подруг были, может, и не такие богатые, зато благородные, настоящие господа, и заботливые, и ласковые… Они читали дочерям книги, рассказывали интересные сказки и всякие занимательные истории, возили их в Москву, Петербург и другие города, чтобы показать настоящую жизнь… Даже в Народном саду, устроенном на деньги Савелия Лукича, сам он никогда не гулял со своей дочерью, а например, учитель ботаники из гимназии каждый день приводил туда своих детей и, показывая им цветы на клумбах, говорил про каждый цветочек что-нибудь интересное… Варе было очень обидно, ей казалось, что живет она хуже всех.

Она еще не успела окончить курс в гимназии, когда стала замечать внимание со стороны лучших демьяновских женихов. Кое-кто готов был уже и сватов заслать. Породниться с самим Ведерниковым многим было бы лестно. Но Варе казалось, что все эти женихи интересуются только ее богатым приданым, а выйдешь за кого-нибудь из них замуж, он усядется рядом с батюшкой, и будут они в четыре руки деньги мусолить…

Свое отношение к женихам Варя сформулировала в короткой фразе: «Гнать их и свистеть им вслед!» Она с большим удовольствием высмеивала женихов, дразнила их, ставила в неловкое положение в глазах знакомых… Оскорбленные претенденты на ее руку быстро разлетались, невзирая даже на приданое.

— Ведерникова — невеста богатая, но уж больно строптива, с такой-то жить — наплачешься горькими слезами и богатства никакого не захочешь! — говорили в городе.

Но вскоре в жизни Вари появилась тайна — она влюбилась. Влюбилась не то что во взрослого, просто-таки в немолодого, по ее понятиям, человека, тридцати шести лет, и что хуже всего, женатого…

Имя его Варвара никому не назвала бы даже под пытками, конспирацию при встречах они соблюдали почище, чем эсеры при подготовке терактов. И все же смутные слушки и сплетни поползли по городу… В проклятом Демьянове ничего утаить было невозможно!

От Вари откачнулись последние женихи, самые стойкие. А в своем возлюбленном она быстро разочаровалась — он оказался трусоватым и таким же жалким в своем стремлении к богатству, как и отец…

Варвара считала свою жизнь пустой и серой, когда ей встретился Вячеслав Верховский, политический ссыльный, человек, очень отличавшийся от демьяновских ухажеров.

Среднего роста, крепкий, широкоплечий, с дерзкими карими глазами, обладавший вроде бы обычной внешностью, не слишком примечательной, Верховский излучал, по мнению Вари, какую-то магнетическую притягательность. Даже в ситцевой косоворотке и сапогах он казался благородным романтическим героем. А как он говорил! Варвара могла слушать его часами…

— Оглянитесь, Варя, повсюду, по всей стране — кровь и слезы! Два мира, непримиримо враждебные друг другу, — самодержавие и народ, — пришли в яростное столкновение! Эта внутренняя война — позор нашей родины. Злостная политика царского правительства привела к чудовищному союзу самодержавия с самым страшным врагом народа — капитализмом. Я обвиняю правительство! Я имею право обвинять, моя жизнь, полная лишений, дала мне это право. Меня всегда гнали, как затравленного волка. Меня исключили из гимназии, выгнали из Технического училища без права обратного поступления, я оказался изгоем в собственной семье, предавшей меня, теперь я — в ссылке под гласным надзором полиции… Мне никогда не давали нормально жить и развиваться! — Вячеслав говорил так проникновенно, что Варя невольно начинала плакать. — Ваш батюшка, господин Ведерников, как кость собаке, швырнул мне должность электрика на своем заводе, надеясь так загрузить меня работой, чтобы не оставалось сил для борьбы. Да-с, Савелий Лукич — известный кровосос, он умеет заставить человека трудиться на износ, чтобы выжать из него все соки… Но со мной он просчитался! Никто и ничто не остановит меня на моем крестном пути в революцию…

Варвара вытирала слезы, обильно набегавшие на глаза, и понимала, что ничего ей не нужно, кроме возможности пойти по этому крестному пути рядом с Вячеславом и его товарищами.

— Варя, я чувствую, вы — наш человек, понимаете, что я имею в виду под словом наш? — Верховский проникновенно смотрел ей в глаза и нежно брал за руку. — В вас много той сосредоточенной силы воли, которая отличает настоящих борцов. Вы должны встать в наши ряды! Редкие женщины способны на это, но вы — способны, я знаю! Это такое счастье — отдать всего себя, всю свою жизнь на алтарь борьбы, это радостное сознание большой и светлой жертвы… Отриньте все низкое и приходите к нам, Варя!

Варвара порой задумывалась, как было бы хорошо уйти из дома совсем, навсегда и заниматься важным, серьезным делом, чувствуя рядом плечи единомышленников… Но когда она представляла, что придется убивать, убивать людей, пусть никчемных, пусть даже преступных, запятнавших свои руки кровью, ей становилось страшно — ведь тогда кровь будет и на ее руках, она тоже превратится в убийцу, пусть и ради справедливых, великих целей… Что-то в ее душе противилось такому пути.

Но уйти из дома было необходимо — после того, как отец женился на этой противной продажной кривляке Волгиной, родной дом стал для Варвары особенно ненавистным… Один вид Ольги Александровны в утренней кружевной кофточке, пившей в половине двенадцатого свой кофе в столовой, вызывал у Вари такое раздражение, что хотелось схватить кофейник и плеснуть коричневой гущей в наглую морду мачехи. То-то бы она завизжала!

Жадная, лживая баба, которая теперь всегда будет жить в их доме… Нет, Варя больше не могла оставаться с ней под одной крышей!

Когда Варвара вернулась домой в тот поздний осенний вечер и направилась в спальню отца, чтобы наконец решительно и всерьез поговорить с ним обо всем, она была внутренне готова, что после такого разговора придется уйти из дома и скорее всего уехать из города. Вячеслав даст ей рекомендательные письма к товарищам, Варвара уедет в Петербург и посвятит себя делу борьбы. Но сначала она выскажет отцу все, и он будет вынужден ее выслушать…

Мачеха должна была быть в театре, значит, удастся поговорить с отцом без язвительных замечаний Ольги Александровны, которая имела обыкновение вмешиваться в их разговоры.

В спальне отца горел свет, значит, он уже был дома и мусолил деньги, прежде чем припрятать их в своем дурацком несгораемом шкафчике.

Варвара без стука толкнула дверь и решительно вошла в комнату.

Отец в залитой кровью рубахе лежал на ковре у шкафа. Его устремленное вверх заострившееся лицо хранило обычное спокойное выражение. Варвара кинулась к нему и не сразу смогла понять, что отец мертв. Она почувствовала, как в ее груди что-то оборвалось…

Няня Саввишна, заметив из окна флигеля Варвару, подходившую к дому, вернулась в хозяйские покои и увидела, что девушка прошла в комнату Савелия Лукича.

Старушка, боявшаяся, как бы из разговора отца с дочерью не вышло беды, притаилась в коридоре в ожидании громких криков.

«Как бы Савелий Лукич не изувечил девку под горячую-то руку! Побуду тут, возле двери, а если уж заголосят, вбегу и на руках у хозяина повисну: „Батюшка, кормилец, только не бей ее, непутевую!“ Уж до такой беды дошло у них, смертоубийства бы не случилось!»

Но в комнате, куда вошла Варвара, было странно тихо. Саввишна, не в силах и дальше пребывать в неизвестности, заглянула в дверь. Варвара, сидевшая на ковре рядом с лежащим отцом, повернула к няне лицо, белое как полотно, и сказала странным хриплым шепотом:

— Саввишна, батюшку убили… Он — мертвый…

Подойдя поближе, няня взглянула через плечо Варвары на лежавшего Савелия Лукича. Его рубаха была обильно пропитана кровью, а взгляд остекленевших глаз, устремленных в потолок, ясно показывал — хозяина больше нет…

Рыдая и топоча тяжелыми ногами, Саввишна кинулась куда-то за помощью. Варвара продолжала сидеть рядом с мертвым отцом, чувствуя, как ледяная лапа сжимает ее сердце, горло, голову, не давая дышать, думать и даже кричать.

Внутренний холод так и не отпускал Варю с того самого вечера, когда она опустилась на ковер рядом с окровавленным мертвым Савелием Лукичом.

И только сейчас, в объятиях рыдающей няньки, вдыхая запах нафталина от ее черного платья, вынутого из сундука, Варя почувствовала, что тоже может наконец дать волю слезам.

Но ледяная лапа продолжала давить на нее, и болело сердце, и слова застревали в горле…

«Демьяновский вестник» несколько дней писал исключительно о гибели Ведерникова и его похоронах.

«Талантливый самородок, человек кристальной честности и большой доброты, чья жизнь была безвременно оборвана жестокой преступной рукой», Савелий Лукич выглядел в этих статьях кладезем всех добродетелей.

Предприимчивый Йогансон сфотографировал особняк Ведерниковых и отпечатал с этого снимка открытки, носившие название «Вид Соборной площади уездного города Демьянова». Открытки продавались во всех приволжских городах. Раскупали их охотно, все знали, что в изображенном на карточке доме произошло убийство миллионера Ведерникова.

Глава 13

Дмитрий сидел у своего письменного стола и рисовал на листе бумаги квадратики, составляя из них сложный узор. Расследование по делу об убийстве Ведерникова застопорилось. Мите казалось, что уже все возможное сделано, но продвинуться он не смог ни на шаг. Никаких доказательств, кроме косвенных и не слишком убедительных, говорящих о причастности к делу Верховского, не было.

«Да, мне неприятен этот революционный фанфарон, — думал Митя. — Но это не повод, чтобы объявить его убийцей».

Сложнее всего было вести допросы Варвары Ведерниковой. Она либо вообще не отвечала на вопросы следователя, либо односложно твердила — да, нет, да, нет, да…

С того дня, как, вернувшись домой, Варвара обнаружила окровавленное тело отца, она очень изменилась. Злые языки утверждали, что дочка Савелия Лукича совсем тронулась умом, и, похоже, не сильно грешили против истины. Варвара перестала общаться с подругами, избегала какого бы то ни было общества, почти не разговаривала с людьми, почти не ела, почти не спала…

Часами она могла сидеть, уставясь в одну точку, погруженная в какие-то свои, никому не ведомые мысли.

— Варвара Савельевна, я повторяю свой вопрос — не узнавал ли у вас Верховский, в какой из дней Савелия Лукича можно будет застать в доме одного? Варвара Савельевна, отвечайте! Верховский спрашивал вас об этом? — Дмитрию приходилось быть очень терпеливым, но это мало помогало.

— Нет, — шептала Варвара после того, как вопрос повторялся раза три, и снова надолго замолкала.

«Может быть, и вправду она помогла убийце, вольно или невольно? А теперь мучается от позднего раскаяния?» — думал Дмитрий.

Ему хотелось съездить в монастырь к дяде, попросить его совета, но лишний раз напоминать монаху, пребывающему в состоянии духовной благодати, о грешной мирской суете за стенами монастыря, о преступлениях, об убийцах было бы жестоко…

Дмитрий сам не заметил, как достал из дальнего ящика стола небольшую шкатулку, в которой хранились две очень дорогие для него вещи — мужской перстень с крупным солитером и золотой портсигар. Эти драгоценности были связаны с именем девушки, которую Митя давно и безуспешно пытался забыть. Он не доставал свою шкатулку уже несколько месяцев, усилием воли запрещая себе это делать. Но как только ему становилось трудно, подступали еще и тяжелые воспоминания, и рука сама тянулась к памятным золотым безделушкам, бередившим Митины раны.

Всего лишь два года назад он жил в Петербурге, у него была невеста, блестящее будущее, радужные надежды…

А теперь он, одинокий и никем не любимый, сидит в глухом уездном городишке, в старом нелепом доме, за потертой крышкой письменного стола и в сотый раз крутит в уме так и этак все, что ему известно об убийстве, которое не может раскрыть.

— Марта, зачем ты оставила меня? — глядя на прозрачный камень перстня, Митя заговорил вслух, обращаясь к женщине, жившей теперь в другой стране за океаном. — Если бы ты была рядом, мне было бы легче. Одно твое присутствие помогало бы мне. Мне плохо без тебя, плохо, плохо…

Дмитрий посидел, уткнувшись лицом в ладони, потом сложил свои ценности обратно в шкатулку и спрятал ее в ящик.

«Надо прекратить подобные штучки, — подумал он. — Это все нервы. Я так с ума сойду, если начну с Мартой разговаривать. Хорошо хоть, никто не слышал…»

Хлопнула дверь, и в комнату ворвался Петр в распахнутом пальто и без шапки.

— Митя, Митя, ты сидишь здесь и ничего не знаешь! Такая новость, такое событие!

— Какое событие? Нашелся свидетель убийства?

— Господи, ты помешался на своем следствии! Опубликован царский манифест. Говорят, текст манифеста подготовил граф Витте. Нам дарованы гражданские права, свободы и Дума, наделенная законодательными полномочиями. Ты понимаешь, что это значит? Россия пошла по конституционному пути! За политические преступления объявляется амнистия! Эх, с каким опозданием доходят сюда новости… Я представляю, что творится в столицах уже два дня! Это перевернет нашу жизнь! Прикажем послать за вином и закусками? Манифест нужно отметить! Или пойдем в ресторацию?

— Топтыгин, ты всегда прежде времени впадаешь в эйфорию! Можно сказать с уверенностью — от того, что провозглашено, до того, что выйдет на практике, — дистанция огромного размера. Или ты не знаешь нашей матушки России?

— Ты патологический пессимист! Ведь это — долгожданная свобода, Митя! Согласись хотя бы, что теперь революционная волна пойдет на спад.

— У нас все получается против логики, голубчик Петенька. Как бы теперь-то и не полыхнуло!

— Ну уж этого не может быть потому, что не может быть никогда! Помнишь, как у Чехова? Хватит бурчать, не порти мне настроение в такой день! Я приглашаю тебя в «Гран-Паризьен»! Кутить так кутить. Я думаю, там уже собралось все либерально настроенное общество и будет настоящий праздник. Не все же видят жизнь в таком мрачном свете, как ты! Хочу пообщаться с людьми, разделяющими мои убеждения!

Обед в «Гран-Паризьен» вылился в шумные застолья. Все собравшиеся друг друга хорошо знали и без конца ходили от стола к столу с бокалами в руках поздравлять знакомых и обмениваться впечатлениями и слухами.

Говорили, что на следующий день после опубликования манифеста в Петербурге прекратились все забастовки и начались стихийные торжества. Невский заполнили люди, которые обнимались, пели и плакали от радости. То же самое было и в Москве… Кто-то рассказывал, что на банкете либеральной общественности присутствующие подхватили на руки Милюкова и качали его, выражая всеобщее ликование…

Провинциальная либеральная общественность не хотела отстать от столичной. Лились тосты, речи и европеизированные вызывающе смелые спичи. Взмыленные половые таскали блюда с закусками и подносы с вином. Хозяин «Паризьена», городской голова Бычков, за счет заведения рассылал напитки по столикам почетных гостей.

— Знаешь, Петр, — уныло сказал Митя, ковыряя вилкой рыбное заливное, — теперь я, как никогда, уверен, что главные неприятности еще впереди.

— Дмитрий Степанович! Петр Сергеевич! — У стола появился уездный предводитель дворянства с бокалом шампанского. — Господа! Вы, как лучшие молодые представители образованного и широко мыслящего дворянства, не можете не ощущать…

Язык предводителя заплетался. Он сделал несколько попыток витиевато завершить свой тост, потом махнул рукой, вздохнул и тихо сказал:

— Выпьемте, господа, за нашу общую радость!

Друзья стоя чокнулись с предводителем, и он на нетвердых ногах отправился к следующему столу.

— Пожалуй, не стоит сегодня здесь засиживаться. Если мы перечокаемся с каждым из гостей, потом не доползем до дома. Либеральные идеи чужды винным излишествам, — прошептал Дмитрий на ухо другу.

— Господа! — к их столику уже подходил пристав Задорожный в парадном мундире. — Господин Колычев, господин Бурмин! Почту за честь в этот знаменательный день…

Выпив с приставом, друзья переглянулись, расплатились и направились к выходу. По дороге их перехватил прокурор Хомутовский, с которым тоже пришлось поднять по бокалу за дарованные государем свободы…

— Послушай, Дмитрий, а не пойти ли нам в театр? — Петра явно пьянило не только вино, но воздух свободы, дуновения которого долетели и до демьяновского захолустья. — Хочется праздничного завершения сегодняшнего дня…

— В театр? Что ж, изволь, но до начала вечернего спектакля еще почти два часа.

— Вот и чудно! Походим по театру, поговорим с кем-нибудь о последних событиях… Актеры — люди тонко чувствующие, с ними всегда интересно. Вдохнем запах кулис…

— Я понимаю, Топтыгин, ты теперь завзятый театрал, но заявиться в театр в неурочное время, всем там мешать — это неудобно. Под каким предлогом мы вдруг ворвемся в театр за два часа до спектакля?

— Ну допустим, у тебя возникли какие-нибудь вопросы в связи с делом по убийству. Может же такое быть? Мешать мы не будем, а просто, сославшись на благовидную причину, побродим за кулисами. Кстати, после смерти мужа Волгина возвращается на сцену, слышал? Чуть ли не собственную антрепризу организовать хочет, деньги теперь у нее есть.

— Ну ладно, Бог с тобой, пойдем поговорим с театральными… Вечно ты меня во что-нибудь втравишь!

В ранних осенних сумерках перед театром уже горели фонари. Здание театра было старым, деревянным, покрытым облупившейся розовой краской. На ступенях сидели два капельдинера в нитяных перчатках и сторож. Троица вела неспешную беседу, причем сторож еще успевал хворостиной отгонять свою козу от стены с афишами. Афиши клеили на мучной клейстер, козе они казались изысканным лакомством. Несмотря на все усилия сторожа, нижний край у афиш был уже оборван.

Увидев Колычева и Бурмина, сторож отвесил поклон.

— Что господам угодно? Спектакль еще не скоро…

— Кто из вашего начальства на месте? У нас к ним разговор.

— Господин антрепренер в театре. Желаете к нему пройти?

— Да, голубчик, проводи, — Дмитрий сунул сторожу пару монет «на чай». Капельдинеры проводили везунчика-сторожа завистливыми взглядами.

Внутреннее оформление театра резко контрастировало с его внешним фасадом. Большие зеркала, приличные, чисто выметенные ковровые дорожки, вишневая бархатная обивка лож, хрустальная люстра под потолком зала — все наводило на мысль, что местная труппа не бедствует.

— Антрепренер хитрец, — заметил Дмитрий. — Здание он арендует, вот и не хочет вкладываться в ремонт фасада. Кончится срок аренды, он скатает дорожки, снимет люстру, обложит соломой зеркала, и поминай как звали со всем его театральным великолепием. А фасад чужого здания с собой не унесешь…

В ожидании антрепренера Богомильского Колычев и Бурмин уселись в первом ряду партера и рассматривали сцену, на которой рабочие монтировали декорации.

Унылая пыльная коробка сцены на глазах превращалась в райский сад. Сначала были опущены задники с росписью, а потом рабочие принялись размещать необыкновенные растения и цветы, застывшие водопады, картонные скалы, покрытые плющом, перевитые зеленью гроздья фруктов из папье-маше, фиксируя все это великолепие в специальных креплениях.

— Приветствую вас, господа! Господин Колычев! Господин Бурмин! Чему обязан? О, я вижу, вас заинтересовало оформление сцены. Не правда ли, наши декорации производят впечатление? Когда установят свет, эффект будет просто потрясающим!

Маленький лысоватый антрепренер был похож на жизнерадостную дворнягу, брызжущую энергией.

— Пройдемте на сцену, господа! Оформление этого спектакля (а у нас сегодня «Сон в летнюю ночь») — наша гордость, господа. Да что там, такие декорации сделали бы честь и столичной сцене. У нас замечательный оформитель, хоть и сильно пьющий, но талант, талант! Когда трезв, просто творит чудеса. Вот извольте, нужно представить на сцене сказочный лес. Что сделал бы ремесленник? Натянул бы грубо раскрашенный задник и поставил на авансцене пару кустов, выпиленных из фанеры. А тут настоящие райские кущи! Цветущие ветви, водопады и все прочее. И заметьте, расположено и закреплено все самым прихотливым образом. Видите, видите? Атрибуты прочно крепятся в специальных зажимах. У нашего оформителя гостил племянник, студент Технического училища, он и подсказал идею. И даже изготовил чертежик такого зажима, мы потом в судоремонтных мастерских Ведерникова сделали заказ. Обратите внимание: прекрасные зажимы, пружины из стали, можно крепить предметы в любом положении. Покойный Савелий Лукич, как покровитель искусства, с нас много за заказ не взял, а выполнил на совесть.

Дмитрий взял один из зажимов в руки, покрутил, и вдруг лицо его приняло серьезное выражение.

— Господин Богомильский! В интересах следствия по известному делу не соблаговолите ли предоставить мне образец подобного зажима.

— Извольте, господин следователь. — Антрепренер поскучнел. — Все равно дополнительную партию заказывать придется. Актеры, сукины дети, растащили несколько штук, надо думать, в хозяйстве для чего-нибудь используют.

— Я должен изъять предмет официально в присутствии понятых. Он может оказаться уликой.

— Уликой? Бог знает что вы такое говорите, господин Колычев. Я ничего не понимаю. Должны изъять — изымайте, хотите официально — изымайте официально… Но какие улики могут быть в моем театре? Какое отношение декорации имеют к убийству? Изымайте хоть все, ваше право, я с властями никогда не спорю… Никакие зажимы от декораций не вернут мужа нашей Оленьке, даже если их делали в мастерских Ведерникова. Конечно, у следствия свои тайны, непосвященным недоступные. Изымайте все, что вам будет угодно, я не возражаю…

Глава 14

Как только Дмитрий и Петя вышли из театра, Бурмин напал на друга с упреками.

— Ну что ты такое выдумал? Богомильский был так рад нашему посещению, так искренне хвалился своими декорациями, водил нас по сцене, все показывал… А ты состроил чиновничью морду и стал оформлять протокол изъятия. Вот так представители власти и отталкивают от себя прогрессивно мыслящих людей! Я совсем не об этом думал, когда потащил тебя в театр. Сегодня такой день, мы могли их поздравить, завязать интересный разговор. Твое расследование было только предлогом для визита. А ты придумал какую-то ерунду и ухитрился все испортить! Зачем тебе этот дурацкий зажим? Я отказываюсь понимать…

— Топтыгин, помнишь бельгийскую двустволку марки «коккериль»? Ту, ведерниковскую? С места убийства…

— Ну, помню.

— Помнишь вмятины на дереве приклада?

— Ты хочешь сказать?..

— Да! Я почти уверен, что они оставлены лапами такого зажима. В шкафу Ведерникова никто не сидел, поджидая жертву! Совершенно очевидно. Ружье было закреплено в зажиме и направлено дулом туда, где будет грудь человека, открывающего шкаф.

— А как же оно само собой выстрелило?

— Там, внутри шкафа, неизвестно зачем набиты маленькие гвоздочки, я сразу обратил на них внимание. Если пустить по ним шнур или тугую резинку, прикрепленную к дверце, а другой конец завязать на взведенном курке, то тот, кто откроет шкаф, потянет резинкой за курок и получит выстрел в грудь… Я еще не знаю, как убийца смонтировал свое адское приспособление, но принцип мне ясен.

— Значит, резко распахнув дверь, чтобы добраться до своего сейфа в шкафу, Ведерников, не зная того, сдернул курок… Ну, Дмитрий, у тебя и голова! Но тогда определенно можно сказать — в деле замешан кто-то из домашних покойного. Ведь нужно же было время, чтобы смонтировать эту адскую машину. Неужели все-таки Варвара?

— Не торопись с выводами! Если это Варвара, с чего ей вдруг пришло в голову использовать театральный реквизит? И как бы она его раздобыла? Она так далека от театра. Думаю, она и не знает о существовании подобных зажимов для декораций.

Вернувшись домой, друзья застали у себя поджидавшего их Задорожного.

— Неужели пристав пришел к нам после «Гран-Паризьена» продолжить попойку? Какой, однако, энтузиазм вызвали в нем дарованные обществу конституционные свободы, — прошептал еле слышно Митя, пока они с Петром снимали пальто.

Но Тарас Григорьевич казался почти трезвым, только покрасневшие глаза выдавали недавнюю неумеренность в вине.

— Что случилось, Тарас Григорьевич? — спросил Митя. — Мы совсем недавно расстались.

— Интересный документ мной получен, господин следователь. Почел своим долгом ознакомить. Донесение от моего секретного агента, согласно которому у Верховского неоспоримое алиби в деле об убийстве Ведерникова. Оказывается, в вечер убийства имела место нелегальная сходка в доме рабочего кирпичного завода Огуреева, проживающего на Трифоновской улице. Из конспиративных соображений Огуреев сообщил околоточному, что отмечает именины старшей дочери. Но какие там именины! Собрались все местные социалисты, приехал к ним агитатор из Саратова, студент-агроном, шум подняли, распри начались. Эсдеки с эсерами поссорились, чуть до драки не дошло. Ссыльный Верховский весь вечер там просидел, выступал, спорил, кулаками махал и никуда практически не отлучался. Извольте ознакомиться, — Задорожный протянул Дмитрию листки с донесением. — Придется теперь этой публикой поднадзорной заняться. Однако, согласно этим сведениям, убийцей Верховский быть не может. Кроме политики, ничего ему не предъявишь. А вам, Дмитрий Степанович, он голову морочил своими показаниями, так как других социалистов впутать боялся. Чуть на каторгу за убийство не пошел, дурак! Хотя так оно было бы и проще, впаяли бы ему бессрочную каторгу, и нам забот меньше. Да только поступать приходится по закону. Жаль, если я спутал вам карты и ваша версия рухнула, но из чувства долга был обязан сообщить. Честь имею, господа!

Верховский сидел в камере без сна и раздумывал о своем положении. Как же по-дурацки все сложилось! Ведь он действительно хотел смерти Ведерникова и скорее всего пошел бы на это убийство… Но в таком случае он бы как следует подготовился, все бы продумал и мог бы рассчитывать на дивиденды — либо политические в виде славы бесстрашного бойца-террориста, либо материальные в виде денег из наследства миллионера, которые пошли бы на дело борьбы. Но кто-то подло опередил его…

Теперь у Верховского не будет ни славы, ни денег, а только наказание за чужое преступление. Удивительно, до чего же все глупо сложилось, ему не выпутаться и каторги не избежать… Судопроизводство по всей России несовершенное, а уж в такой дыре, как Демьянов, нельзя рассчитывать на квалифицированного следователя и опытного адвоката.

Колычев, молодой энергичный карьерист, кое-как сляпает дело, и суд, наверняка настроенный против политического ссыльного, не станет утруждать себя серьезным изучением доказательств. Каторга надвигалась неотвратимо… Впрочем, если уж все равно придется идти по этапу, так, может быть, попытаться сделать это с помпой?

Политическая слава еще не потеряна, если повести себя по-умному. Настоящий убийца наверняка пошел на преступление из корысти, он человек алчный, для него главное — деньги, он теперь затаится со своей добычей. А Вячеслав постарается придать процессу политическую окраску. Все равно, так и так его осудят, так пусть осудят как сознательного идейного борца, а не как жертву нелепого стечения обстоятельств.

Пусть каторга, истинного революционера пребывание на каторге только украшает, придает ему больше авторитета в глазах товарищей. С каторги можно и сбежать. Да, в конце концов, 1905 год на дворе, вот-вот полыхнет по всей России, самодержавие падет, и каторжане вернутся домой героями-победителями…

Может быть, это и лучше, чем гнить в ненавистном глухом городишке? Процесс будет уголовный, значит, открытый. Последнее слово обвиняемого напечатают во всех газетах. А в нелегальных газетах и листовках — подробные отчеты о суде над революционером, рассказы о его жизни, портреты, цитаты из его мужественных ответов, данных прокурору и судьям. Ох, Вячеслав сумеет выигрышно себя подать!

Что ж, пусть судебный следователь готовит дело к передаче в суд! Верховский пойдет даже на самооговор, но зато потом придаст делу политическую окраску! Что-что, а дивиденды в виде славы со смерти Ведерникова снять еще не поздно.

Наутро Колычев сравнил следы на ружье с лапками театрального зажима. Они совпали. Ружье явно побывало в аналогичном зажиме. Значит, убийца — кто-нибудь из театра. Дмитрий снова подумал о Райском.

Он перечитал записи показаний, данных приятелями актера, пьянствовавшими вместе с ним в тот вечер, и особенно внимательно — показания трагика Сулеева-Ларского.

Все они утверждали, что Жорж был с ними до конца пирушки. Однако вначале он очень быстро опьянел, буквально после второй рюмки, и так сильно, что стал падать с ног. Друзья решили, что Райский пьет натощак, видно, с утра не ел, с актерами это бывает.

Обладавший могучим сложением трагик Сулеев и заезжий купец из Астрахани, угощавший всю компанию, вынесли пьяненького Райского на воздух «освежиться», положили на скамью у «Гран-Паризьена» и вернулись в ресторацию продолжать веселье.

Холодный осенний ветерок сделал свое дело, Жорж быстро пришел в себя, минут через пятнадцать он вернулся в ресторанный зал и присоединился к друзьям. Хлопнули еще рюмашку-другую, и Райского снова повело…

Его опять вытащили на улицу, но через полчаса Жорж снова оклемался и опять вернулся к ресторанному столику. Теперь он уже продержался до самого конца, опьянение свалило его вместе с остальными гуляками, после чего швейцар погрузил компанию на двух извозчиков и отправил по домам. Астраханский купец, остановившийся в «Гран-Паризьене», добрался до номера при помощи того же швейцара и ресторанного полового. Жорж Райский, проживавший в более дешевой гостинице «Прибрежная» у пристани, был «загружен» во второй экипаж, причем пребывал актер в состоянии, мягко говоря, далеком от трезвого…

«Допустим, Жорж не был пьян, — размышлял Дмитрий, — он только изображал опьянение, это несложно для любого актера средней руки. Друзья вынесли его „освежиться“ и оставили на скамье в безлюдном месте, за кустами в проулке. Жорж знает, что в шкафу Ведерникова установлено охотничье ружье с взведенным курком и оно непременно выстрелит, как только Савелий Лукич потянет за дверцу.

Вероятно, задача Райского — разобрать сооружение в шкафу и унести театральный зажим прежде, чем кто-либо обнаружит убитого. И задачу эту поставил Райскому его соучастник, тут явно был задействован еще один человек…

Жорж отправляется к дому Ведерникова, ходьбы для мужчины от силы минут пять-семь — и он уже в саду особняка. Заглядывает в окно, видит, что Ведерников еще жив, и возвращается в ресторацию.

На клумбе под окном появляются первые следы.

За пятнадцать минут, о которых упомянул Сулеев-Ларский, да и другие участники пирушки, Жорж вполне мог успеть добежать до ведерниковского сада и обратно, тем более, что по часам время никто не засекал, а „пятнадцать минут“ для подвыпивших людей, сидевших за ресторанным столиком, на самом деле могут оказаться и двадцатью, и тридцатью минутами. В теплой компании время летит незаметно.

Райский возвращается к столу, продолжает выпивать со всеми. Но вскоре Жоржа снова „развозит“, он вынужден повторить свой трюк, чтобы еще раз подойти к окну Ведерникова.

Теперь Ведерников мертв, и можно продолжить осуществление плана. Райский открывает незапертое окно, влезает в дом, достает ружье и кидает его под кровать, вытаскивает из шкафа зажим и шнур. Стоп… У Ведерникова в руках должны были быть деньги, по утверждениям его служащих, не менее трех тысяч рублей, он собирался спрятать их в сейф. Деньги исчезли… Неужели Жорж соблазнился деньгами? А впрочем, почему нет? Что еще, кроме денежного интереса, могло вовлечь Райского в это преступление?

Итак, Жорж с деньгами и зажимом убегает из дома Ведерниковых, возвращается в ресторацию к своим приятелям, делая вид, что опять „оклемался“, и собутыльники потом совершенно искренне утверждают, что Райский весь вечер пил вместе с ними…»

Вернулся домой Дмитрий в глубокой задумчивости. Он рассеянно ел суп, приготовленный Василием к обеду, и невпопад отвечал на вопросы Бурмина.

— Митя, ты хоть понимаешь, что ты ешь? — спросил наконец Петр.

— Да, да!

— Что да, да? Что у тебя в тарелке, Дмитрий?

— Кажется, щи…

— Побойся Бога, это же рыбный суп! Митя, это уха! Ты не в себе, дружок. Васька, пока готовил, провонял весь дом рыбой, а ты даже не чувствуешь запаха. Очнись, Колычев!

— Отстань, Топтыгин! Я думаю о важных вещах…

— О каких же?

— Кажется, я понял, каким образом был убит Савелий Лукич. Если я не ошибаюсь, можно сделать три предположения. Во-первых, на ружье должны были остаться отпечатки Жоржа Райского, следует проверить пальчики актера. Во-вторых, у него был сообщник из домашних Ведерникова, кто хорошо знал уклад в доме и привычки хозяина. Именно этот человек и есть убийца, а Жорж только помогал заметать следы. Я уже догадываюсь, кто убийца, но боюсь признаться самому себе… В-третьих, нужно тщательно обыскать окрестности сада Ведерникова и ресторации «Гран-Паризьен». Я уверен, что мы найдем театральный зажим для крепления декораций, точно такой же, как изъяли в театре у Богомильского…

— Ну-ка, ну-ка, изложи подробнее!

— Пока это только мои умозаключения, но если они верны, то найдутся и улики.

И Дмитрий рассказал другу свою версию этого преступления.

— А убедительно, Митя! Завтра вместе обшарим всю округу в поисках зажима.

Глава 15

Театральный зажим, слегка тронутый ржавчиной от осенней сырости, нашелся в кустах на задворках ведерниковского сада. Гипотеза Колычева подтверждалась.

Колычев пригласил Жоржа Райского в свой служебный кабинет в здании судебных установлений. Райский пришел в новом пальто, в хорошо сшитом дорогом костюме и с модной тростью, резная ручка которой изображала спящую наяду.

— Эким вы сегодня франтом, господин Райский! — воскликнул Дмитрий.

— Да вот, изволите видеть, небольшое наследство получил, дальняя родственница скончалась, дама бездетная, в духовной отписала — поделить капитал между внучатыми племянниками. Каждому из наследников досталось немного, но все же… Я вот долги раздал и гардероб поправил. Что еще нужно артисту?

Колычеву показалось, что Райский произносит заученный текст. Видимо, ему уже не раз приходилось объяснять, откуда взялось новое пальто…

Задав еще несколько вопросов о том о сем, Колычев перешел к главному.

— Видите ли, господин Райский, я в настоящее время занимаюсь расследованием убийства Ведерникова…

— Ну об этом знает весь город!

— Расследование сложное, и я решился применить на практике некоторые новые научные методы, как, например, дактилоскопию.

— Это что же такое, позвольте узнать?

— Использование отпечатков пальцев. Все домашние Ведерникова, слуги, родственники и друзья любезно предоставили мне оттиски своих пальчиков, и только вас я как-то упустил из виду…

— Но я не родственник и не друг! Зачем это? Я не хочу! Я с Ведерниковым почти не знаком и никогда не бывал у него в доме. Кроме Ольги Александровны, я никого из их семьи не знаю. Вы не имеете права требовать от меня каких-то оттисков! Это беззаконие и произвол!

— Успокойтесь, успокойтесь, господин Райский! Выпейте воды, — Колычев указал на столик, где стоял графин и два чисто вымытых стакана. Райский схватил графин, расплескивая воду, наполнил стакан и жадно выпил.

— Итак, я не позволю творить произвол и проверять на мне какие-то ваши сомнительные псевдонаучные методы!

Колычев усмехнулся.

— Не буду вас больше задерживать, господин Райский. Ступайте домой, отдохните, а позже мы переговорим спокойно.

— Не о чем мне с вами разговаривать, господин ищейка!

Как только за Райским захлопнулась дверь, в кабинет следователя заглянул Бурмин.

— Ну что, удалось?

Дмитрий рассматривал на просвет стенки стакана, из которого пил Райский.

— Очень четкие пальчики! Дурачок Райский, не понимает, что мне подойдет любой предмет, за который он подержался рукой. Петя, будь другом, дойди до Задорожного и предупреди, чтобы за Райским проследили. Не кинулся бы сдуру в бега. А я пока отпечатками займусь.

Отпечатки на охотничьем ружье, найденном на месте убийства, оказались идентичными отпечаткам, оставленным Жоржем Райским на стакане. Сомнений у следователя Колычева больше не осталось. Поздним вечером он постучал в дверь дешевого гостиничного номера, в котором обитал Райский.

— Войдите!

Жорж, слегка подшофе, валялся на кровати с папиросой в зубах. На стене над ним висела пожелтевшая гравюра, представлявшая какой-то сложный апокалипсический сюжет.

— Опять вы? Господи, когда мне дадут жить спокойно?

— Господин Райский, давайте обойдемся без мелодекламации. Я мог бы прийти совершенно официально, с полицией, вас бы с позором протащили по городу, и завтра каждая рыночная торговка трепала бы ваше имя… Но я полагаю, что лучше мы с вами обо всем договоримся по-дружески, вы спокойно соберетесь и не менее спокойно вместе со мной уйдете из гостиницы. Не правда ли, достойное поведение поможет вам сохранить лицо?

— Что это значит? Что вы несете, господин следователь?

— Это значит, что я пришел арестовать вас за соучастие в убийстве купца Ведерникова и за присвоение крупной суммы денег, найденных вами в спальне убитого. Собирайтесь, Райский, или, как теперь, согласно вашим документам, придется вас именовать, Сивушкин Егор Федоров, ярославский мещанин. Дорогой я расскажу, как был убит Савелий Лукич и какую роль вы играли в этом деле. Если в чем ошибусь, можете меня поправить, Егор Федорович, но полагаю, мои рассуждения покажутся вам верными.

Райский понуро подошел к старому колченогому умывальнику и поплескал водой на лицо.

— Я готов, ведите, господин судебная ищейка!

— В данном случае на ваши оскорбления придется не реагировать — не вызывать же на дуэль арестованного мной за убийство ярославского мещанина. А со сборами не торопитесь. Советую вам взять смену белья, теплые вещи, в камере холодно, а сидеть вам придется долго, запас табака, мыло и прочее по необходимости. Навещать вас в тюрьме особо некому, передач не дождетесь, разве от какой-нибудь поклонницы вашего таланта. Но эти дамы имеют обыкновение присылать в тюрьму корзину цветов или коробку шоколада, а не вязаные носки и табак. Так что лучше позаботьтесь о себе сами, Сивушкин-Райский.

Верховский, которого несколько дней никто не беспокоил допросами, продумал линию своего поведения. О, как высокомерно, с каким достоинством он будет говорить с этим хлыщом-следователем! Он продемонстрирует ему полное моральное превосходство.

На память последующим постояльцам арестного дома Вячеслав нацарапал на стене камеры: «Безвинно пойду по этапу на каторгу. Смерть тиранам! Долой самодержавие! Узник Верховский». Подумав, Вячеслав добавил еще одну фразу: «Товарищи, передайте моей бедной матери, что ее сын сгниет в Сибири. Пусть поплачет обо мне».

С матерью он уже несколько лет не желал поддерживать никаких отношений, но в свете грядущей славы это не помешает. Трогательная любовь к старушке матери украшает облик героя. Пусть потомки знают, что суровому бойцу были не чужды и человеческие чувства.

В замке загремели ключи, и в камеру вошел надзиратель.

— Верховский, собирайся. С вещами.

— Почему с вещами?

Вячеслав почувствовал, как похолодело в груди, а ладони сделались противно влажными. С вещами? Значит, пришла пора вступить на крестный путь. Ну что ж, он не уронит себя в глазах палачей.

— Почему, почему… Свободен!

Свободен?! Вячеслав не почувствовал даже радости, было только одно ощущение — ему опять не повезло. Свободен. Значит, ни громкого судебного процесса, ни портретов в газетах, ни славы… Да что же это такое?

Глава 16

На следующий день судебный следователь Колычев с арестованным Райским-Сивушкиным, прокурором, приставом и еще несколькими официальными лицами стоял на пороге дома Ведерниковых.

— Ольга Александровна предупреждена, попросите ее выйти к нам, — сказал Дмитрий прислуге, открывшей дверь. Вскоре появилась хозяйка, в траурном платье, подчеркивающем мраморную белоснежность лица, и в черной кружевной наколке на пышных, красиво уложенных волосах.

— Госпожа Ведерникова, по подозрению в убийстве вашего мужа нами арестован некто Сивушкин, сценический псевдоним Райский, ваш коллега по театру и близкий знакомый. Он сознался в совершенном преступлении и сейчас на месте убийства покажет нам, как все произошло. А где Варвара Савельевна?

— Она недавно съехала из этого дома. У нее такой характер, что мы никак не могли ужиться под одной крышей. Вы же знаете, какая это грубая, дерзкая и злая девчонка.

Она со своей нянькой переехала к какой-то старухе, то ли родственнице, то ли знакомой…

— Ну что ж, ее присутствие не является необходимым. Разрешите нам пройти в спальню?

— Этой комнатой после трагедии никто не пользуется. Я приказала ее запереть на ключ.

— Прикажите открыть дверь, Ольга Александровна!

После долгих поисков ключ был найден, дверь в спальню Савелия Лукича открыли, и вся процессия, возглавляемая Колычевым и замыкаемая верным Петей Бурминым, неофициально помогавшим другу на всех этапах расследования, прошла в комнату. Там мало что изменилось со дня убийства, только налет пыли появился на мебели, исчез со стола хозяина портрет Ольги Александровны с дарственной надписью, да дверца опустевшего потайного сейфа была открыта настежь.

Взглянув на бурые пятна засохшей крови на ковре, Волгина вскрикнула и прижала к глазам кружевной платок.

— Мне невыносимо тяжело находиться здесь, — прошептала она. — Дмитрий Степанович, дорогой, позвольте мне уйти!

— Простите великодушно, прошу вас задержаться. Всего на несколько минут…

Райский торопливо, не глядя на хозяйку дома, объяснял, как подошел к окну, увидел, что хозяин еще жив, вернулся в ресторан к собутыльникам, потом снова прокрался в сад Ведерникова. Тот уже лежал на ковре у шкафа в залитой кровью рубахе. Рядом было рассыпано множество ассигнаций…

— Бес попутал, ведь такие деньжищи, а я кругом в долгах и костюм старый, перелицованный… Ну, собрал я их, деньги то есть, распихал по карманам, и все мне казалось, что сейчас покойник очнется, за руку схватит и закричит! Страху натерпелся, не приведи Бог. Потом вынул ружье из зажима, шнур с резинкой смотал. Двустволку под кровать кинул, выпрыгнул из окна обратно в сад, зажим зашвырнул подальше в кусты…

— Вы немилосердны! — простонала Ольга Александровна. — Заставлять меня слушать показания убийцы и еще раз переживать все это… Пощадите, пощадите меня! Я потеряла любимого человека, а теперь меня терзают над его пролитой кровью… Знал бы Савелий Лукич, как меня мучают!

По лицу актрисы катились крупные слезы. Но Дмитрий, вопреки своей обычной галантности, не обратил никакого внимания на мольбы дамы.

— Проникнув в дом, вы, Сивушкин, только лишь уничтожили некоторые следы преступления и ограбили покойного. А кто установил ружье в шкафу? Кто знал, что вечером Ведерников вернется с крупной суммой денег и захочет убрать их в сейф, для чего дернет за дверцу шкафа? Кто знал, что в этот момент никого из близких не окажется дома и никто не услышит выстрел? Кто оставил незапертым окно, чтобы вы, Сивушкин, смогли легко проникнуть в дом? Кому настолько выгодна была смерть Ведерникова?

— Ясное дело, кому! — Райский из-под опущенных бровей быстро взглянул на хозяйку дома. — Мадам Волгина наняла меня за пять тысяч рублей. Из которых пока заплатила только тысячу аванса…

— Что? Это наглая клевета! — Слезы Ольги Александровны мгновенно высохли. — Как вы смеете? После всего, что я для вас сделала? После того, как я годами содержала вас и оплачивала ваши долги? Убийца, вор, низкий человек! После того, как у вас рука поднялась обобрать покойного, пачкаясь его свежей кровью, вы еще смеете кого-то в чем-то обвинять? Выродок, лишенный всего святого! Бездарный, жалкий и завистливый актеришка!

— Вот как? А ведь три года со мной под одной крышей проживать изволили и редким самородком тогда величали, сударыня! Волгина меня наняла, господин следователь! И вина вся на ней, я только в подручных. Она миллионное наследство хапнула, театр свой в Москве открывать собралась, а мне ничтожную тысчонку скинула. Да еще теми деньгами, что я сам у Ведерникова взял, попрекает, мало ей, змее, денег досталось!

— Дмитрий Степанович! — Волгина кинулась к Мите. — Дорогой, вы же всегда были моим другом, вы ведь не верите этому ничтожному клеветнику?

— Госпожа Ведерникова! На орудии убийства сохранились ваши отпечатки. Версия, что вы за несколько дней до того осматривали ружье, неубедительна. Вы сами показали, что коллекцию ружей вашего мужа ежедневно тщательно вытирают. Все остальные отпечатки, включая отпечатки самого хозяина, были стерты. Остались только следы пальцев того, кто закрепил ружье, поставив ловушку для Савелия Лукича, то есть ваши, и того, кто потом вынул ружье из зажима, то есть Райского. Сожалею, но вынужден арестовать вас, мадам.

— Вы городите какую-то чушь! Отпечатки, следы пальцев! Я не слышала, чтобы подобную ерунду в судах расценивали бы как улику. У меня есть покровители, и очень высокие покровители! Вы еще пожалеете, что издевались над бедной вдовой. Я найду защиту и помощь!

— Оля, успокойся, наша карта бита, — тихо сказал Райский. — Покайся, ничего больше нам не осталось.

— Молчи, ничтожество, плебей! Я не нуждаюсь в твоих дурацких советах. Во всем виноват ты, ты! Из-за тебя все рухнуло…

И Ольга Александровна разразилась такой изысканной бранью, что присутствующие мужчины с удивлением вскинули на нее глаза.

Когда полицейские уводили Волгину, она была похожа на разъяренную фурию. Даже величественной жестокости леди Макбет, так виртуозно изображаемой на сцене, не нашлось у Волгиной в жизни, одна вульгарная злоба и ненависть ко всем вокруг.

— Эффектно, Дмитрий Степанович, эффектно вы ее разоблачили! — заявил удовлетворенный Хомутовский. — Ей-Богу, просто сцена из драмы.

— Что-то я, Викентий Полуэктович, разлюбил провинциальную драму. Тяжелое ощущение она оставляет…

На следующий день после ареста Волгиной Колычев отправился на дальнюю окраину города в Кукуевскую слободу, где, по слухам, проживала теперь Варвара Ведерникова. Няня Саввишна перебралась из хозяйского особняка в дом своей сестры и Варю забрала с собой, подальше от склок и скандалов мачехи.

Местные мальчишки, игравшие на улице в орлянку, показали следователю дом, где поселилась ведерниковская дочка.

Большая, добротная деревянная изба с просторным двором казалась ухоженной и заботливо обустроенной. Во всем чувствовался достаток и крепкая хозяйская рука.

Варвара в простом черном платье, поверх которого была накинута меховая кацавейка, и темном, по-деревенски повязанном платке, кормила во дворе кур.

— Цыпа, цыпа, цыпа, — монотонно повторяла она, разбрасывая вокруг себя пшено. Целая стая пеструшек, толкая друг друга, жадно клевала крупу.

— Здравствуйте, Варвара Савельевна! — Колычев вежливо прикоснулся к козырьку фуражки, глядя на девушку из-за низкого заборчика. Трудно было узнать в этой птичнице красивую, элегантную и заносчивую наследницу миллионера.

— Дмитрий Степанович? Здравствуйте, — Варвара заметно смутилась. Колычев заметил, что сонное оцепенение, сковывающее девушку со дня гибели отца, наконец отпустило Варвару.

— Вы к нам по делу, господин следователь? Проходите. Вон там калитка, я задвижку вам отопру.

Варя с трудом выбралась из кучи кур, возбужденных щедрым угощением. С крыльца дома уже спускалась Саввишна, заметившая гостя через окно.

— Батюшка, Дмитрий Степанович, неужто вы опять допрос с Вареньки снимать хотите? Пожалели бы вы девку, ей-Богу, только-только отходить она стала, только в ум вошла после батюшкиной-то смерти…

— Нет-нет, не волнуйтесь, я зашел просто поговорить.

— Вроде как в гости, проведать? Ну тогда милости просим, спасибо за заботу. Я сейчас самоварчик поставлю.

— Не беспокойтесь, пожалуйста!

Но Саввишна уже понеслась хлопотать.

— Убийца вашего отца арестована. Ваша мачеха, — Дмитрий не успел договорить. Варвара перебила его:

— Мне уже все известно. Об этом вчера говорил весь город. Ко мне без конца приходят люди с этой новостью, и у меня уже нет сил слушать…

Все-таки Варя осталась собой, от этого никуда не денешься.

— Я всегда знала, что она — настоящая змея, жаль, что отец не поверил мне и не понял этого.

— Собственно говоря, я пришел поговорить с вами не о Волгиной, а о вашем отце, вернее, о его деле. Простите, что берусь вам советовать, но дело вашего отца пропадет без хозяйской руки. Рухнет все, чему он отдал жизнь.

— Он отдал жизнь этой гадине Волгиной.

— Варя, вы же понимаете, о чем я говорю. Сколько людей потеряет работу — в мастерских, на заводе, на электростанции, на пароходах Ведерникова, в магазинах… Город так и останется без железной дороги… А как будут существовать без вашей помощи больница, гимназия, богадельня, в конце концов? Бедные старухи из богадельни начнут голодать. Возвращайтесь домой, Варя. Только вы сможете не допустить гибели фамильного дела Ведерниковых. Представляете, как было бы обидно вашему отцу, если бы он мог представить, что его дело пойдет прахом? Возвращайтесь домой, Варя!

— Я не смогу больше жить в том доме…

— Варя, ведь отец купил особняк и обустроил его для вас. Там столько связано с его памятью…

— Там все пропахло этой мерзкой тварью, ее отвратительными духами, ее раскаленными щипцами для волос, ее дурацкими пикулями…

— Варя, Варя! Не давайте ненависти разъедать вашу душу! Вспомните, вы же христианка. Может быть, эта ноша — дело Ведерниковых, не по силам вам, но ведь Бог не случайно послал вам такое испытание. Знаете, как говорят — Бог посылает нам тяжкий крест, но он посылает и силы, чтобы нести его.

— Вы так проповедуете, словно собрались монашествовать вместе со своим дядюшкой!

Дмитрий промолчал. Да, ничто не могло изменить характер наследницы Савелия Лукича! В конце концов Колычев все же добавил:

— Подумайте, Варя! Город захиреет, если в нем не будет сильных хозяев. Подумайте и возвращайтесь!

— Дмитрий Степанович, батюшка, прошу к столу! — Саввишна уже успела приготовить угощение и накрыть на стол. — Эх, жаль, ни сестры моей, ни племянницы, ни зятя нет дома — такой гость у нас, как бы они были рады! Как вам хоромы наши? Когда-то Савелий Лукич, упокой Господи его душу, строиться нам помог. Сестра моя вдовая была, да еще дите на руках, я тоже вдова, как бы мы без хозяина стройку осилили? Так бы и ютились в развалюхе. А Савелий-то Лукич мне тогда и леса дал, и кирпича, и всего… Помню, бывало, скажет: «Сходи, Саввишна, в скобяную лавку, пусть тебе там гвоздей дадут и еще чего надо из скобяного товару. Вот тебе записка к приказчику. Да сама тяжесть не тащи, не молоденькая, пусть мальчишка из лавки снесет». Вот какой хозяин-то у нас был…

Саввишна слегка всплакнула и продолжила:

— Я у Савелия Лукича в доме ведь на всем готовом жила, как у Христа за пазухой. И еда с хозяйского стола, и подарки богатые, и жалованье. Конечно, могла родне помочь деньгами, и дом отделать, и хозяйство завести… А теперь вот и нам с Варенькой местечко тут нашлось. Вы угощайтесь, угощайтесь, батюшка, — вот пирожки с картошкой, вот с рыбой, а эти — сладкие, с яблочком. Позвольте, наливочки вам подолью? Нам с Варей тут хорошо, спокойно. А то дома-то эта змея, прости Господи, актерка, совсем Варвару извела. Я все дивилась, что ни совести, ни жалости у бабы нет — так сироту тиранить. А теперь, когда все ее злодейство открылось, ясно, что извергиня — она во всем извергиня. Такого человека жизни лишила, змея!

— Няня, — сказала вдруг долго молчавшая Варвара. — Давай собирать вещи. Пора домой!

Когда Колычев возвращался из слободки, он столкнулся с толпой принарядившихся людей — депутация ведерниковских служащих шла к Варваре Савельевне просить молодую хозяйку взять дело отца в свои руки.

Глава 17

Через неделю на допросе в кабинете Колычева Волгина говорила:

— Вот вы молодой, образованный, думающий человек… Вы понимаете, как тяжело похоронить себя здесь, в глуши. Я блистала на московской сцене, купалась в славе… Публика, тонкая и с хорошим вкусом (во всяком случае, некоторые ее представители), готова была носить меня на руках. И вот ряд трагических случайностей заносит меня в этот дикий Демьянов. Труппа — сброд полупьяных бездарностей, не способных по достоинству оценить истинное дарование. Антрепренер — жулик и тиран, наживающийся на чужом таланте и навязывающий всем свои убогие художественные взгляды. И как невыносима была для меня жизнь с этим хамом, с этим разбогатевшим мужиком Ведерниковым, властным, жестоким, привыкшим всеми помыкать…

— Ольга Александровна, вас ведь никто не неволил выходить за него замуж!

— Голубчик, вы еще слишком молоды, чтобы понять меня. Да, я талантливая актриса, я делала сборы и могла себя содержать. Но что это была за жизнь? Вечные переезды, гостиницы с тараканами, ободранные провинциальные театры, наглые модистки, пытающиеся обобрать меня за свои кустарные, кое-как сшитые платья. И сколько я могла бы еще лицедействовать? Пять, десять лет… А потом? За гроши играть роли комических старух или бабушку главной героини? А на деньги Ведерникова я собиралась открыть собственный театр. Собственный! Не зависеть от дурака антрепренера и всех прочих дураков. Я бы сама могла ставить пьесы, а не только играть отведенные мне роли. Но старый скряга Ведерников никогда не дал бы мне денег на театр. Он лучше купил бы новую баржу, еще одну скобяную лавку или что-нибудь в этом роде… А что для него значило искусство? Мыльный пузырь. Он даже возражал, чтобы я продолжала хоть изредка появляться на сцене. Разбогатевший обыватель, в нем не было широты. Что он мог мне дать? Шубку, кольцо с брильянтом? При его доходах это крохи. А все деньги — в дело, в дело, в консервный завод, в мастерские, в магазины… Если и жертвовать, то не на театр, нет, на церковь, на монастырь, на богадельню для нищих старух. Мечтал отмолить свои грехи… Надеюсь, Бог зачтет ему его даяния. Дмитрий Степанович, в камере так холодно, пусть кто-нибудь передаст мне теплых вещей, хоть что-нибудь, хоть какой-нибудь рваный платок. Ко мне никто не приходит, все от меня отвернулись… Попросите, чтобы Варвара навестила меня и принесла передачу. Конечно, она сердится за отца, но по-христиански…

— Ольга Александровна, «сердится за отца» — выражение к данному случаю неподходящее. Человек не сердится за убийство родителей, он испытывает гораздо более сильные и сложные чувства к убийце.

— Можно подумать, она любила отца! Она всегда ненавидела его, теперь она свободна, богата и сама себе хозяйка. Без лицемерия она должна быть мне благодарна!

— Ольга Александровна, мне страшно вас слушать. На сегодня допрос завершен. Я распоряжусь, чтобы вам передали все необходимое.

Возвращаясь домой, Колычев проходил мимо Никольской церкви. Служба давно кончилась, но в церкви горел неясный свет и раздавались какие-то страшные, похожие на вой звуки. Дмитрий быстро перекрестился и вошел в храм. В пустой церкви на полу возле мраморной плиты с именем Савелия Ведерникова лежала Варвара и плакала. Колычев шагнул к ней, но кто-то тронул его за рукав. Это был старичок священник.

— Не мешайте ей, сын мой. Страдание и покаяние облегчают душу, ибо сказано: «Даждь ми, Господи, ум, да плачуся дел моих горько».

Петр с интересом наблюдал, как Митя складывает в плетеную корзинку разные разности: пуховую шаль, дорогое туалетное мыло, печенье в жестяной коробке, шоколад «Эйнем», гребень, полотенце…

— Это для кого же?

Дмитрий смутился.

— Да вот, Ольга Александровна просила, чтобы ей кто-нибудь принес передачу. А кто ей понесет?

— Митя, ты жалеешь убийцу? Или остаешься поклонником ее таланта?

— Немного жалею, погубила она себя. А передачу отнесу по-христиански, как она выразилась.

— Да, история, конечно, невероятная! Вот тебе «гений и злодейство»: на сцене блещет всеми гранями таланта, а в жизни — хладнокровная жестокость и самые пошлые рассуждения, чтобы оправдать себя хотя бы в собственных глазах. Знаешь, Дмитрий, я задумал криминальный роман на этот сюжет, назову просто, например, «Провинциальная драма».

— Ого, даже роман! Тебе недавно была противна мысль о скромных газетных статьях на эту тему.

— Вечно тебе нужно поддеть. Не каждый день становишься свидетелем подобных историй. Только не знаю, хватит ли таланта описать характеры — жизнь всегда сложнее того, что ляжет на бумагу.

Варвара Ведерникова, унаследовав состояние отца, довольно толково продолжила его дело. Забастовки декабря 1905 года, прокатившиеся по всей России, почти не коснулись ведерниковских предприятий. Варвара Савельевна смогла найти с рабочими общий язык. Никто не бастовал, все жалели молодую хозяйку, которую сами недавно просили возглавить фирму отца. Ей, сироте, и так нелегко, беспорядки начнутся — махнет на все рукой да и уйдет. А от дела Ведерниковых, почитай, весь город кормится…

Как и отец, Варвара Савельевна много денег тратила на нужды благотворительности — ее тщанием в Демьянове появилась городская библиотека, новый театр, реальное училище для мальчиков, приют с ремесленными классами для детей неимущих родителей. Договорившись с несколькими демьяновскими купцами, Ведерникова создала акционерное общество, профинансировавшее строительство железнодорожной ветки до города.

Внешне она очень изменилась — погасли глаза, пожелтели и обтянулись скулы, заострился нос. Улыбка очень редко появлялась на ее лице, но и слез она старалась не показывать посторонним. Одетая в простое черное платье, со старушечьим пучком, в который безжалостно подбирались ее красивые пышные волосы, Варвара казалась старше своих лет. Она ежедневно, как и отец при жизни, обходила свое сложное хозяйство — завод, мастерские, склады, лавки, стараясь проконтролировать каждую мелочь.

В огромном доме Ведерниковых, куда дочь покойного хозяина смогла вернуться после ареста мачехи, совсем перестали бывать люди — деловых просителей Варвара Савельевна принимала в конторе, а в гости к себе никого не звала. Только в двух комнатах старого особняка топили печи — в спальне хозяйки и в кабинете. Здесь Варвара и жила. Остальные комнаты — комната отца с засохшими пятнами крови на ковре, гостиная с белым роялем, парадная столовая с огромным столом, рассчитанным на множество гостей, танцевальный зал с наборным паркетом — стояли заброшенные и запертые на ключ…

Поддерживая связь с Верховским и его друзьями, Варвара Ведерникова помогала деньгами социалистам-революционерам, но, узнав, что на ее пожертвования был подготовлен террористический акт, повлекший жертвы, всякую помощь им прекратила и зачастила в церковь. Теперь Варвара, как когда-то отец, вставала в четыре утра, чтобы успеть отстоять раннюю заутреню, прежде чем начнется круговерть дел… Замуж она так и не вышла, слишком много сил и времени забирала отцовская фирма.

Дмитрий Колычев опубликовал несколько статей в научных журналах, где обосновывал важность использования дактилоскопии в расследовании преступлений. В России он был не единственным сторонником нового метода. В 1906 году циркуляром Главного тюремного управления было введено обязательное дактилоскопирование всех преступников, попадавших в тюрьмы, а с 1908 года дактилоскопические картотеки начали составлять в сыскных отделениях.

Ольга Александровна Волгина бесславно закончила свою жизнь на Сахалинской каторге в 1912 году.

Пятна на совести

Глава 1

Наступили долгожданные Святки. В уездном волжском городе Демьянове время от Рождества до Крещения превращалось в сплошной многодневный праздник, широко отмечавшийся всеми горожанами, почитавшими старинные традиции и обряды.

После парадной рождественской обедни принарядившиеся демьяновцы обходили дома друг друга, обмениваясь торжественными и скучными поздравлениями. В каждом доме гостей, явившихся с мороза, усердно потчевали горячительным, так что постепенно всех охватывало самое искреннее и бесшабашное веселье. Душа разворачивалась во всю ширь и просила настоящего праздника.

По городу носились тройки с колокольчиками и бубенчиками, визжали по крепкому снегу санные полозья, заливались гармошки, горели костры, плясали цыгане, в предместьях от дома к дому ходили толпы ряженых, в богатых особняках устраивались званые вечера. Непривычное оживление вносили студенты, юнкера и корнеты, съезжавшиеся из столичных и губернских городов на праздники к родителям.

Провинциальные барышни с большим интересом смотрели на элегантных студентов в мундирах с голубыми воротниками и юных военных, казавшихся воплощением отваги и силы. Освоившиеся уже со столичной жизнью юноши держались с демьяновскими красавицами чуть-чуть свысока и говорили с ними сдержанно, как умудренные опытом люди могут говорить с наивными дурочками.

На Волге расчищали лед, огораживали канатами, елочками и флажками большой круг и устраивали каток с буфетом во временном павильоне и духовой музыкой.

Там с утра до ночи, несмотря на мороз, крутилась демьяновская молодежь, флиртовала, завязывала романы, угощалась в буфете глинтвейном или попросту чайком из самовара. Впрочем, не только студенты, гимназисты и молодые чиновники, а и солидные люди любили бывать на катке. Даже сам земский начальник позволял себе прокатиться круг-другой под ручку с какой-нибудь хорошенькой барышней.

Судебный следователь Дмитрий Степанович Колычев решил на несколько дней забросить свои служебные обязанности и с головой погрузиться в праздничные хлопоты. На данный момент он занимался единственным делом — о жестоких избиениях рабочим консервного завода Сидоровым супруги Капитолины.

Канцелярская папка с надписью «Дело по обвинению запасного рядового Митрофана Петрова Сидорова в истязании жены своей Капитолины Никитиной Сидоровой»[1] одиноко лежала на столе в кабинете следователя.

Дело было неприятное, но с юридической точки зрения простое. Сидоров, напившись в трактире при пригородном постоялом дворе, сильно разошелся и прилюдно избил свою жену Капитолину Сидорову, пришедшую в трактир с целью увести мужа домой.

В ходе разбирательства обнаружилось, что избиения в семействе Сидоровых происходят регулярно, а бывали случаи, когда Капитолина Никитична в одной сорочке бегала зимой по улице, преследуемая своим супругом, вооруженным кочергой или поленом.

Многочисленные свидетели жалели Капитолину и в красках описывали трактирную драку, когда пьяный Митроха «вошел в азарт» и надавал по шеям всем собутыльникам и даже содержателю трактира Моисею Исаичу, который принялся было усмирять буяна (правда, Сидоров «опосля поднес за обиду» всему обществу по стаканчику), и как от удара по спине его бедная баба «хлипкого сложения» так и перекинулась и глаза закатила, но на вопрос следователя, почему никто из них не заступился за жестоко избиваемую женщину, молчали или отделывались расхожей мудростью вроде «свои собаки лаются — чужая не приставай».

Дело Сидорова было почти готово к передаче в суд, Капитолина лечилась от побоев в земской больнице, и следователь считал себя вправе на праздничные дни отвлечься от скучных допросов завсегдатаев трактира и составления унылых бумаг.

Святки были таким замечательным временем, когда ожидаешь только хорошего и не хочется копаться в делах о пьяных драках с телесными повреждениями.

Когда в 1904 году Колычев приехал служить в маленький городок на Волге, жизнь здесь казалась тихой и сонной, и такой же была поначалу служба следователя.

Никаких кровавых драм в Демьянове не происходило, убийств или грабежей не случалось годами, и о новых разработках в криминалистике Колычев узнавал лишь из заграничных научных трудов.

На книги и журналы по юриспруденции Дмитрий Степанович денег не жалел, выписывал их не только из Москвы и Петербурга, но и из Берлина и Лондона.

Почерпнутые из новой литературы теоретические познания пригодились Колычеву осенью 1905 года, когда ему удалось распутать два сложных дела — крупную банковскую аферу и убийство.

Авторитет талантливого судебного следователя в глазах демьяновских обывателей поднялся на недосягаемую высоту. Уже никто не смел считать Колычева желторотым мальчишкой, вчерашним студентом и петербургским выскочкой, попусту получающим жалованье, квартирные и разъездные.

«Наш-то следователь, Дмитрий Степанович, — голова! — говорили демьяновцы. — Вот что значит образованность! Даром что молодой, а и прокурора самого за пояс заткнет».

Революционными волнениями 1905 года захолустный Демьянов переболел в легкой форме. Почти все крупные промышленные предприятия города принадлежали миллионеру Ведерникову, а он никаких вольностей вроде забастовок или комитетов у себя не дозволял. Дочь предпринимателя Варвара Ведерникова, унаследовавшая отцовское дело, тоже смогла найти с рабочими общий язык.

Глухие слухи о баррикадах в Москве, об уличных боях и расстрелах докатывались до Демьянова и тревожили горожан, но говорить об этом старались поменьше — не буди лихо, пока оно тихо…

Рождество и Святки отмечали в городе, как всегда, широко. Наступал новый, 1906 год. Всем хотелось, чтобы он был лучше прошедшего, принесшего столько горя…

В ранних зимних сумерках Колычев шел к своему дому, с удовольствием слушая, как под его ногами похрустывает жесткий снежок на тропинке. Затейливый деревянный особнячок с пристройками и верандами утопал в сугробах, но от калитки к крыльцу вела расчищенная и нахоженная дорожка.

В окнах гостиной теплился огонек лампы. Петр Бурмин, университетский приятель Колычева, сидел у печки в кресле-качалке с французским романом в руках. В печи потрескивали дрова, и теплые волны прогретого воздуха окутывали комнату…

Летом 1905 года Бурмин, запутавшийся в политических делах, приехал в Демьянов к старому другу, чтобы переждать тяжелые времена, и неожиданно прижился в уютном захолустье.

Нерегулярный доход от публикаций в журналах, дополняемый продовольствием и деньгами, присылаемыми из имения матушкой, давал ему возможность вполне безбедно существовать, переходя от письменного стола к обеденному, потом на диван для задушевной беседы с другом…

Петя стал полнеть, полюбил долгие вечерние чаепития у блестящего самовара, завел теплый клетчатый плед и домашние туфли на заячьем меху, и такая жизнь ему вполне нравилась.

Далеким и ненужным казался теперь продуваемый всеми ветрами чопорный гранитный Петербург, университетская кафедра, суета нервной столичной жизни… Петр, которого еще в студенчестве прозвали Топтыгиным, все больше и больше оправдывал это прозвище.

Колычев первым делом зашел на кухню, где возился его слуга Василий, молодой деревенский парень, очень гордившийся своей службой в доме господина следователя. Вручив Васе конверт с месячным жалованьем, к которому в этот раз прилагались еще и наградные к празднику, и поздравительные (Василий на Новый год справлял именины), Дмитрий отправился в гостиную, где блаженствовал у печки Петр.

Не оборачиваясь на вошедшего в комнату Колычева, Петя лениво проворчал:

— Прикрой дверь, дует!

— Топтыгин, ты превратился в настоящего Обломова! Тебе не стыдно? Погода чудесная, а ты тут сидишь, как старый дед, весь в пуху и меху. Хоть бы вышел пройтись, воздухом подышать. Угоришь у печки!

— Отстань, Митя, там так холодно, я никуда не пойду.

— Да нет, пойти придется. Мы же сегодня званы на вечер к Мерцаловым.

— Я и забыл совсем. А может быть, ты как-нибудь один, без меня?

— Петя, нельзя же быть таким тюфяком! Тем более это будет не обычный вечер. Пока все держится в тайне, но мне по секрету шепнули на ушко: сегодня будет отмечаться помолвка Машеньки Мерцаловой с женихом из Петербурга!

— С женихом из Петербурга? Кто он такой и откуда взялся?

— Красавец, флотский офицер, герой Порт-Артура, лечился в Петербурге после ранения, познакомился где-то с Машенькой и последовал за ней сюда…

— Ты подумай, лучших демьяновских невест уводят! Пожалуй, стоит посмотреть на этого флотского…

— Конечно, такой тюха, как ты, в тапочках на заячьем меху, не может сравниться с блестящим офицером. Лучшие невесты — не дурочки!

— Ладно, пойду одеваться, раз уж нужно на вечер к Мерцаловым…

Дом Мерцаловых стоял на Соборной площади напротив дома покойного миллионера Ведерникова. Проходя мимо мрачного, опустевшего ведерниковского особняка, Дмитрий заметил тусклый свет только в одном окне — вероятно, наследница, молодая хозяйка Варвара Савельевна, в одиночестве просматривала бумаги в своем кабинете. Со дня гибели отца она стала избегать любого общества, предпочитая отдавать все свое время делам отцовской фирмы.

— Наверняка Варвару Ведерникову тоже звали на вечер к Мерцаловым, — задумчиво сказал Петя.

— И наверняка, она никуда не пойдет, — в тон ему добавил Дмитрий, — траур соблюдает…

В отличие от ведерниковского, дом Мерцаловых сверкал огнями. Ярко светились окна, за которыми мелькали многочисленные тени, и даже на улице у входа для удобства гостей горел огонь в больших металлических плошках, освещая крыльцо особняка.

Колычев и Бурмин отряхнулись от снега и постучали в дверь. Открыл им лакей, облаченный в парадную ливрею. Пока он принимал у гостей шубы, на мраморной лестнице появился хозяин дома.

— Дмитрий Степанович! Петр Сергеевич! Господа! Голубчики мои! Вот порадовали! Проходите, проходите, милости прошу!

Продолжая издавать какие-то восклицания, хозяин повел гостей в зал, где их встретила целая толпа знакомых. Праздник у Мерцаловых был в разгаре.

Машенька Мерцалова, необыкновенно хорошенькая в новом платье, привезенном из Петербурга, с блестящими глазами и роскошной прической, подбежала к ним поздороваться и представить жениха, Андрея Кирилловича Витгерта.

Высокий, белокурый и голубоглазый Витгерт был похож на немца и стеснялся этого. Знакомым он объяснял, что немецкая фамилия досталась ему от далекого предка, приехавшего в Россию еще при государыне Екатерине, женившегося на русской и окончательно обрусевшего. С тех самых пор никаких немцев в семье православных Витгертов не водилось…

И все равно время от времени кто-нибудь спрашивал его, не из рода ли он остзейских баронов Витгертов или не его ли родственники Витгерты владеют крупной мануфактурой в Дрездене. Подобные вопросы причиняли Андрею Витгерту страшные муки.

Приятели и сослуживцы, молодые флотские офицеры, заметив эту слабую струнку в душе Андрея, безжалостно подкалывали его: «А давно ли вы закрыли свою булочную в Риге?» или: «Говорят, в Берлине на Фридрихштрассе некий герр Витгерт торгует зонтиками. Он не из ваших?»

Андрей заливался краской и готов был стреляться с обидчиками, если бы не боялся показаться смешным…

Но все это осталось в прошлой жизни, казавшейся теперь глупой и пустой, с нелепыми проблемами и жалкими обидами.

Эта жизнь кончилась 30 марта 1904 года, когда на миноносец «Страшный», на котором служил лейтенант Витгерт, пришел секретный пакет с приказом выйти из Порт-Артура к островам Саншантоу в составе отряда из восьми кораблей. Из этого похода «Страшный» не вернулся…

Поздним вечером восемь миноносцев с потушенными огнями вышли из порта и один за другим легли на курс. «Страшный» шел концевым. Во время похода миноносец отстал от других кораблей и потерял с ними связь. Командир принял решение возвращаться в Артур, чтобы на рассвете одинокий корабль не захватили в открытом море японцы.

Около четырех утра вахтенный заметил в предрассветном тумане силуэты шести миноносцев, идущих слева параллельным курсом к Порт-Артуру. Офицеры решили, что это возвращается русский отряд, от которого отстал ночью «Страшный».

Когда до Артура оставалось миль двенадцать-четырнадцать, справа показалось еще три миноносца, идущих «Страшному» наперерез. Это уж явно были японцы.

«Страшный» приготовился к бою, ожидая помощи от своих кораблей, идущих параллельным курсом. Но град снарядов обрушился на «Страшный» и справа, и слева — и там, и там были японцы.

Бой с японскими кораблями остался самым тяжелым воспоминанием Витгерта. До сих пор, хотя прошло без малого два года, Андрей по ночам просыпался от ужаса и ему представлялась залитая кровью палуба, усеянная телами матросов, командир корабля, разорванный пополам взрывом снаряда, попавшего в мостик, дикие крики людей, обваренных паром в машинном отделении…

«Страшный» шел на предельной скорости к Артуру, пытаясь вырваться из сжимавших его тисков. До порта оставалось всего несколько миль. Но японские корабли бой не прекращали. На палубе «Страшного» из живых было только два истекавших кровью офицера, человек пять матросов и боцман.

На тяжело раненного Андрея кто-то из команды натянул спасательный пояс, понимая, что в случае гибели корабля человеку с перебитыми ногами не выплыть.

Один из матросов кинулся к последнему уцелевшему орудию — трофейной многоствольной митральезе и стал поливать картечью близко подошедший к «Страшному» миноносец японцев, радуясь, что удалось зацепить несколько сгрудившихся у борта японских моряков.

В ответ с миноносца послали по митральезе снаряд, и на том месте, где только что стоял матрос, оказалась груда бесформенных окровавленных останков. Андрея снова зацепило осколком. От боли он потерял сознание…

Когда изрытый пробоинами «Страшный» стал тонуть, погружаясь носом в воду, корма высоко поднялась и все живые и мертвые, еще остававшиеся на палубе, полетели в море.

Оказавшись в ледяной воде, Витгерт пришел в себя. Пробковый пояс выбросил его на поверхность. До берега было не так уж далеко. В тумане проступали очертания Золотой горы. Со стороны Порт-Артура должны были заметить гибель корабля и прислать помощь. Но сил плыть к берегу у Андрея не было. В голове стоял звон от потери крови. Раздробленные ноги не слушались, соленая вода разъедала раны. Бок тоже горел огнем, видимо, там зацепило осколком.

«Это конец», — подумал Витгерт и стал шептать слова молитвы. Он слышал, что в последние минуты у человека перед глазами должна промелькнуть вся его жизнь, но не мог вспомнить ничего стоящего… От боли у него мутилось в голове. Неужели вот так и приходит смерть? Умирать Андрею не хотелось.

Качаясь на волнах, Андрей закрыл глаза и попросил: «Господи, не оставь!» Кроме как к Всевышнему, обращаться за помощью было не к кому.

Он не знал, сколько времени прошло с момента катастрофы, сколько он пробыл в воде, истекая кровью. Но в очередной раз открыв глаза, он увидел, что со стороны Порт-Артура подходит корабль…

Крейсер «Баян», стоявший в сторожевом охранении, принял приказ адмирала Макарова выйти в море на помощь «Страшному».

Открыв с предельной дистанции огонь по японцам, «Баян» отогнал их корабли от места гибели «Страшного», уже погрузившегося в воду. Японские корабли, в пылу боя подошедшие слишком близко к Порт-Артуру, поспешно ретировались — за «Баяном» могли последовать другие корабли русской эскадры, да и береговая артиллерия вот-вот должна была «очнуться».

Спущенные с «Баяна» шлюпки подобрали уцелевших. Из всей команды миноносца спаслись четыре матроса и один офицер, лейтенант Витгерт.

Вскоре русская эскадра вышла из Порт-Артура и вступила в бой. В этом бою погиб адмирал Макаров, находившийся на флагманском броненосце «Петропавловск».

Андрею, оказавшемуся в госпитале, больше не хотелось жить, ему казалось, что он выжил за счет погибших и никогда не сможет оплатить этот счет. Но молодой организм все же взял свое. Витгерт стал поправляться. Его успели перевезти в госпиталь в Ляояне до того, как началась блокада Порт-Артура. От ампутации ног его спасли, но ходить Андрей не мог.

Как только он достаточно окреп для долгого путешествия, Витгерта отправили в Петербург. В дальневосточных госпиталях время от времени вспыхивала «маньчжурка» — разновидность брюшного тифа, уносившая жизни людей, уже шедших на поправку после ранения.

Раненых, избежавших заражения, старались перевезти подальше в тыл, где не было эпидемий, где хирурги не валились с ног от усталости и могли уделить побольше внимания каждому, где артиллерийские обстрелы казались далеким героическим приключением.

В санитарном поезде, вывозившем раненых, обязанности сестер милосердия исполняли несколько курсисток-медичек, добровольно отправившихся в эту трудную поездку.

Специальные поезда Красного Креста, оборудованные государыней императрицей по последнему слову медицинской науки, с удобными койками и дорожными операционными, не могли справиться с потоком раненых. Военные санитарные поезда состояли из жестких вагонов третьего класса, в которых между стойками сидений были натянуты парусиновые койки.

Витгерт качался в провисшей парусине, мучаясь от боли в перебитых ногах и духоты накалившегося на солнце вагона. Беспомощный, жалкий, не способный даже встать на ноги человек, подвешенный как куль в парусиновой тряпке… Казалось, дорога была бесконечной и боль тоже никогда не пройдет.

Очнувшись после короткого забытья, Витгерт почувствовал, что на его лоб кто-то положил прохладную руку. Рядом с ним стояла темноглазая девушка в косынке сестры милосердия.

— Неудобно вам лежать, господин лейтенант? — спросила она. — Койка коротка для вашего роста, да и холст совсем провис. Хотите, мы перенесем вас на другое место? Пока еще есть свободные места, но мы на каждой станции принимаем раненых, и скоро все будет забито…

Андрею показалось, что это неловко — причинять милой девушке беспокойство. Он только попросил пить. Сестра принесла стакан морса, такого вкусного, какого и пробовать-то ему никогда не доводилось. Или морс в ее руках приобрел особенный вкус?

— Вы не могли бы немного побыть со мной? — смущаясь попросил девушку Витгерт.

— Хорошо, я приду к вам, но только попозже. Сейчас у меня много работы.

Девушка пришла вечером, когда совсем стемнело и в вагонных фонарях зажгли стеариновые свечи. При таком освещении сестра милосердия показалась Андрею еще прекраснее, хотя на ее лице ясно читались следы усталости.

— Измучила вас дорога, господин лейтенант? Такие вагоны плохо приспособлены для перевозки раненых. Но вы потерпите. В этом составе мы доберемся только до Байкала, потом выгрузимся и дальше поедем в другом поезде, получше. Вам там будет удобнее. Вас решено везти в Петербург, ваш случай очень сложный…

— Как вас зовут? — спросил Андрей, взяв девушку за руку. В своем форменном коричневом платье и сестринском белом переднике она выглядела трогательно, как гимназистка…

— Мария Викентьевна. Маша, — ответила она, не отнимая руки. — Вам очень больно?

— Я терпелив по натуре. У вас прекрасное имя. Как у Пречистой Девы…

Витгерту было обидно, что Маша видит перед собой жалкого инвалида, не способного самостоятельно передвигаться. Андрей понял, что ему совершенно необходимо любой ценой встать на ноги.

В Петербурге он мужественно перенес три операции, после которых смог, правда, прихрамывая и опираясь на трость, сделать несколько первых шагов. Врачи обещали, что походка его станет со временем лучше, но только он сам должен приложить много труда.

У Андрея появилась цель — вновь научиться ходить. Своим усердием он поражал даже видавший виды госпитальный персонал, но дело шло все лучше и лучше…

Курсистка Мария продолжала его навещать. Любовь, вспыхнувшая внезапно, разгоралась все сильнее, и, едва оправившись от ран, Витгерт поехал вместе с Машей к ее родителям в уездный город Демьянов, чтобы официально попросить руки их дочери. Собственно говоря, у Маши и Андрея все уже было решено, но Витгерт настаивал на соблюдении всех традиций и получении родительского благословения.

Переступив порог богатого мерцаловского дома, Андрей был удивлен. Он не ожидал, что семья его невесты живет в такой роскоши.

На медицинских курсах обычно учились девицы из семей со средним достатком, если не совсем бедных.

Мария Викентьевна представлялась ему девушкой из небогатой провинциальной дворянской семьи. Витгерт полагал, что Машины родные, решившись дать дочери возможность получить столичное образование, пошли на большие жертвы.

В Петербурге Маша жила в красивой квартире, но Андрей знал, что это жилье принадлежит не ее родителям, а каким-то дальним родственникам. Мало ли по какой причине они решили поселить в своем пустующем доме бедную провинциалку! И Маша вовсе не была похожа на избалованную дочку уездного богача (иметь дело с девицами подобного сорта Андрей избегал).

И вдруг — этот роскошный особняк, почти дворец, с анфиладами комнат, набитых дорогими вещами, картинами, мрамором, бронзой, толпы слуг, и будущий тесть — процветающий предприниматель…

Но даже со всем своим богатством, Машенька была уже очень любимым и единственно нужным ему существом. Щепетильный Витгерт решил, что откажется от приданого.

Мерцаловы-старшие остались чрезвычайно довольны выбором дочери и благословили молодых, не затягивая дела.

Отец Маши наконец обрел человека, способного помочь ему в делах, а Витгерта порадовало, что он может предложить будущему тестю свои услуги и охотником за богатым приданым его никто не считает.

Глава 2

— Господа, позвольте тост, — Викентий Викентьевич Мерцалов был счастлив и горд. Его лицо раскраснелось от выпитого, но держался он бодро. — Я отдаю руку дочери достойнейшему человеку, офицеру, герою Порт-Артура, пролившему кровь за Россию. Машенька у меня одна, я всегда жил ради счастья дочери, и теперь, когда это счастье устроено, мне пора на покой. Такому человеку, как Андрей Кириллович, я могу смело передать дела по управлению нашей фирмой. Мой будущий зять, который позволил мне называть его сыном, вышел по ранению в отставку и намерен вступить на новое поприще — коммерческое, где, надеюсь, его ждет удача. За здоровье молодых, господа!

Гости зашумели и зааплодировали. Только Семен Ярышников, компаньон Мерцалова, весь вечер пребывавший в мрачном настроении, насупился еще сильнее.

Пока гости сидели за столом, в зале приготовили все для танцев. Стулья расставили вдоль стен, в углу разместили оркестр.

Для торжественного случая Мерцалов пригласил музыкантов из демьяновского кафешантана, но с условием — следить за репертуаром и вести себя пристойно, как подобает на семейном торжестве в хорошем доме.

Для лучшего настроя официанты время от времени подносили оркестрантам рюмочки с водкой и тарелки с закусками.

Витгерт не танцевал по причине хромоты, и им завладели Колычев и Бурмин, жаждавшие узнать военные подробности из уст очевидца.

Машенька из солидарности с женихом тоже не хотела было танцевать, но ее приглашали наперебой, и благородный Витгерт уверил невесту, что ему чрезвычайно приятно смотреть, как она кружится в танце, хотя он сам и лишен этого удовольствия. Мрачный Ярышников тут же пригласил Машу на тур вальса.

Еще одной дамой, пользующейся повышенным вниманием кавалеров, была Маргарита Синельникова, молодая вдова, председательница Дамского комитета города Демьянова.

Маргарита Львовна вела весьма свободный по меркам уездного города образ жизни, но местные кумушки, суровые в вопросах нравственности, Синельниковой прощали все. Шутка ли, овдоветь будучи такой молодой, красивой, цветущей женщиной, образованной, с тонким вкусом…

Ну позволит себе Маргарита Львовна какую-то вольность, дело вдовье, жалко ее! Так, глядишь, что-то в жизни Маргариты еще и сладится, а сидя в углу, ничего не дождешься…

Сейчас Синельникова была занята одной чрезвычайно сложной и деликатной проблемой — как бы довести до алтаря городского голову купца первой гильдии Федула Терентьевича Бычкова, владельца лучших гостиниц в Демьянове — «Прибрежной» и «Гран-Паризьен».

Бычков, два года назад овдовевший, был завидным женихом, хоть и из купцов. Изящества в нем не хватало, но Маргарита Львовна надеялась в дальнейшем повлиять на примитивную натуру Бычкова и развить его эстетический вкус.

Лучше бы, конечно, было найти человека благородного, дворянина со средствами, но такие в сети Маргариты не попадались, а Бычков казался вполне реальной мишенью для матримониальных стрел Синельниковой.

На почве занятий благотворительностью Маргарите Львовне удалось близко познакомиться с городским головой, настолько близко, что казалось, до венчания — пара шагов.

Маргарита иногда позволяла себе помечтать, представляя, что она — супруга городского головы и владелица гостиниц и ресторанов.

О, она сумела бы поставить гостиничное и ресторанное дело на хороший европейский уровень! Уж паризьен так паризьен!

Маргарита Львовна Синельникова считала себя необыкновенной женщиной. Она всю жизнь прожила в маленьких городках в обществе чиновниц и гарнизонных дам, и, казалось бы, сама могла уже давно превратиться в такую же убогую полудеревенскую клушу.

Но Рита никогда не разрешала себе опускаться. Ей не хотелось быть похожей ни на собственную покойную мать, ни на ныне здравствующую тетку — добрые простые бабы, они были лишены всякого лоска и жили самыми примитивными интересами — хозяйством, соленьями-вареньями…

Рита мечтала стать другой, иначе выглядеть, иначе одеваться, обладать такими манерами, чтобы все сразу понимали — пред ними настоящая дама, настоящая госпожа, без подделки…

Еще девочкой она упросила родителей отдать ее в благородный пансион, где упорно занималась музыкой, танцами, иностранными языками и старалась ничем не отличаться от своих подружек из знатных семейств.

Следующим шагом Риты к изящной жизни были французские и английские романы, чтение которых помогало ей правильно, как надо, обустроить свой быт. Она почти не обращала внимания на любовные интриги в книгах, цепко выхватывая мелочи.

Если у героини романа в комнате стояла китайская ваза, Маргарита разбивалась в лепешку, но добывала себе похожую, если среди описанных в книге предметов сервировки чайного стола упоминался серебряный молочник, такой же молочник из серебра, купленный по дешевке с рук, вскоре появлялся на столе у Маргариты.

Небогатым родителям трудно было обеспечить все ее фантазии. Рите приходилось крутиться — выискивать настоящие, хорошие вещи на «блошиных» рынках и у старьевщиков, заводить знакомства с сомнительными личностями…

Старая армянка, дававшая деньги в залог под проценты, продала Рите недорого несколько золотых вещиц, не выкупленных у нее должниками. Вещи были чуть-чуть старомодными, но отличались тонким вкусом и вполне могли сойти за фамильные драгоценности.

В лавке старьевщика Рита поштучно подобрала серебряные ложки с одинаковыми ручками, разыскав их в кучках разнокалиберных старых столовых приборов. Подавать гостям серебряные ложки было очень даже прилично. Правда, прошло почти пять месяцев, пока наконец набралась полная дюжина, но уж как Ритина кухарка оттерла ложечки до блеска да разложила среди фарфора на хорошей скатерти — сервировка получилась как в богатых домах…

Когда продавалось с молотка имущество спившегося почтового чиновника, жившего по соседству, Рите удалось за гроши приобрести вполне пристойное пианино для домашнего музицирования…

Ее жизнь становилась все более и более красивой, изящной, такой как надо.

Замуж Рита вышла за небогатого офицера, лучшей партии не подвернулось. Полк мужа стоял в маленьком грязном местечке в пятидесяти верстах от Киева, где существование офицерских семей, по совести говоря, было весьма убогим.

Но Маргарита, с ее практичностью и вкусом, и в гарнизоне сумела устроиться так, что дом Синельниковых считался образцом изящества. Начальство с удовольствием посещало их уютное гнездышко. Маргарита Львовна завязала нужные знакомства, и вскоре ее муж получил перевод в Третью гвардейскую бригаду, расквартированную в Варшаве.

Годы жизни в Варшаве были одними из самых счастливых в жизни Маргариты. Вот где ей удалось наконец заблистать!

После грязного местечка, где было всего два высоких здания — церковь и синагога, Варшава ослепила Маргариту своим блеском. Театры, концерты, балы, гуляния в парках, роскошные модные магазины — все теперь было доступно молодой провинциалке.

Жизнь в Варшаве была относительно недорогой, особенно если считать каждую копейку и тратить эти копейки с умом. Жалованья мужа и небольших денег, присылаемых Риточке матерью и бездетной теткой, хватало на то, чтобы пустить пыль в глаза знакомым.

А как много полезного переняла Маргарита от заносчивых польских дам, которые, что ни говори, умели себя подать. Именно в Варшаве она научилась по-настоящему элегантно одеваться, сама укладывать волосы в замысловатую прическу, скрепленную тремя черепаховыми гребнями, тонко кокетничать с мужчинами, по-европейски сервировать стол, печь умопомрачительные торты, на которые уходило удивительно мало продуктов, при помощи иголки с ниткой, брошки и воротничка полностью видоизменять старое платье, делая его неузнаваемым, мастерить дивные шляпки с украшениями из всякой ненужной ерунды, вроде обрезков шелка и пасхальных птичек…

К несчастью, все хорошее когда-нибудь кончается. На маневрах муж получил случайную пустяковую рану, которой не придал никакого значения. К концу учений ранка загноилась, началось заражение крови, и через неделю штабс-капитана Синельникова не стало. Ужасная по своей нелепости смерть — хоть бы в бою, от опасной раны, но умереть от глупой царапины!

Овдовев, Маргарита Синельникова получила скромную пенсию, положенную ей как вдове офицера, и это был ее единственный доход.

Родителей уже не было в живых. Она вынуждена была переехать в глухой уездный волжский городок к тетке, тоже вдовствующей и тоже живущей на пенсию.

Тетка имела свой дом, половина которого сдавалась внаем, хозяйство, коров, птицу, сад, огород. Жизнь в Демьянове была совсем дешевой, цены на рынке копеечные.

Маргарита с теткой не бедствуя жили на старушкину пенсию, а свою Синельникова откладывала и раз в полгода отправлялась в Петербург или в Москву за модными нарядами. До Варшавы было далековато, шить что-либо у местных демьяновских модисток она почитала за низкое, зато слыла самой изысканной дамой в городе.

Ах, если бы ей удалось составить хорошую партию, найти состоятельного мужа, пусть даже Федула Бычкова, она бы показала всем, что значит настоящий шик!

Раздухарившийся Бурмин, уже забывший о своем кресле, пледе и меховых тапочках, пригласил Маргариту Львовну танцевать.

— Пьер, я поражаюсь — вы добровольно оставили столицу и поселились здесь в глуши. Я — так просто изнываю от скуки в этом городишке, — говорила Маргарита, манерно откидывая голову в танце.

— Ну что вы, здесь так уютно и поэтично…

— Ну мало ли на свете уютных и поэтичных городов? Например, Варшава. О, как я тоскую по варшавской жизни! А Маша со своим белобрысым носатым немцем наверняка поселится в Петербурге. Средства им это позволяют. Хотя старик Мерцалов собирается передать новоиспеченному зятю свою мясную фирму. Может быть, молодые из-за этого так и застрянут в Демьянове возле папеньки. А вы заметили, Семену Кузьмичу, компаньону Мерцалова, такой поворот вовсе не в радость? Он весь вечер ходит мрачнее тучи.

— Да, Ярышников сегодня невесел.

— Это потому, что ревнует. Он два раза сватался к Маше, но ему отказали.

— Надо же, — вежливо удивился Петя, — какой тут, оказывается, клубок страстей!

Дмитрий Колычев тем временем вышел в курительную комнату и встал в углу за колонной у приоткрытого окна — от духоты и шума у него разболелась голова.

Вскоре у диванов курительной появились Бычков и Ярышников и, не замечая Колычева, уселись, продолжая начатый разговор.

— Маргарита-то мне все намеки строит куртуазные. «Хотела бы я, — говорит, — получить такое же обручальное кольцо с бриллиантами, как у Машеньки», — рассказывал приятелю Бычков.

— Колечко бы и ей подарить можно, не обеднеешь, но уж не обручальное. Обручальное, оно дорогого стоит. Маргаритка-то для него дешева со всем своим шиком трехкопеечным. Вот для Машеньки да, я б и не такое кольцо заказал, я бы каратов в бриллиантах и не считал…

— Да от тебя не взяли — ни с каратами, ни без каратов!

— Не трави душу, и так от обиды еле дышу. Я к Машеньке сватался, подходы всяко искал, унижался. И что? «Я не думаю о браке, желаю сохранить независимость, для меня важнее получить образование! Уезжаю в Петербург на Высшие женские курсы по медицине». А как этот Витгерт подвернулся, так на тебе! Уж не до независимости, не до образования и не до медицины! Все побоку и под венец. Говорят, и день свадьбы у них назначен. Мною, стало быть, побрезговали. Известно, дворяне, им своего подавай, а купец — рылом не вышел! Ведь Викентий Викентьевич мне компаньон и должен бы знать, что по своему делу я даже очень много противу других понятия имею. И Марии Викентьевне за мной было бы хорошо — я бы ее и жалел, и баловал, ни в чем отказу бы не было. А со мной поступают, как с самым последним… Теперь вот еще сюрпризец поднесли — Мерцалов управление фирмой передает этому Витгерту. Очень мне нужна в фирме, моим батюшкой основанной, какая-то немчура горбоносая. Флотский офицер — какое у него может быть рассуждение по части мясной торговли? Какой с него толк? Викентий-то Викентьевич мне прежде как говаривал: «Ты, Семен, нам все равно что родной!» Все равно, да не одно! Как грязную работу за них делать, так Семен, а как поженить нас с Машей да капиталы объединить, так пошел вон! Я так чувствую, что во мне теперь от обиды отчаянность проснулась. Этого моряка осажу в лучшем виде!

— Ох, Семен, уж и не знаю — ты в своем уме или рехнувшись? Нешто тебе возможно по отношению к компаньонам в такую позицию становиться? Как бы оно боком не вышло. Гляди, самого осадят, и не пикнешь!

Дмитрий посчитал неудобным слушать чужой разговор, кашлянул и выглянул из-за колонны.

— Дмитрий Степанович, и вы тут? — вежливо удивился Бычков. — Освежиться решили? Скучно в зале-то с танцующими? А не угодно ли в картишки?

К картежникам с удовольствием присоединился хозяин дома, и четверо мужчин удалились от гостей и общей суеты к уютному зеленому сукну ломберного столика.

Гости стали расходиться далеко за полночь. Андрей Витгерт, остановившийся в гостинице «Гран-Паризьен», уходил от Мерцаловых в числе последних. Кроме хозяев и их слуг, в доме оставались только несколько игроков в карты, засидевшихся за заключительной партией.

Швейцар у входа дремал, накинув на парадную ливрею старую шинель, шуб на недавно переполненной вешалке уже почти не осталось. Андрей, с трудом приучавший себя к штатской одежде, сам снял с крючка свое новое пальто с меховым воротником из мерлушки.

Идти, к счастью, было недалеко. Витгерту хотелось скорее вернуться в гостиницу, лечь и вытянуть усталые больные ноги. Каждый шаг давался с трудом. Андрей хромал сильнее обычного, опираясь на вязнувшую в снегу трость. И все равно он не мог не заметить, как хорошо было на улице. Пожалуй, торопиться все же не стоило. Стоял ясный лунный безветренный вечер. Морозный воздух после душных, натопленных комнат казался особенно приятным, к тому же идти медленно было гораздо легче.

Витгерт остановился, с наслаждением глубоко вдохнул, наполняя легкие свежим холодком, достал портсигар и сунул руку в карман пальто за зажигалкой. Такие зажигалки из осколков снаряда делал боцман со «Страшного», настоящий умелец. Зажигалка была не просто оригинальным военным сувениром, она хранила тепло рук человека, которого больше нет на свете, и Андрей очень ею дорожил.

В кармане, рядом с зажигалкой, он нащупал плотный лист бумаги, сложенный в несколько раз.

Удивившись, Витгерт подошел к газовому фонарю, тускло светившему на перекрестке (такие фонари, гордость городского головы, были установлены в избранных местах Демьянова, например, на Соборной площади). Развернув бумагу, Андрей прочел:

«Милостивый государь!

Мне все известно о ваших грязных делишках. Надеюсь, вы понимаете, что, если подобные сведения станут достоянием всего города, ваше будущее будет погублено, а имя покроется позором. Но я пока еще не имею намерения губить вас. Думаю, мы сможем все обсудить и решить к нашему общему благу. Завтра, в семь часов вечера буду ждать вас у дальнего входа в Народный сад.

Ваш искренний и преданный друг».

Почерк был крупный, затейливый, похожий на женский. Андрей почувствовал, что, несмотря на мороз, по лицу его течет пот. Заныло в груди, и тут же боль отдалась в раненом боку.

«Я погиб, — прошептал Витгерт побелевшими губами. — Господи, за что? Чего хотят эти люди?»

Глава 3

На следующий день Витгерт отправился было к Мерцаловым, но по приходе понял, что не в силах сидеть за столом с семьей невесты, улыбаться, вести светскую беседу, когда им овладела такая тревога, даже не то что тревога, а паника.

Сославшись на нездоровье, со стыдом глядя в глаза Машеньки, он распрощался и вернулся в гостиницу.

Как он надеялся, что все плохое, что с ним было, исчезнет, все его ошибки и связанные с ними неприятности останутся в его прошлой жизни, а в этой, новой, неизвестно почему подаренной ему высшими силами, он ощущал себя совсем другим человеком, и все теперь должно быть иначе — без зла, без горя…

Эта мысль — о жизни, расколотой на прошлую и нынешнюю, возникала у многих офицеров, побывавших на войне.

Об этом Андрей много говорил с Борисом Энгельгардтом, которого встретил в Ляояне, в Георгиевской общине Красного Креста.

Они были знакомы «в прошлой жизни», в Петербурге. Энгельгардт, один из самых блестящих столичных наездников, получил назначение в Варшаву, но частенько приезжал оттуда в Петербург для участия в скачках и общения со светскими знакомыми. Потом Борис решил отдаться военной карьере и поступил в академию Генерального штаба.

По окончании академии Энгельгардт, лелеявший самые честолюбивые мечты, принял под командование сотню забайкальских казаков и воевал со своей сотней в Маньчжурии.

Оказавшись в ляоянском госпитале рядом с Борисом, Андрей еле узнал блестящего кавалериста в усталом человеке с погасшим взглядом.

Энгельгардт, лежавший на койке с потрепанным томиком Льва Толстого в руках, рассуждал, что прежняя жизнь кончена, что он мечтает выйти в отставку и заняться хозяйством где-нибудь в тиши своего белорусского имения.

О своей «первой жизни», завершившейся вместе с гибелью русской эскадры в Цусиме в мае 1905 года, говорил Андрею и капитан первого ранга Ширинский-Шихматов.

Его корабль, подбитый в бою японцами, затонул, а он удержался на поверхности, уцепившись за какой-то деревянный обломок. Теряя сознание, Шихматов простился с жизнью, но его вытащили японцы.

Когда Ширинский-Шихматов смог наконец вернуться домой, это было возвращение совсем другого человека, потерявшего на войне не только друзей, но и самого себя, прежнего…

А сколько офицеров ушло навсегда, лишившись своей первой и единственной жизни! И у них нет возможности начать все сначала в этом мире…

Говорят, в Петербурге сенатор Огарев, сын которого, Сергей Огарев, геройски погиб в Цусимском сражении, хлопочет о строительстве храма-памятника героям японской войны.

Может быть, для Витгерта было бы лучше, чтобы и его имя было выбито на памятных досках этого храма в ряду с именами погибших… Для того ли ему оставлена жизнь, чтобы теперь какая-то мразь из сонного уездного городишки обещала втоптать ее в грязь?

До вечера Андрей, как лев, запертый в клетку, метался по номеру. Он не мог ни читать, ни спать, ни есть. В конце концов нервное возбуждение сменилось апатией.

«Нужно взять себя в руки, нужно успокоиться. Нервы стали ни к черту, — говорил сам себе Витгерт. — Что такого страшного случилось? Глупый шантаж, а может быть, просто дурацкая шутка. Надо быть равнодушным, и все само собой пройдет. Я веду себя как институтка, уличенная в прелюбодеянии. Нельзя терять достоинства. Я — офицер и не позволю с собой подобных игр. Пойду на эту чертову встречу к Народному саду и расставлю все по местам!»

К вечеру город тонул в кромешной зимней тьме. Тусклые желтки газовых фонарей, расплывавшиеся в пелене снегопада, только указывали дорогу, но не освещали ее.

Витгерт не знал Демьянова. Народный сад, о котором говорилось в записке, нужно было еще найти.

Улицы с наступлением темноты обезлюдели, и, чтобы спросить дорогу, Андрей зашел в табачный магазин неподалеку от гостиницы. Здесь ему уже доводилось пару раз покупать папиросы. Хозяева магазинчика, доброжелательные и общительные, казались вполне симпатичными людьми.

Магазин был совсем маленьким, собственно, это был даже не магазин, а лавочка, но ее вход украшала такая огромная вывеска «ТАБАК», что каждая карминно-красная буква на ней была размером почти со стул. Дверь лавочки всегда держали открытой допоздна, из ее чистого, сверкающего окна лился яркий свет, ложившийся на снег золотым квадратом, а из двери выбивался на улицу приятный запах дорогих сортов табака. За полированным прилавком красного дерева обычно стоял сам хозяин, высокий худощавый брюнет с острой шелковистой бородкой, или его жена, волоокая красавица с пышной, несколько небрежной прической.

Сегодня дверь лавчонки из-за снегопада была закрыта. Андрей толкнул дверь, отозвавшуюся звоном нежного колокольчика, и вошел в теплое ароматное нутро табачного магазинчика.

Хозяин лавки был на своем посту и раскладывал почтовые марки. Кроме товаров, относящихся, собственно, к курению, здесь продавались тетради, марки, письменные принадлежности, переводные картинки, листы разноцветной глянцевой бумаги, леденцы, мелкие игрушки и безделушки и даже пиротехника для фейерверков.

— Добрый вечер! — с достоинством поприветствовал лавочник позднего покупателя. — Что будет угодно господину офицеру? Папиросы? Трубочный табак? Сигары? Могу порекомендовать отменные сигары, настоящая «Гавана». Что еще может быть нужно, чтобы скоротать зимний вечер?

Андрей купил коробку папирос и несколько синих семикопеечных марок с изображением государя Николая Александровича.

— Простите, — спросил он между делом торговца, — если я пойду мимо церкви, там дальше будет Народный сад?

— Скажу вам больше, — улыбнулся лавочник, — даже если вы не пойдете мимо церкви, Народный сад все равно там будет. И я бы взял на себя смелость посоветовать вам не ходить в Народный сад — что хорошего можно там найти, когда так темно и холодно? Если, конечно, господин офицер не любитель бродить в потемках по сугробам. А я очень сомневаюсь, что на свете много таких любителей… Даже если мне будут объяснять, что в Народном саду расчищено две-три дорожки, я и тогда скажу, что эти расчистки, прошу прощения, не для человека с израненными ногами…

«Вот чертов городишко! — подумал Витгерт, выходя из лавки на улицу. — В Петербурге ни один торговец не стал бы беседовать с покупателем в подобном тоне. Хотя, может быть, в этом и есть прелесть провинциальных городков. Н-да, прелесть… Милая патриархальная атмосфера, в которой, однако, водятся шантажисты, способные испортить человеку жизнь…»

Народный сад Витгерт нашел легко. Для любителей зимних прогулок в саду действительно расчищали дорожки по центральным аллеям.

Но нужно было еще догадаться, какой из двух входов именно тот «дальний», о котором говорилось в письме, — украшенный чугунными воротами и столбами с каменными вазами вход — к нему Андрей подошел со стороны «Гран-Паризьен», — или деревянная решетчатая арка, покрытая снежной шапкой, ведущая к гостинице «Прибрежная» и к пристани.

Витгерт, посчитав, что ему нужна все-таки деревянная арка, подошел к ней, но не по главной аллее, а по плохо расчищенной боковой дорожке, где его трость утопала в снегу, и стал осматривать безлюдное место, спрятавшись за молодыми елочками. Он начерпал в ботинки снега, раненые ноги сразу заныли от холода, но обращать на это внимание не приходилось.

Под аркой, зябко кутая руки в теплую муфту, стояла дама в изящной шляпе. Горевшие у входа фонари освещали ее силуэт. Присмотревшись, Витгерт узнал председательницу Дамского комитета, с которой его познакомили накануне у Мерцаловых. Фамилию он помнил неточно — то ли Синецкая, то ли Синеевская, но звали ее Маргарита Львовна, в этом Андрей был уверен.

Этой-то что от него может быть нужно? Он никогда прежде ее не встречал и с радостью не встречал бы и впредь. Шустрая дамочка случайно что-то о нем узнала и хочет воспользоваться своими познаниями в корыстных целях? Или это все же дурная шутка? Нет, дело слишком уж смахивает на шантаж. Удивительное лицемерие! Эта мадам, наверное, собирает пожертвования в пользу раненых на Дальнем Востоке, отправляет в Красный Крест какие-нибудь идиотские посылочки с шоколадом и одновременно готова самым отвратительным и гнусным образом издеваться над офицером…

И все-таки странно… Такая красивая, элегантная, интеллектуально развитая, как показалось при короткой беседе Витгерту, дама, вдова офицера, благотворительница, — и занимается шантажом? Тут что-то не так…

Но похоже, именно она назначила Витгерту встречу. Кроме нее, вокруг ни души, а она явно кого-то ждет.

Андрей решил не выходить из своего укрытия, еще немного понаблюдать за странной женщиной и отправиться восвояси. В таких щекотливых делах нельзя торопиться. Пусть его противница занервничает и сделает следующий, может быть, и нежелательный для себя шаг.

Витгерт окончательно взял себя в руки и перестал волноваться — легкомысленная дамочка не казалась серьезным врагом. Если ей угодно, может попробовать поиграть с ним в кошки-мышки. Она скоро поймет, что не такую уж наивную и беззащитную жертву себе выбрала.

Через два дня в Коммерческом собрании должен был состояться бал-маскарад для избранного общества — одно из самых главных святочных развлечений в Демьянове. Предполагались призы за лучший костюм, импровизированный концерт, танцы, буфеты (их организацию взял на себя Бычков), благотворительная лотерея и базар в пользу сиротского приюта.

Все приглашенные готовили маскарадные костюмы. Каждому, а особенно дамам, очень хотелось блеснуть.

Витгерт тоже получил пригласительный билет. Маша взялась помочь ему с маскарадным костюмом, разыскав в шкафах родительского особняка нужные аксессуары. Сама она решилась предстать в облике японской гейши, поскольку Андрей подарил ей настоящее кимоно с драконами, а в каких еще обстоятельствах можно было бы похвалиться перед другими дамами редким нарядом? Да и прическа в японском стиле необыкновенно шла к Машиным блестящим темным волосам…

Андрей хотел нарядиться либо пиратом, либо Синей бородой, чтобы костюм как-то оправдывал его хромоту.

Но быть невестой Синей бороды Машенька из суеверных соображений не пожелала. Пришлось остановиться на костюме пирата.

Использовав кое-что из настоящей флотской одежды, Андрей добавил черную повязку на один глаз, яркие платки — шейный и головной, огромный нос из папье-маше (Машенька, смеясь, заявила, что он не намного больше его собственного), накладную рыжую бороду, купленную в табачной лавочке, и охотничий ремень с патронташем, принадлежавший Викентию Викентьевичу.

За пояс Андрей собирался заткнуть большой разделочный нож для дичи, позаимствованный у кухарки. Кортик как боевое оружие цеплять к маскарадному костюму Витгерт посчитал недопустимым.

— Пожалуй, не хватает еще одной детали, — задумчиво сказала Машенька, осматривая своего преобразившегося жениха.

Она вытащила откуда-то из глубин шкафа просторный черный плащ с капюшоном, сохранившийся от прежних маскарадов, и перекинула его Андрею через плечо.

— Вот теперь ты — настоящий пират! Надо сказать Глаше, чтобы как следует отутюжила плащ, и он будет лежать красивыми складками. А если захочешь кого-нибудь удивить, завернешься в него с головой, станешь неузнаваемым и в подходящий момент — скинешь! Я — капитан Флинт, гроза пяти морей!

Глава 4

Духовая музыка была слышна уже на подступах к Коммерческому собранию. Грандиозное торжество привлекло внимание всего города.

У входа в клуб толпились гимназисты. Гимназическое начальство после долгих прений с родителями учеников, разрешило пребывание на балу только учащимся выпускных классов, и то в порядке исключения.

Недопущенная до взрослого веселья гимназическая мелкота прыгала вокруг нарядного здания купеческого клуба и принимала деятельное участие в фейерверке.

Главным пиротехником был назначен истопник Коммерческого собрания, хромоногий отставной солдат, каждый год на Святки становившийся важной фигурой, отвечавшей за «огненные забавы».

Мальчишки, помимо ракет и петард, заготовленных фейерверкером-истопником, натащили еще и собственных, купленных на деньги, сэкономленные на завтраках и леденцах. Владелец табачной лавочки Меерович, завозивший к Святкам пиротехнику, имел с покупателей-гимназистов неплохие доходы.

Синие трубки ракетниц, насаженные на длинные лучинки, были в праздник на вес золота. Стоило поджечь черный скрюченный хвостик фитиля, торчавший из донышка трубки, и ракета с диким свистом уносилась ввысь, оглушительно выстреливала, взрывалась, и на темном небе, ко всеобщему ликованию, распускался огненный павлиний хвост или рассыпалась гроздь блестящих переливчатых звезд.

Площадка перед Коммерческим собранием была заполнена не только мальчишками, но и взрослыми любителями и ценителями фейерверков, обменивавшимися авторитетными суждениями. Приходилось перекрикивать пальбу, свист ракет и визг мальчишек.

Озаряемые огненными вспышками, к подъезду клуба прибывали экипажи, подвозившие гостей.

По широкой мраморной лестнице в зал, полный света и праздничного гула, поднимались все новые и новые маски — арлекины, гусары, цветочницы, испанки, пиковые дамы и червонные короли, бояре и мушкетеры. Навстречу им струились волны музыки. Оглушительно взрывались хлопушки, осыпая гостей конфетти, летали над залом разноцветные ленты серпантина, путаясь и падая под ноги танцующим.

Распорядителем танцев был молодой акцизный чиновник Дукельский, считавший себя знатоком светских манер, писаным красавцем и любимцем женщин. Ради должного исполнения возложенной на него миссии он отказался от маскарадного костюма и был в строгом бальном фраке с белоснежной манишкой и цветком в петлице.

Команды танцорам Дукельский подавал на плохом французском и тут же переводил их на русский — не все из присутствующих в Коммерческом собрании владели языком Вольтера даже на уровне Дукельского.

Открывался любой бал по традиции полонезом.

— Полонез, господа! — торжественно объявил Дукельский, скользя в своих лакированных штиблетах по паркету зала. — Кавалье, ангаже во дам! Кавалеры приглашают дам! Дамы и господа, потрудитесь становиться парами! Медам, авансе! Дамы вперед!

В первой паре полонеза шел земский начальник Круглов с женой уездного предводителя дворянства, за ними выстроилась длинная вереница танцующих.

Балы в Коммерческом собрании отличались большей демократичностью, чем чопорные дворянские вечера, и публика собралась довольно пестрая (если говорить о составе приглашенных, а не только о разноцветных маскарадных нарядах).

После торжественного полонеза музыканты наполнили зал вкрадчивыми и лукавыми звуками штраусовского вальса. Танцующих становилось все больше и больше.

Маша Мерцалова и Витгерт появились в Коммерческом собрании, когда танцы были в самом разгаре. Преодолев ступени мраморной лестницы, Андрей почувствовал, как заболели ноги. Признаться в этом Машеньке было стыдно — жених не должен все время жаловаться на болезни.

Машу вскоре с позволения Витгерта увел танцевать некий звездочет в высоком колпаке и плаще, усеянном серебристыми звездами. Он был очень похож на Петра Сергеевича Бурмина. Его приятель, судебный следователь Колычев в костюме индийского магараджи, беседовал с дамой-бабочкой. В бабочке Витгерт узнал Маргариту Львовну.

«Так, и она здесь. Ну конечно, председательница уездного Дамского комитета, как же без нее… Пожалуй, нужно с ней все-таки поговорить, узнать, чего она хочет от меня. Просто поговорить, без всяких дурацких записок и свиданий в безлюдных местах. Здесь, в суете бала, можно будет улучить минутку и незаметно перекинуться парой слов. Ведь для чего-то же она написала мне тогда», — думал Витгерт, издали наблюдая за бабочкой.

Бабочка порхала по залу, болтая то с тем, то с этим. За ее спиной трепетали шелковые крылышки, натянутые на проволочный каркас. Особое внимание она уделяла дамам, сидевшим за столиками благотворительного базара. Какие-то домашние рукоделия — вышивки, кружевные воротнички, а также фарфоровые безделушки — приобретали те, кто желал пожертвовать деньги в пользу сиротского приюта.

Перекинувшись несколькими словами с одной из дам-благотворительниц, бабочка подошла к старому колдуну (черный плащ с капюшоном, мерзкая горбоносая маска, обрамленная седыми патлами, в руке кривой посох) и тихо заговорила с ним о чем-то.

— Антракт пять минут. Кавалье, оккюпе во дам! Кавалеры, развлекайте дам! — объявил Дукельский.

Бабочка подстерегла удачный момент, чтобы колдуну было нелегко увернуться от разговора с дамой. Не похоже было, что он счастлив беседовать с общительным насекомым, но бабочка положила ему на грудь руку, отрезав пути к отступлению, и просительно заглядывала в глаза. Колдун кивнул, и бабочка выскользнула в боковую дверь.

Витгерт подождал. Началась кадриль.

— Кадриль-монстр! Кавалье, ангаже во дам! Плю де ля ви, месье! Больше жизни, господа, больше жизни! — голосил Дукельский.

Очаровательная маленькая гейша танцевала в паре с магараджей. Бабочка не возвращалась. Колдун тоже куда-то исчез.

«Пожалуй, подходящий случай поговорить наедине. Может быть, встречу эту моль где-нибудь в боковом коридоре и напрямик спрошу, что ей было нужно и зачем она написала ту глупую записку».

— Гран-рон! Большой круг, господа! Кавалье, балянсе авек во дам! Направляйте ваших дам, месье! Рон де кавалье! Кавалеры в круг!

Витгерт решительно вышел в ту же дверь, что и бабочка. В глубине коридора, обтекавшего зал, он мельком увидел темную фигуру, повернувшую за угол. Витгерт направился в противоположную сторону, но, сделав всего несколько шагов, остановился и вскрикнул.

На полу, на смятых крылышках, лежала Маргарита Львовна. Ее светлые рыжеватые волосы пропитались кровью и были совсем красными. Шелковый костюм тоже был в крови, кровавая лужица растекалась по паркету.

Витгерт, пачкаясь кровью, дотронулся до руки Маргариты Львовны, чтобы проверить пульс. Женщина была мертва.

Андрей вернулся в зал. От волнения он забыл рядом с телом трость и шел, сильно хромая и пошатываясь. Черную повязку, нос и бороду он сдернул с лица и отшвырнул в сторону. Гости вместо кадрили танцевали уже залихватскую полечку.

— Господа, остановите музыку, случилось несчастье!

Но музыканты, не слыша, продолжали наяривать польку, раздувая медь духовых инструментов.

Первым почувствовал неладное Колычев. Он заметил кровь на руках Витгерта, перевел взгляд на его лицо и кинулся к нему наперерез танцующим парам.

Танцоры останавливались, налетая друг на друга. Какую-то даму толкнули, она взвизгнула. Уже несколько голосов кричали музыкантам, чтобы те прекратили играть. Оркестр стих, только одинокий тромбон издал еще пару низких звуков в наступившей тишине.

— Что случилось? — Колычев наконец пробрался к Витгерту сквозь толпу. — Андрей Кириллович, что с вами?

— Произошло убийство. Там в коридоре лежит эта дама, Маргарита… Маргарита… Львовна, кажется. Голубая бабочка… Она мертва. Мертва, господин Колычев!

Кольцо людей в пестрых костюмах, окружавших Витгерта, разжалось. Дамы вскрикивали. Мужчины, на ходу срывая маски, устремились к боковой двери, ведущей в коридор.

— Остановитесь! — закричал Колычев, мгновенно превратившийся из магараджи в следователя, несмотря на самодельную чалму и шелковый кафтан. — Всем оставаться на местах! Не подходить к месту преступления! Тарас Григорьевич! Где полиция?

К Колычеву уже пробирался от буфета полицейский пристав Тарас Григорьевич Задорожный, одетый в костюм испанского гранда (страусиное перо для берета ему пожертвовала жена из собственной шляпы, а кружевной воротник был сделан из ее же нижней юбки, как утверждали злые языки). Танцевать Задорожный не умел, беседовать с дамами конфузился, поэтому коротал время в буфете, потихоньку угощаясь горячительными напитками.

— Тарас Григорьевич! Убийство! Ради Бога, уберите людей от места преступления и организуйте его охрану. Расступитесь, господа, разрешите пройти.

Испанский гранд преобразился, почувствовав необходимость решительных действий. Его звучный баритон тут же загремел над залом.

— Расступись! Расступись! Ты дывись на цых людэй — ничёго не разумиють! Не толпиться! Та пропустите же ж представителей закона, господа! А ну, выдыйдить!

Когда Задорожный волновался, был особенно заметен его малороссийский акцент. К нему уже спешили полицейские, рассосредоточенные (Виверра: опечатка) по залам и вестибюлям для наблюдения за порядком, — двое были в форме, а четверо — в одинаковых маскарадных костюмах Петрушек, сделанных, вероятно, за казенный счет.

Колычев прошел в боковой коридор, где находилось тело убитой женщины. Витгерта он поддерживал под локоть — лишившись трости, тот с трудом шагал на раненых ногах.

Любопытные, несмотря на все грозные окрики, пробрались в коридор и стояли плотной стеной, с ужасом глядя на мертвую Маргариту. Но близко к покойной никто не подходил.

Дмитрий заметил на полу рядом с телом револьвер и осторожно, платком поднял его. Судя по всему, из револьвера недавно стреляли, возможно, это и было орудие убийства.

— Это же мой револьвер! — закричал вдруг Витгерт. — Дмитрий Степанович, это мой револьвер! Он же должен лежать в гостинице, в моем чемодане, под замком. Откуда он здесь?

— В этом нам предстоит разобраться, — сдержанно ответил Колычев. — Ну что же, приступим к необходимым формальностям.

Происшествие на балу напугало весь город.

«Демьяновский вестник» писал: «Кровавая драма, разыгравшаяся на балу-маскараде в Коммерческом собрании, заставляет горожан задуматься — когда же схлынет волна преступности, захлестнувшая город? Отныне никто не может быть спокоен ни за жизнь своих домашних, ни за свою собственную.

Каких-нибудь два-три года назад об убийствах в Демьянове и не слыхали, самым страшным преступлением считалась пьяная драка подмастерьев. А теперь череда жестоких и циничных преступлений сотрясает наш город.

Еще не сняли траур близкие купца Ведерникова, коварно убитого брачной авантюристкой в собственном доме, как новой жертвой пала вдова штабс-капитана Синельникова, председательница городского Дамского комитета Маргарита Львовна Синельникова.

Энергическая деятельность госпожи Синельниковой в вопросах благотворительности, ее постоянная забота о сирых и убогих известна всему городу. Бедняки и сироты благословляли имя этой женщины, беззаветно отдававшей все силы борьбе с нищетой.

И вот дама, украшенная многими добродетелями, находящаяся в полном расцвете молодости и красоты, погибла от руки неизвестного убийцы.

Хочется спросить власть предержащих — доколе горожане будут столь беззащитны перед злодеями? Кто и когда наведет порядок в городе?»

Колычев с раздражением отбросил газету. Ясно, что из всех «власть предержащих» риторический вопрос «доколе?» можно задать весьма ограниченному кругу лиц и прежде всего ему, судебному следователю…

— Митя, ты не в духе? — спросил Петр и заботливо придвинул другу сахарницу. — Выпей сладкого чая, это успокаивает.

— Топтыгин, даже если я весь сахар из сахарницы сгрызу, мне это не поможет. Я ничего не понимаю в убийстве Синельниковой…

— Ну а какие улики ты обнаружил на месте?

— Рядом с телом — револьвер, принадлежащий, по его собственному утверждению, Витгерту, его же трость, его же следы — он испачкался кровью и наследил, правда, зеваки большую часть следов затоптали. Руки у Витгерта были в крови…

— Может быть, он Маргариту и застрелил?

— А какой у него для этого мотив? Он несколько дней назад впервые увидел эту женщину. Просто так, от нечего делать людей убивают только маньяки, а в поведении Витгерта, согласись, не заметно никаких маниакальных проявлений.

— Да, на маньяка он не похож. Но, может быть, есть какое-то объяснение скрытой сильной ненависти, толкнувшей его на убийство? Допустим, они с Маргаритой Синельниковой встречались раньше. Ее покойный муж — офицер, где-то по службе пересекался с Витгертом…

— Сомнительно. Муж Синельниковой служил под Киевом, потом в Варшаве. А Витгерт — в Кронштадте, в Петербурге, потом на Дальнем Востоке.

— Но пока все вроде указывает на него. Ты его арестовал?

— Петя, он — офицер и дворянин. Я не могу посадить в кутузку офицера. Ты же знаешь, по Уголовному уложению офицеры, даже не состоящие на действительной службе, отбывают арест на гауптвахте. И что прикажешь — просить гарнизонное начальство отправить на гауптвахту человека, воевавшего с японцами и еще не оправившегося от ран? Я попросил его быть в гостинице и не покидать номера без особой нужды, чтобы в любой момент можно было его легко найти. Будем считать, домашний арест. Витгерт очень подавлен.

— Но ты не веришь, что он убийца?

— Теоретически исключить такую возможность нельзя. Однако, если попытаться воссоздать события, получается все совершенно нелепо. Представь себе: Витгерт стреляет в Маргариту. Стреляет трижды — в голову, в грудь и в живот. Вот так, ни с того ни с сего — вытаскивает оружие и исступленно расстреливает безоружную слабую женщину. Каждая из этих ран смертельна. Потом Витгерт протирает револьвер (я не обнаружил на оружии никаких отпечатков пальцев), бросает его рядом с жертвой, там же оставляет свою трость, без которой ему трудно ходить, подходит к мертвой Маргарите, трогает ее, пачкая руки кровью, наступает в кровавую лужу и, оставляя следы, идет звать на помощь. Мне не верится. Это действия сумасшедшего, а Витгерт не сумасшедший! Строго говоря, убить Синельникову мог любой человек из находящихся в зале. Маскарад, суматоха, яркая круговерть лиц, блеск мишуры, можно незаметно исчезнуть на несколько минут из зала, никто этого не заметит.

— Положим, ты прав. Но для убийства все равно нужен мотив. Ведь не пьяный грабитель же ее зарезал в ночном лесу, позарившись на ридикюль с пятью рублями и серебряной пудреницей. Маскарад был хоть и многочисленный, но без случайных людей — пропускали только по пригласительным. Убийца — скорее всего человек из общества, и у него была какая-то причина, толкнувшая его на преступление. Из-за чего могут убить — деньги, ревность, месть… Маргарита не богата, наследства в обход других родственников не ожидала, разве что тетушкин старый дом, которому цена четыре-пять тысяч от силы, да и тетушка еще очень крепка и сама в нем поживет. Никто в Синельникову не был влюблен так страстно, чтобы жизни лишить. Она сама имела виды на Бычкова, но это любовь по расчету и без особой взаимности, в Демьянове секретов нет. Бычков, конечно, понимал, что бабенка тянет его к алтарю, и упирался, но не убивать же за это… Врагов, ненавидящих ее до смерти, она в Демьянове еще не нажила. Может, кто-то из кумушек и посудачит о ней, и оговорит, но демьяновские матроны грешниц из револьверов не отстреливают…

— Все это так, Петя. Но с чего-то же надо начинать дознание. И потом вопрос — как к убийце попал револьвер Витгерта, который был якобы заперт в гостиничном номере. Попробую потрясти прислугу «Гран-Паризьена», может, что и вытрясу. А ты, не в службу, а в дружбу, попроси у устроителей бала списки приглашенных. Первый закон криминалистики — установить возможных свидетелей злодеяния. Начну, благословясь, опрашивать всех подряд, кто что видел, слышал, заметил… Не может быть, чтобы ни один человек ничего не знал.

— Я так и не понимаю, как же никто из нас не услышал выстрелов?

— В зале — громкая музыка, людской гомон, треск хлопушек, под окнами взрывали петарды. Их, кажется, называют «римские свечи»? Грохают оглушительно… Все знали, что гимназисты во дворе устроили фейерверк, там стояла настоящая пальба, и никто не прислушивался к шуму… Приглушенные звуки выстрелов из бокового коридора потонули в общем праздничном грохоте.

— Мне кажется, когда я видел Маргариту в последний раз, она разговаривала с человеком, закутанным в черный плащ.

— Ну, в плащах была как минимум треть приглашенных — это универсальное дополнение к любому костюму — хоть рыцаря, хоть монаха, хоть ведьмы… Даже пристав Задорожный к костюму испанца приспособил плащ. Ты и сам был в черном плаще.

— Извини, голубчик Митенька, но я был не просто в черном плаще, а в плаще, усеянном звездами. Я собственноручно нашивал на него звезды из блестящей бумаги и исколол все пальцы…

— Да Бог с ним, с твоим расшитым плащом, зануда. Скажи лучше, какая у этого человека, беседовавшего с покойной Марго, была маска?

— Не знаю, я видел его со спины. Но, судя по осанке и широким плечам, это был мужчина.

— Ну что ж, и на том спасибо.

Глава 5

Опрос участников маскарада не дал ничего нового. К тому же, если бы Колычев решил обстоятельно поговорить с каждым из приглашенных, он и к Пасхе не закончил бы. Переданный ему список людей, получивших пригласительные билеты, был весьма внушительным.

И все же Дмитрий Степанович обходил дома именитых горожан, беседуя с побывавшими на балу в Коммерческом собрании и мечтая, что кто-то из них наконец даст ему хоть какую-то ниточку в деле об убийстве. Но все они рассказывали почти одно и то же и норовили сами засыпать вопросами судебного следователя, чтобы пронюхать о расследовании что-нибудь интересное.

После многочисленных скучных бесед Колычев по-прежнему представлял только самую общую картину происшедшего.

Маргарита Львовна Синельникова была в составе организаторов вечера, прибыла в Коммерческое собрание в числе первых, приколола свои блестящие голубые крылышки и принялась суетиться.

Ей хотелось лично вникнуть в каждую мелочь по устройству бала, базара, лотереи, но одновременно хотелось и веселиться, и танцевать, и лакомиться мороженым в буфете.

Она буквально разрывалась на части, порхая по залу как мотылек, и ее костюм необыкновенно соответствовал празднично-суетливому настрою Синельниковой.

Маргарита Львовна успела пообщаться со многими из приглашенных, считая себя отчасти хозяйкой вечера и стараясь уделить внимание всем. (И сам судебный следователь Колычев был удостоен беседы, но после этого Маргарита Львовна была жива еще как минимум минут двадцать.)

Трудно было определить, кто же говорил с Маргаритой последним. Несколько человек указали на некую темную фигуру, завернутую в плащ. Из-под капюшона плаща торчал бутафорский нос.

Но сразу ли после этой беседы Синельникова вышла из зала и последовал ли за ней «черный плащ», никто сказать не мог.

Дмитрий стал выявлять мужчин, которые были на маскараде в плащах черного или темного цвета. Список получался довольно обширным, поменьше, чем список приглашенных, но намного больше, чем хотелось бы иметь подозреваемых…

Беседа с гостиничной прислугой о револьвере, хранившемся в номере господина Витгерта, тоже не позволила Колычеву продвинуться в расследовании ни на шаг.

Горничные и лакеи, трясясь от страха, в один голос утверждали, что никакого «леворверта» в глаза не видели. Да постоялец-то и ключ от номера портье не сдает, к нему в комнаты убраться зайти возможности нет, не то что вещи обыскивать и «леворверты» таскать.

Поговорив с прислугой, Колычев решил подняться в комнату Витгерта. Андрей Кириллович, как и обещал, был в номере и писал у стола письма. Внешне он казался спокойным, только бледное лицо с темными кругами под глазами и голос, время от времени срывавшийся на хрипоту, выдавали, что моряк сильно нервничает.

— Дмитрий Степанович! Рад вас видеть, — Витгерт пытался быть радушным. — Я прикажу подать самовар, вы с мороза.

— Не беспокойтесь, я по делу.

От чаепития в номере Витгерта Колычев решил воздержаться, хотя выпить стакан горячего ароматного чая ему очень хотелось.

— Андрей Кириллович, вы можете сообщить что-либо еще касательно вашего револьвера?

— Револьвер и кортик были заперты в одном из моих чемоданов. Ключ от номера я унес с собой. Однако мой револьвер был найден на месте убийства этой дамы, а по возвращении я обнаружил, что чемодан грубо взломан. Видите?

Витгерт выдвинул кожаный чемодан и показал Колычеву изуродованные замки.

— Похоже, незатейливо поработали перочинным ножом, — заметил следователь. — Кортик тоже похищен?

— Нет, только револьвер.

— А на двери номера были следы взлома?

— Я не заметил.

— Значит, дверь все-таки открывали ключом?

— Вы подозреваете меня, Дмитрий Степанович?

— Может быть, и подозревал бы, но я не вижу мотива для убийства малознакомой вам женщины.

— Мотив как раз был, и, может быть, не только у меня… Не хотел говорить вам, чтобы не навредить себе, да все же лучше открыться.

— О чем вы?

— Эта покойная дамочка, Маргарита Львовна, была шантажисткой.

Колычев удивленно взглянул на Витгерта. Не похоже было, что тот шутит, да и не время сейчас шутить, но звучало подобное утверждение совершенно неправдоподобно и дико. Какая-то чушь!

Витгерт продолжал:

— Я говорю совершенно серьезно, и у меня, поверьте, есть основание для подобных утверждений! Она пыталась шантажировать меня, а возможно, на крючке у нее были и другие жертвы. Вы удивлены?

— Не скрою, я боюсь верить вам на слово. Маргарита Львовна Синельникова — шантажистка? Это так не вяжется со всем, что про нее известно…

— Извольте прочесть, — Витгерт достал из бумажника и протянул Колычеву записку, найденную им в вечер помолвки в кармане пальто.

— Вы уверены, что писала Синельникова?

— Признаюсь, я проследил, кто придет на назначенную мне в записке встречу. Кроме Маргариты Львовны, одиноко зябнущей под фонарем в бесплодном ожидании, там никого не было! Впрочем, вы как официальное лицо имеете возможность сличить почерк с другими документами, написанными ее рукой. Как это называют? Экспертиза?

— Хорошо, предположим, записку вам написала Синельникова и она же ждала в условленном месте. А чем же, позвольте спросить, она вас запугивала?

— Мне не хотелось бы говорить на эту тему. Ничего, что опорочило бы меня как офицера и человека чести, я за собой не знаю. Однако есть некоторые личные обстоятельства, предание которых гласности для меня нежелательно. Это могло бы вызвать ревность моей невесты и даже расстроить помолвку. Я сам намеревался поговорить с Марией Викентьевной о моем прошлом, но сделать это надо тактично, в подходящий момент… А момент все никак не подворачивается. До тех пор, пока я не откроюсь невесте, я не желаю обсуждать мои тайны с кем бы то ни было.

— Ладно, пока оставим ваши интимные тайны в покое. Итак, вы боялись, что сплетня, основанная на некоторых фактах вашей жизни, опорочит вас в глазах Марии Мерцаловой?

— Именно. Полагаю, покойница как раз и намеревалась распустить эту сплетню, если не столкуется со мной о плате за молчание.

— Невероятно! Маргарита была легкомысленна, но отнюдь не казалась подлой.

— Не казалась, но оказалась.

— Стало быть, у вас был мотив для убийства, а ваша растерянность в момент обнаружения мертвой Синельниковой была игрой? Кстати, ваш костюм пирата на маскараде был дополнен черным плащом, не так ли? Не вы ли разговаривали с Маргаритой незадолго до ее смерти? Последний человек, который видел Синельникову живой и беседовал с ней, был, по утверждению многочисленных свидетелей, закутан в черный плащ. Это были вы, Андрей Кириллович?

— Я так и знал, что вы придете к такому выводу! И все же рад, что сказал правду. Разговаривал с ней кто-то другой. Да, я тоже хотел объясниться с Маргаритой, но не успел. Именно для этого объяснения я вышел в коридор, где нашел ее тело. Поищите других жертв шантажистки, запутавшихся сильнее, чем я, и проверьте их алиби. Не мне вас учить, как вести расследование.

Вернувшись домой, Колычев увидел на вешалке в прихожей, кроме Петиной шубы, еще и чужое пальто с мерлушковым воротником.

В комнате его ждал городской голова Федул Терентьевич Бычков. Петя Бурмин, приняв на себя роль гостеприимного хозяина, потчевал гостя чаем.

— Доброго здоровья, Федул Терентьевич, — Дмитрий сразу перешел к делу. — Чему обязан визитом?

— Здравствуйте и вы, Дмитрий Степанович. Вот решил к вам зайти, поговорить о новостях городских…

— Полноте, дорогой Федул Терентьевич! Все наши новости сейчас вокруг убийства Синельниковой крутятся. Так что говорите уж напрямки!

— Извольте. Мне, как представителю городских властей, было бы желательно узнать, как далеко вы продвинулись в своем дознании.

— Господин Бычков, я ведь вам не подотчетен…

— Какой отчет, помилуйте, беседа наша приватная. Просто общественность городская беспокоится, почему убийца не арестован, на свободе гуляет?

— Следствие не завершено, и имя убийцы назвать затруднительно.

— А моряк этот заезжий, Витгерт? Револьвер свой и трость возле тела забыл, сам в крови перемазался, а теперь меланхолию изображает? В моей гостинице в лучшем номере расположился. Я уж думаю ему отказать, мне такая компрометация не надобна!

— Вот этого я бы попросил вас не делать. В гостинице он на виду, будет необходимость арестовать, так не уйдет…

— Арест в моей гостинице? В «Гран-Паризьене»? Это же приличное заведение, для избранной публики.

— Да бросьте, господин Бычков. Ежели у вас убийцу схватят, так это только лишняя реклама для вашей гостиницы. Будете потом своей избранной публике его номер за деньги показывать. И публика будет в восторге!

— Может, оно и так. Еще у меня одно к вам дело, голубчик, Дмитрий Степанович. Маргарита Львовна, покойница, знатная общественница была, ну по части Дамского комитета, по благотворительным фондам и прочему. Она со многими в городе знакомство водила накоротке, на почве общественных нужд, и со мной в числе прочих. Так нельзя ли, чтобы мое имя в связи с убийством вовсе бы и не звучало? Понимаете, я, как городской голова, все время на людях, опять же, репутация в деловых кругах, слухи пойдут, домыслы, сплетни всякие… Как-нибудь бы так все обстряпать, чтобы моя персона в следственных бумагах не фигурировала… А?

— Это уж смотря по степени вашей причастности к делу.

— Да какая причастность, помилуйте!

— Ну так и тревожиться не о чем. Хотя в городе разговоры ходят об особом интересе к вам со стороны покойной Синельниковой. Кстати, были ли вы, Федул Терентьевич, на том злополучном маскараде?

— Как же не быть, был. Нам от общества бегать не полагается. Городской голова должен на виду пребывать, хочешь не хочешь!

— А костюм на вас был какой?

Бычков замолчал и задумался. Видно было, что в уме он прокручивает разные варианты ответа и никак не может решиться ни на один из них. Наконец он выдавил из себя:

— Колдуном нарядился.

— В маске были?

— В маске-с.

— А сам костюм?

— Мне всякие финтифлюшки ни к чему, я человек солидный. Черный плащ с капюшоном набросил. Ну и маска носатая, для смеху…

Бычков выжидательно посмотрел на следователя, ожидая еще каких-нибудь вопросов и стараясь понять, к чему тот клонит. Но Дмитрий увел разговор в сторону. Вскоре городской голова решил откланяться.

— Пальто у вас, Федул Терентьевич, замечательное, — заметил Колычев, провожая гостя в прихожей.

— Да-с, в Петербурге заказывал, когда ездил фарфор для гостиниц и ресторанов отбирать. По модному журналу сшили. Наши-то портные так не сумеют, столичная вещь.

— А я где-то похожее недавно видел, — бестактно заметил Петр.

— Да моряк этот, Витгерт, в таком же ходит. Тоже из Петербурга, из той же мастерской и по тому же журналу пошито. Теперь хоть меняй…

— А давно ли вы, Федул Терентьевич, в своей обновке столичной ходите? — осторожно спросил Колычев.

— Да, почитай, с Казанской Богоматери. Как похолодало на Казанскую, так с тех пор и ношу.

На следующий день Колычев вызвал Витгерта для официального допроса.

— Господин Витгерт, прошу вас подробно рассказать, при каких обстоятельствах вами была найдена записка, переданная мне накануне.

Андрей Кириллович рассказал о вечере у Мерцаловых, на котором был и Колычев, о своем позднем уходе, о почти пустой вешалке в швейцарской, о желании закурить на улице и о листке бумаги, обнаруженном в кармане рядом с зажигалкой.

— Вы мне по-прежнему не верите? — спросил Витгерт.

— Напротив, верю. И даже пытаюсь выяснить, вам ли было написано злополучное письмо, или же попало в ваш карман по ошибке. Я полагаю, что в тот вечер в швейцарской дома Мерцаловых оказалось на вешалке два похожих пальто с мерлушковыми воротниками.

Глава 6

Вечером Мерцаловы прислали Колычеву записку с просьбой немедленно зайти к ним.

— Ну, Митя, — заметил Петр, — помяни мое слово, дело касается убийства. Сейчас получишь новые факты для своего расследования.

Викентий Викентьевич и Мария Васильевна Мерцаловы сидели в гостиной с такими лицами, что Колычев поначалу решил — что-то случилось с Машей.

— Спасибо, голубчик, что пришли, — хозяин встал навстречу гостю. Мария Васильевна утирала платочком слезы.

— Господи, Викентий Викентьевич, что произошло?

— Пойдемте, Дмитрий Степанович, к Маше. Она все расскажет.

Маша лежала на диване и горько плакала. Когда отец и Колычев вошли к ней в комнату, она вскочила с дивана и повернулась к ним.

Красное, мокрое, распухшее лицо Маши изменилось до неузнаваемости. Большие прекрасные глаза превратились в заплывшие щелки, обветрившиеся, посиневшие губы были искусаны.

— Папа! Папа! — Маша, рыдая, кинулась на шею к отцу.

— Ну, ну, душа моя, успокойся! Расскажи все господину Колычеву, пусть он что-нибудь нам посоветует. Дмитрий Степанович, я надеюсь на вашу деликатность…

Мерцалову было жаль любимую дочь, а главное, обидно — неужели он вверил судьбу своей девочки авантюристу и преступнику, опозорил Машеньку помолвкой с недостойным человеком и был так слеп, что ничего не видел? Ведь он готов был любить Витгерта как сына, гордился им — героем Порт-Артура, хотел отдать молодым все, что имел…

Мерцалов происходил из родовитой и состоятельной дворянской семьи. Предки его, владевшие тысячами душ крепостных, веками жили на широкую ногу.

В 1861 году, когда крестьяне получили волю, Викентий Мерцалов был еще ребенком. Он понимал, что состояние семьи стало оскудевать, об этом часто с тревогой говорила ему матушка, но отец не мог найти в себе силы отказаться от прежних привычек.

Усадьбы закладывались, долги накапливались, время от времени Мерцаловы продавали то лес, то именьице, то городской дом, но заткнуть все дыры в бюджете семьи не могли. А батюшка делал все новые долги…

Вступив в наследство, Викентий Викентьевич получил дела в весьма расстроенном состоянии. Он решил сконцентрировать внимание на трех наиболее крупных и перспективных имениях, расположенных по соседству в Демьяновском уезде, а всю «лишнюю» собственность, до которой не сразу дойдут руки, продать.

Не принося дохода, но требуя заботы и денежных средств, дедовская недвижимость висела камнем на шее Мерцалова. Выгодно избавившись от этого камня, он заплатил неотложные долги, проценты по закладным и вложил остаток денег в хозяйство, заведя в своих имениях мясные и молочные фермы по европейскому образцу.

Вскоре его стада уже вызывали зависть соседей, а имя стало известным среди окрестных скотопромышленников.

По прошествии времени Мерцалов посчитал невыгодным продавать скот мясоторговцам и решил расширить свое дело. Взяв в долю купца Кузьму Ярышникова, владельца скотобойни в Демьянове, Мерцалов основал фирму по переработке мяса и построил новые хладобойни, оснащенные по последнему слову техники. Дела фирмы «Мерцалов и Ярышников» шли вполне успешно.

На бойнях Викентий Викентьевич почти не появлялся, доверяя своему компаньону, старику Ярышникову, умевшему и мясниками управлять, и барыш подсчитать, и, если нужно, самому взять топор в руки да разделать телячью тушку.

Мерцалов был незаменим в других вопросах, недоступных малограмотному Ярышникову — получить кредит в банке под хороший процент, привезти из-за границы лучшее оборудование по сходной цене, найти выгодный контракт и при его заключении проверить каждую закорючку в бумагах, чтобы ловкачи не обвели вокруг пальца…

Знакомые дворяне подсмеивались над «купечеством» Мерцалова и за глаза называли его Мясником. Однако за прошедшие годы многие представители знатных родов промотали свои родовые имения и особняки и вынуждены были служить за грошовое жалованье. А дела Мерцаловых шли в гору. И снова целая орава искателей дружбы и покровительства закрутилась в гостеприимном мерцаловском доме.

То, что Маша, единственная дочь и наследница Викентия Викентьевича, нашла себе жениха среди офицеров флота, человека достойного, а не охотника за приданым, радовало Мерцалова. Хорошо, что в семью придет молодой мужчина. Старик Ярышников, надежный компаньон, несколько лет назад скончался, а его сын Семен, занявший в фирме место отца, оказался плохой заменой. Викентию Викентьевичу было тяжело тянуть все дела одному, и он мечтал о зяте, способном снять с его плеч хоть часть обузы.

Витгерт, вышедший в отставку по ранению, мог стать правой рукой Мерцалова в фирме, а со временем и заменить его.

Для начала Викентий Викентьевич хотел отправить зятя в Петербург и открыть там представительство фирмы «Мерцалов и Ярышников», давно пора было расширить дело и замахнуться на прямые поставки в столицу.

И вдруг — такой неожиданный поворот. Маша в отчаянии… Ее слезы всегда разрывали сердце Мерцалова, даже детские слезы Машеньки из-за потерянного мячика отзывались в нем болью. А уж такой скандал с женихом и горе дочери были просто непереносимы.

— Ну, дружочек мой, ну, успокойся, — старик сам почти плакал, поднося Маше стакан воды.

— Машенька, вы хотите мне что-то рассказать? — Колычев постарался помочь Мерцалову и разговорить Машу, отвлекая ее от рыданий.

Маша молча кивнула. Зубы ее стучали о край стакана, а по лицу продолжали течь слезы.

— Наверное, что-нибудь про Андрея Кирилловича? Ну, Маша, я угадал?

Маша наконец собралась с духом и заговорила:

— Он обманул меня, обманул жестоко, подло! У него есть другая женщина.

— Не может быть, — такому повороту событий Колычев искренне удивился. Чего угодно можно было ожидать, но не этого…

— Я сама не поверила сперва. Мне рассказали, что к нему приехала женщина с ребенком, остановилась в «Прибрежной». Он ходит туда к ней на свидания по вечерам и много времени проводит в ее номере. У нас в городе такие вещи не спрячешь… Я не хотела верить и проследила за ним. Может быть, это и некрасиво — шпионить, но я убедилась во всем своими глазами. Она встретила его у входа в Народный сад, они поцеловались, он подхватил на руки ребенка, и они вместе пошли к ней в гостиницу…

Голос Маши задрожал, и она снова зарыдала.

— Дмитрий Степанович, дорогой, неужели он женат, имеет ребенка и просто посмеялся надо мной? И еще эта история с Маргаритой… Неужели он убийца? А я, я тоже жду от него ребенка…

Машенька закрыла лицо руками и захлебнулась плачем. Мерцалов прижал ее к себе, стал гладить по голове и вдруг тихо попросил:

— Матери пока ничего не говори. Это ее убьет.

Дмитрий почувствовал, как к горлу подступает ком.

«Не хватало и мне зарыдать вместе с Машей. Казалось бы, служба следователем должна убить в человеке всякую сентиментальность, а вот поди ж ты», — думал Колычев. Машу надо было как-то утешить.

— Машенька, Викентий Викентьевич! Я еще не разобрался во всем до конца, в деле слишком много непонятного. Но чутье подсказывает мне, что Витгерт — не убийца. Кто эта дама с ребенком, тоже вскоре станет ясно. Недавно Андрей Кириллович сказал мне, что не знает за собой проступка, порочащего его честь. Пока мы не доказали обратное, давайте будем верить ему.

Глава 7

От Мерцаловых Колычев отправился в «Прибрежную», разобраться, что за дама там появилась. Он выбрал короткую дорогу через Народный сад, пустынный в это время года. Только на одной из аллей ребятишки лепили снежную бабу и играли в снежки.

Дмитрий шел, глубоко задумавшись, пока кто-то из малышей не попал ему в спину снежком.

— Вот я вас! — строго сказал Колычев, погрозив озорникам пальцем.

Раздался пронзительный крик: «Тикай, робя, в судейского попали!», и мальчишки, игравшие под фонарем, бросились врассыпную, растаяв в темноте.

— Суровы, суровы вы, господин следователь! Всех, от мала до велика, готовы в страхе Божием держать. — По заснеженной аллее навстречу Колычеву шел Семен Ярышников.

Дмитрий Степанович прикоснулся пальцами к козырьку фуражки, изображая приветственный жест.

— Вы от Мерцаловых? Ну как там Маша? У меня душа не на месте, болит за нее, — в голосе Ярышникова за притворным сочувствием слышалась радость.

«Чертов город, ничего не утаишь, — подумал Дмитрий. — И этот уже все знает!»

— Каков подлец Витгерт-то, а? — Ярышникову явно хотелось развить эту тему.

— Ну почему сразу уж и подлец?

— Да вы его не выгораживайте, Дмитрий Степанович, героя-то нашего. Супруга ихняя прибыли-с и с ребеночком-с. Стало быть, помолвка-то Машина насмарку… А немцу, поди, и горя мало, это только я за Машеньку переживание имею-с… Коль на то пошло, Мария Викентьевна мной-то в свое время побрезговали-с, благородного и образованного искали. Вот и нашли-с. Но я зла не держу, иду к Мерцаловым, утешить или помочь чем. Хотя чем тут поможешь, слух уже по всему городу пошел-с.

— Вы, господин Ярышников, с утешениями пока не торопитесь. Может быть, еще и утешать-то не в чем?

— Поглядим-с.

— Семен Кузьмич, я все забываю вас спросить, в каком костюме вы были на маскараде?

— Рыцарем-с. Латы, шлем с забралом и черный плащ. Только шлем оказался ужас какой неудобный — и не видно в нем ничего, и душно, и на макушку давит… Пришлось снять, капюшон плаща на голову накинуть. А на лицо мне наш приказчик маску с носом дал, а то что же за маскарад, если личность открытая…

Гостиница «Прибрежная» считалась не в пример скромнее «Гран-Паризьена», но чистой и спокойной. В зимнюю пору, когда Волга была не судоходна, жизнь в гостинице замирала, номера стояли пустыми и каждый постоялец был на виду.

— Эй, любезный, — окрикнул Колычев коридорного. — Дама с ребенком в каком номере остановилась?

— Госпожа Витгерт? Только она одна с ребенком и есть. В шестом, ваша милость. Самые теплые комнаты, и печи без угара, там с ребеночком удобно.

Дмитрий постучал в дверь шестого номера. Ему сразу же открыли, вероятно, постоялица кого-то ожидала. Увидев следователя в форменной фуражке, она замерла на пороге и строго спросила:

— Чему обязана?

— Разрешите представиться — судебный следователь Дмитрий Степанович Колычев. Вы позволите войти?

Дама молча шагнула в сторону от дверей, пропуская Колычева в комнату. Даже одного взгляда на лицо госпожи Витгерт было достаточно, чтобы с души Дмитрия свалился тяжелый камень. Это был как раз тот случай, когда про людей можно сказать — похожи как две капли воды. У женщины были такие же светлые волосы и глаза, как у Андрея Кирилловича, такой же крупный тонкий нос с небольшой горбинкой, упрямый подбородок, а главное, что-то неуловимое в рисунке губ, в форме лица, в манере поднимать брови и держать голову указывало — господин и госпожа Витгерт близкие родственники.

«Сестра, слава Богу, сестра, — замелькало у Колычева в голове. — А какую уже сплетню соорудили. Чертов городишко, как здесь любят позлословить…»

— Вы, кажется, занимаетесь делом об убийстве какой-то дамы? Андрей рассказывал мне об этом. Я вряд ли смогу вам помочь, я совсем недавно приехала и об убийстве ничего не знаю.

— Простите, Андрей Кириллович — ваш брат?

— Да, я его старшая сестра и всегда стараюсь прийти к брату на помощь, когда ему трудно. Я вынуждена была приехать в Демьянов, потому что Андрей попал тут в какую-то скверную историю. Но он почему-то не разрешает мне ни с кем говорить, окружил мой приезд тайной и поселил здесь, на отшибе.

— Честно сказать, тайны не получилось и весь город сплетничает, что к Витгерту приехала жена. Его невеста рыдает.

— Ну это не страшно, мы с ней встретимся, поговорим, и она успокоится. Мне давно уже пора познакомиться с этой девушкой.

— Почему брат не представил вас и Марию Викентьевну друг другу?

— Видите ли, существуют кое-какие обстоятельства, которые он предпочитает скрывать от невесты, хотя, по-моему, это глупо. И наше с ней знакомство было отложено в силу этих обстоятельств.

— Господин Витгерт намекал мне на какие-то тайны из своей прошлой жизни…

Вдруг из соседней комнаты раздался громкий детский плач. Госпожа Витгерт испуганно встала, но из боковой двери уже выбежала маленькая кудрявая девочка в теплой ночной сорочке и кинулась к ней.

— Я боюсь, боюсь! Там темно и страшно! — кричала девочка.

Увидев в комнате чужого человека, она замолчала и спрятала заплаканное личико в складках платья женщины. Госпожа Витгерт подняла малышку на руки, посадила к себе на колени и стала шептать ей на ушко что-то ласковое. Девочка успокоилась и задремала.

— У вас красивая доченька, — сказал Колычев вполголоса, чтобы не тревожить ребенка.

— Это не моя дочь. Это дочь Андрея. Вот та самая тайна, о которой он вам говорил.

— Он женат? Или был женат?

— Он никогда не был женат. В этом-то вся проблема. Если бы он был вдовцом с ребенком, стесняться было бы нечего. Но девочка — незаконнорожденная. Я не хотела вам рассказывать, но раз уж вы все равно узнали, так слушайте.

Андрей и я были еще детьми, когда погибли наши родители. У отца было имение неподалеку от Белой Церкви на реке Рось. Усадьба стояла на острове и соединялась с берегом каменной плотиной — греблей. В половодье, когда по реке, и так неспокойной, сходил лед, она становилась очень бурной, вода шла через греблю валом и ехать там было опасно. Но отец и мать куда-то спешили. Они решили рискнуть и попробовать перебраться на другой берег. Как маленькие дети…

Я плакала, уговаривала их не ехать, а отец смеялся над моими страхами, говорил, что он сам будет править повозкой и кони перелетят греблю как на крыльях.

Я стояла на острове, смотрела им вслед и видела, как повозку смыло водой. Мама утонула. Отец долго барахтался в ледяной воде, пытаясь ее спасти… Он тоже был моряком и прекрасно плавал, но человек, даже очень сильный, не может противостоять стихии… Волны подхватывали его и били о плотину вместе с обломками льда. Через неделю он умер от воспаления легких. Мне тогда было тринадцать лет, а Андрею — восемь. С тех пор весь смысл моей жизни сосредоточился на счастье брата. Больше никого у меня не осталось.

Родители оставили нам большое наследство, но наши опекуны оказались людьми непорядочными. Когда наконец я стала совершеннолетней и смогла распоряжаться деньгами, большая часть нашего состояния уже была разворована. Вы не представляете, сколько сил у меня ушло на то, чтобы привести наши финансовые дела в относительный порядок. Но это все для Андрея, мне-то ничего не надо, я служу учительницей в частной гимназии, и моего жалованья мне вполне хватает. А Андрей — другое дело. Он должен был получить хорошее образование, вращаться в обществе и никогда не чувствовать себя нищим. Да и расходов у молодого мужчины, офицера, всегда больше, чем у одинокой женщины. Он не знает, но я практически отказалась ради него от своей доли в наследстве. Андрей — моя гордость, все мои надежды…

Как я была счастлива, когда впервые увидела его в синей форме гардемарина Морского корпуса! Я даже расплакалась, рассматривая его белые погоны и золотые якоря. Морской корпус — привилегированное учебное заведение, где обучаются преимущественно дети моряков. Там очень серьезная подготовка, особенно по специальным морским дисциплинам и математике, да и три иностранных языка нужно знать в совершенстве. Перед Андреем открывались такие перспективы!

И вот он, уже офицер, молодой человек с блестящим будущим, вдруг начинает крутить роман с женщиной, что называется, легкого поведения. Представляете, каким ударом для меня это было? Андрей выкупил из дома терпимости некую девицу Бланш, оказавшуюся Ривой Фоерштерн, снял для нее квартиру и… Ну, вы понимаете… Конечно, она была красавицей, этого не отнимешь. Точеные черты лица, огромные печальные глаза, то, что принято называть библейской красотой…

Я не одобряла этой связи, но и запретить не могла — он ведь был уже взрослым человеком, да и я не враг его счастью.

В общем-то, она была неплохой женщиной, доброй, кроткой… Жизнь была очень жестока к ней, Рива в буквальном смысле прошла все круги ада, прежде чем оказалась на самом дне. Андрей был для нее спасителем, благородным рыцарем, сказочным принцем. Она очень любила моего брата. Думаю, в конце концов Рива крестилась бы, и они с Андреем пошли бы под венец. Но тут его назначают на Дальний Восток.

Предполагалось, что он осмотрится, устроится и вызовет Риву. После его отъезда оказалось, что она беременна и опасное морское или даже железнодорожное путешествие в Порт-Артур может ей повредить. А Андрей переменил обстановку и словно освободился от этой любви…

Письма его становились все реже, все суше. Может быть, он просто был слишком занят делами службы, не знаю. Но я же не могла бросить бедную женщину в интересном положении на произвол судьбы! Пришлось ее опекать, хотя это плохо сказалось на моей репутации. Я ведь учу девочек в гимназии, у нас строгое начальство, мне было нелегко. Однако это пустяки, страшная беда то, что Рива умерла родами. А ее дочка, больная и слабенькая, осталась жить.

Что я должна была сделать? Сдать ее в приют, чтобы малышку там уморили? Она ведь моя племянница. Я ее выходила, наняла кормилицу и стала заботиться о бедном ребенке. Она такая хорошенькая, прямо кукла.

Потом Андрея ранили, он долго лечился и мог остаться полным инвалидом. Мне было так страшно за него… Встреча с Машей Мерцаловой буквально вернула его к жизни, он стал бороться за право стоять и ходить на своих ногах и, видите, победил. Но рассказать Маше, что у него есть незаконнорожденная дочь от бывшей проститутки, он так и не смог.

Почему Андрей этого боится? Если Маша так хороша, как ему кажется, она не отвернется ни от него, ни от ребенка. Но он ничего не рассказал ей и меня от нее прятал, чтобы я не выдала его случайно. И чем дальше, тем труднее ему открыться. Может ли офицер быть таким трусом с женщинами?

Он будет сердиться, что я вам все рассказала. Только, по-моему, лучше сказать правду, чем обманывать или умалчивать. Ангелочек мой, — госпожа Витгерт с нежностью посмотрела в лицо спящей девочки. — Как можно стесняться такого сокровища? Я уложу ее в постель.

Женщина на руках понесла ребенка в смежную комнату. Дмитрий представил, как она заботливо укрывает девочку одеялом, крестит на ночь, проверяет, не чадит ли ночник…

— Я потрясен вашим рассказом, госпожа Витгерт.

— Меня зовут Анна Кирилловна.

— Можно мне звать вас просто Анной? Мне теперь кажется, что я знаю вас много лет.

— Зовите. А о чем вы собирались со мной говорить? Про убийство я ничего не знаю. Если вы подозреваете Андрея Кирилловича…

— Простите, но вы напрасно тревожитесь. Я уверен, что кто-то просто-напросто пытался навести на Андрея подозрение, притом не очень умело. Следователи не так тупы, как считают преступники. Мне важно понять, кто и зачем впутывает вашего брата, кому было удобно воспользоваться им, как ширмой, и станет ясно — кто убийца. Анна, вы не будете сердиться, если я приведу к вам завтра Машу Мерцалову? Ей столько всего наговорили, она растеряна и в полном отчаянии. Я боюсь за нее. Скажите и ей правду, это действительно самое лучшее.

— Конечно, приводите. А сейчас не угодно ли чаю?

Когда Дмитрий вышел из «Прибрежной», было уже совсем поздно. Он повернул было к дому, но потом все же решил еще раз потревожить Мерцаловых.

«Наверняка не спят, не разбужу, — думал он, шагая в обход Народного сада (сторожа уже заперли на ночь ворота). — Еще всю ночь будут мучиться и плакать, если не зайду, а могут ведь спать спокойно».

Швейцара удалось добудиться не сразу, а хозяева, как и предполагал Колычев, не спали. Викентий Викентьевич, в халате с кистями и ночных туфлях, почти бегом спустился по лестнице и схватил Дмитрия за руку.

— Митя, голубчик, что, что случилось? Вы что-то узнали? Что-то плохое? Богом молю, не томите!

— Успокойтесь, Викентий Викентьевич! Ничего страшного, успокойтесь! Я был у дамы в «Прибрежной». Она не жена Витгерта, а сестра. Они очень похожи внешне, так что даже и сомнения никакого не возникает — сестра, сестра. Она пригласила Машеньку зайти, поговорить о семейных делах, я их касаться не буду…

— Но почему же все так странно? Почему они с братом живут в разных гостиницах, почему он не представил ее ни нам, ни Маше, не пригласил на помолвку, прячет? Что у них там за семейные тайны?

— Думаю, пусть Андрей и Анна Кирилловна объясняют свои тайны сами. Но вы не волнуйтесь, ничего такого ужасного, что вам рисовалось в воображении, нет. Успокойте Машеньку. Андрей ее любит и напутал лишнего просто потому, что боялся ее потерять. Завтра поговорите с Анной Кирилловной, с Андреем и все встанет по местам. Пусть только Машенька перестанет плакать и поверит мне на слово.

Домой Колычев вернулся за полночь такой усталый и вымотанный, словно на нем воду возили.

Петр полуночничал с книгой у печки.

— Митя? Ты сегодня целый день занимался расследованием? Есть что-нибудь новое?

— Я страшно устал. Даже говорить сил нет, извини. Пойду к себе спать.

— Тебе принесли записку от Варвары Ведерниковой, — крикнул Петя вслед Колычеву, но тот не прислушался.

Глава 8

На следующее утро Дмитрию снова не хотелось разговаривать. Он молча пил кофе и думал об убийстве.

Если предположить, что наличие у Витгерта незаконнорожденной дочери от бывшей проститутки — повод для шантажа (а пожалуй, действительно, повод!) и Маргарита Синельникова, узнав о ребенке, шантажировала офицера, то невольно приходится считать убийцей Андрея.

А если еще кто-то, проведав о девочке Витгерта, решил представить дело как шантаж, чтобы на Андрея пало подозрение в убийстве? И интересовала убийцу не столько смерть Маргариты, сколько возможные последствия для Витгерта?

Если искать человека, заинтересованного в устранении Витгерта, то это прежде всего Семен Ярышников. Он добивался руки Маши, но она предпочла бравого офицера. Если Витгерта обвинят в убийстве, моряк пойдет на каторгу, а у Ярышникова будут развязаны руки, отчаявшаяся Маша может оказаться более уступчивой…

Нет, слишком уж сложная интрига для ограниченного Ярышникова. Не дошел бы он своим умом до таких тонких ходов.

— Митя, ты меня не слушаешь! — Бурмин долго пытался что-то втолковать другу и в конце концов обиделся.

— Прости, Топтыгин, ты же знаешь, как я умею уйти в свои мысли, если меня что-либо сильно занимает.

— Может быть, убийство Синельниковой и меня сильно занимает, но что толку! Ты же не хочешь поделиться новостями, хотя знаешь, что я всегда готов помочь тебе и советом, и делом.

— Новости настолько интимного характера, что лучше ими не делиться. Подождем денек, пока они перестанут быть новостями. В Демьянове любая новость моментально становится всеобщим достоянием, тогда и я смогу спокойно все обсуждать, не думая, что становлюсь источником сплетен.

— Ну что с тобой будешь делать? Хорошо, денек переждать можно, я не барышня и не умру от любопытства. Кстати, ты помнишь про записку?

— Про какую записку?

— От Варвары Ведерниковой. Тебе вчера принесли, я говорил.

— Стыдно, но не помню ни про записку, ни про то, как ты об этом говорил.

Колычев развернул лист плотной голубой бумаги, на которой было написано всего несколько строк довольно корявым почерком.

— Приглашает зайти. Наверное, услышала об убийстве и хочет меня расспросить. Кому другому, так я отказал бы, но Варвара… Жаль мне ее. После смерти отца живет уединенно, замкнуто, нигде не бывает, никого не принимает у себя, людей, кроме поставщиков и приказчиков, не видит. Как-нибудь зайду, поговорю с ней. Но сейчас, ей-Богу, недосуг. Это расследование все жилы у меня вытянет, помяни мое слово.

После завтрака Дмитрий, как и обещал, зашел к Мерцаловым и проводил Викентия Викентьевича с Машей в гостиницу «Прибрежная».

Маша уже не плакала, но ее побледневшее лицо выдавало сильную тревогу. Анна Витгерт с девочкой ждала их в своем номере.

Из «Прибрежной» Колычев отправился на службу и несколько часов занимался бумагами в своем кабинете. В три часа пополудни он спрятал папки с бумагами в ящик стола и пошел в «Гран-Паризьен» к Витгерту.

Собственно говоря, особой необходимости в сегодняшнем визите к Витгерту не было, но, поскольку Колычев оказался причастен к его тайнам, лучше все-таки было поговорить с Андреем Кирилловичем, причем не в официальной обстановке казенного кабинета.

По дороге в гостиницу Дмитрий зашел в табачный магазин Исаака Мееровича поболтать со словоохотливым хозяином и узнать, что говорят в городе об убийстве Синельниковой и приезде Анны Витгерт. Где-где, а в табачной лавке можно было быстро получить все городские сплетни в концентрированном и упакованном виде.

— О, господин следователь! Здравствуйте, здравствуйте! — в знак особого уважения к такому покупателю Меерович, с самой любезной улыбкой на лице, выбежал из-за своего сверкающего прилавка. — Как ваше здоровье, месье Колычев? А как поживает господин Бурмин, чтоб и он был здоров? Что вы сегодня желаете? Могу порекомендовать виргинский табак, получил новую партию отменного качества. Ну как идет ваше расследование, господин Колычев? Вы уже держите кого-то на примете?

— Да вот хотелось бы узнать, что вы, господин Меерович, думаете по этому поводу?

— Ой, господин следователь, от того, что думаю я или моя жена Двойра, никому не холодно и не жарко, а вот от того, что думаете вы, кто-то может почувствовать очень сильный жар или озноб. Кого отправлять на каторгу за убийство мадам Маргариты, чтоб земля была ей пухом, об этом все-таки придется подумать сначала вам, а потом присяжным заседателям в суде. Но, я возьму на себя смелость предположить, что если кто-то и пойдет под суд, то это будет вовсе не господин офицер, мечтающий породниться со стариком Мерцаловым. Скажите, я прав?

— Господин Меерович, я смотрю, вы уже все сами решили.

— Месье Колычев, а что тут решать? Нет, если вы хотите, чтобы я обиделся, — вы скажите, я пойду и обижусь. Но мое мнение все равно никто у меня не отберет. Я видел этого Витгерта пару раз, он заходил к нам в лавочку. Конечно, если переброситься с покупателем всего лишь словечком-другим, всю подноготную о нем не узнаешь… Но я скажу вам, господин следователь, одну простую вещь — когда у человека душа убийцы, это видно сразу, нужно только взглянуть в его глаза. А я смотрел в глаза господина Витгерта, как сейчас в ваши, и, поверьте мне, не прочитал в них ничего такого, за что можно было бы упечь его на каторгу. Вы, конечно, образованный человек, обучались в столичном университете и знаете весь курс правоведения как, может быть, редко кто, но, прошу прощения, и вы в глазах господина Витгерта ничего не прочтете об убийстве. Даже если рядом с мертвым телом валялся револьвер господина офицера, это вовсе не значит, что он сам его туда и положил, скорее как раз наоборот. Не так ли? Посудите сами, если где-то зарежут курицу, пардон за сравнение, и кинут там мой ножик, за которым я не очень внимательно присматривал, из этого еще не следует, что я курицу и зарезал. Надо просто узнать, кто собирается варить из этой курицы бульон. Так и здесь. Проследите, кому хотелось бы сварить для себя бульон на бедах господина офицера, — и все встанет по местам. Вы согласны? Кстати, говорят, вы навещали сестру господина Витгерта в гостинице?

— Вам уже известно, что эта дама — сестра Витгерта? По городу распустили такие грязные сплетни…

— Ой, я вас умоляю! Эти сплетни — приправа для того же бульона, о котором я вам только что говорил. Каждому, у кого есть глаза, уже известно, что эта дама — сестра господина Витгерта, а мне тем более, так как она заходила к нам в лавку за конвертами и марками, и я имел возможность на нее взглянуть поближе. Я, Божьей милостью, на зрение пожаловаться не могу и хочу сказать одно — и у господина Витгерта, и у дамы из «Прибрежной» совершенно выдающиеся носы, и их очевидная родственная связь не только налицо, но и, простите, на лице. У меня тоже, как можно заметить, нос не мелкого размера, и достаточно посмотреть на моих деток, чтоб они были здоровы, и всем станет ясно — они с такими носиками не просто братья и сестры, но и дети своего папы. Мне, как вы можете понять, не в чем упрекнуть мою Двойру. Так вот что я вам скажу, господин следователь, — подозреваю, что папа Витгертов тоже не мог пожаловаться…

Из лавки Мееровича Дмитрий пошел в «Гран-Паризьен» и поднялся в номер Андрея Кирилловича.

Витгерт сидел в своем номере за столом. Перед ним была расставлена посуда с обедом, принесенным лакеями из гостиничного ресторана. Еда, уже остывшая, была почти не тронута. Когда Андрей увидел вошедшего Колычева, он резко отодвинул от себя тарелку, губы его сжались, а светлые глаза совсем побелели. Витгерт вскочил.

— Милостивый государь, вы позволяете себе поступки, несовместимые с вашей должностью и недостойные благородного человека! Вы, судебный следователь, слуга закона, занимаетесь грязными интригами и грубо вмешиваетесь в мою жизнь… Я… Вы…

На скулах Витгерта играли желваки. Казалось, он вот-вот бросится на Колычева с кулаками.

— Прежде всего я попросил бы вас, господин Витгерт, успокоиться и взять себя в руки. Что за истерика? Вы не барышня, вы офицер!

— Да как вы смеете? Я не потерплю никаких нотаций от судебной ищейки! Да, я — офицер, и я проливал кровь за отчизну в то время, когда вы перебирали бумажки за канцелярским столом и рылись в чужом грязном белье! Вам по роду ваших занятий стали известны некоторые тайны моей жизни, и вы воспользовались этим, чтобы насплетничать Марии Викентьевне и ее родителям. Это настолько низко…

— Простите, но я вас перебью. Не знаю, способны ли вы, господин Витгерт, воспринимать сейчас хоть какие-то доводы рассудка, но мои объяснения вам выслушать придется! Вам угодно было скрывать от невесты свои тайны, то есть сведения о том, что вы фактически состояли в гражданском браке с некой дамой и имеете от нее дочь. Что ж, это ваше право. Но вы напрасно думали, что в таком городе, как Демьянов, можно скрыть от местного общества приезд вашей сестры. Тщательно скрываемое событие порождает особый интерес и обрастает массой слухов и сплетен, порой довольно грязных. И до вашей невесты эта история дошла в самом неприглядном виде. Маша была уверена, что к вам прибыла жена с ребенком, а ваша с ней помолвка — шаг к преступлению, именуемому двоеженством.

Лицо Витгерта мгновенно залилось краской, причем покраснела даже кожа под светлыми волосами надо лбом и на затылке над крахмальным воротничком. Колычев продолжал:

— Викентий Викентьевич пригласил меня в свой дом, где я нашел Марию Викентьевну в самом отчаянном и жалком положении и имел основания тревожиться за ее здоровье. Испытывая к семейству Мерцаловых дружеские чувства, я вынужден был навести справки о ваших делах. Слава Богу, Анна Кирилловна не стала скрывать от меня правду. Думаю, по размышлении вы поймете, что ничего страшного не случилось.

— Как не случилось? То, что я должен был рассказать Маше сам, но не смог, она узнала за моей спиной от чужих людей. Она меня никогда не простит! И в этом виноваты вы!

— Хуже было бы, если бы она потеряла ребенка…

— Какого ребенка?

— Вы не знали, что Мария Викентьевна ждет от вас ребенка? Нервные приступы очень опасны для беременных и могут привести к выкидышу. Что с вами, Андрей Кириллович?

Витгерт остолбенело молчал, лоб его покрылся испариной. Колычеву показалось, что Андрей сейчас грохнется в обморок. Дмитрий поискал воду, но не нашел и налил Витгерту стакан вина, на столе как раз стояла открытая бутылка, приготовленная к обеду. Андрей опорожнил стакан залпом и тихо переспросил:

— Мария Викентьевна ждет от меня ребенка?

Ясно было, что это — неожиданность для Витгерта и смысл сказанного Колычевым доходил до него с большим трудом.

— Ну вот, я снова раскрываю чужие тайны и грубо вмешиваюсь в любовные дела. Простите великодушно. Вероятно, Маша мечтала сама вас порадовать этим известием…

Витгерт, казалось, ничего не слышал.

— Ждет ребенка… Маша ждет ребенка, — вероятно, повторяя эту новость, Андрей с каждым разом все больше и больше свыкался с ней. Наконец он вспомнил, что рядом сидит Колычев. — Простите меня, Дмитрий Степанович! Я кажусь себе таким идиотом.

— Да уж, не без того, — согласился Колычев.

Глава 9

Разговор Мерцаловых с Анной Витгерт получился долгим. Узнав правду, Маша сама не понимала, радоваться ей или продолжать пребывать в отчаянии. Но независимо от ее воли горе, сжимавшее ее сердце, незаметно ушло. Все-таки правда оказалась не такой ужасной, как представлялось поначалу. Хотя, когда Маша пыталась вообразить Андрея в объятиях другой женщины, причем продажной женщины, проститутки, взятой из какого-то офицерского борделя, в горле вставал ком, а на глаза наворачивались слезы.

И никакие доводы рассудка, что Андрей тогда даже не подозревал о существовании Маши на этом свете, не помогали. Видение было отвратительным…

Маша давно поняла, что любит Андрея, но только когда ей показалось, что она навсегда его теряет, стало ясно — жить без него невозможно, просто жить, дышать, смотреть на этот мир без Андрея Маша уже не в силах.

Когда-то она считала себя эмансипированной молодой дамой, для которой любовь не имеет такого уж значения, а главное в жизни — образование, развитие собственного интеллекта и полная независимость.

В кругу гимназических подруг Маша любила порассуждать, что брак порабощает и закабаляет женщину, не дает ей реализовать свои способности, что житейское болото засасывает и что женщинам пора бороться за свое право на независимую жизнь, устроенную по собственным вкусам.

Пошлые дурочки смеясь отвечали, что она вполне может остаться старой девой и всю жизнь промыкаться на собственный вкус в одиночестве, никто этого права у нее не отнимает…

Маше хотелось в Петербург, где живут люди образованные, тонко чувствующие и способные понять ее душевные порывы.

Молодые мужчины, бывавшие в доме ее отца и уделявшие ей много самого почтительного внимания, только подхлестывали ее желание скорее уехать из маленького скучного городишка, населенного такими убогими личностями.

Акцизные чиновники, гимназические учителя, молодые купцы — никто из них не казался Марии Мерцаловой интересным собеседником. Если кто-то из этих господ и читал какие-нибудь книги, то в лучшем случае Дюма или Вальтера Скотта, и никому не приходило в голову даже поинтересоваться, о чем писали Шопенгауэр или Кропоткин. А увлечение Маши химией и другими естественными науками казалось всем диким и даже противоестественным и не совсем приличным для молодой девицы.

— У Мерцаловых дочка совсем с ума съехала, — рассказывали друг другу демьяновские сплетники. — Лягушек на болоте ловит, а потом, говорят, режет им лапки ножиком. Вы можете вообразить что-нибудь подобное? Вот до чего излишняя образованность-то доводит! И какая из нее жена получится? Разве что с Семкой Ярышниковым они пара, тот тоже с малолетства на скотобойнях торчит и сам топориком телушек разделывает…

Демьяновская жизнь действовала на Машу угнетающе.

— Папочка, милый, я очень хочу в Петербург, — говорила Маша отцу. — Я задыхаюсь в нашем Демьянове, просто задыхаюсь. Я должна получить высшее образование, ведь ты сам всегда говорил, что у меня есть способности, я хочу общаться со светскими, интеллектуально развитыми людьми, я хочу пожить в столице, наконец! Что меня ждет здесь? Брак с вашим дурацким Семкой Ярышниковым, который не умеет правильно говорить по-русски и даже не стремится научиться? Семка уже пятый раз делает мне предложение, надоел до смерти, но вот назло вам с мамой возьму и соглашусь! И всю жизнь буду вас попрекать, что загубили меня… Папочка, ты же такой добрый, такой умный, ты всегда все понимаешь, ну отправь меня в Петербург, пожалуйста, у меня сил больше нет жить в этом городишке!

Родители боялись отпустить Машу одну в чужой, большой, холодный город, где так много опасностей и соблазнов. Как их девочка, такая юная, неопытная, такая наивная и доверчивая, сможет жить там одна?

Но Маша, словно одержимая, давила и давила на них, требуя переезда в столицу, и не успокоилась, пока не добилась своего.

В первый же день по приезде, оставив отца заниматься всякими скучными делами, касающимися Машиного устройства в Петербурге, она отправилась одна бродить по городу. После захолустного Демьянова столица поразила Машу и величием памятников, и стройными рядами высоких домов, сливавшихся в сплошные линии от перекрестка до перекрестка.

По Невскому, по широким тротуарам из каменных плит двигались навстречу друг другу два потока людей, и никто ни на кого не обращал внимания, не то, что в Демьянове, где каждый встречный — знакомый и с каждым надо здороваться и вступать в разговор. А какие замечательные были на Невском магазины!

Особенно поразили Машу книжные лавки, огромные, с зеркальными витринами. А дома на весь уездный городок была одна жалкая книжная лавчонка, где еле помещались продавец и покупатель, и то торговали там не столько книгами, сколько переводными картинками и леденцами…

На Невском Маша отобрала множество книг, которые хозяин магазина распорядился отправить в ее гостиницу, потом попробовала в модной кондитерской знаменитых филипповских пирожков, посидела за мраморным столиком открытого кафе с вазочкой мороженого, сделала в парикмахерской красивую прическу, купила на плавучей, слегка качавшейся под ногами пристани билет на речной пароходик, медленно тащившийся по Фонтанке…

В гостиницу к отцу она вернулась поздно, когда на Петербург опустился легкий, прозрачный, розовато-серый сумрак летней северной ночи, а в скверах над стрижеными английскими газонами сгустились молочные полосы тумана. Викентий Викентьевич уже не находил себе места, представляя, что дочь заблудилась в незнакомом городе и с ней случилась какая-нибудь беда…

— Папочка, ну из-за чего ты волнуешься? Я, ей-Богу, не понимаю! Привыкай к мысли, что я уже совсем взрослая. Мне просто-напросто очень понравилось в Петербурге и не хотелось возвращаться в этот скучный гостиничный номер…

Отец снял для Маши хорошую квартиру на Малой Морской, нанял прислугу и пригласил небогатую дальнюю родственницу, которая должна была следить за хозяйством и за Машиной жизнью, главным образом, чтобы девочка хорошо питалась и тепло одевалась.

Маша порой даже стеснялась приглашать подруг-курсисток в свои роскошные апартаменты. Другие девочки снимали себе тесные комнаты где-нибудь на задворках, на 15-й линии Васильевского острова, за три рубля в неделю (с самоваром и уборкой) и жаловались на страшную дороговизну и рвачество квартирных хозяек.

Лучшей Машиной подруге Верочке Тарнис родители присылали всего двадцать пять рублей в месяц на все про все, и она как-то ухитрялась сводить концы с концами.

И в то время, когда Верочка мучительно размышляла, может ли она шикануть и купить полфунта сливочного масла за восемнадцать копеек, или лучше обойтись четвертью фунта за девять копеек, Маша позволяла себе оставить во французском модном магазине «Modes et robes» пару-тройку сотен рублей… Но в случае нужды она всегда охотно давала подругам в долг и порой без отдачи.

Учиться на курсах поначалу, пока шли теоретические и естественно-научные дисциплины, было интересно. Химия, физика, ботаника, зоология, физиология — все эти предметы давали Маше так много нового в понимании мироздания, что после первого же семестра она почувствовала, что в интеллектуальном плане выросла на целую голову, и стала свысока посматривать на девочек с других факультетов, изучавших историю или правоведение. Ну что они смогли узнать за семестр? Несколько лишних дат или пару давно ненужных положений Римского права?

Правда, приходилось очень много зубрить, а зубрежку Маша никогда не любила. Особенно донимала ее латынь.

Но как только начались занятия в анатомическом театре, Маша окончательно осознала, в чем состоит главная трудность медицинского образования.

С трудом, сильно мучаясь, она могла препарировать лягушку (хотя в родном Демьянове именно из-за этих лягушек ходили глупые сплетни о Машином зверстве), даже с мышью было уже гораздо сложнее. Но когда группа курсисток-медичек оказалась на первом занятии в анатомичке, мрачном помещении со сводчатым потолком и облупленными кафельными стенами, где на цинковых столах лежали ободранные трупы с оскаленными зубами и скрюченными пальцами, Машу охватил настоящий ужас.

Их подвели к столу, на котором находился худой как скелет труп женщины лет пятидесяти. Преподаватель патологической анатомии в кожаном фартуке и гуттаперчевых перчатках, балагуря с испуганными, бледными девушками, попросил ассистента-прозектора сделать разрез на трупе от подбородка до лонного сращения. Как только брюшную полость вскрыли, раздалось четыре глухих удара об пол — курсистки упали в обморок.

— Барышни, окажите первую помощь своим коллегам! — распорядился профессор. — И впредь советую всем — корсет на занятия по анатомии шнуровать послабее.

Маша сознание не потеряла, стояла, держась за выступ стены, в сторонке, и боролась с дурнотой. В горле катался противный кисло-сладкий ком, ноги казались ватными.

И вот теперь придется бывать в анатомичке регулярно и проводить тут, среди трупов, много часов. Маша не была уверена, что сможет это выдержать… Но ведь, если оставить курсы, придется с позором вернуться домой. Весь Демьянов будет смеяться…

Допустить такое не позволяло самолюбие.

Препарировать трупы Маша так толком и не привыкла. У нее все чаще мелькала мысль — а сможет ли она профессионально заниматься медициной, если у нее в руке дрожит скальпель, когда необходимо сделать разрез на мертвом теле, а по ночам, в кошмарах, перед ней мелькают человеческие органы, лежащие на столе прозектора.

Недостаток практического опыта Маша пыталась восполнить теорией. Каждый вечер, когда в Петербурге по улицам гуляла нарядная толпа, когда зажигались огни в театрах, когда веселые люди спешили в гости к друзьям или в кинематограф, танцевали на вечеринках и ели пирожные в кондитерских, она садилась к письменному столу с учебником или конспектом в руках и зубрила, зубрила, с отвращением зубрила…

В конце концов Маша стала ловить себя на том, что, глядя на идущего рядом знакомого человека, мысленно определяет — какая из мышц сейчас у него сократилась: glutaeus maximus или quadriceps femoris? Это было уже похоже на сумасшествие…

А каким ужасным представал «нормальный физиологический процесс родов», подробно описанный в учебнике по акушерству! А если еще и патология! Маша пыталась вообразить себя роженицей и чувствовала, как глубокая волна отвращения захлестывает ее…

Однако, когда начались клинические занятия, настроение Маши стало меняться. Вместо теоретических положений и мертвых тел, распластанных на цинковых столах, перед ней оказались живые люди — больные, искалеченные, бесконечно страдающие.

Медицина далеко не всегда могла помочь этим людям, даже верный диагноз поставить порой было затруднительно. Авторы практических руководств для врачей не стеснялись указывать: «диагноз этой болезни возможен лишь на секционном столе». И сколько же боли, сколько самых разнообразных мук заготовила природа для людей!

Маше было очень жаль больных, с которыми ей приходилось иметь дело. Она старалась помочь им по-человечески — ласково поговорить, терпеливо выслушать жалобы, как можно меньше причинить боли при перевязке, подать воды, если сиделка отвлеклась.

Когда больными оказывались дети, Маша приносила им игрушки или что-нибудь вкусное.

Один маленький мальчик, с неизлечимой формой туберкулеза, так обрадовался принесенной ему гуттаперчевой кошке, что почти не выпускал ее из рук.

Через неделю он умер, прижимая кошку к себе. Маша плакала в коридоре, а ее куратор, поднеся впечатлительной девице рюмочку с успокоительными каплями, похлопывал ее по руке и говорил:

— Ну-ну, коллега, нельзя принимать так близко к сердцу смерть каждого пациента, вас надолго не хватит, голубушка. Что поделать, ребенок был безнадежен…

На Святки и встречу нового, 1904 года Маша съездила к родителям в Демьянов, показавшийся ей после Петербурга особенно маленьким, но уютным, родным и веселым. Оказалось, она все же скучала по провинции и по милым патриархальным нравам уездного городка. В столицу из родительского дома она возвращалась почти с тоской.

Между тем сразу после Крещения по Петербургу поползли какие-то невнятные тревожные слухи о напряженной политической обстановке на Дальнем Востоке. Министр иностранных дел Ламсдорф категорически отрицал саму возможность каких бы то ни было военных действий. Ему не верили…

27 января Россия и Япония вступили в войну…

Что ни день, то новое печальное известие приходило с театра военных действий. Никогда еще в Петербурге люди не кидались с такой жадностью к газетам, но новости были трагические. Вся страна мгновенно запомнила названия взорванных и затонувших кораблей — «Ретвизан», «Цесаревич», «Паллада», «Варяг», «Кореец», «Боярин», «Енисей»… Список все продолжался и множились жертвы. На флагманском броненосце «Петропавловск» погибли адмирал Макаров и художник-баталист Верещагин. Великий князь Кирилл Владимирович, стоявший на мостике «Петропавловска» рядом с адмиралом, чудом остался жив — взрывом его выбросило в море, где он, уцепившись за какой-то обломок, продержался в ледяной воде до подхода другого корабля к месту трагедии.

Маша, никогда прежде не любившая читать газеты, теперь с утра посылала горничную за свежей прессой, пробегала глазами военные сообщения и начинала плакать от жалости к несчастным, гибнущим страшной смертью морякам.

Внешне петербургская жизнь мало изменилась с началом войны — никаких лишений, никаких нарушений в размеренном существовании горожан не чувствовалось. Только смутное ощущение тоски, разочарования и обманутых надежд витало в воздухе. Да один за другим исчезали из столицы знакомые офицеры и врачи…

Дамы, желавшие «работать на раненых», собирались по вечерам друг у друга в домах, шили, вязали или щипали корпию, а сопровождавшие их мужья и кавалеры играли в карты с условием передачи выигрыша в пользу госпиталей. Потом следовал ужин. Маше Мерцаловой такие вечера казались отвратительным фарсом…

Летом 1904 года Верочка Тарнис уговорила Машу отправиться добровольно в штате санитарного поезда в Маньчжурию. Необходимо было вывозить раненых, пострадавших в ходе боевых действий на Дальнем Востоке, квалифицированного персонала не хватало, и начальники военных санитарных поездов с дорогой душой принимали студентов-медиков и курсисток, чтобы укомплектовать штат людьми, разбирающимися в медицине.

Маша согласилась ехать не задумываясь — вот это было настоящее дело, а не ерунда. Перед отъездом она получила письмо от отца:

«Машенька, девочка наша золотая, мы с мамой очень тревожимся из-за твоей поездки на Дальний Восток к местам военных действий. Неужели в Петербурге уже не осталось мужчин для подобных экспедиций и, кроме слабых девушек, некому поехать в Маньчжурию за ранеными?

Доченька, умоляю, береги себя, ты ведь у нас одна. Мама плачет каждый день, как вспомнит о твоей поездке.

Мы с ней благословляем тебя, родная, пусть Господь пребудет с тобой, охранит и защитит тебя.

Кстати, Машурочка, в приволжских городах тоже набрали отряд для поезда Красного Креста. Возглавил его граф Д. А. Олсуфьев. Старшая дочь саратовского губернатора Петра Аркадьевича Столыпина просила родителей отправить ее санитаркой с этим поездом, но Петр Аркадьевич не счел возможным отпустить свою восемнадцатилетнюю девочку в такую поездку без близкого человека. Так он и сказал — без близкого человека… А ты ведь, Машенька, не многим старше Маруси Столыпиной! Как ты поедешь на Дальний Восток, к месту боев, одна? У меня сердце обливается кровью…»

Дорога в Маньчжурию оказалась очень долгой и утомительной. Санитарный поезд, подвозивший по пути какие-то воинские части к Забайкалью, тащился медленно, подолгу простаивая на каждой узловой станции.

В полупустых вагонах, где ехали медики, царила скука. Маша и Вера перечитывали конспекты и учебники, чтобы не ударить в грязь лицом, когда появятся первые раненые, а потом по очереди читали вслух французские романы, прихваченные из Петербурга.

Из соседнего купе, в котором ехали два врача, фельдшер и студент-медик, всю дорогу доносились азартные выкрики:

— Трефы!

— Пара бубей!

— Большой шлем без козырей!

В конце концов поезд дополз до Лиственничного — последней станции перед Байкалом. Кругобайкальская железная дорога еще не была закончена. Озеро разрывало железнодорожную ветку, нужно было перебираться на другой берег на барже, а потом грузиться в другой состав.

На дальнем берегу, в столовой этапного пункта медиков покормили горячим обедом и предоставили им другой поезд, состоявший из довольно старых и грязных вагонов.

— Как же мы будем перевозить раненых через Байкал? — удивилась Маша. — Такой переезд может быть для них опасным.

— Большинство раненых и не поедет с нами в Петербург. Тяжелые не подлежат эвакуации, их оставляют умирать в полевых лазаретах. Многих мы только вывезем подальше от линии боевых действий и разместим в тыловых забайкальских госпиталях. В столицу поедут те, кто уже достаточно окреп после ранения, но нуждается в продолжении лечения, в сложных операциях, на которые у полевых хирургов нет ни времени, ни сил. В основном, конечно, повезем привилегированных раненых из офицерского состава. Их ждут в Санкт-Петербурге. Хорошие столичные профессора собираются поставить героев войны на ноги. Такая патриотическая акция задумана. Но не каждый из раненых выдержит долгую дорогу, — объяснил Маше доктор.

После пограничной станции Маньчжурия, забитой поездами, скопившимися на всех путях, за окнами вагонов развернулась новая невиданная страна.

Сколько хватало глаз тянулась бесконечная желтая равнина, залитая солнцем. Пейзаж оживляли только редкие верблюды. У маленьких, чистеньких железнодорожных станций толпились китайцы с косами, одетые в синие тужурки. В Харбине поезд свернул на ветку, ведущую в Мукден, столицу Маньчжурии, где располагался штаб дальневосточного наместника, главнокомандующего сухопутными и морскими силами адмирала Алексеева. Оттуда санитарный состав пошел на Ляоян. И чем дальше шел состав, тем очевиднее становилось — война совсем рядом…

На обратном пути в поезд, кое-как приспособленный для приема раненых, на каждой станции вносили на носилках изувеченных людей. Вагоны наполнились стонами, криками, запахом лекарств, засохшей крови, хлорки…

Маша старалась уделить внимание каждому, но больше всего ей хотелось помочь одному белокурому морскому офицеру с перебитыми ногами.

Доктор говорил, что моряк, скорее всего, никогда уже не сможет ходить, и эти слова вызывали у Маши настоящий ужас. Такой молодой, красивый, жизнестойкий мужчина — и навсегда останется инвалидом?

На попечении Маши были и другие тяжелые раненые, но лейтенант Витгерт почему-то вызывал самую сильную и острую жалость, от которой сжималось сердце.

Всю долгую дорогу до Петербурга Маша опекала лейтенанта, старалась устроить его поудобнее, провести с ним лишнюю минутку, поболтать о каких-нибудь забавных пустяках, чтобы тот не терял присутствия духа.

Когда санитарный поезд вернулся в столицу, Маше казалось, что Андрей стал родным для нее человеком и расстаться с ним уже невозможно.

Она забросила занятия и все время проводила у него в госпитале. Уговорив Витгерта решиться на сложную операцию, Маша ждала результатов с такой надеждой, словно от этого зависела собственная судьба.

Прошло несколько месяцев. Андрей поправлялся! Маша завалила два экзамена, но ей было уже все равно, тем более, что сразу после январских событий 1905 года на Высших женских курсах, как и в университете, начались забастовки и политические сходки, курсисткам стало не до занятий. Но в то время как другие девочки шли на митинг. Маша спешила к Андрею и никакие митинги были ей не нужны.

Лето 1905 года пришлось провести в Демьянове, в родительском доме, родители страшно скучали и настояли, чтобы на вакации Маша вернулась домой.

Как ни хорошо было дома, разлука с Андреем казалась совершенно непереносимой… Маша каждый день писала письма и отправляла их в Петербург. Между тем отец часто приглашал в дом молодого судебного следователя и, как оказалось, лелеял тайные надежды, что господин Колычев и Маша понравятся друг другу.

— Детка, тебе ведь пора подумать, как устроить свою жизнь. Твои подруги одна за другой выходят замуж, мне бы хотелось, чтобы и ты встретила достойного человека, — говорил дочери Викентий Викентьевич. — Присмотрись внимательнее к Дмитрию Степановичу. Он порядочный человек, образованный, из хорошей семьи. Мы с ним очень подружились за это время. Я был бы рад видеть его своим зятем…

— Папочка, голубчик, ну зачем ты говоришь такие, прости, глупости? Дмитрий Степанович славный, и он может быть воплощением всех мыслимых достоинств, но я совершенно не хочу видеть его твоим зятем!

— Машенька, но ты же не можешь посвятить всю свою жизнь одной медицине! Семья имеет для женщины особое значение…

— Я все понимаю. Папочка, я открою тебе страшную тайну — я уже встретила человека, которого хотела бы видеть твоим зятем.

— Господи Боже мой! Маша! Почему же ты не писала о нем? Я ничего о нем не знаю… Порядочный человек должен был найти возможность представиться родителям девушки, с которой поддерживает знакомство!

— Папа, послушай! Он — морской офицер, воевал на Дальнем Востоке, был тяжело ранен в Порт-Артуре, сейчас лечится в Петербурге. Я тебе обещаю, как только Андрей Кириллович сможет встать на ноги, я приглашу его к нам в Демьянов и познакомлю с вами. Он понравится вам с мамой. Андрей — настоящий герой!

Маше казалось, что в Андрее для нее сосредоточился весь мир, и больше ничто ее не интересовало.

И вот теперь, когда все уже было так хорошо, когда Андрей встал на ноги, когда был назначен день их свадьбы, Маша поняла, что он никогда не был искренним с ней.

Так тяжело было узнать, что близкий человек обманывал тебя, ну пусть не обманывал, а скрывал правду, это ведь почти одно и то же…

Глава 10

Вернувшись домой, Дмитрий наконец смог обсудить с Петей последние события.

— Митька, ты все-таки свинья. Сегодня весь город судачил про появление сестры Витгерта, а я ничего не знал, хотя от меня ожидали достоверных сведений, — упрекал друга Бурмин.

— Глупости, нечего тебе разносить сплетни. Я думаю, Маша помирится с Витгертом, она не из тех барышень, которых оттолкнул бы незаконнорожденный ребенок. Только теперь я уже не так уверен, что они будут счастливы.

— Ты не снимаешь с него подозрения?

— Дело не в этом. Герои войны предстают благородными рыцарями только на страницах газет. А в жизни они — обычные люди со всеми слабостями и недостатками. И вообще, война плохо влияет на нервы. Конечно, человек, видевший много крови и боли, не может оставаться прежним. При всей моей симпатии к Витгерту, боюсь, Машу ждут еще неприятные сюрпризы…

— Ты сегодня пессимистично настроен. Да, чуть не забыл, тебе снова принесли записку от Ведерниковой.

Дмитрий развернул голубоватый листок.

— Опять просит зайти к ней. Вот ведь, разобрало барышню любопытство… Кто бы мог подумать, что и она такая любительница криминальных новостей?

Наступил новый день, принесший массу пустых хлопот. Колычев пытался хотя бы для себя выстроить достоверную версию убийства Синельниковой, но в его рассуждениях не хватало какого-то важного звена. Дмитрий ни на шаг не приблизился к разгадке.

Зазвонили колокола Никольской церкви, эхом отозвались другие колокольни города. Колычев вспомнил, что сегодня похороны Синельниковой.

«Надо бы пойти проститься с Маргаритой Львовной. Да и на провожающих не грех взглянуть, может быть, какая подсказка в деле об убийстве обнаружится», — решил Дмитрий и отправился к церкви.

Отпевание уже закончилось, траурная процессия медленно двигалась к кладбищу.

Колычев быстро вошел в опустевшую церковь и поставил свечу у образа Спаса.

Никольская церковь была построена недавно, росписи и иконы были новыми, яркими, праздничными. Но прихожане и настоятели других городских церквей передали в новый храм несколько старинных икон традиционного письма, потемневших от времени.

Вот эти-то древние образа, намоленные несколькими поколениями верующих, и привлекали большинство прихожан-богомольцев.

Остановившись у иконы и глядя на мудрый, скорбный лик Христа, Дмитрий перекрестился и шепотом произнес короткую молитву, а потом добавил:

— Господи, даруй новопреставленной рабе твоей Маргарите жизнь вечную и не оставь убийцу без воздаяния по делам его! Аминь.

Выйдя из церкви, крыльцо которой было засыпано маленькими веточками хвои, отломившимися при выносе с венков, Колычев поспешил присоединиться к траурному шествию.

Распоряжался похоронами Федул Терентьевич Бычков. Гроб с телом покойной везли на богато убранном катафалке, следом шел настоятель Никольской церкви. Дамы-благотворительницы, помощницы Синельниковой по работе в Дамском комитете, вели под руки рыдающую тетушку, единственную родственницу Маргариты Львовны.

Было несколько венков — от городской управы, от Дамского комитета, от детского приюта, помощь которому пыталась организовать Синельникова. Сиротский венок, сплетенный из самодельных цветов, выглядел особенно трогательно…

Кроме близких друзей и знакомых, за гробом шла густая толпа любопытствующих.

На кладбище, возле могилы, заранее вырытой в мерзлой земле, Бычков в качестве городского головы сказал речь, превознося достоинства покойной, ее доброту и бескорыстную службу на ниве помощи неимущим.

Колычева кто-то тронул за рукав. Оглянувшись, он увидел Варвару Ведерникову.

— Дмитрий Степанович, мне очень нужно поговорить с вами. Я вам писала…

— Простите великодушно, Варвара Савельевна, замотался с делами. Но зайду, непременно зайду.

— Это очень важно! Дело касается Маргариты Синельниковой. Приходите сегодня, после похорон, если можете.

— Господи, если бы я знал… Еще раз простите за задержку, вечно я упускаю самое главное.

С кладбища близкие Синельниковой отправились к поминальному столу, а Колычев и Варвара — в особняк Ведерниковых.

В богатом ведерниковском доме после смерти хозяина все изменилось. Мебель в комнатах была прикрыта чехлами из холстинки, какие-то сетчатые полотнища обвивали люстры и картины. Жилым казался только кабинет, в который Варвара пригласила своего гостя.

— Я теперь парадными комнатами не пользуюсь, ни к чему мне, — говорила Варвара, заметив удивленные взгляды Дмитрия Степановича, бывавшего в доме Ведерниковых в лучшие времена. — Кабинет и спальня, что еще нужно мне одной-то. Присядьте, господин Колычев, я сейчас распоряжусь.

Варвара позвонила в большой медный колокольчик, стоявший на столике. Спустя довольно продолжительное время в комнату вошла старушка в пуховой шали.

— Няня, мы с кладбища, намерзлись там. Прикажи нам графинчик подать и на закуску не только грузди и балык, а что-нибудь горячее. И пусть обед ставят, Дмитрий Степанович сегодня у нас обедает.

— Батюшки, гость какой, и без предупреждения, — заохала старушка, в которой Колычев узнал верную Саввишну. — Здравствуйте, здравствуйте, Дмитрий Степанович! Сейчас распоряжусь стол накрыть. Уж и не знаю, чем такого дорогого гостя потчевать прикажете, не обессудьте! А что, барыню-то Синельникову похоронили?

— Похоронили, куда ж деваться. Потом, потом все расспросишь. Иди, насчет закуски распорядись, — строго сказала Варвара.

Дмитрию после морозного воздуха кладбища очень хотелось выпить рюмочку. Но еще больше хотелось узнать, что же Варвара Савельевна собирается ему рассказать. Как он проклинал себя, что несерьезно отнесся к ее приглашению. Может быть, та долгожданная зацепка, которую он всюду ищет, наконец появится и дело об убийстве сдвинется с мертвой точки.

Варвара спокойно дождалась, пока Саввишна притащила тяжелый поднос с закусками и расставила на столе графины, тарелки и рюмки. И только помянув покойную рюмочкой померанцевой и слегка закусив, Варвара перешла к делу:

— Дмитрий Степанович, вы, конечно, знаете, что Синельникова как глава Дамского комитета много занималась благотворительной деятельностью? Сама она была небогата, но через ее руки проходили иногда значительные суммы пожертвований. В финансовых вопросах Маргарита разбиралась слабо, ей помогал городской голова Бычков, тоже любитель богоугодных дел. Однажды Маргарита пришла ко мне и принесла бумаги, которые насторожили ее. Я к тому времени уже унаследовала отцовское дело, с бумагами заниматься мне доводилось, и что-что, а счета проверить могла. Даже при самой беглой проверке становилось очевидно, что Бычков присвоил большую сумму пожертвований.

Дмитрий, рассеянно жевавший пирог с грибами, чуть не подавился и больше не смог проглотить ни куска. Бычков, солидный, богатый купец, содержатель гостиниц, всеми уважаемый городской голова, не побрезговал деньгами, собранными на нужды бедных? Невероятно!

— Я уговаривала Маргариту не спускать воровства, — продолжала Варвара. — Это так гадко, так отвратительно — воровать деньги, собранные для сирот. Она клялась, что не простит Бычкову этой низости и выведет его на чистую воду. Я ждала громкого скандала, но день за днем проходили, а Маргарита молчала. Я уж и сама хотела заняться бычковскими делишками, но тут случилось убийство.

— Варвара Савельевна, а что с документами, уличающими Бычкова в воровстве? Они остались у Маргариты Львовны?

— Да. Но признаюсь, Дмитрий Степанович, мне хотелось подстраховаться. Мой поверенный посоветовал сделать копии документов и заверить их подписями нотариуса и двух свидетелей. Не знаю, примет ли такое доказательство суд, но сунуть бумаги в нос Бычкову я могу и посмотрю, какое у него тогда будет лицо. С ним теперь ни один порядочный коммерсант дела иметь не захочет, я его по всей Волге, да что по Волге, по всей России ославлю.

— Варвара Савельевна, то, что вы рассказали, — очень серьезно. Я надеюсь, вы не откажете предоставить мне бумаги для следствия?

— Ну что ж, пожалуй. Только вы это дело не замотайте. Я напишу записку к своему поверенному, он вам выдаст.

— А как вы полагаете, могла ли Маргарита Львовна пойти на шантаж?

— Уж и не знаю. Если деньги с Бычкова требовать, то вряд ли. Не настолько уж она была меркантильной. И подлости в ней не было. Но Рите страстно хотелось замуж, и Бычкова она считала подходящим женихом. А он боялся брака с ней как черт ладана. Может, она припугнуть его попробовала — женись, дескать, а то всю правду открою. Это дело возможное, хотя, конечно, дурь редкостная. Но что с нее взять, с мотылька безголового, не тем будь помянута…

В дверь заглянула Саввишна.

— Обед готов, прошу откушать чем Бог послал! Варенька, приглашай Дмитрия Степановича к столу. Я уж для такого случая в столовой накрыть велела, прибрались там наскоро…

— Прошу простить, дорогие дамы, но я вынужден откланяться. Варвара Савельевна, записку к вашему поверенному касательно бумаг не откажите написать.

— Как же так, батюшка, и не покушавши, — растерянно пробормотала Саввишна. — Вы же только слегка закусили, разве это дело для мужчины — на кусках, без супчика горяченького, зимой на холод выходить?

Итак, у Бычкова был серьезный мотив для убийства — Маргарита узнала, что он проворовался. Вероятно, и записка с угрозами разоблачения была адресована Федулу Терентьевичу, а в карман пальто Витгерта Маргарита положила ее по ошибке.

Но могла быть и вторая записка, переданная Бычкову позже и попавшая наконец в руки адресата, и беседа с глазу на глаз.

Бычков узнал, что Маргарита способна отправить его под суд или просто опозорить на весь город. У него не выдержали нервы, и он решился на убийство. Вполне подходящая версия…

Не откладывая дела в долгий ящик, Колычев зашел к поверенному Варвары и забрал папку с документами. Старенький адвокат Сундуков радушно встретил коллегу-юриста и не хотел его отпускать без чаепития и беседы.

Дмитрию Степановичу стоило большого труда не раскрыть перед дотошным адвокатом всех карт по делу об убийстве Синельниковой.

Сундуков так и этак подъезжал к Колычеву, но хитрый следователь давал уклончивые ответы, лишая старика возможности блеснуть в обществе своей осведомленностью.

Домой Колычев вернулся поздно. Окна его дома, всегда по вечерам приветливо светившие сквозь заснеженные деревья сада, были темными, только в кухне горящая печь окрашивала окно розоватым светом.

«Неужели Петр отправился гулять? Темно, холодно, в такую пору его обычно и силком не выгонишь. Странно», — подумал Колычев, очищая подошвы от снега.

Дома действительно был только Василий, дремавший на кухне в тепле.

— А где Петр Сергеевич, Вася?

— Ушли не сказавшись. Но нарядились первостатейно.

— Что ты говоришь? И куда бы ему наряжаться… Ладно, братец, подавай обед. Раз Петр Сергеевич «ушли нарядившись», к столу его ждать не будем.

Глава 11

Утром Колычев решил задержаться дома и не спеша просмотреть копии документов, переданных ему присяжным поверенным Сундуковым.

Петя к завтраку не вышел. Напившись кофе, Дмитрий ушел к себе в кабинет, открыл папку с бумагами и углубился в работу.

Встретились приятели только за обедом.

— Топтыгин, ты собрался посвятить себя светской жизни? По слухам, вчера ты настоящим франтом отправился куда-то с визитом…

— Я даже догадываюсь, кто эти слухи распускает! — Петр выразительно посмотрел на Василия, разливавшего суп. — Половник не вырони, соглядатай! Смотри, я тебя к ногтю-то прижму!

— Ну за что это вы меня так, Петр Сергеевич? Я без всякой задней мысли давеча сказал Дмитрию Степановичу, что вы ушедши, и ей-Богу, обиды тут для вас нету…

Приятели захохотали.

— Ты, Петя, очень уж грозен! Совсем застращал парня.

— Его застращаешь, пожалуй. Знаешь, Митя, а сестра Витгерта — такая необыкновенная женщина…

— Господи, это ты к чему вдруг?

— Да так, просто, ты не думай…

— Да что мне думать об этом? Необыкновенная так необыкновенная. Я сейчас уйду по делам. Если что-то срочное, пошли за мной в дом, где жила покойная Синельникова.

Дом Серафимы Кузьминичны Загоруевой, тетушки Маргариты Львовны, окружал большой сад, а за садом был просторный хозяйственный двор с коровником, птичником и другими постройками.

Парадные ворота, выходившие на улицу из сада, были закрыты и занесены снегом. Пришлось обходить забор и искать второй вход с переулка. От калитки хозяйственного двора вели в разные стороны натоптанные дорожки. Видимо, жизнь тут кипела и зимой.

Почуяв чужого, из будки вылезла, гремя цепью, большая собака и залилась лаем. Тут же из дверей коровника выскочила баба в шерстяном платке, цыкнула на собаку и молча уставилась на Колычева.

— День добрый! Я — судебный следователь Колычев. Мне бы желательно с хозяйкой, с Серафимой Кузьминичной, поговорить. Доложи ей.

— Доложить-то, батюшка, доложу. Да не знаю, примут ли барыня. Они вчера племянницу похоронили, так все еще в слезах, не оправились.

— А ты, голубушка, доложи, что следователь по судебной надобности пришел, глядишь, и примет меня хозяйка.

Баба кивнула и прошла в дом, по пути объясняя что-то сама себе. Вскоре дверь открылась, и женский голос из глубины прихожей прокричал:

— Извольте пройти, господин следователь!

В доме еще не все успели убрать после вчерашних поминок. В зале стояли развернутые столы, на них стопками вымытые, но пока не спрятанные в буфет тарелки. Девочка лет пятнадцати раскладывала по кучкам столовые приборы — вилки к вилкам, ножи к ножам, мельхиор и серебро отдельно.

Вскоре к Колычеву вышла хозяйка, маленькая кругленькая женщина в трауре, с черной кружевной наколкой на седых волосах. Ее розовое лицо распухло от слез, а глаза, и так небольшие, превратились в щелки. Серафима Кузьминична постоянно подносила к ним платок и вытирала бегущие по щекам слезы.

— Здравствуйте, Дмитрий Степанович! Спасибо, что навестили. Простите, что еще не убрано у меня. Почитай, весь город был вчера на поминках по Риточке, только вас не было. Вы уж, голубчик, на девять дней непременно приходите, Риточку помянуть. Я сейчас распоряжусь на стол подать, вы не откажите старухе, закусочки, блинков и рюмочку на помин души красавицы нашей…

Серафима Кузьминична зарыдала в платочек. Так, рыдая, она и проводила Колычева в соседнюю комнату, где уже накрывали стол.

Дмитрию не терпелось поскорее перейти к делу, по которому он пришел, но пришлось посидеть с хозяйкой за столом, выпить пару рюмок водки, попробовать блинов, пирога, домашних солений.

— Вы, голубчик, икорки берите, семги. Это Федул Терентьевич мне к поминкам прислал. И еще повар от них был, из ресторана, закуски готовил. И официант… Дай Бог ему здоровья, Бычкову-то, уж так он помог и с похоронами, и с поминками. Со всей душой, ничего не скажешь! По высшему разряду Риточку проводили. Я бы одна и не справилась. А другой-то родни у нас с Риточкой не было… Соседи, конечно, помогли и товарки Ритины по комитету. Но уж Федул-то Терентьевич расстарался так расстарался — шутка ли, сам городской голова хлопочет, тут уж ни в чем ни отказу, ни помехи не будет! Господи, как я надеялась, что у них с Ритой сладится — он вдовец, она тоже вдовая, вот бы и пара. Рита такая красавица была, одевалась по моде, за нарядами только в Москву или в Петербург ездила, ну чем ему не жена? А он все тянул со сватовством, все тянул, вот и дотянул. Зверь какой-то, будь он проклят, ирод проклятый, девочку мою жизни лишил. А я одна на всем свете осталась, а ведь мечтала деток Ритиных нянчить.

Риточка, она, конечно, настоящая дама была, Институт благородных девиц окончила, по-французски знала, книжки читала, на фортепьяно тоже играть умела. Мое-то воспитание было домашнее, нас в старину не баловали. А Риточка ко мне, несмотря на простоту мою, со всей душой. Она, как мужа потеряла, горемычная, не знала, куда и податься. Я ее тогда к себе пригласила — житье здесь дешевое, все ведь свое — яички, молочко, сметанка, овощи, яблоки… Комнату я ей лучшую отдала. Да и душой пригреть сиротку мою после всех бед кто, кроме тетки, сможет, если мать уже в могиле? Думала, Рите в наследство и дом, и хозяйство отпишу, а вышло-то, что не она меня, старуху, похоронила, а я ее, девочку мою, красавицу ненаглядную…

Серафима Кузьминична залилась слезами. Дмитрий сначала был не в силах прервать ее долгий монолог, а теперь не знал, как задать рыдающей женщине вопрос о бумагах Маргариты, Но тетушка сама вдруг подошла близко к нужной теме:

— Я и вещи Ритины тронуть боюсь. Зайду в ее комнату — все как при ней, словно на минуту вышла. Аж душа у меня заходится. Пеньюарчик на кровати брошен — на бал последний Рита торопилась, не убрала, духами ее пахнет, бумаги на столе по стопкам разложены. Там, может, что важное по делам комитета? Я уж думала, позвать кого надо — разобрать бумаги-то. Ритиных дамочек комитетских хотела пригласить или Варвару Ведерникову. Она девица толковая, только уж очень сурова, тяжело с ней говорить, прости Господи. Так и тут Бычков выручил.

«Я, — говорит, — зайду самолично, Серафима Кузьминична, после поминок, и бумаги, какие после Маргариты остались, все просмотрю, не извольте беспокоиться. Все важное, — говорит, — отберем».

— Серафима Кузьминична, и я как раз о бумагах Маргариты Львовны хотел поговорить с вами.

— О бумагах? Да вам-то зачем бумаги ее?

— Надеюсь, мне в них подсказка выйдет, где убийцу искать.

— Ну воля ваша, смотрите. Да только Федул Терентьевич вот-вот подойдет…

Папка с документами, о содержании которых Колычев уже знал по Варвариным копиям, лежала в верхнем ящике письменного стола.

«Какая удача, что услужливый Бычков еще не появился в доме Синельниковой. Удалось-таки его обойти. Теперь оригиналы бумаг у меня, — думал Дмитрий. — Но они изобличают почтенного городского голову только в воровстве, а отнюдь не в убийстве. Ясно, что у него был повод избавиться от Маргариты, ясно, что он как владелец гостиницы легко мог достать дубликат ключа от номера Витгерта и выкрасть его револьвер, чтобы демонстративно бросить чужое оружие на месте преступления. Он был в черном плаще и маске с большим носом на балу, значит… Да ничего все это еще не значит! Одни домыслы и косвенные улики, на которых следствие не построишь… И как мне загнать этого хитреца в ловушку, совершенно не понятно. Ладно, как бы там ни было, бумаги теперь у меня в руках, а копии нужно вернуть Варваре, раз уж она так ими дорожит».

Глава 12

На этот раз Колычев пришел в дом Варвары без приглашения и ему пришлось долго ждать, пока отворят дверь, предупредят хозяйку, проведут в кабинет. Впрочем, Варвара Савельевна, похоже, рада была его видеть.

— Что хорошего скажете, господин Колычев? С какими новостями пожаловали?

— Прежде всего хочу вам вернуть вашу папку с копиями документов…

— Неужто не пригодится?

В голосе Варвары послышалась обида.

— Пригодится, и еще как, только мне удалось раздобыть оригиналы в доме у Маргариты. Можно сказать, из-под носа у Бычкова вырвал, он уже на них нацелился.

Лицо Варвары смягчилось. Все-таки не зря она доверилась этому прыткому следователю.

— И как вы думаете, Дмитрий Степанович, мог Бычков убить Маргариту из-за этих бумаг?

— Вполне вероятно, Варвара Савельевна. Да только никаких доказательств, кроме бумаг, свидетельствующих о воровстве Бычкова, у меня нет. А воровство и убийство — преступления разные.

— Знаете что, Дмитрий Степанович, давайте я Федулу капканчик поставлю.

— Что вы имеете в виду?

— Очень простую вещь. Я ему скажу, что он — вор, предъявлю копии бумаг и посмотрю, как он будет себя вести, наверняка растеряется. А я тут его огорошу — ты, батюшка, убийца, ты Маргаритку Синельникову к праотцам отправил… Он сгоряча может и открыться, тут вы появитесь и загребете голубчика.

— Варвара Савельевна, помилуйте, это же провокация, это не метод…

— Просто диву даешься, до чего же вы, дворяне, щепетильные. Ах, это провокация, ах, это неблагородно! А что вор и убийца будет на свободе гулять — это ничего, лишь бы честь ваша не пострадала. И вы, Дмитрий Степанович, хоть и из судейских, а все о чести своей печетесь, не в обиду вам будь сказано. Вот социалисты-то правильно говорят — все у нас в Империи прогнило, и никто не способен на дело… Ну как хотите. Я Федула все одно для беседы приглашу, в глаза его обвиню и к стенке припру, а за портьерами своих приказчиков поставлю, кто поздоровее. Они, если что, и Бычкова скрутят, и под присягой подтвердят, что он тут наговорит. Мы вам убийцу сами предоставим.

— Извините, госпожа Ведерникова, но это черт знает что. Теперь я не смогу пустить это дело на самотек, раз ожидается беззаконие и самосуд.

— Зачем самосуд? Мы его к вам приведем, только поучим маленько…

— Хорошо, Варвара Савельевна, мне придется принять участие в вашей безумной затее, чтобы не вышло беды. Но я умоляю вас, никаких приказчиков за портьерами. И вообще, прошу ни с кем это дело пока не обсуждать, не хватало, чтобы по городу поползли слухи. Знать обо всем будем только мы с вами и мой друг, господин Бурмин. Ему я полностью доверяю. Вы будете беседовать с Бычковым, а мы с Петром Сергеевичем в случае необходимости вмешаемся.

— Да Петр Сергеевич-то против Бычкова слабоват. Рыхлый ваш друг, Федула не осилит.

— Ничего, вдвоем справимся.

— Ну что ж, на том и поладим. Назначайте время, когда приглашать Федула Терентьевича.

От Ведерниковой Дмитрий вышел не в духе. Идея Варвары ему страшно не нравилась. Но, с другой стороны, ситуация сложилась так, что и отступить было невозможно. Куда ни кинь — везде клин!

Колычев махнул рукой, зашел в трактир и заказал маленький графинчик водки, соленых грибков, рыбную кулебяку и порцию селянки. Варвара пыталась его чем-то угощать, но за серьезным разговором было не до еды, а теперь Дмитрий вдруг почувствовал сильный голод.

Выпив рюмочку и закусив нежным скользким масленком, Колычев задумался. Снова он втравил Петьку в неприятную историю, даже не считая нужным узнать мнение друга по поводу их участия в Варварином прожекте.

«Захочет ли Петр стоять за портьерой и подслушивать разговор Варвары с Бычковым? Это так не вяжется с Петиными представлениями о жизни. Топтыгин пошлет меня к черту и будет прав, — мысленно рассуждал Дмитрий. — А что я стану делать, если Петька проявит характер? Завтра Бычков придет к Варваре, и Петина помощь мне будет очень нужна. Нет, я все-таки свинья! Привык, что в любой ситуации Петя готов подставить мне плечо, так я уж и верхом на него сесть готов. Надо иметь совесть. Но завтра… Нет, завтра сидеть в засаде на Бычкова без Петра невозможно».

В студенческие годы у Дмитрия было много приятелей, но настоящих друзей можно было сосчитать по пальцам одной руки. И среди них Петр Бурмин, с которым они несколько лет не только сидели рядом в аудитории университета, но и снимали одну на двоих квартиру на Гороховой улице в Петербурге, делили иногда, в дни безденежья, последний рубль, делили беды и проблемы, которых больше было у Мити, а увалень Петька только помогал другу выбраться из очередной передряги.

Пожалуй, Бурмин был не просто другом, он был почти братом, родным человеком… Но все это не давало Дмитрию права без конца втягивать Петю в свои неприятные дела.

Колычев уже расплатился и собрался уходить, когда в другом конце зала вспыхнул пьяный спор. Кричали одновременно несколько человек, среди которых Дмитрий заметил Семена Ярышникова. Видимо, тот выпивал в компании и за рюмочкой о чем-то поспорил с приятелями. Следователь прислушался.

— А я говорю, убийца — моряк! — голос Семена заглушал остальных спорщиков. — Немчура эта поганая. У такого-то рука не дрогнет! Он Ритку и шлепнул, по всему он, и оружие его на месте убийства нашли. Так-таки рядом с трупом и валялось, в кровавой луже. Да-с! А потом, скажите — с чего бы вдруг этот Витгерт в боковую галерейку из зала полез, когда его невеста с другими танцует, а он по-жениховски присматривать должен? За каким лешим ему в фойе понадобилось? А? Пораскиньте мозгами-то! Только за одним — Ритку застрелить. Застрелил и выбежал к людям — спасите, помогите, там даму убили! От себя, сволочь, отвести хотел. Он это, он, больше некому. Из наших, из демьяновских, никто бы такого греха на душу не взял… А следователь крутит, все ищет, как бы Витгерта из-под суда вывести. Ему, следователю-то, на лапу, надо думать, положили, вот канитель и тянет, а то бы немец давно в кутузке парился…

— Интересные вы вещи рассказываете, господин Ярышников. Я прямо заслушался!

Дмитрий не выдержал и подошел к столику спорщиков.

Ярышниковская компания сразу замолкла и уставилась на Колычева.

— Вам бы романы авантюрные писать, — продолжал Дмитрий в наступившей тишине. — Большой бы успех имели. Дюма-отец и Дюма-сын уже есть, может быть, вас в Дюма-племянники возьмут?

— Нам-с и с батюшкиным именем неплохо, с родовым-с, мы — Ярышниковы, и в Дюмы нам лезть ни к чему-с, господин следователь. А что догадки строим-с, так это никому не возбраняется-с. Вы бы, господин следователь, побыстрее убийцу нашли-с и обществу указали-с, так нам и догадки строить было бы не об чем-с. А так через ваше бездействие общество сильно тревожится и в растерянности пребывает-с! Вы в большую обиду сказанное не принимайте, я попросту говорю, без обиняков — что на уме, то и на языке. Не желаете ли к нашему столику, не побрезгуйте хлебом-солью…

— Благодарю, господин Ярышников, я уже отобедал и ухожу. Прощайте.

— Прощайте, прощайте, господин Колычев. Всего наилучшего-с.

Вернувшись домой, Колычев, к своему удивлению, снова не застал Петра. Уютное Петино кресло стояло пустым, в нем валялась недочитанная книга. Пушистый теплый плед сиротливо свисал со спинки.

По словам Василия, Петр Сергеевич «снова прифрантились и ушли не сказавшись».

Обидно было, что Петька, всегда сидевший дома, в любой момент обретавшийся под рукой, стал исчезать именно тогда, когда Дмитрию так нужна была его помощь.

Колычев решил дождаться друга и обсудить с ним все детали предстоящей акции, а главное — получить принципиальное согласие Петра на участие в этом, строго говоря, не слишком благовидном приключении.

Время шло. Часы в столовой громко тикали, методично отсчитывая минуты. Василий давно отправился спать. В доме стояла такая тишина, что было слышно, как где-то под полом скребется мышь. Пети все не было и не было. Дмитрий подошел к окну.

«Не всякая маменька так ждет дочку со свидания, как я Топтыгина, — подумал Колычев, вглядываясь в темноту за оконными стеклами. — А где же он может быть? Скорее всего, тоже на свидании. Что еще могло вытащить Петра из дома в такую метель? Только бы он завтра был свободен и согласился мне помочь».

Бурмин заявился домой очень поздно и в прекрасном расположении духа. Пока он разоблачался в прихожей, мурлыкая что-то себе под нос, Дмитрий приготовился к непростому разговору.

— Митя? Ты не спишь? — удивился Бурмин, войдя в столовую. — А я думал, разгильдяй Васька забыл потушить лампу. Надеюсь, ты не будешь донимать меня бестактными вопросами, где я был и что делал?

— Петя, я вовсе не хочу тебя донимать. Ты уже вполне взрослый мальчик…

— А ты, позволь напомнить, не моя няня. Я ходил в театр. Там сегодня премьера, «Принцесса Грёза» Ростана. Очень модная вещь, идет на всех лучших сценах России. Ну и наш Богомильский решил не отставать. У него в труппе новая прима — Скарская-Чужбинина, спектакль поставлен под нее…

— А пьеса, конечно же, в переводе Щепкиной-Куперник? «Грёзу» Ростана в оригинале я не читал, но перевод получился довольно пошлый:

Любовь — это сон упоительный,

Свет жизни, источник живительный…

Люблю я любовью безбрежною,

Любовью, как смерть, безнадежною…

Такие вещи должны нравиться шестнадцатилетним гимназисткам…

— Брось, Митя! У сценического принца мелодекламация звучит проникновеннее. Ты бы видел, какую овацию устроили гимназистки!

— Вот-вот, гимназистки, и ты с ними. Я сижу, удивляюсь, куда тебя по холоду понесло из дома, а ты с гимназистками вместе слушаешь про сон упоительный.

— Ну почему с гимназистками вместе? В моей ложе никаких гимназисток не было!

— Ты еще и ложу взял? Что за расточительство? Я понимаю, если бы ты собирался пригласить какую-нибудь даму…

Петя вдруг смутился и покраснел.

— Ладно, Колычев, Бог с ней, с «Принцессой Грёзой»… Ты-то почему не спишь?

— Ты будешь смеяться, но я жду тебя. Мне нужно с тобой поговорить. Ты все время предлагал мне помощь в деле об убийстве Синельниковой. Кажется, сейчас я готов ее попросить…

Вопреки сомнениям Колычева, Петр сразу и без всяких оговоров согласился пойти с ним в дом Варвары Ведерниковой для участия в «засаде» на Бычкова.

— Я с удовольствием помогу тебе в этом, тем более мы сможем окончательно снять все подозрения с Витгерта. Его сестра так переживает…

— А ты откуда знаешь про ее переживания?

— Знаю, и все. И мне ее очень жаль. Только я не уверен, что Бычков сразу же кинется признаваться Варваре в совершении убийства. Покаянные сцены с криком: «Вяжите меня, православные!» очень любят авторы мелодраматических романов и пьес, но Бычкова я в таком амплуа не представляю. Не такой он человек. В нем и хитрости, и ловкости довольно.

— Я и сам не уверен. Но чем черт не шутит…

На следующий день Варвара Ведерникова отправила Бычкову записку с просьбой непременно быть у нее к пяти часам вечера.

Посыльный из «Гран-Паризьена» тут же принес ответ Бычкова. Федул Терентьевич благодарил за приглашение и обещал, что обязательно придет.

Глава 13

В половине пятого, в сгущающихся сумерках Колычев и Бурмин подошли к саду Ведерниковой со стороны реки. Садовая калитка была открыта, а дорожка к дому расчищена.

У приоткрытой двери их ожидала Варвара, завернувшаяся в теплый платок.

— Проходите, господа. Я сегодня Саввишну и кухарку отпустила, в доме никого нет. Я приглашу Ведерникова (Виверра: опечатка, должно быть Бычкова) в кабинет для беседы, а где разместитесь вы?

— Варвара Савельевна, только, ради Бога, не прячьте нас за портьерами, как в плохом водевиле!

— Тогда придется устроить вас в смежной с кабинетом комнате. Помогите мне отодвинуть это бюро, за ним дверь. Вот так, сейчас я найду ключ. Правда, этой комнатой давно не пользовались, там должно быть пыльно, а убирать уже некогда.

Варвара распахнула створки двери и провела Дмитрия в небольшую комнату, в которой стояли диван и несколько старых стульев. Тут было не холодно, печь, которой отапливался кабинет, одной стенкой выходила в соседнее помещение, но пыль и душный, застоявшийся воздух делали пребывание в этой комнате весьма неуютным.

— Да, вам придется претерпеть неудобства, — вздохнула Варвара.

— Ничего, ради благого дела потерпим. Петр, иди сюда, давай устраиваться.

— Возьмите, — Варвара протянула Колычеву покрывало с тахты, стоявшей в кабинете. — Киньте на диван, чтобы одежду не запачкать. Дверь я прикрою, но не плотно, чтобы вы все слышали.

Было заметно, что она волнуется. Дмитрий с удивлением заметил, что у девушки дрожат пальцы.

«Вот так-то, голубушка, а ты думала, это просто будет», — мысленно обратился к ней Колычев.

Варвара скинула старушечий серый платок и заменила его на нарядную шаль с красными цветами. Впервые со дня похорон Савелия Лукича Ведерникова, когда Варвара облачилась в глубокий траур, Колычев увидел на ней яркую вещь. Дмитрий только сейчас заметил, что волосы Варвары, обычно скрученные в незамысловатый узел, на этот раз уложены в модную прическу.

«Эге, да она готовилась к встрече с Бычковым. Даже прическу сделать не поленилась. Трудно понять женщин — для того, чтобы изобличить преступника, им нужно нарядиться».

Вскоре у парадного входа задребезжал дверной колокольчик.

Федул Терентьевич не обманул и пожаловал к пяти часам. Варвара Ведерникова пригласила гостя в кабинет и усадила поближе к двери смежной комнаты. Колычев и Бурмин замерли…

— Варенька, я так рад, что ты меня позвала, что вспомнила обо мне! Я прямо духом воспарил, как твою записку увидел! Знал, всегда знал, что ты меня не забудешь.

— Федул Терентьевич, я пригласила вас, чтобы поговорить о деле.

— Да что ты, ей-Богу, как чужая? Какой я тебе Федул Терентьевич? Были времена, когда ты меня Федей звала.

— Это дело прошлое. Незачем вспоминать.

— Как это незачем? Я и не забывал никогда. Как глаза закрою — перед глазами ты, гимназисткой еще, в передничке белом… Ух! Ну и девка ты была в восемнадцать лет — огонь! Небесам было жарко… Эх, Варюха, до чего ж ты была хороша тогда!

Дмитрий почувствовал, как его лицо заливается краской. Да, не такие тайны хотел бы он тут узнать. Не зря в детстве матушка говаривала ему: «Подслушивать скверно, подслушивать гадко! Так поступают только дурные люди».

— И как ты с тех пор изменилась, — продолжал за дверью Бычков. — Мрачная стала, злая. Живешь монашкой, от людей прячешься, дом свой в какую-то берлогу медвежью превратила… Разве это дело?

— Дело, не дело — не вам, Федул Терентьевич, рассуждать. А что изменилась я, так жизнь многому меня научила.

— Ты все, Варя, на меня обиду держишь? Ну прости, если обидел.

— Бог простит.

— Ну возьми ты в рассуждение, глупая, — женат я был тогда, жена болела, к могиле шла, нельзя ее было тревожить. Померла она со спокойной душой, похоронил ее честь по чести, долг последний отдал, теперь вдовец и свободный человек. Чего ж ты хотела? Чтобы я жену прежде времени на тот свет отправил? Я такого греха на душу никогда бы не взял.

— Значит, боитесь греха-то?

— Ну что ты за язва такая? Я, позволь напомнить, уже без малого два года вдовею и давно мог бы тебе предложение сделать, да только неугоден теперь стал. Ссыльный этот, политический, тебе подвернулся. Первый встречный-поперечный, и сразу — друг сердечный… Как же, он образованный, хоть и простым монтером служить устроился, он книжки приносит, языком молоть дюже горазд, с ним интереснее. Ну и где теперь этот интересный господин, позволь спросить? Ищи-свищи! Бежал из места ссылки, где-нибудь в Москве на баррикадах по жандармам пуляет. Известно, что там такие социалисты устроили — бунт и безобразие полное! А ты, из-за какого-то подлеца…

— Да уж, на подлецов мне везет, аж косяком идут, — перебила его Варвара. — Вот о подлецах-то мы и поговорим, любезный Федул Терентьевич. Мне Маргарита Синельникова, покойница, незадолго до смерти папочку одну приносила интересную.

Бычков неожиданно раскашлялся. Колычев, сидя в укрытии, мысленно благодарил Варвару, что той удалось наконец направить разговор в нужное русло.

— Не задохнитесь, Федул Терентьевич! Эк вас забирает! Не угодно ли водички? — в голосе Ведерниковой послышались издевательские интонации. — Так вот, бумаги в папочке той Ритиной я просмотрела, все счета по благотворительным делам самолично обсчитала и копии с бумаг сделала. Желаете взглянуть? Или вам тут все бумажки известные?

— Варя, ты все не так поняла! Вишь, обсчитала она самолично… Тут с понятием подходить нужно. Я просто временно позаимствовал часть денег, ты же знаешь, для меня по моим доходам это не сумма, но в тот момент все деньги были в деле, не векселя же долговые подписывать. Этот конфуз тоже ради тебя вышел — больно уж мне хотелось вложиться в твой проект строительства железнодорожной ветки к Демьянову, а наличных, как на грех, под рукой не было.

— И ты, Федя, пошел на воровство? Через интерес к железнодорожному проекту?

— Ну почему на воровство? Я на благотворительность сам сколько вносил, когда свободные деньги были? Не считано! И уж поболе, чем мною взято! И потом, в другой момент возместил бы эти деньги сторицей.

— Возместил бы? Да как твоя рука поганая поднялась украсть деньги у бедных? Ты же крещеный, ты вроде как в Бога веруешь! А не посовестился у нищих украсть и заповедь Господню нарушить…

— Да что ты все — украсть да украсть? Говорю же тебе русским языком — я не крал, я их временно позаимствовал. Временно! Ритка Синельникова со своей пустой башкой деньги быстро пристроила бы и без всякого толку. Она все с двумя прожектами носилась — построить новый приют с ремесленными классами и купить девицам из бедных семей швейные машинки для обучения их шитью. И машинки не абы какие — хотела выписать из Германии зингеровские, последней модели. Да у всех этих бедных девиц папаши — горькие пьяницы, завтра на базаре будет полно зингеровских машинок, идущих за гроши! А этот приют…

— Положим, строительство нового приюта — моя идея. А Рита взялась помочь со сбором средств, подключив свой Дамский комитет. Но давай не будем обсуждать приют, который еще не построен. Речь сейчас вовсе о другом. Теперь я знаю, что у Маргариты Львовны были бумаги, которых ты боялся…

— Да, эта стерва, не тем будь помянута, хотела меня припугнуть и окрутить. Замуж все ладилась. Уж на что я волк стреляный, а еле-еле вывернулся…

— Ладно, откровения свои попридержи при себе! Повторяю, у Риты были бумаги, которых ты боялся. И теперь мне ясно, кто убил ее в маскараде. Это был ты, Федул!

Колычев сидел, затаив дыхание, и ждал ответа Бычкова. Но в кабинете вдруг наступила тишина. Молчала Варвара, бросив наконец свое обвинение в лицо Бычкову, молчал Бычков, не подтверждая, но и не опровергая слова девушки.

«Тихий ангел пролетел», — подумал вдруг невпопад Колычев.

Между тем Федул Терентьевич наконец заговорил:

— Ты умом тронулась, Варя? Что ты такое говоришь?

— Я говорю, что ты — убийца! — отчетливо произнесла Варвара. — Или непонятно чего? Убийца ты…

— Вот, значит, как ты обо мне понимаешь… Такой, стало быть, приговор с твоей стороны выходит? Ну что ж, спасибо, зазноба моя бесценная! Что я тебе, дуре, объяснять буду?

— Нет уж, ты объясни, сделай божескую милость, или мне, дуре, всю жизнь придется считать, что ты — убийца и вор.

— Да не убивал я ее. И не мог убить! И не хотел! Ни Боже мой! Что ты думаешь, я этих ее бумажек испугался? Плевое дело! Да я бы так все повернул, если бы до скандала дошло, что она сама бы в дурах и осталась. Не убивать же из-за такой ерунды! Да я бы завтра же долг этот погасил, и говорить было бы не о чем, и грош цена была бы ее бумажкам. Но на убийство пойти? Душу загубить? Я же в Бога верую.

— Ну а как ты тогда объяснишь ее смерть?

— Да думал уже, и так, и этак крутил, даже в мыслях разбивка пошла врозь… Как оно все так обернулось? Маргарита пристала ко мне на балу как банный лист: «Нам нужно поговорить, нужно поговорить, нужно, нужно!» Что попишешь, пришлось согласиться. Она вышла из зала в галерейку, а я задержался за колонной, не хватало, чтоб все общество видело, как мы с ней вместе укромный уголок ищем. И так уж склоняют на все лады. Пережидаю я время, смотрю по сторонам, глядь, за ней еще кто-то в галерейку шмыгнул, мне показалось, Семка Ярышников, только он вроде бы рыцарем в латах был наряжен, а на этом костюм как у меня — темный плащ и маска. Я так за колонной и стою истуканом. А тут еще один, морячок этот, немчура колченогая, шмыг туда же в коридор. Ну тут уж я плюнул с досады — думаю, что им там всем — медом намазано, что ли? Глядь, немец, герой наш морской, уже обратно ковыляет и лица на нем нет.

«Господа, несчастье! Господа, музыку остановите!» Ритку мертвую, стало быть, нашел, а может, и сам прикончил. А мне с ней так и не довелось побеседовать. Но вины моей в ее смерти нет, как хочешь думай, Варя. Я тебе и поклянусь, и крест поцелую — не убивал.

— Поклянись!

— Святой истинный крест, я Маргариту не убивал. И на том я перед всеми стоять буду, разрази меня Господь!

Колычев понял, что дальнейшее его пребывание в смежной комнате не даст ничего. Сделав знак Бурмину оставаться на месте, он распахнул створки двери, за которой прятался, и предстал перед ошалевшим Бычковым.

— Добрый вечер, Федул Терентьевич! Прошу простить, что подслушал ваши откровения…

— Ах вот оно что, — взревел Бычков. — Ну ты, Варька, и стерва! Змея ты подколодная. Так и знал, что зуб на меня точишь! Отомстить мне решила, да? Напраслину на меня возводишь? Ловушку подстроила, в каторгу без вины загнать хочешь?

— Умерьте свой пыл, господин Бычков! — строго сказал Дмитрий. — Оригиналы документов, уличающих вас в воровстве, находятся у меня, а преступник, вор не смеет требовать, чтобы с ним обращались благородно. Благотворительные суммы, растраченные вами, придется немедленно вернуть. И запомните, меня не интересует, есть ли у вас сейчас свободная наличность, или все, как вы выражаетесь, в деле. Продавайте что-нибудь, закладывайте, выписывайте ростовщикам векселя под проценты — это дело ваше, но деньги для бедных, собранные горожанами, должны быть в целости до последнего гроша. А по поводу убийства Синельниковой — придете ко мне и дадите показания по всей форме о том, что вы видели на маскараде, по минутам, кто кого позвал, кто куда пошел, кто за кем вышел и прочее. Более я вас не задерживаю. Честь имею.

— Честь? — злобно переспросил Бычков. — Честь у судейских известно какая, по сходной цене идет, знамо дело.

Колычев указал Бычкову путь к выходу, с трудом удерживая в себе мальчишеское желание дать ему пинка.

Вернувшись в кабинет, он взглянул в лицо Варвары, неподвижно стоявшей у стола. Девушка сильно, до крови, закусила побелевшую губу. По щекам Варвары текли слезы.

— Успокойтесь, Варвара Савельевна! Уже все позади…

— Мне тоже кажется, что все позади, все хорошее, что у меня было, уже позади. В моей жизни осталась только одна грязь, — ответила Варвара и разрыдалась.

Глава 14

Домой Колычев и Бурмин вернулись в подавленном настроении. Засада в доме Ведерниковой была такой неприятной, и снова все оказалось впустую.

— Петька, а не хлопнуть ли нам водчонки с устатку? — спросил Колычев, сбивая на крыльце снег с каблуков.

— Пожалуй, не повредит.

Дверь им открыл Василий с каким-то странным выражением лица. Не то чтобы слуга казался расстроенным, но озабоченная мина, столь нехарактерная для легкомысленного парня, явно искажала его курносую физиономию.

— Так, Вася, подай нам графинчик водки, той, что ты на лимонных корочках настаиваешь, и закуску сообрази. Если португальские сардины еще остались, открой банку, окорок нарежь…

— Это я мигом, Дмитрий Степанович, все, как положено. Только дозвольте мне пару слов вам сказать.

— Помилосердствуй, Василий, у нас с Петром Сергеевичем был такой трудный день, и не успели порог переступить — ты с разговорами… Или случилось что?

— Случиться не случилось, но…

— Ну раз не случилось, значит, дело потерпит!

— Дмитрий Степанович, не потерпит, дело важное.

— Ну что с тобой сделаешь, говори!

— Я, Дмитрий Степанович, гуляю сейчас с Дусей Мищейкиной. Мы с одной деревни, она хромого Кузьмы-бондаря дочка…

— Васька, убью! Что мне до твоих амуров? Или ты жениться собрался и хочешь прибавки просить?

— Да нет, жениться я еще не решившись, так гуляю по-свойски, все-таки с одной деревни, ребетенками друг дружку помним, мамка моя в бочках дяди Кузьмы капусту квасит…

— Да ты перейдешь к делу или нет?

— Я и говорю по делу, а вы слушать не изволите. Дуська девка справная во всех смыслах, но дура, каких поискать.

Дмитрий фыркнул. Казалось, туманной истории про бондареву дочку не будет конца.

— Значит, я гуляю с Дусей, а она служит в «Гран-Паризьене» в горничных…

— Продолжай!

— Ну вот, подруливает как-то к ней Семен Кузьмич Ярышников, покойного старика Ярышникова, мясоторговца, сынок, и говорит: «Тут у вас в гостинице моряк хромой проживает, герой — кверху дырой, так он у меня невесту отбил». Ну Дуська-то дура, я и говорю, дура-дурой, уши развесила. А Ярышников ей наплел, прямо роман из парижской жизни, что вы мне давеча читать велели для упражнения грамотности, — тут тебе и страсть, и ревность, и коварный соперник, и обманутая девица, и тайная жена. Заморочил Ярышников Дуське голову. А потом просит: «Нужно мне в номер к нему пробраться и письма невесты забрать. Я ее из лап злодея вырву. Помоги мне, Дуся, а не то я жизни себя лишу — застрелюсь или повешусь!» Так она Ярышникова в номер к моряку провела, ну не дура? А вскоре оказалось, что чемодан Витгерта вскрытый и револьвер похищенный, и из этого револьвера дамочку в маскараде укокошили. А Дуська-то еще и вам, Дмитрий Степанович, рассказать побоялась, когда вы в гостинице опрос служащих производили. А теперь ночами не спит, ревмя ревет. Ну дура и есть! Вы бы, чай, ее не убили! Дура…

— Да что ты заладил — дура да дура! Поговорить с твоей Дусей можно?

— Отчего нельзя? Она в кухне дожидается. Сейчас приведу.

Василий сбегал на кухню и вернулся с невысокой девушкой. Голова и плечи ее были покрыты большим шерстяным платком, из-под которого выглядывало форменное платье прислуги «Гран-Паризьена».

Девушка очень волновалась и, похоже, в любую минуту готова была расплакаться. Колычев узнал в ней рыженькую горничную из гостиницы, которая во время опроса прислуги все время рыдала и так и не смогла тогда сказать ничего путного.

Нужно было ее немного успокоить, чтобы впечатлительная дочь бондаря снова не впала в истерику.

— О, какие у нас гости! Тогда водка отменяется. Неси самовар, Василий. Евдокия Кузьминична, правильно я говорю? Вот и славно. Любезная Евдокия Кузьминична, не откажетесь от чашечки чаю? Вася, жасминового чаю завари. С чем чайку желаете, с сахаром, с медом или с вареньем? Василий, там мармелад был в буфете, принеси барышне. Вы, сударыня, платочек-то теплый снимите, здесь жарко натоплено. Устраивайтесь удобнее. Вот орешки в вазочке, не желаете? Угощайтесь!

Увидев, как ласково обращается с ней строгий следователь, который каждого может в острог засадить, Дуся оттаяла. Вскоре она уже улыбалась, демонстрируя ямочки на розовых щеках, и с удовольствием пробовала то конфетку, то орешек.

Дмитрий болтал с девушкой о том о сем, вставляя между делом интересующие его вопросы. Наконец Дуся спохватилась, что наговорила слишком много, и снова всхлипнула.

— Я, Дмитрий Степанович, конечно, виноватая кругом. Но как до нашего хозяина дойдет, он ведь меня с места сгонит. А мне своим помогать надо — батька хворый, хромой, братьев-сестер полна изба, прокорми ораву-то. А у меня здесь и жалованье, и кормешка (Виверра: опечатка?), и койка, и одежа форменная от хозяина, и чаевые от постояльцев. У нас чаевые-то артельные, их принято старшему коридорному сдавать, он сам на всех делит. Мне, конечно, много не выделяет, но в хорошие месяцы, когда ярмарка в городе, бывает, чаевыми второе жалованье выходит. Батя в деревне корову купил с моей копеечки. Мне такого места лишиться обидно…

— Так, милочка моя, головой нужно было думать и посторонних в номера к постояльцам не проводить. Ну-ну, не реви. Поговорю с твоим хозяином, похлопочу. У меня для господина Бычкова пара аргументов найдется.

— Его не всяким аргументом разжалобишь, хозяина-то, — продолжала всхлипывать Дуся. — Федул Терентьевич у нас строгий и характерный…

— Ничего, Бог даст, утрясется все. Спасибо, что пришла и призналась, большое дело ты, Дуся, сделала. А что, господин Витгерт так уж тебе не по нраву пришелся, что ты его на растерзание Ярышникову отдать хотела?

— Ой, ну вы уж и скажете — на растерзание! Я ж ничего такого не ждала и плохого не хотела. Господин Витгерт — мужчина симпатичный и уважительный, собой тоже видный, рослый, блондинистый, только больно уж оне носом здоровы…

Глава 15

На Крещение в Демьянов стекалось множество народу из окрестных сел и маленьких городков. Водосвятие на реке проходило в самой торжественной обстановке. Готовились к празднику демьяновцы основательно. Загодя расчищали место на льду, где устраивалась Иордань — круглая, нарядно украшенная прорубь с высоким крестом над ней.

Руководил работами на реке театральный оформитель, помогать которому приходили церковный староста и несколько волонтеров из числа верующих.

Для начала намораживали куски цветного льда — воду подкрашивали растворами синьки, аптечной зеленки, свекольным соком или луковой шелухой.

Из этих разноцветных глыб оформитель при помощи долота и шила вырезал цветы и различные фигуры. Высокий деревянный крест несколько раз окунали в воду и давали замерзнуть — потом на толстом слое льда выводились узоры, а к ним примораживались цветные украшения.

Прорубь прикрывали красиво разрисованной круглой деревянной крышкой, чтобы прежде времени не затянулась льдом, а по краям проруби пускали гирлянды из ледяных цветов.

Крест, сверкающий на солнце ледяной коркой, устанавливали над прорубью, рядом с ним — вырезанный из глыбы льда аналой, на который усаживали ледяного белоснежного голубя — все в Иордани было ледяным, кроме волжской воды, темнеющей в проруби, и закрывающего ее деревянного круга. Для изготовления птицы специально замораживали разведенное молоко. Фигурка голубя, символ Богоявления, считалась главным украшением Иордани, и работал над ней оформитель с особым тщанием, самым тонким инструментом. Помощники толпились у него за спиной и заглядывали художнику через плечо.

— Ишь, птичка-то какая умилительная выходит…

— Птичка… Много ты понимаешь, птичка. На Крещение белым голубем Дух Божий является, а ты — птичка… Евангелие от Матфея читай, бестолковый! И не лезь под руку господину оформителю. Не приведи Господь, толкнешь ненароком, он все художество и попортит из-за тебя, неука… Тут работа тонкая, понимать надобно!

Путь от города к Иордани выкладывался еловыми и можжевеловыми ветками. По ним на лед реки спускался в Крещенье крестный ход.

Театральный оформитель, большой любитель горячительных напитков, работая, избегал даже малой рюмочки, хотя его помощники в охотку грелись спиртным на морозе — ради святого дела оформитель, знавший свои слабости, старался иметь трезвую голову и верную руку.

Готовую Иордань до праздника укрывали рогожами, чтобы сохранить красоту в неприкосновенности.

В крещенское утро Колычев и Бурмин встали пораньше и, одевшись потеплее, поспешили на Соборную площадь.

Погода стояла ясная, но морозило сильно. Подступил именно тот самый крещенский мороз, который поминается во всех пословицах. Замерзший народ, загодя столпившийся у ограды демьяновского собора, подпрыгивал и притоптывал, стараясь согреться, но на лицах у всех были самые благостные улыбки. Утреннее солнце играло на снегу ослепительными блестками. Заиндевевшие ветви деревьев превращали город в сказочный сад.

Начался праздничный благовест. Зазвонили колокола собора, им ответила колокольня Никольской церкви и других городских храмов. Толпа, на секунду замерев, дрогнула. Мужчины сняли шапки. Особо истово верующие падали в снег на колени, размашисто осеняя себя крестным знамением и тихо повторяя слова молитв.

Вскоре из церкви вынесли хоругви, и возглавляемая духовенством процессия двинулась к реке. Еще одна темная людская вереница с хоругвями и иконами спускалась на лед у Спасо-Демьяновского монастыря. По берегу от монастыря до города было версты три, а по реке — меньше двух, поэтому крестный ход монашествующих шел к Иордани прямо по льду, сверкая золотом иконных окладов и расшитых хоругвей. У проруби обе процессии сливались в одну.

Среди святых отцов Колычев заметил иеромонаха Геронтия, своего родственника, принявшего в молодые годы монашеский постриг. Дмитрий издали улыбнулся отцу Геронтию, тот ответил улыбкой и перекрестил племянника, благословляя.

Наступал самый главный момент торжества — праздничная служба у проруби. Иордань, освобожденная от рогож, напоминала заледенелую райскую клумбу.

— Ты глянь, а розы-то, розы! Будто живые, — восторженно шептали в толпе.

— А виноградные грозди? И листья, и ягодка каждая, а ведь все изо льда выбито! Вот ведь умение Бог послал людям…

С началом священного ритуала толпа стихла, только пар от дыхания сотен человек поднимался над головами. Но вот служба подошла к концу, священник окунул в ледяную воду проруби крест, и тут же воздух взорвался от громких криков и ружейной пальбы — некоторые верующие прихватили с собой винтовки и палили в воздух от переполнявшего их религиозного восторга.

У проруби получилась настоящая давка — все хотели зачерпнуть воды, испить, умыться, а то и окунуться в проруби, несмотря на мороз. Смельчаки сбрасывали одежду, прыгали в ледяную воду, у них занимался дух, но множество рук уже тянулось к ним, чтобы помочь выбраться, накинуть шубу, подать обувь. После купания приходилось бежать домой бегом, чувствуя, как леденеют на голове мокрые волосы, но желающих окунуться было много.

— Эх, расступись, православные! — Бычков, сбросив шубу, пиджак и валенки, с разбегу прыгнул в Иордань и, ухнув, ушел под воду. Как только его макушка вновь оказалась на поверхности, Бычкова вытащили на лед, обтерли, помогли одеться.

— Наш-то голова Федул Терентьич — орел! Вона как, если с верой-то — ничего человеку не страшно!

Ярышников, подошедший к Иордани, тоже принялся было расстегивать шубу, но, взглянув на темнеющую ледяную воду, передумал и только, наклонившись, перекрестился и плеснул себе на лицо.

Дмитрию, стоявшему у проруби в толпе, вдруг захотелось испытать, что чувствует человек, оказавшийся в Иордани. Он скинул шубу и передал ее Петру.

— Митя, ты с ума сошел, опомнись!

— Молчи, Петр, не порти мне праздник! Фуражку не вырони.

Колычев в одном белье подошел к краю проруби и, благословляемый священником, шагнул в темную бездну. Ему показалось, что холод обжег его, сдавил сердце и он теряет сознание, но чьи-то руки уже тащили его назад.

— Ради Бога, — говорил Петр, накидывая на друга шубу, — беги домой и не останавливайся, а то замерзнешь! Мы с Васей тебя догоним.

— Петя, если бы ты знал, какой это восторг! — проговорил Дмитрий синими от холода губами.

Дома Петр не переставал ворчать. Он заставил Василия растереть барина водкой, напоить горячим чаем с медом и ромом, а потом велел парню растопить баньку.

— Ну, Петр Сергеевич, сегодня день-то какой, божеский праздник, а вы надумали баньку топить… Разве это дело?

— Ну что тут попишешь, если твоего хозяина обуял религиозный фанатизм? В проруби он уже искупался, теперь пусть в баньке попарится… День водосвятия, стало быть, с водой и будем возиться. И не спорь! Гляди, заболеет, не дай Бог, Дмитрий Степанович чахоткой, я его на юг лечиться повезу, а ты без места останешься…

— Так Дмитрий Степанович, поди, и меня с собой возьмет на юг-то! А от всех болезней лучше побольше водки выпить, тем более что праздник на дворе и водочка позволительна. Все говорят, как напьешься — ни одна зараза не пристанет!

— Кроме городового… Сказано тебе, иди топи баню!

Василий пошел на задний двор колоть дрова и при этом довольно громко ворчал:

— Вот ведь, не господа, а чистые басурманы достались. У всех крещеных святой праздник, а я как идол — баню им топи. Прости меня грешного, Господи, дело мое подневольное…

На следующий день Федул Терентьевич Бычков сидел на жестком венском стуле в служебном кабинете Колычева и давал показания, еще раз подробно описывая все, что происходило на злосчастном балу.

После того, как протокол допроса был им прочитан и подписан, а письмоводитель, делавший записи, вышел из кабинета, Федул Терентьевич, помявшись, заговорил:

— Те суммы… Ну, те деньги, о которых мы с вами договаривались давеча, я погасил. Ну, то есть внес… Так я могу теперь рассчитывать на, как говорится, конфиденциальность, то бишь на молчание ваше? У меня немного наличных осталось после расчета, так не угодно ли принять? Тоже на нужды благотворительности…

И он протянул Колычеву довольно пухлый конверт.

— Благотворительные взносы, господин Бычков, делают в другом месте. А здесь, в кабинете судебного следователя, такие конверты называются взяткой. Стало быть, честь мою пришли по сходной цене, как вы выражаетесь, покупать?

— Дмитрий Степанович, помилуйте, тогда у Варвары я был не в себе. Сами посудите, ведь этакий афронт пережил. Кровь в голову и ударила. Сгоряча-то чего не скажешь? Не сочтите за обиду…

— Именно что сочту. Забирайте свои пожертвования и уходите!

— Но куда же я их дену? — глупо спросил растерявшийся Бычков.

— Это уж дело ваше. Хоть нищим у церкви раздайте, хоть в приют, который обокрасть пытались, — как совесть подскажет. А я в вашем милосердии не нуждаюсь!

— Ну что ж, как вам будет угодно-с. Не держите зла, господин Колычев.

— Надо бы, надо бы вашими делами заняться, господин Бычков, но да уж Бог с вами. В сравнении с убийством такие грехи помельче будут. Однако урок для себя извлеките, Федул Терентьевич.

— Всенепременно. Прощайте.

Бычков вышел за дверь и злобно прошептал:

— Ишь, уроки мне будет давать, щенок судейский!

Как только дверь за Бычковым закрылась, в кабинет Колычева вернулся письмоводитель, протоколировавший допрос Федула Терентьевича.

— Дмитрий Степанович, к вам там барыня с ребенком пришла. Я попросил подождать, пока вы заняты были. Прикажете проводить?

— Что за барыня? Сестра Витгерта, что ли?

— Да нет, старенькая. Тетка покойной Синельниковой. И с девчонкой какой-то. Говорит, очень срочно нужно с вами переговорить.

— Ну приглашай. Только девочку лучше в приемной оставить, дай ей «Ниву», пусть картинки посмотрит.

— Да старуха говорит, что девочка-то и должна вам все рассказать.

— Ладно, зови.

На пороге кабинета появилась Серафима Кузьминична Загоруева в шляпке «воронье гнездо», поверх которой был намотан ажурный пуховый платок. Чувствовалось, что тетушка сильно волновалась перед визитом к следователю в «казенный дом» и нарядилась, чтобы добрать представительности. За руку она держала девочку лет десяти в коротковатом пальтишке из грубой дешевой ткани и подшитых валенках.

— Здравствуйте, Серафима Кузьминична! — Колычев встал и пошел навстречу посетительнице. — Что это за малышка с вами?

— Это Наташа, девочка из приюта, над которым Риточка попечительствовала. Мы вам, Дмитрий Степанович, сейчас все расскажем.

— Хорошо. Только лучше бы прежде теплую одежду с ребенка снять. В кабинете натоплено, Наташа вспотеет, выйдет на улицу и простудится. И вашу шубку, Серафима Кузьминична, позвольте на вешалку определить. Ну вот, Наташа, теперь давай знакомиться. Меня зовут Дмитрий Степанович. А ты шоколад любишь?

Девочка, покраснев, кивнула.

Колычев достал из ящика стола плитку шоколада «Эйнем» в яркой обертке. Обычно он держал в кабинете под рукой небольшой запас сладостей на случай визита посетительниц с детьми.

— Спасибо, — еле слышно прошептала девочка, но, к удивлению Дмитрия, не стала сразу есть шоколадку, а припрятала ее в какой-то карманчик.

Решив дать Наташе возможность освоиться в непривычной обстановке, Колычев заговорил с Серафимой Кузьминичной:

— Так что же привело вас ко мне?

— Я, Дмитрий Степанович, начну по порядку. Вчера я с прислугой своей с утра поставила тесто и напекла две корзины сладких пирожков.

Колычев обреченно вздохнул.

«Начнем с истории. Сначала Бог создал небо и землю», — подумал он.

Но перебивать и торопить тетушку было нельзя — собьешь с мысли, а тут и слезы недалеко. Впервые после смерти Маргариты Серафима Кузьминична была с сухими глазами, и Дмитрию не хотелось вновь возвращать ее к слезам.

— Леденцов я в лавке накануне купила, яблочков отобрала покрепче, и повезли мы со служанкой гостинцы в приют. Я и прежде всегда на Святки подарочки для сироток собирала, а Рита их отвозила. А тут с Ритиной смертью задержалась, не до того было. А ребятишки-то, думаю, ждут, поди, гостинчика. Кто их, бедняжек, на праздники побалует? Сиротки горемычные… Ну вот, собрала гостинцы для деток, что смогла, и повезла все сама.

Серафима Кузьминична, старавшаяся держаться, все-таки прослезилась.

— И еще думаю, присмотрюсь к сироткам, может, какая девчоночка приглянется, в дом ее возьму. Так мне без Риточки в пустом доме плохо, так тоскливо…

Тут уж слезы не заставили себя ждать. Дмитрий терпеливо ждал, к чему все-таки клонит старушка.

— Ну привезли мы подарки, раздали их деткам, а тут одна девчушка, вот эта, Наташа, подходит ко мне и говорит: «Вы барыни Синельниковой тетя? А я знаю, как ее убили, я все видела!»

Серафима Кузьминична окончательно залилась слезами. Дмитрий решил, что пора обратиться к девочке:

— Это правда, Наташа? Как же ты могла видеть?

— Я видела, — твердо сказала Наташа. — Я там была. В купеческом клубе каждый Новый год большой праздник бывает. Там так красиво — все в костюмах, музыка, танцы, хлопушки… Меня папаша, когда был жив, брал туда посмотреть. Он в купеческом клубе капельдином служил. И в этот раз мне очень посмотреть захотелось. Я свое пальто в спальне спрятала и, когда все уснули, из приюта убежала.

— И ты пошла в Коммерческое собрание посмотреть на бал? Прямо Золушка какая-то!

— А что? Позади клуба маленькая дверь есть, через нее истопники ходят. Она всегда открытая. Я вошла, по черной лестнице поднялась наверх, там вокруг большого зала такие коридоры устроены, папаша называл их фойе. Вот я в этом фойе приоткрыла дверь и стала смотреть, как танцуют. Было очень красиво. Музыка играла громкая, все посыпали друг друга конфетти и пулялись хлопушками. Меня никто не замечал… А потом вижу, одна дама с голубенькими крылышками идет прямо к моей двери. Я ее узнала, это была госпожа Синельникова, попечительница нашего приюта. Ну, думаю, сейчас попадет мне! Испугалась и спряталась за диваном. А мадам Синельникова стала по фойе взад-вперед ходить. Походила-походила, а тут пришел страшный дядька и застрелил ее.

— Наташенька, пожалуйста, подробнее. То, что ты рассказываешь, — очень-очень важно! Скажи, ты видела этого дядьку? Одежду, лицо, что-нибудь еще…

— Да. Он был в такой маске с большим носом и в черном плаще. Мадам повернулась к нему и говорит: «Наконец я тебя дождалась!» А он ей: «Дождалась, дождалась!» И сдвинул маску на лоб. Она вскрикнула: «Семен?!» А он откинул плащ, достал пистолет и выстрелил, а потом еще и еще раз. И ушел по коридору. А под плащом у него такие блестящие штуки были, как у рыцарей в книжке. Только у рыцарей их хорошо видно, и еще шлем на голове есть. А у этого дядьки весь рыцарский костюм был спрятан под плащом, а шлема не было вовсе. Я и заметила эти штуки только потому, что он плащ откинул, когда пистолет доставал.

— А на руке, которой он держал пистолет, перчатка была?

— Да. С такими кусочками из блестящей бумажки.

— С кусочками?

— Ну как будто тоже рыцарские перчатки и как будто из железа. А на самом деле обычные, только обклеены серебряной бумажкой, которая в коробках с чаем бывает.

— Удивительно наблюдательная девочка! И ты все время пряталась за диваном?

— Да. Мне было страшно выйти, вдруг бы этот дядька и меня убил?

— Ты просто умница. А что было дальше, после того как он выстрелил?

— А дальше этот дядька бросил пистолет на пол, остановился возле мадам и посмотрел на нее. Долго смотрел. А у нее кровь так текла, аж все волосы красные стали.

Серафима Кузьминична снова зарыдала, обняла Наташу и стала поглаживать худенькое плечико девочки под выцветшим байковым платьем.

— Бедная ты моя, такого насмотрелась, цыпленок беззащитный!

Колычев взглядом остановил причитания Серафимы Кузьминичны.

— Ну, Наташенька, бросил он пистолет и что?

— Бросил и пошел себе. А тут как раз другой дяденька пришел, хромой, одетый пиратом. Он как мадам Синельникову на полу увидел, так испугался, вскрикнул даже. Наклонился над ней, потрогал, а потом пошел в зал на помощь звать. И даже палку свою забыл. Еле-еле пошел, он ведь хромой, ему трудно без палки. А я сразу из-за дивана выскочила, на лестницу и ну бежать. Прибежала в приют, а там дверь заперли, не войти. Я до утра в дворницкой пряталась. И даже спать не могла, как глаза закрою, мне все кажется, что тот дядька с пистолетом в меня целится. Так страшно было…

— Ну, каков рассказец, Дмитрий Степанович? Я как Наташу послушала, сразу поняла, что ее нужно к вам вести, и на сегодняшний день из приюта отпросила.

— Что и говорить, рассказ занимательный. За такой рассказ одной шоколадки мало. Серафима Кузьминична, могу я вас с Наташей пригласить в кондитерскую «Трамбле»? Раз уж Наташеньке вышла сегодня увольнительная из приюта, грех не воспользоваться случаем. Поедим пирожных, попьем лимонаду, а Наташе я куплю большого шоколадного зайца. Ей премия положена. Только прошу вас меня подождать минут тридцать-сорок. Нужно одну формальность завершить.

Возвращения Колычева Серафима Кузьминична и Наташа ожидали в приемной, сидя рядышком на стульях.

— Вы, бабушка, не плачьте! — говорила Наташа. — Мадам Синельникова смотрит сейчас на вас с неба и расстраивается. Когда мой папаша умер, я тоже очень плакала. А потом подумала — папаша ведь на меня смотрит, батюшка в церкви об этом говорил, смотрит и видит, как мне плохо, и тоже плачет там на небе, наверное. Пусть лучше они там за нас порадуются.

— Какая же ты, Наташенька, умница, — Серафима Кузьминична вытирала слезы и гладила девочку по светлой головке.

Семен Ярышников на бойне руководил мясниками, занимавшимися разделкой туш. На праздники было много заказов, теперь следовало пополнить запасы и заложить в ледник новую партию говядины и свинины.

— Поворачивайтесь, молодцы! — покрикивал Семен. — Снимай тушу с крюка! Как ты рубишь, раззява! Дай топор, я тебе сам покажу. Ххек! Вот как надо рубить. Ххек!

Белый фартук Семена оказался забрызганным кровью, руки тоже испачкались, но он продолжал задорно махать топором, отделяя говяжий филей.

Вдруг дверь рубочной открылась, и на пороге появился следователь в сопровождении двух городовых.

— Господа, куда вы? — строго спросил Семен. — Сюда в уличной одежде нельзя-с! У нас по части санитарии строго!

— Ну так вы к нам выйдите, господин Ярышников! Э, батенька, руки-то у вас в крови, — заметил Колычев.

Ярышников взглянул на свои окровавленные ладони и вытер их о передник.

— В нашем деле без кровушки нельзя… Так чему обязан, господа?

— Вот те на! Вы же сами жаждали узнать, кто убийца Синельниковой и когда он будет арестован.

— И что же, неужто нашли? И арестовали? Так кто же убил Маргариту?

— Как кто? Вы убили, господин Ярышников! Вы и убили. А арест убийцы мы в данный момент как раз и производим. Ну что? Ваше любопытство удовлетворено?

Когда городовые уводили Семена, он тяжело вздохнул.

— Эх, не удалось мне немчуру заставить греметь кандалами на каторге. А там бы ему, колченогому, самое место. Ошибся я, слишком сложный путь избрал. Надо было тюкнуть его в темном переулке топориком, оттащить к Волге и кинуть под лед. И все. И концы в воду… Как же я его, аспида, ненавижу!

— А Синельникову-то за что убили? — не удержался от вопроса Колычев.

— Да просто под руку подвернулась. Я на маскарад с револьвером Витгерта пришел, думаю, в суматохе кого-нибудь хлопну, пока моряк оружия своего не хватился, да на него убийство и свалю. А Синельникова очень кстати в безлюдное фойе из зала вышла. Чего ее жалеть-то? Бабенка пустая, безголовая, толку от нее нет по жизни. Если б еще моряка за ее смерть под суд подвести — ничего лучше и вообразить невозможно. На Маше тогда никто, кроме меня, и не женился бы… Жаль, что сорвалось!

Глава 16

Как только по городу пронесся слух, что убийцу Синельниковой арестовали, Витгерт с сестрой и дочерью и Маша Мерцалова с матерью уехали в Петербург.

Венчание Маши с Витгертом в Никольской церкви Демьянова и пышную свадьбу они решили отменить и обвенчаться в Петербурге в кругу самых близких людей, в маленькой церкви, прихожанкой которой была Анна Витгерт.

Викентия Викентьевича задержали в Демьянове дела фирмы — арест компаньона создал слишком много сложностей. Но ко дню свадьбы Мерцалов обещал подъехать в столицу, чтобы обязательно присутствовать на венчании дочери, пусть и скромном.

Демьяновцы, предвкушавшие свадьбу Маши, как яркое событие в жизни города, были разочарованы. Впрочем, горожанам было о чем посудачить…

Через два дня после ареста Ярышникова, закончив с бумагами по делу об убийстве Синельниковой, Дмитрий не пошел на службу. Он решил остаться дома и как следует отдохнуть. Утром он долго спал, потом повалялся в постели с книгой, потом не спеша завтракал и пил кофе.

К обеду сибаритское настроение его покинуло. Дмитрию стало скучно.

— Слушай, Петр, а не устроить ли нам сегодня маленький карамболь? Давай поедем к девочкам. В кафешантане пополнение в кордебалете, есть очень миленькие. С одной, она называет себя Лулу, я уже перемигнулся. Уверен, она не побрезгует нашим обществом и прихватит для тебя какую-нибудь товарку. Как ты насчет балетных?

— Дмитрий, ты бываешь ужасным пошляком. Просто противно тебя слушать! У меня совершенно нет настроения болтаться где-то с твоими балетными. И вообще, я заскучал в этом городишке. Мне хочется в Петербург. Там сейчас жизнь бьет ключом, скоро Государственная дума начнет заседать, представляешь, какой это этап в жизни России?

— Эк тебя несет, друг мой! Мне казалось, ты тут обжился, полюбил этот городок. Да и нам с тобой под одной крышей так славно… И вдруг тебе нужна сопричастность к новому политическому этапу в жизни России! Это, брат, неспроста… Ну-ка, рассказывай как на духу, в чем дело?

— Митя, как ты думаешь, если я сделаю предложение Анне Кирилловне Витгерт, она мне не откажет?

— Вот так штука! Я так замотался с делами, что и не заметил, как ты влюбился и жениться собрался. А тебя не смущает, что она на несколько лет старше тебя?

— Какое это имеет значение! Она такая необыкновенная женщина! Знаешь, я из собственного опыта, а у меня, конечно, не Бог весть какой опыт, вывел определенную классификацию женщин.

— Так-так, интересно. Все-таки в тебе погибает профессор…

— Есть тип женщины, который можно назвать — женщина-дитя, женщина-девочка. Их нужно вечно опекать, потакать им во всем, ласкать и баловать. А они будут капризничать, требовать то того, то этого, позволять себе разные фокусы и сцены в полной уверенности, что имеют на это право. Любую свою низость они считают очаровательной ребяческой выходкой и не понимают, как мужчина смеет на них за что-нибудь обижаться. Это весьма распространенный тип, и у него много поклонников, хотя я, признаться, не понимаю, что в нем хорошего.

Следующий тип — женщина-шлюха, причем не в социальном, а в нравственном плане. Это не обязательно уличная девица, она может быть и женой крупного сановника, и аристократкой. Такая женщина всегда идет на поводу своих инстинктов и не желает ни в чем себя обуздывать. Такие женщины привлекают мужчин, но не на предмет женитьбы, а с другими целями.

Примыкают к ним женщины-хищницы. Они тоже неразборчивы в связях, но для них главное — отнять у других, закогтить, вырвать и не отпускать. Именно такие отбивают чужих женихов, просто так, от скуки, или путаются с мужьями своих подруг. Им подсознательно хочется отнять чужое.

Ну еще можно назвать женщину — синий чулок, это известный тип. Книги, лекции, разговоры об эмансипации, борьба за свои права, даже в мелочах, стремление к полной независимости. Семья, дети, забота о близких почитаются ими за низкое — им гораздо интереснее препарировать лягушку или конспектировать труды немецких философов.

И самый замечательный для семейной жизни тип — это женщина-мать с неистребимой потребностью заботиться о своих близких. Чем бы ни была наполнена ее жизнь, вся семья всегда будет чувствовать ее заботу, будет у нее под крылом. Такая женщина способна идти на жертвы ради родных, ради близких, ради друзей и каждому отдаст частичку души. И вот такой женщиной мне видится Анна.

— Поразительно, Петя, какую стройную теорию ты вывел. Тебе пора писать брошюры с анализом женских психологических типов. Ну-ну, не дуйся!

— Ты, Митька, пошляк, я говорил это и буду повторять!

— Ну прости судейского сухаря, зачерствел душой, каюсь. Я думаю, у нас все же есть повод устроить кутеж в ресторане. С девочками или без девочек — это тебе, как жениху, решать. Но выпить шампанского за твои матримониальные планы мы должны. Да за мои успехи в расследовании дела об убийстве Синельниковой по бокалу поднимем. Суд впереди, но, надеюсь, прокурор на процессе лицом в грязь не ударит. Давай выпьем за торжество Фемиды! Извольте, сударь, принять приглашение на ужин в «Гран-Паризьен». Я давно не играл в карты, так что сегодня при деньгах. Как ты смотришь на бифштекс по-татарски, такой сочненький, с черным перцем, с рубленым лучком. У Бычкова их недурно готовят…

— Ну что с тобой делать, едем кутить! Соблазнительно рассказываешь про бифштексы, удержаться нет сил. Ей-Богу, хороший кусок мяса по-татарски, это тебе не Лулу из кордебалета, это гораздо лучше…

В ресторане было весело. Бычков, кроме цыганского хора, выступавшего по вечерам в «Гран-Паризьене», ангажировал еще и русский хор, исполнявший народные песни и романсы. Такие хоры, в которые набирались молодые красивые девушки с хорошими голосами, вошли в моду в Санкт-Петербурге, и Федул Терентьич, побывав в столице, высоко оценил коммерческие перспективы нового начинания и не преминул использовать его в своем ресторане.

Девушкам сшили богатые шелковые сарафаны, купили накладные косы, если у кого свои были жидковаты, выдали румяна и разноцветные бусы, и вскоре русский хор так развернулся, что посетителям ресторана стало не до цыган. Ромалам все чаще приходилось довольствоваться эстрадой в «Прибрежной».

Колычев и Бурмин появились в «Паризьене», когда выступление хористок было в самом разгаре. Оркестр, состоящий из гармониста, балалаечника, гитариста, двух ложечников и каких-то рожечников и свирельщиков, наяривал плясовую, три девушки довольно грациозно исполняли русский танец, а остальные выводили незамысловатые слова про сиз-голубчика молодого, который ехал-выезжал по широкому полю.

Дмитрий и Петя выбрали столик и сделали заказ. Бычков, заметив появление новых гостей, незаметно подозвал к себе старшую хора и, кивнув на следователя, пошептал что-то девушке на ухо.

Вскоре к столику Колычева и Бурмина подошла в сопровождении гитариста красивая солистка Лиза и затянула низким контральто «Ямщик, не гони лошадей».

— Петька, как я люблю этот романс! — тихо бросил другу Дмитрий. — Вроде и простые слова, а как душу рвут…

Хочу я средь мрачных равнин

Измену забыть и любовь.

Но память, мой злой властелин,

Все будит минувшее вновь.

Проникновенный голос девушки и впрямь рвал душу. Бурмин с тревогой взглянул в лицо друга. Так и есть, в глазах Мити заблестели слезы. Сейчас заговорит о невесте, с которой расстался два года назад…

— Сердце переворачивается, Петька. Ты помнишь Марту?

— Брось, Митя. У тебя просто нервы напряжены после трудного дела. Не думай сейчас о прошлом. Все позади. Ты еще встретишь другую женщину, — утешать Петр никогда особенно не умел, и сам понимал, что говорит глупости.

«Лучше бы мы пошли в кафешантан. В обществе Лулу Мите было бы не до воспоминаний», — думал он про себя.

— Митя, вспомни, ты ведь собирался веселиться!

— А я веселюсь, — ответил Колычев, вытирая глаза. — Как могу.

Все было лишь ложь и обман.

Прощайте, мечты и покой,

А боль незакрывшихся ран

Останется вечно со мной.

Закончив петь, Лиза поднесла гостям два полных бокала. Дмитрий выпил и кинул девушке на поднос две красных ассигнации.

— А только что клялся, что душой зачерствел, — поддел друга Петр, чтобы немного разрядить атмосферу. — Нет, батенька, до настоящего судейского сухаря ты еще не дотянул!

На следующий день кое-кто в Демьянове позволил себе утверждать, что судебный следователь Колычев и его друг, журналист из Петербурга, напились в ресторане «Гран-Паризьен», взяли лихача и всю ночь катались на тройке в ковровых санях по загородным дорогам, распевая во все горло: «Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить…» Большинство демьяновцев в эту сплетню не верили.

— Вот ведь пустомели, соврут — не дорого возьмут! — говорили скептики. — Будто мы Дмитрия Степановича первый день знаем. Будет он, как купчик подгулявший, натрескавшись в ресторане, на тройке с песнями гонять. Не его это линия! И нечего уши распускать, брехню всякую слушать…

Жизнь вошла в свою привычную колею. На Демьянов снова опустилось зимнее сонное оцепенение. Колычев, чтобы чем-то занять себя на службе, решил разобрать бумаги в ящиках стола и в несгораемом шкафу.

На верхней полке сейфа ему попалась папка с документами Маргариты Львовны Синельниковой. Поскольку Бычков уже давно внес в благотворительные фонды изъятые им суммы, Дмитрий решил вернуть бумаги Серафиме Кузьминичне.

По дороге он зашел в лавку, где продавали игрушки, и купил самую лучшую куклу, какую смог выбрать, чтобы старушка передала ее Наташе. Но оказалось, что Наташа, в синем бархатном платьице и с двумя большими шелковыми бантами в косах, сидит за столом в домике Серафимы Кузьминичны и пьет вместе со старушкой чай с пирожками и вареньем.

Фарфоровая кукла в шляпке с полями произвела настоящий фурор.

— Какая красивая! — шептала Наташа, поправляя кукольные локоны. — Бабушка Сима, можно посадить ее на диван в подушки? Она там не разобьется?

— Посади, деточка, посади. И иди чай допей. Я вот тебе пирожок маслицем намазала, кушай, тебе поправляться надо. Поешь, маленькая, а потом поиграешь.

Но Наташе было уже не до пирожка, и пришлось ее отпустить.

— Наташенька теперь со мной живет, — рассказывала Серафима Кузьминична, наливая Колычеву стакан чая. — Берите вареньица, Дмитрий Степанович, вот — вишневое, а вот — грушевое. Угощайтесь! Мне, старухе, не так тоскливо стало, и о сиротке я позабочусь, на спасение души. Вот только одна у нас беда — в гимназию Наташу брать не хотят. Говорят, учебный год давно идет, не догонит по предметам. А Наташа такая умненькая, она в приютской школе первая ученица была. Она все догонит, а нет, так я учителей на дом найму — подтянут. Директор гимназии небось просто приютскую сироту брать в класс не хочет, влияния дурного боится. Правду-то не скажет, вот и крутит, окаянный! А Наташа такая девочка воспитанная, скромная, она и в приют совсем недавно попала… Другая гимназистка из хорошей семьи такая бывает оторва! Взять хоть Варьку Ведерникову — что она девчонкой творила! А теперь — попечительница гимназии. Может быть, через нее похлопотать, чтобы Наташу приняли?

— Бабушка Сима, — Наташа подбежала к столу с куклой в руках. — А вы дадите мне шелковую ленточку? Я хочу завязать кукле бант. Правда, ей очень пойдет бант? Особенно голубой.

— Ну конечно, конечно! Пойди, деточка, в моем столике для рукоделия возьми — там и голубая, и розовая ленты есть. Вы слышали, Дмитрий Степанович? Наташенька хоть и маленькая еще, а с каким вкусом! Кукле, говорит, пойдет бант, особенно голубой, — Серафима Кузьминична рассмеялась. — Вот ведь выдумщица!

Эпилог

Через несколько лет, оказавшись в Петербурге, Дмитрий Степанович зашел навестить своего университетского друга Петра Сергеевича Бурмина, проживавшего с женой на Владимирском проспекте.

— Митя, дорогой, как я рад тебя видеть! Проходи, проходи! — Петр протащил друга в гостиную и усадил в кресло. — Каким ты молодцом, совсем не постарел.

— Да рано еще нам стареть, Петя!

— Не скажи, я вот все полнею. И зрение сдает, пенсне пришлось надеть…

— Зато у тебя в нем вид весьма респектабельный.

Петр и вправду постарел. У него поредели волосы на темечке, а на висках стала заметна первая седина, под домашней бархатной курткой уютно расположился заметный круглый животик. Угнездившееся на носу пенсне тоже добавляло Бурмину солидности.

— Нюточка, распорядись там насчет закуски, пусть скорее накрывают на стол, — попросил Петр Сергеевич жену. — У нас сегодня гость редкий и дорогой, будем потчевать!

Анна Кирилловна Бурмина, урожденная Витгерт, была все такой же стройной и подтянутой, как и в начале 1906 года, когда Колычев увидел ее в первый раз. Сейчас никто бы не сказал, что она старше мужа на пять лет — по сравнению с посолидневшим Петром Анна казалась совсем молодой.

По квартире с визгом носилась ватага ребятишек во главе с девочкой, в которой Дмитрий узнал повзрослевшую старшую дочь Андрея.

— Это что за выводок у вас? — улыбаясь спросил Дмитрий.

— Да вот, видишь ли, Андрей уехал надолго в Берлин по делам фирмы, она теперь называется «Витгерт и Мерцалов». А у Маши со здоровьем неважно, доктора посоветовали на воды ехать, ну мы и отправили ее в Баден-Баден. Не тащить же туда детей, что это за лечение будет? Так что все племянники пока живут у нас. А старшая девочка, Соня, и вообще всегда живет с нами — понимаешь, Маше неприятно все время видеть перед глазами дочь мужа от другой женщины. А Анюта так привязана к Соне… Девочке с нами лучше, тем более своих детей у нас пока нет. Она, конечно, редко видит отца, но воспитывается в большом уважении к нему и знает, что папа — мужественный человек и герой Порт-Артура.

На стене висел большой портрет Андрея в морской форме.

— Дядя Петя, покатай меня на лошадке!

К Петру подбежал один из малышей, решивший наконец привлечь к себе внимание дяди.

— Ну садись.

Петр усадил ребенка на одно колено и стал подбрасывать, приговаривая:

На лошадке, на лошадке

Боря скачет без оглядки!

— А я? А я? Я тоже хочу!

Еще один карапуз, совсем маленький, подлетел к Петру и обнял его свободную ногу.

— Вы почему мешаете дяде разговаривать с гостем? — строго спросила Анна. — Ну-ка, безобразники, марш все в детскую!

Голос ее был строгим, но в глазах пряталась улыбка.

В память моряков, погибших в 1904–1905 годах во время Русско-японской войны, в Санкт-Петербурге на набережной Ново-Адмиралтейского канала был выстроен храм Христа Спасителя. Петербуржцы назвали его Спас на Водах.

На внутренних стенах храма были укреплены бронзовые доски с именами двенадцати тысяч погибших моряков — от адмиралов до рядовых матросов. Над памятными досками были начертаны названия кораблей и находились копии судовых икон. Этот своеобразный памятник был завершен в 1911 году. Деньги на строительство храма собирали по всей России…

В 1932 году по решению советского руководства храм Спаса на Водах был взорван. Камни разрушенного храма были использованы при строительстве Большого Дома — комплекса зданий управления НКВД на Литейном проспекте.

По словам очевидцев, уцелевшая при взрыве бронзовая доска с именами погибших моряков долго находилась в одном из продовольственных магазинов Ленинграда. Мясники разделывали на ней туши…

Примечания

1

Форма написания отчеств, принятая в официальных документах того времени.

Content

Ярошенко Елена Викторовна Визит дамы в черном

Визит дамы в черном

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Отравленный дар

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Пятна на совести

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечания