Барбара Фритти

Тайное желание

1

Крыша больницы Святого Иоанна пользовалась у медицинского персонала невероятной популярностью, однако в пятницу вечером здесь было безлюдно. Шел уже восьмой час, и все свободные от дежурства врачи и медсестры покинули здание, спеша насладиться последним теплым, солнечным уикендом, перед тем как осень окончательно уступит место зиме. Стоя у высокого, доходящего до пояса, парапета, Лиз Келли любовалась раскинувшимся внизу городом, особенно завораживающим в сгущающихся сумерках. С высоты десятого этажа она видела вагончики канатного трамвая, деловито снующие вверх-вниз по крутым холмам Сан-Франциско, разноцветные паруса яхт, пришвартованных в Марине[1], и огни моста Золотые Ворота, пронзающие клубящийся над океаном туман.

Этот вид всегда воодушевлял Лиз. Здесь, наверху, она могла представить себя кем угодно, способной на что угодно. К сожалению, пока ей не удавалось воплотить мимолетное вдохновение в реальные достижения. Покинув крышу, Лиз возвращалась к своему монотонному существованию, приземленному и весьма бесцветному, не сулившему ничего интересного. Нет, свою профессию медсестры она любила, и с работой ей везло, но все остальное в ее жизни пребывало в плачевном состоянии. За последние десять лет Лиз трижды переезжала, сменила полдюжины соседок по квартире, а совсем недавно ее оставил парень, с которым она встречалась три года.

Больше всего ее угнетало то, что Кайл успел порвать с ней первым. Это она должна была бросить его. Он совершенно не оправдал ее ожиданий, но Лиз все никак не могла поставить точку в их отношениях, поскольку безумно боялась встретить незаметно подкравшееся тридцатилетие в полном одиночестве. И в конце концов ровно так и случилось — в полном одиночестве стоит она на пороге своего нового десятилетия.

Пожалуй, пора уже собраться с силами, рискнуть и покончить с дурной привычкой впадать в ступор от страха, боясь принять неверное решение. Сколько можно позволять прошлому омрачать будущее! Необходимо наконец взять собственную жизнь в свои руки и сделать хоть что-то…

Чем должно быть это что-то, Лиз пока представляла весьма смутно, но собиралась прояснить в ближайшее время.

Закончив мысленный то ли нагоняй, то ли напутствие себе, она открыла маленькую коробочку из кондитерской «Сладкие фантазии» и достала пирожное, вернее, маленький тортик, залитый розовой глазурью и усыпанный шоколадными звездами. Шоколад, особенно темный горький шоколад, был ее страстью.

Лиз воткнула в глазурь розовую свечку, выуженную из сумочки, подняла тортик к усеянному звездами небу:

— С днем рождения, Лиз!

Ее негромкий голос прозвучал насмешкой над только что обретенной решимостью. Лиз набрала в легкие побольше воздуха и крикнула:

— Ты слышишь меня, Сан-Франциско? Сегодня Элизабет Карен Келли исполняется тридцать лет, и она готова завоевать весь мир!

Лиз улыбнулась, чувствуя себя глуповатой, но в то же время полной энергии, достала спички и зажгла свечу, прикрывая ладонью пламя от ветра, чтобы успеть загадать, вернее, придумать желание.

Как бы сильно ни жаждала Лиз любви, она боялась снова почувствовать себя уязвимой. Она любила отца, а он оказался ужасным человеком. Она любила мать, а та ее бросила. Она выбрала Кайла, потому что он казался ей надежным якорем, так необходимым в бурном море ее жизни. Однако Кайл не стал ей опорой, скорее даже тянул ее вниз.

Ну, что же, если прекрасный принц никак не может ее найти, может, есть смысл поискать его самой? Глубоко вдохнув, Лиз загадала сокровенное желание: Найти того, кого я смогу полюбить.

Сильный порыв ветра задул свечу прежде, чем она успела сделать это сама. Может, в знак того, что ее желанию не суждено сбыться? Лиз охватило жуткое разочарование. Вот всегда так с надеждами… возвращение к реальности из мира фантазий каждый раз оказывается еще болезненнее. Кому это знать, как не ей?

Лиз вытянула свечу из тортика, слизнула с нее глазурь.

— Праздник окончен? — вдруг раздался совсем рядом мужской голос.

Лиз вздрогнула от неожиданности, тортик соскользнул с ее руки и нырнул за парапет, а она потрясенно уставилась на мужчину, словно материализовавшегося из темноты. Он оказался высоким рыжеватым блондином в джинсах и коричневой кожаной куртке поверх белой футболки с надписью «Стэнфорд» на груди.

— Вы меня напугали, — упрекнула его Лиз, смущенная этим нежданным вторжением в ее личное пространство.

— Прошу прощения, — улыбнулся парень. — И это весь ваш праздник?

— Хм-м. — Лиз посмотрела вниз, осознавая горькую правду: ее тортик исчез окончательно и бесповоротно. — Видимо, так, ведь из-за вас я лишилась угощения. Что вы здесь делаете? Разве вы не видели табличку «Только для персонала»?

— Я не привык обращать внимание на таблички, — пожал плечами незнакомец.

— Значит, вы хронический правонарушитель?

— Исключительно по необходимости. Мне нужно было подышать свежим воздухом. Мне очень жаль ваш торт.

— Он наверняка был очень вкусным, — печально вздохнула Лиз.

— Сколько вам сегодня исполнилось?

— Тридцать… И почему все говорят о тридцатилетии с придыханием! О! О! О! Будто речь об оргазме…

Боже милостивый. Неужели она сказала это вслух? Почему она так нервничает и лепечет глупости, как идиотка, при виде какого-то привлекательного парня?

Источник ее смущения как-то странно взглянул на нее. Словно удивился, что кому-то может прийти в голову нелепая фантазия одарить ее тремя оргазмами.

Лиз успокаивающе подняла руку:

— Не волнуйтесь. Я не ищу добровольцев.

— Я и не подумал ничего подобного.

— Да, конечно. Вы растерялись, как олень, попавший на шоссе в свет автомобильных фар.

Парень с улыбкой покачал головой:

— Вовсе нет. Лучше скажите, почему вы здесь одна в свой день рождения. — Его взгляд скользнул по ее лицу и фигуре. — У такой красотки наверняка много друзей.

Лиз вспыхнула, пожалев, что не освежила макияж, не высвободила волосы из практичного «конского хвоста», не переоделась — так и вышла на крышу в мешковатой хлопчатобумажной рубахе и брюках — форме медсестры. Ну и пусть. Скорее всего, она никогда его больше не увидит.

— Хороший подход, — одобрительно кивнула она. — Вы настоящий льстец.

— А вы не любите комплименты.

— Я не люблю мужчин, которые подвергают меня психоанализу в первые пять минут знакомства.

Он улыбнулся еще шире:

— Намек понял. Но вы все еще не ответили на мой вопрос. Почему вы празднуете свой день рождения в одиночестве?

Странно, с чего вдруг она сочла необходимым объяснить незнакомому человеку свою жалкую вечеринку? Может, чтобы не выглядеть слишком жалкой.

— Моя лучшая подруга только что родила. Другая уехала в свадебное путешествие, а третья свалилась с гриппом. У меня есть друзья. Просто в данный момент они вне досягаемости. — На самом деле в последнее время подруги редко составляли ей компанию. Они жили своей жизнью — выходили замуж, рожали детей, в то время как она топталась на месте или пыталась что-то путное построить с Кайлом. — И день рождения не такое уж важное событие.

— А я люблю дни рождения, — сообщил молодой человек. — Хорошее время для новых начинаний.

— А как же Новый год?

— Кто сказал, что важные решения можно принимать только раз в году?

— Никто, но мне редко везет с принятыми решениями. Обычно я загадываю похудеть на двадцать фунтов, а до сих пор ничего не получилось. У меня неистребимое пристрастие к шоколаду. Если бы придумали пластырь вроде антиникотинового, моя проблема разрешилась бы сама собой.

Отлично! Теперь она привлекла его внимание к своим лишним двадцати фунтам. Неудивительно, что ей так трудно найти парня.

— Не обязательно ограничивать желания диетой, — пожал плечами ее собеседник. — Я, например, в прошлом году пробежал марафон. А в позапрошлом — прыгнул с парашютом.

— Так вы герой. — Может, конечно, он рассказывает ей сказки про свои спортивные достижения, но выглядит вполне тренированным для марафона и не достиг еще того возраста, когда стараются не рисковать жизнью, прыгая с парашютом. — Что вы запланировали на этот год?

— Проплыть на яхте под Золотыми Воротами.

— Забавно. И когда же наступит великий день?

— Завтра. Но я гораздо моложе вас… мне будет только двадцать девять.

— Ах, двадцать девять… я еще хорошо их помню.

Он рассмеялся:

— И когда это было? Двенадцать часов назад?

— Примерно. А вы умеете управлять яхтой? — поинтересовалась Лиз.

— Нет. А это может помешать?

Лиз не удержалась от ответной улыбки. Его искренность подкупала и снимала напряжение.

— Возможно. Но что-то мне подсказывает, что вы всегда добиваетесь желаемого.

— Добивался, — уточнил он, помрачнев. — Я был тем парнем, у которого есть все. Зачарованным.

— И очаровательным, — не удержалась Лиз от комплимента.

Незнакомец вскинул голову:

— Я стараюсь.

— Так что же случилось с тем парнем?

— Жизнь, — со вздохом тихо ответил он, и не успела Лиз открыть рот, чтобы задать уточняющий вопрос, как он опередил ее: — Вы работаете здесь медсестрой?

— Нет, просто обожаю носить мешковатые голубые штаны и рубахи.

— Верно. Глупый вопрос. — Незнакомец помолчал. — Как вы это делаете?

— Что именно?

— Смотрите, как люди умирают.

Смена темы ее удивила:

— Умирают не все. Большинство выживает.

— Мой отец умер здесь. Он умирал долго, мучительно, ужасно. Я этого никогда не забуду.

Лиз встретила его взгляд:

— Соболезную вашему горю.

— Держу пари, вы это часто произносите.

— И каждый раз от всего сердца.

Лиз знала, как тяжело терять родителей. И неважно, в каком возрасте это с вами происходит.

— Я был рядом, когда отец умер, — продолжал молодой человек. — Он месяцами боролся с болезнью, но рак оказался сильнее. Я понимал, что он скоро умрет, и с облегчением думал, что закончатся его боли и страдания, но все равно его уход стал для меня шоком. Только что он был здесь, и вот уже его нет… — Он откашлялся. — Неуместный разговор для дня рождения. Я еще раз приношу свои извинения.

— Все нормально, — кивнула Лиз. — Теперь я понимаю, почему вам нужен был свежий воздух.

— Такое впечатление, что больничные запахи пропитали мою одежду. Как вы это выносите?

— Ко всему можно привыкнуть.

— Вы уже освободились сегодня?

— Да.

— Почему бы нам не пропустить по стаканчику в честь вашего дня рождения?

— Хм… — Лиз не нашлась с ответом. У нее, разумеется, не было других планов, но парень-то совсем незнакомый.

— Обещаю, больше никаких мрачных разговоров. Отметим ваше следующее десятилетие. Я даже могу купить вам другой торт.

— Я вас совсем не знаю, — нерешительно произнесла она.

— Так это еще лучше, не правда ли? — улыбнулся он, будто приглашая к знакомству. — Распустите волосы. Будьте такой, как вам хочется.

Лиз понятия не имела, какой ей хочется быть, но его предложение пришлось ей по душе. Правда, от старых привычек избавиться нелегко.

— Вынуждена отказаться.

— Почему?

— Потому что глупо идти куда-то с совершенно незнакомым человеком. Может, вы маньяк, или серийный убийца, или того хуже — страховой агент.

Он рассмеялся так заразительно, а его глаза так озорно светились, что она не могла не улыбнуться в ответ.

— Я не тот, не другой и не третий.

— А вы бы признались, если бы я угадала? — усомнилась Лиз.

— Точно подмечено, но, говорят, тридцатилетие — хороший повод посмотреть в глаза своим страхам. Мы всего лишь выпьем в людном месте. Разве что вы боитесь «Пина коладу»[2].

— Почему вы решили, что я закажу «Пина коладу»?

— Потому что вы слишком милая и честная. Спорим, вы не пьете мартини? Не тот типаж.

— И какие же девушки, по-вашему, предпочитают мартини? — поинтересовалась Лиз.

— Крашеные блондинки с ледяными голубыми глазами, — с готовностью перечислил ее новый знакомый. — Манерные, ехидные, раздражительные. Им плевать на всех, кроме себя любимых.

— Как гладко у вас получилось, — задумчиво взглянула на него Лиз. — Почему мне кажется, что вы описываете какую-то конкретную женщину?

— Вы проницательны. — Парень помолчал. — Выпейте со мной и докажите, что я не прав.

Лиз заколебалась:

— Я не собираюсь ничего доказывать.

Их взгляды снова встретились, и ей показалось, что он читает ее мысли.

— Разве?

Брошенная им перчатка зависла в воздухе. На долгую минуту. Разумеется, ей есть что доказывать. Она собирается изменить свою жизнь. И на ум не приходит ничего лучшего, чем сделать то, что ей абсолютно не свойственно.

Кроме того, этот привлекательный незнакомец, возникший из ниоткуда, заинтриговал ее. А вдруг он послан для того, чтобы исполнить ее желание? Она тут же одернула себя. Нет, конечно, что за глупая мысль! Он просто потерял отца после страшной болезни. Вышел сюда глотнуть свежего воздуха после больничных запахов, а вовсе не в поисках новых знакомств. Простое совпадение.

— Как вас зовут? — прервал он ее размышления.

Она сделала глубокий вдох, понимая, что переходит границу и пути назад не будет. В конце концов, если уж она решила рискнуть, то почему не сейчас?

— Лиз. Меня зовут Лиз. И я не прочь выпить с вами.

* * *

— Сюрприз! С днем рождения!

Анджела Пейн замерла, едва переступив порог. Она жила в квартире с тремя спальнями, расположенной в районе Сансет Сан-Франциско. На нее были обращены улыбающиеся лица, хотя кое-кто из гостей, судя по всему, испытывал смущение. Анджела едва подавила вздох. Немудрено, что гости испытывают чувство вины. Она же предупредила всех, что не собирается отмечать свое тридцатипятилетие. Отсчитывать ушедшие годы прилюдно ей совсем не хотелось, но ее большая итальянская семья по любому поводу устраивала пышное празднество. Фуршетный стол, накрытый в столовой, ломился от блюд, из динамиков доносилась громкая музыка, и, судя по раскрасневшемуся лицу дядюшки Рико, вино уже давно лилось рекой.

— Прости. Я пытался их остановить, — прошептал Колин, целуя жену в щеку. — Но твоя мамочка так же неукротима, как природная стихия.

При виде миниатюрной — ростом пять футов три дюйма — Мэри Маргарет Раццини никому бы и в голову не пришло сравнение с силами любого происхождения, однако ее влияние на окружающих с ее внешностью никак связано не было. Анджеле — несмотря на гораздо больший, чем у Колина, опыт — до сих пор не удалось выиграть ни одного сражения, в котором хоть как-то участвовала ее мама.

Мэри вскинула голову, подбоченилась и, энергично жестикулируя, непререкаемым тоном произнесла:

— Анджела, это твой день рождения, и, разумеется, ты просто обязана его отпраздновать. Я приготовила три вида лазаньи. Ты будешь есть, ты будешь смеяться, ты хорошенько повеселишься. Мамочку нужно слушаться. — Она посмотрела вниз, почувствовав, что ее дергают за юбку. — Да, да, Джимми. Ты получишь лимонад. — И она по-хозяйски зашагала на кухню за лимонадом для одного из внуков.

— Я помогу ей, — пробормотал Колин, поспешно ретируясь с поля боя вслед за тещей, и Анд-жела лишилась возможности напомнить ему, что единственное, о чем она просила в этот день рождения, — поужинать вдвоем. Она хотела поговорить с мужем наедине. Разговор не предназначался для ушей многочисленной родни.

— Попробуй, я сама их испекла.

Анджела мрачно, сверху вниз посмотрела на свою, такую же миниатюрную, как их мать, темноволосую сестру Лизу, протянувшую ей серебряный поднос.

— Как ты могла? Разве я не предупредила тебя, что не хочу ничего праздновать?

— Мама всегда рада позаботиться о тебе. Ей так одиноко после смерти папочки.

— Папочка умер девять лет назад, — напомнила сестре Анджела. — Когда только ты перестанешь приводить этот довод всякий раз, как мама делает то, что нам не нравится?

Лиза пожала плечами:

— Она все еще тоскует по нему. Ну, попробуй хоть одну мою слоечку.

Анджела сунула в рот пирожок — горячий, пикантный, изумительный.

— Недурно.

— Недурно?! — возмутилась Лиза. — Фантастически! И вообще, кто ты такая, чтобы критиковать? Ты даже не можешь сварить приличный соус для спагетти. Твое счастье, что Колин умеет готовить, не то ты умерла бы с голоду.

Анджела улыбнулась вполне предсказуемой отповеди. Выводить из себя сестру вошло у нее в привычку, от которой, пожалуй, пора бы уже отказаться.

— Я пошутила. Слойки сказочные.

Смешно отрицать, что она, в отличие от двух сестер и мамы, не умеет готовить, но, в конце концов, она всегда была не такой, как они. Высокая голубоглазая блондинка — благодаря проскользнувшему бабушкиному гену — в море миниатюрных темноглазых брюнеток, предпочитавшая кулинарии рисование. Только у нее одной из всей семьи проявился художественный талант, только она забывает обо всем за очередной картиной, только у нее нет никаких способностей к ведению домашнего хозяйства. К счастью, ее муж прекрасно сам управляется на кухне и не ворчит, заказывая на дом готовую еду.

— А еще я принесла каннеллони. — Лиза взмахнула рукой в сторону накрытого стола, у которого собралась почти вся родня. — Они гораздо вкуснее, чем у Джины, только смотри, не проболтайся, что я это сказала.

— Не волнуйся, не проболтаюсь. — Джина и Лиза соперничали, сколько Анджела себя помнила, и каждая из сестер стремилась перетянуть ее на свою сторону. — Дэвид наверняка ежедневно благодарит судьбу за то, что женился на тебе.

Анджела сунула в рот еще один пирожок и помахала Дэвиду, сидевшему на диване с одним из двух своих отпрысков на коленях. Возня с ребенком не помешала Дэвиду полакомиться женушкиными слойками, о чем свидетельствовал нависший над ремнем живот.

— Дэвид меня просто замучил, — доверительно зашептала Лиза. — Он хочет еще одного ребенка, будто мало нам хлопот с теми, что уже… — Она прикусила язык, сообразив, что сболтнула лишнее. — Прости, Энджи.

— Все хорошо, — поспешно сказала Анджела, не желая развивать эту тему.

— Ничего хорошего, а у меня язык без костей.

— Что происходит? — встряла в их разговор Джина, вручив Анджеле бокал вина. — Почему ты такая мрачная? Не может быть, что только из-за вечеринки.

Анджеле сегодня вовсе не хотелось болтать с Джиной. Если ее младшая сестра Лиза страдала от неуверенности в себе, то Джина, старшая, никогда не сомневалась в своей правоте. У Джины был сильный характер, и она не стеснялась безапелляционно выражать свое мнение, что делало ее прекрасным адвокатом, но не самым приятным собеседником.

— Будто кого-нибудь интересует мое настроение, — не без горечи заметила Анджела.

— Мамочка тебя родила, и если она хочет отпраздновать это событие, ты должна только порадоваться и поблагодарить ее. Она мучилась восемнадцать часов, чтобы привести тебя в этот мир. Уж тогда ей точно было не до веселья.

У Анджелы внутри все сжалось. О чем бы ни заходила речь, почему-то разговор всегда сводился к детям.

— Мне нужно помыть руки, — пробормотала она и, уже отходя, успела услышать, как Лиза выговаривает Джине за то, что та завела речь о родах, и даже ответ Джины: «Бога ради, будто Анджела когда-нибудь думает о ком-то, кроме себя».

Вот поэтому Анджела и не хотела праздновать день рождения. Она любит своих родных, но в последнее время с трудом их выносит. Все ее сестры и кузины повыскакивали замуж и нарожали детей, некоторые из которых уже превратились в подростков, а она так безнадежно отстала в этом плане, что чувствует себя посмешищем. И завидует. Да, завидует. Она это признает. И они это знают.

Анджела закрыла за собой дверь ванной комнаты и пристально всмотрелась в свое лицо. Разве могла она представить, что к тридцати пяти годам останется бездетной? Три попытки экстракорпорального оплодотворения, опустошив банковский счет, не наполнили ее чрево. Ее время истекало и, похоже, оставался всего один шанс. Колин недавно получил большие премиальные. Она точно знала, как хочет потратить эти деньги, и надеялась уговорить мужа сегодня вечером, только придется подождать, пока они останутся одни. Тут помощь матери и сестер ей совершенно не нужна.

Анджела вымыла руки, ополоснула лицо, подкрасила губы. Она слишком худая, слишком бледная. Все ее неприятности и недомогания вечно отражаются на лице, и сегодняшний день не стал исключением. Она заставила себя улыбнуться. Нужно продержаться пару часов. Родные так расстарались, чтобы устроить ей праздник. Если уж она не может быть счастливой, то должна хотя бы притвориться ради своих близких. Она умеет думать не только о себе, что бы ни говорила Джина.

Когда Анджела вернулась к гостям, Колин накладывал на тарелку закуски, и у нее, как обычно при взгляде на мужа, екнуло сердце. Высокий, подтянутый, со светло-каштановыми волосами и золотисто-карими глазами, в сорок лет ее муж был еще очень привлекателен. Придя с работы, он снял пиджак, распустил галстук и закатал до локтей рукава белой классической сорочки. У Колина была привычка ерошить волосы, когда он уставал или тревожился, и Анджела всегда знала, как прошел его рабочий день, однако сегодня муж, пожалуй, был взлохмачен из-за того, что ее мамочка заставила его устроить эту вечеринку-сюрприз.

Обернувшись, Колин заметил Анджелу и виновато улыбнулся:

— Энджи, я набрал это для тебя.

Она подошла, взяла из его рук тарелку:

— Спасибо.

Колин подал ей вилку.

— Нож не дам, и не проси. Боюсь, ты воткнешь его в меня.

— Какая предусмотрительность!

— Твои родные тебя обожают. Они хотели порадовать тебя и заразили меня своим энтузиазмом, — стал оправдываться Колин. — К концу разговора с твоей мамой я уже был убежден, что сюрприз-вечеринка — самая лучшая в мире затея, и считал так до тех пор, пока ты не появилась на пороге несколько минут назад.

— Не переживай. У тебя были благие намерения. — Анджела обвела взглядом заполненную гостями квартиру, признавая, что с родней ей все же повезло. — Я понимаю, что все, включая тебя, желали мне только самого лучшего, и даже знаю, чего именно.

— Я тоже. Идем со мной. — Колин увел ее на кухню, на удивление пустую, достал из ящика конверт и вручил ей: — Вот твой настоящий сюрприз.

Ее сердце забилось быстрее от радостного предвкушения:

— Что это?

— Твой подарок. Я все думал, на что бы потратить премию, и у меня возникла отличная идея.

— У меня тоже. — Их взгляды встретились. — Об этом я и хотела поговорить с тобой сегодня вечером. Думаю, твоей премии как раз хватит на… — Анджела открыла конверт, уверенная, что увидит приглашение в клинику лечения бесплодия, точно такое, как они не раз уже получали… но увидела билеты… билеты на какой-то круиз.

— Карибы, — радостно подтвердил Колин. — Десятидневный морской круиз. Только ты и я. Бескрайний океан, музыка, казино и еда на любой вкус. Это будет наш второй медовый месяц, новый старт. Мы сможем обсудить все наши желания, все планы до конца наших дней.

— Ты потратил свою премию на круиз? — потрясенно спросила Анджела.

— Ну, да. А что? — Его улыбка потускнела. — Что-то не так, Энджи?

Она смотрела в глаза мужа, удивляясь, почему его обескуражила ее реакция.

— Я думала, что мы потратим эти деньги на еще одно ЭКО. Здесь ровно столько, сколько нам нужно.

Колин побледнел. Стиснул зубы:

— После последней неудачи мы договорились поставить на этом точку.

— Мы не договорились. У нас просто кончились деньги. Но сейчас у нас есть деньги.

Колин покачал головой:

— Дело не в деньгах. Дело в тебе и во мне. Я больше не могу смотреть, как ты страдаешь. Я не вынесу снова видеть огонь на-дежды в твоих глазах, а потом потухшее пепелище страшного разочарования после неудачи. Боюсь, что в один из таких дней ты просто сорвешься, а я не смогу помочь тебе. Не все мечты сбываются. Мы должны с этим смириться.

— Врач считает, что у нас может получиться. Он так и сказал. Мне только тридцать пять. Еще есть время, пусть немного, но есть. Конечно, с каждым годом шансы тают…

— Энджи, ты слышишь только то, что хочешь слышать. Он сказал, что это может не случиться никогда.

— И сказал, что вероятность есть, — возразила Анджела. — Как ты мог сдаться?

Он обнял ее за плечи:

— Мы ведь счастливы? Мы любим друг друга. У нас чудесные друзья, родные, полно племянников и племянниц, которых мы можем баловать. У тебя есть твоя галерея, твое искусство. Неужели тебе этого мало?

— Мало. — Анджела отстранилась от мужа. Прикосновения Колина стали вдруг невыносимы, ведь он пытался отнять у нее ее сокровенную мечту.

— Будь реалистичнее…

— Нет, я хочу ребенка. И не хочу через пять лет оглянуться назад и спросить себя, а что, если бы я попыталась еще раз? Неужели ты не понимаешь, что мы должны дать себе этот один, последний шанс?

Колин молча смотрел на нее, а она надеялась, что его взгляд смягчится, что он ободряюще улыбнется ей и скажет: «Хорошо, я тоже этого хочу».

— Я не могу.

Анджела не сразу осознала смысл его слов, но выражение его лица — непреклонное, решительное — не оставило никаких сомнений. Боже! Он не передумает. Отчаяние поглотило ее. Неужели это конец? Неужели это и в самом деле конец?

Если Колин не согласится на ЭКО, все кончено. Бесповоротно. У нее никогда не будет ребенка. Она никогда не почувствует в себе зародившуюся жизнь.

Анджела прижала ладонь к животу. Душевная боль пронзила ее, как реальный удар ножом. Сколько раз она прикасалась к животам своих беременных сестер, сколько раз чувствовала, как шевелятся, лягаются их дети, как безумно хотела испытать это невероятное, особое ощущение в собственном теле… Она не могла дышать, ей казалось, что стены смыкаются вокруг нее.

— Все пройдет. Тебе станет легче, — попробовал утешить ее Колин, похоже, не слишком наде-ясь на успех. — Мы будем жить полной жизнью. Мы будем счастливы. Все будет хорошо.

Не успела она ответить, как кухонная дверь распахнулась, и мама внесла на вытянутых руках торт с зажженными свечками. Сестры, их мужья, их дети и все прочие родственники мгновенно заполонили маленькую кухню.

Анджела опустила взгляд на торт, на освещенную тридцатью пятью свечками надпись: «С днем рождения, Анджела».

— Загадай желание, — предложила мама, ставя торт на стол перед именинницей.

Боже, сколько раз она уже загадывала одно и то же желание. Не сработало. Но родственники ждали. И предлагали наперебой: «Новая машина… Кругосветное путешествие…» Они подавляли ее, предлагая изменить себе, отказаться от мечты, загадать что-то, что не сотворит чуда. Если она согласится, они успокоятся, ведь им больше не придется следить за каждым своим словом, чтобы не ляпнуть при ней лишнего.

Наверное, нужно уступить им, сделать то, что они хотят. Она привыкла уступать.

Но когда Анджела закрыла глаза, чтобы загадать свое тайное желание, только одно пришло ей на ум.

Господи, пожалуйста, подари мне ребенка.

Под бурные аплодисменты, веселый смех и нестройный хор «С днем рождения тебя» она задула свечи. Мама предложила унести торт обратно в гостиную и там разрезать. Гости дружно покинули кухню, и Анджела вздохнула с облегчением.

Колин умоляюще взглянул на нее, призывая прекратить спор, смириться с неизбежным:

— Идем, съешь кусочек торта. Твой любимый.

— Я не голодна.

Очень кстати в кухню ворвался дядюшка Рико:

— Колин, кончилось вино. Пора вскрыть тайные запасы, которые каждый добрый итальянец держит в погребе.

— У меня нет ни тайных запасов, ни погреба, — откликнулся Колин. — Но в винном магазине чуть дальше по улице вина полно.

— Я съезжу. — Анджела ухватилась за подвернувшийся предлог, как утопающий за соломинку. Ей просто необходимо было вырваться из этой комнаты, из этой праздничной атмосферы, из этой жизни.

— Ты не можешь уйти… это твой праздник. Я сам схожу, — возразил Колин.

— Нет, нет. Мне надо на свежий воздух.

Он нахмурился, явно раздосадованный ее решением.

— И что я должен сказать твоей маме?

— Скажи, что на сегодня с меня хватит сюрпризов.

— Анджела…

— Что?

— Возвращайся поскорее.

— Я просто отправляюсь за вином. Сколько времени это может занять?

2

Еле сдерживая волнение, Лиз вышла из такси в центре города перед сверкающим стеклянным фасадом нового тридцатиэтажного здания. «Ремингтон». Один из самых роскошных отелей Сан-Франциско. Она до сих пор не могла поверить, что уселась в машину с совершенно незнакомым мужчиной, который собирается угостить ее бокалом шампанского. Происходящее больше напоминало кинофильм, чем настоящую жизнь… во всяком случае, ее настоящую жизнь.

— После вас, — чуть поклонился Джон, указав рукой на вращающиеся двери.

Лиз заколебалась:

— Вы уверены, что хотите зайти именно сюда? Мы оба неподобающе одеты. — Конечно, она сменила форму медсестры на голубые джинсы, трикотажную блузку и черный джемпер — свою обычную повседневную одежду, причем изрядно помявшуюся за целый день в тесном шкафчике. Но надо признать, что ее одеяние никак не тянет на изысканный вечерний наряд.

— Это ваш день рождения. Вы заслуживаете самого лучшего, — галантно ответил ее спутник.

— Вы правы. Я действительно заслуживаю самого лучшего, — медленно произнесла Лиз, словно пробуя на вкус редкую для себя мысль. — Только сначала придется найти банкомат.

— Сегодня я угощаю.

— Я привыкла платить за себя.

— Не сегодня вечером, — возразил он. — Не переживайте, я могу себе это позволить.

— Мне было бы легче довериться вам, если бы вы чуть больше сообщили о себе, включая вашу фамилию.

Парень назвал лишь свое имя — Джон, и где доказательства, что оно настоящее? И голос его звучал как-то странно — еще одно предупреждение о возможной опасности, но может, хватит уже осторожничать и перестраховываться?

— Не думаю, что обязательно обмениваться фамилиями, — ухмыльнулся Джон. — Так забавнее.

Ей захотелось поспорить, но, в конце концов, неужели нужно заполнить две подробные анкеты, чтобы принять приглашение на бокал шампанского?

— Идемте, Лиз, начнем праздновать. Вы же не становитесь моложе, — поддразнил он.

— Отлично. Никаких фамилий.

Джон взял ее за руку. Как трогательно! Она уж и не помнила, когда в последний раз держалась за руку с мужчиной. Кайл терпеть не мог держаться за руки. Говорил, что подобные «телячьи нежности» его сковывают. Наверное, потому, что не собирался связывать с ней свое будущее. А она, отчаянно нуждаясь в близком человеке и не желая отставать от подруг, пропустила этот тревожный звоночек, как и множество других.

Они вошли в вестибюль, и Лиз едва сдержалась, чтобы не выразить свои эмоции, увидев высокие, как в соборе, потолки, мраморные полы, хрустальные люстры. А публика! Мужчины в шикарных костюмах и женщины в дорогих вечерних платьях. Не хватало только красной дорожки, чтобы почувствовать себя на церемонии вручения «Оскара» или на кинопремьере, где не бывает случайных людей, одни знаменитости.

Она сама однажды была знаменитостью… правда, в негативном смысле. И испытала колоссальное облегчение, когда истекли ее пятнадцать минут славы.

Поднимаясь по эскалатору, ведущему на второй этаж, Лиз думала, что они направляются в бар, но Джон остановился в распахнутых дверях бального зала, где навскидку было не меньше нескольких сотен гостей.

— Что здесь… свадьба? — спросила Лиз, заглядывая в зал поверх плеча Джона.

— Похоже, день рождения. — Он кивнул на подставку с большим объявлением у дверей. — Прием в честь сорокалетия Кэрол Прескотт. Эй, вы родились в один день. Думаю, в этом есть глубокий смысл.

— Разумеется, есть, — подтвердила Лиз. — Для того и пишут слова на больших плакатах.

— Остроумная девочка. Я имел в виду знак свыше. Мы очутились в правильном месте. — В его глазах засверкали озорные искорки. — И просто обязаны присоединиться к веселью.

— Ни в коем случае, — заартачилась Лиз. — Нам туда нельзя. Мы с ней даже не знакомы. Вы говорили о бокале шампанского в баре.

— Держу пари, здесь тоже найдется шампанское. — Не слушая возражений Лиз, Джон крепче сжал ее руку и увлек в погрузившийся в полумрак зал.

Лиз решила, что если их вычислят среди приглашенных гостей, то немедленно вышибут вон, но на их появление никто не обратил внимания. Все неотрывно смотрели на огромный трехъярусный, усыпанный разноцветными розами торт, который официанты выкатили на середину танцпола.

— Ничего себе, — пробормотал Джон. — Этой громадиной можно накормить маленькое государство.

Ну, уж точно побольше ее крохотного тортика.

— Должно быть, стоит целое состояние.

— И в некотором роде принижает ваш скромный праздник, не так ли?

— Если праздник скромный, это вовсе не значит, что он плохой, — возразила Лиз, но она лукавила, и они оба это понимали. Кто бы отказался от столь пышной вечеринки?

— Думаю, сейчас мы услышим торжественную речь, — прошептал Джон.

И он угадал. К микрофону, установленному неподалеку от торта, приблизился красивый мужчина в черном смокинге, сопровождаемый столь же ослепительной блондинкой в бирюзовом вечернем платье.

— Прежде чем мы зажжем свечи, — произнес мужчина, — я хотел бы произнести тост в честь моей изумительной жены Кэрол. — Он взял с подноса, протянутого вышколенным официантом, два бокала шампанского, предложил один своей спутнице. — Кэрол, ты потрясающая жена и мать. Ты без устали заботишься о своей семье и других людях. Ты подарила мне поразительные семнадцать лет супружеской жизни и двух прекрасных детей. Я самый счастливый мужчина на этой земле. С днем рождения, дорогая.

Он поцеловал жену в губы. Гости вразнобой произнесли «С днем рождения» и подняли свои бокалы.

Чудесное, полное любви поздравление, поду-мала Лиз, глядя на официантов, зажигающих свечи на торте. Понадобилось несколько минут, чтобы зажечь все сорок, и наконец торт стал похож на изыс-канный костер. Лиз никогда не видела ничего подобного. Какая же счастливая женщина эта Кэрол Прескотт!

Лиз попыталась представить, что это ее праздник, что мужчина в черном смокинге — ее муж, что эти гости собрались ради нее. Не получилось. Ей не хватило воображения.

Кэрол подошла к торту, обвела глазами гостей, а когда ее взгляд остановился на Лиз и Джоне, нахмурилась.

— Ой, — пробормотала Лиз.

— Пора смываться, — согласился Джон.

Они побежали к выходу, как дети, застигнутые при попытке проникнуть без билетов в кинотеатр, и остановились, только добравшись до бара.

Смеясь, они плюхнулись в кресла в угловой кабинке, и Лиз вдруг поняла, что давно не чувствовала себя такой раскованной и беззаботной.

— Мне кажется, вы плохо на меня влияете, — заметила она, отдышавшись.

— Забавно. Я как раз понадеялся, что вы на меня хорошо повлияете.

— И что это значит?

— Возможно, я объясню… до конца вечера.

* * *

Если бы Кэрол Прескотт предложили пропустить какой-нибудь свой день рождения, она без колебаний выбрала бы этот.

Она не хотела переступать порог сорокалетия. Она не хотела бороться с признаками старения и страхом, что муж найдет себе кого-нибудь помоложе и покрасивее. Она не хотела, чтобы муж ее бросил, и ужасно боялась, что именно это с ней и случится.

Блейк всегда был безумно честолюбив. Известный юрист крупной корпорации, он метил в сенаторы и воспользовался днем рождения жены, чтобы пообщаться с нужными людьми и привлечь внимание и средства к надвигающейся предвыборной кампании. Более половины гостей были Кэрол незнакомы и приглашены ради него. И плевать им на ее день рождения. Но они улыбались, притворялись заинтересованными, и она притворялась в ответ. Как всегда.

Правда, жаловаться Кэрол не собиралась. Она сама выбрала этот образ жизни. Она усердно работала, чтобы все это заполучить, и никогда не позволяла себе оглянуться и пожалеть хотя бы об одном из своих решений… до сегодняшнего вечера.

Вообще-то, она любила вечеринки, любила быть в центре внимания, но не сейчас, не сейчас, не сейчас. Она не хотела отмечать эту дату, не хотела бросать кость репортерам колонок о светской жизни из глянцевых журналов. Теперь они растрезвонят по всему миру, что Кэрол Прескотт исполнилось сорок лет, и окружающие начнут пристальнее всматриваться в ее лицо, выискивая следы косметических операций, а потом с упоением обсуждать, сделала ли она круговую подтяжку или колет ботокс.

С мужчинами иначе. Ее муж обожает свои сорок. Он считает, что с возрастом приходят жизненный опыт и мудрость — идеальное сочетание для сенатора. А для нее жизнь за чертой сорокалетия — старение — бомба с часовым механизмом, отсчитывающим дни до ее конца.

Может, она и слишком драматизирует, но такой уж она уродилась. Кэрол всегда мечтала о роскошной жизни. Фантазировала в детстве, проведенном в убогой квартирке обветшавшего дома в захудалом районе. Даже тогда она верила, что когда-нибудь станет важной персоной. И стала. Просто тогда она понятия не имела, как тяжело, как мучительно притворяться совершенством двадцать четыре часа в сутки. Ни единой возможности расслабиться, скинуть туфли, распустить волосы, натянуть старый спортивный костюм и закружиться по гостиной, как кружилась ее мать каждый вечер. И откуда только брались у мамы силы, ведь она целыми днями обслуживала столики в местном ресторанчике, специализирующемся на гамбургерах.

Разумеется, Кэрол не хотела повторить жизнь матери… не приведи Господи! Она разве что из кожи не вылезла, лишь бы выбраться из того мира.

Поскольку гости дружно скандировали: «Загадай желание! Загадай желание!», Кэрол закрыла глаза, пытаясь избавиться от мыслей о прошлом и подумать о настоящем… о будущем. Как же трудно сосредоточиться. От гула громких голосов закружилась голова, от жара свечей на лбу выступили бисеринки пота, и, как она ни старалась, перед ее мысленным взглядом сияло прошлое, яркое, осязаемое, напоминающее о том, кем она когда-то была и что потеряла.

На ее праздничном торте горят восемь свечей. Мамины ослепительно-рыжие волосы стянуты в «конский хвост», в уголке ее улыбающегося рта зажата сигаретка. У тети в руке дешевый фотоаппарат «на один раз» — отщелкал пленку и выкинул. Дети толпятся вокруг исцарапанного складного столика в городском парке, толкаются, стараясь занять лучшее место на скамейке. Алекс из квартиры напротив попросил у нее одну из красных роз с торта. Его младший брат Питер, дожевав хот-дог, вытер ладонь о щеки, и след из горчицы и кетчупа протянулся от уха до уха.

Подружка Беки подхватила Кэрол под руку и спросила, можно ли помочь задуть свечи. Беки всегда хотела делать все то, что делала Кэрол, особенно когда доходило до подарков и свечей. Хотя не так уж и много было подарков: кукла из магазина, где все стоит один доллар, бумага для рисования и цветные карандаши.

Мама вывела красной глазурью на торте «С днем рождения, Карли», но надпись получилась корявой и почти нечитаемой. Карли. Ее все звали Карли. Мама говорила, что назвала ее Кэрол в честь бабушки, но уж слишком взрослое имя для маленькой девочки.

— Загадай желание, детка, тайное желание и самое сокровенное, — сказала мама. — И хорошее. Видит Бог, ни одно желание не будет для нас лишним.

«Потому что, кроме желаний, у нас почти ничего нет», — подумала Кэрол. Ей исполнилось всего восемь лет, но она понимала это так отчетливо, что сильно удивила бы маму и тетю, если бы сказала это вслух. Они всегда переходили на шепот, когда вспоминали ее отца, Билли, который бросил жену с дочкой, забрав все деньги и разрушив все их мечты. А Кэрол радовалась, что он сбежал. Она не скучала ни по отцу, ни по пивным бутылкам в холодильнике, ни по субботним вечерам, когда избитая мама плакала и потом носила рубашки с длинными рукавами, чтобы скрыть синяки. Кэрол пыталась заботиться о маме и прибирать их квартирку, но отец все равно злился по любому поводу.

Мама всегда говорила: «Не бойся, Карли, мамочка тебя защитит», — но это была неправда. Иногда, когда отец приходил домой взбешенным, мамы не было.

Кэрол закрыла глаза, стараясь не думать об отце, загадала большой дом, кучи денег и много молока для себя и мамы. Они обе любили по вечерам смотреть телевизор и жевать печенье «Орео», размоченное в молоке.

Уверенная в правильности своего желания, Кэрол открыла глаза, набрала в легкие побольше воздуха, чтобы задуть свечи… В то же мгновение Алекс сильно толкнул Питера, тот упал вперед, угодил головой прямо в торт, и его волосы тут же воспламенились. Питер завизжал, завизжали и все остальные, стали дуть изо всех сил, и дули до тех пор, пока не загасили загоревшиеся волосы Питера вместе со свечами. Вот так глупый Алекс испортил ее праздник.

Кэрол посмотрела на раздавленный торт и подумала, что ее желание никогда не исполнится. Она расплакалась, а мама крепко-крепко обняла ее:

— Не плачь, Карли. Фея дня рождения уже услышала твое желание. Оно обязательно сбудется. Ты особенная девочка, а Бог заботится об особенных маленьких девочках.

Мама не ошиблась. Желание Кэрол исполнилось. У нее есть большой дом, кучи денег и много молока. Только она больше не пьет молоко, чтобы не растолстеть. И она не пускает маму ни в свой дом, ни в свою жизнь. Кэрол поняла, что впервые за долгие годы скучает по маме. И по своим детям скучает. Что-то их не видно в толпе гостей.

Муж попросил ее поспешить и загадать желание, пока свечи не догорели. Неожиданное желание наполнило ее сердце: Хочу вернуть свою семью.

Кэрол открыла глаза и, задувая свечи, пожалела о своем глупом желании. Ее семья никуда не исчезла. Ее семья рядом — вот они: муж и дети. Так что же она загадала?

Однако, отходя от торта и уступая место официантам, Кэрол не могла избавиться от ощущения пустоты. У нее есть все, а кажется, что нет ничего.

Оркестр в глубине зала тихо заиграл популярную мелодию, и Кэрол поняла, что стоит в одиночестве, окутанная струйками дыма погашенных свечей. Как это случилось? Виновница торжества не должна оставаться одна.

Необходимо подойти к гостям, пообщаться, поболтать с ними. О, она прекрасно умеет вести светские беседы. Блейк всегда восхищался ее талантом развлекать гостей. Только сегодня Кэрол не склонна к пустым разговорам. От узких туфель на высоченных шпильках болят ноги, лицевые мышцы сводит от улыбок, а впереди еще танцы и бесконечные тосты. Ей просто необходимо посидеть где-нибудь в тихом уголке хотя бы пару минут, обрести второе дыхание, приободриться… и как можно быстрее.

— Миссис Прескотт, с вами все в порядке? — Линдси, распорядительница праздника, бойкая блондинка чуть за тридцать, с тревогой смотрела на нее, сжимая в руках папку-планшет с зажимом.

— Все прекрасно. Прием замечательный. Вы отлично поработали. Благодарю вас.

Линдси явно успокоилась:

— Я рада, что вам нравится. Надеюсь, вы хорошо проводите время.

— Да, конечно. Вы случайно не видели моих детей?

— Они уехали как раз перед тем, как разрезали торт. Ваша дочь сказала мне, что едет с вашим сыном на вечеринку с ночевкой, или что-то в этом роде. Я решила, что вы знаете об их планах.

Кэрол было известно, что дети куда-то собираются на всю ночь, поскольку она и Блейк заказали номер в отеле, но подробностей она не знала и испытала разочарование оттого, что они удрали так рано. Даже не захотели посмотреть, как она разрезает торт. В последние годы они все больше отдалялись от нее, все реже выражали желание что-то делать вместе с ней, но она винила в этом подростковый возраст. Софи уже шестнадцать, Майклу пятнадцать. У каждого из них своя жизнь.

Однако, как ни утешай себя, отдаляться друг от друга они начали гораздо раньше. Ее преданность Блейку и его карьере заставляла Кэрол пропускать некоторые важные для детей события. Блейк постоянно нуждался в ее помощи. Она устраивала для него приемы, сопровождала в поездках, поддерживала все его амбициозные замыслы и искренне верила, что, помогая ему, создает лучшую жизнь своим детям. И создала. Ее дети живут в большом доме. У них дорогая модная одежда, все новинки электроники, самые последние модели компьютеров. Они ни в чем не испытывают недостатка, в этом и ее заслуга. И все же в глубине души ей не хватало более тесной связи с ними.

Ну, может, она и не самая лучшая мать, зато, без всяких сомнений, потрясающая жена.

Кэрол прошлась по бальному залу, выискивая взглядом Блейка. Минуты шли. Его отсутствие все больше раздражало ее. Такое впечатление, что в последнее время он ускользает от нее, что его никогда нет рядом. Она не имела ничего против того, что оставалась в его тени, пока он был достаточно близко, чтобы эту тень отбрасывать.

Вечеринка выплеснулась в коридоры, окружавшие бальный зал. Улыбаясь гостям, Кэрол продолжила поиски мужа за пределами зала и в дальнем конце одного из коридоров свернула за угол. Коридор вроде был пуст. Так ей казалось, пока она не заметила парочку, почти полностью заслоненную высоким растением в кадке.

Кэрол остановилась как вкопанная, узнав широкие плечи собственного мужа. У женщины были длинные рыжие волосы и очень короткое черное платье без бретелей. И вряд ли ей было больше двадцати пяти.

На глазах Кэрол рыжая прижалась к Блейку и что-то шепнула ему на ухо, затем скользнула губами по его скуле. В интимности этого жеста ошибиться было невозможно.

Живот Кэрол свело судорогой, сердце замерло и пропустило удар. О господи! Неужели это все же случилось? Неужели ее муж уже крутит интрижку с молодой женщиной?

Должно быть, она все же не сдержалась от горестного возгласа, поскольку Блейк резко обернулся и увидел ее. В его глазах появилось выражение, какое бывало всегда, когда он нервничал или чувствовал себя виноватым. Женщина рядом с ним совершенно не сконфузилась. Наоборот, она выглядела победительницей, отхватившей ценный приз.

— Кэрол, — пробормотал Блейк, подходя к ней. — Ты знакома с Кристел Каннингем? Ее отец только что сделал очень большой взнос в мой избирательный фонд.

Сквозь шум в ушах Кэрол расслышала объ-яснение, только не поверила ни на секунду. Ей хотелось затопать ногами, завизжать, что он лжец, да еще и идиот, если обжимается с другой женщиной прямо на дне рождения жены. Но ничего этого Кэрол сделать не могла. Она не могла закатить скандал. Она не такая, во всяком случае, не желает быть такой.

— Понятно, — сухо сказала она. — И ты просто ее благодарил.

— Вот именно.

Кэрол увидела облегчение в глазах мужа и уверенность в том, что они уладят недоразумение спокойно, с достоинством. Ее руки сами собой сжались в кулаки. Ее охватило непреодолимое желание встряхнуть мужа, заехать кулаком в его красивое лицо, заставить понять, что она держится из последних сил не ради него, а ради себя. Меньше всего ее привлекала жалкая роль обманутой жены на собственном дне рождения.

— Рада познакомиться с вами, миссис Прескотт, — вкрадчиво промурлыкала Кристел. — Надеюсь, вы не будете возражать, если я украду вашего мужа на несколько минут. Меня безумно заинтересовал его взгляд на политику.

Как ни тянуло залепить пощечину и наглой девке, Кэрол предпочла пропустить ее слова мимо ушей:

— Увидимся в зале, Блейк.

Кэрол развернулась и удалилась тем же коридором, что пришла. Ее сердце колотилось раза в два быстрее, кровь кипела от ярости. Может, Блейк изменяет ей, может, просто увлекся рискованным флиртом, но в любом случае он перешел границу. Почему-то Кэрол никогда не верила, что Блейк поставит под угрозу свою репутацию, заведя любовную интрижку. Похоже, она ошибалась.

Кэрол вдруг засомневалась и в муже, и во всем остальном. Чертов день рождения заставил ее по-иному взглянуть на свою жизнь, но не получится ли так, что если она всмотрится слишком пристально, то не увидит ни истинных ценностей, ни смысла — лишь красивые вещи, красивых людей и красивую ложь.

Кэрол проскочила мимо бального зала, и пусть — вполне вероятно, она позже сочтет свое решение опрометчивым и глупым, однако сейчас ее подгоняло отчаянное желание убраться подальше отсюда.

Она ускорила шаг, засеменила вниз по эскалатору, насколько позволяли высокие каблуки, и едва ли не бегом пересекла вестибюль.

Кто-то зовет ее по имени? Не муж ли?

Кэрол протиснулась сквозь вращающиеся двери и вылетела на тротуар. Швейцар с любопытством взглянул на нее, но ей было не до него. Она заметила свой лимузин на противоположной стороне улицы, выскочила на проезжую часть, даже не оглядевшись по сторонам, и только посреди мостовой словно вросла в землю, ослепленная светом фар… и с опозданием на долю секунды поняла, что на нее несется машина.

* * *

Стиснув руль, Анджела изо всех сил давила на тормоза, но машина все скользила, скользила и лишь в последний момент с визгом остановилась в паре дюймов от красивой блондинки в вечернем платье. Пару секунд Анджела пыталась восстановить дыхание, жадно хватая ртом воздух, затем с усилием отцепила от руля трясущиеся руки, отстегнула ремень безопасности и вышла из машины:

— Как вы?

Женщина не ответила. Казалось, шок превратил ее в статую. В статую с широко раскрытыми остекленевшими глазами.

— Вы не пострадали. Я вас не задела, — произнесла Анджела, больше стараясь убедить себя, чем кого-либо другого.

Подбежавший швейцар спросил, не нужна ли его помощь.

Женщина наконец очнулась. Пробормотала: «Нет, нет, все в порядке», перебежала улицу и села на заднее сиденье белого лимузина.

— Кэрол, вернись! — крикнул выскочивший из отеля мужчина в смокинге и выругался вслед отъезжающему лимузину.

Не из-за этого ли мужчины блондинка вылетела без оглядки на проезжую часть? Долго размышлять Анджеле не пришлось, требовательный автомобильный гудок напомнил, что она заблокировала движение. С еще бешено бьющимся сердцем Анджела вернулась за руль, завела мотор и поехала дальше.

Она могла сбить ту женщину, может, даже покалечить или убить ее за какую-то долю секунды. Слава богу, пронесло. Наверное, следует вознести благодарственные молитвы, хотя вряд ли кто-нибудь прислушается к ним. Последние восемь лет подвергли серьезному испытанию ее когда-то непоколебимую веру.

Сотовый телефон затрезвонил в третий раз с тех пор, как Анджела покинула квартиру. Придется ответить. Подъехав к тротуару, чтобы ненароком не врезаться в кого-нибудь еще, Анджела щелкнула крышкой:

— Алло!

— Энджи, где ты? — встревоженно спросил Колин. — Тебя нет уже почти час.

Ей казалось, что она отправилась за вином всего несколько минут назад, но, похоже, она просто бесцельно кружит по улицам.

— Извини. Я отвлеклась… Не думаю, что вернусь в ближайшее время. Тебе лучше самому сходить за вином для дяди Рико.

— Анджела, где ты? Что ты делаешь?

— Просто катаюсь. Мне нужно подумать.

— Вернись и подумай дома. Я всех выпровожу. Посидим и поговорим.

— Ты изменишь свое решение?

В ответ последовало напряженное молчание.

— Нет, — наконец выдавил Колин. — Я мог бы пообещать, что подумаю, но это было бы ложью. Мы слишком любим друг друга, чтобы лгать.

Он прав. Пришло время раскрыть все карты.

— Я тоже не передумаю, Колин. Я вернусь домой позже. Не жди меня.

— Это твой день рождения. Я обязательно дождусь тебя, — пообещал Колин.

— Ты прав. Это мой день рождения. Мне тридцать пять лет, и я могу сама позаботиться о себе.

Не дожидаясь ответа, Анджела захлопнула телефончик. Да, она любит Колина, но сейчас он стоит между ней и ребенком, которого она хочет больше всего на свете. Гнев вскипел в ней. Почему Колин не желает попробовать еще разок? Не его же тело страдает от болезненных инъекций гормонов.

Она повернула ключ зажигания, поехала дальше и, только остановившись на светофоре, с изумлением поняла, где находится. Норт-Бич — «Маленькая Италия» — район, где она выросла. Всего в квартале отсюда церковь, куда она и вся ее италь-янская католическая семья каждое воскресенье ходила к мессе. Правда, Анджела не ходила к мессе с родными уже пару лет. Говорила маме и сестрам, что они с Колином посещают новую церковь недалеко от их дома, но, если честно, не ходили они ни в какую церковь.

Зажегся зеленый свет. Анджела проехала мимо высокого величественного здания с башенками и шпилями, свернула на соседнюю стоянку и выключила двигатель. Вряд ли церковь открыта в пятницу вечером, но вдруг… все может быть. Она только посмотрит. Давно пора им с Богом поговорить начистоту.

* * *

Трясясь всем телом и судорожно дыша, Кэрол раскинулась на мягком диване лимузина. Ее чуть не сбили. Если бы та женщина вовремя не затормозила, все было бы кончено. Господи! Она, Кэрол, была бы мертва. Покинула бы этот мир в день своего сорокалетия. Она представляла свою смерть сотни раз, но никогда такой неожиданной, такой мгновенной и такой необратимой.

Кто-то присматривает за ней. Ей подарен еще один шанс.

Для чего? Наверное, она должна знать ответ на этот вопрос, но не знает. Она оказалась на незнакомой территории. Она совершила то, что никогда не совершала прежде: сбежала от своей собственной жизни.

Ах, нет. Это не совсем верно. Она уже сбегала однажды. В свой двадцатый день рождения. Бросила все, что ее окружало, друзей и родных, и последовала за своей мечтой.

И теперь снова бежит.

Кэрол не сомневалась, что последствия ее безрассудного поступка не заставят себя ждать. Блейк придет в ярость. Гости начнут расспрашивать, где виновница торжества и почему покинула праздник так неожиданно. Будут гадать, не заболела ли она, не напилась ли или… упаси Господи — не застала ли мужа в объятиях другой женщины. Грета Соренсон, ведущая колонки светской хроники, не преминет перемыть ей косточки в завтрашнем выпуске «Трибюн». Безусловно, необходимо вернуться к гостям.

Еще не поздно. Она отсутствует каких-то несколько минут. Еще можно отшутиться. Придумать какое-нибудь подходящее объяснение. Например, порвался ремешок на туфельке или еще что-нибудь в этом духе. Однако проблема в том, что она вовсе не хочет возвращаться.

Неужели это возможно? Почему вдруг она перестала хотеть то, к чему всегда стремилась?

Открыв маленький бар, Кэрол достала бутылку «Джека Дэниэлса» и широкий низкий стакан, наполнила его до краев, выпила залпом обжигающую жидкость и вмиг почувствовала себя живой. Вторая порция виски принесла долгожданный покой.

Кэрол прильнула к окну, следя за проплывающим назад городом. Она любила Сан-Франциско, любила его не похожие друг на друга районы, олицетворяющие разные культуры, залив и океан, пронизываемые всеми ветрами, туманные ночи. Всю свою жизнь она прожила в этом городе: первые двадцать лет в обшарпанном многоквартирном доме в Потреро-Хилл, а последние двадцать в роскошном особняке в Марине, районе богачей. Она прожила две жизни. Интересно, куда заведут ее следующие двадцать лет.

Кто знает, что ее ждет… Эта мысль потрясла Кэрол. Еще маленькой девочкой она точно знала, чего хочет, к чему стремится. Каждый ее шаг был просчитан, каждый вел к единственной цели — изменить свою жизнь к лучшему. Она ненавидела жалкую квартирку с одной спальней, в которой они с мамой жили после ухода отца. Она ненавидела узкий продавленный матрас на полу в углу гостиной, много лет служивший ей постелью. Она ненавидела смутное чувство собственной неполноценности и, глядя из окна на яркие городские огни, каждый вечер представляла себя в другом мире.

Кэрол составила план. Она получит образование, найдет работу и нормальное жилье. Она удачно выйдет замуж, и ее дети никогда не будут расти в таких условиях, как она. Безжалостно и немного эгоистично она выполнила все пункты своего плана. Ей хватало честности признавать это перед самой собой, хотя вряд ли подобное признание услышит от нее кто-то другой. Она тщательно и последовательно создавала свой образ, и очень немногие по-настоящему знали ее… и уж точно никто из тех, кто присутствовал на ее сорокалетии.

Господи, как давно она не вспоминала о своем детстве… Несколько ярких моментов промелькнуло перед ее мысленным взором. Денег вечно не хватало, но это не мешало их близости с мамой. «Мы вдвоем против всего мира», — говорила ее мама. Но она не хотела бежать из того мира, а если и хотела, то у нее не хватало ни смелости, ни решительности. Поэтому Кэрол покинула тот мир без мамы.

Вздохнув, Кэрол плеснула себе еще виски и выпила. Даже если она напьется до бесчувствия, блаженное забвение долго не продлится. Она уже пробовала и не раз.

— Миссис Прескотт? — раздался в динамике голос водителя. — Отвезти вас домой?

Кэрол вдруг поняла, что шофер делает именно то, что она попросила: колесит по улицам.

— Да, — прошептала она. — Я хочу домой.

Но только не в особняк с видом на мост Золотые Ворота. Она нажала на кнопку переговорного устройства:

— Потреро-Хилл. Я подробно объясню, когда мы туда доберемся.

Снова откинувшись на спинку сиденья, она понадеялась, что не приняла второе самое худшее решение за этот вечер.

3

Анджела поднялась по широким ступеням к парадному входу церкви Святой Екатерины. Заперто. Подергала боковые двери, но и они не поддавались. В соседнем доме, жилище приходского священника, светились окна, но Анджела пока не готова была потревожить его покой. Может, запертые церковные двери — знак свыше? Мол, она сама по себе и должна действовать на свой страх и риск. И вообще, зачем она сюда явилась?

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Анджела изумленно обернулась, услышав мужской голос, к тому же еще и знакомый. Высокий белокурый юноша со светло-голубыми глазами и веснушками, рассыпанными по переносице, когда-то был ее лучшим другом и объектом подростковой влюбленности. Только теперь он заметно возмужал и вместо голубых джинсов и футболки был одет в черные брюки и рубашку со стоячим воротником с белой вставкой.

— Патрик О’Брайен… — Анджела недоверчиво покачала головой.

Они с Патриком вместе учились в католической школе до одиннадцатого класса, пока ее семья не переехала. Анджела вспомнила, как мама упоминала, что Патрик стал священником, но не знала, что он служит здесь, в церкви Святой Екатерины. Интересно, почему мама об этом не сказала. А может, упомянула, только Анджела пропустила мимо ушей. В последнее время она старательно избегала разговоров о друзьях детства. Почти во всех историях о них присутствовали свадьба или рождение очередного ребенка.

— Анджела Раццини, — произнес Патрик с подкупающей улыбкой, от которой когда-то сердце Анджелы сладко замирало. — Давно пора заглянуть к нам.

— Анджела Пейн, — поправила она. — Я замужем.

— Твоя мама говорила.

— Да, конечно. Наверное, вы часто видитесь.

— Каждое воскресенье. Так же, как с твоими сестрами, их мужьями и детьми. Но ты, Анджела, не пришла ни разу. Почему? — заботливо спросил Патрик.

— Я живу в другом конце города.

— Так это вопрос географии? — Патрик испытующе посмотрел на нее.

Интересно, большой ли грех соврать священнику, если вы когда-то делились с ним сандвичами с джемом и ореховой пастой? Поколебавшись, Анджела ответила вопросом на вопрос:

— Давно ты здесь?

— Шесть месяцев. Некоторое время служил в Лос-Анджелесе, но Сан-Франциско мой дом. Как поживаешь?

— Отлично. Просто отлично.

Патрик улыбнулся, как улыбаются священники, когда понимают, что им говорят неправду:

— Поэтому ты пытаешься попасть в мою церковь в пятницу вечером?

— Поддалась минутному порыву. Ехала мимо, увидела церковь и задумалась о прошлом.

Он понимающе кивнул:

— Сегодня твой день рождения. Подходящее время для размышлений.

— Неужели ты помнишь? — изумленно воскликнула Анджела.

— Я много что о тебе помню, Энджи. Помню, как улыбка освещала твое лицо, когда ты чем-то увлекалась. У всех детей, включая меня, сразу же поднималось настроение. И ты обожала рисование. Ты рисовала на всем, что попадалось тебе под руку: на задней стене родительского гаража, на стене моей спальни и даже на заборе миссис Мерфи. Правда, миссис Мерфи твое художество не оценила, — добавил он со смехом.

— Точно. Я думала, она меня проклянет.

Миссис Мерфи жила в угловом доме, в котором, как были уверены все соседские дети, обитали призраки, а старушку искренне считали ведьмой. Как-то летним днем изнывающая от скуки и подзуживаемая Патриком Анджела нарисовала на ее заборе ведьму, летящую на метле над луной. Миссис Мерфи пришла в ярость, а Анджелу родители на месяц посадили под домашний арест. И как будто этого было мало, отвели на исповедь, а потом еще заставили сотню раз прочитать вслух «Аве Мария» и написать соседке письмо с извинениями.

Анджела погрозила Патрику пальцем:

— Это ты меня подбил, а неприятности, как всегда, достались мне.

— Ты была верным другом. Не выдала меня. Я это оценил. — Он помолчал. — Ты по-прежнему рисуешь?

— Не так много, как раньше, но у меня есть маленькая художественная галерея в Ноу-Вэлли. Я выставляю работы местных художников.

— Обязательно как-нибудь загляну, — пообещал Патрик. — А свои работы ты продаешь?

— Не в последнее время.

Анджела не рисовала уже несколько лет. Не было вдохновения. Казалось, ее творческое «я» усохло вместе со всем остальным.

— Меня совсем не удивляет, что у тебя собственный бизнес. Ты всегда увлекала меня своей решимостью добиться успеха, получить все, что хочешь.

— Иногда одной решимости мало.

Иногда необходимо чудо. Только Патрику она этого сказать не могла.

— Да, — согласился Патрик. — Я всегда считал, что молитва помогает.

— Всегда? — с сомнением переспросила Анджела. — Мне и в голову не приходило, что ты станешь священником. Ты обожал неприятности.

Он рассмеялся:

— Эй, не так уж я был плох. Мы вместе ходили в католическую школу, и я прислуживал в алтаре.

— Ну, от тебя я никогда не ожидала, что ты можешь жить безгрешной жизнью. В детстве тебя посещали греховные мысли… вроде лягушки в кармане пиджака мистера Мартина или отвинченных крышек солонок в закусочной.

— Невинные детские шалости, — ухмыльнулся Патрик. — Я вырос, признал свои грехи, покаялся и теперь стараюсь не грешить. Помоги мне Господь.

— Счастливчик, — пробормотала Анджела, вспомнив, что привело ее сюда.

— Что за человек твой муж? Тебе хорошо с ним?

— Да. Он занимается рекламой. Мы познакомились десять лет назад, когда я работала в агентстве графическим дизайнером. Его зовут Колин.

— И где же он сегодня… в твой день рождения?

Его испытующий взгляд напомнил Анджеле, что ей всегда было трудно лгать Патрику, и ей сразу стало не по себе. Казалось, он видел ее насквозь. Возможно, именно благодаря этому качеству старый приятель стал хорошим священником.

— Он дома. Родные решили устроить мне вечеринку-сюрприз, хотя я просила их не отмечать мой день рождения.

— Раньше ты любила сюрпризы. Что случилось?

— Случилось мое тридцатипятилетие. Этот день рождения напомнил мне о том, чего у меня нет. — Анджела покачала головой, стараясь подавить нахлынувшие эмоции. — Мне пора.

— Не убегай. Поделись со мной, — мягко предложил Патрик. — Ты же не просто так при-ехала.

— Я оказалась здесь совершенно случайно.

— Но ты еще здесь. Не хочешь войти в церковь? — Патрик достал из кармана связку ключей. — Я могу оставить тебя одну. Может, ты хочешь помолиться?

Анджела обдумала его предложение и отвергла:

— Там, в церкви, больше ничего для меня нет.

— Ты уверена?

В его голубых глазах светились любопытство и сочувствие, и ей захотелось довериться ему.

— Патрик, я не могу больше верить. Бог не отвечает на мои молитвы. Он глух к ним, — выпалила Анджела, впервые высказав кому-либо свои сомнения. Предполагалось, что ее религиозные убеждения непоколебимы.

— Может, ты не слушаешь, — тихо возразил Патрик.

— Демагогия. Все священники так говорят. Ты и сам не знаешь, слушает ли тебя кто-нибудь.

— Вот почему это называется верой, Энджи.

Она вздохнула:

— Я свою веру потеряла. Поэтому ты и не видел меня в церкви. Я больше не могу притворяться. И не проболтайся моей маме или сестрам, не то мне конец.

— Если не хочешь войти в церковь, идем ко мне. Я живу в доме священника. Угощу тебя горячим шоколадом. Могу взбить сливки. Ты когда-то любила горячий шоколад со взбитыми сливками.

— Патрик, я давно выросла, и ты не сможешь утешить меня шоколадом со сливками. Я… я сломлена, — обреченно прошептала Анджела.

— Не верю.

— Это правда. Что делают все добрые католики? Заводят большие семьи, сохраняют семейные и религиозные традиции. Это не обо мне. Я не могу родить ребенка. Девочка, которую ты считал способной на что угодно, не может совершить самое простое, самое естественное для женщины… привести в этот мир дитя. Я три раза делала ЭКО, и ничего не получилось. Сегодня вечером Колин сказал мне, что больше не будет пытаться. Ему сорок лет. Он хочет планировать будущее только для нас двоих. Но я никак не могу расстаться с мечтой о собственном ребенке. И не представляю будущего без Колина. Понятия не имею, что нам делать.

Взгляд Патрика стал нежным и печальным:

— Мне жаль, Энджи.

— Мне тоже.

Подавляя подступившие слезы, Анджела отвернулась и поспешила прочь. Ей вовсе не хотелось разреветься перед Патриком.

— Возвращайся! — крикнул он ей вслед. — В любое время. Просто приходи, когда будешь готова.

Анджела остановилась:

— Я никогда не буду готова войти в церковь. Разве только с моим ребенком.

— Бог любит сложные задачи, — улыбнулся Патрик.

— Тогда он должен любить меня.

— Он любит. Ты просто этого не знаешь.

* * *

— Вы в самом деле Джон?

Лиз больше не чувствовала неловкости и наслаждалась легким головокружением от двух с половиной бокалов дорогого шампанского. Весь прошедший час они непринужденно болтали о музыке, книгах, кинофильмах и Сан-Франциско, не затрагивая более серьезных тем. Джон оказался веселым, остроумным, на удивление начитанным и обаятельным — слишком идеальное сочетание. Наверняка он что-то скрывает. Ей просто не могло так посчастливиться.

— Почему бы и нет?

— Вы не похожи на Джона. Слишком простое, слишком обыкновенное имя для синеглазого блондина.

— А какое имя, по-вашему, подходит мне? — полюбопытствовал ее новый знакомый.

— Ну, не знаю. Морган, или Дрю, или любое имя, которое могло бы быть и фамилией. Скажем, Тейлор или Тайлер. — Лиз задумалась. — И, кроме того, что Джон вам не подходит, каждый раз, как я произношу его, вы как будто слегка удивляетесь. Так в чем же дело? Это вымышленное имя? Вы скрываетесь от закона?

— Ничего столь интригующего. Джон — мое первое имя, но родные чаще называли меня средним именем — Эрик, чтобы отличать от отца, тоже Джона.

— Почему же вы не представились Эриком?

Лиз почувствовала, как рвется та эфемерная нить, что, казалось, связала их.

— Отца больше нет на свете, как и всех, кто когда-то звал меня Эриком, — сухо сказал он, поглаживая пальцем край своего пустого бокала. Лишь сжатые губы выдавали его напряжение. — Мама умерла, когда я был подростком. У меня нет ни братьев, ни сестер. Я — вся моя семья.

Объяснилась грусть, которая сквозила за его улыбчивостью, и, почувствовав его затаенную душевную боль, Лиз не произнесла такое банальное и такое бесполезное «мне очень жаль».

— Мне называть вас Эриком или придерживаться Джона? — уточнила она.

— Давайте придерживаться Джона, — после недолгих колебаний выбрал он и добавил с улыбкой: — У меня есть на это свои причины.

— Классно вы переключаетесь, — похвалила Лиз, пригубив шампанское.

— Вы о чем?

— Мрачнеете, а потом просто отмахиваетесь от плохого настроения. Вы стараетесь не думать об отце?

В его глазах промелькнуло удивление, но он легко согласился с ней:

— Может быть. Вы очень проницательны.

— Я привыкла наблюдать.

— Часть вашей профессии? — уточнил Джон.

— Да. Я люблю давать людям то, в чем они нуждаются, даже если они не могут сказать мне, что им нужно.

Их взгляды встретились.

— Я тоже люблю это делать. Приносит удовлетворение.

Лиз улыбнулась в ответ на его улыбку:

— Поэтому вы пригласили меня выпить шампанского. Вам не понравилось мое одиночество в день рождения, и вы сжалились надо мной.

— Получилось веселее, верно?

— Безусловно.

— Ну и хорошо. А где ваша семья, Лиз?

Она окаменела. Сама виновата. И зачем прицепилась к его имени? Могла бы догадаться, что это приведет к личным вопросам. Не отклонялась бы от нейтральных тем и, может, не попала бы в дурацкое положение.

Так солги ему. Эка невидаль. Будто ты раньше не лгала. Да он и не поймет, что ты говоришь неправду.

— Из близких у меня никого нет, — туманно ответила она.

— Очень жаль.

Лиз пожала плечами:

— Раз уж мы перешли на личности, чем вы зарабатываете на жизнь?

— В настоящее время я, как говорится, в простое, — как-то неопределенно сказал он.

— Так обычно говорят об актерах или музыкантах. Вы актер? Музыкант?

— Всю жизнь мечтал стать рок-звездой, но, к несчастью, у меня нет голоса…

Официант, остановившись у их столика, поинтересовался, хотят ли они заказать еще что-нибудь.

Лиз накрыла ладонью свой бокал:

— Я не удержусь на ногах, если выпью еще хоть немного.

— Хорошо, пока не будем. — Эрик-Джон жестом отослал официанта. — Еще рано. Я как раз подумал, что мы просто обязаны продолжить праздник. — Озорные искорки снова замелькали в его глазах. — К югу от Маркет есть отличный танцевальный клуб.

Заманчивое предложение. Она не танцевала уже года два.

— Я не одета для танцев. На мне должно быть короткое платье, туфли на высоких каблуках и фунт косметики.

— Какая разница? — возразил он. — Мы больше никогда не увидим тех людей.

— Если для начала нас впустят в клуб.

— Даже не сомневайтесь, — уверенно заявил Джон.

— Вы не принимаете отказы, верно?

«Интересно, каково это жить, не боясь, что тебя щелкнут по носу?» — подумала Лиз.

Тень пробежала по его лицу:

— Не принимаю, если это зависит от меня. Так что вы скажете?

Лиз безумно хотелось продолжения сегодняшнего праздника.

— Думаю, было бы весело. Надеюсь, вы не станете выделывать невообразимые па.

— Вы не узнаете этого, если не поедете со мной, — подзадорил ее Джон. — Боитесь сказать «да»?

Лиз улыбнулась:

— Последний раз мне бросали вызов, когда мне было двенадцать лет. На пижамной вечеринке в день рождения Марси Беннетт. Мы играли в «Правду или Расплату» на чердаке ее дома.

— И что выбирали вы? — полюбопытствовал Джон. — Правду или расплату?

— Расплату.

— Интересно.

— Почему?

— Выбор многое говорит о человеке. Вам было легче сделать что-то безумное, чем рассказать правду о себе.

— Да, и, как мне кажется, вы точно такой же, — многозначительно произнесла Лиз.

Он слегка наклонил голову:

— Ладно. Расскажите-ка мне о расплате. Что вам пришлось сделать тогда?

— Войти в спальню ее родителей и стащить из-под кровати отцовские тапочки, никого не разбудив.

— Получилось?

— Нет. Я споткнулась о собаку. Она начала лаять. Мать Марси приняла меня за грабителя и завизжала. Мистер Беннетт соскочил с кровати совершенно голый. Его пенис показался мне огромным. Никогда прежде я не видела взрослого мужчину в полной боевой готовности и перепугалась до смерти. Через секунду мы уже все визжали. На этом закончились и игра, и вечеринка.

Джон расхохотался и никак не мог остановиться.

— Не смешно, — заметила Лиз, еле сдерживаясь, чтобы тоже не рассмеяться. — Меня больше никогда не приглашали к Марси. — Она допила свое шампанское. — Поэтому я больше не выбираю расплату.

— Еще как выбираете. Я бросил вам вызов, и вы согласились выпить со мной.

— Ладно, но вы застали меня в момент слабости. Я хотела кое-что изменить в своей жизни, и ваше приглашение показалось хорошей точкой отсчета или началом. Называйте, как хотите.

— Почему вы хотите изменить свою жизнь?

— Потому что хочу большего, — просто сказала Лиз. — Я хочу того, что есть у всех.

Он наклонился вперед. Ему явно стало любопытно:

— А что есть у всех, Лиз?

Она понимала, что правда прозвучит глупо, но поглощенный алкоголь действовал как сыворотка правды.

— Любовь, безумные страсти. Я хочу влюбиться. — Лиз потрясенно замолчала. — Ну, вот, наверное, я напугала вас до смерти, и вы думаете: «Господи, надеюсь, она не ждет всего этого от меня. Я ведь всего лишь пригласил ее выпить шампанского».

Джон рассмеялся:

— Ничего подобного я не думаю. Вы очень честная, Лиз. Мне это нравится.

— На самом деле, не особенно я честная, — искренне призналась она. — Но, вероятно, придется начать. Сегодня как раз подходящий день.

— О чем вы обычно лжете?

— О разном.

— Лжете, чтобы не раскрыть себя настоящую? — уточнил Джон.

— Скорее всего.

— Почему?

— Слишком долгая история для одного вечера. — Лиз вздохнула под его выжидательным взглядом. — Но кое-что я вам расскажу. Три года у меня был парень. Кайл. Я хотела, чтобы у нас все получилось, но он меня бросил.

— Сочувствую.

— Самое отвратительное то, что это я должна была уйти от него, но я боялась остаться одна. Не представляете, как ужасно быть одиночкой среди замужних подруг. И мне не нравилось ходить в кино одной. Глупая причина для сохранения отношений.

— Из двух зол…

— Вот именно. Кайл основательный, надежный. У него хорошая, перспективная работа, он ставит большие цели и добивается всего, что задумал.

— Я восхищен, — сухо заметил Джон.

— Мне казалось, что он именно тот человек, на кого я могу опереться, а опора была мне необходима.

— Ну, вы его переоценили… он вас бросил.

Лиз скривилась:

— Спасибо за напоминание.

— Ваши слова, не мои. На мой взгляд, вам повезло. Теперь вы свободны и можете найти того, кто вам действительно подходит.

— Разумеется. Это так просто.

Джон усмехнулся, и Лиз поняла, что уже привыкла к его усмешкам и, пожалуй, будет скучать по ним. Никогда прежде ей не было так легко в обществе мужчины. Никогда она так не откровенничала… и не только из-за шампанского. Парень ей нравился до головокружения. Обаятельный и сексуальный, остроумный и проницательный, он зацепил ее. Необходимо взять себя в руки. К утру он исчезнет, растворится. Сегодняшний вечер вовсе не начало чего-то, а просто несколько часов веселья. Она даже не знает, есть ли у него девушка, хотя и надеется в глубине души, что нет. Наверное, надо было спросить еще час назад. Но вместо этого она задала другой вопрос:

— А как насчет вас, Джон? Вы когда-нибудь любили?

— Однажды, — ответил он после недолгих колебаний.

— Не хотите рассказать подробнее?

— Ничего интересного. Лучше продолжим праздновать ваш день рождения. Вот и проверите твердость своих намерений: вечер новых открытий.

— Вы решили отрезать мне все пути к отступлению?

— По-моему, отличная мысль.

Лиз его предложение тоже понравилось:

— Я поеду с вами в клуб. Но сначала загляну домой.

— Там видно будет.

Джон достал бумажник, выложил несколько банкнот на столик.

— Позвольте мне заплатить половину. — Лиз потянулась за сумочкой и случайно смахнула ее на пол. — Черт, — пробормотала она. Может, на будущее стоит загадать избавиться от неуклюжести.

Лиз начала собирать рассыпавшееся по полу содержимое сумочки. Джон опустился на колени, чтобы помочь ей, и слишком поздно она заметила, что в его руках оказался конверт.

— Отдайте, — потребовала она.

Он прочитал надпись на конверте и поднял на Лиз удивленные глаза:

— У вас есть знакомые в тюрьме?

Лиз судорожно сглотнула:

— Пожалуйста, отдайте.

Джон перевернул конверт, увидел на заднем клапане надпись «С днем рождения!».

— Поздравление! Вы его так и не открыли.

— И не собираюсь. — Лиз выхватила из его пальцев конверт. — Послушайте, или мы едем танцевать, или я отправляюсь домой, но что бы мы ни решили, об этом говорить не будем. Так что вы выбираете?

* * *

Покинув Патрика, Анджела поняла, что домой ехать совсем не хочется. Слишком тревожно на душе. Может, стоило остаться с Патриком, поговорить подробнее о своих проблемах? Но что может знать священник о неудачных попытках зачать ребенка или о поисках компромисса с мужем? Хотя какой может быть компромисс в столь важном для нее вопросе? Они либо повторят попытку, либо нет. Все близкие устали от ее одержимости, и не осталось никого, кто поддержал бы ее.

Сестры без устали напоминают ей, что отсутствие ребенка не самое страшное на свете.

Энджи, ты должна благодарить Бога, случается в жизни и худшее… Ты могла бы заболеть раком… Ты могла бы разориться. Или тебя сбила бы машина. Радуйся тому, что имеешь…

С ними трудно поспорить. Она не станет отрицать, что в ее жизни действительно много хорошего, но от этого не легче смотреть в бездетное будущее. У сестер дети есть. Им есть кого любить и баловать, растить и о ком заботиться.

И маме звонить бесполезно. Мама просто скажет, что время упущено, что слишком поздно:

«Анджела, если бы ты прислушалась к моим словам, то не попала бы в такое трудное положение. Ты увлеклась карьерой и упустила лучшие для деторождения годы, ты слишком поздно поняла, что важнее — дети или работа».

А друзья отделаются набором банальностей:

«Как здорово, что у вас такая семья: только ты и Колин. У вас есть деньги, вы можете путешествовать по всему свету, если захотите. Можете купить большой дом, развлекаться хоть всю ночь и заниматься любовью посреди кухни. Дети далеко не самое главное в жизни».

Да, поговорить совершенно не с кем… и она еще минут десять ехала без всякой цели, машинально свернула на Эмбаркадеро, прибрежную улицу, огибающую город, с заливом с одной стороны и небоскребами — с другой. Здесь было полно рыбных ресторанов, в Рыбацкой гавани и на площади Гирарделли еще слонялись туристы. Город был оживлен и счастлив, и Анджела честно попыталась проникнуться его настроением.

Может, пора посмотреть на вещи реально. Может, хватит хныкать о том, чего у нее нет и что Колин ей не даст. Надо обдумать возможные альтернативы. Например, попробовать ЭКО без Колина с помощью донорской спермы. Поддержит ли Колин такой вариант? А если нет, готова ли она пожертвовать своим браком ради призрачной возможности родить ребенка?

Можно разузнать о суррогатном материнстве. Другая женщина попробует выносить ее яйцеклетки, оплодотворенные спермой Колина, а им с Колином останется надеяться на лучшее. Пусть сама она не испытает беременность, но в результате, возможно, получит ребенка. Разумеется, это очень дорого, но, если придется, она готова продать свой бизнес. Неужели она не найдет способа получить то, о чем мечтает больше всего на свете?

Патрик напомнил ей, что когда-то она добивалась всего, что хотела. Отчаявшись от череды поражений, она уж и забыла об этом. Неудивительно, что Колин не хочет снова проходить через неприятные процедуры. Ее подавленное настроение тяжело сказывается и на нем. Необходимо убедить его, что, если они не сдадутся, она справится с любыми препятствиями… Только необходимо составить план.

Заметив маленький круглосуточный магазинчик-кулинарию, Анджела решила, прежде чем возвращаться домой, выпить кофе и еще раз хорошенько все обдумать. Ей понадобятся все ее способности, чтобы убедить Колина не отказываться от ребенка в их жизни.

Анджела свернула к обочине, остановилась, взяла сумочку и вышла из автомобиля. Секунду спустя она услышала за спиной шаги и только тогда осознала, как пуст и темен этот участок улицы. Кроме замеченного ею магазина на углу, все остальные были закрыты, витрины забраны решетками. Она так погрузилась в свои мысли, что не заметила, куда ее занесло. Глупо, очень глупо. Она достаточно долго жила в большом городе, чтобы не забывать об осторожности.

Анджела ускорила шаг, но преследователь явно нагонял ее. Совсем близко послышалось учащенное дыхание… кто-то схватил ее за руку.

И у Анджелы мелькнула мысль, что, может, и вправду есть на свете вещи похуже, чем невозможность забеременеть.

4

Если бы грабитель сразу сорвал сумку с ее плеча и убежал, вероятно, Анджела и не успела бы опомниться, но его безуспешные попытки вывели ее из оцепенения. Ее терпение лопнуло. Слишком долго она чувствовала себя жертвой и больше не позволит ничего у себя отнять…

Анджела начала отбиваться и вдруг поняла, что грабитель в темной спортивной фуфайке с капюшоном и мешковатых джинсах не так уж велик ростом, как показалось вначале, хотя настроен весьма решительно. Как и она сама.

Анджела крепче вцепилась в свою сумку и оттолкнула нападавшего. Капюшон соскользнул с его головы, и Анджела с изумлением уставилась на длинный спутанный «конский хвост».

Не мужчина, а девушка, совсем еще девчонка с огромными карими глазами и давно не мытыми белокурыми волосами.

Девчонка развернулась и удрала бы, если б Анджела не схватила ее за руку:

— Подожди.

— Отпустите меня! Простите… — выпалила девочка, испуганно таращась на Анджелу округлившимися глазищами. — Я просто хочу есть.

— И поэтому решила меня ограбить? Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

Какие там восемнадцать! Совсем ребенок.

— Ответ неверный. Попробуй еще раз, — потребовала Анджела.

— Какая вам разница?

— Ты забыла, что напала на меня?

— Я не хотела вам ничего плохого. Пожалуйста, не вызывайте полицию. Мне правда очень жаль, клянусь. Этого больше не повторится, — лепетала девочка, стараясь высвободиться.

— Просто так я тебя не отпущу. Где ты живешь?

— Далеко отсюда.

Анджела не поверила ей ни на секунду.

— Найди ответ получше, или я вызову полицию. — Она помолчала. — Ты же совсем ребенок. О чем ты только думала?

— Я не для себя. Моя сестренка болеет. Я должна купить ей лекарство от кашля.

— Где твоя сестра? — Анджела огляделась по сторонам, но никого не заметила.

— Дома. Мне надо идти. Я не могу надолго оставлять ее одну.

Неудачливая грабительница не притворялась, в ее глазах плескался неподдельный страх, и она явно нуждалась в помощи.

«Какое мне дело до подростка, который только что пытался меня ограбить? — думала Анджела. — Почему я медлю?»

— Отпустите меня, — снова взмолилась девчонка. — Моя сестренка боится оставаться одна.

— Почему она одна? Где ваши родители? — продолжала расспрашивать Анджела, не решаясь отпустить пытавшуюся высвободиться несостоявшуюся грабительницу.

— Они… уехали.

— Как тебя зовут?

— Неважно.

— Важно. Тебе необходима помощь.

— Никто не хочет нам помочь. Нас просто хотят разлучить, а я нужна сестренке. Я должна защищать ее.

Анджела чувствовала, что ситуация затягивает ее все сильнее, но бороться с этим не могла:

— Где твоя сестра?

Девочка заколебалась, однако не сдалась:

— Я не могу вам сказать. Вы вызовете копов.

— Я не вызову полицию… пока, во всяком случае, — пообещала Анджела. — Но если твоя сестра больна и ей нужно лекарство, может, я смогу помочь.

— Если вы хотите помочь, просто дайте мне немного денег.

— Сначала я должна увидеть твою сестру… У меня тоже есть сестры, одна моложе меня, другая старше. Я бы сделала для них все, что от меня зависит.

— Вы вроде бы добрая, — пробормотала девочка, явно желая, но боясь поверить Анджеле.

— Тогда позволь мне помочь, — предложила Анджела. Дай бог, ей не придется пожалеть о своем импульсивном решении. Она рискует попасть в неприятную, даже опасную ситуацию. Может, девочка на кого-то работает. Может, нет у нее никакой сестры.

— Не понимаю, зачем вам это надо, — тихо сказала девочка. Ей все еще было страшно, но в глазах забрезжила робкая надежда.

— Как тебя зовут? — снова спросила Анджела.

— Лорел.

Слишком красивое и нежное имя для отчаянного, похожего на мальчишку грабителя, но, наверное, на враждебных улицах этого города Лорел чувствует себя безопаснее, если выглядит, как мальчишка.

— Хорошо, Лорел. Отведи меня к своей сестре.

— Надеюсь, я не сглупила, — с тревогой произнесла Лорел.

Анджела прямо встретила ее взгляд:

— Надеюсь, я тоже.

* * *

По мере приближения к улицам, где прошла ее юность, напряжение Кэрол росло. Потреро-Хилл находился в южной части города. На одном склоне холма маленькие частные и многоквартирные дома выглядели вполне прилично. Их владельцами или арендаторами были семьи среднего достатка, состоявшиеся профессионалы, но южный склон занимали два больших жилых комплекса для бедняков.

Кэрол уже почти жалела о своем импульсивном решении. Инстинкт самосохранения приказывал повернуть назад, пока не поздно, но она никак не могла выдавить из себя приказ водителю остановиться. Что-то важное стремительно исчезало из ее жизни, и, может быть, пусть даже шанс невелик, если она вернется в прошлое, попробует осмыслить пройденный путь, ей удастся понять, что же именно она теряет.

А вдруг она поймет, что ничего она и не теряет, что осуществились все до единого желания ее детства, и тогда она вернется домой и будет жить, как жила.

К счастью, ее мать переехала из совсем уж захудалого комплекса в более приличный дом всего в четырех кварталах от того места, где сейчас проезжал лимузин. Хотя трехэтажное многоквартирное здание было далеко не новым, но двор ухожен, а решетки окон первого этажа прикрывали ящики с робко выглядывавшими цветами.

Вышколенный шофер открыл дверцу, Кэрол ступила на тротуар и задрожала от холода. Спасаясь бегством, она совсем не подумала об оставленном в отеле пальто.

— Вы не ошиблись? — с сомнением спросил водитель.

— Нет. — Она никогда прежде здесь не бывала, но именно по этому адресу последние десять лет, уступая традиции, присылала матери рождественские открытки. — Подождите здесь. Я вернусь через несколько минут.

Парадная дверь стояла нараспашку. Если в доме и была когда-то система безопасности, то сейчас она явно сломана. Кэрол просмотрела список жильцов и увидела имя матери — Нора Деннис — напротив квартиры 2 Б. Второй этаж, но даже если бы мама жила выше, Кэрол все равно предпочла бы лифту лестницу. Даже двадцать лет жизни в тепличных условиях не вытравили воспоминаний о грязных скрежещущих лифтах в старых домах в сомнительных районах.

Поднявшись, Кэрол сделала глубокий вдох и постучала в дверь нужной квартиры. Сначала ей показалось, что никого нет дома, и ее охватила странная смесь разочарования и облегчения… но затем дверь открылась.

Мать остолбенела, уставившись на нежданную гостью, затем прижала ладонь к сердцу и пробормотала:

— О боже!

Кэрол распрямила плечи, пытаясь справиться с не менее сильным потрясением. Не получилось. Десять лет, в течение которых она не видела мать, нанесли тяжелый урон когда-то неунывающей, энергичной женщине, оставив лишь ее жалкую оболочку. Рыжие волосы подернуты сединой, и если раньше мать можно было назвать худощавой — последствие ее непрерывного курения, то теперь она была так истощена, что щеки запали, а под глаза залегли синие тени. В свои шестьдесят три года Нора Деннис выглядела старше, по меньшей мере, на добрый десяток лет. Возможно, из-за злоупотребления алкоголем, мелькнула в мозгу Кэрол циничная мысль. Когда они виделись в последний раз, Нора была пьяна в стельку.

— Здравствуй, мама, — наконец обрела голос Кэрол.

Нора недоуменно покачала головой:

— Не ждала, что увижу тебя здесь, Карли.

— Я сама не думала, что приеду сюда.

— Что-то случилось… твои дети…

— Нет, — резко оборвала мать Кэрол. — Мои дети и муж в полном порядке.

— Тогда…

— Сегодня мой день рождения.

— Я знаю, какой сегодня день. Я присутствовала при твоем рождении. Я послала бы тебе открытку, но после того, как последние из посланных мною вернулись, я поняла, что это бессмысленно. — В глазах Норы вспыхнула боль.

> — И ты винишь меня? В последний раз, когда я пригласила тебя на день рождения, мой тридцатый день рождения, ты явилась пьяной. Ты оскорбила Блейка. Ты не могла вспомнить имя моей дочери и довела ее до слез. И ты унизила меня. — Выпитый в лимузине виски подпитывал ярость слов, срывавшихся с ее языка.

— И ты ждала целых десять лет, чтобы сказать мне это? — устало спросила мать, посторонившись.

Кэрол вошла в квартиру, закрыла за собой дверь, обвела взглядом тесную гостиную. Господи, как похоже на жилище, в котором она росла. Журнальный столик тот же самый. На нем она рисовала. На спинку дивана наброшен шерстяной плед, связанный теткой в период ее увлечения рукоделием. Фотографии в рамках только из детства Кэрол. Некоторые школьные. Некоторые с соседскими детьми. Несколько фотографий матери с теткой того же времени в компании их подруг. Все, все из другой жизни.

Кэрол подошла к столу, взяла в руки фотографию, на которой была запечатлена сцена, мелькнувшая перед ней всего пару часов назад. Ее восьмой день рождения, свечи, пылающие за мгновение до того, как Алекс толкнул Питера на ее торт. Кэрол поставила фотографию на место и отвернулась.

Сидевшая на диване мать потянулась за сигаретой.

— Тебе не стоило бы курить, — быстро сказала Кэрол. — Здесь и так нечем дышать.

Мать неохотно отложила пачку:

— Почему бы тебе не высказать все, что накипело, и уйти.

Именно за этим Кэрол и приехала, но сейчас не могла найти нужных слов.

— Ты хорошо выглядишь, Карли, — с печалью в голосе заметила мать. — Красивое платье. И ты такая загорелая. Ты куда-то ездила отдыхать?

— Это искусственный загар.

— Ну, все равно красиво. Ты была на вечеринке?

Кэрол кивнула:

— В честь моего дня рождения.

— Рано она закончилась.

— Еще не закончилась, я сбежала.

— Почему? — Нора слегка наклонила голову, как делала всегда, когда пыталась понять дочь. При всей их близости в прошлом они были очень разными.

Кэрол присела на краешек стула, сжала руки:

— Мне сорок.

— Глядя на тебя, в это трудно поверить.

Кэрол судорожно вздохнула.

— Понятия не имею, почему я здесь, — призналась она.

— Может быть, ты скучала по мне, — подсказала мать.

Всего несколько часов назад это предположение показалось бы Кэрол немыслимым, но сейчас, рядом с матерью, окруженная своим прошлым, она чувствовала нарастающую боль в сердце.

— Может быть.

— Ну, хоть что-то, — произнесла Нора, не скрывая удивления. Потом прищурилась, внимательно посмотрела на дочь: — Что он натворил?

— Кто?

— Твой муж. Блейк обидел тебя, не так ли?

Кэрол повертела обручальное кольцо:

— Не физически. Блейк никогда не ударил бы меня, как папа…

— Я не сказала, что он тебя ударил, — прервала ее Нора. — Я только сказала, что он тебя обидел.

— Я увидела его с женщиной. Что-то промелькнуло между ними. Она молодая и очень уверенная в себе.

— Они все такие.

— Она улыбнулась мне насмешливо и жалостливо, как будто наслаждаясь моим унижением. Это было отвратительно.

— Так он тебе изменяет?

— Нет. Возможно. Надеюсь, что нет… Я не знаю… — Оборвав жалкий лепет, Кэрол вскочила и беспокойно заметалась по маленькой комнате. — Мне не следовало приезжать сюда.

— Почему ты не обратилась к кому-нибудь из подруг?

— И пожаловалась бы, что Блейк мне изменяет? Это последнее, что я доверила бы чужим ушам.

— Никто не должен увидеть то, что ты не хочешь показывать, — цинично усмехнулась Нора. — Карли, ты не устала притворяться?

— Не называй меня так. Мое имя Кэрол.

— Не в этом доме. Для меня ты навсегда останешься Карли, и неважно, сколько стоит твое платье или сколько ты потратила на мелирование или маникюр. Под всем этим ты все еще та девочка, которая макала «Орео» в молоко, играла в «классики» на тротуаре и прибегала в мою кровать воскресным утром.

— Мое детство не одни только игра в «классики» и «Орео» с молоком, — возразила Кэрол. — Но и вечная тревога, будут ли у нас деньги на еду и не явится ли папочка домой пьяным, и не захочет ли избить тебя до полусмерти.

Щеки матери вспыхнули:

— Все, что касается твоего отца, я не могу изменить, но я вышибла его, как только смогла справляться одна.

— Мне тогда было уже десять.

— Я прекрасно помню, сколько тебе тогда было! — с жаром воскликнула Нора. — Если бы я решилась, когда ты только родилась или когда тебе было два года или пять, я бы ушла от него, но я была юна и глупа, и, да, я совершала ошибки. Но, несмотря на все это, я любила тебя всем сердцем. Я о многом теперь сожалею, но в глубине души знаю, что дала тебе много любви. И очень долго ты тоже любила меня.

Теперь не только мать чувствовала себя виноватой.

— Не думаю, что ты приехала только для того, чтобы упрекать меня, — добавила Нора. — Хотя, может быть, я ошибаюсь. Ты сильно изменилась за прошедшие годы. Может быть, ты просто хотела избавиться от ненависти в своем сердце. Я права?

— Нет, совсем нет. Я просто… растерялась. И не так уж сильно я изменилась. Я выросла, вот и все. — Ее попытки отвергнуть обвинения ей самой показались жалкими.

— Ты не просто выросла, ты очерствела.

Как может женщина, не видевшая ее больше десяти лет, знать ее лучше всех, видеть насквозь?

Нора поднялась:

— Я бы хотела задержаться и поговорить с тобой. Видит бог, мне есть что сказать, и вопросы у меня есть. Я хотела бы разузнать о моих внуках, о тебе, Карли, но мне пора на работу.

— Почти десять вечера. Закусочная уже закрыта.

— Я еще помогаю твоей тете Эйлин. Вечерами она убирается в юридической конторе на Эванс-стрит.

— Ты надрываешься на двух работах? Но я же посылала тебе деньги. — Чтобы притупить чувство вины за то, что выбросила мать из своей жизни, призналась себе Кэрол.

— И все эти деньги лежат в банке на именных счетах твоих детей. Они получат их после моей смерти.

— О чем ты? Это твои деньги, — возразила Кэрол. — У моих детей есть все, что им нужно.

— Деньги твои мне ни к чему. Не милостыня мне от тебя нужна, Карли, я хотела быть частью твоей жизни. Ты моя дочь.

— Я тоже хотела, чтобы ты была в моей жизни, но, когда я в последний раз попыталась это сделать, ты напилась. Ты оскандалилась, и Блейк сказал, что не хочет больше тебя видеть.

— Да, признаю, не самый лучший мой поступок, — согласилась Нора. — Ты, может, и не поверишь, но я так напилась в тот вечер, потому что перенервничала. Ты впервые пригласила меня в свой шикарный дом к твоим богатым друзьям, и я понимала, что не впишусь в вашу компанию. Я не знала, что делать, и зашла слишком далеко.

— Тебе всего-то и требовалось остаться трезвой. Неужели я слишком о многом просила?

Мать с горечью покачала головой:

— Нет, не всего-то, Карли. Ты хотела, чтобы я была матерью, о какой ты мечтала, какой могла бы гордиться, а я никогда такой быть не могла, ни в трезвом виде, ни в каком другом. Думаешь, я не понимаю, почему ты так спешила вырасти и сбежать от меня?

Чувство вины снова охватило Кэрол:

— Я просто хотела лучшей жизни.

— Ну, ты получила, что хотела. — Нора направилась к двери, прихватив по дороге ключи от машины и сумку.

Кэрол вышла вслед за матерью на лестничную площадку и, пока та запирала дверь, тщетно пыталась придумать, что сказать. Они вот-вот расстанутся, а на душе у нее еще тревожнее, чем до их встречи. И, если честно, она больше не ощущала тяжести своих сорока лет, она чувствовала себя лет на пятнадцать — весьма странное чувство.

Они спустились по лестнице, вышли на улицу, а Кэрол все подыскивала нужные слова.

Нора остановилась, окинула лимузин долгим взглядом:

— Красивая машина.

— Блейк арендовал ее на мой день рождения. Позволь довезти тебя до работы.

— У меня своя машина.

Это прозвучало, как прощание. Нора развернулась, собираясь уйти, и Кэрол порывисто окликнула ее:

— Мама, подожди.

— Зачем?

— Я хочу еще с тобой поговорить. Мы должны продолжить этот разговор.

Изумление вспыхнуло в глазах Норы:

— Ты серьезно?

— Да. Только здесь я поняла, сколько недосказанного осталось между нами. Когда ты освободишься?

— Около часа ночи.

То есть почти через три часа. Разумнее было бы уехать домой и вернуться утром, но Кэрол казалось, что все, что должно быть сказано, должно быть сказано сегодня.

— Я довезу тебя до работы, а около часа заберу, — поддавшись порыву, предложила Кэрол.

Нора с сомнением посмотрела на дочь:

— И что ты будешь делать почти три часа?

— Не знаю. Придумаю что-нибудь.

— А как же твой муж?

— Возможно, он даже не заметил моего отсутствия, — солгала Кэрол.

— Сомневаюсь.

— Неважно. Я с удовольствием отдохну от Блейка. Дети ночуют у друзей, а мы собирались остаться в «Ремингтоне». Блейк снял апартаменты ради моего дня рождения.

— Тогда твое место там.

— Сегодня я не могу даже думать о нем.

— Ему это не понравится.

— Я его не боюсь.

— Но ты подчинила ему свою жизнь, — напомнила дочери Нора.

Невозможно отрицать немалую долю правды в маминых словах.

— Может быть, но это был мой выбор. А сейчас я предпочитаю побыть с тобой. Так я тебя подвезу?

— Хорошо, — наконец согласилась Нора.

Кэрол открыла дверцу:

— Садись.

5

Через несколько минут Кэрол высадила мать у юридической конторы и, размышляя, как убить три часа, заметила знакомую неоновую вывеску «Таверна Мерфи». Ну, что же, если решено пройтись по дороге воспоминаний, то почему бы не начать с осмотра памятных мест.

— Я хочу выпить. Позвоню, когда соберусь уходить, — предупредила Кэрол шофера и поспешила ко входу, снова пожалев, что не надела пальто. Зато холодный воздух бодрил и придавал сил. Давно уже она не чувствовала такой полноты жизни.

«Таверна Мерфи» — достопримечательность Потреро-Хилл лет пятьдесят, не меньше — была обычным баром в рабочем районе, где подавали пиво и гамбургеры, где друзья встречались пообщаться и посмотреть в хорошей компании трансляцию спортивного матча. В баре Мэрфи семнадцатилетняя Кэрол попробовала свой первый противозаконный алкоголь. Правда, ее фальшивое удостоверение личности обмануло лишь бармена, подрабатывающего здесь неполный рабочий день, но уже через пять минут Доналд Мерфи, хозяин бара, вышвырнул ее вон.

Ничего удивительного. Доналд Мерфи знал всех подростков в округе. Отец шестерых детей, он был хорошо известен на местных футбольных и бейсбольных полях, где тренировал детей и судил матчи. Для Кэрол и многих ее друзей он был и наставником, и отцом.

Войдя в бар, Кэрол поняла, что надеется встретить здесь Доналда. Сейчас ей не помешало бы его ирландское обаяние, его практичность, его житейская мудрость… У мужчины за стойкой бара были иссиня-черные волосы и очень знакомый разворот плеч, а когда их взгляды встретились, то от изумительной синевы его глаз у Кэрол закружилась голова.

Он узнал ее. В его глазах калейдоскопом сменилась целая гамма чувств — удивление и гнев, радушие и настороженность.

— Карли?

Его низкий звучный голос словно повернул время вспять. Не сосчитать, сколько раз он называл ее по имени в детстве, отрочестве и юности… иногда сердито, иногда с любовью, иногда со страстью…

Кэрол с трудом восстановила дыхание, откашлялась, чтобы сказать что-нибудь. Но что?

Алекс когда-то столько всего значил для нее. Он был и противным мальчишкой из квартиры напротив, уничтожившим ее праздничный торт, и симпатичным подростком, с которым она впервые по-настоящему поцеловалась, и парнем, который помог перевезти ее жалкие пожитки в университетское общежитие, и, наконец, мужчиной, предложившим ей выйти за него замуж.

Кэрол почувствовала слабость в ногах и с облегчением опустилась на высокий барный табурет. Она не видела Алекса восемнадцать лет. Именно столько лет прошло с тех пор, как Кэрол отвергла его предложение. Ей было двадцать два, и она положила глаз на перспективного молодого юриста из фирмы в центре Сан-Франциско, где тогда работала. Она понятия не имела, получится ли у нее что-нибудь с Блейком, но была абсолютно уверена, что если скажет «да» Алексу, то навсегда останется в Потреро-Хилл.

Алекс подошел к ней. Он стал как будто выше ростом, раздался в плечах, заматерел, на висках поблескивала седина, но подбородок остался таким же упрямым, а губы такими же соблазнительными. Кэрол затаила дыхание. Поразительно, как остро она отреагировала на мужчину, которого не видела почти два десятилетия, но Алекс всегда так действовал на женщин. Все из-за его ирландской внешности, из-за потрясающего контраста жгуче-черной шевелюры и светлых голубых глаз. Сопротивляться такому сочетанию просто невозможно.

Кэрол перевела взгляд на его руку. Обручального кольца не было, но это вовсе не значит, что он не женат.

— Что желаете? — спросил Алекс, как спросил бы любого другого посетителя. Тон ровный, взгляд настороженный. И это было просто… неправильно. — Карли? — снова окликнул он уже несколько раздраженно. — Я не могу стоять тут целый день.

— Прости. Я выпью пива. Любого.

— Пива… не шутишь? Разве ты не перешла на более изысканные напитки? — съязвил он.

— Пиво меня вполне устроит, — сказала Кэрол, не дрогнув под его вызывающим взглядом. Судя по его реакции, за прошедшие годы мнение Алекса о ней явно не улучшилось.

Он налил пива, поставил перед ней стакан и отошел к другому клиенту. Отлично, передышка ей сейчас не повредит.

Цедя пиво, Кэрол обвела взглядом помещение. Большинство столов заняты, вокруг бильярдного стола в глубине зала толпятся игроки. Вполне приличная публика, и молодежь, и пожилые люди, и старики. Одеты демократично, без изысков. Ее вечернее платье сильно выделяется на общем фоне, но, пожалуй, она неуместно выглядела бы здесь и в своих фирменных джинсах. Она давным-давно переросла этот бар.

За стойкой появилась молодая женщина в черных брюках и белой блузке:

— Прости, Алекс, не думала, что так сильно задержусь.

— Не переживай.

Женщина занялась посетителями, сидевшими у стойки, а Алекс подошел к Кэрол:

— Красивое платье, Карли.

— Я бы поблагодарила тебя за комплимент, если бы не твой саркастичный тон.

Алекс посмотрел ей в глаза:

— А чего ты ожидала?

— Ничего. Даже не подозревала, что встречу тебя здесь, — призналась Кэрол.

Он явно ей не поверил:

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Просто зашла выпить.

— Сюда? Из всех баров в городе ты решила выпить здесь? — Ей явно не удалось развеять его недоверие.

— Это было импульсивное решение. — Кэрол помолчала. — Неужели ты все еще злишься на меня?

— Я не злюсь. Даже не вспоминал тебя все эти годы. Как, не сомневаюсь, и ты меня. Сбежав, ты ни разу не оглянулась назад. Я прав?

— Старалась не оглядываться, — признала его правоту Кэрол.

— И все-таки ты здесь. — Алекс прислонился к буфету позади него, скрестил руки на груди. — Так что же ты здесь делаешь?

— Захотелось повидаться с мамой. — Кэрол не была уверена, что причина в этом, но никакая другая не пришла в голову.

— Я думал, что вы не общаетесь.

— Давно не общались. После серьезной ссоры.

Алекс кивнул:

— Она мне говорила.

— Ты видишься с моей мамой? — Глупый вопрос. Конечно, они видятся. Алекс ведь работает у Мерфи. — Да, конечно. Как я не подумала. В конце концов, это же бар.

— Не здесь, — возразил Алекс. — Нора больше не пьет. Обычно мы сталкиваемся в закусочной.

— Мама бросила пить? — удивилась Кэрол.

— Сразу после вашей ссоры. — Он сурово взглянул на нее. — Она сильно переживала из-за того, что испортила твой день рождения.

— Еще бы ей не переживать. Ты даже не представляешь, как безобразно она себя вела, — вскипела Кэрол. — Это было унизительно.

— Не только для тебя… для нее тоже… Она всегда любила тебя. — Помолчав, Алекс добавил: — Даже когда подводила.

— И очень часто.

— Может быть. Но тебя смущали не только ее ошибки, но и то, кто она, какая она. Она была недостаточно хороша для тебя. Никто в этом районе не был достаточно хорош для тебя, включая меня. Так какого черта ты сюда явилась?

Атака оказалась столь неожиданной, что Кэрол совершенно растерялась.

— Сегодня мой день рождения, — выпалила она. — Мой сороковой день рождения.

— Я прекрасно знаю, сколько тебе лет и какой сегодня день. Но ты не ответила на мой вопрос.

— Сама не знаю, — вздохнула Кэрол. — Дни рождения всегда меня угнетали, и, думаю, этот не будет исключением.

— Насколько я помню, у тебя были хорошие дни рождения.

— Да что ты говоришь? — усмехнулась она. — Вроде того, когда ты испортил мой именинный торт?

Алекс удивленно вскинул брови:

— О чем ты?

— Когда мне исполнилось восемь лет. Ты толкнул Питера, он упал головой в мой торт, и у него загорелись волосы.

Алекс невольно улыбнулся и сразу стал похож на ее лучшего друга детства, того, кто любил ее.

— Да, помню. Ты жутко разозлилась и испугалась, что твое желание не исполнится. Кстати, ты так и не рассказала мне, что тогда загадала. — Он вопросительно взглянул на нее.

— Какая разница? — Кэрол схватила со стойки свой стакан и глотнула пива.

— Так что же все-таки случилось сегодня? Почему ты не празднуешь свой день рождения с мужем и детьми? — поинтересовался Алекс.

— Я была с ними…

— И?

— Дети уехали с вечеринки. У них оказались дела поважнее.

— Важнее дня рождения матери?

Кэрол вопрос не понравился. Еще больше ей не понравилось понимание, вспыхнувшее в глазах Алекса. Он всегда видел ее насквозь, однако незачем ему знать, что ее жизнь вовсе не такая идеальная, как она планировала. Не стоило ей сюда заходить. Но и уйти она не могла, поскольку пообещала матери, что подберет ее через несколько часов. Хотя в баре оставаться совсем необязательно. Можно покататься по улицам или съездить домой, переодеться и вернуться за матерью. Только возвращение домой может обернуться объяснением с Блейком, чего она просто не выдержит… Хотя, может, Блейк все еще развлекает своих друзей на приеме в честь ее дня рождения.

— Что с тобой творится? — прервал ее размышления Алекс, задумчиво разглядывая ее.

— Кажется, этот день рождения ударил меня сильнее, чем я подозревала.

— Бр-рр! — передернул плечами Алекс. — Сорок лет! Какой кошмар. Слава богу, я еще не там.

— Ты всего на месяц меня моложе.

— Вот именно. Я еще молод.

— Ну, спасибо, — холодно произнесла Кэрол.

— Карли, знаешь, что всегда восхищало меня в тебе?

— Вряд ли многое.

— Ты всегда точно знала, чего хочешь. У тебя был четкий план на будущее. И ты шла к своей цели решительно и безжалостно.

— Ты это во мне ненавидел, — напомнила ему Кэрол.

Алекс наклонил голову:

— Только потому, что твои планы уводили тебя от меня, но я все равно восхищался твоей целе-устремленностью, твоей энергией. А сейчас я вижу в твоих глазах сомнение… как будто ты не знаешь, что будешь делать через пять минут, а уж тем более через пять лет.

Кэрол отхлебнула еще глоток пива и честно призналась:

— Ты прав, не знаю. Алекс, я думала, что буду счастливее.

— Ну, ты меня удивила. Не ожидал от тебя признания, что твоя жизнь не идеальна.

— Я тоже удивлена, но так оно и есть.

— Учитывая то, что ты бросила меня ради лучшей жизни, не стану отрицать, что мне приятно слышать это, — откровенно сказал он.

— Алекс, я не подходила тебе. Наши желания совершенно не совпадали.

— Я просто хотел тебя. Это ты все осложняла.

— Может быть, ты прав. Я никогда не выбирала легкий путь, — вздохнула Кэрол.

— Значит, сегодня случилось что-то из ряда вон?

Кэрол задумалась. Она никогда ни с кем, даже с подругами, не говорила о своей личной жизни, но сейчас перед ней парень, который видел ее с самой худшей стороны. Что она потеряет, если скажет правду? Он не входит в ее нынешнее окружение, он не часть ее мира, и, скорее всего, они снова увидятся лет через десять.

— Думаю, у моего мужа интрижка. Или он собирается ее завести, — выпалила Кэрол.

— Паршиво.

— Да, паршиво. Видел бы ты женщину, с которой он флиртовал. Совсем молодая. Просто омерзительно.

— И что ты собираешься делать?

— А какой у меня выбор? Я вышла за него замуж. Я родила от него детей. Если мы разойдемся, вряд ли дети станут скучать по Блейку, последние несколько лет он почти ими не занимался. — Кэрол помолчала, пытаясь подавить еще одно откровение, рвущееся наружу. — Но и я немногим лучше его. Я слишком увлеклась ролью идеальной жены и не всегда была хорошей матерью. Я всегда ставила на первое место Блейка, а детей отодвигала на второй план. Я хотела, чтобы у них было детство, какого не было у меня. Деньги, большой дом, шикарные каникулы, модная одежда. Это казалось мне главным, и я делала для этого все, что могла, а теперь мне кажется, что мы стали чужими. Мои дети выросли. Они удрали с моего дня рождения еще до того, как я разрезала торт. Но как я могу винить их, если сама много раз поступала точно так же? Сегодня, задувая свечи, я обвела взглядом зал и поняла, что никто из присутствующих не знает меня — настоящую меня, и это меня потрясло.

— Ты избавилась от себя, настоящей, когда вышла замуж. Тебе не терпелось при первой же возможности отбросить свою прежнюю жизнь. Я чувствовал твое нетерпение задолго до того, как ты отвергла меня.

Спасаясь от его пронизывающего взгляда, Кэрол отпила пива. Ей было неловко. Алекс оживил в ней чувства, которые она считала давно умершими. Пора сменить тему:

— А как ты живешь, Алекс? Ты женат?

— Разведен.

— Мне жаль.

— Но ты не удивлена. Как ты тогда сказала? Вспомнил… ты не годишься для брака.

Кэрол вздохнула:

— Алекс, неужели ты действительно хочешь об этом вспоминать? Ворошить наше прошлое?

Он пожал плечами.

— Вот ты мне и скажи. Это ты явилась в мой бар.

— Твой бар? А что случилось с Доналдом Мерфи?

— Он отошел от дел. Продал мне бар пять лет назад.

А ведь Алекс гордится собой, подумала Кэрол, глядя в его глаза. Он добился того, чего хотел всегда: стал сам себе хозяином. Она испытала легкое удивление. У Алекса были мечты, но он никогда не строил конкретных планов их осуществления. Она явно его недооценила.

— Замечательно. Ты всегда любил этот бар.

— И сейчас люблю. — Алекс окинул помещение довольным взглядом. — Без преувеличения это мой дом. После развода я занял квартиру наверху.

— У тебя нет детей?

По его лицу промелькнула тень.

— Нет. Я хотел детей, но все думал, что успеется, а потом оказалось слишком поздно. — Он помолчал. — Поверить не могу, что у тебя дети-подростки.

— Я забеременела сразу же после свадьбы. Блейк хотел иметь настоящую семью, да и я тоже, и мы не видели причин ждать. У него было столько же планов, сколько у меня. И сейчас есть. На следующий год он хочет баллотироваться в сенат.

— Твоя мама рассказывала, что у твоего мужа амбиций еще больше, чем у тебя.

— Поверить не могу, что вы с мамой болтаете обо мне.

— Не часто, но случается, — сказал Алекс. — Разговаривая со мной о тебе, вспоминая старые времена, она немного облегчает свою боль от разлуки с тобой.

— Я никогда не хотела причинить ей боль, — вздохнула Кэрол.

— И поэтому не разговаривала с ней десять лет?

— Я посылала ей открытки. Но она устроила жуткий скандал, опозорила нас. Блейк не хотел видеть ее в нашем доме, рядом с нами и нашими детьми.

— То есть это было его решением? — с вызовом спросил Алекс. — Я думал, что к твоему честолюбию прилагается сила воли. Или ты и от нее отказалась, когда вышла замуж?

— Обо мне теперешней ты ничего не знаешь. — Кэрол соскользнула с табурета. — Мне пора.

— Становится жарковато?

— В этом разговоре нет никакого смысла.

— А должен быть смысл? Мы просто наверстываем упущенное.

— Не похоже.

— И не думаю, что ты готова уйти.

— Я сказала маме, что подвезу ее после работы. Мне нужно убить время, но не обязательно убивать его здесь.

— Почему бы нам не подняться наверх?

Ее бросило в дрожь. Неужели он предлагает ей переспать? Она должна бы рассердиться, прийти в ярость, но ощутила нечто похожее на возбуждение.

— Продолжили бы разговор, — добавил Алекс, прищурившись. — Ты же не думаешь…

— Нет, разумеется, нет, — поспешила она убедить… его? Себя? — Я замужем.

— Верно. Не самое удачное предложение. У меня есть идея получше.

— И какая же?

— Сюрприз.

Кэрол недоверчиво взглянула на него:

— Не люблю сюрпризы.

— Я помню. Ты любишь все планировать заранее и держать под контролем каждое мгновение своей жизни, но ты вернулась за воспоминаниями, так пройди по этой дорожке до конца. Я не хочу, чтобы ты упустила что-то важное.

— О чем ты?

— Не спеши. — Алекс повернулся к барменше. — Я скоро вернусь. — Когда женщина кивнула, он исчез за дверью позади стойки и вернулся через пару секунд с теплой курткой. — Тебе это понадобится.

— Вряд ли мне понравится твоя идея, — не слишком уверенно возразила Кэрол, однако куртку взяла.

Алекс усмехнулся:

— Ну, это была бы не первая моя плохая идея, особенно касающаяся тебя.

— Тебе всегда удавалось уговорить меня на что угодно.

— Только когда ты втайне хотела того же самого.

Кэрол снова подумала, как хорошо он ее знает. Прошло почти двадцать лет, но она опять почувствовала себя девчонкой… и, черт побери, не так уж это и плохо. Почему бы не отбросить здравый смысл всего на одну ночь? Ей сорок. Завтрашний день и реальность вернутся очень скоро.

* * *

Вряд ли разумно было следовать за несостоявшейся грабительницей в ее жилище, но Анджелу гнала вперед какая-то непреодолимая сила. Да и недолго пришлось колебаться. Многоквартирный дом стоял всего лишь в квартале от магазинчика-кулинарии и явно видывал лучшие дни. Бросались в глаза обшарпанные стены, в коридорах стояли неистребимые запахи сигаретного дыма и прокисшей еды, сквозь тонкие стены доносились вопли и громкая музыка.

Лорел остановилась перед одной из дверей на втором этаже, отперла два замка и прошла в квартиру, окликая сестру:

— Кимми, я вернулась.

Из-за дивана выбежала маленькая девочка лет шести или семи с плюшевым мишкой в руках и, прижавшись к сестре, подозрительно взглянула на Анджелу:

— Кто она?

— Я Анджела.

Анджела огляделась по сторонам. Квартирка тесная, темная и грязная. Трудно представить, как здесь вообще можно жить. Электрические лампы не горят, только пара свечей отбрасывает на облупившиеся стены огромные тени. Жалюзи на окнах сломаны. В углу незастеленная широченная кровать, диван завален подушками и одеялами.

— Где ваша мама?

— Она ушла. Давно, — ответила Кимми.

Лорел сердито посмотрела на сестру, перевела взгляд на Анджелу:

— Не так уж и давно. Она скоро вернется. Она всегда возвращается.

— Электричество отключено?

— Нам нравятся свечи, — не сдавалась Лорел.

— Отопление работает? — продолжала вы-яснять Анджела.

— Нам не холодно. У нас есть одеяла. Нам просто нужно немного денег на еду и лекарство, — добавила Лорел, когда Кимми зашлась в приступе кашля. — Мы вернем вам долг.

— И как вы это сделаете?

Лорел вскинула голову:

— Я что-нибудь придумаю.

— Снова пойдешь нападать на прохожих? Я должна кому-нибудь позвонить, чтобы помочь вам.

— Нет! — воскликнула Лорел. — Нас разлучат, а я нужна Кимми.

Анджела во все глаза смотрела на двух жавшихся друг к дружке девочек и видела в них себя и своих сестер. Только она и ее сестры росли в любящей семье, в прекрасном доме. Они были всем обеспечены, а жить так, как эти девочки, просто немыслимо.

— В воскресение приедет наша тетя. Она обе-щала, — добавила Лорел. — Мы справимся до ее приезда, если вы дадите нам несколько долларов.

Анджела сильно сомневалась в существовании вышеупомянутой тети. Лорел явно готова на все, лишь бы только не разлучаться с сестрой. «Не твое дело, — шепнул Анджеле внутренний голос. — Позвони в полицию и передай девочек под их покровительство. Убедись, что о них позаботятся. Пусть не так, как им хочется, но они будут в безопасности, накормлены и под присмотром. Это самое важное».

— Пожалуйста, — прошептала Лорел, явно почувствовав, что терпит поражение. — Не отдавайте нас.

— Милая, вы не можете жить одни.

— Мы и раньше жили одни, и все у нас в порядке.

— Ничего у вас не в порядке, — покачала головой Анджела. — Вы голодны, Кимми больна.

— Вы не видели домов, в которые нас отсылают. Там ужасно.

Кимми заплакала. То ли потому, что почуяла беду, то ли ей передался страх сестры. Рыдания малышки перемежались приступами кашля.

— Ну, хватит, перестань плакать, — попросила Анджела. — Тебе от этого только хуже.

— Я не хочу жить без Лорел. Она обо мне заботится, — прохныкала Кимми. — В темноте она держит меня за ручку. Смотрите, как сейчас темно на улице.

И правда, стало совсем темно. И было уже очень поздно. Прошли часы с тех пор, как Анджела удрала из дома и колесит по улицам, жалея себя.

Она хотела быть матерью, и вот, пожалуйста, перед ней двое детей, нуждающихся в заботе.

— Сегодня я никому не буду звонить. — Решение было импульсивным, и, дай бог, чтобы ей не пришлось о нем пожалеть. — Обещаю подождать до утра, если вы поедете со мной. Я не могу оставить вас здесь одних, и вас нужно накормить. Поедем ко мне домой, а вашей маме оставим записку с моим адресом. Она вас найдет, если вернется.

Отчаявшимся девочкам было не до вопросов, даже если они у них возникли. Анджелу они не знали, но какой у них оставался выбор? Им часто приходилось решать, кому можно довериться, и, кажется, сейчас они доверяли этой незнакомой женщине.

Пока Лорел собирала кое-какую одежду для себя и Кимми, Анджела быстро набросала на клочке бумаги свое имя, номер телефона и краткие объяснения… и, покидая запущенную квартирку, еще не понимала, правильно ли поступает, но ей казалось, что она делает хорошее дело. Оставалось только надеяться, что Колин будет того же мнения.

6

— Ты с ума сошла?! — воскликнул Колин, услышав, что Лорел и Кимми переночуют в их квартире. — Как можно подобрать чужих детей и привезти их домой?

— Я все тебе объясню. Через минуту.

Анджела оглянулась на девочек, прячущихся за ее спиной. Они и так были напуганы, а гнев Колина перепугал их еще больше.

— Девочки проголодались. Надеюсь, у нас осталось что-нибудь от ужина, — как можно непринужденнее произнесла она, мысленно поблагодарив Бога за то, что праздник закончился до ее возвращения и не придется объясняться с родственниками. Хватит с нее и одного Колина.

— Конечно, осталось. Твоя мама наготовила еды на целую армию. — Колин растерянно взъерошил пятерней волосы.

— Девочки, давайте ужинать, — позвала Анджела, направляясь в кухню. — Моя мама приготовила три вида лазаньи. Надеюсь, вы любите лазанью.

— Что такое лазанья? — спросила Кимми.

— Это как макароны, только большие и плоские, — ответила Анджела. — Можете вымыть руки, а я подогрею еду.

Лорел подвинула кухонный стул к раковине, помогла Кимми забраться на него и включила воду.

Анджела заметалась по кухне, доставая салат, лазанью, хлеб, посуду и спиной ощущая неодобрительный взгляд мужа, застывшего в дверях.

— Мы поговорим, как только я накрою на стол, — пообещала она.

Колин беспомощно покачал головой и покинул кухню.

Анджела наполнила едой две большие тарелки, поставила их перед устроившимися за столом девочками.

— Это все нам? — изумилась Кимми.

— Ешьте сколько хотите… — Не успела Анджела договорить, как сестренки набросились на еду. Похоже, они голодали уже давно. — Не спешите. Есть еще, если захотите. — Она посмотрела на них с минуту и вернулась в гостиную.

Колин собирал в мусорный мешок одноразовые тарелки и стаканчики — напоминания о вечеринке, с которой она сбежала.

— С чего мне начать? — спросила Анджела, нервно сплетая и расплетая пальцы.

Колин отложил мешок, подбоченился:

— Почему бы не начать с того, где ты провела последние три часа?

— Каталась по городу. Не замечала время, мне необходимо было подумать.

— Мы беспокоились о тебе. Твоя мама и сестры очень расстроились.

— Я завтра извинюсь перед ними.

Анджела опустилась на диван, глубоко вздохнула. Колин присел на мягкую скамеечку для ног перед своим любимым креслом, долго смотрел на жену и наконец пробормотал:

— Мне кажется, что я тебя совсем не знаю.

У нее самой появилось похожее ощущение. Ее месяцами разъедала смутная тревога, но этот день рождения довел ситуацию до точки кипения.

— Пожалуйста, расскажи мне все по порядку. Ты колесила по городу, наткнулась на двух бездомных девочек и привезла их домой?

Анджела не упомянула, что Лорел пыталась ее ограбить, и в ближайшем будущем не собиралась рассказывать эту часть истории.

— Им необходима помощь. Их мать куда-то уехала, а в квартире отключено электричество.

— Значит, надо было вызвать полицию.

— Лорел сказала, что когда приезжает полиция, их с Кимми разлучают. Кимми боится темноты, она простужена, и ей нужна сестра.

— Энджи, это не наша проблема.

— Я знаю, Колин. Но я не смогла оставить голодных девочек в холодной темной квартире и уехать домой. Я увидела несчастных детей, нуждающихся в помощи. И решила помочь им.

— Ты должна была отвезти их в полицейский участок, — настаивал на своем Колин.

— Я думала об этом, но уже поздно, и вряд ли одна ночь что-нибудь изменит.

— А если их мать вернется домой и обнаружит, что они пропали?

— Я это предусмотрела. Я оставила записку с номером нашего телефона.

— Великолепно. — Колин смотрел на нее с изумлением. — Их мамаша может быть чокнутой или наркоманкой. Или преступницей, а теперь у нее есть наш телефон.

— Мне не пришло в голову ничего другого. Лорел сказала, что их мать вернется к воскресенью… или приедет тетя.

Колин покачал головой:

— Энджи, этим детям необходима профессиональная помощь. Я знаю, как сильно ты хочешь стать матерью, но это нелепость. Нельзя схватить двух чужих детей и привезти их домой. У тебя помрачение рассудка. — Колин поднялся: — Я звоню в полицию.

— Подожди. — Анджела умоляюще посмотрела на мужа. — Просто разреши им остаться до утра. Колин, я им пообещала и хочу сдержать свое обещание. Ну, что изменят несколько часов. У нас есть свободная комната.

Колин прищурился:

— И завтра ты позвонишь в полицию? Или найдешь еще какую-нибудь причину для того, чтобы продержать их здесь подольше?

— Я просто хочу удостовериться, что о них позаботятся. Я должна подумать, что для них лучше всего.

— Ты о многом должна подумать, — серьезно сказал Колин. — Например, почему удрала с вечеринки в честь собственного дня рождения или почему не можешь быть счастлива в браке со мной, и почему ты думаешь, что можешь привести с улицы двух детей и сразу же стать им матерью.

— У нас был тяжелый вечер, — тихо произнесла Анджела, понимая, что его недовольство вызвано не только появлением Лорел и Кимми. — Прости, что я сбежала с вечеринки. И хотя мне хочется сказать, что я смогу быть счастлива в бездетном браке, я не думаю, что смогу. Колин, я люблю тебя. И то, что я сказала, вовсе не значит, что тебя мне мало для счастья, мне мало себя. Я чувствую себя неполноценной, мне больно от этого, и я не думаю, что это чувство пройдет. Мне просто необходимо быть матерью.

Помрачневший Колин снова опустился на скамеечку.

— Не знаю, что на это сказать. Все понимаю, но не могу сотворить для тебя чудо, а только чудо поможет тебе получить ребенка. Я также не могу больше вести эти разговоры. Не могу видеть твое разочарование, неизбежное каждый раз, как мы терпим неудачу. Ты понимаешь, что последние три года я точно знал, когда у тебя начинаются месячные? И боялся идти домой, зная, что застану тебя в слезах? Каждый месяц ты оплакивала неудачу, а я не мог тебе ничем помочь.

— Прости. Очень тяжело держать боль в себе.

— А мне было тяжело смотреть на это. И все эти графики, процедуры, подробные анализы наших репродуктивных возможностей… я больше так не могу. Я хочу говорить на другие темы. Я хочу жить счастливо без проклятых стрессов. Анджела, я тоже тебя люблю, но я не представляю, как нам жить дальше.

У нее упало сердце:

— Колин, я не хочу тебя терять.

— Может быть, хочешь.

Резкий ответ Колина потряс ее, и Анджела отчаянно замотала головой:

— Нет, нет. Как ты можешь говорить такое?

— Может быть, другой мужчина сможет подарить тебе ребенка.

— Проблема больше во мне, чем в тебе.

— Нет, проблема в нас обоих, но если исключить из уравнения одного из нас…

Ее сердце замерло.

— Колин, я не хочу другого мужчину, — запротестовала Анджела.

— Даже если сможешь зачать от него ребенка?

— Я хочу и тебя и ребенка. Ну, что в этом плохого? Я же не прошу чего-то, чего нет у других.

— Это не плохо. Это просто то, что есть. Вернее, чего нет.

Анджела слепо смотрела на мужа, постепенно сознавая, что предложенный им сценарий годится и для другой стороны.

— Может быть, ты хочешь другую женщину?

— Нет, Энджи. Я женился на тебе, чтобы жить с тобой в радости и в горе, но я не могу совершить невозможное. И даже если я соглашусь на еще одно ЭКО, кто даст нам гарантию на положительный результат? И что дальше? Пробовать снова и снова? И когда ты успокоишься?

— Не знаю, но мне тридцать пять, и сейчас у меня еще есть маленькое окошко, чтобы впустить чудо. — Анджела перевела дух, понимая, что они снова ходят по кругу, как и все последние годы. Она понимала усталость Колина. Она сама устала. Просто она не готова признать поражение. — Давай поговорим об этом завтра. Я хочу устроить девочек на ночь.

— Энджи, завтра утром ты должна позвонить в полицию, — напомнил Колин.

— Знаю. Но сегодня вечером я их накормлю, искупаю и приготовлю им чистую постель. Это немного, но хоть что-то.

— У тебя доброе сердце… Ты была бы потрясающей матерью. — Колин встал, подошел к ней, притянул с дивана к себе, нежно поцеловал в губы. — Я люблю тебя. Что бы ни случилось, никогда в этом не сомневайся.

Ее глаза затуманились слезами. Колин добр, даже когда сердится. Он был бы замечательным отцом.

— Почему у нас все так сложно? — прошептала она.

— Не знаю. Знаю только, что так дальше продолжаться не может. — Его глаза потемнели. — Завтра нам обоим придется принимать тяжелые решения.

* * *

Лиз хотелось, чтобы этот вечер продолжался бесконечно. Она не знала, кто из них чокнутый, она или Джон, но с того момента, как они встретились на крыше больницы, она стала совершенно другим человеком, и этот все время улыбающийся парень начинал ей нравиться. После «Ремингтона» они поехали в модный клуб, недавно открывшийся в перестроенном старом кирпичном здании. Пока громила у входа неодобрительно разглядывал ее более чем скромную одежку, Джон что-то тихо сказал ему, и их тут же пропустили.

Они танцевали в клубе больше часа, и хоть Лиз вспотела и устала, но давно уже не чувствовала себя такой окрыленной и энергичной.

Ухмыльнувшись, Джон схватил ее за руку и крутанул, наверное, уже в тысячный раз. Танцплощадка был забита битком, но, похоже, ему было все равно. Он явно принадлежал к тому типу мужчин, которые завоевывают и уже не уступают никому свою территорию. Лиз завидовала его уверенности, его способности не смущаться, находясь в центре внимания, и плевать на чужое мнение.

Сама она слишком долго и слишком мучительно тревожилась о том, что думают о ней окружающие. Ей необходимо было начать жить своей жизнью, а не той, что считали для нее приемлемой другие. И где-то между моментами, когда она зажгла свечку на своем тортике и загадала желание, весь ее мир развернулся… в лучшую сторону.

Музыка стихла, и пары потянулись в бар. Джон наклонился к ней и сказал на ухо:

— Готова уйти?

Совсем она не была готова, но этот парень провел с ней уже несколько часов. Он превратил ее день рождения в необыкновенный праздник… пора его отпустить.

— Да, — ответила Лиз и последовала за ним к выходу.

После грохота в клубе тишина улицы показалась оглушительной. Лиз почувствовала, как леденеют бисеринки пота на лбу, как покрываются гусиной кожей руки.

— Нам срочно нужно такси, — сказал Джон, обнимая ее за плечи одной рукой. — Ты замерзла.

— Нет, нет. Все хорошо.

— Ты тоже хорошая, Лиз.

Она нахмурилась:

— «Хорошая» в устах мужчины — смертельный удар.

— Я не в этом смысле, — рассмеялся Джон.

— Конечно, проехали.

— Эй, я серьезно. — Джон подождал, пока она подняла на него глаза. — Ты классная, Лиз.

— Ну, классная звучит лучше, чем хорошая, — согласилась Лиз. — Ты тоже неплох.

Джон все смотрел на нее, и веселые искорки в его глазах постепенно исчезли, взгляд стал серьезным. Лиз показалось, что воздух между ними заискрился от напряжения, но тут у обочины остановилось такси, и из салона выпорхнула парочка.

— Скорее, — сказал Джон, и Лиз охватило разочарование. Почти целую минуту ей казалось, что он хочет ее поцеловать.

Джон придержал дверцу, Лиз скользнула на заднее сиденье. Почти полночь. Скоро закончится ее волшебная сказка.

Откинувшись на спинку сиденья, Джон назвал таксисту незнакомый адрес, и ее сердце снова забилось быстрее. Неужели он решил, что она поедет к нему домой?

— Я проголодался. Знаю одно круглосуточное кафе, где готовят потрясающую хрустящую картошку с перчиком чили и расплавленным сыром.

— Последнее, что я стала бы есть в полночь, — это хрустящая картошка с перцем и сыром, — фыркнула Лиз.

— Помнишь о своем решении? Этой ночью ты делаешь все, чего не делала раньше.

— Набивать желудок ночью да еще жареной картошкой я точно не подписывалась, — возразила Лиз. Хотя почему бы и нет? Все, что она делала раньше, никогда не приводило ни к чему хорошему. — Ладно. Пусть будет хрустящая картошка с перцем и сыром. Завтра отработаю все лишние калории.

Через несколько минут такси остановилось перед закусочной в Потреро-Хилл.

— Никогда не бывала в этом районе, — заметила Лиз, выходя из машины.

— А я здесь когда-то жил. В одном из домов на вершине холма. Обожал сидеть на солнце и смотреть, как туман накрывает город толстым одеялом.

Лиз огляделась. Сегодня тумана не было, лишь россыпь городских огней внизу и мигающие звезды над головой, уже второй раз за сегодняшний вечер подарившие ей ощущение безумной свободы и бескрайних возможностей.

Джон схватил ее за руку:

— Идем. Помечтаешь позже.

Они направились к закусочной, но Лиз вдруг резко остановилась и кивнула на высокую стройную блондинку в вечернем платье, вышедшую из бара на другой стороне улицы. На бирюзовое платье была наброшена мешковатая куртка, но женщина явно была та же самая.

— Ой, смотри. Дама с вечеринки в отеле, верно?

— Да, похоже, она.

В дверях бара появился мужчина в джинсах и кожаной куртке.

— Но рядом не ее муж.

— Во всяком случае, не он поздравлял ее с днем рождения, — подтвердил Джон.

— У нее был шикарный прием в роскошном отеле. Интересно, как она сюда попала? — задумчиво произнесла Лиз.

Пара направилась в противоположную от них сторону и растворилась во мраке.

— Тайна, — сказал Джон, открывая перед Лиз дверь закусочной. — Может, как и твой день рождения, ее праздник принял неожиданный оборот.

Лиз думала, что в такое время суток закусочная пуста, но почти все кабинки были заняты. Лиз и Джон устроились в углу, заказали кофе, картошку с чили и расплавленным сыром. Чтобы смягчить калорийный удар, Лиз заказала себе еще и салат.

— Время пришло, — торжественно объявил Джон.

Мурашки пробежали по ее спине при этих его словах, но она умудрилась лишь чуть приподнять брови:

— Для чего?

— Поболтать.

— Разве мы не этим занимались весь вечер?

— О поздравительной открытке в твоей сумочке, — напомнил Джон.

Лиз ожидала чего угодно, но только не этого.

— Я уже сказала, что эта тема исключается, — резко сказала она.

— Сегодня вечером ты делаешь то, что обычно не делаешь.

— Так далеко я заходить не собираюсь.

— От кого эта открытка?

— Неважно, — огрызнулась Лиз, подавляя порыв ответить на его вопрос. В Джоне было нечто такое, что почти невозможно было сказать ему «нет».

— Не верю. Если неважно, почему ты таскаешь открытку с собой?

— Просто не успела от нее избавиться. — Лиз тяжело вздохнула под его непреклонным взглядом. — Ты когда-нибудь отступаешь?

— Раньше случалось, но недавно я понял, что неправильно откладывать что-то на потом. Иногда завтра не наступает.

— Ты говоришь о своем отце?

Джон пожал плечами:

— Конечно, выбор за тобой, но я не верю, что ты хранишь открытку, которая ничего для тебя не значит.

Пару секунд Лиз колебалась, но в конце концов сдалась:

— Она от моего отца.

— Как давно он в тюрьме?

— Почти десять лет. Мне было девятнадцать, когда его арестовали, двадцать, когда посадили. Я училась в колледже… на подготовительных медицинских курсах. Планировала стать врачом. Но после ареста отца все активы родителей заморозили. На мое образование не было денег. Я бросила колледж, пошла работать, скопила немного и в конце концов с помощью бабушки поступила в школу подготовки медсестер.

— Что натворил твой отец?

— Он был мошенником, инвестором-аферистом. Обобрал множество людей, включая родственников и друзей. Он лгал, жульничал. Из-за него пострадали все, кого я любила. — Лиз так долго молчала об этом, что сейчас слова словно прорвали плотину. — Я не верила в его виновность, но, когда правда вышла наружу, стало очевидно, что он обманывал людей много лет.

— Мне очень жаль, — тихо произнес Джон.

— Ты ни в чем не виноват. Виноват он. — Лиз глубоко вздохнула. — Он хочет, чтобы я его простила, и, если бы речь шла только о мошенничестве, может, я и простила бы, но из-за него мама через год выпила целый флакон снотворных таблеток и больше не проснулась.

Джон словно окаменел, его глаза наполнились сочувствием.

— Господи. Лиз, я понятия не имел. Тебе больно об этом говорить. Хватит.

— Ты это начал. Но я чувствую, что должна закончить.

Столько лет прошло. Даже Кайл знал лишь голые факты, дальше его любопытство не простиралось. Он никогда подробно не расспрашивал Лиз о ее родителях. Слишком поздно она поняла, что Кайла не интересует почти ничто, не касающееся его лично. А Джон явно хотел знать больше. И по какой-то необъяснимой причине она сама хотела ему рассказать то, что давно лежало на сердце.

— Это случилось в годовщину их свадьбы. Мама не смогла вынести позора, который он навлек на них, не смогла пережить намеков на то, что она знала о его делишках, может, даже помогала ему.

Джон кивнул:

— Представляю, как тяжело ей было.

— Ужасно. Сейчас подобные случаи встречается сплошь и рядом. За последние годы вскрыто множество гораздо более крупных афер, но десять лет назад мошенничество моего отца казалось невероятным. Неделями репортеры стояли лагерем перед нашим домом. Они преследовали маму, когда она ездила в супермаркет. Иногда охотились и на меня, а я ничего не знала. Он был просто моим папочкой. Я и не подозревала, что он мошенник… Теперь он сожалеет, просит дать ему второй шанс, но у мамы-то второго шанса не было. Чем он заслужил свой?

Джон задумчиво посмотрел на нее:

— Ты и на маму сердишься?

Хотела бы Лиз сказать «нет», но это было бы неправдой:

— Немного. Я не понимаю, зачем она это сделала.

— Бежала от боли.

— А как же моя боль? Я нуждалась в ней. Мы должны были бороться вместе, а она капитулировала. Самоубийство — трусость.

— Может, она не была такой сильной, как ты.

— Ну, я стала сильнее, потому что должна была двигаться дальше, я не могла свести счеты с жизнью, как она. — Лиз резко выдохнула, эмоции переполняли ее. — Поверить не могу, что сказала это вслух. Наверное, нехорошо злиться на маму. Конечно, она страдала, а мне не хватило сочувствия. Но я все равно не понимаю, почему она не захотела сражаться, если не за себя, то за меня. Я нуждалась в ней. Иногда я даже не представляла, зачем просыпаться утром. Когда мама принимала те таблетки, она явно не думала обо мне.

— Очень сочувствую тебе, Лиз, — мягко сказал Джон. — Ты пережила тяжелые времена.

— Из-за того, что сделали мои родители. Не из-за злого рока или страшной болезни. Вот почему мне так тяжело. Это все не должно было случиться… ни преступление отца, ни самоубийство матери. Но случилось. — Лиз помолчала, ощущая непривычное облегчение, охватившее ее. — Я никогда никому не рассказывала того, что рассказала тебе.

— Даже Кайлу?

— Ему тем более. Ему было неинтересно. Или, может, он чувствовал, что история ему не понравится.

— По-моему, он неудачник, — высказал свое суждение Джон.

— Вовсе нет. Просто не мой парень. Ты, наверное, жалеешь, что спросил об открытке?

— Нисколько.

— Я понимаю, что слишком уж жалею себя. Не мне одной было так плохо, а кому-то еще хуже. Тебе, например, долго пришлось смотреть, как умирает от тяжелой болезни твой отец. Представляю, как тебе было нелегко.

— Очень тяжело. Он боролся изо всех сил, пока они у него были. Он был потрясающим человеком. Я никогда не стану таким сильным, как он. Мне никогда до него не дотянуться.

— Мне странно это слышать. Ты такой уверенный в себе.

— Возвращаясь к твоему отцу…

Лиз вздохнула:

— Как я тебе сказала, он для меня больше не существует.

— Ты уверена?

Лиз взглянула на него, прищурившись.

— Какого черта ты меня об этом спрашиваешь?

— Ты не выбросила открытку, — напомнил Джон. — Где-то в глубине души ты нуждаешься в связи с отцом. Может, потому что потеряла мать.

Ни за что на свете Лиз не признала бы, что в его словах есть доля правды.

— Ты психотерапевт?

— Нет, я писатель, — сдержанно улыбнулся он.

— Правда? — Наконец он хоть что-то о себе сказал. Удивительно. — Что ты пишешь?

— В основном романы, иногда рассказы, эссе.

— И анализируешь в них свою собственную жизнь, как пытаешься анализировать чужие?

— Нет. Чужие жизни гораздо интереснее. Так я не ошибся, Лиз? Ты не совсем покончила со своим отцом?

Лиз подумала немного:

— Я любила отца. Все мое детство он казался мне самым лучшим на свете. Он был веселым, отзывчивым, обаятельным и красивым. Он учил меня ездить на велосипеде и играть в софтбол. И всегда был добр ко мне.

— Вот видишь. Ты много лет ненавидела его, но не смогла разорвать связывающие вас узы, как бы тебе ни хотелось.

— Он должен заплатить за то, что сделал.

— Он платит. Но ты не должна расплачиваться вместе с ним, а не это ли ты делаешь, Лиз?

— И как же мне остановиться?

Джон не отвел взгляд:

— Ты сделала первый шаг, задав этот вопрос.

— А второй?

В этот момент подошла официантка с их заказом.

— Жареная картошка с перцем чили, — сделал заказ Джон.

— Отсюда я поеду домой, — объявила Лиз.

— Вечер только начинается.

— Уже почти полночь. Мой день рождения вот-вот официально закончится.

Джон протянул руку, накрыл ладонью пальцы Лиз:

— Я еще не готов прощаться.

Его лицо было очень серьезным, и ее пальцы задрожали под его теплой ладонью.

— Я тоже, — прошептала Лиз.

7

— Куда ты меня везешь? — спросила Кэрол, мысленно удивляясь, почему она вообще согласилась куда-то ехать с Алексом. И вот, пожалуйста, она — в своем дизайнерском вечернем платье — сидит в его старом джипе. Она позволила столкнуться двум своим мирам — прошлому и настоящему — и теперь страшно боится, что совершила ужасную ошибку. Почти два десятилетия она упорно шла к своей цели. Неужели пришло время выбирать или что-то кардинально менять в своей жизни?

Алекс свернул в темный, очень знакомый переулок.

— Не может быть! Неужели мы едем на Парадиз-Пойнт?

Во время ее юности этот мыс был излюбленным местечком времяпрепровождения подростков, где они выпивали и развлекались. Она сама часто бывала там с Алексом. Он так хорошо целовался. Поймав себя на неподобающих воспоминаниях, Кэрол вздрогнула и распрямилась.

Алекс, ничего не ответив, свернул на грунтовую дорогу, остановил джип на краю утеса и открыл дверцу со своей стороны.

— Я не выйду, — запротестовала Кэрол. — Мне холодно, — добавила она, когда Алекс обошел капот и приблизился к ее дверце. — И, если помнишь, парковка была здесь.

— Ничего не поделаешь, придется пройтись пешком. Ты выживешь, — пообещал он.

— Так может сказать только мужчина, никогда не ходивший на каблуках такой высоты.

Он криво улыбнулся, помогая ей выбраться из джипа:

— Зато в этих туфлях твои ноги выглядят просто потрясающе.

— Даже в сорок?

— Лучше, чем прежде.

Ступая на неровную землю, Кэрол оперлась на его руку:

— Алекс, ты можешь поверить, что мы такие старые?

— Я вовсе не чувствую себя старым. А ты?

— Иногда.

— А сейчас?

— Как ни странно, нет. Сейчас я чувствую себя не больше чем на шестнадцать. Только не подумай, что мне хотелось бы туда вернуться. В свои шестнадцать я наделала кучу ошибок.

Он ухмыльнулся:

— Не бойся. Я не стану просить тебя перечислять все эти ошибки.

— Отлично. Так куда мы идем?

— Скоро увидишь. — Алекс запахнул на ней куртку, застегнул на все пуговицы и снова взял ее за руку. — Теперь теплее?

Если бы только теплее! В куртке Алекса она чувствовала себя так, будто его руки обнимают ее. И от этой мысли Кэрол бросило в жар.

— Нормально, — пробормотала она, выдергивая свою руку. — Даю тебе пять минут. Это все время, что я собираюсь уделить прошлому.

— Ты всегда любила устанавливать предельные сроки, но иногда жизнь не подчиняется твоему расписанию.

— Жизнь или ты? — язвительно спросила она.

Алекс задумчиво наклонил голову:

— И жизнь, и я.

Они направились от парковки по тропинке к старому заросшему парку, который когда-то был так популярен среди местных подростков. Именно в этом парке Кэрол отмечала свой восьмой день рождения, тот самый, на котором Алекс погубил ее торт.

Доски-качели исчезли, почти все деревянные столы и скамьи сгнили и развалились. Сохранились лишь пара качелей на металлической раме да железная скособоченная карусель, придавая старому парку еще более печальный и заброшенный вид.

— Еще хуже, чем я помнила, — пробормотала Кэрол.

— В двух кварталах отсюда построили новый парк, так что сюда больше не ходят. Однако вид отсюда отнюдь не испортился.

Кэрол проследила за его взглядом. Внизу расстилался сверкающий огнями город, напоминая ей о тех временах, когда она сидела на одном из столов для пикника и грезила о том дне, когда станет своей среди тех огней.

— Красиво, — согласилась Кэрол. Она стала там своей, но сейчас ей казалось, что ее нынешняя жизнь в миллионе миль отсюда.

— Один из тех огней теперь твой.

— Да. У меня прекрасный дом в Марине. Из панорамного окна моей спальни виден мост Золотые Ворота.

— Твоей маме очень понравилось, — заметил Алекс.

Кэрол отошла к карусели, положила руку на холодный металл.

— Я любила эту карусель. Кружилась, кружилась, кружилась, пока не находило затмение.

— Я помню. Хочешь покружиться?

Кэрол покачала головой:

— Я уже плохо соображаю. — Она прошла к качелям, села на трухлявое сиденье, взялась руками за цепи и оттолкнулась ногами от земли.

Алекс встал за ее спиной, подтолкнул:

— Ты всегда любила взлетать как можно выше, будто хотела катапультироваться в другое измерение.

Кэрол улыбнулась. Он сформулировал очень точно. Она помнила, как хотела дотянуться кончиками пальцев до небес.

— Не сегодня, — попросила она, когда Алекс подтолкнул ее еще сильнее.

— Ты стала осторожнее, как я вижу.

— Я повзрослела.

— И с годами растеряла кураж?

— Я бы так не сказала… — Хотя и в этом он почти не ошибся. — Я просто не хочу потерять то, что имею.

— Откуда такие мысли?

Кэрол ответила не сразу:

— Кажется, муж меня бросает.

— Может, тебе следует бросить его, — предложил Алекс.

— Я не смогла бы. У меня дети. Им нужен отец.

— А он у них есть?

По привычке Кэрол встала на защиту мужа:

— У Блейка очень важная работа. Он может стать хорошим политиком.

— Работа для него важнее детей? Важнее тебя? — Алекс задавал ей один вопрос за другим.

— Я не желаю обсуждать с тобой своего мужа.

Кэрол притормозила ногой, спрыгнула с качелей, слегка зацепившись высокими каблуками.

Алекс поддержал ее:

— Ты в порядке?

— Это была ошибка.

— Почему?

Он придвинулся, и она почувствовала на щеке его теплое дыхание. И затрепетала от нахлынувших чувств. Алекс! Мужчина, которого она любила, которым восхищалась половину своей жизни. Но та половина ее жизни уже в прошлом.

— Алекс, — резко сказала она, — я вернулась не за тобой. Я приехала найти маму.

— Ничего подобного, — уверенно возразил он. — Это путешествие не имеет отношения ни к твоей маме, ни ко мне. Ты приехала найти себя.

В самую точку.

— Ты думаешь, что я потерялась?

— Разве нет?

— Конечно, нет. Просто сегодня мой день рож-дения. Мне сорок, и я чувствую себя… — Кэрол не смогла сразу подобрать подходящее слово.

— Потерянной, — закончил за нее Алекс.

Она пристально посмотрела в его глаза:

— Алекс, я думала, у меня есть все, чего я всегда хотела.

— Несмотря на то, что у тебя не было меня?

— Я любила тебя, но это было целую жизнь тому назад. Мы были детьми. А потом наши пути разошлись. У нас были разные цели и разные желания.

— Карли, то, что мы были молоды, вовсе не значит, что наша любовь была ненастоящей.

— Я хотела, чтобы ты пошел со мной, — напомнила она. — Но ты решил остаться здесь.

— Я не мог пойти с тобой. Отец болел, а ты не хотела ждать.

— Ты остался не только по этой причине. Ты любил Потреро-Хилл. Это было твое место на земле, и с тех пор ничего не изменилось.

— Верно, — кивнул Алекс. — Я люблю это место даже больше, чем раньше. И, может, я использовал отцовскую болезнь как предлог, предчувствуя, что в конце концов мы расстанемся. Я бы смог жить в твоей тени, но ты искала звезду поярче. Ты хотела большего, чем я мог тебе предложить.

— Ты ненавидишь меня?

— Я старался, Карли, — помолчав, ответил он. — Ты даже не представляешь, как сильно я старался тебя возненавидеть.

— Мое имя Кэрол, — машинально поправила она. — Меня все теперь так называют.

— Все, кроме меня. Для меня ты навсегда останешься Карли… упрямой, несносной, честолюбивой Карли.

— А ты всегда будешь упрямым, несносным, честолюбивым Алексом. Мы вернулись туда, откуда начали.

Алекс улыбнулся:

— В таком случае…

Не успела она опомниться, как его жаркий, требовательный поцелуй лишил ее возможности дышать и вихрем унес прочь последние двадцать лет. Осталась юная женщина, влюбленная и страстная, и весь ее мир сосредоточился в Алексе. Она снова прижималась к его широкой груди, зная, что в любую минуту может оттолкнуть его, оторвать от своей талии его руки, но не находила в себе ни сил, ни желания сделать это.

Первым отстранился Алекс. Отступил. Его горячее дыхание клубилось клочьями тумана между ними, в лунном свете мерцали его глаза. Кэрол не могла понять их выражения, но видела, как каменеет его лицо.

— Черт побери, — наконец сказал он. — Ты до сих пор целуешься, как никто другой.

— Как и ты.

— Езжай домой, Карли.

Она не отвела взгляд:

— Это последнее, что мне сейчас нужно.

* * *

— Куда мы едем? Что ты еще придумал? — спросила Лиз, когда после слишком большого количества пряной картошки с сыром, залитой непомерным количеством кофе, Джон усадил ее в очередное такси.

Давно она не испытывала столь сильного возбуждения и нетерпения, а о здравом смысле и вспоминать не хотела. И, разумеется, скорое возвращение домой не входило в ее планы. Она вообще не представляла, как смогла бы заснуть в эту удивительную ночь. Ей хотелось осваивать все новые и новые территории и говорить, говорить, говорить. Теперь, когда она рассказала Джону о своих родителях, ей больше нечего было скрывать, не надо было следить за каждым своим словом, и впервые за долгое время она чувствовала себя абсолютно свободной.

— Помнишь, я сказал, что хочу в свой день рождения проплыть под мостом Золотые Ворота?

— Помню.

Джон постучал по циферблату своих наручных часов:

— Уже за полночь. Теперь не твой день рождения, а мой.

— Наверное, в темноте нельзя плыть, надо подождать рассвета, — заметила Лиз.

— А мы займемся пока подготовкой.

— Мы? — переспросила Лиз. — Но это же твое желание, не мое.

— Я помог тебе отпраздновать твой день рождения. Не хочешь воздать добром за добро?

— Я не умею управлять яхтой.

Джон улыбнулся:

— И я не умею. Это будет новый опыт, еще одна возможность сделать то, что мы обычно не делаем. Неужели твоей решимости хватило только на один вечер?

— Но это же не мое решение. — Лиз расплылась в ответной улыбке.

Джон был так красив и так обаятелен, что не улыбаться ему было выше ее сил. Если она забудет о самоконтроле, то очень скоро ни в чем не сможет ему отказать. А собственно, зачем отказывать? Пока еще он не предложил ничего плохого.

— Лиз, ты завтра работаешь?

— Нет, я выходная.

— Тогда тебе незачем ехать домой.

— Если забыть, что уже поздно и большинство людей в это время ночи сладко спит.

— Мы не большинство людей, Лиз… во всяком случае, не сегодня ночью.

— Импульсивные поступки — не мой стиль. Обычно, прежде чем что-то сделать, я хорошенько все обдумываю.

— Лиз, ты не твой отец.

— Почему ты это сказал? — удивилась она.

— Думаю, ты боишься необдуманных поступков, потому что безрассудство напоминает тебе о нем, — объяснил Джон.

— Он был безрассудным человеком, — согласилась Лиз. — Думал только о себе и причинил вред многим людям.

— А ты думаешь обо всех, кроме себя. Прекрасное качество, но иногда не зазорно проявить немного эгоизма. Имеешь право.

— Ты здорово разбираешься в людях. — Лиз помолчала, чуть склонив голову. — Откуда мне знать, а вдруг ты используешь меня, манипулируешь мной?

— Ничего подобного, но можешь уехать в любой момент, если захочешь.

— В том-то и дело. Ты так себя ведешь, что мне совсем не хочется с тобой расставаться, — искренне призналась Лиз. — Расскажи мне еще что-нибудь о себе. Расскажи мне о девушке, которая разбила тебе сердце.

— Откуда ты знаешь про девушку?

— Ты сам обрисовал мне ее, когда мы познакомились на крыше… из тех, что предпочитают мартини. Что с ней случилось?

Джон вздохнул:

— Выбрала другого.

— Почему? Что ее в тебе не устраивало?

Он ухмыльнулся:

— У нее был длиннющий список претензий ко мне.

— Приведи какой-нибудь пример.

Джон ответил не сразу:

— Работая, я забывал обо всем на свете. Часами сидел за компьютером, не замечая ее. Ей не хватало моего внимания.

— Ты мог это изменить.

— Мог, конечно, но, как я сказал, список был очень длинным. А главное, Лиз, я не хочу ее возвращать. Я увидел ее в истинном свете, и увиденное мне не понравилось. Опять же из-за меня она оказалась в неприятной ситуации.

— В какой именно?

Джон не хотел развивать эту тему и уклонился от ответа:

— Ну, теперь уже неважно. Все кончено. Давай поговорим о парусном спорте.

Лиз взяла его за руку, слегка сжала.

— Хорошо. Я позволю тебе сменить тему, но считаю своим долгом сказать, что не стоит о ней жалеть.

— Ты ее даже не знаешь, — улыбнулся Джон.

— Верно, но я потихоньку узнаю тебя. Ты очень проницательный, поэтому я думаю, что твое мнение о ней очень точное. Ты уже неплохо разобрался во мне.

— Благодаря писательскому ремеслу. Я привык выискивать мотивы поступков своих вымышленных героев, обосновывать их. Почему мои персонажи действуют так или иначе? Что руководит ими?

— Я знаю, что руководит тобой… жажда новизны ощущений. Ты ищешь смены настроений, перемен, новых приключений. Ты не хочешь изо дня в день делать одно и то же.

— В однообразии нет веселья.

— Веселья, может, и нет, зато есть постоянство. И предсказуемость, а значит, комфорт.

— Ты именно этого хочешь, Лиз?

— Думала, что хочу… пока не появился ты и не показал, что мир, от которого я отворачивалась, велик и интересен.

— И это только начало. Ты ведь понимаешь? Я не хочу, чтобы завтра ты исчезла.

— Тогда, может быть, покрутишься поблизости и сам проследишь, чтобы я не исчезла.

По его лицу пробежала, вернее, даже промелькнула тень, промелькнула так быстро, что Лиз ее и не заметила бы, если бы не вглядывалась столь пристально. Кажется, она поставила его в глупое положение, намекнув на то, что у них будет и другая ночь.

— Прости. Сказала, не подумав. Иногда у меня слова опережают мысли. Джон, я ничего не жду от тебя. Ты устроил мне потрясающий праздник, и, когда взойдет солнце, я не буду навязывать тебе свое общество.

— Ну, у нас есть еще несколько часов.

Не это она хотела услышать, но смирилась и сменила тему:

— Где яхта?

— На набережной. Мы можем забраться на борт, подождать рассвета и отправиться в плавание. Можно понаблюдать восход с залива.

— Хорошо, я останусь с тобой, — сказала Лиз, быстро приняв решение. Пусть у нее только одна ночь, но в ее силах сделать эту ночь незабываемой. — Только сначала остановимся на минутку.

* * *

Лиз не собиралась провести ночь с Джоном на яхте совершенно неподготовленной и попросила остановить машину у круглосуточной аптеки в нескольких кварталах от набережной. Оставив Джона в такси, она вбежала в аптеку, нашла стойку с поздравительными открытками и, быстро просмотрев самые забавные, выбрала наиболее подходящую. Следующей ее целью были презервативы. Она понятия не имела, насколько предусмотрителен Джон и таскает ли с собой средства защиты на всякий случай. У нее-то точно ничего при себе не было, а учитывая стремительность, с которой развивались события этой ночи, она хотела быть готовой к любому повороту. Может, она и опрометчива, но не глупа.

Прихватив презервативы, Лиз стремительно обогнула центральный стенд и налетела на женщину. Упаковки с презервативами и поздравительная открытка веером разлетелись по полу. Женщина тоже выронила свои покупки и присела рядом с Лиз собирать упавшие вещи.

— Простите.

— Ничего страшного, — немного смутившись, пробормотала Лиз, принимая из рук женщины собранные пакетики с презервативами. — Всегда будь готов, — уже непринужденнее произнесла она. — У меня сегодня день рождения. Мне тридцать.

— И у меня тоже день рождения, — улыбнулась в ответ женщина. — Мне тридцать пять. Только вряд ли я повеселюсь так же классно, как вы.

Лиз протянула женщине подобранную с пола коробочку с детским лекарством от кашля и с сочувствием спросила:

— У вас дома больной ребенок? Это хорошее лекарство. Мигом избавит от кашля.

— Вы мать?

— Нет, медсестра.

— Ну, спасибо. — Обе женщины поднялись на ноги. — А я сомневалась, какое лекарство лучше купить. Желаю хорошо провести ночь.

— Очень на это надеюсь.

Лиз оплатила покупки и вернулась в такси.

— Что ты купила? — поинтересовался Джон.

— Не ты один любишь таинственность.

— Так ты мне не скажешь?

— Может быть, покажу, — улыбнулась Лиз. — Если тебе повезет.

8

Из аптеки Анджела поспешила домой. Колин предлагал съездить за лекарством, но она не согласилась, ведь это она привезла в дом девочек, ей о них и заботиться. Когда она вернулась, в квартире было тихо. Колин читал, устроившись на диване в гостиной.

— Девочки спят?

— Понятия не имею. Когда ты уехала, Лорел заперла дверь спальни. Похоже, она меня боится.

— Они в непривычной обстановке, и ты не очень радушно их встретил, — вступилась Анджела за Лорел.

— Ты застала меня врасплох. Вышла за вином, а вернулась с двумя бездомными девочками. Просто счастлив, что из этой своей поездки ты привезла только лекарство от кашля.

Анджела вздохнула с облегчением, почувствовав, что он уже немного остыл и даже способен шутить.

— Я понимаю, что веду себя довольно странно, и понимаю, почему ты так отреагировал. Пойду, проведаю девочек.

Колин кивнул, поднялся:

— Пожалуй, пора спать.

— Я скоро приду.

— Придешь? — В его голосе прозвучало сомнение. — Мне кажется, что за одну ночь между нами выросла высокая стена.

— Не за одну ночь, Колин. Мы оба это знаем. Тучи сгущались давно, и я понимаю, что мы начали отдаляться друг от друга во многом по моей вине. Во многом, но не во всем.

— Очень тяжело все время быть начеку, подбирать слова, которые тебя не заденут, не расстроят. Ты, как бомба с часовым механизмом, с биологическим часовым механизмом, и, похоже, этот день рождения начал обратный отсчет.

— Колин, это все копилось годами. Я же ни на минуту не забываю об этом. Я знаю, что тебе удается переключиться на другое. Ты заполняешь свои дни работой и забываешь о том, что мучает меня, а в моем подсознании эта мысль сидит постоянно. Я просто пытаюсь притворяться, что ее там нет, потому что знаю, как тяжело тебе слышать мои бесконечные жалобы. Хочешь — верь, хочешь — нет, но иногда я сама себя раздражаю. Я чувствую себя жалким нытиком. Я столько всего имею, а все равно несчастлива.

Колин подошел к ней, ласково поцеловал в лоб:

— Энджи, я все понимаю и безумно хотел бы сделать тебя счастливой. Я люблю тебя, Энджи.

— Я тоже тебя люблю. И я сама должна сделать себя счастливой. Это не твой долг, Колин.

— Я твой муж.

— А я твоя жена. Я ненавижу себя за то, что своей болью мучаю тебя. Я просто не знаю, что с этим делать.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Колин.

— Надеюсь.

— Спокойной ночи, Энджи.

— Спокойной ночи.

Робкая надежда затеплилась в ее душе. Может, они с Колином найдут способ остаться вместе… но сегодня она должна сосредоточиться на девочках.

Анджела вышла в коридор, постучала в дверь гостевой спальни и тихонько позвала:

— Лорел, это я.

Дверь почти сразу открылась. Впустив Анджелу в спальню, Лорел быстро забралась обратно в широкую кровать, где уже крепко, прижимая к себе плюшевого мишку, спала Кимми. Ее белокурые волосы в свете лампы, стоявшей на прикроватной тумбочке, отливали золотом. Маленький ангел, подумала Анджела. И Лорел уже выглядит обычным подростком, а не грабителем, пытавшимся украсть ее сумку пару часов назад.

Анджела присела на стул рядом с кроватью:

— Лорел, тебе давно пора спать.

— Я хотела дождаться вас. Кимми было очень страшно.

— Хорошо хоть она не кашляет. Я купила лекарство. — Анджела положила пакетик на тумбочку. — Дашь ей, если она проснется.

Анджела умолкла, наблюдая, как Лорел берет лекарство и бегло, но внимательно читает этикетку, словно удостоверяясь, что лекарство подойдет ее сестре.

— Ты давно заботишься о Кимми?

— С тех пор, как она была совсем маленькой. Я ей вроде матери.

— Милая, где ваша мама?

— Не знаю, — сказала Лорел, похоже, честно. — Обычно она не исчезает так надолго.

— Где ваш отец?

— Своего я не знаю. Отец Кимми недавно нас бросил.

— Значит, вы живете втроем, вы двое и ваша мама. Она работает? — продолжала расспрашивать Анджела.

— Иногда она работает официанткой, и тогда у нас есть бесплатная еда.

— Ты знаешь название ресторана? Может, там подскажут, где ваша мама.

— Я не помню название.

Анджела не поняла, правда ли это, или девочка пытается защитить мать. Слишком тяжело заботиться одновременно о матери и маленькой сестренке.

— Лорел, сколько тебе лет?

— Тринадцать, — после недолгих колебаний ответила девочка.

Совсем юная. Почти ребенок.

— Как часто мама вас оставляет?

— У нас все уже было хорошо, а потом у нее появился новый приятель. — Лорел презрительно хмыкнула. — Он любит напиваться с ней. И она начала пропадать с ним на всю ночь.

Анджелу охватил гнев. У женщины две чудесные дочки, а она не заботится о них, бросает на произвол судьбы. Это же преступление! Девочки заслуживают лучшей жизни…

— А нельзя нам остаться у вас на пару дней, пока мама не вернется? — спросила Лорел. — Мы не займем много места. И я могу помогать вам по дому. Я умею убираться и кое-что готовить.

Как же ей не хотелось уничтожать забрезжившую в глазах девочки надежду, но выбора у Анджелы не было.

— Мы не знаем, когда вернется твоя мама, и вам нужна постоянная помощь, а я не могу ее обеспечить.

— Нас разлучат, — упавшим голосом сказала Лорел. — Всегда разлучают. Семьи хотят взять Кимми, потому что она маленькая и хорошенькая, а подросток никому не нужен. Мне-то все равно, но Кимми очень боится, когда меня нет рядом. Она нуждается во мне.

«Может, и ты в ней нуждаешься, девочка, хотя ни за что в этом не признаешься», — подумала Анджела.

— Я постараюсь сделать так, чтобы вас не разлучили, — пообещала она, даже не представляя, как выполнить это обещание. — Но здесь я вас оставить не могу.

— Потому что ваш муж против нас?

— Потому что это неправильно. Вы не мои дети. И вам необходимо постоянное пристанище, а не временное.

Лорел печально посмотрела на нее:

— Мы ничьи. Никому мы не нужны, даже своей маме.

— Я уверена, что она вас любит. Просто сейчас, как я поняла, у нее проблема.

— Да, у нее всегда какая-нибудь проблема, — со взрослым цинизмом произнесла Лорел. — Может, отпустите нас до того, как ваш муж проснется? Скажете ему, что мы сбежали. Никому правду знать не обязательно.

— Я буду знать правду, — возразила Анджела. — И я не могу отпустить вас в ту квартиру. Там опасно.

— Безопаснее, чем там, куда нас отсылают.

Анджела ничего не знала о судьбах брошенных детей в Сан-Франциско, но страх в глазах Лорел был неподдельным, и она пожалела, что не в ее силах прогнать его прочь.

— Я поговорю с социальным работником, — пообещала она. — Прослежу, чтобы вам подобрали хороший дом. Обязательно.

— Обязательно, — унылым эхом откликнулась Лорел.

— Ты должна верить. — Анджела сама удивилась, откуда взялись эти слова. Ах да, Патрик сказал ей то же самое совсем недавно. И разве не ответила она ему, что Бог не прислушивается к ее молитвам, что вера ничем ей не помогла? Что же это такое? Лицемерие? Ну, если и лицемерие, то невольное.

А самое главное, Анджела чувствовала, что само провидение свело ее с этими двумя девочками, и, значит, она должна помочь им. К сожалению, сегодня сделать она ничего не может.

— Лорел, мы что-нибудь придумаем завтра, а пока постарайся поспать.

— Вы не могли бы остаться на несколько минут? — неуверенно спросила Лорел.

— Конечно, я останусь. — Лорел легла, накрывшись одеялом до подбородка. — Тебе не холодно? — Девочка отрицательно помотала головой, но Анджела все равно подоткнула одеяло вокруг ее худенького тельца. — Моя мама всегда укутывала меня поплотнее.

— Она хорошая?

— Да, очень хорошая. — Анджела подумала о пышном празднике, который мама устроила ей, и ее снова охватило чувство вины. Мама всегда в первую очередь думала о ней и двух ее сестрах. Им невероятно повезло, они росли в любви, которой, похоже, лишены эти две маленькие девочки.

— Вы счастливая.

— Да, счастливая.

— Когда мы были маленькими, мама пела нам колыбельные, — прошептала Лорел. — Это было очень, очень давно.

— Ты скучаешь по ней?

— Я скучаю по той, какой она была раньше, — ответила Лорел, борясь со сном, но очень скоро потерпела поражение. Ее веки постепенно сомкнулись, и она заснула.

Анджела минут пятнадцать просидела рядом с уснувшими девочками. Эта гостевая спальня изначально задумывалась как детская, и только сейчас в ней появились дети. Правда, не младенец в колыбели, а две брошенные девочки, отчаянно нуждающиеся в материнской заботе.

* * *

«Какой бес в меня вселился? Зачем я целовалась с Алексом?» Эти и похожие вопросы мучили Кэрол весь обратный путь. Она, сорокалетняя замужняя женщина, никогда ни на одну секунду не допускала даже мысли об измене мужу… Только проблема в том, что это не какой-то посторонний мужчина, а Алекс… ее первая любовь, ее прошлое, ее юность. Когда-то он был очень важным для нее человеком. Он знает ее почти всю ее жизнь. Знает в сто раз лучше, чем кто-либо из ее нынешнего окружения.

— Где твой лимузин? — прервал ее размышления Алекс, останавливая джип на парковке позади своего бара.

— У меня есть телефон водителя. Я сказала, что позвоню ему, когда буду готова уехать.

— Ты готова, — резко сказал Алекс, выключая двигатель. — Должно быть, приятно, когда стоит только щелкнуть пальцами, и кто-то бросается выполнять твои пожелания.

— Им за это хорошо платят, — сухо ответила Кэрол, поворачиваясь к Алексу.

— За деньги многое можно получить. — В его голосе проскользнуло раздражение. — Но не все… не всех можно купить.

— Знаю.

— Да неужели?

Свет фонаря отбрасывал длинные тени, за-остряя черты лица Алекса, подчеркивая его ожесточенность и напряжение. И еще что-то трудноуловимое. То ли гнев, то ли смесь всех этих эмоций.

— Тебе пора, — напомнил Алекс.

— Ты меня прогоняешь?

— Думаю, твое время, отведенное на посещение трущоб, уже истекло.

— Язвишь. Почему? — Кэрол решила пойти ва-банк. — Потому что поцелуй что-то значил для тебя?

— Ни черта он не значил, — огрызнулся Алекс, выскакивая из машины и захлопывая дверцу.

Кэрол затаила дыхание, физически ощутив силу его гнева. Но, черт побери, она не позволит ему унижать ее. Она знает Алекса не хуже, чем он знает ее. Ярость всегда была его движущей силой, даже в минуты растерянности или обиды.

Кэрол тоже покинула салон джипа и закрыла дверцу.

Алекс отошел не очень далеко. Слишком вежлив или не хочет оставлять ее одну на пустой парковке, а может быть, вовсе не так сильно стремится расстаться с ней, как утверждал.

Кэрол подошла к нему:

— Алекс, тот поцелуй… как будто и не было всех этих лет. Словно все было вчера.

— Но было не вчера, а сегодня, и завтра ты вернешься в свою жизнь. Не так ли?

Кэрол с радостью сказала бы «нет», но она была реалисткой:

— Да, конечно. Только моя жизнь уже не будет такой, как прежде.

— Вряд ли один поцелуй разрушит твои великие планы, — недоверчиво буркнул Алекс.

— Мне не следовало приезжать сюда. Но с того момента, как я увидела свой огромный торт с таким количеством свечей, что хватило бы на хороший пожар, я подвергаю сомнению всю свою жизнь. Я надежно заперла прошлое в самом отдаленном уголке памяти, чтобы оно меня не отвлекало от цели, и вот оно прямо перед моими глазами, и я вовсе не уверена, что хочу от него бежать.

— Ты это о себе? О девочке, которая никогда не сомневалась в своем предназначении.

— Можешь язвить, сколько хочешь.

— А ты чего хочешь, Карли?

Она ответила без долгих размышлений:

— Я хочу быть счастливой.

— И что же сделает тебя счастливой?

— Сильно испугаешься, если я скажу, что ты? — с вызовом спросила Кэрол, сама не представляя, как это вообще осуществимо. Она замужем. У нее дети. Ей сорок лет. Не может же она все это перечеркнуть ради мужчины. Черт, даже в восемнадцать она не смогла отказаться от своей мечты ради Алекса.

— Испугался бы, если бы ты действительно так думала, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Но ты так не думаешь. Мне не было места в твоем мире двадцать лет назад, нет и сейчас.

— Алекс, ты состоявшийся человек. Я вовсе не считаю тебя неудачником.

— С чего это вдруг? — удивился он. — Потому что теперь ты знаешь, что я владелец бара?

— Я никогда не считала тебя неудачником.

— Еще как считала, Карли. Ты не верила, что я обеспечу тебе ту жизнь, какую ты хочешь, поэтому и удрала.

— Потому что ты не хотел той жизни, — возразила Кэрол. — Ты хотел именно то, что получил. Ты был таким же упрямым, как я, только тянул в другую сторону.

— Даже если ты права, я уверен, что для тебя сегодняшний вечер лишь временная блажь, ностальгическое путешествие в прошлое, о котором ты помнишь только хорошее и не помнишь ничего плохого.

— Поверь мне, я не забыла и плохое, — возразила Кэрол. — У меня не было такой замечательной семьи, как у тебя.

— Я понимаю, что издевательства твоего отца не могли не оставить шрамов, но у тебя была хорошая мать, пусть даже необразованная и небогатая.

— Тебя послушать, так я черствая пустышка.

— Я просто констатирую факты. Завтра ты вернешься в свою реальную жизнь, а этот вечер станет всего лишь еще одним воспоминанием, которое ты в конце концов тщательно похоронишь.

— А если я больше не хочу той жизни? — озвучила наконец Кэрол сомнения, преследующие ее не только в сегодняшний вечер, но нередко посещавшие в последнее время.

— Будь это правдой, я был бы потрясен.

— Я уже давно испытывала смутное беспокойство. Сегодня просто настал переломный момент.

— Так вперед к переменам, — подбодрил Алекс. — Только без меня, Карли. Я не могу снова впустить тебя в свою жизнь, потому что слишком хорошо тебя знаю. Завтра ты проснешься, твой муж поцелует тебя, может, купит дорогое бриллиантовое колье во искупление своих грехов, и твоя жизнь покатится по привычной колее.

— Ты думаешь, что меня можно купить бриллиантовым колье? — вскинулась Кэрол, оскорбленная его словами, хоть и не могла отрицать, что в число качеств Блейка, которые она так высоко ценила, входила его щедрость.

— Вот ты мне и скажи.

— Нет… теперь уже нет. Признаю, что в юности больше всего на свете хотела денег и всего, что к ним прилагается. Я хотела большой дом, богатого мужа, шикарную одежду, путешествия. Хотела, чтобы мои дети жили лучше меня. И я делала все, чтобы обеспечить им безбедное детство. Но я не представляла тогда, что все это не скрепляет семью. Можно любить детей, но они не отвечают тебе взаимностью. Я одинока, Алекс. У меня болит душа, и с каждым годом все сильнее и сильнее.

— Так уйди от него. Измени свою жизнь. Ты сильная, у тебя есть деньги. Что тебя останавливает?

— Я боюсь, что уйду от него, а боль и одиночество останутся, — призналась Кэрол.

Алекс шагнул к ней, взял за подбородок, приподнял ее голову:

— Самые умные слова, которые я от тебя услышал. Что бы ты ни делала, сколько бы денег ни имела, как бы шикарно ни жила, от себя не убежишь. И пока ты не поймешь, как соединить в себе Карли и Кэрол, ты никогда не станешь счастливой.

Кэрол затаила дыхание. Его слова поразили ее в самое сердце. Она никогда не думала о себе как о двух разных людях, но разве не это с нею случилось? Разве ее жизнь не распалась на две половины?

— Почему ты так хорошо меня понимаешь?

— Потому что всю жизнь люблю тебя… люблю все в тебе, и хорошее, и плохое…

— Алекс, почему ты тогда не пошел со мной? Почему не боролся за меня?

Он покачал головой:

— Это не помогло бы. Ты была и осталась очень упрямой. — Алекс крепко поцеловал ее в губы. — Поезжай домой, Карли. Возвращайся в свою жизнь и будь счастлива. Ты будешь счастлива. Я в тебя верю.

— А как же ты? Что будет с тобой?

— Я уже счастлив.

Кэрол улыбнулась в ответ на его простое и ясное утверждение, не услышав в нем ничего, кроме правды. Алексу никогда много и не было нужно.

— Я рада за тебя, Алекс. Правда, рада. Я никогда не хотела причинить тебе боль, хотя знаю, что ранила.

— Ты шла к своей цели и добилась успеха. И знаешь, ты можешь и теперь быть Карли. Она была неплохой девчонкой. С ней даже было весело, когда она не лезла вон из кожи, чтобы контролировать все стороны своей жизни. Может, твоим детям и мужу просто нужно с ней познакомиться.

— Даже не представляю, как они бы ее восприняли.

— Пора это выяснить.

— Спасибо, Алекс. — Кэрол отвернулась, собираясь уйти. Остановилась. — Ты все еще должен мне торт ко дню рождения. Когда-нибудь я потребую вернуть долг.

* * *

Кэрол поехала не домой, а забрать мать с работы. Садясь в лимузин, Нора выглядела усталой, даже изможденной.

— Сомневалась, что ты приедешь.

— Я не бросила бы тебя искать такси в час ночи.

— Ну, я думала, ты пошлешь кого-нибудь.

Кэрол услышала циничные нотки в голосе матери, но подумала, что если и обижаться, то только на себя. До сегодняшнего вечера, может, она именно так бы и поступила.

— Зачем ты так надрываешься? Почему не хочешь взять деньги, которые я тебе присылаю, и бросить эту работу?

— Твоя тетя нуждается в помощи.

— Тогда отдай деньги ей, и пусть она наймет кого-нибудь себе в помощь, — предложила Кэрол.

— Карли, не переживай так. Со мной все хорошо.

— Только это я от тебя всегда и слышала… даже когда нашла с разбитой головой и кровоточащим носом, после того как папочка швырнул тебя на шкаф. Но тебе и тогда было плохо, и сейчас.

Нора недоверчиво взглянула на дочь:

— А не поздновато ли тревожиться обо мне? Последние десять лет я прекрасно справлялась сама.

— Я должна была раньше связаться с тобой, — согласилась Кэрол. — Мне стыдно за все эти годы. Вначале я просто так сильно злилась на тебя, что не могла поднять телефонную трубку, а потом мы все больше общались с родными Блейка, и казалось, что без тебя как-то безопаснее, спокойнее.

— Ну, спасибо за честность. — Нора умолкла, заметив, что лимузин остановился перед ее домом. — И за то, что подвезла, спасибо.

— Я поднимусь с тобой. Раз уж я ждала тебя весь вечер, то не просто, чтобы подвезти домой.

Нора окинула дочь задумчивым взглядом, пожала плечами:

— Как хочешь…

— Сегодня вы больше не понадобитесь, спасибо, — сказала Кэрол водителю и последовала за матерью.

Они поднялись по лестнице в квартиру. Нора зашла в туалет, а Кэрол направилась на кухню, заглянула в холодильник, в шкафчики. Она проголодалась — на приеме почти ничего не ела, и теперь урчало в животе — и не сдержала улыбку, увидев знакомую коробку с печеньем. Кэрол поставила на стол печенье, картонку с молоком, два стакана. Она как раз наливала в стаканы молоко, когда в кухню вошла мать.

— «Орео» с молоком — твое любимое лакомство, — печально улыбнулась Нора.

— Похоже, и твое тоже. До сих пор.

— Да, так и не избавилась от этой привычки.

Они сели за стол. Достав одно печенье, Кэрол наполовину обмакнула его в молоко, откусила. Изу-мительно… вкус шоколада оживил воспоминания обо всех откровенных разговорах с матерью за молоком и «Орео»… До того, как она превратилась в дерзкого, несносного подростка, они с матерью были очень близки.

— Почему мы перестали пить молоко с печеньем? — прошептала Кэрол.

— В последних классах ты села на диету и сказала, что от печенья толстеют, — ответила Нора.

— Ты злилась на меня, когда я была подростком?

— С тобой было нелегко, но я всегда тебя любила. Вы с детьми пьете молоко с печеньем?

Кэрол отрицательно покачала головой, чувствуя, как еще сильнее щемит сердце:

— Может быть, няня давала им, когда они были маленькими.

— Ну, значит, ты чем-то другим с ними занимаешься.

— Я не очень хорошая мать, — призналась Кэрол. — В свое время наделала множество ошибок.

— Все матери совершают ошибки. Видит Бог, сколько раз я все портила.

— Я была слишком несправедлива к тебе. Не должна была так строго тебя судить.

— Знаю, но ведь я очень сильно подвела тебя, Карли. И не в день твоего тридцатилетия я сваляла дурака, а гораздо раньше. Не ты одна сожалеешь о прошлом.

Кэрол взглянула в материнские глаза, так похожие на ее собственные, и словно погрузилась в ласковое тепло.

— Ты когда-то говорила, что мы остались вдвоем, только ты и я — против целого мира.

— Я так и чувствовала. Нелегко было растить тебя, когда твой отец был рядом. Он мог быть милым, а потом словно дьявол в него вселялся. Когда он исчез, стало безопаснее, но труднее с деньгами без его заработков. Я мечтала подарить тебе все, что ты хотела, но не знала, как это сделать. Оказалось, я не такая умная, как ты, не такая смелая, не такая решительная. На самом деле, я горжусь тобой, Карли, — всем, чего ты достигла. Может, ты и добилась всего этого потому, что отвернулась от меня. — Нора вздохнула. — Я так уговариваю себя, чтобы душа меньше болела.

Кэрол, прежде оправдывавшая свое поведение тем, что мать сама виновата, только сейчас до конца осознала, как сильно обидела ее.

— Нет, это я не должна была бросать тебя. Ты это не заслужила. Ты изо всех сил старалась сделать для меня как можно больше. У меня остались счастливые детские воспоминания, просто я не люблю в этом сознаваться. Но сегодня вечером я будто прозрела: обвела взглядом переполненный зал ресторана и поняла, что никто из гостей меня не знает, никому я как человек не интересна. Мои дети удрали еще до того, как их мать задула свечи на торте. Блейк принял участие в празднике только потому, что использовал его для рекламы своей предвыборной кампании. И меня осенило: пора что-то изменить и прежде всего начать с себя.

— И ты приехала домой.

— Я хотела увидеть тебя, вспомнить то, что с таким трудом пыталась забыть.

— И что же?

— Я хочу все исправить. Только не знаю, как.

— И никакого плана из дюжины пунктов? Не похоже на тебя. — Нора улыбнулась, как прежде, будто все понимала и прощала.

— Да, никакого плана… пока, во всяком случае. Но одно я знаю точно: я хочу, чтобы ты была частью моей жизни, — с чувством сказала Кэрол.

— Замечательный план. А что на это скажет Блейк?

— Ему придется с этим смириться.

— Вот теперь я слышу свою Карли, — удовлетворенно кивнула Нора.

— Правда? Правда? — Кэрол и в самом деле почувствовала прилив энергии. — Я это сделаю, мама, вот увидишь. Я справлюсь. Я изменю свою жизнь. Мне сорок. Я начинаю новое десятилетие. И думаю, оно будет хорошим.

— Я тоже так думаю. Ну и что же ты сегодня делала, пока ждала меня?

Кэрол улыбнулась. С кем же поделиться, как не с мамой? Только маме из всех людей на земле она может рассказать правду:

— Целовалась с Алексом.

Мама поперхнулась печеньем. Закашлялась.

— Мам, как ты?

— Я не ослышалась?

— Может, мне должно быть стыдно, или я должна пожалеть о том, что сделала, но ничего подобного я не чувствую. Его поцелуй будто разбудил меня.

В маминых глазах заплескалось беспокойство.

— Карли, будь осторожна. Тебе есть что терять, и очень много.

— Я знаю, но сегодня я поняла одну важную вещь: я так старалась не потерять то, что у меня есть, что не сознавала, как много уже потеряла.

Нора вздохнула:

— Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь.

— Еще не знаю. Но знаю, с чего должна начать.

9

Утопая в мягких подушках, Лиз с восторгом смотрела на мерцающие в небе звезды. Для нее эта ночь стала еще и калейдоскопом потрясающих видов: сначала с крыши больницы, затем с Потреро-Хилл и вот сейчас с яхты в Марине.

С трудом оторвав взгляд от звездного неба, Лиз окликнула Джона:

— Ты случайно не заблудился?

— Сейчас приду, — отозвался он.

По брошенным вскользь словам Джона Лиз представляла себе небольшую лодку с парусом, никоим образом даже отдаленно не напоминающую эту роскошную яхту с просторной каютой, забитым деликатесами камбузом и с шикарным диваном на корме. У друга Джона, похоже, водятся немалые деньги.

Джон вышел на корму, поставил на стол перед Лиз поднос с двумя дымящимися чашками кофе и тарелочкой с шоколадными конфетами.

— Опять еда? — простонала Лиз. — От диеты с завтрашнего дня мне точно не отвертеться.

— Эй, это же твой день рождения.

— Уже нет. Мы плавно перетекли из моего дня рождения в твой несколько часов назад. Кстати… — Лиз покопалась в своей сумке и протянула ему поздравительную открытку: — Это тебе.

— Так вот что ты там купила! — Джон открыл конверт, прочитал: «Старение неизбежно; взросление вероятно» — и улыбнулся Лиз: — Намекаешь на то, что я не повзрослел?

— Просто надеюсь, что ты никогда не потеряешь свой задор. Твоя жажда жизни заразительна. Если ты останешься Питером Пэном, я буду Венди. Когда я с тобой, то будто летаю.

Лиз положила ладони ему на плечи, заглянула в его глаза и увидела в них то же самое желание, что испытывала сама… Только Джон со своим желанием явно боролся.

— Что-то не так?

— Я не хочу, чтобы ты потом пожалела.

— Никаких сожалений, — сказала она с уверенностью, удивившей даже ее саму. — Я хочу этого. Я хочу тебя. Ты мое желание. Тебя я загадала на день рождения.

Джон отрицательно покачал головой:

— Не меня.

— Мне лучше знать, — прошептала Лиз. — Ты появился в нужном месте в нужный момент. — Она нахмурилась. — Почему ты сопротивляешься? Ты же говорил, что живешь ради нового опыта, новых впечатлений. Может, в постели я бесподобна?

Джон улыбнулся:

— Даже не сомневаюсь. Я уверен, что ты исключительно хороша во всем, но я не хочу обидеть тебя. Ты для меня вовсе не девушка на одну ночь.

— Я ничего не прошу у тебя, ничего не жду. Никаких обещаний. Никаких планов на будущее. Ничего.

— Сейчас легко говорить…

— Только сейчас и имеет значение. Кто знает, что принесет будущее? Но эта ночь наша. Слишком долго я осторожничала. — Лиз на мгновение прижалась губами к его губам. Отстранилась. — Полетаем?

Джон обнял ее за талию и притянул к себе. Веселый, легкомысленный, обаятельный парень неожиданно стал серьезным, даже мрачным. Но он безумно нравился ей и такой. Ее влекло неожиданное возбуждение, забурлившее в каждом из них и между ними, так как чувствовала, что это не просто интрижка на одну ночь. Лиз хотела прорваться сквозь его оборону точно так же, как он сокрушил ее. Она хотела глубоких настоящих чувств. Она хотела влюбиться.

* * *

Анджела вошла в комнату напротив той, где спали девочки, обвела взглядом свои незаконченные картины. Нельзя сказать, что она совсем забросила живопись. В последние года три она время от времени начинала что-то рисовать, но не могла довести до завершения ни одно полотно, словно подсознание наотрез отказывалось провести черту под чем угодно, включая ее мечту о ребенке.

Анджела подошла к мольберту, обвела контуры наброска кончиком пальца. Ее последняя попытка. Пейзаж, возникший из грез, как многие ее картины. Прекрасный парк, спокойный пруд, пара уток у водопада, а вдали детская площадка, коляска… Анджела затаила дыхание… Она не смогла закончить, потому что в коляске нет и, очень вероятно, никогда не будет младенца.

Услышав, как открывается дверь за ее спиной, Анджела резко обернулась. Хоть она и не устанавливала жестких правил, но недавно вполне ясно дала Колину понять, что не хочет видеть его в своей студии. Сначала он обиделся, потому что всегда восхищался ее работами и поддерживал ее, но, увидев незаконченные полотна, даже рад был устраниться. Уж слишком остро реагировала жена на любую мелочь, отвлекавшую ее от мечты о ребенке, теперь больше похожей на одержимость.

Однако не Колин стоял в дверях, а Кимми.

— Милая, что-то случилось? — спохватилась Анджела. — Почему ты не спишь?

В одной руке Кимми держала своего мишку, другой терла глазки:

— Я проснулась.

— Хочешь попить?

Девочка затрясла головой, подошла к мольберту:

— Красиво. Это вы нарисовали?

— Я.

Кимми склонила головку к плечу:

— А почему здесь нет людей?

— Я еще не закончила.

— А вы не могли бы нарисовать там меня? — спросила малышка.

— Отличная мысль.

— Лорел не водит меня в парк. Говорит, что мы должны сидеть дома, пока мамы нет.

— У тебя очень умная сестренка. Ты должна ее слушаться.

— Но я люблю качели, и все дети ходят в парк. Может, мамочка, отведет меня в парк, когда вернется.

В голосе девочки прозвучала надежда, и сердце Анджелы болезненно сжалось. Пока еще Кимми верит в добрую мамочку, но надолго ли хватит ее веры? Лорел свою веру явно давно потеряла. Как ужасно, что и с Кимми рано или поздно случится то же самое.

— Если мама не вернется, может, вы нас отведете в… — неожиданный приступ кашля помешал ей договорить.

— Я бы с удовольствием, — осторожно ответила Анджела, представляя разочарование, которое ждет Кимми утром. Но сейчас еще есть возможность сохранить ее покой, хотя бы дать выспаться. — Идем обратно в кровать.

Доверчиво улыбнувшись, девочка вложила ладошку в руку Анджелы и пошла с ней в гостевую комнату, где крепко спала Лорел. Анджела сама дала Кимми лекарство от кашля, уложила, подоткнула одеяло и посидела у кровати, пока малышка не заснула, затем встала, честно намереваясь отправиться спать, но по дороге в спальню свернула в студию.

Несколько долгих минут она смотрела на незаконченный пейзаж… потом потянулась за кистями и красками. Она понятия не имела о том, что получится в конце концов, но, как только начала рисовать, на полотне появились и начали обретать форму фигуры.

Где-то через час Анджела очнулась, то ли услышав что-то, то ли почувствовав. На этот раз в дверях стоял Колин. И у него было очень странное выражение лица. Интересно, давно ли он наблюдает за ней.

— Ты снова рисуешь.

— Почувствовала неожиданное вдохновение.

Колин подошел поближе, увидел детей и целые семьи, населившие картину.

— Ты говорила, что не сможешь изобразить счастливых персонажей, пока не будешь счастлива сама, то есть пока у тебя не будет собственного ребенка, — напомнил он ее же слова, как-то брошенные в порыве отчаяния.

— Это всего лишь картина.

— Это гораздо больше, чем картина, — возразил Колин. — Это ты. Твое видение мира. Ты так талантлива, Энджи. Ты вообще представляешь, насколько хороша эта картина? — Похвала мужа согрела Анджелу. — Ты всегда была яркой и талантливой натурой, а не просто женщиной, которая не может зачать ребенка. Я так хочу, чтобы ты увидела себя моими глазами.

— Кажется, я начинаю тебя понимать, — задумчиво произнесла Анджела, подсознательно не желая освобождаться от непреодолимого желания родить ребенка, не разжимавшего стальную хватку последние восемь лет. — Я и забыла, как люблю рисовать.

— Заканчивай. Не буду тебе мешать.

— Обязательно закончу, — уже увереннее пообещала Анджела и, даже не заметив, как ушел Колин, с еще бо́льшим энтузиазмом погрузилась в работу. Она ставила на мольберт одну незаконченную картину за другой, смешивала краски и бесстрашно, без тени сомнения наносила их на холсты. И когда наконец отложила кисть, почувствовала себя совершенно обессиленной.

Анджела отступила, изумленно уставилась на результаты своих трудов. Ни одно полотно не было закончено так, как первоначально было задумано ею когда-то, но все они были хороши. Может даже, еще лучше, чем она сама оценивала их.

* * *

— Уже пора отплывать, — сонно пробормотала Лиз, поудобнее устраивая голову на широком плече Джона. Они дважды занимались любовью и заснули на диване на корме под звездным небом, будто окутавшим их теплым коконом.

— Боюсь, что не смогу пошевелиться. — Джон погладил ладонью ее обнаженную спину.

— Ну и хорошо, — с удовлетворением согласилась она. Ей-то уж точно было лучше всего здесь с ним.

— Никаких сожалений?

Лиз приподняла голову, внимательно посмотрела на него. В растворяющихся предрассветных сумерках он казался потрясающе красивым. И пробившаяся за ночь щетина на щеках его совершенно не портила.

— Никаких. А у тебя?

— Шутишь? — улыбнулся Джон. — Ты просто совершенство, такая чувственная.

— Мы чувственные, — уточнила Лиз. — Поверить не могу, что все это случилось со мной наяву. Как будто только что я праздновала свой день рождения в грустном одиночестве на крыше больницы, а в следующее мгновение я пью шампанское, танцую и веселюсь, как никогда прежде не веселилась. Просто невероятно, что жизнь может так кардинально измениться. Какое счастье, что ты решил вчера вечером подышать свежим воздухом и поднялся на крышу. Иначе мы никогда бы не встретились.

— Судьба, — улыбнулся Джон, ласково убирая прядь волос, упавшую на ее лицо.

— Судьба, — согласилась Лиз, глядя в его глаза. — Мне кажется, что после тридцати я буду счастливее, чем прежде.

— Думаю, у тебя будет фантастическая жизнь, Лиз, — тихо сказал он.

Почему-то у нее создалось впечатление, что он не видит себя в этой ее фантастической жизни. Ну, а чего она, интересно, ожидала? Он же честно сказал накануне, что ничего не может ей обещать. Она выдавила улыбку, стараясь скрыть, как успела привязаться к нему:

— Жду с нетерпением.

Джон кивнул, и она снова заметила печаль, даже страдание в его глазах.

— Что с тобой?

— Ничего. Все в порядке.

Лиз нахмурилась:

— Я пытаюсь не быть назойливой, не задавать слишком много вопросов, но твое настроение меня тревожит.

— Успокойся, Лиз. Просто будь сама собой. Этого более чем достаточно. — Джон помолчал. — Вряд ли я смогу проплыть под мостом сегодня утром.

— Почему?

— Я должен быть в другом месте.

— И когда ты это решил?

— Как только понял, что не могу пропустить встречу, насчет которой до последнего момента сомневался.

— Туманный ответ, — нахмурилась она.

— Лиз, не волнуйся, — улыбнулся Джон. — Эта ночь очень много для меня значила. Встреча с тобой… изменила мою жизнь к лучшему.

Лиз не ожидала услышать такие слова:

— Мне никто никогда такого не говорил.

— Ну, это правда. Ты необыкновенная.

— И этого мне никогда не говорили.

— Необыкновенная в хорошем смысле. Ты умная, честная, в тебе нет ни капельки притворства, — перечислял Джон. — Тебе здорово досталось, но ты выжила.

— Я больше не хочу выживать. Я хочу жить так, как ты, Джон. Я хочу ставить перед собой большие цели, я хочу дотянуться до звезд. Я больше не могу цепляться за парня, который совершенно мне не подходит, только ради того, чтобы не быть одной. Я больше не хочу тратить драгоценное время на переживания оттого, что у меня нет парня, мужа или детей, я просто хочу наслаждаться своей жизнью, — горячо произнесла Лиз.

— И всему этому ты научилась за одну ночь с шампанским и танцами?

— Я научилась этому у тебя. Твой драйв заразителен.

— Значит, ты заново открыла в себе боевой дух?

— Надеюсь, что больше его не потеряю. — По лицу Джона снова пробежала мрачная тень. — Мне уйти?

— Нет.

— А ты не мог бы объяснить, что творится в твоей голове?

— Это неподходящий для ночи разговор.

— Уже утро.

— Не совсем. — Джон притянул ее к себе и сомкнул ей губы поцелуем, прекращая разговор.

* * *

Начавшее припекать солнце разбудило Лиз. Она открыла глаза и замигала от яркого света, не сразу сообразив, где находится. Она лежала на диване совершенно голая. И совершенно одна.

Лиз резко села:

— Джон?

Никто не откликнулся.

Лиз закуталась в плед и спустилась вниз. Ни в каюте, ни в камбузе, ни в крохотной ванной никого не было.

В панике Лиз выскочила на палубу, схватила свою одежду и торопливо оделась. Господи, куда подевался Джон? Уже потянувшись за туфлями, она увидела небольшую картонную коробку. Там Лиз обнаружила стаканчик кофе, рогалики и сливочный сыр.

И записку.

Лиз присела на диван, дрожащими пальцами развернула сложенный листок бумаги и совсем распсиховалась. Она не была экспертом в случайных связях, но чувствовала, что исчезновение Джона — плохой знак… даже если парень позаботился оставить ей рогалики и кофе. Что-то мучило его всю ночь. Что-то, что не могла скрыть даже его оба-ятельная улыбка.

Лиз!

Прости, что ушел, не попрощавшись, но так легче. По крайней мере, для меня. Может, ты и не успела понять, но я могу быть эгоистом. Вчера вечером я вышел на крышу не для того, чтобы подышать свежим воздухом. Я поднялся с одной безумной мыслью — броситься вниз.

Лиз судорожно вздохнула и заставила себя читать дальше.

Ты предположила, что я оказался на крыше потому, что вчера умер мой отец. Мой отец действительно умер, но шесть месяцев назад, и я до сих пор по нему скорблю. Однако это не единственная причина моего решения уйти из жизни. Вчера я приезжал в больницу на пред-операционное обследование. Три недели назад мне диагностировали опухоль головного мозга. Врачи настаивают на операции, мол, это мой единственный шанс. Конечно, риск есть, и, вполне вероятно, я не выйду из наркоза, и даже если очнусь, никто не гарантирует, что в своем уме. Трудно сознавать, что вся моя жизнь, все мои мечты под угрозой. Вполне вероятно, я никогда не проплыву под Золотыми Воротами. Скорее всего, я даже не смогу ходить или говорить. Может быть, это уже буду не я. Мысль о том, что придется жить не на моих условиях, и выгнала меня вчера на крышу. А там я встретил тебя.

Сначала я просто откладывал неизбежное. Ты мечтала о безумной чудесной ночи, и я хотел того же. Я хотел уйти, громко хлопнув на прощание дверью. Я хотел уплыть за горизонт и, может, навсегда. Но где-то посреди ночи я понял, что не хочу умирать. Что не хочу сдаваться без боя… как сдалась твоя мама. Я не подумал о людях, которых оставлю здесь. У меня не так уж много родни, но есть друзья, и они возненавидели бы меня, если бы я выбрал самый легкий путь. Ты думаешь, что я изменил тебя, но правда в том, что это ты изменила меня.

Моя операция назначена на это утро. Я решил бороться за свою жизнь.

Не переживай за меня, Лиз. Ты из тех женщин, что не бросают в беде. Моя последняя девушка слиняла на следующий день после того, как мне поставили диагноз. Вообще-то, я ее не виню. Это моя проблема, мне ее и решать. Я хочу, чтобы ты не замыкалась в своем мирке, чтобы жила полной жизнью. И когда-нибудь, я надеюсь, мы снова встретимся. А пока будь счастлива.

Слезы ручьями полились по щекам Лиз, когда до нее дошел смысл его слов. Неужели у него действительно опухоль головного мозга? Этого не может быть. Это немыслимо. Но ведь, когда они занимались любовью, она чувствовала его отчаяние. Джон словно старался, чтобы она его не забыла. Будто в последний раз…

Лиз сморгнула слезы, чтобы дочитать письмо до конца.

P. S. Я знаю, ты сейчас думаешь, что должна найти меня и мне помочь. Не приезжай. Не трать свой выходной день. Лучше загляни в «Сладкие Фантазии». В этой маленькой и, пожалуй, самой лучшей в Норт-Бич кондитерской тебя ждет особенный торт. Обязательно забери его… вместо того, который потеряла из-за меня.

И перестань плакать, Лиз. Если бы я не встретил тебя, то, наверное, не пережил бы одну из лучших ночей моей жизни. Я честно ни о чем не жалею.

Джон

Лиз опустила письмо, но прекратить плакать, как просил Джон, не смогла. Поразительно, как хорошо он ее узнал за такое короткое время, как предвосхитил каждый ее порыв, каждое желание. Она в самом деле хочет его найти. Она хочет быть с ним рядом. И будет!

Лиз вскочила на ноги. Кажется, все не так сложно. Джон оказался именно на той крыше потому, что его врач работает в ее же больнице. Значит, его можно найти и сделать для него гораздо больше, чем просто съесть подаренный им торт.

10

Анджелу разбудили аппетитный аромат бекона и веселый детский смех. Набросив халат, она прошла в кухню, где, как оказалось, Колин готовил завтрак для Лорел и Кимми. Девочки смеялись, а Колин улыбался во весь рот. Фантастика. И очень близкая к тому, что она не раз видела во сне. Анджела даже заморгала, чтобы удостовериться, что не грезит.

— Колин печет нам оладьи, похожие на зверюшек, — сообщила Лорел, поймав потрясенный взгляд Анджелы.

— Мне он сделал медведя, такого, как мой мистер Мишка, — с восторгом сказала Кимми с набитым ртом.

Пока Анджела обходила кухонный остров, Колин перевернул очередную порцию оладий.

— Спасибо тебе огромное.

— Это я так извиняюсь за то, что не очень радушно встретил вчера девочек, — объяснил он. — Анджела, мы команда. Мы всегда были командой и останемся вместе, что бы ни случилось.

— Отличное заявление.

Колин тепло улыбнулся ей:

— Ну-ка, что у нас получилось на этот раз? Кролики или мишки? К сожалению, я больше ничего не умею.

Анджела взяла себе тарелку:

— Мне, пожалуйста, мишку.

За завтраком все галдели и смеялись: Лорел с Кимми теперь явно не стеснялись Колина, а еще выяснилось, что Кимми любит поболтать. Она рассказывала бесконечные истории о школе, о своих подружках, о соседях и даже кое-что прояснила о своей матери. Лорел иногда пыталась заткнуть сестренку, но та смолкала минут на пять, не больше, и Лорел оставалось только укоризненно вздыхать, глядя на Кимми.

— Лорел, — начала Анджела, когда Кимми отправилась в ванную комнату, — мы очень хотим вам помочь.

— Но вы говорили, что вызовете полицию.

— Сначала мы поговорим с одним моим другом, — вмешался Колин, и Анджела удивленно взглянула на мужа.

— Ты серьезно?

— Абсолютно… Лорел, ты не возражаешь, если мы с Анджелой поговорим наедине пару минут?

— Я посмотрю, что там делает Кимми. — В глазах Лорел все еще темнела тревога, но Анджела заметила и слабые проблески надежды.

— Я звонил Ребекке Хенсли, — сказал Колин, когда они остались одни.

— Жене Пола? — Интересно, как им сможет помочь жена коллеги Колина.

— Ребекка работает в Управлении по делам семьи и детей. Она сказала, что мы могли бы подать заявление на временное опекунство с учетом чрезвычайных обстоятельств. Это, разумеется, займет какое-то время. Она приедет сегодня же утром, чуть позже, и все нам объяснит.

— Ты хорошо подумал? — Анджела все еще не могла прийти в себя от удивления. — Ты хочешь стать приемным родителем?

— Почему бы нам не попробовать этот вариант?

— Но мы никогда его даже не рассматривали.

— Так давай рассмотрим сейчас, — предложил Колин. — Глядя на тебя с девочками, я убедился, как ты здорово общаешься с детьми, и думаю, что любой ребенок был бы счастлив иметь такую мать.

Ее глаза затуманились слезами:

— Спасибо, Колин. Но ведь это очень серьезные обязательства.

— Как я и сказал, мы одна команда. И я сильно подвел тебя, когда решил выйти из игры. Но я быстро одумался.

Анджела чуть не задохнулась от облегчения:

— Я могу сказать только, что очень люблю тебя. И я счастлива, что ты не отказался от меня, от нашей мечты.

— Вот именно, нашей мечты. Я почти забыл, как сильно сам хотел иметь детей. Но вовремя вспомнил. Не могу же я растрачивать свое искусство печь оладьи на одну тебя.

Анджела улыбнулась сквозь слезы счастья:

— Знаешь, ты совершенно потрясающий!

— Я стараюсь. Но должен предупредить, что все может оказаться не очень просто и не очень приятно. Мы ничего не знаем о матери Лорел и Кимми. Может, она хороший человек, нуждающийся в небольшой помощи, чтобы встать на ноги и снова исполнять свои материнские обязанности.

— Так было бы лучше всего, — кивнула Анджела. — Для девочек лучше всего. Им нужна родная мать. Может, тебе трудно поверить, ведь я в последнее время чуть не свихнулась, но я прекрасно понимаю, что вряд ли смогу заменить им биологическую мать.

— Я знаю, какое у тебя щедрое сердце, Энджи, и ты стала бы чудесной матерью. Однако я подозреваю, что у их матери серьезные неприятности. Какие еще могут быть причины, чтобы бросить собственных детей?

— Не знаю.

— Мы должны это выяснить… Мы можем многое дать ребенку… даже если не Лорел и Кимми. Наверняка найдется малыш, который нуждается в нас. Самый главный вопрос, сможешь ли ты смириться с приемным ребенком вместо своего?

— Я не думала, что смогу, пока не встретила этих девочек. Я так сосредоточилась на желании забеременеть, что забыла о самом важном: о годах после рождения ребенка. Я хочу быть матерью. Я хочу, чтобы в нашем доме звучали детские голоса, чтобы за этим столом сидели дети и уплетали по утрам твои оладьи.

— Я тоже этого хочу, — кивнул Колин. — В любом случае, мы можем сдать билеты в круиз и снова попробовать ЭКО.

— Ты у меня особенный! Однако должна сказать тебе, Колин, что если в конце концов мы все же останемся только вдвоем, я все равно буду считать себя самой счастливой женщиной на земле. И никаких сожалений.

— Мы не останемся вдвоем, — улыбнулся Колин, сжав руку жены. — У нас все получится. Так или иначе, но у нас будет полноценная семья.

* * *

Кэрол вошла в свой огромный дом, и первое, что потрясло ее, — гулкая тишина. Просторная кухня пуста, раковина сияет чистотой, на столе ни грязной тарелки, ни стакана. Дети явно еще не вернулись от друзей… А Блейк? Остался ли он в отеле, как они планировали… провел ночь в одиночестве или с другой женщиной, тем более что жена сама облегчила ему последний вариант.

Блейк обнаружился на втором этаже в главной спальне почти при полном параде — в темно-серых брюках и классической белой рубашке — и, застегивая последние пуговки, холодно взглянул на загулявшую жену:

— Наконец-то соизволила явиться домой?

— Как видишь. — Кэрол присела на край кровати. — Не хочешь спросить, где я была?

Блейк потянулся за галстуком:

— Уверена, что я хочу это знать?

— Я ездила повидаться с мамой.

— Зачем? — равнодушно спросил он, повязывая галстук и даже не отвернувшись от зеркала. Господи, как долго она не замечала, что все чаще видит его затылок. Слишком часто. Слишком давно. И только сейчас это ее поразило.

— Мне необходимо было переосмыслить свою жизнь. Блейк, ты не мог бы обернуться и посмотреть на меня?

— Я спешу, Кэрол. У нас ленч с Дансмуирами меньше чем через час. Пожалуйста, переоденься. Поговорим позже.

Блейк так и не обернулся, не взглянул на нее.

— Я не поеду на ленч.

— Не дури, — небрежно бросил он. — Ты всегда со мной ездишь. Это важно. Дансмуиры собираются вложить кучу денег в мою кампанию.

— У Майкла сегодня футбольный матч. Софи выступает в группе поддержки. Это встреча выпускников. Я хочу поехать на матч.

Наконец-то Блейк обернулся и растерянно уставился на жену:

— Ты серьезно? Это же просто футбольный матч, и Майкл редко покидает скамейку запасных. Он же всего лишь десятиклассник.

— Если он будет играть, я хочу быть там с ним. Я и маму пригласила, — сообщила Кэрол.

— Ты с ума сошла?

— Если честно, я чувствую себя на удивление здоровой душевно и физически.

— Дуешься из-за Кристел? — предположил Блейк. — Я же сказал, что между нами ничего нет.

Кэрол глубоко вздохнула:

— Блейк, я не идиотка. Не знаю, есть у тебя интрижка или ты только о ней подумываешь, но вчера вечером ты переступил грань.

— Она флиртовала со мной, я ответил. Поду-маешь. Ее отец собирается спонсировать мою избирательную кампанию.

— Так ты продаешься ей?

— У меня нет никакой интрижки, — отрезал Блейк. — Хочешь — верь, хочешь — нет, мне все равно.

Однако Кэрол решила прояснить все до конца:

— А почему тебе все равно? Почему тебе безразлично, что я чувствую, что я думаю?

Блейк устало вздохнул:

— Кэрол, у тебя предменструальный синдром? Или ты просто злишься, что тебе уже сорок?

— Дело не в моих гормонах и не в моем возрасте… ну, может, отчасти в возрасте. Но я точно не хочу прожить следующее десятилетие так, как прожила предыдущее.

— Ты о чем это? Мы прекрасно живем.

— Мы почти не прикасаемся друг к другу. Сколько месяцев мы не занимались любовью?

— Мы были заняты. Послушай, мы потрясающая команда. Перед нами расстилается безграничное будущее. Придет день, и мы будем жить в губернаторском особняке, может быть, даже в Белом доме. На этом мы должны сосредоточиться. Ты прекрасно это понимаешь, потому что всегда видишь цель так же ясно, как я.

В его глазах сверкало честолюбие, которое она когда-то разделяла и которое ее возбуждало. Но честолюбивые мечты ее больше не пьянили. Она внезапно протрезвела… в сорок лет. И она не хотела тратить остаток своей жизни на погоню за иллюзиями.

— Блейк, я хочу благополучия, но не за счет наших детей. Я хочу проводить с ними больше времени.

— Они уже подростки. Практически взрослые. — Блейк мрачно посмотрел на нее: — Слушай, я понимаю, у тебя кризис среднего возраста, но я обеспечиваю тебя всем, что ты когда-либо хотела, а ты просто проявляешь неблагодарность.

— Ты много мне дал, — признала Кэрол. — Однако сейчас я хочу семью и любовь, я хочу теснее общаться с детьми. Я больше не могу отдавать тебе себя на сто пятьдесят процентов. Я должна сосредоточиться на детях, на маме и на себе.

— Ты не могла бы уточнить конкретнее? Ты хочешь развестись?

Ее ошеломил и сам вопрос, и резкость тона, коим он был задан.

— Не знаю.

— Тебе это дорого обойдется.

— Это угроза?

— Это факт. Если ты подашь на развод, мне придется долго восстанавливать свою репутацию.

Кэрол изумленно покачала головой:

— Ты хоть сам понимаешь, как равнодушно и жестоко это звучит?

— А ты понимаешь, как глупо отказываться от прекрасной жизни ради твоей матери?

— Дело не только в моей маме, — возразила Кэрол. — Дело в наших детях.

— У них все замечательно.

— Ты их почти не видишь.

— Я их обеспечиваю… и тебя, кстати, тоже. Как бы ты жила без меня? Ты не работаешь уже двадцать лет. Ты не приспособлена ни к чему, кроме как быть моей женой. Без меня ты закончишь так же, как твоя мать. Этого ты хочешь?

Еще вчера подобные слова повергли бы Кэрол в ужас, но за прошедшую ночь она как-то незаметно вновь обрела силу воли. Только, пожалуй, накал разговора не мешало бы снизить.

— Блейк, я не прошу тебя отказаться от своих целей, просто чуточку перестройся… ради меня, ради детей… и ради себя. Избиратели с гораздо бо́льшим удовольствием голосуют за примерных отцов и верных супругов.

Блейк прищурился:

— Теперь ты угрожаешь мне?

— Как ты и сказал, это просто факт.

Общение на протяжении двадцати лет с сильными мирами сего не прошло даром. Кэрол освоила парочку трюков. Правда, пока она еще не понимала, как исправить совершенные в браке ошибки, но преисполнилась решимости хотя бы попытаться, если не для себя, то для своих детей. Софи и Майклу нужна не только мать, но и отец.

— Я не могу перенести ленч. Вечером Дансмуиры улетают в Нью-Йорк. — Блейк вздохнул: — Ладно, поезжай на матч. Я скажу им, что тебе нездоровится.

— Можешь просто сказать им, что я должна быть с детьми, — холодно произнесла Кэрол.

— Поскольку раньше тебя материнский долг не волновал, вряд ли они мне поверят.

Кэрол не дрогнула под язвительным взглядом мужа:

— Я понимаю, что тебе такая перемена во мне кажется слишком стремительной, но это зрело давно и вот вырвалось наружу. Я не была счастлива, Блейк. И я не была хорошей матерью. Вчерашняя встреча с мамой мне об этом напомнила.

— Твоя мать — отвратительный пример. Я по-прежнему не желаю видеть ее в моем доме.

— В нашем доме, — поправила его Кэрол, вставая. — А я всегда буду рада видеть ее здесь. Потому что она моя мать, и я не должна была от нее отворачиваться. Мне стыдно за себя.

Блейк покачал головой:

— Сейчас у меня нет времени на выяснение отношений. Поговорим позже.

Он вышел, а Кэрол прислушивалась к себе, все ждала, когда же появятся сомнения или желание броситься за мужем, попросить прощения и все уладить. Она еще успела бы переодеться и поспеть на ленч, сказать Дансмуирам, что ей стало лучше.

Однако, войдя в гардеробную, она поймала себя на том, что ищет джинсы и футболку, а покинув дом, повернула машину к частной средней школе, где учились ее дети. И Кэрол не покидало чувство, что ее решение поразит Софи и Майкла не меньше, чем их отца.

Опоздав к началу матча на пятнадцать минут, Кэрол прошла по дорожке между полем и главной трибуной и остановилась перед группой поддержки как раз в тот момент, когда закончилось их выступление. Как только помпоны в руках девушек взлетели в воздух, Кэрол захлопала в ладоши. Софи увидела мать, замерла в изумлении, затем, словно очнувшись, подошла к краю поля:

— Мама, ты здесь? Что-то случилось?

— Все прекрасно. Я просто хотела посмотреть на вас с Майклом. Он сегодня играет?

— Пока нет. — Софи явно не верила своим глазам. — Ты уверена, что все в порядке? Где папа?

— Поехал на ленч с Дансмуирами.

— Без тебя? Ты же всегда ездишь с ним.

— Теперь уже нет, — покачала головой Кэрол. — Я хочу посмотреть на твое выступление.

— Почему?

— Потому что ты моя дочь.

— Мам, ты чего-то недоговариваешь. Ты в порядке?

— Да, — рассмеялась Кэрол. — Ну-ка, покажи мне, на что ты способна.

— Хорошо. Покажу, — медленно произнесла Софи. — Спасибо, что пришла.

— Софи, я люблю тебя. — Господи, как давно она не произносила этих слов.

Софи покраснела, что-то пробормотала и побежала назад к подружкам.

Кэрол нашла место на трибуне, взгрустнув оттого, что не знает никого из родителей друзей ее собственных детей. Ничего, не все сразу, вспомнила она одно из любимых маминых заклинаний. Да, она наделала много ошибок за последнее десятилетие, но ведь сегодня начинается следующее.

* * *

Лиз ворвалась в больницу и помчалась прямиком в хирургическое отделение. Ей повезло, на сестринском посту дежурила Пегги Харрингтон, одна из ее подруг.

— Джон… то есть Эрик, — выпалила Лиз. — Пациент с опухолью мозга. Я не знаю его фамилии. Он в операционной? — Она вдруг поняла, как мало знает о нем, но зато знает самое главное — он очень важный для нее человек.

— Что с тобой? — изумилась Пегги.

— Он здесь?

Пегги взглянула на экран компьютера:

— В операционной пациент по имени Эрик Коннорс. Ты его имеешь в виду?

— Да. Ему уже дали наркоз?

Лиз хотела поговорить с Джоном, пока он не заснул, подбодрить, сказать, что она рядом. И плевать, что он просил не искать его.

— Они начали минут десять назад.

— Кто оперирует?

— Доктор Рестон.

— Он ведь хороший хирург, правда? — Лиз работала в другом отделении, но слышала, что Сэм Рестон один из лучших нейрохирургов больницы.

— Первоклассный. Почему ты так тревожишься о парне, фамилию которого даже не знаешь? — поинтересовалась Пегги.

— Мы познакомились вчера вечером. — Лиз была так взвинчена, что ей было не до объяснений. Да и как можно объяснить столь стремительное развитие отношений. — Я не знала, что у него сегодня утром операция.

— Мы и сами немного удивились, когда он появился. Он дважды отменял уже назначенную операцию.

— Сколько шансов на благоприятный исход?

Пегги помрачнела:

— Примерно пятьдесят на пятьдесят. Очень обидно. Такой еще молодой. Надеюсь, он справится.

— Должен справиться, — пробормотала Лиз. — Я подожду.

— Лиз, операция может продлиться несколько часов.

Она это знала, но уйти не могла. Нелогично, ведь Джон даже не подозревает, что она здесь, но это важно для нее. Этот человек перевернул всю ее жизнь, заставил взглянуть на себя по-новому. Быть рядом и молиться за него — меньшее, что она может сделать.

— Я должна быть здесь. Подожду в приемной.

— Дам тебе знать, как только операция закончится, — пообещала Пегги. — Похоже, тебе очень нравится этот парень.

— Нравится, — согласилась Лиз. — И я не хочу его потерять.

Пегги схватилась за трубку затрезвонившего телефона, а Лиз побрела в комнату ожидания. Больница была ее вторым домом, но как медсестра она всегда находилась по другую сторону. Новая роль ей не нравилась. Не нравилось и смущало ее то, что она так увлечена парнем, которого знает меньше суток. Однако факт оставался фактом: она всей душой привязалась к Джону… в счастье и в несчастье. Только сейчас определенно в несчастье.

Если посмотреть правде в глаза, именно чувство страха убило в ней желание рисковать и стремиться к переменам, именно поэтому она выбрала безопасного и предсказуемого Кайла, а вовсе не потому, что он был любовью ее жизни. Подсознательно она чувствовала, что Кайл никогда не разобьет ей сердце, как разбил отец своими преступлениями или мать своим самоубийством.

Но эта волнующая ночь пробила брешь в ее обороне, и Джон вошел в ее сердце. С ним все будет хорошо. Такой молодой и энергичный, так влюбленный в жизнь человек должен жить, и жить полноценной жизнью… Шансов на благоприятный исход операции мало, а он рискнул. Рискнул ради нее, как он сказал. Рассказывая о самоубийстве матери, Лиз понятия не имела, что он рассматривал для себя такой же выход. Слава богу, Джон передумал. И теперь ей страстно хотелось, чтобы он выздоровел.

Следующие два часа Лиз машинально листала журналы, тут же забывая, что увидела или прочитала, краем глаза поглядывала на посетителей, входящих, выходящих, нервно меривших шагами комнату ожидания, застывших на стульях или диванах… К концу третьего часа ожидания вошла Пегги с двумя стаканчиками кофе:

— Подумала, что тебе не помешает. У меня перерыв.

— Спасибо.

Лиз глотнула крепкого горячего кофе, почувствовала себя чуть лучше. Ночью она почти не спала, и тревожное ожидание ее совсем измотало.

— Ты сказала, что познакомилась с Эриком вчера вечером. Как это случилось?

— Просто столкнулись и заговорили.

— Красивый парень.

— Да. Еще умный, сексуальный и веселый.

— Надо же. Тебя здорово зацепило. — Пегги покачала головой. — Когда вы с Кайлом расстались, я ни минуты не сомневалась, что ты вскоре встретишь другого, но почему парень с опухолью мозга?

— Я не знала о его болезни. Он отвез меня в танцевальный клуб. Ни разу не запнулся.

— Вы танцевали?!

— Я понимаю, как это звучит, — кивнула Лиз. — Будто и не обо мне. Все, что случилось ночью, совсем не в моем стиле. Но это было потрясающе. Я так старалась построить прочные отношения с Кайлом, просто из кожи вон лезла, чтобы быть такой, как вы все, чтобы не выделяться из нашей компании.

— Ты о чем это? — удивилась Пегги. — Чтобы дружить с нами, тебе не нужен был Кайл.

— Вы всегда старались развлечь меня, когда я приходила одна, но, поверь, так неуютно быть единственной одиночкой среди пар.

— Мне очень жаль, что ты так себя чувствовала.

— Я сама виновата… не вы. Я просто тонула в комплексах. Но эта ночь с Джоном изменила меня. Он заставил меня вспомнить себя прежнюю, и я не хочу возвращаться в шкуру осторожной зануды, какой была долгие годы.

— Ну, и хорошо. Будь собой, Лиз, будь такой, какой хочешь. Я уверена, что полюблю ее.

— Спасибо. — Лиз взглянула на часы на стене: — Они заканчивают, верно?

— Думаю, да.

— Он же выкарабкается?

Пегги сочувственно улыбнулась:

— Я скажу тебе, как только они закончат.

Когда Пегги ушла, Лиз прижалась затылком к стене, закрыла глаза… и не заметила, как задремала. Она вздрогнула, когда ее затрясли за плечо. Лиз очнулась, открыла глаза и увидела улыбающую-ся Пеги:

— Что? Как он?

— Доктор Рестон сказал, что, похоже, им удалось вырезать всю опухоль и он надеется на полное выздоровление пациента.

Лиз зажала рот ладонью, словно боясь, что чувства выплеснутся наружу. Ее глаза набухли слезами. Последние десять лет она была настроена только на худшее, и вдруг сегодня ей подарили чудо.

— Что с тобой? — испугалась Пегги.

Лиз улыбнулась сквозь слезы:

— Я плачу от счастья.

— Хорошо. Ну, ты же знаешь, что он не скоро очнется.

— Знаю, конечно.

— Когда он поправится, обязательно приведи его к нам. Я должна получше узнать парня, укравшего твое сердце.

— Приведу, если он захочет. Я знаю, что чувствую к нему, но совершенно не уверена в его чувствах ко мне. Только это не имеет никакого значения. Потому что он сделал мне потрясающий подарок — подарил способность снова любить всем сердцем. Я всегда буду ему за это благодарна. — Лиз глубоко вздохнула. — Я должна выполнить одно поручение.

— Беги. У тебя полно времени. Когда еще он очнется от наркоза.

— Пока. — Лиз порывисто обняла Пегги. — Я люблю тебя, ты знаешь.

В маленькой кондитерской «Сладкие Фантазии», находившейся в нескольких милях от больницы, оказалась очередь, однако новое ожидание Лиз не волновало. Она была счастлива и никуда не торопилась. Джон выздоровеет, а это главное… Добравшись, наконец, до прилавка, она сказала, что для нее заказан торт, и назвала свое имя.

Через несколько минут ей вручили розовую коробку с небольшим шоколадным тортом. Глазурь его была усыпана множеством звезд, точно таких, что сверкали над ними всю ночь, а надпись в центре гласила: «Любовь стоит риска».

— Да, — прошептала Лиз.

Когда она вернулась с тортом в больницу, Джона уже перевели из операционной в палату, но он еще спал после наркоза. Лиз придвинула стул к его кровати, взяла за руку. Наконец-то она нашла того, кого стоит ждать, и ни за что на свете не отпустит.

Эпилог

Год спустя…

Торт, покрытый шоколадной глазурью, был очень похож на тот, что Лиз забрала из «Сладких Фантазий» наутро после своего прошлого дня рождения. Поверить в простое совпадение было невозможно, и Лиз улыбнулась сидевшему напротив Джону:

— Ты не забыл.

— Зарождение традиции. Нашей традиции.

И не только традиции. Они начали совместную жизнь, жизнь, полную любви, и счастья, и приключений.

Официанты ресторана «Де Марко» собрались вокруг их стола, и, когда один из них зажег толстую свечу на торте, остальные запели традиционное поздравление.

Почти не слыша их голосов, Лиз смотрела на колеблющееся пламя, словно манящее загадать желание, довериться судьбе. Прошлогоднее ее желание исполнилось… она нашла того, кого полюбила… даже лучше, она нашла того, кто любит ее.

— Джон, мне нечего больше желать.

— Быть такого не может.

Официанты допели поздравление, и посетители ресторана за соседними столиками разразились аплодисментами. Лиз набрала в легкие побольше воздуха, закрыла глаза и пожелала… вечную любовь. Затем она открыла глаза и задула свечу.

— Думаешь, твое желание сбудется? — спросил Джон, когда они снова остались наедине.

— Думаю, да, — уверенно произнесла Лиз. — Только мне немного стыдно жадничать, загадывая новые желания. У нас уже есть так много. Ты выздоровел, мы вместе, а больше мне ничего и не нужно.

— Неужели? — Джон достал из кармана черную бархатную коробочку, щелкнул крышкой. — А как насчет этого?

Лиз затаила дыхание, увидев роскошное кольцо с бриллиантом:

— О боже, Джон.

— Лиз, ты выйдешь за меня замуж?

— Конечно, — без колебаний ответила она. Прошедший год приучил ее ценить каждый день и любить, не задумываясь о возможных рисках.

Джон надел кольцо на ее палец, перегнулся через стол и поцеловал в губы:

— Я самый счастливый парень на свете.

— А я самая счастливая женщина.

— Итак, когда мы поженимся?

— Когда скажешь… Но если ты готов подождать несколько недель, может, поженимся, когда папа выйдет из тюрьмы. Я бы хотела, чтобы он присутствовал на свадьбе. Не вел меня к алтарю и передавал тебе, потому что эту привилегию он не заслужил, я и сама справлюсь, просто пусть будет на церемонии.

Джон кивнул. Он стал очевидцем того, как тяжело далось Лиз воссоединение с отцом, но пока он боролся со смертью, она поняла, что не может отбросить ту часть своей жизни, и решила навести в ней порядок. Она съездила в тюрьму, увиделась с отцом впервые за десять лет. С тех пор они обменивались письмами, и она еще пару раз посетила его. Отец с дочерью старались сосредоточиться на хороших воспоминаниях, игнорируя плохие, и потихоньку Лиз преодолевала свою душевную боль.

— Я горжусь тобой, Лиз. Ты победила свои страхи.

— А как же иначе? Согласившись на операцию, ты подал мне пример.

— После встречи с тобой я не смог отказаться от жизни.

— А я даже не представляла, что смогу влюбиться так стремительно.

— Что суждено, то суждено, — философски заметил Джон.

Снова послышалось «С днем рождения тебя…» откуда-то из глубины ресторана.

— Еще у кого-то сегодня день рождения. — Лиз присмотрелась и замигала от удивления, разглядев лицо виновницы торжества. — Ой, я знаю ее. Это дама из отеля, с того приема, на который мы пробрались.

— Похоже, ты права, — согласился Джон.

— Сегодня ее торт гораздо меньше, и я не вижу ее мужа, но она выглядит гораздо счастливее. — Лиз помолчала. — Странно, что она здесь. Почему-то мне это не кажется простым совпадением.

Джон пожал плечами:

— После того как провидение подарило мне тебя, я не собираюсь подвергать его сомнению. — И с этими словами он снова поцеловал Лиз.

* * *

Счастливо улыбаясь, Кэрол обвела взглядом лица гостей, сидящих за столом. Праздник в честь ее дня рождения прошел идеально. В этом году гостями Кэрол стали ее мать и дети. Никаких официальных приемов в шикарных отелях со множеством чужих людей, просто скромный ужин с самыми любимыми и родными.

— Загадай желание, — напомнила Нора, когда официанты допели неизменное «С днем рождения…».

Кэрол опустила взгляд на прямоугольный торт и заметила, что он отличается от обычного подарка от ресторана к праздничному ужину. Вместо поздравления на торте красовался силуэт Сан-Франциско на фоне ночного неба.

— Как красиво. Мама, это ты сделала?

— Не я, — загадочно улыбнулась Нора.

Кэрол взглянула на дочь и сына. Оба ухмылялись во весь рот. За последний год ее отношения с детьми просто расцвели, особенно после развода, официально завершившегося неделю назад.

Кэрол пыталась уговорить Блейка на консультации с семейным психологом, однако он уперся, и после бесплодной двухмесячной борьбы за свое новое ви́дение их совместного будущего она подала на развод. Это было нелегкое решение. Она вышла замуж за Блейка в двадцать два года и после свадьбы не работала ни дня, если не считать работой исполнение обязанностей жены видного юриста. Так что будущее вырисовывалось весьма пугающим, тем более что Блейк не собирался облегчать ее жизнь и заставил дорого заплатить за принятое решение. В начале бракоразводного процесса Кэрол и представить себе не могла, сколько денег Блейк успеет надежно запрятать до завершения процедуры, но в конце концов деньги решают не все. Она нуждалась в свободе, а со свободой пришли и новые отношения с детьми.

Майкл и Софи, к ее удивлению, перенесли развод гораздо лучше, чем она ожидала, даже не жаловались, когда пришлось переехать в довольно скромный дом. Все, что они потеряли в жилой площади, возместилось им любовью. Кэрол стала неотъемлемой частью их жизни, хотя, разумеется, это случилось не мгновенно, как по мановению волшебной палочки, но с каждым днем они становились все ближе друг к другу, и Кэрол не пришлось сожалеть о своем решении пожертвовать браком ради детей. Результат того стоил.

— Неужели вы, двое, это сделали?

— Не мы, — сказала Софии. — Но один человек, который очень хорошо тебя знает, сказал, что должен тебе торт. И мы разрешили ему сделать тебе этот подарок.

— Алекс, — улыбнулась Кэрол.

Месяц назад она познакомила Алекса с детьми. Поначалу они настороженно отнеслись к новому мужчине в своей жизни, но Алекс сумел завоевать их доверие и найти с ее детьми общий язык. Он уважительно относился к ним, не пытался разыгрывать из себя отца, просто был им другом.

Ее собственные отношения с Алексом развивались медленно. Вот ей-то пришлось помучиться, чтобы завоевать его доверие. Только через несколько месяцев после той их встречи он согласился хотя бы поужинать с ней. Он не желал быть якорем спасения, за который женщина хватается назло бывшему мужу после разочарования в браке или просто от одиночества. Ей пришлось доказывать Алексу, что она может жить самостоятельно и знает, чего… кого хочет.

Однако полученную отсрочку Кэрол ценила, поскольку все это должна была доказать и себе самой. Опыт планирования и проведения приемов и вечеринок для деловых партнеров мужа помог ей получить работу на неполный день в небольшом свадебном агентстве. Эта работа и новые коллеги оказались именно тем, в чем она нуждалась для того, чтобы прийти в себя и наладить свою жизнь.

— Похоже, я вовремя! — воскликнул Алекс, приближаясь к столику. — Помню, помню, ты хотела провести этот вечер в семейном кругу, но Нора и дети подумали, что ты не выгонишь меня, если я приду к десерту.

— Конечно, не выгоню, и я рада тебя видеть. Очень красивый торт. Напоминает мне вид из нашего парка.

— С того места, где ты когда-то любила мечтать, — произнес Алекс, глядя ей в глаза. — Поскорее загадывай желание, пока твоя свеча совсем не догорела.

Кэрол с улыбкой закрыла глаза. В прошлом году она хотела… вернуть свою семью. И ее желание исполнилось. Тогда в этом году… Любовь и счастье для всех нас.

Она открыла глаза и задула свечу.

— Мама, что ты загадала? — спросила Софи.

— Это секрет. Если она скажет, то желание не исполнится, — ответила за Кэрол Нора.

— Мам, ну, пожалуйста, — взмолилась Софи.

— Может, она пожелала, чтобы ты заткнулась, — предположил Майкл.

Софи ткнула брата локтем в бок:

— Может, она пожелала, чтобы ты исчез.

— Никогда в жизни. Она любит меня больше, чем тебя.

— Ничего подобного, — возразила Софи.

Кэрол только улыбалась, слушая их перепалку. Ей нравились их споры, потому что теперь она всегда могла в них поучаствовать. Дети больше не ели с няней в другой комнате, как часто бывало при Блейке.

— Алекс, присаживайся, мы подвинемся, — вспомнила она о новом госте. Алекс втиснулся на диванчик рядом с ней, и они сидели, соприкасаясь плечами. — Господи, как я счастлива. Я думала, сорок лет — конец жизни, а оказалось, что только начало. — Она подняла свой бокал: — За нас!

— За нас! — дружно откликнулись ее гости, и зазвенели бокалы.

И не успели они допить шампанское, как официанты окружили соседний столик и снова запели «С днем рождения…».

— У тебя сегодня есть соперница, — заметил Алекс.

Кэрол внимательно посмотрела на блондинку за соседним столом и с изумлением узнала в ней женщину, которую видела год назад — день в день. Застав Блейка в объятиях Кристел, она выбежала из отеля прямо на проезжую часть и чудом не угодила под колеса автомобиля. Автомобиля этой женщины. Эта женщина чуть не сбила ее насмерть. Именно в тот момент Кэрол поняла, насколько стремительной, насколько непредсказуемой может быть смерть… Как странно, что они родились в один день. Да, очень странное совпадение.

* * *

Анджела все сильнее краснела от смущения, а официанты все никак не унимались. Уж очень щедрый на дни рождения выдался этот вечер в ресторане.

— Колин, я же просила, не говори им, что у меня день рождения.

Ее муж пожал плечами:

— Отвергаю все обвинения. В этом году я спас тебя от шумной семейной вечеринки. Твоя мама больше никогда со мной не заговорит.

— Ничего, переживет, — беспечно заметила Анджела. — Мы, в любом случае, увидимся с ней завтра.

— Можно я помогу задуть свечи? — попросила сидевшая рядом Кимми, вставая на колени на диванчике.

— Потерпи. Пусть она сначала загадает желание, — подала голос Лорел.

Анджела улыбнулась Кимми и Лорел, с радостью отмечая, как они подросли за прошедший год и как изменились. После первой ночи, проведенной в ее квартире, девочки, несмотря на мольбы оставить их вместе, несколько недель жили в разных приемных семьях. Понимая, как они страдают, Анджела и Колин изо всех сил старались побыстрее оформить опекунство, и в конце концов им отдали девочек до тех пор, пока их мать не избавится от пристрастия к алкоголю и наркотикам.

Несколько месяцев все они надеялись, что мать вылечится и сможет заботиться о своих детях, но она не смогла до конца пройти ни один курс лечения. И наконец, мать признала, что не справится с дочерьми, а видя, как девочки счастливы с Анджелой и Колином, согласилась отказаться от своих родительских прав.

Теперь Анджела и Колин планировали официально удочерить девочек. Они станут семьей, и просто не верится, что все это началось, когда Лорел попыталась ограбить Анджелу.

— Чему ты улыбаешься? — спросил Колин.

— Просто вспоминаю, как мы встретились.

Лорел смутилась и покраснела:

— Я думала, мы никогда больше не будем говорить об этом. Я сглупила в тот вечер.

— Ты, конечно, поступила глупо, но я все-таки думаю, что тут вмешалась судьба. Перед нашей встречей я разговаривала со старым другом. Он сейчас священник. Я сказала ему, что не вернусь в церковь, пока у меня не будет ребенка, а он сказал, что Бог любит решать трудные задачи. Через полчаса я встретила тебя.

— И теперь мы по воскресеньям ходим в церковь, — ухмыльнулась Лорел.

— Должна же я была исполнить свою часть сделки, — улыбнулась ей Анджела.

— Милая, загадай желание, — напомнил Колин.

— В прошлом году я загадала ребенка и получила двух прекрасных дочерей.

— И что же ты загадаешь в этом году? — поинтересовался Колин.

Анджела улыбнулась мужу и пожелала… маленького мальчика, чтобы их семья стала идеальной. И задула свечу.

— А вы не скажете нам, что загадали? — спросила Лорел.

— Вы сами узнаете через шесть месяцев.

— Что? — растерянно переспросил Колин. — Ты о чем, Энджи?

— Колин, я беременна. Не понимаю, как это получилось, но вчера исполнилось три месяца. Я не хотела вам говорить, пока не удостоверюсь сама. Не хотела новых разочарований. Но, кажется, все в порядке.

— Ты серьезно? Я не могу поверить.

Действительно, невероятно. Они не делали ЭКО, потому что потратили все деньги на обустройство девочек.

— Врач сказал, что такое порой случается. Зачатие происходит, когда женщина перестает тревожиться из-за невозможности забеременеть, успокаивается, расслабляется. Как-то так.

— Поверить не могу, — повторил Колин.

— У вас будет ребенок? — с явной тревогой спросила Лорел.

— Маленький братик или сестричка для тебя и Кимми. Мы с Колином вас все равно удочерим. Мы уже считаем вас своими дочерьми, и вы явно принесли счастье в наш дом. А теперь у нас будет еще один малыш.

— Я всегда думал, что трое детей в семье — идеальное число, — со счастливой улыбкой сказал Колин.

— Я хочу маленького братика, — решила Кимми.

— Я тоже, — поддержала сестру Лорел.

— Мальчик или девочка, это будет наш ребенок, и он будет расти в любви. — Анджела откинулась на спинку дивана, а Колин начал разрезать торт. — Еще один потрясающий день рождения. Не думала, что мы сможем переплюнуть прошлогодний, но с каждым годом все лучше и лучше.

Она обвела взглядом зал, увидела два других именинных торта, двух других женщин, празднующих день рождения… и резко выпрямилась.

— О боже. Эти женщины!

— Какие женщины? — не понял Колин.

— Еще две женщины, которые празднуют сегодня день рождения. В прошлом году день в день я сталкивалась с ними обеими. Брюнетку, которая сидит с тем красивым парнем, я видела в аптеке, когда покупала для Кимми лекарство от кашля. Мы даже перебросились несколькими фразами. Она купила презервативы и выразила надежду, что ее ждет чудесная ночь.

— Похоже, сработало, — сухо заметил Колин.

— А вон та блондинка… я чуть не сбила ее машиной, когда удрала со своего дня рождения. Я так злилась на весь свет, что ничего не видела и не соображала. А она сбежала от кого-то. Я ее каким-то чудом не задела, она добежала до лимузина и уехала. Надо же! Мы все родились в один день. И как мы все оказались здесь ровно через год?

— Судьба, — сказал Колин. — И все, похоже, счастливы.

С этим не поспоришь. Судя по широким улыбкам и блеску узнавания в глазах, обе женщины признали Анджелу.

— Да. У меня такое чувство, что наши желания сбылись.

— Наверное, вы родились в счастливый день, — заметил Колин.

— Да, мы все родились под счастливой звездой.

Примечания

1

Марина — прибрежный район Сан-Франциско. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Пинья колада (исп. Piña colada — «процеженный ананас». (В русском языке прижилось искаженное название «Пина колада») — традиционный карибский алкогольный коктейль, содержащий ром, кокосовое молоко и ананасовый сок.

Content

Барбара Фритти
Тайное желание

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог

Примечания