Жан-Кристоф Гранже

Братство камня

I

Первые знаки

1

На все про все у Дианы Тиберж было сорок восемь часов.

Из Бангкокского аэропорта она должна была вылететь внутренним рейсом на Пхукет, а оттуда отправиться на север, чтобы добраться до Такуа-Па, что на побережье Андаманского моря, переночевать в гостинице и в пять утра продолжить свой путь. В полдень она будет на границе с Бирмой, в Ранонге, и там, в глубине мангровых лесов, обретет наконец то, ради чего все было затеяно. Потом ей останется только проделать обратный путь и в понедельник вечером улететь международным рейсом в Ларине. Разница во времени будет ей на руку — она выиграет пять часов и в понедельник утром, 6 сентября 1999 года, сможет выйти на работу. Свежая как цветок.

Вот только рейс на Пхукет задерживался.

Все шло не по плану.

Жестокий спазм скрутил внутренности Дианы, к горлу подступила тошнота, и она ринулась в туалет. «Это из-за разницы во времени. План здесь ни при чем». В следующее мгновение ее вывернуло наизнанку. Кровь пульсировала в венах, лоб покрылся холодной испариной, сердце билось толчками, отзываясь болью во всем теле. Диана взглянула на себя в зеркало. Смертельно бледное лицо. Вьющиеся светлые волосы. В этой стране, населенной миниатюрными женщинами с темными гладкими волосами, они выглядели особенно нелепо, как, впрочем, и ее рост сильно выше среднего, из-за которого она так комплексовала в юности.

Диана умылась, протерла золотую серьгу в правой ноздре, надела маленькие хиппозные очочки и вернулась в зал транзитных пассажиров. Майка болталась на ней как на вешалке. Воздух из кондиционеров показался ей ледяным.

Диана подошла к табло. Рейс на Пхукет так и не объявили. Она прошлась по залу, то и дело натыкаясь взглядом на щиты с грозным предупреждением на тайском и английском: «Любой, у кого при аресте на территории Таиланда обнаружат тяжелые наркотики, будет приговорен к смертной казни через расстрел». Мимо прошли двое полицейских. Униформа цвета хаки. Винтовки с усиленным прикладом. Она закусила губу: все в этом треклятом аэропорту казалось ей враждебным.

Диана села и попыталась унять дрожь. В тысячный раз за утро она прокрутила в голове детальный план путешествия. Все должно получиться. Это ее выбор. Ее жизнь. Ей не придется возвращаться в Париж с пустыми руками.

В 14.00 чартер на Пхукет наконец вылетел. Диана потеряла пять с половиной часов.

Сойдя с трапа, она попала в настоящие тропики и вздохнула с облегчением. По небу плыли голубоватые, подсвеченные серебром облака. В конце взлетно-посадочной полосы трепетали листвой бледные деревья, ветерок поднимал с земли беспокойные фонтанчики пыли. Но главное — запах. В воздухе пахло муссоном: запах был особый — обжигающий, душный, наполненный ароматами фруктов, дождя, гниения. Наверное, так благоухает жизнь в высшей своей точке, на пороге смерти. Диана зажмурилась от восхищения и едва не полетела кубарем со ступенек.

Шестнадцать часов.

В агентстве по прокату автомобилей она выхватила у служащей ключи и побежала на стоянку. В дороге начался дождь, почти сразу перешедший в настоящий ливень. Мутные струи с оглушающим стуком обрушивались на капот. «Дворники» не справлялись с потоками красно-бурой грязи. Диана вела машину, не отрываясь от ветрового стекла, пальцы на руле побелели от напряжения.

Восемнадцать часов. На закате ливень стих. Окрестный пейзаж в сумерках переливался серебром. Мимо проносились рисовые поля, коричневые дома на сваях, златошерстные буйволы с длинными острыми рогами. Резные храмы с приподнятыми крышами… Сверкали молнии, прорезая бархат черных, с алым подбоем, туч.

В восемь вечера Диана добралась до Такуа-Па. Напряжение отпустило ее: несмотря на все накладки и панику, она успела вовремя.

Она нашла гостиницу в центре города, рядом с водонапорной башней, поужинала на террасе под навесом и почувствовала себя намного лучше. Снова пошел дождь, овевая ее благодатной прохладой.

Тут-то они и появились. Слишком ярко накрашенные девчушки в мини-юбках из искусственной кожи и вульгарных дешевых топиках. Диана дала бы им не больше десяти-двенадцати лет. На высоких каблуках они выглядели карикатурой на взрослых женщин. Светловолосые великаны на другом конце зала многозначительно подталкивали друг друга локтями. Немцы, а может, австралийцы, плотные, как говяжий оковалок. Диана уловила во взглядах мужчин неожиданную враждебность, словно ее присутствие мешало обитателям маленького мирка вести свою игру.

Она почувствовала горечь во рту. И сегодня, в тридцать лет, даже мысль о сексе вызывала у нее физическое ощущение тошноты. Диана ушла в свой номер, даже не обернувшись, — она не чувствовала ни малейшего сострадания к «живому товару».

Устроившись под сеткой от москитов, она мысленно вернулась к своей главной цели, а перед тем как заснуть, вспомнила щиты с грозным предупреждением, униформу патрульных, тупые приклады винтовок. Ей померещился лязг засовов, далекий гул вертолетных винтов…

В пять утра Диана была уже на ногах. Давешнее смятение испарилось. Солнце встало. В открытое окно, словно буря в иллюминатор корабля, врывалось все буйство тропических красок. Диана чувствовала: если понадобится, она перевернет вверх дном все джунгли.

В Ранонг она попала до полудня. Как и планировала. Море солеными болотцами проглядывало между деревьями. Где-то в глубине водного лабиринта скрывалась бирманская граница. Один из рыбаков сразу согласился довезти ее до места, и лодка заскользила по черным волнам. Жара, яркий свет, стоящие зеленой стеной по берегам заросли… У Дианы пересохло в горле, ей было невыносимо жарко, но она жадно впитывала каждое впечатление.

Часом позже они высадились на длинной песчаной косе, где стояло несколько бетонных строений. Вылезая из лодки, Диана испытывала детское чувство торжества; у нее получилось! На планете не было такого места, куда она не сумела бы добраться…

Несмотря на полуденный зной, перед приемным покоем играли дети — темноволосые, с черными, в пушистых ресницах, глазами. Диана вошла в главное здание и попросила вызвать Терезу Максвелл. Она обливалась потом, представляя себе, что вот-вот шагнет за зеркало. Поверхность его потускнела и растрескалась — слишком уж часто она воображала, как сделает это.

В холле появилась старая женщина, одетая в темно-синий свитер с треугольным вырезом, откуда выглядывал широкий белый воротник блузки. Фасон «лопаточка для торта», — машинально подумала Диана. Седые волосы Терезы Максвелл были коротко подстрижены, круглое добродушное лицо выражало осторожную недоверчивость. Диана представилась. Директриса повела ее по сквозной галерее в свой кабинет, где из всей мебели стояли лишь колченогий стол да два стула.

Диана достала из сумки тонкую папку с документами. Тереза Максвелл спросила:

— Вы приехали одна?

В ее тоне Диана уловила не только удивление, но и некоторое сомнение.

— Я не замужем.

Лицо пожилой женщины вытянулось. Разглядывая золотой шарик в ноздре собеседницы, она задала следующий вопрос:

— Сколько вам лет?

— Скоро тридцать.

— Вы бесплодны?

— Не думаю.

Тереза перелистала документы. Проворчала себе под нос: «Не понимаю, чем они там в Париже занимаются…» — потом в упор взглянула на Диану и объявила:

— Скажу прямо, мадемуазель: меня удивляет ваша просьба. Вы молоды, красивы, не замужем. Что вы здесь делаете?

Диана выпрямилась, заведясь с полоборота. Она два дня ни с кем не разговаривала, и голос ее прозвучал хрипло:

— Путь к вам, мадам, занял у меня почти два года. Пришлось заполнить кучу бумаг, выдержать не один «допрос с пристрастием». Посторонние люди копались в моем прошлом, в личной жизни, проверяли мои доходы и их источники. Я прошла медицинские обследования и психологическое тестирование. Оформила новые страховки, дважды прилетала в Бангкок, потратив на это целое состояние. Сейчас все мои бумаги в полном порядке и совершенно законны. Я преодолела двенадцать тысяч километров и послезавтра должна вернуться на работу, так что, если не возражаете, давайте перейдем к делу.

В комнате с бетонными стенами повисло напряженное молчание. Внезапно морщинистое лицо старой женщины просияло улыбкой:

— Идемте со мной.

Они пересекли палату с вентиляторами под потолком. На окнах колыхались легкие занавески, в воздухе, разгоняемый волнами жара, плавал запах фенола. Между рядами кроватей с металлическими спинками кричали, играли и бегали разновозрастные дети, воспитательницы тщетно пытались их угомонить. Казалось, что энергия детства борется с приторной атмосферой выздоровления. Очень скоро она увидела устрашающие детали. Увечья. Атрофированные конечности. Шрамы. Взгляд Дианы наткнулся на ребенка, у которого не было ни рук, ни ног. Тереза Максвелл пояснила:

— Он из Южной Индии, с другой оконечности Андаманских островов. Индуистские фанатики сначала убили его родителей — они были мусульманами, а потом изувечили мальчика.

Диану снова затошнило, и одновременно в голову пришла нелепая мысль: как эта женщина может носить свитер в такую жару? Тереза повела ее дальше, в следующую палату, где тоже стояли кровати, а под потолком летали разноцветные воздушные шары. Директриса кивнула на лежащих ничком на одной кровати девушек:

— Кхмерки. Их родители в прошлом году сгорели заживо в лагере беженцев. Они…

Диана так сильно сжала руку Терезы Максвелл, что у нее побелели пальцы.

— Мадам, — выдохнула она, — я хочу его видеть. Немедленно.

Та невесело улыбнулась:

— Он здесь.

Диана повернула голову и увидела в углу палаты маленького мальчика, ради которого ввязалась в главную битву своей жизни. Он играл с лентами из гофрированной бумаги и был один, сам по себе. Она мгновенно его узнала — ей присылали полароидные снимки. Плечи мальчика были ужасно хрупкими, и Диане померещилось, что только ветер удерживает на нем маечку. Бледное лицо — кожа у него была гораздо светлее, чем у других детей, — выражало невероятно напряженную, почти нервную сосредоточенность.

Тереза Максвелл скрестила руки на груди:

— Ему, должно быть, шесть или семь лет. Хотя полной уверенности, сами понимаете, нет. Мы ничего не знаем ни о происхождении мальчика, ни о том, что с ним случилось. Скорее всего, он спасся из лагеря. Или его бросила мать-проститутка. Мальчика нашли в Ранонге, на улице, в толпе нищих. Он говорит на тарабарском языке, которого никто здесь не понимает. Четко мы сумели разобрать всего два слога: лю и сянь. Вот и зовем его Лю-Сянь.

Диана попыталась улыбнуться, но губы ее не слушались. Она забыла о жаре, вентиляторах, дурноте. Раздвинула летавшие вокруг шары, опустилась на колени рядом с ребенком и замерла, любуясь своей воплощенной мечтой.

Прошло несколько бесконечных минут, и она прошептала:

— Говорите, Лю-Сянь? Ну что же, я буду звать тебя Люсьеном.

2

В детстве Диана Тиберж ничем не отличалась от других маленьких девочек.

Она была пылким ребенком и любому занятию отдавалась с вниманием, предельной собранностью и страстью. Когда Диана играла, то делала это со столь серьезным видом, что взрослые не решались ее отвлекать. Если она смотрела телевизор, то была так сосредоточенна, словно хотела впитать картинку глазами. Даже ее сон походил на волевой акт: она как будто давала зарок, что проснется утром, вылезет из-под одеяла и будет живой и красивой как никогда.

Диана росла, доверяя миру и окружающим людям. Она обожала сказки, которые взрослые рассказывают детям на ночь, воображая свое будущее ярким и призрачно-прекрасным, как в мультиках, детских книгах и кукольных спектаклях. Сердечко у нее было нежное, как пуховка, а мысли, словно легкие снежинки, кружились вокруг сказочных прописных истин. Диана точно знала, что для нее всегда найдутся прекрасный принц и фея-крестная, которая отправит ее на бал в платье из лунного света. Все было предопределено и записано где-то там, в высших сферах. Нужно просто подождать.

И Диана ждала.

Но похитил ее не прекрасный принц, а совсем другие, злые силы.

В двенадцать лет девочка ощутила в себе перемены: у нее появились новые неясные желания, тело меняло форму, душа полнилась смятением. Темные стремления невыносимой болью отдавались в груди. Диана рассказала о том, что с ней творится, подругам. Те в ответ только хихикали и пожимали плечиками. Диана поняла: они чувствуют то же самое, но прячутся за детской бравадой, неумеренно красясь и втихаря покуривая. Такая стратегия Диане не подходила. Девочка хотела смотреть жизни в лицо, какой бы она ни была.

Она обрела беспощадную ясность мысли, научилась мгновенно разоблачать вранье и соглашательство окружающих. Мир взрослых рухнул со своего пьедестала. Те самые мужчины и женщины, которых ей вечно приводили в пример, оказались безвольными слабаками, лицемерами и лжецами, всегда готовыми пойти на компромисс.

Такой была и ее мать.

Однажды утром Диана пришла к окончательному и бесповоротному выводу: женщина, с которой она живет с самого своего рождения, не любит ее и никогда не любила. Что бы теперь ни говорила, что бы ни делала Сибилла Тиберж, личина примерной матери уже не могла обмануть ее дочь. Напротив, она все меньше ей доверяла. Слишком белокурая. Слишком красивая. Слишком чувственная. Диана перебирала в памяти мелкие детали, доказывавшие, как ей казалось, притворство матери, ее беспредельный эгоизм, жадное желание нравиться. Сибилла ломалась и жеманничала, стоило мужчине сделать ей комплимент, а если в поле зрения оказывался достойный внимания самец, начинала неестественно громко хохотать. Все в матери Дианы было фальшивым, деланым, холодно рассчитанным. Эта женщина представлялась ей средоточием лжи, а их совместная жизнь — сплошным надувательством. Происшествие, случившееся в июне 1983 года, когда Диана возвращалась одна со свадьбы своей крестной матери Изабель Ибер, окончательно утвердило ее в этом мнении. Сибилла предпочла удалиться в другую сторону, под руку с новым любовником. Происшествие — не самое точное определение. Но именно так Диана мысленно называла несчастье, приключившееся с ней на улочках Ножана-на-Марне. Она отказывалась вспоминать подробности даже теперь, по прошествии стольких лет. Помнила только далекие огни ночных фонарей, шелест ив, звук дыхания из-под маски с прорезями для глаз… О том, что происшествие было жестокой реальностью, а не страшным сном, ей напоминали тонкие шрамы под волосами на лобке.

Девушка не понимала, как подобный кошмар мог стать реальностью, но твердо знала одно: во всем виновата Сибилла. Из-за эгоизма матери, полного ее безразличия ко всему, кроме собственной упругой задницы и жадной страсти любовников, заключавшей ее в заколдованный круг. Разве не поэтому она позволила дочери возвращаться домой в одиночестве? Попросту забыла о ее существовании? Нападение стало вещественным доказательством правоты Дианы. Решающим доказательством.

Диане должно было исполниться четырнадцать. Она ничего не рассказала Сибилле. Если мать останется в неведении, думала девушка, месть будет полной и совершенной. Она залечила раны в одиночестве, похоронила тайну в своем сердце и заявила, что со следующего года хочет учиться в пансионе. Сибилла спорила не долго, приличия ради, а потом согласилась, она была рада избавиться от дочери: эта молчаливая дылда становилась помехой в ее амурных делах.

Диана была действительно немногословна. Потому что много размышляла. Училась извлекать уроки из собственного опыта. Итак, окружающий мир, реальный, не выдуманный, — это насилие, предательство, зло. Человеком в этой жизни управляет одна-единственная непреодолимая сила — ненависть, готовая в любой миг разгореться в душе, как костер инквизиции. Диана решила, что будет изучать это могущественное чувство. Она постигнет жестокость, на которой зиждется мир, станет наблюдать за ней, анализировать.

Девушка приняла два решения.

Во-первых, сдав экзамены на бакалавра, она посвятит себя изучению биологии и этологии — науки о поведении животных. Она уже знала, что специализироваться будет на хищниках, на приемах охоты и сражений, позволяющих млекопитающим, рептилиям и даже насекомым утвердиться на своей территории и выжить благодаря убийству. Это был способ погружения в саму суть жестокости. Жестокости природной, неосознанной, лишенной какой бы то ни было мотивации, кроме простейшей логики выживания. Возможно, так она сумеет оправдать, смягчить ужас того, что с ней случилось, встроив собственное несчастье в более широкую, универсальную логику.

Так Диана собиралась лечить голову. Для тела она выбрала Вин-Чун, или «вечную весну», — самую эффективную и стремительную разновидность шаолиньского бокса, основанную на технике ближнего боя. По преданию, создала эту систему буддийская монахиня. В сентябре 1983-го Диана начала заниматься в специализированном спортзале, который находился в окрестностях Фонтенбло, рядом с ее пансионом. За год она достигла небывалых результатов. При высоком росте она весила всего пятьдесят килограммов, была голенастой, но гибкой, как акробатка, и невероятно накачанной.

Учителя предложили ей продолжить занятия по углубленной системе, с приобщением к «Буте» (доблесть, сила, железная дисциплина). Диана отказалась. Она ничего не желала слышать ни о философии, ни о космической энергии. Ей просто нужно было выковать из своего тела оружие, чтобы больше никто и никогда не застал ее врасплох.

Наставники — мудрые и невозмутимые азиаты — были обескуражены ее агрессивными ответами. Но они знали, что судьба послала им чемпионку, а такое — с философской подоплекой или без нее — случается крайне редко.

Диана стала тренироваться еще больше. Она все чаще участвовала в соревнованиях и в 86-м выиграла юношеский чемпионат Франции. В 87-м ученица Тиберж получила «серебряный пояс» на чемпионате Европы, а в 88-м стала обладательницей «золотого». Побеждала Диана в молниеносном стиле, ошеломляя судей и слегка разочаровывая зрителей. Выходя на ринг, Диана принимала наклонную стойку в максимальной близости к соперницам, не выпускала из поля зрения их руки, и те оказывались на полу, не успев найти просвет в ее обороне.

Казалось, ничто не могло остановить восхождение на олимп молодой спортсменки. Но в 1989 году Диана перестала участвовать в соревнованиях. На пороге двадцатилетия ей каким-то чудом удалось уберечь лицо и тело от травм, но рано или поздно удача от нее отвернется. Да и вообще, поставленной цели она уже добилась.

Стала такой, какой хотела стать.

Опасной во всех отношениях девушкой, к которой лучше не подходить слишком близко.

3

Диана Тиберж слушала «Frankie goes to Hollywood» на своем басистом крошечном плеере. Она обожала эту группу. Ее музыка в стиле постдиско была сплавом лучших идей разных направлений, в композиции присутствовал особый драйв.

«Frankie» создали крутые ливерпульские парни, настоящая уличная шпана. От них исходила особая энергия, они вопили, улюлюкали, выкрикивали смачные выражения, заводя зал. Самое пикантное заключалось в том, что группа была «голубой»: все эти вопли и непристойности словно слетали с уст потешных придворных дам Людовика XIII. Этим и объяснялась присущая музыкантам «Frankie» особая легкость и завораживающее изящество. А пятый участник группы не играл ни на одном инструменте. И почти не пел… Он просто танцевал, был «движущейся фигурой» на заднем плане, тряс плечами под кожаной курткой. Диану от всего этого охватывала дрожь: для нее «Frankie» была поистине волшебной группой.

Развеселая студенческая жизнь ограничивалась для Дианы общением с плеером. Она никуда не ходила, ни с кем не встречалась и не танцевала, тратя все свое время на штудирование трудов по этологии. Каждый вечер она возвращалась в свою однокомнатную квартиру в квартале Кардинал-Лемуан и читала Лоренца и фон Юкскюлля, поедая кушанья из «Макдоналдса».

Но в тот вечер Диана решила «выйти в люди».

Натали — стервочка с биофака, прибиравшая к рукам лучшие университетские «кадры», устраивала вечеринку: туда-то и отправилась Диана.

Пора было действовать. Теперь или никогда.

Для нее настал «момент истины».

Позже Диана часто вспоминала ту решающую ночь. Старинный дом из тесаного камня на бульваре Сен-Мишель, заглушавший шаги толстый ворс ковра на лестнице, громкую музыку где-то на верхних этажах. Она пыталась унять сердце, бившееся в такт басам, и судорожно сжимала ледяную бутылку шампанского. Высокая деревянная дверь только что с петель не слетала из-за буханья ударных. «Они ни за что меня не услышат», — подумала Диана, давя на кнопку звонка.

Но дверь распахнулась почти мгновенно, и волна музыки едва не сбила Диану с ног. Она сразу узнала голос Холли Джонсона, вокалиста «Frankie»: «Relax! Don't do it!»[1] — и восприняла это как доброе предзнаменование. Любимая группа поможет ей справиться. На пороге стояла брюнетка с костистым, ярко размалеванным лицом. Натали Лагоргонь собственной персоной.

— Диана? — прокричала она. — Здорово, что пришла…

Диана улыбалась в ответ на фальшивую радость хозяйки, а та оценивала: черный жилет на перламутровых пуговицах, длинные брюки из модного черного мольтона и широченное стеганое пальто, тоже черное.

— Пришла в пижаме и со своим одеялом? — съязвила Натали.

Диана пощупала черную тафту ее платья:

— Сегодня вечером у нас маскарад, так ведь?

Натали расхохоталась, взяла у гостьи бутылку шампанского и гаркнула, перекрикивая музыку:

— Входи. Шмотки можно бросить в дальней комнате.

Вечеринка была в разгаре. Диана сняла пальто и подошла к стойке с закусками — здесь тусовались те, кто не был знаком с остальными гостями. Она дала себе зарок не прикасаться к спиртному и во что бы то ни стало сохранить голову ясной, но, проскучав час в одиночестве, потягивала уже третий бокал и время от времени поглядывала на танцующих.

Все развивалось по законам жанра. Диана не слишком часто «отрывалась», но хорошо знала ритуал вечеринок. В полночь начинался первый, «предварительный» этап. Девушки танцевали, порхали по комнате, кокетничали, встряхивали волосами и виляли бедрами, а парни держались в стороне, ограничиваясь взглядами исподтишка, короткими улыбками и шуточками для затравки…

К двум часам ночи возбуждение усиливалось. Музыка начинала звучать громче. Алкоголь побеждал робость, сметая все табу. Запретных желаний не оставалось. Самцы с воинственным кличем переходили в наступление, пикируя на добычу. И снова Frankie довела всех до исступления. И снова Two Tribes. Диана знала каждую ноту, каждую фиоритуру этой антивоенной песни-протеста, сыгранной музыкантами в бешеном, заводном темпе.

Она отдалась музыке и начала танцевать, стараясь, чтобы ей не оттоптали длинные, как у кузнечика, ноги. Краем глаза Диана ловила взгляды окружающих и не верила своим глазам. Она не только была ужасно застенчива, но и внушала робость окружающим. Ее красота, волнистая грива и большой для женщины рост обычно держали претендентов на расстоянии. Но в тот вечер все вышло иначе: несколько смельчаков заговорили с Дианой.

Ее тело растворялось в звуках, витало в такт мелодии, не касаясь танцующих. Какой-то тип схватил ее за руку, приглашая станцевать рок. На любой танцплощадке всегда находится кто-то, жаждущий выпендриться. Диана резко отпрянула. Нет. Она не танцует рок. Нет. Ее нельзя брать за руку. Никто не смеет ее трогать. Парень засмеялся и затерялся в толпе.

Диана на мгновение застыла, с ужасом глядя на свою руку, как будто чужое прикосновение обожгло ее. У нее закружилась голова, она сделала шаг назад и сползла вниз по стенке. Нащупала стоявший на полу бокал, залпом допила вино и замерла, сжимая в пальцах хрупкую ножку. Ее переполняла печаль. Жестокая правда снова напомнила о себе: она не переносит тактильного контакта. Ее нельзя приласкать, к ней даже нельзя прикоснуться. У нее фобия на чужое тело.

К трем утра выбор музыки стал более эзотерическим: Лори Андерсен запела «О Superman». Под эту странную, колдовскую колыбельную вступил в свои права час «последнего шанса». В полутьме комнаты под речитатив Лори раскачивалось несколько одиноких призраков. Неутомимые охотники. Отказывающиеся признать поражение бедняжки.

Диана смотрела на помятые лица, и ей казалось, что она очутилась на усеянном телами убитых и раненых поле битвы. Она взяла пальто, осторожно проскользнула мимо заставленной пустыми бутылками стойки. Мысленно Диана была уже на улице, воображая, как глотнет ледяного воздуха, протрезвеет и обдумает свое поражение.

В этот момент кто-то обнял ее за талию.

Она крутанулась на каблуках, напрягшись как струна, и прислонилась к буфетной стойке.

Ее взяли в кольцо трое сильно поддатых парней.

— Глядите-ка, ребята, тут есть чем поживиться…

Один из обидчиков снова протянул руки к Диане. Она уклонилась и вернулась к стойке. Скинула пальто, взяла бокал и сделала вид, что пьет, надеясь, что пьяные кретины отстанут, но кто-то засопел ей в затылок. Бокал разлетелся у Дианы в руке на осколки. Она заметила на одном из осколков след от губной помады и прикрыла его ладонью, чувствуя, как стекло рассекает кожу.

— Убирайтесь к черту…

Парни у нее за спиной гнусно захихикали:

— Ой-ой, посмотрите-ка на эту недотрогу…

Жгучие слезы потекли из-под роговой оправы ее очков. Диана отчетливо подумала: «Не делай этого». Но один из придурков начал издавать неприличные звуки прямо ей в ухо, бормоча что-то о «мохнатках», «щелках» и «сладких местечках». «Не делай этого», — вновь сказала себе Диана, снимая очки и закалывая волосы. Другой парень воспользовался моментом и сунул руки ей под жилет. Горячие пальцы коснулись сосков, он просюсюкал:

— Не дразни меня, цыпочка, а то…

Хруст ломающейся челюсти заглушил мелодию «Art Of Noise».

Парень отлетел к камину и разбил лицо о мраморный выступ. Диана провела удар локтем. Она успела подумать «НЕТ», но ее рука уже наносила другому обидчику удар по ребрам, именуемый «бычья челюсть». Кости хрустнули, парень рухнул на стойку с закусками, потянув за собой скатерть, зазвенели тарелки и бокалы.

Диана замерла: главное в технике Вин-Чун — расслабление и дыхание. Третий подонок испарился, и она вдруг осознала, что все на нее смотрят и ошарашенно перешептываются. Она надела очки, потрясенная не жестокостью сцены и не приключившимся скандалом, а собственным спокойствием.

Откуда-то справа донесся срывающийся голос Натали:

— Ты… ты… ты что, больная?

Диана медленно повернулась к темноволосой хозяйке дома:

— Мне очень жаль.

Она пошла к двери, обернулась и на пороге крикнула через плечо:

— Мне очень жаль!

Бульвар Сен-Мишель не обманул ожиданий Дианы.

Пустынный, ледяной и залитый светом.

Диана шла, глотая слезы: она чувствовала себя уязвленной, но и наконец свободной. Ей нужны были доказательства, и она их получила. Отныне и навсегда ее жизнь будет протекать вне круга, вдали от других людей. Она мысленно вернулась к тому, с чего все началось. К жестокому нападению, которое убило в ней главнейший и самый естественный инстинкт, превратив ее тело в неприступную крепость с прозрачными стенами.

Она вспомнила шелест ив и мерцавшие вдалеке фонари.

Как наяву ощутила во рту вкус травы, почувствовала на лице дыхание насильника.

Мозг отреагировал мгновенно: она как наяву увидела мысленным взором лицо матери. Она устало улыбнулась; на сегодня с нее довольно ненависти. Она дошла до площади Эдмона Ростана, миновала подсвеченный фонтан. Слева остался Люксембургский сад. Движимая неясным чувством, Диана подбежала к черной с золотом решетке и дотронулась подушечками пальцев до листьев.

Она чувствовала себя невероятно легкой, почти невесомой, словно навек воспарила над землей.

В этот день, 18 ноября 1989 года, Диана Тиберж навсегда похоронила себя как женщину.

4

— Могу я вам что-нибудь предложить?

— Спасибо, ничего не нужно.

— Вы уверены?

Диана подняла глаза.

Стюардесса в синей форме смотрела на нее с неприкрытым сочувствием. Этот взгляд окончательно вывел ее из себя. Диана совсем выбилась из сил, пытаясь порезать на кусочки оладьи из «детского меню»: их принесли Люсьену сразу после вылета из Бангкока. Она действовала так неловко, что пластмассовые нож и вилка гнулись у нее в руках, кроша еду, вместо того чтобы ее разрезать. Диане казалось, что все на нее смотрят и видят, какая она неумелая и дерганая.

Улыбнувшись красными губами, стюардесса удалилась. Диана предложила мальчику еще кусочек оладушки. Но Люсьен не пожелал открыть рот. Она совсем растерялась, густо покраснела и снова подумала, как нелепо, должно быть, выглядит: щеки пылают, светлые волосы растрепались, а рядом — маленький черноглазый мальчик. Сколько раз стюардессы наблюдали подобное?

Растерянные, перепуганные белые женщины, нашедшие в Азии свою судьбу и везущие ее домой вместе с багажом.

В проходе снова появилась девушка в синем. «Конфеты, мадам?» Диана попыталась быть милой. «Не беспокойтесь, у нас и правда все в порядке».

Накормить сына ей так и не удалось: он не сводил глаз с экрана, где показывали мультфильмы. Ладно, один раз не поел, это еще не конец света. Диана отодвинула поднос, надела Люсьену наушники и задумалась. Какой язык выбрать? Английский или французский? А может, просто включить музыку? Она ни в чем не была уверена. Наконец выбрала музыку, тщательно отрегулировав громкость.

Стюардессы унесли подносы, притушили свет, и в салоне наступил покой. Люсьен уже задремал. Диана прилегла на свободные кресла справа от него и прикрылась пледом. В дальних перелетах она больше всего любила именно этот час: вокруг царит полумрак, на стене мерцает экран телевизора, застывшие пассажиры в наушниках, укутанные в одеяла, похожи на коконы… Все словно плывет, парит между сном и высотой, где-то над облаками.

Диана прислонилась затылком к спинке кресла и постаралась не шевелиться. Понемногу мышцы ее расслабились, плечи поникли. Она почувствовала, как возвращается, растекаясь по венам, спокойствие. Закрыв глаза, она прокручивала в голове разные этапы своей жизни, которые привели к крутому повороту в ее судьбе.

Ее спортивные успехи и светские подвиги остались в прошлом. В 1992-м Диана с блеском защитила докторскую диссертацию по этологии; «Приемы охоты и организация зон обитания крупных хищников в национальном заповеднике Масаи-Мара в Кении». Она сразу начала работать на частные фонды, выделявшие значительные средства на изучение и защиту природы. Диана путешествовала по Субсахарской Африке и Юго-Восточной Азии, участвовала в программе сохранения бенгальских тигров в Индии. Год она изучала канадских волков, проследив их миграцию до северо-западных территорий страны.

Теперь Диана вела бродячую одинокую жизнь исследователя, много путешествовала по миру, общаясь главным образом с природой, что вполне соответствовало ее детским мечтам и чаяниям. Наперекор всему и вся, несмотря на пережитые травмы и тайные фобии, Диана сумела стать счастливой. В основе этого счастья лежала независимость.

Но в 1997 году в ее жизни начался новый этап.

Она приблизилась к порогу тридцатилетия.

Сама по себе эта дата мало что значила. Особенно для такой женщины, как Диана: высокая и гибкая, она проводила большую часть времени на свежем воздухе, что лучше всего защищало ее от потрав быстротекущих лет. Однако с точки зрения биологической цифра «3» была знаковой. Как ученый-естественник, Диана знала, что именно в этом возрасте матка начинает стареть. В развитых странах женщины заводят детей все позже, хотя природой их детородным органам предназначено начинать функционировать много раньше, как у тех африканских маленьких мам, едва достигших пятнадцатилетия, которых ей так часто доводилось встречать на своем пути. Грядущее тридцатилетие стало для нее символическим порогом, напомнив Диане горькую неоспоримую истину: детей у нее не будет — никогда. По той простой и очевидной причине, что она никогда не заведет любовника.

Диана не была готова к очередному самоотречению и начала искать выход. Накупила книг и погрузилась в кошмары искусственного оплодотворения. Можно было использовать банк спермы. В этом случае в момент овуляции донорскую сперму введут либо в шейку матки, либо в саму матку, то есть врачи полезут ей внутрь острыми ледяными инструментами. Семенная жидкость незнакомого мужчины попадет в ее лоно, оросит детородные органы. Диана представила себе, как ее матка, фаллопиевы трубы, яичники пробуждаются, реагируя на вторжение. Нет. Никогда. Для нее это равносильно новому изнасилованию.

Прочла она все и о втором способе — зачатии in vitro. У женщины забирают яйцеклетки и оплодотворяют их «в пробирке». Идея операции в холодной стерильной операционной понравилась Диане, и она продолжила чтение. Выяснилось, что на последней стадии эмбрионы возвращают в матку. Диана разозлилась на себя. Какая же она дура: вообразила — пусть и на мгновение! — что «в пробирке», за запотевшим от холода стеклом, пройдет вся беременность, а она сможет наблюдать, как в этой бесплотной среде растет и развивается, ее дитя!

Стойкие фобии воздвигли между ней и любым из вариантов искусственного оплодотворения непреодолимую стену. Все ее тело, и особенно матка, никогда не примет участия в цепи чудесных превращений, не выполнит своего предназначения. У Дианы началась глубокая депрессия, она попала в клинику, а потом укрылась на вилле своего отчима Шарля Геликяна, на склонах горы Ванту в Любероне.

Именно там, греясь на солнце и слушая стрекот сверчков, Диана приняла новое решение: она выберет усыновление, раз все остальные пути для нее закрыты. В конечном счете, усыновляя ребенка, женщина берет на себя моральные обязательства, отказываясь от уродливой попытки имитировать природу. В ее ситуации это самое логичное и честное решение. По отношению к самой себе. И к ребенку, который разделит ее жизнь.

Осенью 1997 года она предприняла первые шаги. Сначала ее всеми силами и средствами пытались отговорить. Формально полное усыновление разрешалось и одиноким, но на поверку получить согласие надзирающих органов оказалось крайне сложно: в подобных случаях инспекторы Национальной ассоциации всегда готовы были предположить гомосексуальные наклонности. Диана не отступилась, заполнила все документы, и потянулись долгие месяцы хождений по инстанциям. Конца и края ее мучениям не предвиделось.

Полтора года спустя отчим предложил Диане помощь. У него, по его словам, была возможность ускорить прохождение ее документов. Сначала она категорически отказалась, считая, что это позволит матери вмешаться — пусть и косвенно — в ее судьбу, но потом изменила решение. Мании, фобии и злость не должны помешать осуществлению столь важного плана. Диана так и не узнала, что именно предпринял Шарль Геликян, но через месяц она получила согласие Ассоциации.

Дело было за малым: найти приют, где бы ей предложили ребенка, — Диана почему-то всегда воображала, что это будет мальчик и она обретет его на краю света. Она связалась с множеством организаций, которые патронировали детские дома на разных континентах, и Шарль снова выступил посредником. Из года в год в очередном приступе меценатства он жертвовал значительные суммы Фонду Борья-Мунди, финансировавшему сиротские заведения Юго-Восточной Азии. Если Диана обратится в этот фонд, последний этап удастся преодолеть в сжатые сроки.

Диана дважды летала в Бангкок, чтобы окончательно урегулировать формальности, и три месяца спустя смогла отправиться в Ранонг. Шарль контролировал и выбор ребенка: в отличие от большинства приемных матерей Диана хотела, чтобы ребенку было лет пять, не меньше. Женщинам кажется, что новорожденные дети легче адаптируются, но Диане была отвратительна сама мысль о том, что некоторым малышам не повезло дважды: они не только сироты, но еще и слишком взрослые сироты, то есть «невостребованный товар».

Внезапно сидевший рядом с ней мальчик подскочил в кресле. Диана открыла глаза и обнаружила, что салон залит солнечным светом. Они приземлялись. В панике она прижала к себе ребенка и почувствовала, как самолет покатился по взлетно-посадочной полосе. «Это не шины шуршат о бетон, — отстранение подумала Диана. — В соприкосновение с реальностью пришли мои собственные мечты…»

5

Помимо многих других принятых решений, Диана собиралась в первый же день вернуться к своей обычной работе. Ей предстояло поскорее приучить Люсьена к распорядку их повседневной жизни. В тот момент она составляла доклад об «Околосуточном ритме крупных хищников в национальном парке Гванге в Зимбабве». Чтобы получить гранты Международного фонда защиты дикой природы, который уже спонсировал ее экспедицию в Южной Африке, закончить работу нужно было немедленно. Каждый день Диана отправлялась в лабораторию этологии факультета д'Орсе: ей выделили небольшой кабинет рядом с библиотекой, чтобы она могла свериться со всеми научными источниками.

Диана наняла для Люсьена няню: милая молодая таиландка училась в Сорбонне, говорила на безупречном французском и казалась воплощением доброты и нежности. Диана держала данное себе слово: уходила в девять утра и возвращалась в шесть вечера, но уже через неделю дала слабину. Каждое утро выходила из дома чуть позже. Каждый вечер возвращалась чуть раньше. Она ничего не могла с собой поделать: для нее начался «сезон любви», она хотела быть с сыном — и оставалась с ним.

Это было абсолютное счастье. Чем веселее улыбался ребенок, чем чаще проявлялась его детская непоседливость, тем дальше отступали страхи приемной матери. Люсьен объяснялся с Дианой жестами, смехом и гримасами. Он стремительно становился горожанином. Диана принимала игру, отвечала по-французски, стараясь не показывать своего изумления.

Она столько раз воображала себе это маленькое создание, что в ее мечтах уже сложился его вымышленный образ. Но сегодня ребенок был с ней, и все стало иным. Теперь рядом жил реальный мальчик, с реальным лицом и реальным темпераментом. Все, что она замыслила, рассыпалось в прах. Казалось, что Люсьен необычайно легко сбрасывает воображаемую оболочку, которую слепила для него Диана, являя ей и миру себя настоящего, неожиданного, потрясающего и бесконечно достоверного — потому что бесконечно подлинного.

Церемония купания Люсьена неизменно приводила Диану в восторг. Она без устали разглядывала его изящное тело, узкую белую спину, тонкие, как у птички, но крепкие косточки. Ни у одного из детей, которых она видела в приюте, не было такой восхитительной, гладкой молочно-белой кожи, под которой пульсировали синие жилки. Люсьен напоминал Диане цыпленка, жаждущего проклюнуться сквозь яичную скорлупу.

Другой момент чистого созерцания наступал, когда Диана укладывала сына спать и рассказывала ему на ночь сказку. Люсьен быстро засыпал, и она тоже погружалась в дремоту, убаюканная нежными касаниями своих пальцев. Теплота кожи. Легкое дыхание. Тонкие, легкие волосы, которые просто невозможно не ласкать. Откуда у него такие волосы? Из какого генного хранилища? Из чужих далеких краев. Именно эти слова всякий раз приходили в голову Диане в полумраке детской спальни. Каждая черта лица, все части тела говорили Диане о происхождении мальчика из чужих далеких краев — но это только сближало их и сплачивало.

Личность Люсьена представала перед Дианой как выстроенное из стекла здание. С течением дней она все лучше узнавала его формы, изгибы и вершины. Она всегда воображала, что Люсьен будет резвым, живым и непредсказуемым. А он оказался невероятно нежным и милым. Несмотря на повадки дикаря — он ел руками, не любил мыться, прятался, как только приходил кто-нибудь чужой, — мальчик проявлял восхищавшие молодую женщину восприимчивость и интуицию.

К чему себя обманывать? Люсьен был именно таким ребенком, какого она сама хотела бы произвести на свет.

Все, что так восхищало Диану в мальчике, соединялось в особом ритуале — пении и танце, которыми она могла наслаждаться бесконечно. Будь то ради игры или по природной склонности, но ее приемный сын предавался этим занятиям при малейшей возможности. Обнаружив страсть Люсьена, Диана купила ему ярко-красный кассетник с лимонно-желтым пластмассовым микрофоном. Малыш записывал свои выступления, аккомпанируя себе на импровизированных барабанах. Гвоздем номера становился оригинальный танец. Он неожиданно вытягивал ногу под прямым углом, ощупывал пальцами невидимую завесу, потом резко поворачивался, чтобы закружиться вокруг своей оси в другом ритме. Его маленькая фигурка съеживалась, наклонялась, откидывалась, раскрывалась, как крылья жука, изгибаясь в такт барабану.

Во время одного из таких вот неистовых выступлений Люсьена Диана осмелилась признаться себе, что совершенно счастлива. За три недели она достигла такой безмятежной ясности, такого мира в душе, какие не надеялась обрести и за много лет. Впервые за всю жизнь Диане удалось сделать что-то для самой себя.

И в этот миг она заметила красную мерцающую дату на своем кварцевом будильнике. Понедельник, 20 сентября. Возможно, все устроилось как нельзя лучше, но неумолимо надвигалось страшное событие. Ужин в гостях у матери.

6

Тяжелая бронированная дверь открылась, и на пороге возник хрупкий женский силуэт.

Падавший из вестибюля свет окружал ее голову золотистым ореолом. Диана, вытянувшись в струнку, застыла на пороге. Люсьен спал у нее на руках. Сибилла Тиберж шепнула:

— Он спит? Входи. Дай мне на него взглянуть.

Диана собиралась шагнуть в вестибюль, но из гостиной донеслись голоса, и она замерла:

— Вы не одни?

На лице ее матери отразилось смущение:

— Шарль давно задумал этот ужин, так что…

Диана повернула назад, к лестнице. Сибилла остановила ее, схватив за руку.

— Куда ты? Ну что за безумие? — Как всегда, она попыталась смягчить властность тона нарочитой нежностью.

— Ты обещала мне ужин в семейном кругу.

— Некоторые обязательства невозможно нарушить. Не будь идиоткой. Входи.

На площадке царил полумрак, но Диана ясно различала фигуру матери. Сибилле исполнилось пятьдесят пять лет, но она по-прежнему напоминала русскую красавицу с советского агитплаката: кукольное личико, светлые брови, пышные золотистые волосы. Шелковое китайское платье с узором из переливчатых птиц на черном фоне подчеркивало тонкую круглую талию. Низкий вырез открывал безупречную грудь (безупречную от природы — это Диане было доподлинно известно). Сибилле пятьдесят пять, но она не утратила ни грана чувственности, и Диана внезапно почувствовала себя худой и нескладной как никогда.

Обреченно пожав плечами, она последовала за матерью, лишь прошептав:

— Заговоришь за столом о Люсьене — убью.

Сибилла кивнула, проигнорировав грубость дочери. Они прошли по длинному коридору, миновали просторные, хорошо знакомые Диане комнаты. Экзотическая мебель отбрасывала тени на огромные ковры-килимы. Белоснежные стены испещрены яркими пятнами полотен современных художников. Во всех углах, нишах и на низких столиках — изысканные дорогие лампы с приглушенным светом.

Сибилла приготовила для Люсьена белую деревянную кровать в светлой спальне, отделанной шелком и тюлем. Диана вдруг испугалась, что ее мать увлечется ролью бабушки, но решила согласиться на перемирие, похвалила убранство комнаты и осторожно уложила Люсьена. Они постояли рядом, любуясь спящим ребенком.

Впрочем, Сибилла сразу же вернулась к привычной светской болтовне и предупреждениям насчет ужина. Диана не слушала. На пороге гостиной Сибилла обернулась, окинула взглядом наряд дочери, и на ее лице отразилось смятение.

— Что такое? — спросила Диана.

На ней был коротенький свитер, широченные холщовые брюки на бедрах и пиджачок из синтетических черных перьев.

— Что? — повторила она. — В чем дело?

— Ни в чем. Я только сказала, что твоим визави будет министр. Член правящего кабинета.

Диана пожала плечами:

— Мне плевать на политику.

Сибилла снизошла до улыбки и открыла дверь в гостиную.

— Будь вызывающей, забавной, даже глупой. Будь какой захочешь. Но давай обойдемся без скандала.

Гости, расположившись в креслах, обитых шелком золотисто-охряного цвета, потягивали коньяк. Пожилые седовласые мужчины громко переговаривались. Их супруги, затаившись, вели безмолвный поединок, прикидывая, сколько лет их разделяет, словно годы были рвами, кишащими крокодилами. Диана вздохнула: вечер обещал быть смертельно скучным.

Она подумала, что ее мать так и не отделалась от своих маленьких пристрастий. Где-то тихо звучала музыка «Led Zeppelin» — со времен бурной молодости Сибилла слушала только тяжелый рок и джазовые импровизации. На столе лежали приборы из стеклопластика — у Сибиллы была аллергия на металл. Диана точно знала, что главным в меню будет сладко-соленое блюдо с медом: мать приправляла им любую еду.

— Девочка моя! Иди поздоровайся со мной!

Диана улыбнулась и направилась к распахнувшему ей объятия отчиму. Коренастый Шарль Геликян напоминал персидского царя. У него было смуглое лицо и узкая бородка от уха до уха. Курчавые волосы, венчиком окружавшие череп, напоминали грозовые тучи и удивительно гармонировали с темными глазами. «Девочка моя» — именно так он ее всегда называл. Почему «девочка», если Диане стукнуло тридцать? И почему «его», ведь они познакомились, когда ей было четырнадцать? Загадка. Она решила не углубляться в языковые нюансы и дружески помахала отчиму, но щеку для поцелуя не подставила. Шарль не настаивал — он знал, что падчерица не склонна к особым нежностям.

Гости перешли за стол, и беседа стала общей. Шарль, как всегда, блистал красноречием. Диана сразу полюбила нового — она не помнила, которого по счету, — спутника матери. Очень скоро он стал ее отчимом. В профессиональной сфере Шарль Геликян был знаменитостью. Он открыл кабинеты психологической помощи на нескольких предприятиях, потом сменил амплуа на советника крупных боссов и политических деятелей, выполняя весьма деликатные поручения. Какие советы он давал? Что именно ему поручали? Диана никогда ничего в этом не понимала и не знала, ограничивается Шарль тем, что выбирает цвет костюмов своих клиентов, или управляет за них их предприятиями.

По большому счету, ей было плевать и на профессию отчима, и на его успех. Она восхищалась Шарлем за его человеческие качества — великодушие и гуманистические убеждения. Этот бывший левак потешался над собой сегодняшним — богатым добропорядочным буржуа. Он жил в роскошной квартире, но продолжал рассуждать об альтруизме, народовластии и социальном равенстве, не боялся воспевать «бесклассовое общество» и «диктатуру пролетариата», хотя они и стали причиной едва ли не всех притеснений и геноцида в XX веке. В устах Шарля Геликяна скомпрометировавшие себя понятия приобретали прежнее величие и силу. Он говорил о них красиво и со знанием дела, к тому же сохранил в глубине души искреннюю пылкую веру.

Диана втайне ностальгировала по идеалам, вдохновлявшим поколение ее матери, хотя сама их не разделяла. Так человек, в жизни не выкуривший ни одной сигареты, может любить изысканный аромат дорогого табака. Революционная утопия завораживала Диану, хотя она все знала о резне, гонениях и несправедливостях. Когда Шарль сравнивал «красный» социализм с инквизицией и объяснял, что люди, узурпировавшие самую светлую и прекрасную мечту человечества, превратили ее в культ ужаса, она, как прилежная ученица, слушала, не сводя с него глаз.

Этим вечером разговор шел об огромных, практически безграничных, блистательных перспективах Интернета. У Шарля был свой взгляд на Сеть: он видел за технологической мишурой новый способ подчинения, даже закабаления людей, имеющий целью заставить каждого потреблять все больше, утрачивая связь с реальностью и забывая об общечеловеческих ценностях.

Сидевшие за столом гости согласно кивали. Диана незаметно наблюдала за ними: всем этим крупным предпринимателям и политическим деятелям было, как и Шарлю, глубоко наплевать на Интернет и будущее закабаление человечества. Они пришли, чтобы услышать непривычные мысли и насладиться общением с хозяином дома: обаятельный курильщик сигар напоминал им об их молодости, когда они действительно пылали праведным гневом, который теперь могли лишь изображать.

Неожиданно министр решил пообщаться с Дианой:

— Ваша мать сказала, что вы этолог.

У него была кривоватая улыбка, нос с горбинкой и бегающие, словно подвижные японские водоросли, глазки.

— Совершенно верно, — тихо ответила она.

Политик улыбнулся, прося остальных о снисхождении.

— Должен признаться в собственном невежестве — я не знаю, чем занимается эта наука.

Диана прикрыла глаза, чувствуя, что краснеет, опустила руку на стол и пояснила бесцветным голосом:

— Этология изучает поведение животных.

— Каких именно животных изучаете лично вы?

— Диких зверей. Пресмыкающихся. Хищников.

— Не слишком подходящий мир… для женщины.

Диана подняла глаза. Взгляды всех присутствующих были направлены на нее.

— Это как посмотреть. У львов, например, охотится только самка. А самец сторожит детенышей, защищает их от нападения. Львица — самое опасное создание африканской саванны.

— Какую мрачную картину вы нам нарисовали…

Диана сделала глоток шампанского.

— Отнюдь. Это одна из граней жизни на Земле.

Министр усмехнулся:

— Набивший оскомину штамп: жизнь, питающаяся смертью…

— Штамп потому и штамп, что жизнь то и дело подтверждает его справедливость.

За столом воцарилось молчание. Сибилла рассмеялась:

— Надеюсь, серьезный разговор не помешает вам насладиться десертом!

Диана с насмешкой взглянула на мать. По лицу Сибиллы пробежал нервный тик. Уже передавали десертные тарелки и ложечки, но тут политик поднял руку:

— Еще один — последний — вопрос.

Все замерли, и Диана вдруг поняла, что для гостей матери этот человек был в первую очередь министром и уж потом — приятным сотрапезником. Он произнес, не спуская с нее глаз:

— Зачем вы носите в ноздре золотую сережку?

Диана развела руками — мол, разве это не очевидно? Пламя свечей отразилось в ее тяжелых, чеканного серебра, кольцах.

— Для того чтобы слиться с массой, конечно.

Супруга министра, сидевшая от него по правую руку, наклонилась вперед и бросила, глядя на Диану в упор:

— Полагаю, у нас с вами разные «массы»?

Диана допила вино и только теперь поняла, что перебрала свою норму. Она ответила, обращаясь к политику;

— Известно ли вам, что из всех видов обитавших на Земле зебр выжило всего несколько?

— Увы, нет.

— Уцелели лишь те, чьи тела были сплошь покрыты полосками. Остальные вымерли; их камуфляж не создавал стробоскопического эффекта во время бега в высокой траве.

Министр изобразил удивление:

— Но при чем тут ваша сережка? Что вы имеете в виду?

— Я пыталась объяснить, что спасает только полный камуфляж.

Она поднялась и выставила на всеобщее обозрение голый пупок с пирсингом. Министр улыбнулся и заерзал на стуле. Его жена откинулась на спинку стула, спрятав в тень застывшее как маска лицо.

Над столом поднимался смущенный ропот.

Диана стояла в вестибюле, держа на руках завернутого в шерстяное одеяло Люсьена.

— Ты совсем обезумела, — сквозь зубы процедила Сибилла.

Диана открыла дверь.

— Что я такого сказала?

— Это очень влиятельные люди. Они терпят твое общество, а…

— Ошибаешься, мама. Это мне пришлось терпеть их присутствие за столом. Ты хотела устроить ужин в тесном семейном кругу, не забыла?

Удрученная Сибилла покачала головой. Диана продолжила:

— Не знаю, правда, о чем бы мы стали говорить…

Ее мать ответила, теребя свои белокурые локоны:

— Мы должны говорить друг с другом. Вместе обедать.

— Вот-вот. Вместе обедать. Пока.

Выйдя на лестницу, она прислонилась к стене и несколько секунд стояла в темноте. Наконец она вздохнула свободно. Соприкосновение с теплым телом сына подействовало на нее успокаивающе. Она приняла новое решение. Нужно оградить Люсьена от этого фальшивого мира. И защитить его от приступов ее собственного гнева, еще более нелепых, чем пустые светские ужины.

— Можно мне на него посмотреть?

В освещенном проеме двери появился Шарль. Он подошел поближе, чтобы заглянуть в лицо спящего ребенка.

— Какой красивый мальчик…

От Шарля пахло тонкой туалетной водой и дорогими сигарами. Эти мужские запахи вызвали У Дианы привычный дискомфорт.

Шарль погладил Лгосьена по волосам:

— Рано или поздно он станет похож на тебя.

Она пробормотала:

— Ладно. Пойду пешком. Не люблю лифты.

— Подожди.

Неожиданно Шарль схватил ее за руку и притянул к себе, чтобы поцеловать. Диана отшатнулась, но отчим все-таки успел коснуться губами ее рта.

Она содрогнулась от отвращения, попятилась и начала спускаться по лестнице задом наперед, уставившись на Шарля.

— Желаю тебе удачи, детка, — прошептал он ей вслед.

7

И Диана побежала вниз, как паучок по паутине, едва касаясь ногами ступеней.

Мимо на бешеной скорости проносились огни тоннеля, навевая Диане мысли о научно-фантастических боевиках, погонях в мерцающих таинственным светом подземельях и смертоносных бластерах.

Диана мчалась по левому ряду кольцевого бульвара. Алкоголь еще не выветрился, с реальностью ее связывал только руль собственной машины. Она водила «тойоту лендкрузер», огромный внедорожник, который достался ей после одного из путешествий по Африке. У джипа был обрешеченный обтекаемый кузов, из старого мотора не выжмешь больше 120 километров в час, но Диана была привязана к своей машине.

Она выехала из тоннеля. С неба с металлическим скрежетом сыпался дождь. Диана взглянула в зеркало на Люсьена. Мальчик мирно спал, уютно устроившись в своем креслице.

Диана сосредоточилась на дороге. Как обычно, она выехала на кольцо у ворот Отей и теперь направлялась к воротам Майо. Так выходил крюк, но Диана ненавидела петлять по XVI округу.

Отчим тысячу раз пытался объяснить ей точный маршрут, но она отказывалась запоминать повороты и объезды. Шарля это веселило, и он сдавался.

Что это еще за история с поцелуем? Она прогнала воспоминание о странном поведении отчима, как сплюнула, и пригнула голову, чтобы лучше видеть залитый дождем бульвар. Зачем он это сделал? Что это было — очередная экстравагантная выходка Шарля? Заимствованная у кого-то поза? Нет: поцелуй не был простым проявлением привычного кокетства и явно имел иной смысл. Он вообще впервые так ее обнял.

Дождь яростно барабанил по ветровому стеклу. Видимость была почти нулевой. Диана попыталась запустить дворники на полную мощность, но у нее ничего не вышло. Она снова проверила сына. Люсьен не просыпался. По его лицу пробегали теплые оранжевые сполохи от фонарей. Диана успокоилась. Этот маленький мальчик стал скрепой в ее судьбе, пробудил в ней силу, о которой она сама не подозревала. Ничто другое теперь не имело для нее значения.

Диана перевела взгляд на дорогу и пришла в ужас.

Рассекая стену воды, поперек дороги летел тяжелый неуправляемый грузовик.

Диана ударила по тормозам. Грузовик с жутким грохотом врезался в ограждение, кабина подпрыгнула, и прицеп встал поперек полос. Кабина, развернувшись на три четверти, снова, на этот раз правым боком, с металлическим скрежетом налетела на предохранительную ограду, высекая сноп искр.

Диана хотела закричать, но только беззвучно разевала рот. Она снова нажала на педаль, но добилась обратного эффекта и впала в ступор. Ее машина летела вперед с заблокированными колесами, полностью утратив сцепление с дорогой. Грузовик резко развернуло.

«Тойота» Дианы была уже в нескольких метрах от монстра. Она все жала и жала на тормоза, пытаясь справиться с управлением, но скорость только росла, однако эта доля секунды тянулась бесконечно.

Она вдруг представила, как «тойота» на полном ходу врежется в металлическую штангу, вдавив ее тело в ограду, втиснув в грузовик, и она умрет, раздавленная, растерзанная на куски, и будет лежать в крови, в груде искореженного железа.

Ей наконец удалось закричать, и она резко вывернула руль влево.

Машина врезалась в исковерканное ограждение. У Дианы перехватило дыхание. Она ударилась головой о зеркало. В глазах потемнело, внутри как будто что-то взорвалось. Время остановилось. Фермата. Диана закашлялась, икнула, сплюнула сгустки кровавой мокроты. Она смутно поняла, даже не поняла — физически ощутила, что жива.

Она разжала веки. Надвигавшееся на нее прозрачное нечто было ветровым стеклом деформированной кабины. Диана попыталась пошевелить головой, и на нее посыпался град осколков. Оторвавшаяся крышка багажника придавила плечи, заблокировав затылок на манер колодок. Сквозь волну боли пробивалась тревожная мысль. Что-то тут не так: ветровое стекло цело, так откуда осколки?

Первая ее сознательная мысль была о Люсьене. Диана обернулась и окаменела от ужаса: детское кресло пустовало. Заднее сиденье машины было усеяно стеклом и испачкано кровью. Ливень хлестал в разбитое окно, обивка с медвежатами успела насквозь промокнуть. Диана нащупала исцарапанными руками очки: стекла треснули, но она убедилась, что ребенка в машине нет. При столкновении он вылетел через стекло.

Диане удалось расстегнуть ремень. Она толкнула плечом дверь, вывалилась из машины и приземлилась в лужу, порвав куртку об острые края ограды. Сознание путалось, но она чувствовала запах мокрой травы и горелого масла. Диана поднялась и, прихрамывая, потащилась к шоссе. Темноту ночи разрезал свет фар. Гудение автомобильных клаксонов слилось в один пронзительный вопль. Диана не видела ничего, кроме вытекшего на асфальт бензина: маслянистые лужи переливались всеми цветами радуги.

Она пошатнулась, цепляя взглядом фрагменты ужасной картины. Грузовик развернуло по всей ширине бульвара в форме перевернутой буквы V. Яркий логотип фирмы красовался на мокром брезенте прицепа, хлопающего под проливным дождем. Водитель выбирался из кабины, обхватив голову окровавленными руками. Не было только Люсьена. Его нигде не было.

Диана подошла поближе и внезапно застыла как вкопанная: она заметила красную детскую кроссовку, а чуть в стороне разглядела зловещую тень. Люсьена отбросило под прицеп: он лежал, опутанный вырванными проводами, под самой выхлопной трубой. Теперь Диана ясно различала все детали. Под головкой ее сына растеклась темная лужа, тело наполовину завалено железяками, пушистая курточка насквозь промокла под дождем и пропиталась бензином… Она собрала последние силы и шагнула вперед.

— Не ходите туда…

Кто-то удержал ее за руку.

— Не ходите. Вам не надо на это смотреть.

Диана непонимающе взглянула на незнакомого мужчину. Откуда-то слева донесся голос:

— Вы ему уже не поможете, мадам…

Ливень приглушал звуки. Диана не схватывала значения слов. Кто-то сказал:

— Я все видел… Черт возьми… Невероятно, что вы совсем не пострадали… Благодарите ремень безопасности…

Как только смысл последней фразы дошел до Дианы, она вырвалась и побежала к своей машине. Кузов все еще не остыл, заднюю дверь заклинило, но она тянула из последних сил, а открыв, принялась тщательно обследовать засыпанное стеклом детское кресло.

Ремень безопасности лежал рядом с сиденьем.

Диана не пристегнула Люсьена.

Он погиб из-за ее небрежности.

Жесткий спазм скрутил ее внутренности. Буря. Молнии. Бездна.

Земля начала стремительно приближаться: Диана упала на колени.

Она больше ни о чем не думала, ничего не чувствовала. Била себя по лицу сжатыми кулаками, обагряя перстни кровью.

8

Реанимационный блок состоял из трех, разделенных застекленными перегородками отсеков. Двери других палат тоже выходили в коридор. Диана неподвижно сидела в темноте у хромированной кровати. Она была в халате, шапочке и маске и чувствовала себя прикованной к этой металлической колыбели, на которой лежал опутанный проводами, подключенный к аппаратам Люсьен.

Мальчика интубировали, подключив его к аппарату искусственного дыхания. Вдоль правой руки змеилась трубка капельницы. Как объяснили Диане врачи, электрический счетчик позволял круглые сутки впрыскивать больному точные дозы лекарств. Катетер в левой руке измерял давление, а прищепка на пальце блестела в полумраке, как рубиновая капля, выдавая данные о «насыщении кислородом».

Диана знала, что одеяло прикрывает электроды, следящие за работой сердца. Не видела она — и благодарение Богу! — двух дренажных трубок: их скрывала повязка на голове. Она перевела взгляд на висевший слева от изголовья монитор. На экране высвечивались зеленые волны и цифры, отражающие физиологическую активность лежавшего в коме ребенка.

Глядя на них, Диана все время думала о часовне. О месте, где человек может отрешиться от суетности окружающего мира и помолиться среди золота окладов и дароносиц, вдыхая запах ладана и горящих свечей… Мерцающие зеленые линии и цифры были ее свечами. Им она давала обеты, на них надеялась, им возносила молитвы.

Она практически не покидала ординаторскую нейрохирургического отделения детской больницы имени Неккера. С момента аварии Диана почти не сомкнула глаз, ничего не ела и не принимала транквилизаторов. Все ее мысли были заняты одним: она перебирала в памяти каждую минуту, каждую деталь того, что случилось после столкновения.

Появление первой машины спасателей вырвало ее из бездны отчаяния.

Услышав сирену, она перестала молотить себя кулаками и не сводила глаз с фургона, пробиравшегося среди стоявших на шоссе машин. Он был красный. Хромированный. С металлическими приспособлениями по бокам. Пожарные в спецодежде покинули фургон, а на осевой показалась машина городской полиции. Полицейские в куртках анилиново-оранжевого цвета перекрыли шоссе, направив поток машин по крайней левой полосе: только ее не заблокировал грузовой прицеп.

Диана поднялась и встала рядом с «тойотой». Пожарные бесцеремонно отодвинули ее в сторону и немедленно залили машину пеной. Совершенно потерянная, она чувствовала, что вокруг, несмотря на дождь, толпится все больше водителей, слышала, как они перешептываются. Но до нее доходили только собственные слова, стучавшие в мозгу: «Я убила своего сына. Я убила сына…»

Она повернулась к грузовику и заметила среди людей в капюшонах, стоявших в тоннеле, человека в кожаной куртке: он шел как раз оттуда, где под прицепом был зажат ее сын. Она двинулась к нему, ведомая инстинктом. Пожарный нырнул в кабину своей машины, достал рацию. Когда Диана была в нескольких метрах от него, она услышала его истошный крик:

— Подтверждаю, авария у ворот Пасси, тяжелая… Где эти чертовы врачи?

Мелкий дождь брызгал Диане в лицо. Пожарный продолжал орать:

— Есть пострадавший. Мальчик. Ну… Он дышит, но…

Пожарный не закончил фразу, кинул рацию на сиденье и побежал навстречу фургону, выезжавшему из-за стены дождя. Диана прочла блестевшие на кузове буквы: это была парижская «скорая» из больницы имени Неккера. Диана вздрогнула, возвращаясь к жизни. Секунду назад она стояла окаменевшая, опустошенная. Теперь у нее появилась надежда. Надежда на спасение. Сердце бешено колотилось в груди, она не спускала глаз с медиков «скорой», которые бежали спасать ее сына.

Диана побежала следом за врачами, и ей удалось проникнуть за полицейское оцепление. Она прижалась к кабине грузовика. Бензин и смазка, не смешиваясь с дождевой водой, растеклись по асфальту пленкой. Оранжевый свет фар отражался от ее маслянистой поверхности. Все спасатели сгрудились у прицепа, загородив Люсьена от матери.

Она подошла поближе, заставляя себя смотреть. Ее била дрожь, но какая-то внутренняя сила помогала ей держаться и напрягать зрение. Наконец она разглядела хрупкую фигурку сына. У Дианы подкосились ноги, когда она увидела рану на голове Люсьена, лужицу черной крови и ободранную до мяса кожу под вырванными с корнем волосами. Она опустилась на колено: под грузовиком рядом с ее сыном лежал скрюченный в три погибели мужчина и что-то рычал в рацию:

— О'кей. У меня здесь ушиб мозга. Наверняка двусторонний. Так. Мне срочно нужен педиатр. Немедленно! Вы записываете?

Диана сжала губы. Ей казалось, что слова впечатываются в ее плоть, обжигают кожу. Врач выбрался из-под стального чрева грузовика. Поверх белого халата на нем была куртка.

— Кома, именно так… По шкале Глазго…

Он молниеносным жестом поднял веки мальчика, пощупал пульс на шее и запястьях.

— …четыре.

Он снова заглянул Люсьену в глаза.

— Подтверждаю: четыре по шкале Глазго. Педиатр выехал? — Он осмотрел руку мальчика и добавил: — Открытый перелом правого локтя. Скальпированная рана головы. Неопасная. Следующий сеанс связи через десять минут.

Стоявший рядом с ним медбрат торопливо открывал откидной клапан рюкзака на липучке, другой сворачивал одеяла и отгораживал раненого ребенка искореженного металла. Пожарные натягивали тенты, чтобы защитить медиков от дождя. Никто не обращал на Диану ни малейшего внимания.

Врач начал массировать челюсти Люсьена, осторожно оголяя его шею. Фельдшер надел ему шейный корсет, и доктор одним движением защелкнул его.

— Хорошо. Интубируем.

В его руке как по волшебству появилась прозрачная трубка, он ввел ее в приоткрытый рот мальчика, а второй фельдшер поставил катетер в левую руку Люсьена. Они действовали, повинуясь рефлексам, выработанным за годы работы в экстремальных условиях.

— Какого черта вы тут делаете?

Диана подняла глаза. Врач не стал дожидаться ответа — пелена дождя не скрыла от него отчаяния во взгляде женщины — и нетерпеливо спросил:

— Сколько ему лет?

Она что-то пролепетала, потом повторила — громче, перекрывая шум дождя:

— Шесть или семь.

— Шесть или семь?! — рявкнул врач. — Вы издеваетесь?

— Он мой приемный ребенок. Я… я только что его усыновила. Всего несколько недель назад.

Доктор собрался было что-то сказать, но передумал. Он расстегнул курточку Люсьена, приподнял свитер. У Дианы перехватило дыхание: тело Люсьена было черным. Прошло несколько бесконечных минут, прежде чем она поняла, что это не кровь, а машинное масло. Врач вытер марлей грудь мальчика и спросил, не поднимая глаз на Диану:

— Знаете его анамнез?

— Что-что?

Он сварливо пояснил, приклеивая пластырем электроды к груди маленького пациента:

— Чем болел ваш сын? Что вам вообще известно о состоянии его здоровья?

— Ничего.

— Вы сделали ему прививку от столбняка?

— Да. Две недели назад.

Врач протянул проводки второму фельдшеру, тот подключил их к ящику в черном холщовом чехле, а доктор надел на руку мальчика браслет тонометра. После сигнала еще два провода присоединили к другому аппарату.

Пожарный в огромных перчатках и накинутой на плечи куртке нырнул под навес. За его спиной Диана увидела медленно двигавшийся задним ходом грузовик с надписью «Техпомощь» на борту. Работавшие под дождем люди тянули к месту аварии непонятные орудия, гидравлические домкраты на тележках, другие, одетые в огнеупорные костюмы, выстраивались полукругом, держа наизготовку огнетушители. Наступление готовилось по всем правилам.

— Начинаем?

Врач, обливаясь потом, не ответил. Снова послышался треск отдираемых липучек. В руках у фельдшера появился еще один монитор. На экране замерцали зеленые кривые и цифры. Диане показалось, что происходит нечто невозможное: она увидела, как пульсирует жизнь. Жизнь Люсьена.

— Так мы начинаем или как?! — Пожарный сорвался на крик.

Врач уперся тяжелым взглядом в его стеганую куртку:

— Нет. Ждем педиатра.

— Невозможно. — Он кивнул на залитое маслом полотно дороги. — Через минуту здесь все…

— Я на месте.

Под навесом появился еще один врач. Всклокоченные волосы, бледное лицо, одет еще небрежнее врача «скорой». Между докторами состоялся короткий диалог, из которого Диана не поняла ни слова. Педиатр склонился над Люсьеном и приподнял ему веки:

— Черт…

— Что?

— Мидриаз. Зрачок расширен.

Возникла короткая пауза. Пожарный удалился. Техника неотвратимо приближалась.

— О'кей. — Педиатр наконец принял решение. — Полное обезболивание. Где рация?

Пока его коллега и фельдшеры выполняли предписание, он связался с больницей:

— Новые данные о пострадавшем в дорожной аварии. Готовьте операционную в неврологии. Более чем вероятна гематома мозговых оболочек. Повторяю: ГМО в одном из полушарий! — Он сделал паузу. — Понадобится вмешательство нейрохирурга и лечение ушиба мозга… — Еще пауза. — Да не знаю я! Точно могу сказать одно: мидриаз мы уже имеем. Черт, малышу нет и семи! Дагер. Нам нужен Дагер! Никто другой не справится!

Снова появился пожарный. Врач «скорой» коротко кивнул, и через несколько секунд их опять окружили. Санитары обложили мальчика войлочными одеялами и холщовыми подушками. Ножи домкратов въехали под раму грузовика.

— Вы должны отойти, — шепнул Диане спасатель.

Она бездумно кивнула и бросила последний взгляд на сына: обложенный одеялами Люсьен лежал между деревянными щитами, в тряпичных очках — глазной повязке.

В палате раздался пронзительный свист. Диана подскочила. Почти мгновенно появилась сестра и, даже не взглянув на молодую женщину, подвесила к металлической стойке новый пакет хлористого натрия и подсоединила его к капельнице.

— Который час?

Медсестра обернулась. Диана повторила свой вопрос:

— Который сейчас час?

— Девять вечера. Я думала, вы ушли, мадам Тиберж.

В ответ Диана только головой покачала. Она закрыла глаза, но под веками тут же началось жжение, как будто даже минутный отдых был ей заказан. Медсестра испарилась.

Диана снова погрузилась в воспоминания.

* * *

— Вы уверены, что не хотите поговорить у меня в кабинете?

Диана смотрела на стоявшего перед негатоскопом Эрика Дагера. На подсвеченном стекле были размещены рентгеновские снимки и сканограммы мозга Люсьена, бросавшие блики на лицо хирурга.

Она покачала головой и произнесла бесцветным голосом:

— Как все прошло?

Операция длилась больше трех часов. Врач сунул руки в карманы халата:

— Мы сделали все, что могли.

— Прошу вас, доктор. Мне нужен четкий и точный ответ.

Врач не отводил от нее взгляда. Все, с кем говорила Диана, заверили ее, что Дагер — лучший нейрохирург больницы имени Неккера. Виртуоз, вытащивший десятки детей из безвозвратной коматозной пучины.

— В результате аварии у вашего сына образовалась гематома твердой мозговой оболочки. Пузырь с кровью в правом полушарии. — Он указал на один из снимков. — Мы вскрыли височную зону, чтобы получить доступ к гематоме, убрали сгустки крови и «заварили» все сосуды, произведя так называемый гемостаз. Мы закрыли прооперированный участок и поставили вытяжной зонд, через который будем отсасывать кровь. В этой части все прошло идеально.

— В этой части?

Дагер подошел ближе к экрану. Диана не взялась бы определить точный возраст хирурга — ему могло быть и тридцать и пятьдесят лет. Угловатое лицо было иссиня-бледным, но больным он не выглядел: казалось, что от него исходит внутренний свет. Хирург постучал пальцем по снимку:

— Есть еще одна проблема. У Люсьена двусторонний ушиб мозга, и тут мы почти бессильны.

— Какие-то участки серьезно пострадали?

Хирург сделал неопределенный жест:

— Мы не знаем. Сейчас нас больше волнует другое. Мозг, как и все остальные части человеческого тела, после удара отекает. Но черепная коробка закрыта, и никакое расширение этой емкости невозможно. Если мозг будет слишком сильно сжат стенками черепа, он не сможет выполнять жизненные функции и погибнет.

Диана покачнулась и вынуждена была опереться о стол. На бледном лице врача плясали синеватые блики от негатоскопа. Жара и мерцание ламп дневного света делали обстановку в помещении невыносимой.

— Вы… вы ничего не можете сделать?

— Мы поставили вторую дренажную трубку, чтобы постоянно контролировать внутричерепное давление. Если оно будет расти, мы откроем канал и откачаем несколько миллилитров спинномозговой жидкости. Это единственный способ.

— Но мозг ведь не может расширяться до бесконечности?

— Нет. Конечно нет. Мы должны будем очень внимательно следить за состоянием Люсьена, чтобы не допустить ухудшения, пока все не войдет в норму.

— Доктор, прошу вас, ответьте откровенно: Люсьен… он… мой сын может выкарабкаться? Выйти из комы?

Дагер снова сделал неопределенный жест:

— Да, если быстро снизится внутричерепное давление. В противном случае битва будет проиграна. Мозг погибнет.

В кабинете повисла тишина.

— Нужно ждать, — заключил Дагер.

И Диана ждала — вот уже девять дней.

Девять вечеров подряд она в конце концов возвращалась к себе на улицу Валетт рядом с площадью Пантеона. Беспорядок в доме был отражением ее беспомощности и одиночества.

Она пересекла центральный двор. Территория больницы с множеством корпусов, магазинчиков и часовней напоминала городок. Днем здесь царило обманчивое оживление, и родственникам пациентов почти удавалось забыть о болезнях и борьбе со смертью. Но по ночам, когда на больницу опускались тишина и одиночество, здания обретали загробное высокомерие, словно их обступали страх, недуги и небытие. Диана вступила на последнюю аллею, которая вела к высоким воротам.

— Диана…

Она остановилась и прищурилась, вглядываясь в темноту.

В круге света от фонаря на газоне выделялась темная фигура ее матери.

9

— Как он? — спросила Сибилла Тиберж. — Могу я на него взглянуть?

— Делай что хочешь.

Хрупкая блондинка мягко спросила:

— Что случилось? Я опоздала? Ты ждала, что я приду раньше?

Диана не мигая смотрела в одну точку над головой Сибиллы. Выдержав паузу, она наконец сказала, глядя на собеседницу сверху вниз — та была ниже на добрых двадцать сантиметров:

— Я знаю, о чем ты думаешь.

— И о чем же я думаю? — Сибилла слегка повысила голос.

Диана отчеканила:

— Ты думаешь, что мне ни в коем случае не следовало его усыновлять.

— Да ведь я сама тебе посоветовала!

— Не ты — Шарль.

— Мы с ним так решили.

— Неважно. Ты не просто уверена, что я не сумела бы воспитать мальчика и сделать его счастливым, но считаешь, это я его убила.

— Не глупи.

Диана сорвалась на крик:

— Скажешь, не так? Разве не я забыла пристегнуть ремень безопасности? Не я врезалась в ограду?

— Водитель грузовика заснул за рулем. Он сам это признал. Ты ни при чем.

— А как быть со спиртным? У меня взяли тест на содержание алкоголя в крови, так что, не вмешайся Шарль, я могла бы загреметь в кутузку!

— Говори тише.

Диана наклонила голову и пощупала повязку на лбу и висках. Она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Голод и усталость сделали свое дело. Даже не простившись с матерью, она направилась к главному входу, но внезапно вернулась и сказала:

— Хочу, чтобы ты кое-что знала.

— Что именно?

Две медсестры прошли мимо, подталкивая каталку. На ней угадывалось чье-то прикрытое пледом тело с подключенной к нему капельницей.

— Все это — твоя вина.

Сибилла скрестила руки на груди.

— Как легко ты меня судишь, — бросила она, принимая вызов дочери.

Диана снова повысила голос:

— Ты никогда не задавалась вопросом: как я оказалась в столь плачевном состоянии? Из-за чего моя жизнь пошла прахом?

— Ну что ты, конечно нет! — с иронией ответила Сибилла. — Я пятнадцать лет наблюдаю, как моя дочь погружается в бездну, и только посмеиваюсь. А на прием ко всем парижским психологам я ее вожу, чтобы соблюсти приличия. Стараюсь разговорить, пробить кокон молчания — всего лишь для очистки совести. — Она перешла на крик: — Я целую вечность мучительно пытаюсь понять, в чем твоя проблема. Как ты смеешь упрекать меня?

Диана издала горький смешок:

— Все та же соломинка в чужом глазу…

— О чем ты?

— Это камень в твой огород.

Они снова замолчали. В темноте тихо шелестела листва. Сибилла нервно поправляла ладонью волосы.

— Ты слишком далеко зашла, моя дорогая, — жестким тоном произнесла она. — Будь любезна объясниться.

У Дианы закружилась голова. Сейчас ее прошлое наконец-то выплывет на свет божий.

— Я нахожусь в таком состоянии из-за тебя, — выдохнула она. — Из-за твоего эгоизма и полного равнодушия ко всему, что не касается тебя лично…

— Как ты можешь бросаться подобными обвинениями? Я воспитала тебя одна и…

— Я говорю о твоей истинной сущности, а не о той роли, что ты играешь на публике.

— Да что ты знаешь о моей, как ты выразилась, «истинной сущности»?

Диане казалось, что она идет по раскаленной проволоке.

— Я могу доказать свои слова…

Стоп. Сигнал опасности. Голос Сибиллы дрогнул:

— До… доказать? Как доказать?

Диана перевела дыхание и заговорила — медленно, чеканя каждый слог:

— Свадьба Изабель Ибер, июнь восемьдесят третьего. Тогда-то все и случилось.

— Я ничего не понимаю. О чем ты говоришь?

— А ты не помнишь? Ничего удивительного. Мы целый месяц готовились, только о том и говорили, но не успели прийти, как ты куда-то исчезла. Оставила меня одну, в моем дурацком девичьем платье, в дурацких девичьих туфельках, с дурацкими девичьими иллюзиями.

Сибилла выглядела изумленной:

— Я едва помню ту историю…

Внутри у Дианы что-то сломалось. Она почувствовала подступающие к глазам слезы, но справилась с собой:

— Ты бросила меня, мама. Ушла с каким-то мужиком…

— С Шарлем. Мы в тот вечер познакомились. — Сибилла снова повысила голос: — По-твоему, я должна была вечно жертвовать ради тебя своей личной жизнью?

Диана упрямо повторила:

— Ты меня бросила. Просто-напросто бросила!

Мгновение Сибилла пребывала в нерешительности, потом подошла, раскрыв дочери объятия.

— Послушай… — произнесла она совсем другим тоном. — Прости, если я тогда тебя обидела. Я…

Диана резко отпрянула назад:

— Не прикасайся ко мне. Никто не смеет меня трогать.

В это мгновение она поняла, что ни за что на свете не расскажет матери правду, и приказала:

— Забудь все, что я говорила.

Она чувствовала себя твердой как сталь, окруженной силовым защитным полем. Это была единственная польза, которую она извлекла из случившейся с ней трагедии: печаль и страх сублимировались в ледяную ярость и самообладание. Диана кивнула на отделение детской хирургии — окна реанимации слабо светились:

— Если ты сохранила способность плакать, прибереги слезы для него.

Она развернулась на каблуках и пошла прочь. Шелест листвы окутал ее погребальным покровом.

10

Шли дни, проходили ночи.

Диана перестала их считать. Ритм ее жизни отмеряли тревожные сигналы в палате реанимации. За время, прошедшее после их с Сибиллой стычки в парке, Люсьен перенес четыре мидриаза. Четырежды зрачки ребенка расширялись и застывали, предвещая неминуемый конец. В момент каждого кризиса врачи через дренажные трубки откачивали несколько миллилитров спинномозговой жидкости, помогая мозгу выжить. Пока что им удавалось избежать худшего.

Она жила, обратившись в слух, ловя каждое слово докторов, истолковывая каждый взгляд, любую едва заметную модуляцию голоса, и люто ненавидела себя за эту зависимость. Вопросы бились в ее мозгу, терзали, как непрекращающаяся пытка. Диана спала урывками и так устала, что моментами даже не осознавала, бодрствует она или видит кошмарный сон. Состояние ее здоровья стремительно ухудшалось, но она по-прежнему отказывалась принимать какие бы то ни было лекарства. По сути дела, это умерщвление плоти одурманивало ее, оглушало на манер религиозного транса, позволяя не смотреть в лицо страшной правде: надеяться было не на что. Жизнь в Люсьене поддерживали только бесчувственные приборы и медицинские технологии.

Чтобы оборвать тонкую ниточку, достаточно просто нажать на кнопку.

В тот день, часа в три, Диану подвел ее собственный организм. Она потеряла сознание на лестнице педиатрического отделения и пересчитала спиной целый марш ступеней. Эрик Дагер ввел ей внутривенно глюкозу, после чего приказал поехать домой и поспать.

Вечером, около десяти, Диана вернулась в отделение — закусившая удила, разъяренная, больная, но живая. Ее одолевало смутное предчувствие: ждать осталось недолго. Диане казалось, что каждая деталь подтверждает эту страшную истину. В здании было очень душно. На первом этаже слабо мерцали лампы дневного света. Она поймала взгляд проходившего мимо санитара, и он показался ей уклончивым. Повсюду дурные предзнаменования: смерть совсем близко, дышит ей в спину.

Войдя в холл третьего этажа, Диана увидела Дагера и поняла, что интуиция ее не обманула. Врач направился к ней. Диана замерла на месте:

— Что происходит?

Не отвечая, хирург взял ее за руку и повел к прикрепленным к стене сиденьям:

— Присядьте, прошу вас.

Она рухнула на сиденье и пробормотала помертвевшими губами:

— Что происходит? Он не… не…

Эрик Дагер опустился на корточки, чтобы видеть лицо Дианы.

— Успокойтесь.

Она смотрела на врача — и не видела его. Она вообще ничего не видела, кроме разверзшейся перед ней бездны небытия. Это было не видение, но скорее отсутствие его, она понимала, что всякая перспектива отсутствует. Впервые в жизни Диана зависла во времени, не в силах представить себе следующее мгновение своей жизни. А значит, оно уже принадлежало смерти.

— Посмотрите на меня, Диана.

Она сконцентрировала взгляд на костлявом лице хирурга. Глаза по-прежнему ничего не видели. Разум больше не анализировал воспринимаемую сетчаткой картинку. Врач схватил ее за запястья. Диана не сопротивлялась — у нее не осталось сил на фобии. Эрик проговорил тихим голосом:

— За то время, что вас не было, Люсьен пережил два новых мидриаза. За четыре часа.

Диана окаменела от ужаса. Помолчав минуту, хирург добавил:

— Мне очень жаль.

На этот раз ей удалось увидеть Дагера сквозь застившую глаза пелену гнева.

— Но он ведь пока не умер?

— Вы не понимаете. У Люсьена шесть раз наблюдались симптомы гибели мозга. Он просто не сможет прийти в сознание. Далее если предположить, что произойдет чудо и у Люсьена появятся признаки пробуждения сознания, последствия будут слишком тяжелыми. Мозг мальчика не мог не пострадать, понимаете? Вы ведь не хотите, чтобы ваш сын жил как овощ?

Несколько секунд Диана молча смотрела на Дагера. Красота доктора внезапно потрясла ее. Она спросила срывающимся от гнева голосом:

— Вы хотите, чтобы он умер, да?

Врач встал. Его била дрожь:

— Вы не смеете так со мной говорить, Диана! Только не со мной. Я каждый день и каждую ночь сражаюсь, чтобы вытащить этих детей. Я на стороне жизни. — Он кивнул на стеклянный коридор за своей спиной. — Все мы здесь воюем за жизнь! Не зовите смерть в наши ряды.

Диана откинула голову назад и закрыла глаза. Ударилась затылком об стену. Раз, другой, третий. Ей было жарко, она задыхалась. Белый электрический свет обжигал глаза сквозь веки. Диана чувствовала, что ее тело рассыпается, превращается в страшную черную дыру, хороня под обломками рассудок.

И все-таки ей удалось сделать над собой последнее усилие и подняться. Ничего не сказав Эрику, она схватила сумку и ринулась к реанимационному блоку.

Здесь спасают маленькие неподвижные тела.

Через застекленную дверь Диана увидела, что ни врачей, ни сестер поблизости нет, и проскользнула в палату Люсьена.

Она сорвала с себя очки, упала на колени, уткнулась лицом в изножье кровати и разрыдалась. Горькие, безутешные слезы полились из ее глаз впервые со дня аварии. Ее мышцы, ее нервы наконец расслабились. Диана вздрагивала от рыданий, физически задыхалась от горя, но чувствовала облегчение, даже глухую радость: в сердце распускался ядовитый цветок, предвещая последнее упокоение.

Она знала, что не переживет смерти Люсьена. Этот ребенок был ее последним шансом. Если его не станет, Диана не будет цепляться за жизнь. Сойдет с ума. Умрет.

Внезапно она почувствовала чье-то присутствие и начала вглядываться в темноту мокрыми от слез глазами. Без очков Диана ничего не видела, но была уверена: там кто-то прячется.

Незнакомый голос мягко произнес:

— Я могу кое-что для вас сделать.

11

Диана вытерла глаза рукавом и надела очки. В нескольких метрах от нее кто-то стоял. Она поняла, что незнакомец уже находился в палате, когда она вошла. Диана постаралась взять себя в руки.

Мужчина подошел ближе. Это был настоящий великан, под два метра ростом, в белом халате. Толстую шею венчала крупная голова с седой шевелюрой. Слабый свет из коридора на какой-то миг упал ему на лицо. Оно было багровым, черты расплылись, как у древней статуи, ресницы длинные и загнутые. От него исходило благодушие. Мужчина повторил:

— Я могу кое-что сделать. — Он повернулся к кровати, на которой лежал Люсьен. — Для него.

Голос прозвучал очень мягко и спокойно. Диана расслышала легкий акцент и несколько секунд пыталась справиться с удивлением. Она заметила бейджик с фамилией.

— Вы… вы работаете в больнице?

Мужчина сделал к ней еще один шаг. Несмотря на свою массивность, двигался он совершенно бесшумно.

— Меня зовут Рольф фон Кейн. Я главный анестезиолог берлинской детской больницы «Шарите». Мы с доктором Дагером руководим французско-немецкой исследовательской программой.

Его французский был тягучим и гладким, как обкатанный морем чертов палец. Диана поднялась, придвинула к себе единственный стул и присела на краешек, бросив взгляд в приоткрытую дверь. В коридоре ни души.

— Что… что вы здесь делаете? — спросила она. — Что вы делаете в этой палате?

Немец ответил не сразу. Диане показалось, что он раздумывает, взвешивает каждое слово:

— Сегодня вечером врачи сообщили, что в состоянии вашего сына произошли изменения. Я видел результаты обследований. — Он сделал паузу: — Полагаю, вас предупредили… С точки зрения западной медицины, надежды больше нет.

— Западной медицины?

Диана сразу пожалела о заданном вопросе. Слишком уж стремительно она заглотнула наживку. Немец продолжил:

— Мы можем попробовать другую технику.

— Какую именно?

— Акупунктуру.

— Убирайтесь, — сквозь зубы прошипела Диана. — Я не настолько легковерна. Черт, лучше уйдите сами, пока я вас не вышвырнула.

Анестезиолог стоял неподвижно, выделяясь на фоне стеклянной перегородки, как дольменный камень.

— Я в трудном положении, мадам, — едва слышно произнес он. — У меня нет времени на убеждения. Но у вашего сына времени осталось еще меньше…

Диана уловила в голосе странного немца неподдельное волнение.

Она была потрясена: этот человек первым, без малейшей запинки, без тени снисходительности, назвал Люсьена ее сыном.

— Вы знаете, от чего страдает ваш сын, так ведь?

Диана опустила голову.

— От притоков крови, которые… — помертвевшим голосом произнесла она.

— …перекрывают доступ кислорода в мозг. Все верно. Но что провоцирует приток крови?

— Это следствие удара. Мы попали в аварию. Все дело в гематоме…

— Верно. Но какова глубинная причина? Что за механизм управляет током крови? Какая сила выбрасывает гемоглобин в направлении мозга?

Диана не ответила. Фон Кейн наклонился к ней:

— А что, если я скажу вам, что могу воздействовать на сам этот ток? Что способен уменьшить давление?

Диана решила положить конец этой муке.

— Послушайте… — Она из последних сил старалась сохранять спокойствие. — Вами наверняка движут добрые намерения, но моего сына в этой больнице лечили лучшие врачи. И я не знаю, что еще…

— Эрик Дагер занимается механическими функциями человеческого организма. Я же могу воздействовать на энергию, питающую эти механизмы, и ослабить давление силы, качающей кровь вашего сына и постепенно его убивающей.

— Что за небылицы вы плетете…

— Да выслушайте же меня!

Крик анестезиолога заставил Диану вздрогнуть. Она бросила взгляд в коридор: никого. Этаж никогда еще не выглядел таким пустынным и тихим. Внезапно ее охватил смутный страх. Немец продолжил, понизив голос:

— Когда вы смотрите на реку, то видите воду, пену, водоросли в волнах, но главное остается скрытым от ваших глаз: течение, движение, жизнь водного потока… Кто возьмет на себя смелость утверждать, что человеческое тело функционирует иначе? Кто решится отрицать, что сложной системой кровообращения, сердечной деятельностью и химическими реакциями управляет один-единственный ток: жизненная энергия?

Диана качала головой, не находя в себе сил согласиться с его доводами. Он приблизился к ней почти вплотную, и их диалог обрел исповедальную тональность.

— У всех рек есть начало — невидимые взгляду подземные источники. Человеческая жизнь тоже имеет свои тайные истоки, свои горизонты грунтовых вод. Современная наука ничего не знает о глубинной географии нашего тела.

Диана сидела неподвижно, отодвинувшись в тень. Фон Кейн не мог знать, что она уже слышала рассуждения о жизненной энергии чи, инъ, ян и других благоглупостях от учителей, наставлявших ее в искусстве борьбы Вин-Чун! Но она не приняла новую веру, полагая, что ее собственные победы на татами опровергают их теории: чемпионкой по шаолиньскому боксу можно стать и без этого. Голос немца проникал в ее сознание;

— Акупунктура — часть традиционной китайской медицины. Ей много тысяч лет, и в основе ее не слепые верования, а результаты и опыт. Это самая эмпирическая медицина на свете, ведь никто так и не сумел объяснить, как и почему она действует. Акупунктура воздействует непосредственно на сети нашего жизненного источника, мы называем их меридианами. Умоляю вас, мадам, доверьтесь мне: я могу снять отек мозга, убивающий вашего сына, умерив приток крови!

Диана взглянула на тело Люсьена. Ее маленький мальчик был укутан в бинты, загипсован и подсоединен проводами к враждебной в своей сложности аппаратуре, больше всего напоминавшей саркофаг. А фон Кейн продолжал нашептывать:

— Время поджимает! Если не доверяете мне, поверьте в возможности человеческого организма. — Он выпрямился и повернулся к Люсьену. — Дайте ему все, что можете. Кто знает, как он отреагирует?

Диана запустила пальцы во влажные от пота волосы. Все ее жизненные ориентиры и выстроенные в четкую систему знания разлетались в прах у нее в голове, как хрустальные бокалы под действием коварной звуковой волны.

Когда в палате раздался какой-то глухой скрежет, Диана даже не сразу поняла, что так звучит ее собственный голос:

— Действуйте, черт бы вас побрал! Пробуйте. Верните его к жизни!

12

Когда раздался первый звонок, Диана поняла, что спит и видит сон. Ей снился немецкий врач. Он откидывал простыни, снимал с Люсьена бинты. Убирал провода, отключал электроды, вынимал руку из налокотника. Мальчик лежал на кровати совершенно обнаженный. С западной медициной его связывали лишь повязка на голове да капельница.

После второго звонка она проснулась.

Когда электронная трель стихла, ее сознание прояснилось. Сон не был сном. Во всяком случае, он был основан на реальных событиях. Она как наяву видела мысленным взором силуэт фон Кейна, который ощупывал, массировал, поглаживал тело Люсьена. Его лицо было напряженно-внимательным. В то мгновение Диане показалось, что врач «читает» ее сына. Он расшифровывал его, как будто знал код, неведомый другим врачам. Они словно вели беззвучный диалог — великан с белоснежной гривой и пребывающий в коме маленький мальчик, полумертвый, но все еще способный поведать какой-то секрет посвященному.

Фон Кейн достал иголки и рассыпал их по телу Люсьена. По мере того как он втыкал их в торс, руки и ноги ребенка, точки на коже как будто загорались, напитываясь зеленым светом от монитора наблюдения, венчавшего творившееся в палате странное действо. Диана была потрясена видом этого хрупкого, белого как мел тела, утыканного иголками, которые блестели в стеклянном полумраке будто светлячки…

Третий звонок.

Диана начала различать репродукции на стенах спальни: квадратные пастели Пауля Клее и яркие симметрии Пита Мондриана. Она взглянула на ночной столик. Будильник показывал 3.44 утра. Диана больше не сомневалась: пять часов назад таинственный врач провел ее сыну сеанс иглоукалывания. А на прощание просто сказал: «Мы прошли первый этап. Я вернусь. Этот ребенок должен жить, понимаете?»

Четвертый звонок. Диана нащупала трубку и ответила:

— Да…

— Госпожа Тиберж?

Она узнала голос сестры Феррер:

— Профессор Дагер попросил меня предупредить вас…

Она говорила профессионально спокойным тоном, но Диана уловила в голосе колебание и простонала в трубку:

— Все кончено, да?

После недолгой паузы медсестра ответила:

— Напротив, мадам. Появились благоприятные признаки.

Диана почувствовала, как ее душу заливает невыразимая любовь.

— Признаки выхода из комы, — уточнила ее собеседница.

— Когда?

— Около трех часов назад. Я заметила, как шевельнулись пальцы малыша, и вызвала дежурных интернов. Они осмотрели Люсьена и пришли к единодушному мнению: Люсьен приходит в себя. Мы позвонили профессору Дагеру. Он сказал, чтобы я сообщила вам новость.

— Вы предупредили доктора фон Кейна?

— Кого?

— Рольфа фон Кейна. Немецкого врача, он работает с Дагером.

— Не понимаю, о ком вы говорите.

— Неважно. Я сейчас приеду.

Атмосфера в палате Люсьена напоминала погребальное бдение наоборот. Люди вокруг его постели говорили тихими голосами, но в их шепоте звучала радость. Свет был приглушен, но лица пяти врачей и трех медсестер сияли. Все медики были без масок, а интерны впопыхах едва не забыли набросить халаты.

А вот Диана была разочарована. Ее сын по-прежнему неподвижно лежал на кровати. Пережитые события так взбудоражили ее, что она была почти готова увидеть мальчика сидящим и с открытыми глазами. Но врачи успокоили молодую женщину. Они не стали скрывать, что полны надежд и энтузиазма.

Диана смотрела на сына и думала о таинственном великане. Она заметила свежие бинты, налокотник, электроды и датчики. Никто бы не заподозрил, что немец обнажал тело мальчика и вел с ним молчаливый диалог. Диана вспомнила, как подрагивали зеленые точки на экране в такт легкому дыханию Люсьена, когда сильные пальцы фон Кейна вкручивали иголки в тело.

— Я должна его увидеть, — сказала она.

— Кого?

— Анестезиолога из Берлина, который с вами работает.

Врачи удивленно переглянулись, в палате повисло неловкое молчание. Один из докторов подошел к Диане.

— Профессор Дагер хотел бы с вами поговорить, — с улыбкой шепнул он.

* * *

— Хочу еще раз предостеречь вас, Диана: не питайте ложных надежд! Даже если Люсьен полностью выйдет из комы, повреждения мозга могут оказаться необратимыми.

Белый кабинет хирурга купался в свете. Даже тени здесь казались более светлыми и воздушными. Диана сидела за столом напротив Дагера.

— Случилось чудо, великое чудо, — возразила она.

Дагер нервно крутил в пальцах карандаш.

— Диана, я очень рад за вашего мальчика, — наконец сказал он. — Вы правы: то, что происходит, просто… невероятно. Но преждевременная радость неуместна! Когда Люсьен окончательно придет в себя, могут обнаружиться другие серьезные повреждения. И у нас нет стопроцентной уверенности, что сознание вернется.

— Чудо. Фон Кейн спас Люсьена.

Дагер вздохнул:

— Расскажите мне об этом человеке. Что именно он вам сообщил?

— Что приехал из Берлина и работает здесь, с вами.

— Никогда о таком не слышал. — Хирург начал нервничать. — Как медсестры позволили этому бесноватому пройти в реанимацию?

— Я не видела в отделении ни одной сестры.

Дагер едва сдерживал раздражение и все чаще стучал ластиком по столу.

— Расскажите, что он делал с Люсьеном. Это было классическое иглоукалывание?

— Не знаю: я впервые присутствовала при подобной процедуре. Он снял бинты и поставил иголки в разные части тела.

Хирург не удержался от смешка. Диана уставилась на него в упор:

— Зря смеетесь. Повторяю: этот человек спас моего ребенка.

Улыбка исчезла с лица Дагера.

— Диана, вы знаете, чем я занимаюсь. — Он говорил с ней спокойно и чуточку сердито, как будто увещевал ребенка. — В мире вряд ли наберется дюжина специалистов, разбирающихся в нейробиологии мозга лучше меня.

— Я не ставлю под сомнение ни вашу квалификацию, ни ваш опыт, доктор.

— Вот что я вам скажу, Диана: человеческий мозг — сложнейшая система. Знаете, сколько в нем нервных клеток? — Он продолжил, не дожидаясь ответа: — Сто миллиардов. И несметное число нервных окончаний. Если машина снова заработала, значит, так было суждено. Организм вашего ребенка сам себя запустил, понимаете?

— Теперь легко так говорить.

— Вы забываете — это я оперировал вашего сына.

— Извините меня.

Диана сделала паузу, потом продолжила смягчившимся тоном:

— Прошу вас, не сердитесь на меня. Но я и правда уверена, что этот врач помог Люсьену.

Дагер перестал наконец терзать карандаш, сцепил пальцы в замок и заговорил, стараясь попасть в тональность собеседницы:

— Знаете, Диана, я вовсе не косный болван. Я даже практиковал во Вьетнаме.

Он улыбнулся — но не ей, а каким-то своим мыслям, тому, что было с ним в прошлом, прежним мечтам.

— Сдав на интерна, я работал в «Корпусе мира». Изучал акупунктуру. Знаете, на чем основывается эта техника? Вам известно, что представляют собой пресловутые точки, на которые нужно воздействовать?

— Тот человек говорил мне о меридианах…

— А он объяснил, чему эти самые меридианы соответствуют физически?

Она промолчала, пытаясь вспомнить слова немца. Дагер ответил за нее:

— Ничему. Физиологически никаких меридианов не существует. Анализы, рентгеновские исследования, сканирование — ученые все испробовали, чтобы их обнаружить. Акупунктурные точки даже не соответствуют особым зонам на коже, как утверждают адепты этой методики. В свете современных физиологических знаний иглоукалыватель втыкает свои иголки наобум. Все это пшик. Липа.

Диана вспомнила слова фон Кейна и перебила Дагера:

— Немецкий доктор говорил, что по телу человека циркулирует жизненная энергия и…

— …и до нее можно добраться вот так просто, — он щелкнул пальцами, — через кожу? И только китайской медицине ведома география волшебной сети? Это просто смешно!

В дверь кабинета постучали. Вошла запыхавшаяся сестра Феррер.

— Доктор, мы нашли человека, который прошлой ночью проник в отделение, — сообщила она.

Лицо Дианы просияло. Она резко обернулась и воскликнула:

— Вы сообщили ему о Люсьене? Что он сказал?

Сестра проигнорировала вопрос:

— У нас проблема, доктор.

Хирург снова схватил многострадальный карандаш, принялся крутить его вокруг указательного пальца, как жезл тамбурмажора, и попытался пошутить:

— Всего одна? Вы уверены?

Сестра даже не улыбнулась в ответ.

— Доктор, этот человек мертв.

13

Диана маялась ожиданием на третьем этаже корпуса Лавуазье. Судя по табличкам, она находилась в служебных коридорах отделения генетических исследований. Зачем ее сюда привели? При чем тут генетика? Тайна, покрытая мраком. Диана стояла у стены, опираясь на скрещенные руки. Ее раздирали противоречивые чувства: она ликовала, потому что Люсьену стало лучше, но была потрясена известием о гибели фон Кейна. Уже полшестого утра, а ей все еще никто ничего не объяснил. Не дал никакой информации об обстоятельствах смерти врача. Не сказал ни единого слова о том, как обнаружили тело.

— Диана Тиберж?

Она обернулась на голос. Направлявшийся к ней человек напоминал вчерашнего немецкого великана — определенно выше метра восьмидесяти пяти. Приятно, когда тебя окружают люди твоего роста… Незнакомец представился:

— Патрик Ланглуа, лейтенант полиции.

Ему было на вид лет сорок. Лицо сухое, потрепанное, небритое. Одет во все черное — пальто, пиджак, свитер под горло, джинсы. Седеющие всклокоченные волосы и трехдневная щетина напоминают железную стружку. Красные веки. Портрет в холодных тонах. Как на картине Мондриана: черно-серо-красная гамма — гибкий поджарый силуэт и лукавая улыбка. Он добавил:

— Уголовный розыск.

Диана вздрогнула. Полицейский успокаивающе поднял руку:

— Без паники. Я тут по ошибке.

Диана хотела промолчать, показать, что контролирует ситуацию, но не удержалась и спросила:

— Что значит «по ошибке»?

— Выслушайте меня. — Он молитвенным жестом соединил ладони. — Давайте разберемся во всем по порядку, не возражаете? Для начала объясните, что именно произошло сегодня ночью.

В нескольких коротких точных фразах Диана изложила события последних часов. Сыщик достал из кармана простой блокнот и начал записывать ответы, слегка высунув язык, что совершенно не вязалось с его угловатым лицом. Диане мимика Ланглуа показалась нарочитой, даже пародийной, но он убрал язык, как только закончил писать.

— Очень странно, — провозгласил он и, даже не убрав блокнот в карман, изобразил ладонями чаши воображаемых весов. — С одной стороны, воскресающая жизнь, с другой — стремительная, как удар молнии, смерть…

Диана бросила на него изумленный взгляд. В ответ полицейский улыбнулся ей так ослепительно, словно не мог сдержать радость:

— Наверное, мне следует воздержаться от высокопарных фраз…

— В разговоре со мной уж точно.

Ланглуа пожал плечами:

— Ладно. Тогда скажем так: я очень рад за вашего мальчика.

— Как обнаружили фон Кейна?

Ей показалось, что Ланглуа колеблется. Он взъерошил и без того взлохмаченные волосы, оглядел коридор и двинулся к лифту, бросив через плечо:

— Пойдемте со мной.

Они вышли в предрассветную свежесть, обогнули здание и направились к следующему корпусу. Больничный городок просыпался после ночи. Диана заметила стоявшие в центральном проезде грузовики, из которых выгружали огромные тележки с запечатанными в фольгу готовыми обедами. Она бы никогда не подумала, что больница заказывает еду на стороне.

Лейтенант вел ее к зданию, где свет горел только в окнах цокольного этажа. У главного входа стояли полицейские в форме. Пахло здесь не химией, а едой.

— Больничные кухни, — пояснил сыщик.

Он кивнул на приоткрытую дверь и вошел. Диана последовала за ним. Они спустились по узкой лестнице и попали в просторное полуподвальное помещение с покрашенными в голубой цвет стенами. В пустом помещении были установлены кондиционеры. Полицейский вел Диану за собой, объясняя на ходу:

— Вот что мы можем предположить на данный момент. Около половины двенадцатого человек, называвший себя фон Кейном, проводил вас до дверей нейрохирургического отделения, после чего вернулся назад, прошел через двор и проник на кухню. Так поздно здесь мало кто бывает. Его никто не заметил.

Ланглуа размашистым жестом отодвинул пластиковую штору-жалюзи.

— Он проходит через это помещение…

Цементные стены оранжевого цвета. Большие плиты с огромными серебристыми вытяжками.

Ланглуа отодвинул следующий полог.

— …и попадает в зал холодильных камер.

Они добрались до зеленого коридора, куда выходили металлические двери. Стало намного холоднее. Неоновые лампы на потолке напоминали горизонтальные сталактиты. Все это пустынное, выкрашенное в яркие цвета помещение наводило на мысль о наборе гигантских кубиков.

Сыщик остановился у сдвигающейся в сторону перегородки с табличкой «4-я степень». У дверей стояли на часах двое полицейских в форменных куртках и заиндевевших кепи. Замешательство Дианы усилилось. Ланглуа сорвал с металлической двери желтую ленту, вынул из кармана ключ и вставил в замок.

— Фон Кейн хотел попасть в эту холодильную камеру.

— А… у него был ключ?

— Такой же, как этот. Наверняка украл из кабинета администратора.

Диана была совершенно ошарашена. А ведь она еще не задала главного вопроса: как погиб этот человек? Сыщик повернул ключ и, прежде чем открыть, прислонился к двери спиной и сказал:

— Должен вас предупредить: зрелище впечатляющее. Но это не кровь.

— Что вы имеете в виду?

Лейтенант ухватился за ручку, напрягся и сдвинул дверь в сторону. В лицо им кинулся морозный воздух. Ланглуа повторил:

— Так помните: это — не кровь.

Он жестом пригласил ее следовать за собой. Диана сделала всего один шаг и остановилась как вкопанная. Белая цементная стена перед серыми пластиковыми баками была опрыскана чем-то красным, усеяна липкими алыми крошками и пунцовыми полосками. Цементный пол до самого порога покрывали какие-то бурые сгустки. Диане показалось, что в этой квадратной двадцатипятиметровой комнате, заставленной пластмассовыми ящиками, произошло настоящее побоище. Но самым удивительным — и омерзительным — был витавший в холодном воздухе резкий фруктовый запах.

Патрик Ланглуа схватил стоявшую на верху штабеля упакованную в целлофан коробку и протянул ее Диане.

— Брусника. — Он сделал вид, будто читает надпись на этикетке. — Красные ягоды. Импорт. Проведя сеанс иглоукалывания вашему сыну, Кейн явился сюда, чтобы устроить ягодную оргию.

Диана прошла внутрь, убеждая себя, что дрожит от холода.

— Что это… Что все это значит?

Сыщик обескураженно улыбнулся:

— Только то, что я сказал. Рольф фон Кейн не поспешил убраться из больницы — он отправился лопать бруснику. — Ланглуа обвел взглядом помещение. — Я бы далее сказал, не лопать, а пожирать.

— Но… от чего он умер? — пролепетала Диана.

Ланглуа бросил коробку на один из поддонов.

— Думаю, от несварения.

Он взглянул на собеседницу и продолжил:

— Извините, глупая шутка. Честно говоря, мы пока не знаем, из-за чего он скончался. Но это была, несомненно, естественная смерть. По крайней мере, я называю такую смерть естественной. Первичный осмотр не выявил ни ран, ни повреждений. Возможно, фон Кейн умер от сердечного приступа, аневризмы аорты или какой-то другой болезни.

Ланглуа кивнул на приоткрытую дверь. В воздухе повисла гнетущая тишина.

— Теперь вы понимаете, почему кухню поставили на карантин. Труп — возможно, заразный — в самом центре помещения, где готовят для больных детей. Придя сюда умирать, наш немец подложил больнице ту еще свинью.

Диана прислонилась к одному из баков. От запаха фруктов и сахара у нее кружилась голова.

— Давайте уйдем отсюда, — едва слышно попросила она. — Я… я больше не могу здесь находиться…

Утренний ветерок освежил Диану, но заговорить она смогла только через несколько минут:

— Зачем вы мне все это рассказываете?

Ланглуа удивленно вздернул брови:

— Как — зачем? Да ведь история крутится вокруг вас! За неимением убийства у нас остается незаконная медицинская практика, незаконное проникновение в больницу, присвоение — почти наверняка! — чужого имени… — Он поднял вверх указательный палец. — Вы — пострадавшая сторона.

У Дианы отлегло от сердца. Собравшись с силами, она заявила:

— Вы ничего не поняли, лейтенант. Этот человек — кем бы он ни был, чем бы ни руководствовался — спас жизнь моему сыну. А значит, и мне. Плевать, как он это сделал. Сейчас я горюю лишь о том, что не могу его поблагодарить, ясно? Не думаю, что ваше расследование способно что-то изменить.

Ланглуа устало отмахнулся:

— Вы прекрасно меня поняли. В этом деле много загадок. Полагаю, история только начинает раскручиваться. Кстати, я…

Резко взвизгнул пейджер. Лейтенант отстегнул от пояса крохотный приборчик, прочел сообщение, протянул его Диане и тихо спросил:

— Ну, что я вам говорил?

14

Диана знала, что эти события реальны, но из последних сил пыталась не поверить, отгородиться от них, чтобы не проникнуться безумием случившегося. Потом, позже, она приведет свои мысли в порядок. Попытается обнаружить логику в том, что произошло. А пока она воспринимала любой факт, каждую крупицу информации с отстранением и бессилием человека, погруженного в кошмарный сон.

Ланглуа снова повел ее в корпус Лавуазье. На этот раз они остались на первом этаже. Диана сразу узнала кабинет компьютерной томографии, здесь Люсьену делали сканирование.

В дверях Диана на мгновение замешкалась, боясь душераздирающих воспоминаний. Но инспектор слегка подтолкнул ее в спину и закрыл за собой дверь. Страхи Дианы не подтвердились по той простой причине, что атмосфера в помещении стала совсем иной.

Во всех углах царило необычное оживление. Двое парней в куртках сидели перед консолью с мониторами и негатоскопами. Их пальцы с невероятной скоростью летали по клавиатуре, вызывая на экране цветные изображения. За стеклом, в отсеке с приглушенным светом, стоял сканер, вокруг него суетились люди. Кто-то разбирался со змеившимися по полу кабелями, другие отключали мониторы, перенастраивали странного вида оптику и объективы. Диана поняла: они ликвидируют следы своей работы и даже присутствия в больнице Неккера.

Ни на одном из них не было белого халата, зато у большинства в кобуре за поясом висел автоматический пистолет.

Полицейские.

Она поняла, почему ее заставили ждать на третьем этаже: сыщики устроили тут свою штаб-квартиру, позаимствовав на несколько часов медицинскую технику и сделанные врачами снимки.

— Вы знаете, что такое палеопатология? — задал неожиданный вопрос Ланглуа.

Диана повернулась к лейтенанту.

— Это техника, используемая в археологии, — устало ответила она. — Мумию или найденные при раскопках органические останки помещают в сканер или другой аппарат, чтобы проанализировать, не разрушая. Ученые получили возможность производить виртуальное «вскрытие» людей, усопших тысячи лет назад.

Ланглуа улыбнулся:

— Вы потрясающая женщина!

— Я ученый. Читаю специализированные журналы. Но я не понимаю, какое отношение…

— Среди наших судебных медиков есть ас в этой области. Маленький гений, способный прозондировать мумию, не размотав ни единой ленточки.

Диана с ужасом взглянула за стекло. Внутри машины, под простыней, лежало тело. Она прошептала, не сводя глаз с савана:

— Неужели вы просканировали тело…

— Материал был у нас под рукой. — Полицейский улыбнулся. — Мы получили его, с позволения сказать, «не отходя от кассы».

— Вы сумасшедший.

— Вовсе нет, просто время поджимает. Благодаря этой машине мы провели виртуальное вскрытие фон Кейна. Теперь отдадим тело судебным медикам. Нетронутым.

— Странный вы сыщик, Ланглуа.

Он собирался ответить, но тут распахнулась дверь, за их спиной чей-то голос произнес:

— Мы сели в лужу.

Лейтенант резко обернулся к молодому кудрявому блондину с серым лицом и потухшим взглядом — больше всего он напоминал сигарный окурок. Тот повторил:

— Мы оплошали, Ланглуа.

— В чем именно?

— Это убийство. Из ряда вон выходящее.

Сыщик искоса взглянул на Диану. Она угадала его мысли и отчеканила:

— Вы сами захотели повсюду таскать меня за собой. Так будьте последовательны. Я отсюда не уйду.

Впервые за все время их общения сыщик напрягся, но мгновенно взял себя в руки и потер ладонями лицо, как будто возвращал на лицо лукавую маску.

— Вы правы. — Он обернулся к патологоанатому. — Объясни, в чем дело.

— Когда мы начали снимать торс, то ожидали увидеть признаки некроза. Переизбыток сердечных энзимов или другие признаки инфаркта.

— Кончай трепаться. Что ты нашел?

Диане показалось, что медик расстроился. Его лицо приняло упрямое, даже жесткое выражение, он несколько раз быстро моргнул, после чего выдал сенсацию:

— У этого парня взорвалось сердце. Там собралось столько крови, что ткани просто не выдержали.

— Черт побери! — рявкнул Ланглуа, проявив свою истинную сущность охотника. — Ты же говорил, что на теле нет никаких ран!

Доктор опустил голову, улыбнувшись, как поймавший мышку кот.

— А их и нет. Все произошло внутри. Внутри тела. — Он кивнул на компьютер. — Ты должен посмотреть картинки.

— Скройтесь! ВСЕ! — приказал, не глядя на остальных сотрудников, лейтенант.

Кабинет опустел.

Патологоанатом включил компьютер и протянул Диане и Ланглуа очки из тонированного пластика:

— Наденьте: программа трехмерная.

Диана водрузила очки поверх своих собственных и увидела на главном экране жутковатую картинку.

Это было объемное изображение обнаженного, совершенно лишенного растительности торса Рольфа фон Кейна, «разрезанного» на уровне пупка. Врач сел к монитору и начал объяснения:

— Это трехмерное изображение жертвы. Бюст вращался вокруг собственной оси, потом возвращался в начальное положение, как в рамках машинной графики.

— Итак, повторюсь: сначала мы сосредоточили все наше внимание на сердце. За сорок секунд благодаря томографу удалось воссоздать…

— Ладно, ладно. Ближе к делу.

Доктор нажал на несколько клавиш:

— Вот что мы обнаружили…

Пронумерованные сегменты плоти начали последовательно исчезать с монитора. На их месте проявились сначала артерии, а следом за ними — срез органов и жил, скрученных в тугой красно-синий узел. Этот омерзительный «натюрморт» безостановочно вращался, напоминая адскую карусель. Диана чувствовала отвращение, но не могла оторвать взгляд от завораживающей картинки.

Уже через секунду она поняла, что хотел показать им врач: сердце превратилось в сгусток крови и плоти. Оно выглядело черной кляксой в обрамлении легочных вен и альвеол.

— Я могу его выделить, — сказал судмедэксперт, пробежался пальцами по клавиатуре, и на экране осталось только пунцовое сердце. Оно напоминало коралловый риф с коричневатыми, обломанными в нескольких местах веточками. Кустик, символизирующий чистое насилие.

— Как с ним сотворили подобное? — хрипло спросил Ланглуа.

— С точки зрения физиологии это довольно просто. — Голос эксперта звучал теперь совсем иначе — холодно и отстранение, как будто просто анализировал вслух ситуацию. — Достаточно сложить аорту, чтобы помешать сердцу выталкивать кровь: так бывает, когда засоряется поливальный шланг. В этом случае кровь, поступающая из полых и легочных вен, перенасыщает сердце и закупоривает его.

Врач вернул на экран изображение других органов и кровеносных сосудов.

— В этом месте четко видна деформация. — Он кликнул мышкой. — И здесь.

— Но каким образом можно добраться до этой артерии изнутри? — Ланглуа не верил своим глазам.

Доктор замолчал, скрестив на груди руки, и повернулся, как будто хотел перебороть подступавшие тошноту и страх.

— Это самое странное: чтобы добраться до аорты, убийца запустил руку во внутренности жертвы.

Он крутанулся на стуле к монитору и задал новую команду. Торс фон Кейна восстановился на экране, внутренности скрылись под серой блестящей плотью. Картинка сфокусировалась на грудной кости, прямо над брюшной полостью, и они увидели разрез.

— Вот рана, — продолжил комментировать патологоанатом. — Разрез такой тонкий, что при внешнем осмотре мы не заметили его среди волос.

— Через него убийца и запустил руку внутрь?

— Никаких сомнений. Ширина раны не более десяти сантиметров. Учитывая эластичность кожи, этого вполне достаточно. При условии, если человек невысокий. В районе метра шестидесяти.

— Но фон Кейн настоящий колосс!

— Значит, убийц было несколько. Или жертву накачали наркотиками. Почем мне знать…

Патрик Ланглуа наклонился к экрану и спросил:

— Как вы полагаете, человек был жив во время эвантрации[2]?

— Не просто жив, но и в сознании. Это доказывает взорвавшееся сердце. Когда изверг шарил у него внутри, сердце забилось, как обезумевший от боли зверь в капкане, и включило механизм всасывания. Насыщение кровью произошло почти мгновенно.

— Я понимал, что у нас проблема, но к такому готов не был… — пробормотал лейтенант.

В этот момент сыщик и врач вспомнили о молодой женщине и синхронно обернулись.

— Мне очень жаль, Диана, — сказал Ланглуа. — Мы увлеклись и… Диана? С вами все в порядке?

Диана, так и не снявшая темных очков, с ужасом смотрела на экран монитора.

— Мой сын… — наконец произнесла она бесцветным голосом. — Я хочу видеть сына.

15

Диана знала эти сады как свои пять пальцев. Ребенком она каждый вечер играла у фонтана, от которого в разные стороны расходились зеленые аллеи. Особой ностальгии она по этому месту не испытывала, но оно вносило умиротворение в ее душу.

Чудо произошло сорок восемь часов назад. Все говорило о том, что Люсьен пошел на поправку. Вчера он несколько раз шевелил указательным и большим пальцами правой руки. Диана готова была поклясться, что своими глазами видела, как поднялось и опустилось правое запястье сына. Анализы и обследования подтвердили, что отек мозга уменьшается. Физиологические функции приходят в норму. Даже доктор Дагер готов был признать, что ребенок действительно выходит из комы, и собирался в ближайшие дни вынуть дренажные трубки.

По логике вещей, Диана должна была просто умирать от счастья. Но она не могла не думать о совершенном с непостижимой, чудовищной жестокостью убийстве: то, что она увидела на экране сканера, день и ночь стояло перед глазами. Откуда такое зверство? Почему человек, спасший ее сына, несколько часов спустя умер такой страшной смертью?

— Я могу присесть?

Диана подняла глаза: перед ней стоял лейтенант Ланглуа. Выглядел он точь-в-точь как накануне: черное пальто, черные джинсы, черная майка. Она была почти уверена: в шкафу у полицейского висит несколько таких, с позволения сказать, комплектов. Да и «скелетов» там наверняка предостаточно. И пахло от инспектора не одеколоном, а свежевыглаженной одеждой.

Диана поднялась со скамейки:

— Давайте лучше пройдемся, не возражаете?

Сыщик кивнул. Диана направилась в сторону верхних садов. Газон разделялся на три отлогие аллеи. Ланглуа произнес жизнерадостным тоном:

— Как хорошо, что вы назначили встречу именно здесь.

— Люблю это место. Я живу совсем рядом.

Они поднялись по каменным ступеням. День выдался ненастный, и людей на тропинках было совсем мало. Дул прохладный ветер, и деревья жеманно шелестели листвой, как женщины, подхватывающие юбки над вентиляционными решетками в метро. Инспектор сделал глубокий вдох и объявил:

— Не думал, что когда-нибудь на это решусь.

— На что именно?

— Подгрести к сидящей на скамейке Люксембургского сада красивой девушке.

— Ого! — присвистнула Диана. Она была польщена и смущена одновременно.

Казалось, что все страхи, все тревоги куда-то улетучились. Но Диана с некоторым отвращением к себе и своему спутнику подумала о неистребимом эгоизме живых по отношению к усопшим. В это мгновение гладкие листочки, свежесть ветра, доносившиеся издалека детские крики составляли единственную подлинную реальность, и даже воспоминание о фон Кейне не могло испортить прелести момента. Лейтенант начал рассказывать:

— Когда я стажировался в инспекторской школе, меня как магнитом тянуло в Сорбонну, послушать лекции на филфаке. Вечером я приходил сюда, в Люксембургский сад. В те времена мне казалось, что я избежал природного катаклизма — не стал безработным. Но меня настигла другая, куда более страшная, катастрофа.

— Какая именно?

Он развел руками:

— Полное безразличие парижанок. Я гулял по парку, смотрел, как они сидят на железных стульчиках, читают, изображая гордую неприступность, и думал: «Как же тебе, братец, с ними заговорить? К таким подойти — и то непросто!»

Губы Дианы дрогнули в едва заметной улыбке:

— Нашли ответ?

— Увы…

Она наклонила голову к плечу и произнесла доверительным тоном:

— Сегодня проблема решается просто: на крайний случай можно козырнуть удостоверением.

— Что да, то да. А еще лучше — заявиться сюда с командой и всех повязать.

Диана расхохоталась. Они шли к воротам, выходящим на улицу Огюста Конта. Дальше сад суживался, посетителей здесь было гораздо меньше. Ланглуа спросил:

— Как дела у Люсьена?

— Ему и правда лучше. Пульс в руках и ногах хорошего наполнения.

— Невероятно!

Диана не позволила ему продолжить:

— Жизнь. Смерть. Вы мне это уже говорили.

Ланглуа усмехнулся. Вид у него при этом был ужасно хитрый и по-детски обаятельный. Сыщик посерьезнел:

— Я хотел сообщить вам новости. Мы установили личность таинственного доктора. Фон Кейн — его настоящее имя.

Диана спросила, постаравшись скрыть нетерпение:

— Так кем же он был?

— Доктор сказал вам правду: он был главным анестезиологом детской хирургии больницы «Шарите»[3]. Гигантское заведение, вроде той клиники, где лежит ваш сын. Кроме того, руководил кафедрой нейробиологии в Свободном университете Берлина. Фон Кейн проводил коллоквиумы по проблемам нейростимуляции и ее связи с акупунктурой. Сами видите — звезда первой величины.

Диана вспомнила, как седовласый великан стоял в полумраке палаты перед кроватью ее сына и вкручивал иголки в его тело.

— Где он научился технике иглоукалывания?

— Точно не знаю. Но в восьмидесятых доктор провел около десяти лет во Вьетнаме.

Лейтенант на ходу достал из кармана картонную папку и время от времени сверялся с записями:

— Фон Кейн был восточным немцем. Жил в Лейпциге. Потому-то его и пустили во Вьетнам — тогда это была совсем закрытая страна.

— Хотите сказать, он был коммунистом?

— Именно так. В то время восточному немцу было гораздо легче поселиться в Хошимине, чем отправиться за покупками в Западный Берлин.

Патрик Ланглуа перелистал еще несколько страничек:

— Единственная «сумеречная» для нас зона в его карьере — период между шестьдесят девятым и семьдесят вторым. Никто не знает, где он был в те годы. После разрушения Стены фон Кейн вернулся в Германию и поселился в Западном Берлине. Он очень быстро освоился, проявил себя, и интеллектуалы бывшей ФРГ приняли его в свой круг.

— У вас есть хоть какая-нибудь версия убийства? — Диана решила вернуть сыщика к реальности.

— Никаких мотивов. Все восхищались этим человеком. Несмотря на одну его странность.

— О чем вы?

— Он был невероятным бабником. Каждой весной соблазнял медсестер более чем экзотическим способом.

— Как именно?

— Фон Кейн пел. Оперные арии. И его пение сводило с ума весь женский персонал больницы.

Настоящий Казанова. Но я не верю, что ревность может быть мотивом…

— Тогда что же?

— Сведение счетов. Месть за погибших в ГДР близких, что-то в этом роде… Но фон Кейн вышел из игры — жил во Вьетнаме и не был уличен в контактах с коммунистическими властями. Хотя я продолжаю копать в этом направлении.

Они перешли в сады обсерватории. Дома подступали вплотную к высокой решетке тенистого прохладного парка.

— Честно говоря, — выдержав секундную паузу, произнес инспектор, — один вопрос волнует меня не меньше самого убийства: почему этот человек проник в больницу ради вашего сына?

Диана вздрогнула:

— Вы усматриваете связь между убийством и Люсьеном?

— Не выдумывайте… Но его вмешательство — часть головоломки, оно способно помочь нам лучше понять этого человека.

— Не вижу, каким образом.

— Давайте рассуждать вслух. Знаменитый врач, крупная величина в своей стране, внезапно оставляет работу, несется в аэропорт и самым ранним рейсом вылетает в Париж — нам удалось восстановить его маршрут. Из Руасси он едет прямо в Неккер, сооружает фальшивый бейджик, крадет ключи и ложным вызовом отправляет всех медсестер в отделение доктора Дагера, чтобы никто не помешал ему проникнуть в реанимацию…

Диана вспомнила, как тихо было в коридоре: значит, это фон Кейн позаботился… Лейтенант продолжил:

— Зачем он все это проделал? А затем, чтобы срочно применить к Люсьену свою таинственную методику. Это была спасательная операция, Диана. И спасти фон Кейн хотел именно вашего сына.

Диана слушала, не перебивая. Вопросы Ланглуа подкрепляли ее собственные сомнения. Почему немец заинтересовался Люсьеном? Кто его предупредил о критическом состоянии мальчика? Был ли у него сообщник в больнице? Лейтенант задал следующий вопрос, и Диане показалось, что он прочел ее мысли:

— Мог с ним связаться кто-то из ваших близких?

Она покачала головой, заслужив одобрительный взгляд сыщика, и поняла, что он успел это проверить. Ланглуа толкнул калитку следующего сада и пропустил Диану вперед.

— Мы опрашиваем персонал больницы. Врачей, сестер. Возможно, кто-то его знал. Лично или просто встречал имя. Немецкая полиция проверяет все его звонки и электронную почту. Точно известно одно: фон Кейна предупредили, как только случился последний кризис, когда французские врачи опустили руки.

Они шли по тихой тенистой аллее. Камешки гравия поскрипывали в такт их шагам. Диана спросила:

— А насчет способа убийства есть что-нибудь новое?

— Нет. Вскрытие — мы сделали его у себя — подтвердило данные виртуального «погружения». Жестокость, с которой было совершено убийство, потрясает. Это напоминает некий… жертвенный акт. Мы проверили по картотеке: прецедентов во Франции не было. Судмедэксперт установил всего один новый факт: фон Кейн страдал любопытной болезнью.

— Какой именно?

— У него была атрофия желудка, что заставляло его пережевывать пищу до консистенции жвачки. Вот откуда следы на стенах в холодильной камере. Когда на фон Кейна напали, он изрыгнул из пищевода все красные ягоды.

Диане казалось, что слова Ланглуа проникают ей под кожу, прорастая вглубь крошечными кристалликами страха. Скрытая реальность просачивалась внутрь ее существа, превращаясь в подлинный кошмар.

Они подошли к фонтану обсерватории: восьмерка лошадей вставала на дыбы под бурным водопадом струй. В этом уголке парка, где ветер раскачивал кроны деревьев, а в воздухе блестели серебристые капельки влаги, Диана всегда чувствовала грусть и пустоту. Сегодня это ощущение было особенно сильным.

Ланглуа подошел ближе, чтобы не перекрикивать шум фонтана.

— Последний вопрос, Диана: ваш приемный сын мог родиться во вьетнамской семье?

Она медленно повернулась и взглянула на него сквозь пелену слез, не чувствуя ни разочарования, ни потрясения. Она поняла, зачем сыщику понадобилась эта утренняя прогулка, но ответила не сразу. Ланглуа разозлился: то ли на нее — за молчание, то ли на себя — за вопрос. Он сказал, повысив голос:

— Фон Кейн провел во Вьетнаме десять лет! Я не могу не учитывать это обстоятельство! Допускаю, что он знал семью Люсьена.

Диана не реагировала, Он повторил приказным тоном:

— Отвечайте, Диана! Люсьен может быть вьетнамцем?

Она окинула взглядом лошадей в фонтане. На лице и стеклах очков оседала влага.

— Не знаю. Все может быть.

Голос полицейского смягчился:

— Сумеете навести справки? Свяжетесь с приютом?

Диана подняла глаза. По небу над бульваром Пор-Руаяль плыли грозовые тучи. Она с ностальгическим сожалением вспомнила ртутный блеск муссонных облаков над Ранонгом.

— Я позвоню, — пообещала она. — Буду искать. И помогу вам.

16

На обратном пути Диана перебирала в голове самые фантастические предположения. На бульваре Пор-Руаяль она убедила себя во вьетнамском происхождении Люсьена. На улице Барбюса пришла к выводу, что Рольф фон Кейн знал его семью. Каким-то загадочным образом малыш был разлучен с родителями, после чего кто-то — совсем уж непостижимо — предупредил немецкого врача о том, что он во Франции. На улице Сен-Жак Диана вообразила, что родитель Люсьена, большая шишка, хоть и отказался от сына, но продолжает следить за его судьбой, вот и связался в срочном порядке с рефлексотерапевтом… За этими бредовыми рассуждениями Диана не заметила, как доехала до дома.

Войдя в квартиру, она успокоилась. Привычные звуки и запахи, населявшие ее маленькую трехкомнатную квартирку, ослабили напряжение. Диана переводила взгляд со светлых стен на паркет красного дерева и длинные белоснежные шторы (в дождливые дни ей иногда казалось, что они насквозь пропитались солнцем), долго вдыхала аромат воска и запах жавелевой воды, витавшие в воздухе после генеральной уборки. Наутро после «чудотворной» ночи Диана вычистила углы и закоулки, чтобы уничтожить все, что могло напомнить о тоске и одиночестве двух страшных последних недель. Запах чистоты внес умиротворение в душу и укрепил ее решимость.

Диана взглянула на часы и высчитала разницу во времени с Таиландом. В Париже полдень, значит, в Ранонге пять вечера. Она взяла папку «Усыновление», пошла в спальню, села на пол и прислонилась спиной к кровати. Чтобы справиться с волнением, Диана применила классический прием расслабления техники Вин-Чун, сфокусировав дыхание под пупком в районе диафрагмы. Она поняла, что готова, когда воздух, напитав ее кровь, вернулся в исходную точку, а в душе великой пустотой поселилось спокойствие.

Диана сняла трубку и набрала номер приюта, патронируемого Фондом Борья-Мунди. После нескольких прерывающихся гудков ей ответил гнусавый голос. Она сказала, что хочет поговорить с Терезой Максвелл. Две минуты ожидания показались Диане вечностью, и слова «Я слушаю» ударили по барабанным перепонкам, как дверь по пальцам.

— Госпожа Максвелл? — Диана произнесла это чуть громче, чем сама того хотела.

— Да. Кто со мной говорит?

Связь была очень плохой, и Диана едва слышала голос директрисы.

— Это Диана Тиберж. Мы встречались около месяца назад. Я приезжала в ваш центр 4 сентября. Я та женщина…

— С золотой серьгой?

— Совершенно верно.

— Почему вы звоните? Что-то стряслось?

Диана вспомнила добродушное выражение лица Терезы, ее испытующий взгляд и не задумываясь солгала:

— Нет, вовсе нет.

— Как чувствует себя мальчик?

— Прекрасно.

— Вы звоните, чтобы сообщить мне об этом?

— Да… Честно говоря, не совсем. Я хочу кое о чем вас расспросить.

Тереза ничего не ответила, и Диана продолжила:

— Во время нашей встречи вы сказали, что ничего не знаете о происхождении ребенка.

— Именно так.

— Вы не знаете его семью?

— Нет.

— Вы никогда не видели его мать?

— Нет.

— Вы не догадываетесь об этнической принадлежности Люсьена и понятия не имеете, почему его бросили?

После каждого вопроса Дианы Тереза Максвелл выдерживала короткую враждебную паузу.

— К чему вы ведете? — наконец спросила она.

— Ну… я ведь его приемная мать. И имею право узнать некоторые вещи, чтобы лучше понять моего сына.

— Все верно, но тут есть один нюанс: вы явно чего-то недоговариваете.

Диана представила себе маленькое тельце Люсьена: бинты, аппарат искусственного дыхания, трубки капельниц. У нее перехватило дыхание, но она справилась с эмоциями:

— Я ничего от вас не скрываю! Просто хочу побольше узнать о моем малыше…

Тереза Максвелл вздохнула, но ее тон смягчился:

— Я рассказала вам все, что знала, во время нашей первой встречи. По улицам Ранонга бродит множество беспризорных и бесприютных детей. Когда один из них серьезно заболевает, мы его забираем, вот и все. Так было с Лю-Сянем.

— Чем он болел?

— Мальчик страдал от обезвоживания и недоедания.

— Сколько времени он пробыл в приюте к тому моменту, как я за ним приехала?

— Около двух месяцев.

— И вы больше ничего о нем не узнали?

— Мы не ведем расследований.

— Его никто не навещал?

Помехи на линии усилились. Диане показалось, что ее хотят сознательно разлучить с собеседницей, чтобы та не выдала никакой информации. Но тут Тереза проскрипела:

— Берегитесь, Диана.

Молодой женщине показалось, что голос прозвучал прямо у нее в голове. Она содрогнулась и пролепетала:

— Че… Чего я должна опасаться?

— Себя самой, — шепнула директриса. — Многие знания — многие печали. Боритесь с искушением, не копайтесь в прошлом Лю-Сяня. Теперь мальчик — ваш сын. Вы — его единственный предок. Ограничьтесь этим знанием.

— Но… почему?

— Поиски никуда не приведут. Для приемных родителей это настоящее бедствие. В какой-то момент каждого из вас обуревает желание выяснить, найти, докопаться до правды. Вы как будто хотите наверстать то волшебное, таинственное время, которое вам не принадлежало. Но у детей есть прошлое, и тут вы не властны что-либо изменить. Это теневая сторона их жизни.

У Дианы так пересохло горло, что она не могла вымолвить ни слова. Тереза продолжила:

— Вы знаете, что такое палимпсест?

— Ну… думаю, да…

Уловив колебание в голосе Дианы, Тереза решила освежить ее память:

— Это античные пергаментные свитки, с которых в средние века счищали первоначальный текст и делали поверху новые записи. Но древнее послание не исчезало бесследно — оно сохранялось в текстуре бумаги. С приемным ребенком происходит примерно то же самое. Вы будете растить его, воспитывать, научите множеству разных вещей, приобщите его к своей культуре, привяжете к себе… Но в глубине его существа навечно пребудет другой «манускрипт». Ребенок не оторвется от своих корней. Генетическое наследие предков, родины, среды обитания никуда не исчезнет… Вы должны научиться жить с этой тайной. Уважайте ее. Только так вы научитесь по-настоящему любить сына.

Жесткий тон Терезы смягчился. Диана мысленно вернулась в приют. Вспомнила тамошние запахи, залитые солнцем палаты, витавшие в воздухе печаль и надежду. Директриса была права. По сути. Но она понятия не имела о подлинном контексте их истории. Диана во что бы то ни стало должна была получить точные ответы на свои вопросы.

— Скажите мне одно… — Она решила подвести черту под разговором. — Как по-вашему, Люсьен может быть вьетнамцем?

— Вьетнамцем? Господь милосердный! Откуда такая идея?

— Как вам объяснить… Территориально Вьетнам находится достаточно близко и…

— Нет. Исключено. Кстати, я говорю по-вьетнамски. Диалект Лю-Сяня не имеет ничего общего с этим языком.

— Благодарю вас, — пробормотала Диана. — Я… я вам еще позвоню.

Она повесила трубку. Слова Терезы Максвелл бились под черепом подобно звукам музыки, уносящимся с хоров под своды ледяного нефа.

На поверхность сознания всплыло давнее воспоминание.

Это случилось в Испании, во время экспедиции в Астурию. В один из свободных дней она посетила древний монастырь. Монахи возносили молитвы Всевышнему, размышляли о тщете земной жизни, вслушивались в шепот серых камней.

В библиотеке Диана обнаружила завороживший ее воображение предмет. В стеклянной витрине на стальных тросиках висел свиток. Шершавый бледно-розовый пергамент выглядел как живое существо. Текст был написан готическим шрифтом, тесные ровные строчки соседствовали с изящными миниатюрами.

Но волшебство заключалось в ином.

Через равные промежутки времени в витрине зажигался луч ультрафиолетового света. Когда он падал на пергамент, под черными готическими буквами проступал другой шрифт — округлый, написанный красной тушью. То были остатки первоначального текста, датируемого эпохой Античности. Они напоминали отпечаток в теле пергамента.

Теперь Диана понимала: если ее ребенок — «палимпсест», если его прошлое — своего рода полустершийся текст, у нее есть обрывки этого текста. Лю. Сянъ. Плюс те несколько слов, которые он повторял все три недели, что жил рядом с ней в Париже. И перевести их Тереза Максвелл не могла.

17

Отделение Национального института восточных языков и культур находилось на улице де Лилль, прямо за музеем д'Орсе. Большое темное здание вид имело внушительный, даже величественный, как большинство домов VII округа.

Диана пересекла отделанный мрамором вестибюль и углубилась в лабиринт лестниц и аудиторий. На втором этаже она обнаружила отделение языков Юго-Восточной Азии, представилась секретарше журналисткой, сказала, что готовит репортаж: о народностях, населяющих территорию «золотого треугольника», и поинтересовалась, может ли встретиться с Изабель Кондруайе, чье имя она якобы нашла в томе энциклопедии «Плеяд», посвященном этнологии. Изабель Кондруайе считалась лучшим специалистом по народам, населяющим этот регион.

Секретарша улыбнулась в ответ и сообщила, что Диане очень повезло: профессор Кондруайе как раз сейчас читает лекцию и ее можно подождать на первом этаже в аудитории № 138.

Диана немедленно отправилась вниз. Крошечная классная комната располагалась на антресольном этаже: окна из многослойного стекла выходили во внутренний двор на уровне земли. Тесно стоявшие столики, черная доска и запах полированного дерева напомнили Диане студенческие времена. Она села за последнюю парту — сработал давний рефлекс одиночки — и помимо собственной воли погрузилась в воспоминания о студенческой жизни.

Она думала не о часах и днях, проведенных на лекциях и семинарах, а об экспедициях, в которые ездила, учась в аспирантуре. Диана никогда не была усердной ученицей. Не питала страстной любви к аналитической работе и теоретизированию. Ее увлекала только полевая работа. Функциональная морфология. Аутэкология. Топография жизненных пространств. Динамика популяций… Все эти термины и дисциплины давали Диане предлог для бегства на природу, где она могла выслеживать, наблюдать и постигать дикую, первозданную жизнь.

С самого первого похода Диана преследовала единственную цель: постичь жестокость охоты и свирепую, неистовую силу хищников. Она жаждала разгадать тайну: что происходит, когда челюсти хищника с лязгом впиваются в живую плоть. Возможно, тут и понимать-то нечего — нужно просто почувствовать? Наблюдая, как крупные хищники, притаившись в чаще, караулят добычу, как сохраняют неподвижность, сливаясь с кустами и деревьями, и как будто растворяются во времени и пространстве, Диана знала: однажды она научится достигать полной концентрации и сможет превращаться в такого хищника. Не стоит пытаться понять животный инстинкт. Нужно «надеть» его на себя. Превратиться в слепой импульс, в разрушительный порыв, руководствующийся исключительно собственной логикой…

Дверь неожиданно распахнулась.

Высокие скулы украшали лицо Изабель Кондруайе, как туфли на шпильках украшают женские ноги. Светло-каштановые волосы, короткая стрижка, раскосые глаза чайно-зеленого цвета, похожие на два молодых миндальных ореха. Растворенная в крови этой женщины капелька азиатской крови не делала ее похожей на прелестную экзотическую куклу. Изабель выглядела твердой и неприступной, как высокая скала. Диана поднялась ей навстречу. Изабель сразу перешла к делу:

— Секретарша сказала, что меня ждет репортер. На какую газету вы работаете?

Диана машинально отметила, что красная блузка узка Изабель и края расходятся, нескромно обнажая тело. Она заставила себя улыбнуться:

— Вообще-то… Я так сказала, чтобы встретиться с вами.

— Объяснитесь.

— Мне необходимо кое-что узнать. Это очень важно и очень срочно.

— Вы шутите? Полагаете, у меня нет других дел?

На мгновение у Дианы появилось искушение нагрубить Изабель, но она взяла себя в руки. Техника боя в Вин-Чун основывалась на использовании выпада противника против него самого. Чтобы сбить агрессивный настрой собеседницы, она решила сыграть на чувствительности:

— Я только что усыновила ребенка. В Таиланде, в окрестностях Ранонга. Вам этот регион наверняка хорошо известен. Моему сыну может быть шесть или семь лет.

— Ну и?…

— Он произносит всего несколько обрывочных фраз. Я хочу знать, на каком языке или диалекте он говорит.

Этнолог положила портфель на стол. Скрестила руки на груди, продемонстрировав пунцовый лифчик. Диана невозмутимо продолжила:

— Мы только что пережили автомобильную катастрофу. Мой мальчик едва не погиб и все еще не пришел в сознание, но врачи думают, что он выкарабкается.

Теперь женщина смотрела на Диану с новым выражением. Как будто решала, кто перед ней — сумасшедшая или виртуозная выдумщица. А в голове у Дианы уже сложилось безупречное — пусть и не имеющее никакого отношения к истине — объяснение:

— По мнению докторов, когда малыш очнется, будет хорошо, если я смогу поговорить с ним на его родном языке. Он в Париже всего несколько недель, понимаете?

Все это прозвучало очень правдоподобно, и Диана внезапно подумала, что, возможно, сама того не желая, попала в точку. Изабель смягчилась:

— Ваша история… Не знаю… В каком он теперь состоянии?

— Несколько дней назад казалось, что мой сын обречен. Но сегодня врачи настроены более оптимистично. Многие признаки позволяют предположить скорый выход из комы. Хотя опасность осложнений остается.

Изабель Кондруайе села. Лицо ее хранило жесткое выражение, но в нем уже не было враждебности, только сосредоточенность. Она произнесла тихим голосом:

— Но мальчик ведь не говорит, так чего вы от меня хотите…

— Он все время повторял одни и те же слова. Вернее, два слога: лю и сянь…

— Никакой другой информации о его этнической принадлежности у вас нет?

— Нет. Только эти слоги.

Этнолог долго молча смотрела на странную собеседницу. На Диане был забавный пиджак-редингот из неотбеленного полотна, шею украшали бусы из кусков горного хрусталя, серебряная шпилька удерживала волосы в пучке. Наконец Изабель спросила холодным деловым тоном:

— Вам известно, на скольких языках и диалектах говорят в регионе Андаманских островов?

— Точную цифру не назову.

— Их больше двенадцати.

— Я имею в виду строго ограниченный участок, точку на карте. Приют в Ранонге и…

— Если мы примем во внимание процессы, связанные с внутрибирманскими конфликтами, войны наркокартелей и миграцию населения из стран «золотого треугольника» и Индии, таких языков около двадцати. А возможно, и тридцати.

— Повторяю: у меня есть только два этих слога. Но вы должны знать специалистов по каждому из диалектов. Я могу…

Изабель раздражилась:

— Несколько слов нам не помогут! Особенно те, что есть у вас. Только в тайском языке одно и то же слово может иметь несколько значений, и зависит это от того, на каком слоге сделано ударение, или от того, стоит слово в начале или в конце предложения…

На город опускались сумерки. Многослойное стекло сверкало пунцовым светом, как будто гнев Изабель воспламенил его.

— Мне очень жаль, но без произношения поиск не имеет никакого смысла, — отрывистым тоном закончила она. — Я ничем не могу вам помочь.

Диана лучезарно улыбнулась в ответ:

— Я предвидела это.

Она вытащила из сумки ярко-красный магнитофон из установки караоке, на который Люсьен записывал собственные песни. Диана знала, что идентифицировать диалект, не слыша звучания и выговора, невозможно, и вспомнила о существовании этой кассеты.

Она нажала на кнопку «Play». В комнате зазвучал гортанный голос Люсьена. Отрывистые слоги раскатывались по вечернему безмолвию, как стеклянные шарики, которыми так любят играть дети. Изабель Кондруайе выглядела ошеломленной.

Диана выиграла сражение. Но она не наслаждалась своей победой. Детский голос захватил и ее. Она не слушала кассету со дня аварии. Модуляции голоса Люсьена заполнили пространство комнаты, она физически ощущала его присутствие, видела лицо сына, его плавные движения, и сердце у нее обливалось кровью. Загнанная куда-то в глубь души, печаль в мгновение ока вырвалась из-под спуда, к глазам подступила обжигающая влага.

Диана опустила голову, прикрыла лоб рукой. Она не хотела плакать. Съежилась, сжалась в клубок, а голос все звучал и звучал, взлетая под потолок залитой алым светом аудитории.

Внезапно наступила тишина.

Диана подняла глаза. Этнолог остановила запись, поняв, что происходит с Дианой. Ее губы разомкнулись, но Изабель уже поднялась и положила руку ей на плечо.

— Оставьте мне кассету. — Ее голос, всего несколько секунд назад звучавший сухо, даже жестко, показался Диане почти нежным. — Посмотрим, что я смогу сделать.

18

Плотно прижатые друг к другу ладони.

Техникой Вин-Чун Диана владела в совершенстве, приемы она выполняла быстрее всех. Наносить удары и уклоняться приходилось в тесном контакте с соперником. Удары кулаком, удары локтем. Удары ребром ладони. Град жестоких ударов, от которых невозможно уклониться или уйти в сторону: противники бьются, слившись воедино.

По логике вещей, многочисленные прикосновения чужого человека должны были вызывать у Дианы отвращение, но речь шла о спортивной схватке, и ее фобия не подавала сигналов мозгу. Больше того — контакт доставлял скрытое удовольствие. Она как будто смаковала извращенность жеста — ласку, превратившуюся в удар.

А еще у Дианы был секрет: из-за близорукости она могла одержать победу только в ближнем бою. Диана обратила слабость в силу, научилась биться на минимальной дистанции, делая ставку на скорость. Рисковала — отчаянно, но расчетливо, сбивая с толку соперниц.

Этим вечером тренировка в зале Мобер-Мютгоалите могла стать идеальной разрядкой. После звонка Терезе и встречи с Изабель Кондруайе Диана поехала прямо в больницу. Люсьен проходил обследование, и ее к нему не пустили. Она разъярилась, но, узнав, что Дагер собирается наутро вынуть дренажные трубки, мгновенно успокоилась.

И все-таки, вернувшись домой, Диана чувствовала себя подавленной. Убийство фон Кейна заставляло забыть обо всем остальном, даже о том, что Люсьен вышел из комы. Она все время думала об убийце, чья рука скрутила внутренности жертвы. О стенах, заплеванных полупереваренной брусникой. О мерцающем экране, на котором они увидели оскверненное чрево иглоукалывателя. В голове у Дианы все смешалось.

Кстати, здание детской больницы теперь охраняли полицейские в форме. Когда Диана поинтересовалась у госпожи Феррер, с чем это связано, та ответила односложно: «Безопасность!» Какая, к черту, безопасность? Больнице Неккер что-то угрожает? По коридорам бродит убийца? Ответов у Дианы все равно не было, и она отправилась потеть в спортзал. Плотно прижатые друг к другу ладони. Не худший способ прогнать страх…

Первым делом Диана приняла обжигающий душ, после чего прослушала автоответчик. Репертуар не изменился. Друзья и знакомые жаждали узнать новости и выразить сочувствие. Мать тоже звонила. Услышав ненавистный голос, Диана каждый раз мгновенно нажимала на «Next».

Щеки у нее пылали, с волос текло, но она отправилась на кухню, заварила себе крепкий черный чай, расставила на подносе чайник, пиалу с «Пальмитос» и йогурты (она питалась в основном молочными продуктами и печеньем), отнесла еду в спальню и устроилась на кровати с купленными во второй половине дня книгами.

У Дианы была одна зацепка — слабая, косвенная, но зацепка! — но она возлагала на нее большие надежды и хотела попытаться понять, какие именно приемы акупунктуры фон Кейн применил к Люсьену. Эта техника была каким-то образом связана с другими событиями той роковой ночи.

Через час она нашла подтверждение многим фактам.

Первое: Эрик Дагер был прав. Физиологически иглоукалыватель не воздействовал на какие-то особые точки. Ни на нервы, ни на мускулы, ни даже на наиболее чувствительные кожные покровы — во всяком случае, не всегда. Никому пока не удалось доказать физическое, материальное существование меридианов внутри человеческого организма. Исследователи выяснили одно: иногда иголка высвобождает эндорфины — гормоны, обладающие обезболивающим эффектом. Были также выявлены электрические свойства некоторых точек. Однако ни один установленный факт не мог получить более широкого толкования, все они были вторичны по сравнению с потрясающими результатами Рольфа фон Кейна.

Немецкий врач объяснил все очень точно: китайская медицина считает, что акупунктура лечит некую загадочную сущность — «жизненную энергию». Анестезиолог сравнил эту энергию со своего рода первобытным порывом, первоисточником всего сущего. А почему нет, в конце-то концов? Диана была рационалисткой и биологом по образованию, но сейчас могла принять все, что угодно: Люсьен выздоравливал, а факты — упрямая вещь. Немецкому врачу удалось воздействовать на физиологические механизмы на уровне, не доступном лекарствам и приемам западной медицины.

Диана продолжила чтение. Теперь ее интересовала география загадочных сил. Немец говорил о «горизонтах грунтовых вод» и о том, что у жизненной энергии внутри человеческого тела есть свои «ручейки»: меридианы, располагающиеся в соответствии с подземной топографией. Диана много часов изучала извилистые потоки и их пересечения.

Ее поразило, что энергия находилась одновременно внутри тела и вне его. Нужно было не только разогреть, успокоить, возбудить тот или другой меридиан, главная задача заключалась том, чтобы привести внутренний ток в равновесие с внешними силами. В конечном итоге иголки действовали как крошечные реле, настроенные на Вселенную и призванные привести организм человека в «соответствие» с гипотетической космической силой. Диана прервалась: эти понятия и эта терминология смущали ее, напоминали спиритуалистический жаргон и разглагольствования, которыми гуру всех мастей смущают заблудшие души. Но она не могла забыть светившиеся живым зеленым светом иголки, которыми было усеяно тело ее ребенка. В тот момент она сама думала о мостках и реле, настроенных на загадочные, непостижимые силы.

Диана погасила свет и задумалась. Книги по китайской медицине навели ее на одну-единствевную мысль: возможно, ее сын в силу своего происхождения более чувствителен к акупунктуре. Возможно, некий накопленный поколениями предков опыт позволил его организму быстрее отреагировать на процедуру. Но что она знает об атавизмах? Ее предположение — не более чем гипотеза. И гипотеза эта никоим образом не приближает ее к разгадке происхождения Люсьена.

Диана еще раз в мельчайших подробностях прокрутила в голове сеанс фон Кейна. В памяти всплыла одна его фраза. В ту тревожную ночь Диана не придала ей значения, но теперь слова немца обрели особый смысл. На прощание врач сказал: «Этот ребенок должен жить, понимаете?» У постели больного целитель говорит такие слова выражая решимость бороться до конца. Но фон Кейн мог иметь в виду, что Люсьен — по какой-то неизвестной Диане причине — должен выжить, во что бы то ни стало.

Немец говорил как человек, причастный тайне. Возможно, он знал нечто особое о происхождении Люсьена, так, во всяком случае, хотелось думать Диане. Или о какой-то его физиологической особенности. Или о предназначении, о миссии которую Люсьен призван будет исполнить, когда подрастет…

Диана снова начала придумывать абсурдные теории. Но она не могла забыть интонацию доктора. В его голосе она уловила предельное напряжение и скрытый страх, который он всеми силами пытался скрыть от нее во время сеанса. Этот врач что-то знал. Люсьен был необычным ребенком. Ланглуа тоже уловил это чутьем сыщика. Потому-то и интересовался так Люсьеном и его происхождением.

Что же, одна безумная идея стоит другой. Диана представила себе иную возможность.

У одного человека была причина спасти ребенка, но та же самая причина могла заставить другого человека убить… А что, если фон Кейна уничтожили именно за то, что он вывел малыша из комы?

Неужели Люсьену грозит опасность?

У Дианы перехватило дыхание.

А что, если угроза уже материализовалась?

И авария на бульваре не была случайностью?

II

Стражи

19

Понедельник, 11 октября.

Диана огибала гору Валерьен в Сюрене.

Она проехала американское кладбище с белыми крестами, пересекла нависающие над Булонским лесом зеленые склоны. В районе моста Сен-Клу она ошиблась дорогой и теперь спускалась по улице Ба-Роже. Под дождем парижский пригород казался еще скучнее, проспекты и улицы выглядели серыми и унылыми.

Диана с головой погрузилась в расследование. За уик-энд ей удалось кое-что выяснить, но главное начиналось здесь и сейчас. Она миновала гранитный акведук, обогнула круглую площадь на въезде в квартал Бельведер и по правой стороне отыскала улицу Гамбетты, над которой проходила железная дорога. Вытянувшиеся в тесный ряд старые дома, похоже, стояли тут целую вечность.

Дом № 58 оказался трехэтажным кирпичным строением с черными железными балконами, грязным и обветшалым. Диана без труда припарковалась и вошла в подъезд: грязные почтовые ящики, выкрашенные в бурый цвет стены. Даже запах от стоявших под лестницей мусорных баков вписывался в общую картину — затхлый, прогорклый, он лучше всяких слов мог поведать историю этого жилища.

Свет не горел — и уже никогда не загорится. На самом верху заплесневелой картонки со списком жильцов Диана нашла нужную ей фамилию — она вытянула ее из Патрика Ланглуа, позвонив ему домой накануне вечером.

Ступени скрипели, рука липла к перилам. На Диане был сине-зеленый дождевик, поскрипывавший при каждом ее шаге. На плечах блестели дождевые капельки, что по непонятной причине успокаивало ее. Диана добралась до площадки третьего этажа и позвонила в левую дверь.

Реакции не последовало.

Она позвонила снова.

Прошла еще минута. Диана собралась уходить, но тут в квартире спустили воду.

Дверь наконец открылась.

На пороге стоял молодой человек в линялой бесформенной куртке с капюшоном. Лицо парня Диана различала с трудом, но заметила, что он моложе, чем ей помнилось. Лет тридцати, не больше, и ужасно тощий. В приоткрытую дверь тянуло анашой, она явно сломала парню кайф. Отсюда и шум спускаемой в унитазе воды.

— Вы Марк Вулович? — спросила Диана.

Лицо под капюшоном не дрогнуло. Затем раздался гнусавый голос:

— Что нужно?

Диана поправила очки. Подтверждались ее худшие предположения: водитель баловался не только коноплей.

— Меня зовут Диана Тиберж.

Мужчина не отреагировал, и она добавила:

— Знаете, кто я?

— Нет.

— В ночь аварии я была за рулем внедорожника.

Наступила минутная пауза. Впрочем, возможно, прошло всего несколько секунд — Диана слишком нервничала и ни в чем не была уверена.

— Входите, — наконец буркнул он.

Вдоль узкого коридора стояли стеллажи с дисками и видеокассетами, на полу в кухне лежал линолеум, мебель была дешевая, пластиковая.

Сквозь грязно-серые тюлевые занавески в помещение вливался тусклый свет. Раковина с водонагревателем была забита грязной посудой. В воздухе висел густой запах наркотиков. Диана заметила стул у приоткрытого окна и поспешила сесть, заскрипев плащом.

Хозяин дома занял табурет по другую сторону стола. У него было длинное сухое лицо, выглядывавшее из-под капюшона как желтоватая картофелина. Белокурые волосы он забирал в конский хвост, курчавая бородка напоминала кукурузный початок. Бинты и пластырь ему сняли, и об аварии напоминали только засохшие коричневые корки на лбу и надбровных дугах.

— Я хотел прийти в больницу, но… — пробормотал он, не поднимая головы, помолчал и наконец взглянул на Диану. Его зеленые глаза напоминали глядящие на ледяное море иллюминаторы.

— Он… ваш малыш… ну, он… — Вулович не решался задать вопрос.

Диана поняла, что никто не сообщил водителю новости.

— Ему лучше, — тихо сказала она. — Мы не надеялись, но он поправляется. Так что не будем о нем, ладно?

Вулович покачал головой, с опаской глядя на Диану. Он сидел скособочившись, приподняв плечи. Наркоман, пленник пагубного пристрастия.

— Чего вы хотите?

— Вернуться вместе с вами к обстоятельствам аварии. Понять, что произошло с вами за рулем.

Водитель дернулся и с подозрением взглянул на Диану. Она поспешила продолжить:

— Вы говорили, что в тот вечер ехали со стоянки на авеню Порт-д'Отей. Что вы там делали? Отдыхали?

Он похотливо осклабился:

— Вы там никогда не были? Вечерком?

Диана представила проспект, зажатый между кольцевым бульваром и стадионом Ролан-Гаррос, и сообразила, что он ведет прямиком к Булонскому лесу. Ее собственные страхи помешали ей сразу понять, о чем говорит Вулович: он просто-напросто снял там проститутку.

Мужчина понял, что гостья догадалась, и кивнул:

— Обычное дело перед дорогой. Я должен был ехать в Голландию. В Хильверсум. Туда и обратно. Сутки в пути.

— Ясно. Но я смотрела статистику. Двадцать четыре процента несчастных случаев с грузовиками происходит между одиннадцатью вечера и часом ночи из-за того, что человек засыпает за рулем. Но на кольцевом бульваре таких аварий никогда не бывает. Близость столицы пробуждает водителей. Если вы были с…

— Вы что, расследование затеяли? — Вулович перебил Диану, и в его голосе прозвучала агрессия.

— Я просто хочу разобраться. Понять, как вы могли заснуть в полночь сразу после встречи с проституткой, когда вы собирались провести сутки за баранкой.

Вулович задергался. Руки у него затряслись. Диана укротила нервы и резко сменила тему:

— Что вам помогает не спать за рулем?

— Кофе. Мы все возим с собой термосы.

— Вы курите, так ведь?

— Как все.

— Я говорю о травке.

Он не ответил.

— Вы никогда не думали, что можете сломаться из-за косяка? — не отступалась Диана. — Заснуть за рулем?

Вулович напрягся, на бычьей шее выступили вены:

— Все водилы употребляют. Иначе не продержишься. У каждого свой рецепт. Ясно?

Он пытался изображать крутого, но на Диану такие приемчики не действовали. Она перегнулась к нему через стол и перешла на «ты».

— Ты-то сам ничего больше не принимаешь?

Он упрямо молчал, и она продолжила «допрос»:

— Амфетамины, коку, героин?

Он посмотрел на нее — расстрелял взглядом стальных, блестящих, как пули, глаз — и лениво ухмыльнулся:

— Ну ясно. Решили меня совсем достать? Вам мало, что я лишился работы, что у меня отняли права и могут посадить. Хотите закатать меня в каталажку прямо сейчас. На много лет.

Диана жестом заставила Вуловича замолчать:

— Я просто ищу правду.

Он взорвался:

— А правду легавые черным по белому записали в протоколе! Я прошел тест на алкоголь. Меня осмотрели в больничке. И ничего не нашли. Я был чист как стекло. Клянусь, что был чист во время аварии!

Он не врал — Диане показали его анализы.

— Ладно, допустим, — согласилась она. — Так почему же ты той ночью уснул за рулем.

— Не знаю. Я ничего не помню.

— Как это так? — вскинулась Диана.

Вулович колебался:

— Клянусь, это правда. Сам ломаю голову… Помню, проехал Отей, а потом как отрезало. А я в тот день ни разу даже не затянулся. Устал, видно, как собака. Что было до столкновения — темный лес…

Диана почувствовала, что ей вот-вот откроется страшная истина, и спросила:

— Твой термос никто не трогал?

— Вы бредите или как?! Кому нужен мой термос?

— Ты с кем-нибудь общался на стоянке?

Парень покачал головой. Он нервничал, и от него все сильнее пахло потом:

— Ничего мы не выяснили, дамочка. Я ничего не помню, черт бы все это побрал! Это был несчастный случай. И хорош копать, даже если мне самому все это непонятно.

Диана подвинула свой стул ближе к Вуловичу. С волос на шею стекала вода, но лицо горело.

— Ты что, и правда не понимаешь, как это для меня важно? Постарайся вспомнить.

Вулович достал из ящика кухонного стола джентльменский набор курильщика травки и начал сворачивать косяк, бросив Диане через губу:

— Дверь у вас за спиной.

Одним молниеносным движением она смахнула все на пол, Вулович вскочил и замахнулся на нее кулаком:

— Поберегись, женщина.

Диана прижала его к стене. Она была выше и в тысячу раз опасней. Хорошо, что все складывается именно так: пусть этот тип вступит с ней в драку, пусть окажется мерзавцем, которого наняли для убийства ее сына. Она отчеканила:

— Слушай меня внимательно, придурок. Девять дней мозг моего сына разрывался, задыхаясь от собственной крови. Девять дней я наблюдала за этими приливами смерти. Сегодня врачи не знают, каким будет Люсьен, когда придет в себя. Возможно, он останется нормальным. Или будет замедленным. Но может превратиться в овощ. Только представь, какая у нас с ним наступит жизнь.

Шофер обмяк, опустил голову. Диана разжала пальцы, и он рухнул на табурет. Она наклонилась к нему и продолжала с тем же угрожающим спокойствием:

— Если думаешь, что перед аварией случилось что-то подозрительное, если у тебя есть хоть малейшее подозрение, самое время расколоться, черт бы тебя побрал.

Парень прошептал, растирая по лицу пот и слезы:

— Не знаю… Ничего я не знаю… Наверно, со мной что-то сделали…

— Что именно?

— Говорю же — не знаю! Я просто взял и заснул… Как будто…

— Как будто что?

— Как будто кто скомандовал… Мне так показалось.

Диана затаила дыхание. Перед ней разверзлась бездна, но из этой бездны исходил свет: тем или иным способом на этого человека воздействовали. В голову пришла мысль о гипнозе. Она не знала, возможно ли в принципе столь масштабное воздействие, но если да, то запустить программу должен был какой-то сигнал.

— Ты слушал радио?

— Нет.

— Плеер у тебя есть?

— Нет.

— Ты что-то видел на обочине?

— Да не видел я ничего!

Диана ослабила напор. Бывает полезно сдать назад, чтобы потом ужесточить давление.

— Ты говорил легавым?

— Нет. Я ни в чем не уверен. Зачем кому-то такое со мной проделывать? Зачем подстраивать такое?

Вулович чего-то не договаривал. Глубоко в душе у него бился испуг. Наконец он процедил сквозь зубы:

— Когда думаю обо всем об этом, только одно и вижу.

— Что именно?

— Зеленое.

— Зеленый цвет?

— Хаки. Как у военных.

Диана задумалась. Она не знала, как использовать эту ниточку, но чувствовала, что нащупала истину. Вулович причитал, зажав ладонями виски:

— Боже мой… Ваш малыш, я его каждую ночь вспоминаю… Простите меня. Черт, простите!

— Мне не за что тебя прощать, — просто ответила Диана.

— Я православный и молюсь за него святому Савве, я…

— Еще раз говорю: ты ни в чем не виноват.

Водитель поднял на нее полные слез глаза:

— Что… что вы такое говорите?

— Сама не знаю, что говорю, — пробормотала Диана. — Пока не знаю.

20

Утром стоянка на авеню Порт-д'Отей выглядела вполне заурядно. Строения стадиона Ролан-Гаррос напоминали ограду запретного города, шумевший внизу кольцевой бульвар не был виден от парапета, но Диана легко представила себе, какая смутная атмосфера воцарялась здесь с наступлением ночи. Человеческая плоть в свете фар, клиенты в машинах, подбирающие себе товар по вкусу, любовные утехи в темных трейлерах и кабинах грузовиков. Диану передернуло: показалось, что от асфальта исходит угрожающий запах ночных желаний…

Она сняла часы, повесила их на руль, выставила функцию «хронометр» и включила зажигание. Поднялась вверх по проспекту, затем направо, вдоль сквера Поэтов и зимних садов Отейя, до ворот Молитор. Диана ехала с умеренной скоростью, с какой мог передвигаться по ночному Парижу тяжелый грузовик. Добравшись до кольцевого бульвара, она выбрала направление Ворота Майо — Руанская автомагистраль.

Прошло две минуты двадцать секунд.

Диана нажала на акселератор, продолжая двигаться по правой полосе. К счастью, как и в тот вечер, пробок на дороге не было. Восемьдесят километров в час. Пальцы на руле побелели от напряжения, но она справится.

Ворота Пасси. Три минуты десять секунд. Она прибавила скорость. Сто километров в час. Грузовик Марка Вуловича не мог ехать быстрее. Четыре минуты двадцать секунд. Она въехала в тоннель у ворот де ла Мюэт.

Диана вспоминала водопады света, свои мысли, затуманенные шампанским.

Она выехала на воздух, а через семьсот метров оказалась в новом тоннеле.

Пять минут десять секунд.

Когда замаячил последний перед воротами Дофин тоннель, Диана поняла, что переходит в иную реальность. Возможно, чувство вины раскроет ей одну из загадок…

За сто метров до бетонной каверны Диана зажмурилась и взяла резко влево под скрежет шин об асфальт и гудение клаксонов. В последний момент она открыла глаза, чтобы затормозить вдоль металлической разделительной ограды.

Диана остановила хронометр.

Пять минут тридцать семь секунд.

Она была на месте аварии. Ограду заменили, но в камне у въезда в тоннель, там, где о стены бился прицеп грузовика, остались трещины.

Пять минут тридцать семь секунд.

Такова была первая часть правды.

Снова влившись в поток, она добралась до ворот Майо, развернулась и поехала в обратном направлении до ворот Молитор. Здесь снова покинула автомагистраль и ушла на бульвар Сюше. У дома 72, где жила ее мать, она сбросила скорость, приготовившись к наплыву воспоминаний, но ничего не почувствовала. Она попыталась вспомнить, где в тот вечер парковала машину: это было на авеню Маршала Франше д'Эспре, у Отейского ипподрома.

Добравшись до авеню, она остановилась неподалеку от того места и включила хронометр. Проехав по затененной деревьями магистрали тысячу метров, повернула направо, на площади Порт-де-Пасси. Именно так она двигалась тем вечером. С площади она попала на кольцевой бульвар.

Взглянула на часы: две минуты тридцать три секунды.

Диана сознательно выбрала среднюю для «тойоты» скорость — сто двадцать километров в час. Ворота де ла Мюэт. Четыре минуты.

Над ребордами бульвара высился комплекс зданий посольства Российской Федерации.

Четыре минуты пятьдесят секунд.

Университет «Париж IX».

Пять минут десять секунд…

Въезд в смертоносный тоннель. Диана включила аварийные огни и остановилась на правой полосе — мягко, без ударов по тормозам, но, когда потянулась к циферблату часов, рука у нее дрожала. Пять минут тридцать пять секунд.

Такой синхронности она даже не предполагала. Со стоянки на авеню Порт-д'Отей и от авеню Маршала Франше д'Эспре до места аварии можно было доехать за пять минут тридцать пять секунд. Чтобы грузовик запрограммированного Марка Вуловича и машина Дианы встретились у въезда в последний тоннель перед воротами Дофин, им всего-то и нужно было выехать одновременно.

Диана всерьез рассматривала гипотезу ловушки, западни, сотканной из сна, дождя и летящего на полной скорости тяжелого грузовика. Для осуществления подобного заговора дозорный у дома на бульваре Сюше должен был караулить ее отъезд, пока его сообщник с помощью гипноза или какого-то другого приема в тот же самый момент «включал» Марка Вуловича. Соучастники могли связываться по рации или по сотовому. Все это было реально выполнимо.

Существовала более серьезная проблема — усыпление: оно должно было произойти тогда, когда ее внедорожник пересекся с грузовиком. Если она права, убийцы могли рассчитать точку пересечения, подать в этой зоне сигнал и усыпить водителя.

Диана закрыла глаза. Она слушала шум машин и думала, что, возможно, попусту теряет время — или рассудок, — но в подобной западне не было ничего фантастического.

Оставалось проверить одну деталь, без которой ничего бы не вышло. Деталь, которая пока не вписывалась в общую картину. Диана выключила аварийные фары и поехала к воротам Шамперре.

21

— Вот что я вам скажу, дамочка: если решили на кого-нибудь наехать, придется дождаться босса.

За стеклом конторы находилась ремонтная мастерская. Черные стены поглощали свет. Лязгали железные инструменты. Сальные домкраты пищали, как больные легкие. Диана всегда испытывала смутное отвращение к гаражам с их пробирающими до костей сквозняками, навязчивым запахом смазки и работягами, орудующими холодными острыми предметами. Здесь даже руки мыли не водой, а песком.

Толстяк в синем шоферском комбинезоне продолжал упираться:

— Я разрешений не даю, только шеф.

— Когда он вернется?

— Пошел обедать, значит, через час.

Диана изобразила ужасную досаду и недовольство, хотя специально дождалась полудня, чтобы общаться не с начальством, а с мелкой сошкой. Это был ее единственный шанс добраться до своей машины: проверочную экспертизу пока не провели.

— Послушайте. Мой сын лежит в больнице. — Она вздохнула. — Он серьезно ранен. Я должна туда вернуться, но мне непременно нужно забрать из машины техпаспорт.

Механик переминался с ноги на ногу, не зная, на что решиться.

— Сожалею, но, пока не появится эксперт, никто и близко к тачке не подойдет. Все дело в страховке.

— Но техпаспорт требует именно моя страховая компания!

Толстяк колебался. Мимо с грохотом проехал эвакуатор, буксировавший разбитую машину. Беспокойство Дианы усиливалось.

— Ключи есть? — Механик наконец принял решение.

Она звякнула лежавшей в кармане связкой. Он буркнул:

— Номер пятьдесят восемь. Второй подуровень. Дальняя стоянка. Пошевеливайтесь. Если мой патрон вас застукает…

Диана пробралась между машинами и пошла вдоль темных бетонных стен, обходя лужи машинного масла и подъемники. В полумраке мастерской свет неоновых ламп казался таинственным, далее потусторонним.

Спустившись по пандусу, Диана попала на новую стоянку. Машины выглядели холодными, спящими металлическим сном чудовищами. Диане стало не по себе. Подошвы липли к заляпанному смазкой цементному полу, запах отработанного топлива проникал в горло. От мысли о встрече с разбитой «тойотой» у Дианы сводило судорогой желудок, но она должна была кое-что проверить.

Ремень безопасности.

Мальчика выкинуло из кресла, потому что он не был пристегнут. Убийцы — если они существовали — именно на это и рассчитывали. Но как они могли быть уверены, что Диана забудет пристегнуть сына?

Она увидела пробитый капот своей машины, раздавленное ветровое стекло, сложившееся, как гофрированная ткань, левое крыло, прислонилась к колонне и согнулась пополам, боясь, что ее сейчас вырвет, но, когда кровь прилила к голове, неожиданно успокоилась, собралась с силами и подошла к правой задней дверце.

Диана достала из сумки галогеновый фонарь, заглянула внутрь и снова испытала шок. Запекшаяся черная кровь на краях детского кресла. Крошечные осколки стекла на сиденье.

В мозгу всплыли два взаимоисключающих воспоминания.

Она видела ремень и металлическую пряжку рядом с креслом Люсьена. Ремень, который не был пристегнут. Но она точно помнила, как пристегивала его, устроив сына в кресле. С течением дней убежденность в том, что она действительно это сделала, крепла, несмотря на доказательства обратного. Теперь, когда она стояла перед «тойотой», сомнения отпали окончательно.

Как могли сосуществовать две эти истины? Диана взяла фонарик в зубы и полезла внутрь, ища признаки саботажа — подпиленное крепление, вывернутый болт, — но все было в полном порядке. На заднем сиденье лежали папки с ксерокопиями, пластиковые коробки с чипами, спальный мешок цвета хаки. Все эти предметы ударились о стенку в момент столкновения. Диана все перетряхнула, но ничего не нашла.

Встав коленом на сиденье, она перегнулась к багажнику. Удар был таким сильным, что откидной борт оторвался и ударил ее по затылку. Сзади лежали картонные коробки, старый полотняный мешок, кроссовки и пропитанная бензином куртка. Ничего странного, ничего подозрительного.

В сознании Дианы медленно оформлялась немыслимая гипотеза.

Диана погасила фонарь и прислонилась к спинке переднего сиденья. Чтобы все проверить, она должна допросить единственного свидетеля.

Себя.

Нужно оживить воспоминания и решить, теряет ли она рассудок или это дело выходит за границы возможного.

Только один метод позволял нырнуть внутрь себя.

И помочь Диане тоже мог один-единственный человек.

22

Из мраморного холла открывался вход в затянутый темным бархатом зал с белыми колоннами. В полукруглых нишах стояли столики. В полумраке блестел лаком рояль, сумрачные картины на стенах отбрасывали золотистые блики, зелень и светлые фасады на Елисейских Полях виднелись в широких окнах, создавая тонкий контрапункт красно-коричневым переливам дерева. Исходивший от грозового неба ровный перламутрово-серый свет идеально гармонировал с приглушенным декором зала. Даже тишина в этом ресторане была особой: нежно звенел хрусталь, позвякивало серебро, чопорно звучал смех.

Идя по залу за метрдотелем, Диана чувствовала спиной взгляды посетителей. В основном это были мужчины в дорогих костюмах и с тусклыми улыбками. Диана знала, что за уютной обстановкой и спокойными лицами бьется потайное сердце власти. Ресторан был одним из тех престижных мест, где каждый день за обедом решались политические и экономические судьбы страны.

Метрдотель подвел Диану к последней нише и удалился. Шарль Геликян не читал газету и не разговаривал о делах с собратом по деловому миру. Он ждал — спокойно, терпеливо. Диана оценила этот знак утонченного уважения.

Выйдя из мастерской, она позвонила отчиму на сотовый — номер Шарля знали от силы человек двенадцать в Париже — и попросила немедленно с ней встретиться. Шарль рассмеялся, восприняв просьбу падчерицы как детский каприз, и пригласил ее в ресторан, где у него была назначена деловая встреча с клиентом. Диана съездила домой, приняла душ, смыла въевшийся в волосы запах марихуаны и машинного масла, переоделась и явилась в ресторан, излучая принятую здесь беспечность и непринужденность.

Шарль встал и усадил Диану на округлую банкетку. Она сняла плащ, представ перед отчимом в обтягивающем черном платье без рукавов, таком простом, что в нем, казалось, не было ни единого шва, в мерцавшем на ключицах жемчужном ожерелье, с которым перекликались такие же жемчужины в ушах. Диана Тиберж во всем своем блеске.

— Ты…

— Прекрасна?

Шарль улыбнулся.

— Великолепна?

Белозубая улыбка стала еще шире, подчеркнув обаяние смуглого лица.

— Пленительна? Сексуальна? Обольстительна?

— Все вместе.

Она спросила со вздохом, сплетя пальцы под подбородком:

— Значит, я одна считаю себя скверно одетой дылдой?

Шарль Геликян достал из внутреннего кармана пиджака сигару.

— В любом случае твоя мать в этом не виновата.

— Разве я утверждала обратное?

Отчим Дианы сжал пальцами сигару, хрустнув листьями.

— Она передала мне ваш… разговор.

— И напрасно.

— У нас нет секретов друг от друга. Сибилла звонит тебе, оставляет сообщения, а ты…

— А я не хочу с ней говорить.

Отчим недовольно взглянул на Диану:

— Ты ведешь себя просто нелепо. Сначала отвергаешь ее сочувствие, а теперь, когда Люсьен начал поправляться, замыкаешься в молчании…

— Давай оставим этот разговор. Я не за тем сюда пришла.

Шарль выставил перед собой открытую ладонь, давая понять, что сдается, подозвал официанта и сделал заказ. Кофе для себя. Чай для Дианы.

— Ты хотела меня видеть — и по срочному делу, если я правильно понял. Что случилось? — сухо и жестко спросил он.

Диана исподлобья взглянула на отчима. Воспоминание о прощальном поцелуе на лестнице заставило ее покраснеть, она почувствовала смятение и постаралась сосредоточиться на разговоре.

— Однажды ты в моем присутствии рассказывал о гипнозе и сказал, что иногда прибегаешь к этому методу.

— Верно. Если у пациента логоневроз или он страдает немотивированными страхами, гипноз незаменим.

— Ты упомянул, что гипноз обладает неограниченными возможностями, если надо покопаться в памяти.

— Люблю иногда прикинуться специалистом, — с иронией бросил Шарль.

— Я помню, ты объяснял, что гипноз способен превратить память человека в камеру, направленную на воспоминания, и что мы, сами того не зная, храним в подсознании мельчайшие детали пережитых событий. Детали, которые никогда не всплывают на поверхность сознания, но остаются вот здесь, в голове. — Диана постучала указательным пальцем по виску.

— В тот вечер я явно был в ударе.

— Я не шучу. По твоим словам получается, что под гипнозом можно воскресить эпизоды прошлого, выделяя те или иные моменты и укрупняя ту или иную деталь. То есть использовать свое сознание как видеомагнитофон, останавливаясь на отдельных кадрах, меняя фокус изображения…

— К чему ты все это говоришь? — Шарль больше не улыбался.

Диана продолжила, проигнорировав вопрос:

— Ты упоминал психиатра — лучшего, если верить тебе, гипнолога Парижа, который проводит подобные сеансы.

Шарль повторил, повысив голос:

— Чего ты добиваешься?

— Мне нужно с ним связаться.

Официант поставил на стол тяжельш серебряный поднос. Блестел черным глянцем кофе, мерцал рыжим золотом «Эрл Грей». Ароматы смешивались в божественную композицию. Разлив напитки по чашкам, человек в белом удалился, и Шарль спросил:

— Зачем?

— Я хочу под гипнозом восстановить сцену аварии.

— Ты сошла с ума.

— Мама явно имеет на тебя влияние — это ее любимое определение в мой адрес.

— Что ты ищешь?

Диана вспомнила потерянный взгляд Марка Вуловича, проведенный ею хронометраж, и у нее сложилась та же версия: попытка убийства, замаскированная под аварию с участием нескольких человек.

— Факты не сходятся.

— Какие факты?

— Ремень безопасности, — отчеканила она. — Я уверена, что пристегнула Люсьена.

Ей показалось, что Шарль испытал облегчение.

— Послушай меня, дорогая, — примирительным тоном произнес он, — я понимаю, что эта история не выходит у тебя из головы, но…

— Нет, это ты меня послушай!

Диана поставила локти на стол и наклонилась к отчиму:

— Ответь честно: ты считаешь меня чокнутой?

— Боже упаси!

— Тебе известно, что я много раз попадала в клинику с нервным срывом. Ты даже помог мне скрыть это обстоятельство при заполнении бумаг на усыновление. Так вот: я хочу знать, как ты оцениваешь мое психическое состояние сегодня. Я здорова?

— Да.

Диана уловила в голосе отчима колебание.

— Есть какие-то «но»?

— Ты осталась… оригиналкой.

— Я хочу получить недвусмысленный ответ. Полагаешь, эти срывы не прошли для меня бесследно, или я действительно в порядке?

Шарль затянулся сигарой, выдохнул дым и ответил:

— Ты в полном порядке. В тебе нет ни грана эксцентричности, ты больше не сумасбродка. Ты рациональна. Прагматична. И далее излишне педантична в том, что касается порядка вещей. Ты истинный ученый.

Диана улыбнулась — впервые за весь разговор, потому что не сомневалась в искренности Шарля.

— Тогда как ты объясняешь тот факт, что я забыла пристегнуть малыша? — спросила она.

— Мы много выпили, было поздно, и…

Диана так саданула кулаком по столу, что зазвенела посуда. На них оглядывались.

— Люсьен — главное в моей жизни! — закричала она. — Он — лучшее, что я сделала с тех пор, как научилась принимать решения. Неужели ты всерьез думаешь, что из-за нескольких бокалов шампанского я могла забыть об элементарной предосторожности? И бросила сына на заднее сиденье, как рюкзак?

Шарль сжал пальцами сигару.

— Ты не должна терзать себя, снова и снова возвращаясь к тому страшному дню. Нужно перевернуть страницу и жить дальше. Ты…

— Ладно. — Диана схватила свой плащ. — Я думала, что могу на тебя рассчитывать, но ошиблась. Ничего, найду кого-нибудь в справочнике…

— Его зовут Поль Саше.

Шарль достал визитку и отделанную слоновой костью ручку и записал на обороте карточки адрес.

— Поль очень занятой человек, но, если ты позвонишь ему от моего имени, он сразу тебя примет. Будь осторожна: этот человек — прожженный бабник. Когда он преподавал, то всегда вел себя как вожак стаи: крутил роман с самой красивой девушкой — мнение остальных его не волновало.

Диана не улыбнулась и не поблагодарила — просто сунула карточку в карман и сказала:

— В тот вечер меня смутило кое-что еще.

— О чем ты говоришь?

— О том, что ты поцеловал меня, прощаясь на лестнице.

Шарль недоуменно поднял брови и принялся поглаживать бородку.

— Ах, это… — тихо произнес он. Диана не спускала с него глаз.

— Почему ты меня поцеловал?

— Не знаю… — Всемогущий бизнесмен чувствовал себя неуютно. — Это вышло… само собой.

— Великий психолог Шарль Геликян никогда ничего не делает просто так. Придумай ответ поубедительней.

— Клянусь тебе, в моем поступке не было ничего преднамеренного. — Отчим Дианы нервничал все сильнее. — Все дело в очаровании момента. Ребенок спал у тебя на руках. Ты стояла в темноте — несгибаемая, полная решимости. В тот вечер ты была совсем… другой. Такой свободной. Я просто хотел пожелать тебе удачи, вот и все.

Диана взяла сумку и поднялась.

— Если так, ты правильно поступил. Удача мне явно пригодится.

Диана покинула персидского царя и стремительно пошла к выходу. Ресторан опустел: в полумраке только картины на стенах тускло блестели позолотой и слабо светились исхлестанные дождем окна.

— Диана!

Шарль догнал ее в мраморном холле. Она обернулась.

— Черт возьми, Диана, что ты пытаешься найти? Ты ведь не все мне сказала?

Диана дождалась, когда отчим подойдет ближе, и повторила:

— Я просто хочу знать наверняка. О ремне.

— Нет. — Шарль покачал головой. — Ты решила заново пережить аварию, потому что не веришь, что это была авария.

Диану восхитила проницательность психолога, с легкостью вычислившего ее помыслы.

— Именно так, — подтвердила она. — Думаю, авария как-то связана с убийством Рольфа фон Кейна. Это не случайность. Я убеждена, что все в этом непонятном деле связано с Люсьеном.

— Господи… — присвистнул Шарль.

— И не говори мне, что я сошла с ума.

Шарль побледнел:

— Хочешь сказать, тот несчастный случай на бульваре… был попыткой устранить вас?

— Я собрала не все доказательства.

— Какие именно?

— Не торопи меня.

Диана повернулась, чтобы уйти, но Шарль схватил ее за руку. От волнения он часто моргал ресницами, напоминавшими Диане крылья бабочки.

— Слушай меня внимательно. Мы с тобой знакомы шестнадцать лет. Я никогда не вмешивался ни в твое воспитание, ни в ваши с матерью отношения. Но на сей раз я не буду стоять в стороне и не позволю тебе слететь с катушек. Только не теперь.

Она ответила ему дерзкой улыбкой скверной девчонки.

— Если все, что я рассказала, плод моих фантазий, тебе нечего опасаться.

— Дурочка! Ты, возможно, играешь с огнем и сама того не понимаешь! — выкрикнул Шарль.

Диана почувствовала, что на них смотрят: официанты впервые видели Шарля Геликяна в таком состоянии.

— Ты ведешь себя неразумно. — Шарль заговорил тише. — Даже если допустить — повторяю, допустить! — что ты права, вмешиваться тебе не следует. Это дело полиции.

Он спросил, не дав ей возразить:

— Твои слова о ремне… В отчете эксперта черным по белому написано: он не был пристегнут. Так что же ты…

— Я уверена, что пристегнула Люсьена.

Лицо Шарля потемнело:

— Так что же получается? Это Люсьен?…

— Люсьен крепко спал. Я всю дорогу наблюдала за ним в зеркало.

— Получается, ремень расстегнулся сам собой?

Диана вернулась к Шарлю, наклонилась — отчим доходил ей до плеча — и прошептала доверительным тоном:

— Знаешь, как говорят: когда исчерпаны все возможные предположения, остается подумать о невозможном.

Шарль не спускал с падчерицы глаз. От напряжения у него на лбу выступила испарина.

— Что ты имеешь в виду?

Диана вспомнила кровь в машине, осколки стекла, скомканный спальник на сиденье, темную зону багажника и прошептала со священным ужасом в голосе:

— Я имею в виду, что кроме нас с Люсьеном в машине был кто-то еще.

23

Скверы на Елисейских Полях сплетались в единый круг из дождя и света. То тут, то там сквозь ливень проглядывало солнце. Листья шелестели на ветру, образуя под струями воды тонкие зеленые узоры. Диана надела темные очки и задержалась на крыльце.

Она только что поделилась с Шарлем гипотезой о спрятавшемся в ее машине злоумышленнике, который расстегнул ремень безопасности Люсьена и был готов погибнуть, лишь бы убедиться, что малышу ничто не поможет.

Диана понимала, что эта версия не выдерживает никакой критики: кто бы согласился так рисковать? Во имя чего человек может добровольно обречь себя на смерть? Полицейские, осматривавшие машину после аварии, не нашли ни малейших следов постороннего присутствия в ее машине. И все-таки Диана не могла избавиться от этой мысли. Появившийся парковщик поторопился успокоить молодую женщину:

— Ваша машина сейчас подъедет, мадам.

— Что происходит? — спросила Диана. По тону и выражению лица парня она поняла, что тот врет.

Служащий бросил тоскливый взгляд на стоянку.

— Ваш друг… Он сказал, что все берет на себя…

— Какой друг?

— Высокий господин, который вас ждал. Он пообещал, что подгонит машину, но… — Парень затравленно озирался. — Я… я не вижу…

В этот момент Диана заметила свою машину метрах в тридцати от входа, под липой. Она стремительно пересекла посыпанную гравием террасу, заглянула в приоткрытое окно и увидела Патрика Ланглуа, пытающегося вставить ключ в зажигание. Диана постучала по стеклу, сыщик подскочил от неожиданности, смущенно улыбнулся и распахнул дверцу:

— Я забыл, что машина из проката и нужно знать код. Мне ужасно жаль. Я хотел сделать вам сюрприз.

Как ни странно, Диана совсем не разозлилась.

— Подвиньтесь, — приказала она.

Великан не без труда пересел на пассажирское место. Диана скользнула за руль и спросила:

— Какого черта вы здесь делаете? Следите за мной?

Сыщик оскорбился:

— Я послал за вами одного из своих ребят, хотел предложить пообедать со мной. Когда он добрался до вашего дома, вы как раз уезжали. Он не удержался, поехал за вами следом и позвонил мне.

— Почему вы не зашли в ресторан?

Ланглуа ткнул пальцем в воротник рубашки:

— Из-за галстука. Не предусмотрел.

Диана улыбнулась: она не могла на него сердиться.

— Знаю: нужно было козырнуть удостоверением, — добавил сыщик. — Попытаться вломиться силой.

Диана расхохоталась. С этим внешне беззаботным человеком она чувствовала себя легкой и свободной от тревог и страхов. Ланглуа спросил, кивнув на окна ресторана:

— Вы хорошо ладите с отчимом?

Диане не понравился его тон:

— На что вы намекаете?

Он постучал ногтями по стеклу, рассеянно глядя на сады.

— Ни на что я не намекаю. Просто многое подмечаю, только и всего. — Его глаза смеялись. — Я имею в виду свою работу.

Диана тоже перевела взгляд на сады. Ливень спугнул прохожих, матерей с детишками, продавцов марок. Все вокруг, умытое дождем, сверкало и переливалось. По деревьям пробегала зеленая рябь. На асфальте стояли лужи. Каменные фасады домов блестели, будто лакированные. Диане представился пляж во время отлива, вдруг остро захотелось нежности и тепла, как во время выздоровления, сладостей и мятных леденцов.

— Зачем вы хотели встретиться? — спросила она.

В руках сыщика как по волшебству появилась его знаменитая папка.

— Чтобы сообщить вам новости. Поделиться предположениями.

Ланглуа начал перебирать карточки. Он явно принадлежал к новой школе госслужащих, снобов и умников, отказывающихся признавать господство высоких технологий в повседневной жизни. Из тех, кто превозносит отрывной блокнот или не желает пользоваться мобильником.

— Это дело, — начал он, — средоточие странностей. Во-первых, зверский характер убийства. Невероятная сила киллера при предполагаемом росте около метра шестидесяти. И еще одна загадка. Сугубо анатомического характера.

Ланглуа замолчал, вслушиваясь в пляску дождевых капель на крыше. Диана кивком попросила его продолжать.

— Мы не знаем, как убийца сумел на ощупь найти аорту. Наши эксперты категоричны; даже опытный хирург на такое не способен… — Он снова сделал паузу. — Слишком много «не»… Я решил взглянуть на дело под другим углом и спросил себя: а что, если это какой-то ритуал, техника жертвоприношения, практикуемая, например, во Вьетнаме?

— И что вы обнаружили?

— Сначала ничего существенного. Во всяком случае, в Юго-Западной Азии. Но потом один этнолог из Музея человека переориентировал меня на Центральную Азию — Сибирь, Монголию, Тибет и северо-восток Китая… Я встретился с другими специалистами и узнал, что есть техника, соответствующая методу убийства.

— Что вы имеете в виду? Способ жертвоприношения?

— Нет. Нечто гораздо более прозаичное. Способ забоя скота. Мясник делает разрез под грудной клеткой, запускает туда руку и скручивает аорту.

В голове у Дианы щелкнуло. Рассказ лейтенанта смутно ей напомнил о чем-то.

— По словам консультировавшего меня этнолога, — продолжил Ланглуа, — этот способ повсеместно распространен в Монголии. Он практически бескровный, а в странах с холодным климатом люди бережливы. Кроме того, кровь для них — табу.

— Значит, вы считаете, что убийца родом из Центральной Азии? — В голосе Дианы прозвучали скептические нотки.

— Вполне вероятно. Он мог там бывать, знает обычаи. По словам нашего судмедэксперта, человеческая анатомия не так уж сильно отличается от бараньей.

— Все это кажется мне более чем туманным.

— Мне тоже, — кивнул Ланглуа, — все, за исключением одной детали.

Она повернулась к сыщику. Он протянул ей ксерокопию бланка на немецком языке с логотипом турагентства.

— Рольф фон Кейн собирался в Монголию.

— Что вы такое говорите?

— Берлинский уголовный розыск продолжает расследование в Германии. Они проверили все телефонные звонки доктора. Фон Кейн интересовался рейсами на Улан-Батор, столицу…

— Монгольской Народной Республики.

Полицейский удивленно взглянул на Диану:

— Вы там бывали?

— Нет, знаю только по названию.

— Иглоукалыватель наводил справки о внутренних рейсах в городок на самом севере страны… — Сыщик справился с записями. — Цаган-Нур. Он не успел выбрать только дату отъезда. Вот почему способ убийства может быть ниточкой. Тонкой, но все же…

Ланглуа помолчал, потом спросил мягко, как бы невзначай:

— А вы ничего не хотите мне рассказать?

Диана пожала плечами. Дождь слюдяными волнами растекался по ветровому стеклу.

— Нет. Я звонила в приют. Они ничего не знают.

— Это все?

— Я отдала специалистам кассету, где записано пение Люсьена на родном языке. Есть надежда, что они сумеют опознать диалект.

— Отлично. И это все?

Диана вспомнила свою гипотезу о подстроенной аварии и убийце-камикадзе, пробравшемся в ее машину.

— Все, — ответила она.

— Зачем вам понадобились координаты водителя грузовика?

Диана постаралась не выдать своих чувств:

— Хотела с ним поговорить. Рассказать новости о Люсьене.

Сыщик вздохнул. Металлическое потрескивание дождя нарушало установившуюся в машине тишину.

— Людям свойственно игнорировать наш опыт.

На лице Дианы отразилось изумление:

— К чему вы это говорите?

— А вот к чему: думаю, вы ведете собственное расследование.

— Но вы же сами меня попросили, разве не так?

— Не прикидывайтесь идиоткой. Я говорю о расследовании убийства фон Кейна.

— Зачем бы я стала этим заниматься?

— Я начинаю понимать вас, Диана, и, честно говоря, удивлюсь, если такая мысль не придет вам в голову…

Она промолчала.

— Будьте осторожны, Диана, — очень серьезно сказал Ланглуа. — Мы не понимаем и десятой доли этого дела. Сидим на пороховой бочке, которая того и гляди взорвется. Так что не играйте в детектива.

Она кивнула, как послушная девочка. Ланглуа открыл дверцу, и в машину ворвался дождь.

— Следующий обед — за мной, — пообещал он, выходя из машины, и добавил: — Легавые знают лучшие парижские забегаловки. Между прочим, у всех молочных коктейлей разный вкус. Это настоящая школа оттенков.

Диана изобразила веселье:

— Постараюсь быть на высоте.

Ланглуа наклонился:

— Помните: никаких резких движений, никакого детского героизма. Если что-то пойдет не так, сразу звоните. Ясно?

Диана снова улыбнулась, но, когда Патрик хлопнул дверцей, ей показалось, что она осталась одна не в машине, а в гробу.

24

Она смотрела на сына из клубившейся вокруг нее тьмы, и он был для нее светом.

Его перевязали иначе, чем раньше. Слой бинтов был тугим, но не толстым: простая марлевая повязка вокруг головы. Дренажные трубки вынули, очевидно, сегодня же утром. Это означало решающий сдвиг в состоянии ребенка — кровотечение ему больше не угрожало.

Она подвинула кресло ближе к кровати и кончиком указательного пальца погладила лоб сына, крылья носа, контур нежных губ. Диана вспоминала первые вечера, которые они провеливместе: тихим голосом она рассказывала мальчику истории, ласкала его умиротворенное лицо, слушала спокойное дыхание. Она была готова к новым путешествиям по крошечным вершинам и таинственным долам тела Люсьена, с восторгом ощущая биение жизни под бинтами.

Но за одной болью скрывалась другая. Смертельная опасность отступила, и Диану настигли новые терзания. Когда заживает самая опасная рана, у человека начинает болеть все тело. Диану обуревала бес сильная ярость, все ушибы, царапины и гематомы своего ребенка она ощущала на физическом уровне, впервые переживая чужую боль как свою собственную.

Она не могла отделаться от ощущения, что над ней и Люсьеном нависла угроза. Это стало ее навязчивой идеей. Она не сможет уверенно смотреть в будущее, если ей не удастся прояснить эти загадки, потому и договорилась с гипнологом Полем Саше о встрече сегодня, в шесть вечера.

Ее взгляд упал на висевшую на спинке кровати табличку с указаниями о приеме лекарств и температурной кривой Люсьена. Диана оторвала листок миллиметровки с диаграммой и обнаружила, что между одиннадцатью вечера прошедшего дня и десятью утра сегодняшнего температура у ее сына три раза поднималась выше 40 градусов.

Диана схватила трубку настенного телефона и набрала номер Эрика Дагера. Хирург оперировал, и она вызвала сестру Феррер. Через минуту за стеклом показалась ее седая голова. Войдя, она с порога пустилась в объяснения:

— Доктор Дагер попросил меня не говорить вам. Не считал нужным беспокоить.

— Неужели?! — взорвалась Диана.

— Каждый раз температура держалась несколько минут и сразу падала. Это доброкачественная реакция.

— Доброкачественная? Сорок и одна десятая?

— Доктор Дагер считает, что температурные скачки связаны с перенесенным шоком. Косвенное свидетельство того, что метаболизм нормализуется.

Диана наклонилась к Люсьену и нервным движением оправила постель.

— В ваших интересах предупреждать меня о малейших изменениях в состоянии Люсьена. Ясно?

— Конечно. Но поверьте: опасности нет.

Диана разглаживала простыни, поправила на себе бумажный халат, потом вдруг разразилась истерическим хохотом.

— Значит, опасности нет? Но доктор Дагер, надеюсь, все-таки со мной поговорит?

— Как только закончит оперировать.

25

— Спешу вас успокоить, Диана: все идет хорошо.

Это было худшее вступление из всех, какие она слышала за свою жизнь.

— Хорошо?! А перепады температуры?

Эрик Дагер беззаботно отмахнулся от вопроса Дианы:

— Ерунда. Состояние Люсьена неуклонно улучшается. Все обещает нам скорое выздоровление. Сегодня утром мы вынули дренажные трубки. Скоро переведем его из реанимации.

Бодрый тон стоявшего за письменным столом врача звучал чуточку фальшиво. Диана вгляделась в лихорадочно блестевшие зрачки его запавших глаз. Вот такие, наверное, были у анархистов, бросавших бомбы в царя.

Следующий вопрос она задала по чистому наитию:

— Что еще вы собирались мне сообщить?

Эрик сунул руки в карманы белого халата и прошелся по кабинету, где днем и ночью горел яркий свет.

— Хочу представить вам Дидье Романа, — произнес он наконец. — Он антрополог.

Диана соизволила повернуть голову к человеку, чье присутствие до сего момента попросту игнорировала. Он был очень молод — моложе Дагера. Темноволос, строен и держался так прямо, как будто носил жесткий корсет. Непроницаемое лицо украшали очки в блестящей черной оправе. Не человек — уравнение или абстрактная формула.

Врач продолжил:

— Дидье — антрополог в современном значении этого слова. Специалист по биометрии и генетике народонаселении.

Человек с замкнутым лицом кивнул и сделал робкую, но безнадежную попытку улыбнуться. Дагер спросил у Дианы:

— Вам известно, что это такое?

— В общем и целом.

Дагер улыбнулся своему ученому другу:

— Я тебе говорил — она фантастическая женщина!

Его натужно-веселый тон звучал все более неуместно:

— Я рассказал Дидье о Люсьене. И попросил его сделать несколько исследований.

Диана напряглась:

— Исследований? Надеюсь, что…

— Не волнуйтесь — не медицинских. Мы просто сравнили некоторые физиологические характеристики вашего ребенка с другими, скажем так, более общими.

— Не понимаю.

В разговор вступил антрополог:

— Я занимаюсь полиморфизмом, мадам. Работаю над характеризацией различных мировых популяций. В каждом народе, в каждом этносе некоторые характеристики повторяются чаще других. Даже в том случае, если они свойственны не всем членам сообщества, всегда есть средние показатели, позволяющие нам составить общий портрет этнической семьи.

Дагер сел и продолжил объяснения:

— Нам показалось интересным сравнить физиологические характеристики Люсьена со средними показателями народов, обитающих в тех регионах, откуда вы его привезли. Возможно, такая методика позволит нам… точно определить его происхождение.

Диана почувствовала нарастающий гнев — на сей раз на себя саму. Как она могла сама об этом не подумать? Общалась ведь с сотрудниками приюта, записала и передала специалисту все слова, которые произносил Люсьен, попыталась разобраться, что именно ему спасло жизнь. Но не догадалась изучить другое, столь очевидное и значимое свидетельство — его тело. Тело, возможно наделенное физиологическими, пусть даже самыми незначительными, признаками, способными охарактеризовать этнос, к которому принадлежал Люсьен.

Она повернулась к Роману и спросила уже спокойнее:

— Что вы нашли?

Антрополог достал из папки стопку листочков:

— Начнем, если не возражаете, с роста. Когда Люсьена привезли в больницу, вы заявили, что ему может быть шесть или семь лет. Однако стоматологический осмотр показал, что у Люсьена на месте все молочные зубы. А это означает, что мальчику не больше пяти.

Он перешел к следующему документу — Диана узнала бланк, который заполнила в ночь аварии.

— Вы указали, что Люсьен принадлежит к одной из народностей, живущих на побережье Андаманского моря.

Она бессильно развела руками:

— Доподлинно мне ничего не известно. Люсьен говорил всего несколько слов. По мнению директрисы приюта, это не тайский и не бирманский язык, ни даже какой-нибудь диалект этого региона.

Роман бросил на нее взгляд поверх очков и тихо спросил:

— Но вы полагаете, что он уроженец той части территории земного шара, которая включает в себя Бирму, Таиланд, Лаос, Вьетнам и Малайзию?

Диана ни в чем не была уверена:

— Я… да, конечно. У меня нет причин думать иначе.

Веки антрополога опустились, как нож гильотины.

— Если мы сосредоточимся на районах, простирающихся вдоль берега Андаманского моря, — сказал он, — и даже если включим в зону поиска Таиландский залив и Желтое море, то обнаружим присутствие так называемых тропических и лесных этносов.

Он снова бросил короткий взгляд на Диану:

— Эрик сказал, что вы этолог. Следовательно, знаете, что естественная среда оказывает сильное влияние на рост человека. Люди и животные, живущие в лесу, уступают в росте жителям равнин.

Диана взглянула на антрополога в упор. Очки в очки. Роман сосредоточился на своих заметках.

— Рост обитателей межтропических лесов Юго-Восточной Азии в настоящее время колеблется от ста сорока двух до ста шестидесяти пяти сантиметров.

Еще один взгляд поверх стекол.

— Перейдем к кожной пигментации. Проблемой цвета кожи занимались многие исследователи, хотя этот критерий трудноопределим и к тому же опасен в употреблении, я не собираюсь подробно вам его растолковывать. Обычно мы измеряем свечение с помощью особой методики — рефлектометрии. Луч света направляется на кожу, после чего измеряется количество отраженных фотонов. Чем светлее кожа, тем выше уровень отражения.

Диана едва сдерживала нетерпение, догадываясь, куда клонит Роман.

— Мы провели этот тест с Люсьеном. Полученный результат — семьдесят-семьдесят пять процентов отраженного света. Эпидермис вашего мальчика практически полностью отражает луч света. Кожа у него ослепительно белая. Ничуть не похожая на смуглую кожу жителей межтропических зон. Заметьте: средний показатель для зоны Андаманских островов — пятьдесят пять процентов.

Диана вспомнила, как она купала Люсьена и поражалась белизне полупрозрачной кожи, сквозь которую просвечивали тонкие жилки. Как то, что так ее восхищало, могло вдруг стать источником тревоги? Антрополог продолжал, листая страницы:

— Вот другие данные. О физиологических показателях Люсьена. Артериальное давление. Сердечный ритм. Уровень сахара в крови. Объем дыхания…

Диана перебила его:

— Вы располагаете статистикой по каждому из этих критериев?

Роман позволил себе горделивую улыбку:

— И множеству других.

— Вы сравнили их с показателями моего сына?

Антрополог кивнул:

— Один из показателей Люсьена потрясает воображение. Мальчик только начал выздоравливать, но нам удалось измерить объем его дыхания. У него фантастические легкие! Вы наверняка знаете, что этот критерий напрямую связан с высотой, на которой живет человек. У горцев и объем легких, и уровень гемоглобина выше, чем у равнинных жителей. У любого человека эти показатели связаны со средой происхождения.

— Ближе к делу, черт возьми!

Ученый кивнул:

— Судя по всем его показателям, Люсьен родился и жил на большой высоте. Они не имеют ничего общего с показателями людей, живущих в приморской и лесной зонах.

Безмолвие душило Диану. Полное безмолвие, не способное разрешиться ни словами, ни предположениями. Дидье Роман продолжил бесцветным, лишенным малейшей экспрессии голосом:

— Сложив три составляющих — его рост, пигментацию и физиологические показатели, — получаем уравнение: равнины, холод, высота…

Диана спросила глухим шепотом:

— Это все?

Антрополог показал ей стопку листков:

— Отчет занимает пятьдесят страниц. Мы сделали все обследования: группа крови, тканевые пробы, хромосомы. Ни один результат — ни один, я на этом настаиваю! — не соответствует среднестатистическим показателям людей, живущих в регионе Андаманского моря.

Диана скорее выдохнула, чем спросила:

— И эти результаты предполагают совсем иное происхождение…

— Тюркско-монгольское, мадам. В организме ребенка присутствуют все основные черты, характерные для обитателей дальневосточных районов Сибири. Люсьен — не дитя тропиков, он маленький сын тайги. И родился за тысячи километров от того места, где вы его усыновили.

26

Диана потратила двадцать минут на поиски своей машины.

Она пересекла улицу Севр, вышла на улицу Женераль-Бертран, потом свернула на улицу Дюрок, оттуда — на Массеран и в конце концов оказалась на авеню Дюкен. Диана задыхалась, сердце билось толчками. Она пыталась размышлять, но выходило это у нее плохо: слишком много было вопросов и ни одного ответа. Каким образом ребенок тюркско-монгольского происхождения мог очутиться в горячей пыли Ранонга, на бирманской границе? Откуда такой человек, как Рольф фон Кейн, мог узнать об агонии этого мальчика в тот самый момент, когда собирался отправиться в эту точку земного шара? И как пятилетний ребенок — откуда бы он ни взялся — мог быть целью темных и пагубных замыслов, которые подозревала Диана?

Машина нашлась недалеко от площади Бретей. Диана села за руль и почувствовала себя в относительной безопасности. Мысли беспорядочно бились у нее в голове, она никак не могла сосредоточиться.

Внезапно ее осенило.

Возможно, способ приблизиться к правде все-таки есть. Однажды, в испанском монастыре, Диана наблюдала, как под пучком ультрафиолетовых лучей постепенно раскрывался первоначальный текст палимпсеста. У Дианы тоже были лучи, которые помогут ей обнаружить скрытое лицо Люсьена. Она схватила сотовый и набрала номер этнолога Изабель Кондруайе, которую просила опознать диалект сына.

Изабель сразу ее узнала:

— Диана? У меня пока нет новостей. Я связалась со многими специалистами по Юго-Восточной Азии. Мы хотим назначить встречу, чтобы изучить кассету и…

— Новости есть у меня.

— Новости?

— Объяснять слишком долго, но есть серьезная вероятность, что Люсьен родился не в той тропической зоне, где я его усыновила.

— О чем вы говорите?

— Мой мальчик безусловно уроженец Центральной Азии. Его родина — Сибирь или Монголия.

Кондруайе проворчала:

— Это все меняет… Ни я, ни мои сотрудники не специализируются на диалектах этого региона…

— Но вы наверняка знакомы с лингвистами, которые работают в этой области?

— Их лаборатория находится в Нантерском университете, так что…

— Вы можете туда позвонить?

— Да. Я кое-кого там знаю.

— Тогда действуйте. Я очень на вас надеюсь.

Диана убрала телефон. К ней постепенно возвращалась способность мыслить логично.

Она взглянула на часы. Половина шестого. Пора.

Пора нырнуть внутрь себя.

Снова пережить — полно, во всех подробностях — аварию, случившуюся на кольцевой дороге.

27

Полю Саше было около шестидесяти. Высокий, худой, он был одет с изысканной и чуточку экстравагантной элегантностью. Серый шелковый костюм сверкал, под ним поблескивала черная рубашка, шелковый галстук переливался разными красками. Продольные морщины подчеркивали вытянутые линии лица, проникнутого аристократическим высокомерием и безразличием к окружающим. Под кустистыми бровями живые зеленые глаза с черными ободками казались прозрачными. Но больше всего поражали воображение кудрявые бакенбарды по моде XIX века, дополненные завитками волос на висках. Эта деталь придавала облику доктора сходство с каким-то лесным зверем.

Диана готова была расхохотаться. Стоявший на пороге человек напоминал гипнотизера из фильма ужасов. Недоставало только плаща и трости с серебряным набалдашником. Этот тип не может быть серьезным психиатром, к которому Шарль посылает самых важных своих клиентов. От удивления она не расслышала его слов.

— Что, простите? — пролепетала она.

Мужчина улыбнулся, и его бакенбарды смешно приподнялись.

— Я всего лишь предложил вам войти…

Последним штрихом к портрету странного доктора оказался славянский акцент: он раскатывал букву «р», как старый фиакр, грохочущий в тумане Вальпургиевой ночи. Диана отступила назад:

— Благодарю вас. Но… Пожалуй, мне лучше уйти… Я не в форме и…

Поль Саше схватил ее за руку.

— Идемте, прошу вас. — Мягкий тон смягчил грубость жеста. — Было бы жаль проделать весь этот путь впустую…

Путь. Пожалуй, это было слишком громко сказано: от дверей дома, где она жила, до кабинета на улице Понтуаз, рядом с бульваром Сен-Жермен, было метров четыреста, не больше. Она изо всех сил пыталась сохранить серьезность, не желая обидеть человека, согласившегося принять ее в тот же день.

Она вошла и сразу почувствовала облегчение. Здесь не было ни черных штор на окнах, ни экзотических безделушек, ни страшных статуэток. Не пахло ни ладаном, ни пылью. Гладкие светло-табачные стены, белая лепнина, строгая современная мебель. Хозяин дома провел ее в кабинет.

Комнату заливал вечерний свет. В центре стоял стеклянный письменный стол, на книжных полках царил идеальный порядок. Диана легко могла представить здесь политиков и воротил бизнеса, спешащих избавиться от стресса.

Гипнолог сел и улыбнулся. Диана начала привыкать к его серебристому одеянию и глазам гуру. Ей больше не хотелось смеяться. Она далее испытывала некоторую тревогу при мысли о возможностях Поля Саше. Сумеет ли она с его помощью погрузиться в глубины памяти? Неужели придется позволить ему рыться в ее мозгу?

— Кажется, я вас забавляю, мадам… — проговорил гипнолог.

Диана сглотнула слюну:

— Видите ли… Я не ожидала встретить…

— Кого-то столь живописного?

— Пожалуй… — Она смущенно улыбнулась. — Прошу прощения. Мне сегодня досталось, вот и…

Она замолчала, не договорив. Врач принялся крутить в руках пресс-папье из черной камеди.

— Внешность старого волшебника играет против меня. Но я рационалист, а гипноз — самая рациональная вещь на свете.

Диане показалось, что его речь звучит уже не так гортанно. Или она просто начала привыкать? Обаяние Саше надвигалось на собеседника, как прилив, неотвратимый и всемогущий. На стенах висели групповые фотографии в рамках: на каждой на повелителя — им, конечно, был Саше — с обожанием взирала самая очаровательная из учениц. Не зря Шарль назвал его вожаком стаи.

— Чем я могу быть вам полезен? — спросил он, аккуратно ставя пресс-папье на место. — Шарль предупредил меня о вашем звонке.

Диана напряглась:

— Что именно он вам сказал?

— Ничего конкретного, но объяснил, что вы ему очень дороги. И что с вами следует обращаться очень… бережно. Повторяю свой вопрос: чем я могу вам помочь?

— Сначала мне нужно кое-что выяснить о гипнозе.

— Я весь внимание…

— Возможно ли закодировать человека, чтобы он совершил поступок против собственной воли?

Психиатр опустил руки на хромированные подлокотники, и Диана заметила у него на пальцах несколько колец с бирюзой, аметистом и рубином.

— Нет, — возразил он. — Гипноз никогда не взламывает сознание. Все эти истории о закодированных убийцах и женщинах, которых изнасиловали, — глупые выдумки. Пациент всегда может противостоять врачу. Его воля остается свободной.

— Но… как насчет усыпления? Вы можете гипнозом усыпить человека?

Саше округлил губы, и бакенбарды повторили это движение.

— Усыпление — совсем другая проблема. Речь идет о состоянии забытья, близком к гипнотическому трансу. Да, мы способны погрузить человека в сон.

— А на расстоянии? На такое вы способны?

— Что значит — на расстоянии?

— Вы смогли бы запрограммировать человека, чтобы он уснул через какое-то время после сеанса внушения, когда вас даже не будет рядом?

— Да, — признал врач. — Для этого понадобилось бы повторить заданный на сеансе условный сигнал.

— Какого рода? — спросила Диана.

— Мадам, я не очень понимаю, к чему все эти вопросы?

— Ответьте, прошу вас.

— Ключевое слово. На сеансе мы закладываем его в глубь бессознательного и соединяем с состоянием сна. Позже бывает достаточно произнести это слово, чтобы реактивировать установку.

Диана вспомнила слова Вуловича: «Когда думаю об этом, одно только и вижу… Зеленый цвет… Хаки… Военный…» Она спросила:

— Сигнал может быть визуальным?

— Безусловно.

— Какой-нибудь цвет?

— Да. Цвет, предмет, жест — все, что угодно.

— Что будет помнить пациент?

— Это зависит от глубины проникновения во время сеанса.

— То есть человек может обо всем забыть?

— Если гипноз был глубоким, то да. Но мы ступили на очень зыбкую почву. Наша профессиональная этика…

Диана не слушала, чувствуя, что приближается к разгадке. Вполне вероятно, что кто-то загипнотизировал Марка Вуловича на стоянке, а позже он уснул за рулем, отреагировав на условный сигнал. Потом она подумала о Рольфе фон Кейне, могучем великане, который дал вспороть себе живот, не оказав никакого сопротивления. Возможно, его тоже загипнотизировали?

— Шарль сказал, что вы хотите прийти ко мне на сеанс…

— Все так. Мне нужен сеанс внушения.

— В каком контексте? Ваши вопросы показались мне странными. Как правило, у моих пациентов проблемы с курением, аллергия или…

— Я хочу еще раз пережить один эпизод своей жизни.

Саше улыбнулся, сел поудобнее, наклонил голову к плечу, как художник, оценивающий свою модель, и спросил:

— Какое-то давнее воспоминание?

— Нет. Событие произошло две недели назад, но я думаю, что мое подсознание скрывает некоторые детали. По словам Шарля, с вашей помощью мне удастся их вспомнить.

— Это не сложно. Для начала введите меня в суть контекста, а потом…

— Подождите.

Диана вдруг поняла, как ей страшно впускать этого человека в свои мысли, и спросила, чтобы оттянуть неизбежное:

— Сначала объясните… как вы будете восстанавливать мои воспоминания?

— Вам совершенно нечего бояться, мы сделаем это вместе.

— Командная работа основывается на доверии. Скажите, что вы будете делать… у меня в голове?

— Боюсь, я ничего не смогу объяснить, — хмыкнул Саше.

— Почему?

— Чем больше вы будете знать о моем методе, тем активнее станете сопротивляться.

— Я пришла сюда по своей воле.

— Я говорю о вашем подсознании. О бессознательном, которое отказывается выдавать информацию. Если вы его вооружите, не сомневайтесь: мозг будет обороняться.

— Я не могу… вот так открыть перед вами свой мозг…

Психиатр промолчал, оценивая ситуацию, схватил пресс-папье, вернул его на место и начал неторопливо объяснять:

— Гипноз — не более чем вид очень глубокой концентрации. Мы с вами будем говорить о физических ощущениях — например, о том, как течет по жилам ваша кровь, — и постепенно вы обо всем забудете: обо всем, кроме этих ощущений. «Выключения» такого типа случаются и в повседневной жизни. Скажем, вы очень внимательно изучаете какие-то документы, вас кусает комар или мошка, а вы ничего не чувствуете. Вы как бы под гипнозом, в трансе. То же самое происходит во время религиозных церемоний: мозг инициируемого не получает сигнала о физической боли.

— Именно в таком состоянии гипнолог может преодолеть барьеры бессознательного?

— Именно так, поскольку заслон выставляет не человек, а его сознание. Достигнув определенной стадии концентрации, мы отключаем рассудок. Гипнолог общается с бессознательным пациента.

Диана вспомнила случившуюся с ней в юности трагедию. Она потратила не один день, чтобы забыть о ней, превратив свою память в неприступный сейф.

— Как далеко в глубь памяти возможно зайти?

— Безгранично далеко. Вы бы удивились, узнав, сколько моих пациентов, сидя в этом кресле, впадают в детство. Лепечут. Не могут сфокусировать взгляд, как новорожденные младенцы. Можно даже уйти за грань.

— За грань?

— Добраться до хранящейся в нас памяти о прежних жизнях.

Диана невесело рассмеялась:

— Я не верю в реинкарнацию…

— Я говорю не о каких-то конкретных жизнях, а о той памяти, вместилищем которой является каждый из нас. Геном человека по сути своей и есть память о нашей эволюции, заключенная в плоть.

— Звучит красиво, но мы говорим о конкретных воспоминаниях…

— Ну конечно! Возьмем, например, так называемых младенцев-пловцов. Стоит погрузить грудничка в воду, и он немедленно рефлекторно смыкает связки. Откуда берется этот рефлекс?

— Инстинкт самосохранения.

— В возрасте нескольких дней от роду?

Диана моргнула.

— Этот инстинкт — наследие тех незапамятных времен, когда человек был не человеком, а амфибией. При контакте с водой ребенок — не он, его тело — вспоминает то, что находится за пределами сознания. Возможно, под гипнозом такие воспоминания возникнут не в подсознании, а в сознании.

Диана почувствовала смятение. Она больше не была уверена, что хочет остаться и совершить в этом кабинете большой скачок. Окончательно смутила ее одна странная деталь: наступил вечер, и в кабинете сгустился сумрак, но глаза гипнолога сверкали ярче, чем днем. Диане даже показалось, что от его зрачков исходит особый, как у волков, блеск. У хищников между сетчаткой и склерой есть пластинки, отражающие большее количество света. У Саше был тот самый, серебристый взгляд… Диана решила уйти, но гипнолог неожиданно попросил:

— Не расскажете, какую сцену хотите пережить снова?

Диана взяла себя в руки, вспомнив, как несколько часов назад в палате Люсьена твердо решила довести дело до конца. Она вжалась в кресло и заговорила:

— В среду, двадцать второго сентября, около полуночи, мы с моим приемным сыном попали в аварию на окружном бульваре у ворот Дофин. Я не пострадала, но мой ребенок две недели находился между жизнью и смертью. Думаю, сегодня опасности больше нет, но…

Диана колебалась:

— Я бы хотела восстановить в памяти минуты, предшествовавшие аварии. Каждое движение, каждую деталь. Я должна быть уверена, что все сделала правильно.

— Вы думаете, что не справились с управлением?

— Нет. Авария случилась из-за грузовика, выехавшего поперек дороги. Но… В тот вечер я немного выпила и хочу быть уверена, что хорошо пристегнула ребенка.

Преодолев последние сомнения, она добавила:

— Не стану скрывать, что в момент столкновения ремень не был пристегнут.

Глаза Саше блеснули в темноте, как два огонька. Он наклонился к Диане через стол и спросил:

— Если ремень не был пристегнут, значит, вы забыли это сделать, так я понимаю?

— Я знаю, что пристегнула ремень. И хочу проверить это под гипнозом.

Врач задумался. Он был удивлен не меньше Шарля Геликяна.

— Допустим, вы это сделали, — наконец сказал он. — Как же объяснить, что в момент столкновения пряжка оказалась расстегнутой?

— Думаю, ее расстегнули в дороге.

— Это сделал ваш сын?

Она должна сказать. Должна поделиться своей гипотезой.

— Думаю, это сделал человек, заранее пробравшийся в мою машину. Аварию подстроили и осуществили, следуя точному плану.

— Вы шутите?

— Считайте, что шучу, и загипнотизируйте меня.

— Это полный абсурд. Зачем кому-то строить вам козни?

— Загипнотизируйте меня.

— Неужели вы и впрямь верите, что злоумышленник рискнул бы своей жизнью, оставаясь с вами в машине в момент аварии?

Диана поняла, что ничего не добьется от психиатра, взяла сумку и встала.

— Подождите, — повелительным тоном произнес Саше и жестом предложил ей вернуться в кресло. Психиатр приветливо улыбался, но Диана поняла, что он нервничает.

— Садитесь, — сказал он. — Давайте начнем.

28

Первым стало ощущение воды.

Ее сознание плавало в чем-то жидком. Как тюк в протекающем трюме грузового судна. Как косточка в мякоти плода. Она раскачивалась на волнах внутри собственного черепа.

Потом она ощутила раздвоение.

Как будто ее сознание разделилось на две отдельные сущности, одна из которых могла наблюдать за другой. Она спала — и наблюдала за собой во сне. Собиралась с мыслями — и видела со стороны, как сосредотачивается.

— Диана, вы меня слышите?

— Я вас слышу.

Она погрузилась в гипнотический транс практически мгновенно. Для начала Поль Саше попросил Диану сфокусировать внимание на красной линии — она была нарисована на стене, потом предложил почувствовать, как тяжелеют ее руки и ноги. Диана обрела невероятную ясность сознания. Тело ее каменело, а разум взмывал, освобождаясь от пут.

— Мы вызовем воспоминания об аварии.

Диана сидела, выпрямив спину, положив руки на подлокотники кресла. Она кивнула, соглашаясь.

— Вы выходите из дома матери. Который сейчас час?

— Около полуночи.

— Где вы находитесь, Диана?

— Под козырьком дома 72 по бульвару Сюше.

Шум ливня. Прозрачные дождевые струи. Тысячи желобков на черной поверхности мостовой. Высокие, омытые водой фасады домов. Излучающие синеватый свет фонари, жадными ртами заглатывающие туман.

— Как вы себя чувствуете?

Она улыбнулась, не открывая глаз.

Шампанское струится по ее венам, как подводная река, которой нипочем льющии с неба дождь. Диана слышит, как частые мелкие капли барабанят ей по затылку. Она отлично себя чувствует. Пережитый за ужином гнев прошел. Забыт и поцелуй Шарля. Она погружена в настоящее.

— Диана, как вы себя чувствуете в эту минуту?

— Замечательно.

— Вы одна?

Она держит на руках сына. Наслаждается теплом его хрупкого тела. Он спокойно спит, покоясь затылком на сгибе ее руки, и шум дождя ему не помеха.

— Я с моим приемным сыном Люсьеном.

— Что вы делаете?

— Иду по бульвару.

— Какое там движение?

— Дорога пустая.

— Где припаркована ваша машина?

— У Отейского ипподрома.

— Помните точный адрес?

— Авеню Маршала Франше д'Эспре.

— Мне нужны детали. Назовите марку вашей машины.

— Это внедорожник. Старая модель, «тойота лендкрузер» 80-х.

— Вы ее видите?

— Да.

Машина стоит под дождем в нескольких метрах от дома. Диану терзает предчувствие. Ее мучат раскаяние и боль. Она жалеет, что пила, подчинившись ритуалу, который глубоко презирает, и хотела бы немедленно обрести ясность мысли, нести ответственность за каждую секунду.

В комнате раздается голос Саше, одновременно далекий и близкий:

— Что вы делаете теперь?

— Открываю дверцу.

— Какую именно дверцу?

— Заднюю правую. Для Люсьена.

— Что вы делаете дальше?

Тело Дианы мгновенно подсказывает ответ, реагируя даже слишком остро.

Дождь барабанит по спине. Куртка расстегнута, от тела исходит жар. Она ныряет в машину, чтобы усадить Люсьена.

Голос гипнолога звучит громче:

— Что вы делаете, Диана?

— Устраиваю Люсьена в детском кресле…

— Это очень важный момент. Опишите во всех подробностях каждый свой жест.

Она слышит щелчок, ощущает ту тайную эгоистичную радость, которая сопровождает любое — даже самое незначительное — ее действие, направленное на защиту сына.

Проходит еще несколько секунд, и Диана наконец отвечает:

— Я… я защелкнула ремень безопасности.

— Вы в этом уверены.

— Совершенно уверена.

Глубокий низкий голос Саше проник в ее сознание:

— Задержитесь на этом воспоминании. Внимательно оглядите внутренность машины.

Бодрствующая часть мозга Дианы осознает, что включилась ее мысленная видеокамера. Она вглядывается в сердцевину запечатленного мозгом кадра.

Темное пространство салона. Потертые сиденья завалены всяким барахлом. Мятый спальник цвета хаки на полу. Старые журналы у задней дверцы кузова… Жестяные дверцы без покрытия…

Она могла разделить свое воспоминание на части, пересечь его в разных направлениях, вглядеться в детали, которых тогда не заметила, но память безотчетно зафиксировала их.

— Что вы видите, Диана?

— Ничего. Ничего особенного.

Поль Саше напряженно молчал. Диана почувствовала, что психиатр насторожился.

— Продолжаем? — спросил он.

— Продолжаем.

— Вы едете по бульвару? — Тон Саше снова стал нейтральным.

Диана кивнула.

— Прошу вас, отвечайте вслух.

— Я еду по бульвару.

— Что вы видите?

— Огни. Ряды огней.

— Выражайтесь яснее. Что именно вы видите?

Слева и справа от ее лица мелькают стеклянные фонари. Диане кажется, что она может ощутить пальцами текстуру многослойного, горящего оранжевым светом стекла натриевых фонарей.

— Неоновые лампы, — прошептала она. — Они меня слепят.

— Где вы теперь?

— Проезжаю ворота Мюэт.

— На бульваре есть другие машины?

— Очень мало.

— В каком ряду вы едете?

— В четвертом, крайнем левом.

— На какой скорости.

— Не знаю.

Следующий вопрос гипнолога прозвучал жестче:

— Взгляните на приборную доску.

Диана мысленно сверилась со спидометром.

— Я еду со скоростью сто двадцать километров в час.

— Очень хорошо. Вы видите что-нибудь странное вокруг вас или на дороге?

— Нет.

— Вы не оглядываетесь назад, на сына?

— Оглядываюсь. Я даже повернула зеркало так, чтобы лучше видеть.

— Люсьен спит?

Неясный хрупкий силуэт в детском кресле. Он спит глубоким сладким сном. Черные волосы растворяются во тьме. Средоточие душевного покоя.

— Он крепко спит.

— Он не шевелится?

— Нет.

— Вы не замечаете сзади никакого движения?

Диана мысленно бросила взгляд в зеркало:

— Никакого.

— Вернитесь на дорогу. Где вы?

— Я у ворот Дофин.

— Вы уже заметили грузовик?

По телу Дианы пробежала дрожь ужаса.

— Да. Я…

— Что происходит?

За пеленой дождя параллели бульвара сместились. Нет, это не параллели. Это грузовик. Грузовик выехал из своего ряда и как будто потащил за собой все полотно дороги. Фары не мигают. Водитель не подает звукового сигнала. Он пересекает по диагонали залитую дождем и светом дорогу…

Диана выпрямилась в кресле. Саше неожиданно повысил голос:

— Что происходит?

— Грузовик… он… он… его занесло влево.

— Рассказывайте дальше!

— Он выезжает на четвертую полосу…

— Что делаете вы?

— Я торможу.

— И что происходит?

— Колеса моей машины пробуксовывают в лужах. Меня заносит, я…

Диана закричала. Воспоминание было убийственно ярким.

Грузовик врезается в ограду. Разворачивается, лязгая железом. Фары кабины ослепляют Диану.

— Что вы видите?

— Ничего, я больше ничего не вижу! Вокруг туман и морось. Я… я торможу. Я торможу!

Грузовик сотрясается на рессорах. Свистит пар. Скрипят тормоза. Из хаоса выныривают оторвавшиеся куски железа…

Диана почувствовала, как чья-то рука сжала ее плечо. Совсем рядом раздался голос Саше:

— А Люсьен, Диана? Вы не посмотрели на Люсьена?

— Конечно посмотрела!

Картина всплыла в памяти с невероятной четкостью. За мгновение до удара об ограждение она обернулась к сыну.

Тонкое сонное лицо. Неожиданно веки Люсьена поднимаются. Он просыпается. Боже! Он увидит, что происходит…

— Рассказывайте, что вы видите!

— Он… он… он просыпается. Он проснулся!

Саше перешел на крик:

— Вы видите ремень? Он еще пристегнут?

Испуганное лицо ребенка… распахнутые веки… расширившиеся от ужаса зрачки…

— Диана, взгляните на ремень! Люсьен его расстегивает?

— Я НЕ МОГУ!

Диана не могла отвести взгляд от глаз Люсьена. Голос Саше грохочет в ушах:

— Смотрите на дорогу, Диана! Вернитесь на дорогу!

Диана инстинктивно обернулась. Крик отчаяния выкинул ее из кресла:

— НЕТ!

Она уткнулась лицом в жалюзи. Саше подбежал к ней.

— Что вы видите, Диана?

Она снова выкрикнула:

— ЧТО ВЫ ВИДИТЕ?

Диана не могла отвечать. Психиатр спокойно приказал:

— Просыпайтесь.

Диана скорчилась на полу, сотрясаясь в жестоких конвульсиях.

— ПРОСЫПАЙТЕСЬ! Я ВАМ ПРИКАЗЫВАЮ!

Диана очнулась и заморгала. По ее лицу текла кровь — она поранилась о жалюзи, из глаз струились тихие слезы.

— Успокойтесь, Диана, — мягко произнес Саше. — Вы здесь, со мной. Все хорошо.

Она попыталась что-то сказать, но голосовые связки отказались подчиняться.

— Что вы видели? — снова спросил врач. Губы Дианы беззвучно дрогнули.

— В машине был какой-то человек? — Голос Саше звучал мягко и участливо.

Она покачала головой:

— Не в машине.

На лице психиатра отразилось изумление. Диана попыталась продолжить, но слова застряли у нее в горле.

В памяти молодой женщины всплыло последнее видение.

Она увидела его в тот самый момент, когда повернулась к дороге: справа, в ста метрах впереди, в кустах… Он стоял под дождем в длинной накидке цвета хаки, в капюшоне, опущенном на угловатое лицо. Незнакомец направил указательный палец на грузовик, спровоцировав этим невинным жестом ужасную аварию.

Диана узнала зеленое одеяние: такие защитные противорадиационные накидки использовались в советской армии.

29

Компьютерщик добавил лицу на портрете выступающие скулы. Диана одобрительно кивнула. Она с десяти вечера работала со специалистом на набережной Орфевр, составляя фоторобот человека, которого видела на бульваре. После сеанса гипноза Диана отправилась прямиком в управление уголовной полиции, отказавшись отвечать на вопросы Поля Саше.

— А рот?

Диана смотрела на экран, выбирая губы. Мясистые. Короткие овальные. С приподнятыми уголками. Она остановилась на тонких прямых губах с ярко выраженными носогубными складками.

— Какие у него были глаза?

Картинка на экране снова изменилась. Диана выбрала ромбовидные глаза с тяжелыми веками и темными, отливающими синевой радужками, похожими на кляксы в детской тетради. Составлять с такой точностью портрет человека, которого она видела из машины, в дождь, было полным абсурдом, да и стоял он метрах в ста от дороги, но Диана готова была поклясться, что глаза у убийцы были именно такие.

— Что насчет ушей?

— Он был в капюшоне, — ответила Диана.

— В каком именно капюшоне?

— Съемный водонепроницаемый капюшон, затягивающийся вокруг лица.

Компьютерщик волнистой линией изобразил капюшон. Диана отодвинулась и прищурилась: лицо обретало форму. Высокий лысеющий лоб. Твердые скулы. Морщины. Сине-черные, с агатовым олеском, глаза под тяжелыми веками. Она пыталась отыскать в этом лице нечто ужасное, жестокое, но не могла не признать его красоты.

Появившийся Патрик Ланглуа взглянул на экран, посмотрел на Диану, и она поняла, что сыщик встревожен.

— Похож? — спросил он.

Диана кивнула. Лейтенант смотрел на фото-робот и не верил. Он согласился вернуться на службу в десять вечера и даже вызвал компьютерщика, а теперь сидел в углу, прижимая к груди картонную папку.

— Вы говорите, он был в военной накидке?

— Да. Советского образца. Из специальной, защищающей от радиации ткани.

— Почему вы так в этом уверены?

— Пять лет назад я ездила в экспедицию на Камчатку, в Восточную Сибирь, случайно наблюдала учения с объявлением радиационной тревоги и видела такие накидки. Они застегиваются наискосок, ворот прикрепляется…

Лейтенант жестом прервал ее рассказ и попросил техника распечатать фоторобот.

— Идемте со мной, — бросил он Диане.

Они шли по коридорам мимо приоткрытых дверей тускло освещенных кабинетов, где в неприбранных закутках еще работали несколько полицейских.

Ланглуа отпер дверь и зажег лампу. Кабинет, забитый бумажным хламом и обрезками старой кожи, смахивал на берлогу привратника. Сыщик предложил Диане стул, сел напротив, несколько секунд постукивал пальцами по столу и наконец поднял на нее глаза:

— Вы должны были предупредить меня, Диана.

— Я хотела быть уверена.

— Но я ведь просил — не играйте в детектива.

— Вы сами поручили мне все разузнать о Люсьене.

Полицейский дернул плечом:

— Подведем итоги. Итак, вы считаете, что авария была покушением на убийство, так?

— Да.

— Водитель грузовика уснул… по команде… какой-то внешней силы или чего-то там еще, не знаю, чего именно…

— Его усыпил гипноз.

— Допустим. Но как можно было подстроить аварию в конкретном месте, в конкретное время?

— Я просчитала маршруты. Грузовик ехал со стоянки на авеню Порт-д'Отей, это рядом с Булонским лесом. По времени он должен был выехать прямо передо мной. Учитывая скорости — мою и его, — вычислить точку встречи ничего не стоило.

— Но как его усыпили?

— Человека можно запрограммировать, и он уснет, если подать условный сигнал.

— Какой сигнал подали этому человеку?

Диана потерла лоб:

— Водитель помнит что-то цвета хаки. Возможно, это военная накидка. Человек стоял у въезда в тоннель.

Черные глаза Ланглуа сверкали из-под седой челки. Он не отводил взор от Дианы.

— Итак, вы считаете, что работала команда убийц?

— Да.

— И эта команда провела нечто вроде войсковой операции?

— Именно так.

— И операция имела единственную цель — устранить вашего приемного сына?

Она кивнула, понимая, сколь абсурдно звучит ее версия. Ланглуа наклонился и спросил, гипнотизируя Диану взглядом:

— Как по-вашему, почему они пытались его убить?

Она убрала волосы со лба и пробормотала:

— Не знаю.

Лейтенант откинулся на спинку кресла и поинтересовался, сменив тему и тон:

— Вы сказали, что Люсьен родился не в Таиланде, а либо в Сибири, либо в Монголии. Каким образом мальчик попал на Андаманские острова?

— Не знаю.

— Понимаете, Диана… — замялся сыщик.

Она взглянула на него поверх очков и спросила:

— Думаете, я сумасшедшая?

— У вас нет ни одного доказательства, все это могло вам просто показаться.

— А шофер? Он не понимает, как мог заснуть, как…

— Что еще может сказать этот человек?

— А человек в защитной накидке? Или его я тоже выдумала?

Полицейский предпочел не отвечать.

— Если принять вашу версию, получается, что Рольфа фон Кейна убили те же люди?

Диана колебалась.

— Думаю, да. Они наказали немца за то, что тот спас Люсьена.

— Но кто предупредил иглоукалывателя об аварии?

— Понятия не имею.

— Немецкие полицейские ничего не нашли — не было ни звонка, ни послания по электронной почте. Похоже, что фон Кейна к Люсьену вызвал Святой Дух.

Выдержав паузу, Ланглуа тихо продолжил:

— Я навел о вас справки.

— Что значит — навели справки?

— Позвонил вашим коллегам, родителям, врачам, которые вас лечили.

— Да как вы могли?! — Диана захлебнулась от негодования.

— Такая у меня работа. В этом деле вы — мой главный свидетель.

— Мерзавец…

— Почему вы не сказали, что много лет ходили к психотерапевту, лежали в клиниках, лечились сном?

— Мне что, повесить на грудь объявление?

— Я мог бы спросить раньше, но… почему вы усыновили Люсьена?

— Вас это не касается.

— Вы так молоды…

Лицо его сморщилось в неловкой улыбке. Каждая морщинка подчеркивала смущенное выражение.

— Ладно, скажу то, что имел в виду: так красивы. — Ланглуа покрутил пальцами в воздухе. — Подобные признания мне всегда тяжело давались. Скажите мне, Диана: зачем вам вся эта затея с усыновлением? Почему вы не попытались… ну, сами знаете: найти мужа, завести семью — словом, пойти классическим путем?

Она не стала отвечать. Ланглуа сложил руки молитвенным жестом, как в первую их встречу тогда, в больнице.

— По словам вашей матери, у вас… трудности с общением.

Сыщик выдержал вопросительную паузу, Диана не ответила, и он продолжил:

— Она сказала, что вы даже обручены никогда не были.

— Это сеанс психоанализа или как?

— Ваша мать…

— Плевать я хотела на мою мать.

Лейтенант прислонился к стене, поставил ногу на корзинку для бумаг и улыбнулся:

— Это я как раз понял… А какие у вас отношения с отцом?

— Чего вы добиваетесь?

Ланглуа снова сменил позу и сел ровно:

— Вы правы. Это не мое дело.

— Я не знала отца. В семидесятых моя мать жила в коммуне. Она выбрала какого-то парня, чтобы тот ее… оплодотворил. Так они договорились. Отец никогда не пытался со мной увидеться, я даже имени его не знаю. Мама хотела воспитать ребенка одна. Не попасть в брачный капкан, не стать жертвой мужского шовинизма… Такие идеи были в те времена в большой моде, а моя мать была убежденной феминисткой.

Она добавила:

— Дети часто следуют по стопам родителей. Я — истинная дочь двух хиппи.

Сыщик улыбнулся, и уголки его губ насмешливо дрогнули. У Дианы от сознания, что она ступила в запретную зону, защемило сердце. Она сама замуровала себя в ледяную глыбу одиночества, ей с этим и жить. Сыщик почувствовал печаль собеседницы и протянул руку, но Диана уклонилась.

Он замер, выдержал секундную паузу и спросил:

— Диана, термин «токамак» что-нибудь вам говорит?

Она удивилась:

— Нет. И что же это такое?

— Сокращение. По-русски токамак — тороидальная камера с магнитными ловушками.

— По-русски? Но… зачем вы мне об этом рассказываете?

Ланглуа открыл папку, и Диана увидела лежавший сверху факс на русском языке со смазанной фотографией.

— Помните лакуну в биографии фон Кейна?

— Да, период с шестьдесят девятого по семьдесят второй.

— Коллеги из Берлинского угрозыска открыли сегодня его сейф в «Берлинер-Банк». Там было только это.

Он помахал ксерокопией.

— Советские документы, доказывающие, что в этот период он работал на токамаке.

— Не понимаю…

— Токамак — передовой научный объект. Лаборатория термоядерного синтеза.

Диана вспомнила защитную накидку убийцы.

— Вы хотели сказать — ядерного расщепления? — спросила она.

Лейтенант восхищенно пожал плечами:

— Вы меня поражаете, Диана! Вы правы; обычные станции используют расщепление, но токамак работал на синтезе. Эту технологию изобрели в шестидесятых русские, их вдохновляла солнечная активность. Проект был слишком амбициозным, они вынуждены были строить печи, разогревавшиеся до двухсот миллионов градусов. Не стоит говорить, что все это выше моего понимания.

— Как фон Кейн и токамак связаны с сегодняшними событиями? — спросила Диана.

Ланглуа повернул к ней листок из факса:

— Токамак, где работал фон Кейн, ТК-17, был главным объектом русских. Главным и абсолютно засекреченным. Угадайте, где он размещался? На дальнем севере Монголии, у границ Сибири. В Цаган-Нуре — там, куда собирался отправиться добрый доктор.

Диана смотрела на грязно-серую страницу и узнавала на снимке черты молодого фон Кейна с непроницаемым взглядом.

— Почему он так хотел туда вернуться? — громко спросил Ланглуа. — Я не могу это объяснить, но все складывается в единую картину.

В дверь постучали, и в комнату вошел компьютерщик. Он молча положил перед ними несколько экземпляров фоторобота. Лейтенант бросил взгляд на портрет и подвел итог:

— Посмотрим, есть ли ваш злоумышленник в нашей базе данных. Одновременно прочешем монгольскую общину Парижа. Проверим въездные визы и все такое. Это единственная хорошая новость — монголов у нас, благодарение господу, пока немного.

Он встал и взглянул на часы:

— Езжайте домой и поспите, Диана. Уже час ночи. Мы усилим охрану Люсьена, можете не волноваться за сына.

Он проводил ее до двери:

— Не знаю, рехнулись вы или нет, но вся эта история — точно полное безумие.

30

Белые стены комнаты. Пастели в рамах. Красный огонек на автоответчике.

Диана пересекла квартиру, не зажигая света, вошла в спальню и рухнула на кровать. Она вспомнила, что перед сеансом гипноза отключила сотовый. Наверное, ей звонили весь вечер.

Она нажала на клавишу и прослушала последнее сообщение: «Это Изабель Кондруайе. Сейчас двадцать один час. Диана, это просто фантастика! Мы определили, на каком диалекте говорит Люсьен! Позвоните мне».

Было около двух ночи, но Диана набрала номер домашнего телефона Изабель.

— Слушаю… — Голос Изабель звучал сипло.

— Добрый вечер, это Диана Тиберж.

— Диана, да, конечно… Боже, вы знаете, который сейчас час?

У нее не было ни сил, ни желания извиняться.

— Я только что вернулась, — сказала она. — И просто не могла ждать.

— Конечно… Я понимаю. Мы идентифицировали диалект вашего сына.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и начала объяснять:

— Мальчик говорит на самоедском наречии, характерном для окрестностей озера Цаган-Нур. Это на севере Монгольской Народной Республики.

Люсьен родился там, где находилась ядерная лаборатория. Что это означает? Диане не удавалось сосредоточиться.

— Вы меня слушаете, Диана? — спросила Изабель Кондруайе.

— Конечно.

Голос Изабель дрожал от возбуждения:

— Это невероятно. По словам специалиста, с которым я консультировалась, речь идет о редком диалекте, на котором говорят цевены — крайне малочисленное племя.

Диана хранила гробовое молчание.

— Вы слушаете, Диана? — снова поинтересовалась Изабель. — Я думала, вы будете рады…

— Я вас слушаю.

— В записи на пленке малыш все время повторяет два слога: лю и сян. Мой коллега уверен: из них складывается ключевое для цевенскои культуры слово. Оно означает «Часовой». «Страж».

— Страж?

— Это священный термин. Страж — избранный ребенок. Ребенок-посредник между соплеменниками и духами, особенно в сезон охоты.

Диана задумчиво повторила:

— В сезон охоты…

— Да. Ребенок становится предводителем своего народа. В лесу он призывает милость духов и расшифровывает послания. Страж способен определить, где именно следует добывать животных, он идет впереди, один, а охотники следуют за ним на расстоянии. Он разведчик, духовный дозорный.

Диана лежала на кровати, глядя на квадратные пастели Пауля Клее: они были из другой — прошлой, безопасной — жизни. Изабель удивило молчание собеседницы, и она спросила:

— У вас что-то случилось?

— Я думала, что усыновляю тайского мальчика, — ответила Диана, вдавливаясь затылком в подушку. — Хотела дать семью ребенку, которому не повезло при рождении. А получила тюркского шамана, общающегося с лесными духами. Сами решайте, случилось у меня что-то или нет.

Изабель Кондруайе вздохнула. Она казалась разочарованной. Эффектное выступление было сорвано, и она вернулась к назидательному тону:

— Ваш сын достаточно долго жил среди сородичей, раз помнит об уготованной ему роли. Ну если не о самой роли, то, во всяком случае, о том, как она называется. Это потрясающая история. Этнолог, расшифровавший запись, хотел бы сам вам об этом рассказать. Когда вы сможете с ним встретиться?

— Не знаю. Я позвоню вам завтра утром. На сотовый.

Диана коротко попрощалась, повесила трубку и отвернулась к стене, свернувшись клубочком. Ей казалось, что на нее надвигаются темные тени: люди в противорадиационных накидках наблюдали за ней из-за завесы дождя, шли следом. Кто они? Почему хотят убить Люсьена, маленького Стража?

Чтобы прогнать мрачные видения, Диана мысленно призвала на помощь союзников, но не смогла вспомнить лиц — ни Патрика Ланглуа, ни доктора Эрика Дагера. Она произнесла вслух имя Шарля Геликяна, но не услышала отклика и почувствовала себя отчаянно одинокой. Но перед тем как заснуть, Диана прозрела истину: она не может быть совсем одинока в этом испытании.

Кто-то где-то должен разделять ее кошмар.

31

Когда-то давно, пытаясь победить застенчивость и научиться общаться, Диана записалась на театральные курсы. Ничего из этого не вышло, но в душе осталась ностальгия по актерству. Она вспоминала исходивший от декораций запах опилок и пыли. Волнующую атмосферу темного зала, доморощенных артистов, на одной и той же ноте декламирующих Софокла и Фейдо. Она вспоминала, с каким вниманием и сочувствием все они следили за усилиями своих товарищей. В этом чувствовалось что-то мистическое, ритуальное, будто на репетициях, произнося на разные голоса чужие слова и преувеличенно жестикулируя, молено было вызвать к жизни таинственные силы и разбудить неведомых богов.

На первом этаже блока А филологического факультета Нантерского университета Диана отыскала аудиторию под номером 103 и сразу поняла, что попала в обветшалый храм Мельпомены. В комнате двадцати метров в длину, без окон, не было никакой мебели, кроме складных стульев у правой стены. В глубине находилась темная сцена с черным раздвижным занавесом. Декораций было немного — стол, стул, дерево, скала и холм из полистирола.

Было десять утра.

Изабель Кондруайе назвала ей адрес, где она могла найти этнолога Клода Андреаса, специалиста по тюркско-монгольским диалектам.

Диана подошла к стоявшим у подножия сцены актерам. Один из них оказался человеком, которого она искала. Высокий, худой, в майке и длинных черных трико, Клод Андреас напомнил Диане тонко скрученный пергамент, в котором, возможно, сокрыты таинственные алхимические рецепты. Этнолог представился и извинился, застенчиво улыбнувшись:

— Простите за костюм. Мы репетируем «В ожидании Годо».

Он подвел ее к стоявшему справа, от сцены столику.

— Я покажу вам карту района. Эта история совершенно… невероятна.

Она машинально кивнула, соглашаясь. Сегодня утром она готова была согласиться с чем угодно. Несколько часов сна не вернули ей привычного напора и куража.

— Кофе? — Андреас кивнул на термос.

Диана отказалась, Андреас подвинул ей стул, а сам сел напротив. Она исподтишка разглядывала его яркое, как детский альбом-раскраска, лицо: широко расставленные бирюзовые глаза, курносый нос, тонкий, словно нарисованный одним росчерком пера рот и густая, с проседью, кудрявая шевелюра, похожая на каску персонажа компьютерной игры Play-Mobil.

Андреас поставил на стол термос, развернул карту с написанными кириллицей названиями и указал пальцем на какое-то место у границы:

— Вот здесь, на самом севере Внешней Монголии, живут люди, говорящие на диалекте, который вы слышали от сына, Диана.

— Изабелла говорила мне об одном народе — цевенах…

— Я не готов быть столь категоричным. Эти труднодоступные регионы чуть не сто лет находились под властью русских. Но, судя по некоторым особенностям произношения и лексики, мы действительно имеем дело с цевенским диалектом. Цевены — самоедское племя. Оленеводы. Исчезающая народность. Где вы усыновили такого ребенка? Это…

— Расскажите мне о Страже и об охоте.

Андреас улыбнулся, поняв, что вопросы будет задавать не он, и прижал руку к груди, прося прощения за бестактность. Китайские церемонии…

— Раз в год, осенью, цевены устраивают большую охоту. Обряд охоты таков: молодой Страж всю ночь накануне гона постится, а на рассвете в одиночестве отправляется в лес. Остальные следуют за Стражем. За «Лу-Си-Аном», на цевенском диалекте.

Диана рассеянно слушала Клода, не сводя глаз с карты, где доминировал зеленый цвет. Гигантское зеленое пространство с голубыми точками озер. В крови Люсьена текла красота этого мира. Диана вспомнила волшебные мгновения близости с сыном, когда он засыпал у нее на руках и она слышала волшебные слова «из чужих далеких краев». Объяснения Андреаса, словно далекий шум прибоя, вновь донеслись до ее слуха.

— Если ваш приемный сын — Страж, если он был избран своим народом… — Голос Андреаса доносился издалека, как шум прибоя, — … он наверняка наделен даром ясновидения. Одним из видов так называемого экстрасенсорного восприятия.

— Погодите-ка.

Диана одарила собеседника холодным взглядом.

— Полагаете, они верят, что такие дети наделены паранормальными способностями?

Этнолог в ответ улыбнулся, успокаивающе махнув рукой, чем разозлил Диану.

— Нет. Я имел в виду совсем другое. Думаю, Стражи действительно обладают такими способностями. Если верить свидетельствам очевидцев, они улавливают явления, недоступные обычным людям.

Повезло, ничего не скажешь: она встретила чокнутого, который слишком долго жил среди суеверных туземцев. Диана призвала себя к спокойствию:

— О каких явлениях вы говорите?

— Например, о том, что Стражи могут предвидеть пути миграции лосей, появление комет и климатические изменения. Они — провидцы, и их дар проявляется уже в детстве, за это я готов поручиться…

— Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? — перебила его Диана.

Ученый ответил, продолжая спокойно помешивать кофе:

— Есть два типа этнологов, мадам. Одни исследуют духовные проявления этносов исключительно с психиатрических позиций. Для них сила шаманов, их практики — не более чем отклонения, стоящие в одном ряду с истерией и шизофренией. Другие — в том числе и я — считают это проявлением духовных сил, то есть силы духов.

— Как вы можете верить в подобное?

Улыбка. Оборот ложечки по дну чашки.

— Знали бы вы, чему мне довелось быть свидетелем… Считать шаманические способности душевной болезнью — глупое упрощенчество. Музыкальный критик, которого волнует только сыгранность оркестра, но не сама музыка, — плохой профессионал. Есть материалы, из которых сделаны инструменты. Есть сами инструменты. И магия, которая от них исходит. Я отказываюсь низводить религиозные верования целого народа до простых суеверий и ни за что не соглашусь считать колдовскую силу коллективным наваждением.

Диана молчала, вспоминая странные обряды, которые видела собственными глазами, в том числе в Африке. Она так и не решила, как к ним относиться, но в одном была уверена твердо: во время подобных церемоний проявлялась Сила. И находилась она внутри человека, вовне его и, что самое удивительное, перед ним, как если бы речь шла о сакральном общении через невидимый порог.

Клод Андреас уловил ее смятение:

— Давайте посмотрим на вещи иначе. Оставим в покое религиозный аспект паранормальных явлений и задумаемся о совершенно конкретной, физической их достоверности.

— Не о чем тут думать, — отрезала Диана. — Их не существует.

— У вас никогда не было вещих снов? — серьезным тоном спросил этнолог.

— Конечно были, как у всех. Это не более чем смутные ощущения.

— Вам никогда не звонил человек, которого вы минуту назад вспоминали?

— Случайность. Послушайте, я ученый и не могу учитывать подобные совпадения…

— Да, вы ученый и не можете не знать, что существует порог допустимости, за которым случайности становятся вероятностями, а вероятности — аксиомами. Я не первый день интересуюсь этими вопросами. Сейчас в Европе, США и Японии существуют лаборатории, где давно уже проводят успешные опыты по выявлению телепатии, ясновидения и предвидения. Уверен, вы об этом слышали.

Диана ринулась в бой:

— Слышала. Но даже если отчеты о проведенных тестах точны, результаты всегда можно оспорить.

— Это общепринятое мнение. Научному сообществу проще думать именно так, потому что, признай мы аномалии реально существующими, придется пересмотреть современную физику и все наши сегодняшние знания.

— Мы отвлекаемся от…

— Никуда мы не отвлекаемся, и вы это знаете. Мы говорим о подспудных способностях человека. О тех самых способностях, которые у вашего мальчика могут быть запредельными. О способностях, бросающих вызов законам мироздания.

Диане не нужны были новые заморочки, но какая-то сила удерживала ее, нашептывая, что, возможно, все дело именно в этих способностях… Андреас продолжил ровным тоном:

— Зайдем с другой стороны. Насколько мне известно, вы этолог и занимаетесь поведением животных.

— И что из этого следует?

— Многие способности братьев наших меньших долго казались нам загадочными, потому что мы не понимали их морфологии. Полет летучей мыши в темноте был тайной, пока мы не открыли ультразвук, которым они руководствуются. Все имеет материальное, физическое объяснение. В природе нет ничего сверхъестественного.

— Вы рассказываете мне о моей специальности. Не вижу связи между так называемыми пси-способностями человека и…

— Кто вам сказал, что человек ограничен в способах познания и восприятия мира?

— Пресловутое шестое чувство… — хмыкнула Диана, поднимаясь. — Мне очень жаль, но боюсь, мы оба теряем время.

Этнолог спросил, не давая ей уйти:

— А почему вы не верите, что у этих детей есть перед нами преимущество?

— Какое именно?

Ответная улыбка Андреаса напомнила Диане запятую.

— Невинность.

Диана хотела рассмеяться, но у нее перехватило горло.

— В лабораториях, о которых я вам рассказывал, была выявлена важная закономерность: лучшими бывают результаты первых тестов, и выдают их дети. Благодаря своей непосредственности.

— Ну и?…

— Главным препятствием к проявлению паранормальных способностей становятся наши собственные предрассудки. Скептицизм, материализм и равнодушие оскверняют наш мозг, они подобны отходам жизнедеятельности, мешающим сознанию действовать в полную силу. Если спортсмен, выходя на старт, не уверен в себе, он непременно проиграет. Так же работает наш разум. Скептик не может получить доступ к собственным интеллектуальным и психическим способностям.

Диана обвела взглядом долговязую фигуру Андреаса.

— У вас ведь нет детей, я не ошибся?

— У меня есть Люсьен.

— Я хотел сказать — вы не рожали…

Диана отвернулась, чтобы он не увидел выражение ее лица.

— К чему этот вопрос?

— Любая мать подтвердит вам, что общается с ребенком во время беременности. Плод в утробе переживает те нее чувства, что и мать. А ведь они — две отдельные сущности. Беременность — колыбель телепатии.

Как только речь зашла о физиологии, Диана почувствовала себя увереннее.

— Вы заблуждаетесь, — возразила она. — То, что вы считаете паранормальной передачей мыслей и ощущений от одного живого существа к другому, покоится на абсолютно материальных основаниях. Если беременная женщина переживает потрясение, в кровь выбрасывается адреналин, который получает и эмбрион. На этой стадии ребенка и мать нельзя воспринимать отдельно друг от друга, ведь их физический контакт неразрывен.

— Согласен. А после родов? Связь не прерывается, это доказанный факт. Мать инстинктивно ощущает, что нужно ребенку, в тот самый момент, когда он сам это испытывает. Связь неразрывна. Что это? Материнский инстинкт? Женская интуиция? Где начинается ясновидение? Разве любовь — не основа ясновидения?

Диана чувствовала, как ее сопротивление тает. Разговор о связи матери с грудным ребенком убивал ее, одновременно внося в душу успокоение. Всю полноту близости с Люсьеном она ощущала, держа спящего сына на руках.

— Все это прекрасно, но я так и не узнала ничего нового о личности моего приемного сына.

— Узнаете, когда Люсьен придет в себя. Если мальчик действительно Страж, он сам вам это докажет.

Диана простилась с Андреасом, чувствуя, как по сердцу разливается печаль.

— Подождите.

Этнолог догнал ее у двери.

— Я вдруг вспомнил, кто может знать больше о психических особенностях Люсьена. Какой же я болван, что не сообразил раньше! Пожалуй, он единственный человек, побывавший на родине мальчика. Я сам работал только с записями, которые сделали политзаключенные того времени, ученые, прошедшие через ГУЛАГ.

Андреас записал имя и адрес неизвестного Диане кудесника.

— Его зовут Франсуа Брюнер. Он много знает о цевенах. И о парапсихологии.

Диана выхватила у этнолога листок с адресом.

— Он живет в музее? — удивилась она.

— Брюнер — хранитель собственного фонда в Сен-Жермен-ан-Лэ. Он владеет огромным состоянием. Договоритесь о встрече, он потрясающий человек. Поездка займет всего несколько часов, но они могут изменить всю вашу жизнь.

32

Все сложилось очень удачно.

Сначала она отправилась в больницу взглянуть на новую палату Люсьена, а потом связалась с хранителем собственного фонда. Франсуа Брюнер был с ней очень любезен: его заинтриговало возможное присутствие Стража во Франции. Ему не терпелось поделиться с ней воспоминаниями о регионе, где европейцы почти не бывали. Встреча была назначена на семь вечера.

Диана прикинула, что ей понадобится около часа, чтобы добраться до Сен-Жермен-ан-Лэ на восточной окраине Парижа, и выехала в половине шестого. После Нейи она обогнула квартал Дефанс по кольцевому бульвару и выехала на национальное шоссе № 13, которое должно было привести ее прямо к цели.

За рулем она не задавала себе вопросов, думая только о словах Клода Андреаса и о том, какие выводы из них следовало сделать. Диана Тиберж была этологом и мыслила очень рационально. Таинственная процедура Рольфа фон Кейна и прочитанные об акупунктуре статьи поражали воображение, но в истину, способную перевернуть ее собственное представление о реальности, она поверить не могла.

Диана, как и большинство биологов, считала, что мир во всем его многообразии и сложности — это последовательность физико-химических механизмов, включающая в себя конкретные элементы, от бесконечно малых до бесконечно больших. Она, конечно, не отрицала существование человеческого разума, но считала его отдельной сущностью, в чьи функции входили познание и понимание. Этакий духовный зритель, сидящий в ложе мироздания.

Диана знала, что это усеченное и устаревшее видение космических механизмов, унаследованное от прагматистов XIX века, исключавших человеческое сознание из логики реальности. Между тем все больше и больше ученых склонялись к мысли, что дух, сколь бы невидим и неосязаем он ни был, — такая же часть реальности, как молекула или нейтронная звезда. Научное сообщество больше не отрицало, что сознание необъяснимым образом встроено в великую цепь живого, как и любой осязаемый элемент. Некоторые исследователи даже полагали, что сознание не пассивная сущность и напрямую, как чистая сила, влияет на объективный мир.

Диана сосредоточилась на дороге. Она проезжала Нантер, где за рядами платанов, как за декоративной ширмой, прятались старые уродливые дома, унылые особняки и слишком новые безликие постройки.

В Рюэль-Мальмезоне пейзаж изменился. Тополя пришли на смену платанам, их длинные маленькие листочки обещали свидание с водой и зеленью.

На авеню Бонапарт, в окрестностях Мальмезона, вокруг домов появились крепостные стены, увитые диким виноградом. Казалось, что высокие строения с изящными кровлями снисходительно взирают на проезжающие мимо машины, заразившись от дворца его спесью.

Пробок на дороге не было, и Диана вернулась мыслями к своему расследованию. Неужели Люсьен — Страж? Насколько реальны способности, которыми он предположительно наделен? Имеют ли они отношение к неведомому измерению реальности? Рольф фон Кейн сказал ей: «Этот ребенок должен жить». Диана не сомневалась, что он знал правду о Люсьене, потому и вмешался. Чего немец ждал от него? У Дианы не было ответа, но она чувствовала, что движется в правильном направлении. Она должна сосредоточиться на паранормальных способностях, даже если не верит в них и считает подобные истории выдумками. Сейчас важно другое: убийцы с бульвара и Рольф фон Кейн в них верили.

В Буживале, на берегах Сены, в воде отражались длинные, поросшие лесом островки. На каменном мосту красовалась надпись «Шлюзы Буживаля». Лодки и баржи скользили по глади вод, обещая покой и умиротворение. Все вокруг навевало мысли о дачной жизни, завтраках на траве и отдыхе от парижской суеты.

Через двадцать минут Диана оказалась на центральной площади Сен-Жермен-ан-Лэ. Часы на колокольне пробили без четверти семь. Казалось, что широкие, обсаженные деревьями улицы все еще хранят память о королевских выездах.

Диана вспомнила разъяснения Брюнера и поехала к лесу. Вдоль узких дорог тянулись увитые кружевным плющом ограды. День клонился к закату, и деревья дрожали от нетерпения в предвкушении долгожданных сумерек. Диана не стала включать фары, чтобы лучше видеть лившийся из дома свет: чем темнее становилось на улице, тем ярче он сиял.

Она остановилась у высокой черной решетки ворот и вышла из машины. Свежий воздух пробуждал чувства, придавая новую остроту восприятию. Было уже семь, темнота волнами наплывала на мир. Диана снова подумала о своем мальчике и внезапно обрела окончательную уверенность: через несколько часов она узнает часть правды.

33

Она нажала на кнопку домофона, над которым висела камера. Никто не ответил. Она сделала еще одну попытку, но ничего не добилась и машинально толкнула решетку ворот. Диана застегнула тонкое замшевое пальто с шерстяным воротником и ступила на гравиевую дорожку. Несколько минут она шла вдоль обширных лужаек. Вокруг было тихо и безлюдно, до слуха Дианы доносилось только веселое пшиканье невидимых в темноте автоматических поливалок. Наконец за высоким зеленым газоном показался музей.

Здание было построено в начале века. Прямые линии, грубые углы, прочные материалы. Патина бронзы. Темная охра меди. Черный блеск стали. Диана подошла ближе. Центральный вход оказался запертым. Фасадные окна в металлических рамах не были освещены. Диана вспомнила, что Франсуа Брюнер советовал войти через заднюю дверь: так можно было попасть прямо в его комнаты.

Деревья в парке были окутаны тьмой. Ветер гулял в вершинах, шурша листвой. Диана позвонила в дверь, но ей снова никто не ответил. Неужели профессор забыл о назначенной встрече? Она было решила вернуться, но передумала, снова направилась к главному входу, поднялась по ступеням и потянула за ручку.

И тяжелая дверь неожиданно открылась.

Диана попала в темный вестибюль, а оттуда прошла в первый зал. Она бы никогда не подумала, что в столь неприступном на вид бункере может существовать такая комната. Белые стены, пол и потолок отражали лившийся в окна лунный свет. Эти поверхности сами по себе ласкали глаз. Но главным здесь были картины. Окошки пестрых расцветок, яркие, сверкающие, выглядели проходом в иную реальность. Диана подошла ближе и поняла, что в фонде выставлены работы Пита Мондриана.

Она не слишком хорошо разбиралась в живописи, но обожала этого голландского художника — у нее было много репродукций его картин. На стенах висели работы, относящиеся к первому периоду творчества Мондриана: неистовые мельницы с причудливыми крыльями на фоне пылающих небес, предвещающие скорую и неизбежную гибель мира.

Во втором зале Диана увидела другие полотна того же периода. На них были изображены деревья: зимние — темные, застывшие, присыпанные снегом, из трещин в их коре проглядывали цвета самых безумных оттенков, и весенние — черные с красным, напоенные огнем, готовые взойти на костер. Диана всегда думала, что этот обжигающий сок и пылающие небеса таят в себе обещание грядущих глубинных перемен в творчестве Мондриана.

Она знала, что в третьем зале найдет материальные свидетельства этих перемен.

Войдя в зал, Диана взглянула на стены и улыбнулась. На картинах двадцатых годов деревья Мондриана тянутся вверх, выстраиваются в ряд, облагораживаются, небо становится чистым и гладким: наступает истинная весна мастера. Он не пишет ни цветов, ни фруктов — только квадраты и прямоугольники, геометрические формы абсолютной чистоты, строгие монохромные композиции. Искусствоведы называли перемену в манере мастера «переломом», но Диана думала иначе. Из пылкого лиризма первого периода, из глубины пейзажей, изображающих землю и огонь, вырос магический кристалл, квинтэссенция творчества. Совершенная геометрия линий и цветов.

Околдованная Диана передвигалась по залам, забыв об абсурдности ситуации. Она в одиночестве ходила по частному музею, где ей назначил встречу специалист по тюркским этносам. Каждая картина Мондриана стоила десятки миллионов франков, а она не встретила ни одного охранника. Диана перешла в новый зал, предвкушая встречу со знаменитыми «Буги-вуги», последними полотнами, написанными мастером в Нью-Йорке, и тут…

Диана повернула голову на шорох.

Из зала, откуда она только что ушла, на нее медленно надвигались два силуэта. «Охранники», — подумала она, но тут же отбросила эту мысль. Мужчины были в черных комбинезонах с приборами ночного видения, надетыми поверх шлемов, и винтовками с лазерным прицелом. Диана мгновенно поняла, кто они: убийцы с бульвара. Они выследили ее и сейчас убьют — прямо здесь, в музее.

Диана оглянулась, но не увидела ни двери, ни выхода. Она отступила назад. От винтовок убийц исходили красные лучи. Каким бы нелепым это ни казалось, красота сцены потрясла Диану: полотна, отражающие синеватый лунный свет, люди в черном, напоминающие жуков из-за зеленых очков ночного видения, алые огоньки лазерных прицелов в белесом полумраке.

Диане совсем не было страшно. Непостижимо, но она ждала такого столкновения пятнадцать лет. Для нее наступил момент истины. Она уже не та беззащитная девушка-подросток в Ножан-сюр-Марн и сейчас докажет это себе и всему остальному миру. Диана вспомнила ивы, свет фонарей, холодную землю под обнаженными бедрами. Тени приближались. Они были в нескольких метрах от Дианы.

Еще один шаг.

Она увидела, как рука в перчатке нажимает на спуск.

Слишком поздно.

Для них.

Диана прыгнула и нанесла удар ребром ладони — сао-фу-чу. Первому противнику она попала прямо по горлу, и тот рухнул на пол. Второй направил на нее винтовку, но она успела нанести ему удар ногой, убийца отлетел назад, и Диана услышала приглушенный звук выстрела. Пуля чиркнула по стене, и наступила тишина. Дрожа всем телом, Диана подошла к лежавшим неподвижно телам.

Жестокий удар опрокинул Диану на пол, она задохнулась от боли, попыталась встать на колено, но получила новый удар в лицо. Очки отлетели в сторону. Рот наполнился кровью. Диана рухнула на спину, поняв — увы, слишком поздно! — что третий налетчик находился в мертвой зоне зала. Удары сыпались градом, они били ее втроем — кулаками, ботинками, рукоятками пистолетов. Закрывая голову руками, Диана думала об одном: «Моя сережка… Они вырвут сережку из ноздри». По губам потекла теплая кровь — неизбежное случилось. Диана скрючилась, ощупала нос, поняла, что перегородка сломана, и перестала сопротивляться.

Воспользовавшись короткой передышкой, она подползла к стене, попыталась подняться, но получила удар кованой подошвой в грудь и задохнулась. Время и пространство остановились, а потом у нее открылась неукротимая рвота. Рука в перчатке схватила ее за волосы, перевернула на спину, прижала плечи к полу. Убийца достал нож: зазубренное лезвие блеснуло в лунном свете. Диана подумала о Люсьене и мысленно попросила у него прощения. За то, что не сумела защитить. За то, что не разгадала его тайну. И за то, что умирает и не сможет любить его всю жизнь…

Прозвучал выстрел.

Приглушенный и гулкий одновременно.

Лицо убийцы изменилось — потекло вниз и застыло.

Тишину снова разорвал выстрел.

Убийца сложился пополам, раскрыв от изумления рот.

Через секунду Диана поняла, что стреляет она сама. Ее тело хотело жить и искало выход, не обращая внимания на возносимую душой молитву. Диана нащупала за поясом убийцы пистолет, отщелкнула большим пальцем застежку кобуры, достала оружие и нажала на курок.

Потом выстрелила еще раз.

Тело бандита вздрогнуло и повалилось на Диану, она оттолкнула его и вытянула руку, чтобы прицелиться, но ее противники исчезли. Они были в зале «Композиций» — их выдали лучи лазерных прицелов. Диана подобрала винтовку и по диагонали добежала до мертвого пространства. Она была в шоке, одежда промокла от крови, но они ее не убьют. Так или иначе, но она выберется.

Диана бросила взгляд на порог следующего зала, и тут ее осенило.

Картины.

Картины спасут ей жизнь.

Она использовала приборы ночного видения в Африке и знала, что они ограничивают восприятие цветов. В зеленоватом ореоле красные точки лазерных прицелов должны быть видны хуже, так что, перемещаясь от одной красной картины к другой, она получит несколько секунд передышки и, возможно, сумеет пересечь зал.

Диана рванулась вперед и увидела два направленных на нее красных луча: нападавшие, как она и предполагала, стояли по сторонам дверного проема. Диана кинулась к «Композиции № 12» — это был красный квадрат, а от нее перебежала к «Композиции с красным, желтым и серым». Алые точки преследовали ее, как две злые мухи. Она сделала очередной рывок. Ее метод работал, убийцы ничего не видели. Перемещаясь вдоль полотна в карминных тонах, Диана добралась до следующего зала. Она сумела.

И тут Диана поскользнулась. Она упала, ударившись головой о цементный пол, из глаз посыпались искры, а лодыжку пронзила острая боль. Диана обернулась, увидела стоявших над ней убийц, перекатилась на правый бок и нажала на спуск винтовки. Отдача отбросила Диану к стене, но она успела увидеть, что попала: один из ее противников упал.

Второй нападавший остановился. Она выстрелила еще раз. Но чудо не повторилось — винтовку заклинило. Диана бросила ее на пол, правой рукой вытащила из-за пояса пистолет и прицелилась. Убийца был уже в метре от нее, но вместо выстрела раздался леденящий душу сухой щелчок. Диана испытала шок: все было кончено. Бандит прицелился. Взгляд Дианы упал на его поножи, она вспомнила о десантном ноже, выхватила его и в броске вонзила киллеру в горло, дико закричав, чтобы не слышать хруста, когда металл распорол хрящи и кость.

Растерянная, окровавленная, Диана отодвинулась, оставив оружие в разверстой гортани врага, поднялась и почувствовала невыносимую боль в левой ноге. Как большая цапля, она прыгала на одном месте и вдруг заметила справа невесть откуда взявшуюся дверь. Кое-как она двинулась к ней, снова упала, приподнялась на одном колене и, толкнув створку двери, ввалилась в личные покои Франсуа Брюнера.

34

Диана ничего не слышала — ни звука, ни шороха. Она сидела неподвижно, приклеившись спиной к деревянной панели, и не знала, прикончили убийцы с глазами насекомых Франсуа Брюнера или тому удалось уйти.

Потом Диана попыталась подняться и едва не потеряла сознание от боли. Она замерзала. Через несколько минут синяки от ударов превратятся в сгустки боли, и она не сможет шевельнуться. Нельзя терять ни минуты: она должна найти выход и убраться из этого дома.

Диана захромала по темному коридору, прикрывая ладонью кровоточащий нос. Без очков все вокруг казалось зыбким и расплывчатым, и она ориентировалась по ночникам. В конце коридора, в прямоугольной комнате с неглубоким бассейном, ей пришлось карабкаться по железной лесенке. В воде, как кувшинки, плавали масляные светильники. Диана подивилась в душе странным архитектурным пристрастиям хозяина дома.

Она вошла в следующую, идеально квадратную комнату, потом попала в прямоугольную, с белыми стенами и черным полом. Луна за окном освещала сделанные тушью рисунки: на каждом был изображен обряд жертвоприношения.

При других обстоятельствах Диана была бы потрясена строгой красотой этих комнат. Но сейчас она плакала от боли, а капли крови тяжело, как горячий воск, падали на пол. Она начала отчаиваться, решив, что уже не найдет выход, но тут заметила свет, проникавший из-за приоткрытой двери. По отблеску зеркал и хлюпанью Диана догадалась, что это ванная, и решила умыться, чтобы хоть немного прийти в себя.

В отделке господствовали нефрит и бронза. Тяжелые тонированные стекла стояли вдоль стен, как волнорезы на море. Ванна была выдолблена из глыбы гладкого зеленоватого камня. Но черной штанге висели полотенца цвета бурых водорослей. Повсюду — вдоль окон, изразцов, пола, рядом с раковиной и унитазом красовались, отражаясь в зеркалах, бронзовые штоки и трубки.

Диана нащупала ладонью раковину и открыла кран. Вода освежила ее, кровотечение прекратилось, боль утихла, и тут она заметила, что на дне плавают какие-то прозрачные волокна — крошечные оболочки. Те же скрученные пленочки валялись в сухой ванне. Диана подумала, что это какой-то пластик, решила проверить и поняла: вещество имеет органическое происхождение.

Кожа.

Человеческая кожа.

Она инстинктивно обернулась, ища источник новой странности, и вскрикнула. В центре ванной стоял массажный стол из черного мрамора. На столе лежало тело, прикрытое изумрудной занавеской для душа. Через прозрачные складки Диана разглядела, что мертвый человек невероятно худ. Кто это? Неужели Франсуа Брюнер? Диана дрожащей рукой потянула за край шторы, та съехала на пол, и она увидела голого мертвеца.

Руки трупа были сложены на груди, как у рыцарей, покоящихся в средневековых часовнях. Этим сходство не ограничивалось: казалось, что старое тощее тело с выступающими костями дополняет убранство ванной, уподобившись невозмутимо-торжественным, как готические соборы, рыцарям.

Диане показалось, что труп буквально облезает. Тончайшие пленочки свисали с рук и ног, сворачивались складками на груди, а под ними виднелась новая розоватая кожа. Диана попыталась сохранить жалкие остатки хладнокровия, но, оказавшись в метре от тела, получила новый шок. На животе, под самой грудиной, она заметила тонкий разрез.

Франсуа Брюнера убили тем же способом, что и Рольфа фон Кейна.

Что это означает? Негодяи с автоматами? Нет, не их стиль. И зачем было класть жертву на мраморный куб?

В последний момент Диана взглянула на лицо мертвого старика, и все элементы мозаики поменялись местами. Лысеющая голова. Выступающие скулы. Тяжелые веки.

Это был человек с бульвара.

Именно он три недели назад пытался убить их с сыном.

35

В больничной палате не было ничего, кроме кровати. Диана Тиберж лежала в темноте, прикрыв щеку ладонью. За дверью стоял охранявший ее полицейский. Она взглянула на часы. Было шесть утра, значит, она не просыпалась всю ночь. Диана закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями.

В тот самый момент, когда в нефритово-бронзовой ванной она узнала человека со змеиной кожей, из глубины парка донесся вой полицейских сирен. Диана почувствовала облегчение: это было первое рациональное звено в случившейся вакханалии абсурда. В музее была установлена сигнализация — картины следовало обезопасить от грабителей, — и в комиссариат Сен-Жермен-ан-Лэ сразу поступил сигнал тревоги. Она вспомнила о мертвых телах и своих отпечатках на оружии. Кто поверит, что молодая женщина упокоила трех профессиональных убийц с автоматами? Она не станет признаваться, что уложила киллеров из их же оружия.

Диана дотащилась до зала «Композиций» и расположила трупы и автоматы в соответствии с траекторией стрельбы. Там же она нашла свои чудом уцелевшие очки, что очень способствовало прояснению мозгов. Диана стащила с мертвецов перчатки и оставила на каждой рукояти соответствующие отпечатки. Когда приехавшие по сигналу тревоги полицейские ворвались в музей, они увидели распростертую женщину в окружении трех трупов и полотен Мондриана.

Дальше все получилось совсем просто. В машине ей даже не пришлось притворяться разбитой и подавленной. Следователи задавали вопросы, сами на них отвечали и пришли к выводу, что киллеры сначала напали на нее, а потом перестреляли друг друга. Сыщики почему-то были уверены, что убийцы охотились не за ней. Вопросов Диана не задавала, но ей показалось, что бандитов уже идентифицировали.

Дежурный врач в клинике Везине-Ле Пек успокоил Диану: гематомы рассосутся, боль в левой лодыжке пройдет — она ее всего лишь растянула. Сильнее всего Диану поранили ее собственные украшения: сережка разорвала правое крыло носа до самых хрящей, а гвоздик из пупка полчаса извлекали под анестезией.

После операции Диане сделали укол успокоительного, оставили в палате одну, и она мгновенно отключилась. Утром обезболивающие все еще действовали, голова была совершенно ясной, и она решила мысленно подвести некоторые итоги.

22 сентября 1999 года Франсуа Брюнер, хранитель Фонда Брюнера, знаменитый путешественник, специалист по цевенам и парапсихологии, попытался убить Люсьена, устроив с помощью сообщников автомобильную аварию на парижском кольцевом бульваре.

5 октября 1999 года Рольф фон Кейн, главный анестезиолог отделения детской хирургии больницы «Шарите», тайно провел сеанс иглоукалывания впавшему в кому ребенку, чтобы спасти ему жизнь.

Эти двое знали о Люсьене нечто такое, чего не знала Диана. Возможна, им была известна истинная природа его силы, поэтому один хотел уничтожить мальчика, а другой пытался его спасти.

Что это за сила? Диана решила на время забыть о вопросе, на который все равно не могла ответить, и подумать о самом страшном.

В этом деле был еще один убийца.

Человек, перекрутивший аорту и остановивший сердце Рольфа фон Кейна в кухонном блоке больницы Неккера в ночь на 6 октября 1999 года. Человек, 12 октября 1999 года проделавший ту же операцию с Франсуа Брюнером за несколько часов до приезда Дианы в музей.

Она услышала, как щелкнула задвижка, и в палате появились двое полицейских. За их спинами маячила чья-то долговязая фигура. Диана надела очки и узнала черный свитер и жесткие седые волосы Патрика Ланглуа. Вид у него был не слишком приветливый.

Он восторженно присвистнул, увидев распухшее лицо Дианы, и спросил с угрозой в голосе:

— Может, пора завязывать с глупостями?

36

В машине Диана первым делом опустила козырек, чтобы рассмотреть в зеркале свое лицо. Отливающая синевой гематома тянулась от левого виска до подбородка, щека начала опухать, хотя и не выглядела совсем уж безобразно. В левом глазу произошло кровоизлияние, и взгляд стал странно-разноцветным. Раненый нос заклеили пластырем. Она ожидала худшего.

Ланглуа молча тронулся с места, и машина влилась в утренний поток машин. В больничном вестибюле он обругал ее за неосторожность и желание действовать в одиночку. Диана надеялась, что продолжения не будет, у нее разыгралась мигрень. Когда они остановились на красный свет, сыщик достал из крафтового конверта стопку листков и положил их Диане на колени:

— Прочтите.

Диана даже глаз не опустила. Через несколько минут лейтенант спросил:

— Что опять случилось?

Она смотрела прямо перед собой на дорогу:

— Я не могу читать на ходу. Меня начинает тошнить.

Ланглуа недовольно заворчал — его достали выкрутасы Дианы.

— Ладно, — вздохнул он, — сейчас объясню. В этой папке — дело вашего «фоторобота».

— Франсуа Брюнера?

— Его звали Филипп Тома. Брюнер — вымышленное имя. Обычное дело у шпионов.

— О чем вы?

Сыщик откашлялся и продолжил, не сводя глаз с дороги:

— Мы прогнали это лицо через компьютер и сразу получили результат от Управления территориального надзора. Франсуа Брюнер, он же Филипп Тома, был поставлен на полицейский учет в шестьдесят восьмом. В то время он преподавал психологию в Нантерском университете. Тридцатилетний вундеркинд. Специалист по Карлу Густаву Юнгу. Я должен был вспомнить это имя. — Он сконфуженно улыбнулся. — У меня был период увлечения Юнгом. Итак, в шестьдесят восьмом Тома — он происходил из очень хорошей семьи — стал одним из вожаков студенческих бунтов.

Диана вспомнила человека в зеленой накидке, наставившего на ее машину указательный палец. Его исхлестанное дождем лицо в кустах на обочине.

— В шестьдесят девятом, — продолжил Ланглуа, — парень исчезает. Тома был разочарован провалом бунта и решил смыться на Восток.

— Невероятно!

— Профессор ушел за «железный занавес», в страну победившего пролетариата — СССР. Представляю, какое лицо было у его отца, одного из самых крупных адвокатов голлистской Франции, когда ему сообщили новость.

— Рассказывайте дальше.

— Мы не знаем доподлинно, чем Тома занимался в Союзе, но он точно путешествовал по интересующим нас местам, в том числе по Монголии.

Они ехали в левом ряду по шоссе № 13. Солнце освещало верхушки рдяных деревьев, над которыми клубился алый туман. Диана провожала рассеянным взглядом парковые решетки, обширные владения, светлые дома среди деревьев.

— В семьдесят четвертом состоялось возвращение блудного сына. Советская система доконала Тома, и он явился во французское посольство в Москве, умоляя, чтобы правительство разрешило ему вернуться. В те годы и не такое случалось. Перебежчик, пять лет проживший на Востоке, попросил политического убежища… у своей собственной страны!

Ланглуа помахал папкой, как вещественным доказательством:

— Уверяю вас, все это чистая правда.

— И… что случилось потом?

— Все очень непонятно и смутно. В семьдесят седьмом следы Тома обнаруживаются… никогда не догадаетесь где! В рядах французской армии, в качестве гражданского советника.

— В какой области?

Ланглуа улыбнулся:

— Он психолог в Военном институте профилактики заболеваний, специализирующийся в области космической медицины. В действительности этот институт занимался диссидентами с Востока, попросившими политического убежища во Франции.

Диана начала понимать, как переменилась ситуация:

— Хотите сказать, он допрашивал советских перебежчиков?

— Именно так. Он говорил по-русски. Хорошо знал жизнь в СССР. Был психологом. Кто лучше его мог определить степень откровенности этих людей, решить, насколько им можно доверять? Думаю, ему не оставили выбора, он платил долг государству.

Ланглуа помолчал, переводя дыхание, и закончил свой рассказ:

— В восьмидесятых начинается разрядка в международных отношениях, гласность и перестройка. Военные дают Тома вольную. Он унаследовал огромное семейное состояние и больше никогда не преподавал — предпочел вкладывать деньги в полотна мастеров. Основал собственный фонд, где регулярно проходят выставки, сейчас там экспонируется Мондриан. Тома уже не скрывает свое прошлое перебежчика, больше того, он даже читает лекции о тех сибирских регионах, где ему удалось побывать, и о народностях, практически неизвестных европейцам, в том числе о цевенах — соплеменниках вашего сына.

Диана задумалась над полученной информацией. Имена. Факты. Роли. Каждый элемент обладал собственной логикой и был частью общего целого.

— Что вы обо всем этом думаете? — наконец спросила она.

Ланглуа пожал плечами:

— Я вернулся к своей первоначальной гипотезе. История, начавшаяся во времена «холодной войны». Сведение счетов. Научный шпионаж. Последнее кажется мне наиболее вероятным с тех пор, как я узнал о существовании термоядерной лаборатории, там…

— Вы говорите о токамаке?

— Да. Как я понял, термоядерный синтез — не до конца разработанная, но весьма многообещающая технология. В ней будущее атомной энергетики.

— Почему?

— АЭС работают на уране, а его запасы ограничены, термоядерный котел работает на топливе из… морской воды, а это топливо на Земле никогда не закончится.

— И что же?

— Ставки в этой игре невероятно велики, свой интерес есть у каждой страны. Я бы сказал, что все в этом деле крутится вокруг секретов токамака. Там работал фон Кейн. Там наверняка бывал Тома, когда путешествовал по Монголии. А глава ТК-17 Евгений Талих в семьдесят восьмом году перебежал на Запад и с помощью Тома поселился во Франции.

— Для меня это слишком сложно.

— Это для всех слишком сложно. Но в одном можно не сомневаться: они все здесь.

— Кто эти «они»?

— Те, кто работал на ядерной установке. Они во Франции или в Европе. Я провел расследование насчет Евгения Талиха. В 80-х он работал в первых французских исследовательских центрах, где занимались управляемым термоядерным синтезом. Сегодня он пенсионер. Его нужно найти как можно быстрее. Боюсь, иначе мы в скором времени найдем его труп с разорванным сердцем.

— Но… зачем кому-то убивать этих людей? Да еще таким образом…

— Понятия не имею, но готов поклясться, что прошлое возвращается. Из-за него кто-то убивает, из-за него бывшие ученые возвращаются в Монголию.

На лице Дианы отразилось удивление. Ланглуа протянул ей ксерокопию:

— Эти заметки мы нашли у Тома: расписание рейсов из Москвы в Монголию. Он, как и фон Кейн, собирался ехать в МНР.

Диана почувствовала, что действие обезболивающих усилилось, и вернулась к тому, что волновало ее сильнее всего остального:

— А как со всем этим связан мой приемный сын?

— Повторюсь: понятия не имею. Я на всякий случай навел справки о том фонде, с помощью которого вы усыновили Люсьена…

Диана содрогнулась:

— Что вы нашли?

— Ничего. Они чисты, как горный снег. По моему мнению, все организовали за их спиной. Ребенка оставили поблизости от приюта, чтобы он обязательно туда попал.

Ланглуа неожиданно свернул налево и помчался по скоростной полосе, потом въехал в широкий тоннель. Диана больше ни в чем не была уверена. Возможно, она во всем ошибалась и это дело никак не связано с гипотетическими способностями Люсьена, а имеет отношение к ядерным исследованиям. Ланглуа вернул ее к парапсихологическому следу:

— Меня кое-что беспокоит… Судя по всему, интеллектуал Филипп Тома обладал паранормальными способностями.

Диана затаила дыхание:

— Что вы имеете в виду?

— Если верить многочисленным свидетельствам, Тома мог передвигать предметы на расстоянии, гнуть металлические скобы. Как Ури Геллер. Специалисты называют это психокинезом, но по-моему, Тома был обыкновенным мошенником и…

— Подождите. Хотите сказать, он мог воздействовать на предметы силой мысли?

— Я готов был поклясться, что эта идея насмешит вас, — удивился сыщик. — Вы ученый и…

— Ответьте на вопрос: Тома мог воздействовать на материю?

— Если верить его досье — да. С ним было проведено несколько серий научных тестов, в том числе с предметами из закаленного стекла, и…

Диана испытала шок. Наступил решающий момент: она либо отвергает все паранормальное в этом деле и бросает расследование, либо погружается с головой в темную реальность и совершает прорыв.

Итак: если она принимает силу Филиппа Тома за данность, раскрывается последняя загадка ее аварии. Человек в накидке силой мысли на расстоянии расстегнул пряжку ремня безопасности Люсьена.

Металлическую пряжку.

Диана была потрясена. С одной стороны, она не могла поверить в подобное чудо, но с другой, если эта сила реальна, просматривается новая связь между событиями.

Логично будет предположить, что человек, наделенный подобным даром, может искренне верить в способности ребенка-Стража. И тогда вполне вероятно, что их пытались убить из-за потенциальных паранормальных способностей Люсьена.

— Вы меня слушаете, Диана?

— Да.

— Коллеги из Сен-Жермен установили личности убитых в музее мужчин.

— Так быстро?

— Эти люди были известны полиции. В конце августа Тома вызвал из России трех бывших спецназовцев, переквалифицировавшихся в охранников. Официально он нанял их для усиления охраны фонда во время выставки Мондриана, но, по сведениям Интерпола, они неоднократно выполняли поручения русской мафии. Доподлинно неизвестно, как Тома на них вышел, но я почти уверен, что у него остались связи в Москве.

Диана вспомнила ужасы прошлой ночи: удары коваными ботинками по лицу, тела убийц, которых она изрешетила пулями… Непонятно, как она уцелела.

— По всей видимости, — продолжил сыщик, — Тома нанял их для организации «несчастного случая» на кольцевой дороге. Но мне кажется, он чего-то боялся. Чего-то или кого-то. Например, убийцы, сумевшего проникнуть в музей вчера вечером… — Ланглуа повернулся к Диане.

— Он боялся нашего убийцы, — сказал он, сделав ударение на слове «нашего». — Того, кто убил Рольфа фон Кейна. С этого места события прошлой ночи легко восстановить: в конце дня трое русских нашли тело и положили его в ванную. Потом они переругались — наверняка из-за денег: видимо, хотели унести одну или две картины. Но тут появились вы и подлили масла в огонь. Русские погибли в перестрелке. Такую версию вы изложили полиции?

— Угадали.

— Почти складно.

— Почему почти?

— Остается реконструировать место преступления, проверить положение тел, траекторию стрельбы. Желаю вам, чтобы все совпало с вашим рассказом.

В голосе Ланглуа прозвучало сомнение, но Диана сделала вид, что ничего не заметила. Соображала она сейчас не лучшим образом. Перед глазами стояло страшное зрелище: омерзительный розовый труп Филиппа Тома, весь в чешуйках кожи.

— Что вам известно о болезни Тома? — спросила она.

— Вы видели тело? — удивился Ланглуа.

Диана допустила промашку, но отступать было поздно.

— После убийства, — пояснила она. — Я вошла в его квартиру и…

— Потом вы вернулись в музей?

— Да.

— Вы сообщили об этом моим коллегам из Сен-Жермен?

— Нет.

— Вы ведете нелепую игру, Диана.

— Тома действительно был болен?

Лейтенант вздохнул:

— Это называется «десквамативная эритродермия». Очень сильная экзема, вызывающая настоящее облезание. Насколько мне известно, Тома регулярно менял кожу.

Диане пришло в голову, что Тома надел тогда накидку, чтобы защитить менявшее кожу тело. Мысли у нее путались, глаза слипались. Они подъехали к воротам Майо. Движение стало таким плотным, что Ланглуа немедленно водрузил на крышу синюю мигалку, включил сирену и повернул на авеню Гранд-Арме. Диана съежилась на сиденье и задремала.

Когда она проснулась, они пересекали площадь Пантеона. Бог весть почему ей понравилась мысль о том, что она спала, пока полицейский гнал машину по Парижу. Патрик Ланглуа остановился у въезда на улицу Валетт и вынул из кармана пальто сложенную газету.

— Лучшее — на сладкое, Диана: вчерашний вечерний выпуск «Монд».

В статье подробно описывались убийство Рольфа фон Кейна в ночь на вторник 6 октября, чудесное исцеление Люсьена и авария, в которую попала Диана Тиберж, падчерица Шарля Геликяна, «крупного деятеля» делового мира и политических кругов.

— Ваш отчим в ярости, — прокомментировал Ланглуа. — Он позвонил префекту.

Диана подняла глаза:

— Кто допустил утечку?

— Понятия не имею. Возможно, информацию слили из больницы. Или проболтался кто-то из наших. Честно говоря, меня это мало волнует. Не удивлюсь, если нам это поможет. Во всяком случае, шум точно поднимется.

Ланглуа вернул бумаги в папку. Диана заметила кожаный пенал с ручками и цветными карандашами и поддела сыщика:

— Вы, судя по всему, не большой поклонник современных технологий?

Ланглуа вздернул бровь:

— Ошибаетесь. Просто всему свое место. Работать я предпочитаю старыми методами. Бумага, ручка, замазка. Компьютер я использую для всего остального.

— Что вы называете «остальным»?

— Повседневную жизнь, развлечения, чувства.

— Чувства?

— В тот день, когда я захочу с вами пооткровенничать, пришлю вам мейл.

Диана вышла из машины. Ланглуа последовал за ней. Огромный купол Пантеона нависал над ними фантастической раковиной.

Сыщик подошел ближе:

— Диана, вам что-нибудь говорят названия «Хеклер и Кох» МР-5?

— Нет.

— А «Глок-17» 45-го калибра?

— Это ведь марки оружия, так?

— Совершенно верно. Таким перестреляли друг друга русские. Вы никогда не использовали огнестрельное оружие в своих путешествиях по Африке?

— Я изучаю хищников и не стреляю по мишеням.

Лицо инспектора под серебристой челкой осветилось улыбкой:

— Вот и прекрасно. Я хотел быть уверен.

— В чем именно?

— Что вы не принимали участия в той бойне. Ложитесь спать. Я позвоню вам вечером.

37

Войдя в квартиру, Диана сразу заметила мигающий глазок автоответчика в спальне. Она не была уверена, что хочет слушать сообщения. В прошлый раз это повлекло за собой цепную реакцию событий, она оказалась в Фонде Брюнера и едва не погибла.

Диана прошла через гостиную в свою комнату, села на кровать и уставилась на пульсирующую, как человеческое сердце, красную лампочку. Мысленно она уже слышала короткие, как выстрелы, сообщения матери. А может, звонили ее коллеги, наткнувшиеся на статью в «Монд». Тут она вспомнила, что уже бог знает сколько времени не показывалась на работе… Когда она была там в последний раз?

Зазвонил телефон. Диана подскочила от неожиданности и автоматически сняла трубку.

— Мадемуазель Тиберж?

Голос в трубке был ей незнаком.

— Кто это?

— Меня зовут Ирен Пандов. Я звоню по поводу статьи во вчерашнем «Монд», касательно смерти Рольфа фон Кейна.

— Ка… как вы узнали мой номер?

— Он есть в справочнике.

Диана как-то по-дурацки растерянно подумала: «Ну да, конечно, справочник…» Женщина продолжила:

— Вы недостаточно осторожны — и напрасно.

Незнакомка говорила серьезным спокойным тоном, но у Дианы от страха защемило затылок.

— Что вам нужно? — резко спросила она.

— Я хотела бы встретиться. У меня есть информация, которая может вас заинтересовать.

— Вы были знакомы с Рольфом фон Кейном?

— Некоторым образом. Заочно. Но речь не о нем.

«Наверное, какая-нибудь психопатка, — подумала Диана. — Решила потрепать мне нервы. Или обычная вымогательница». Она спросила:

— О чем же тогда?

— О маленьком мальчике, которого я усыновила пять недель назад.

Диане стало холодно, как будто в жилах у нее текла не кровь, а ледяная сукровица:

— Где… это произошло?

— Во Вьетнаме. В приюте «Хуай».

— Через ассоциацию Борья-Мунди?

— Нет. «Сироты мира». Но это не имеет значения.

— А что имеет?

Не отвечая на вопрос, Ирен Пандов продолжила тем же спокойным тоном:

— Вам придется приехать, я отлучиться из дома не могу. Мой сын уже несколько дней недомогает.

Температура у Дианы упала до абсолютного нуля.

— Что с ним? Несчастный случай? — прерывающимся голосом спросила она.

— Жар. Перепады температуры.

Диана подумала о Люсьене. И о том, что Дагер уверял ее, будто скачки температуры совершенно не опасны. Она внезапно вспомнила о посетившем ее две ночи назад на пороге сна предчувствии: где-то наверняка живет ее собрат по несчастью… Ирен Пандов продолжила:

— Приезжайте ко мне. Как можно скорее.

— Куда? Где вы живете?

Ирен жила в тысяче километров от Парижа, недалеко от Ниццы, в Далюи.

Диана записывала адрес и указания Ирен, прокручивая в голове план действий. Улететь первым утренним рейсом. Взять машину в прокате. Все просто.

— Я приеду завтра, в середине дня, — пообещала она.

— Буду ждать.

Ирен говорила пугающе мягко. Диану вдруг осенило:

— Как вы назвали своего мальчика?

Ирен ответила, и Диана услышала в ее голосе нежность и улыбку:

— И вы еще спрашиваете? Значит, не поняли, что в действительности происходит.

Последняя надежда покинула Диану, и она прошептала помертвевшими губами, как будто хотела задуть свечу:

— Люсьен…

38

Диана прилетела в Ниццу в половине девятого утра и через полчаса, даже не взглянув на Средиземное море, уже ехала по скоростному шоссе мимо домов, торговых центров и предприятий. В окрестностях Сен-Мартен-дю-Вар пейзаж изменился, леса и скалы потеснили дома, и Диана наконец увидела горы.

Сосны прижимались к отвесным склонам, черные вершины устремлялись в небо, реки обмелели… Небо было затянуто облаками. Камень и холод вытеснили тепло, морской воздух и провансальскую растительность. Диана никуда не сворачивала с дороги, проложенной над руслом пересохшего Вара.

Через час пути по бесконечному серпантину Диана наконец добралась до лежавшего в долине озера: оно напоминало зеркало, в котором отражался грозовой свет. Цвет воды колебался между серым и синим, по поверхности бежали мелкие серо-стальные волны. Вокруг господствовал изумрудный цвет. Хвойные деревья тянулись вверх, рассекая тучи. Диана содрогнулась. Она ощущала жестокость каждой вершины, каждого отблеска, каждой детали окружавшего ее пейзажа, освещенного пробивающимся сквозь тучи солнцем.

На выезде с очередного поворота Диана заметила поляну. Бревенчатые строения на берегу составляли целый хутор. Ирен Пандов сказала ей: «Ранчо в форме подковы на берегу озера». Она начала спускаться в долину.

Скоро она увидела столб с табличкой «Летний лагерь Секло» у въезда на посыпанную гравием дорожку. Бревенчатые строения были обнесены изгородью. Слева тянулись пастбища, куда летом наверняка выпускали лошадей. Справа яркие воротца закрывали игровые площадки.

Она остановилась под елями, вышла из машины и полной грудью вдохнула воздух, напоенный ароматами смолы и свежескошенной травы. Вокруг царила полная тишина: не щебетали птицы, не жужжали насекомые. Что случилось? Может, идет гроза? Она направилась к главному зданию, стараясь отогнать страхи.

Через бревенчатую дверь Диана попала на обшитую пихтой крытую галерею, по правой стороне которой шли вешалки. Через застекленные двери слева был виден большой внутренний двор, расположенный между двумя крыльями ранчо, поднимавшегося до холма, за которым стеной стоял лес. В просветах между деревьями угадывалась озерная гладь. Тишина и ощущение пустоты здесь, в этом месте, созданном для детской толчеи и веселья, пугали Диану.

Перед ней был коридор с множеством дверей. Диана пошла вперед, то и дело оглядываясь по сторонам. Бревенчатые стены были украшены ткаными одеялами с примитивистскими узорами. В открытые двери она видела табуреты-барабаны, розовые и лиловые обои, светильники из рисовой бумаги. Весь декор был выдержан в стиле семидесятых. Ее мать оценила бы это место.

Она прошла мимо игровых комнат со столами для пинг-понга и детского футбола, миновала гостиную с огромным телевизором и разбросанными по полу подушками, а в глубине коридора споткнулась о маленькую клетку. Зерно и опилки высыпались на пол, морская свинка — или хомяк? — сбежала.

Диана добралась до просторного кабинета, и дурное предчувствие превратилось в уверенность: она снова опоздала. В комнате царил хаос: дубовый стол был опрокинут, стулья раскиданы, шкафы выпотрошены, папки сбросили со стеллажей, и бумаги разлетелись по полу.

Диана вспомнила об Ирен Пандов, но не осмелилась додумать свою мысль до конца. В этот момент она заметила висевшие на стене фотографии в рамках, почему-то уцелевшие при погроме. На всех снимках были запечатлены двое: белокурая женщина лет пятидесяти и невысокий мужчина-азиат с морщинистым лицом и лукавой улыбкой. На некоторых фотографиях они стояли обнявшись, на других держались за руки. Эти люди выглядели удивительно жизнерадостными. А еще они производили слегка комичное впечатление: женщина была сантиметров на пятнадцать выше мужчины, одетого в двубортную каракулевую куртку. Диана схватила одну из рамок и, не понимая, зачем это делает, разбила стекло об угол стола и забрала фотографию.

Она подняла глаза и заметила на стене вырезку из журнала «Сайенс» в рамочке под стеклом. Статья была подписана доктором Евгением Талихом. Диана вздрогнула: это имя называл Ланглуа. Так звали главу ТК-17, ушедшего в 1978 году на Запад. Она пробежала по диагонали английский текст и ничего не поняла — в статье шла речь о термоядерной физике и изотопах водорода, — но не удивилась, увидев фотографию автора: это был маленький узкоглазый человек со снимков. Она находилась в доме физика-перебежчика.

Это открытие повлекло за собой другие. Она поняла, что Евгений Талих — не выходец с российского Кавказа, он азиат, представитель одного из сибирских этносов. Этот человек и его жена только что усыновили маленького мальчика, родившегося на тех землях, где был построен токамак. Зачем он так поступил? Чего ждал от этого ребенка? Диана разбила стекло и сунула вырезку в карман, решив обдумать, что из всего этого следует, позже.

Порывшись в бумагах, она нашла ксерокопии расписаний полетов на Улан-Батор через Москву, но ничто не доказывало, что Талих бронировал билет на один из рейсов. Он, как и Рольф фон Кейн и Филипп Тома, собирался вернуться в Монгольскую Народную Республику, но дату отъезда еще не выбрал.

В этот момент она услышала стон и резко обернулась.

За опрокинутым столом кто-то шевелился. Она медленно подошла и заглянула за столешницу. На полу в огромной луже черной крови под грудой бумаг лежала женщина. Никогда еще Диана не видела такого количества пролитой крови — даже в Фонде Брюнера. Женщина лежала неподвижно, лицом к стене. Диана вспомнила, что это древний иудейский обычай: умирающего кладут именно так, чтобы он не увидел лица Смерти.

Она обогнула стол, тихонько взяла жертву за плечо, чтобы повернуть к себе, и сразу ее узнала: это была женщина с фотографий. У нее был вспорот живот — от пупка до начала груди. Одежда и искромсанная плоть смешались в жуткое месиво. Диана была так напугана, что даже не чувствовала сострадания. Она подумала об убийце фон Кейна и Тома: почерк не совпадал.

Неужели он промахнулся? Или Ирен так отчаянно отбивалась? То, что она увидела, повергло ее в еще больший ужас. Ирен Пандов держала в правой руке черный от крови нож-пилу.

Внезапно умирающая приподнялась на локте и прошептала:

— Он пришел… Я не должна была… Не должна была с ним говорить.

Ошеломленная Диана поняла, что Ирен вспорола себе живот на глазах у напавшего на нее человека. Она покончила с собой, чтобы не заговорить и не выдать ему информацию, которую чужак наверняка бы у нее вырвал. Диана была совершенно растеряна и все-таки заметила, как красива эта женщина, несмотря на растрепавшиеся, испачканные кровью волосы. Ирен повторила:

— Я не должна была с ним говорить.

— С кем? Кто сюда приходил?

— Глаза… Я не смогла бы ему противиться… Я не должна была выдать… где Евгений…

«Глаза»: кого она имела в виду? Того, кто перекручивал аорту изнутри? Других наемников Тома? Или кого-то еще? Она обдумает это потом, сейчас нужно заняться другим. Диана наклонилась к Ирен:

— Люсьен… Где Люсьен?

Умирающая попыталась улыбнуться. Диане показалось, что Ирен, несмотря ни на что, рада их встрече и счастлива в последнее мгновение жизни слышать имя сына. Она попыталась что-то сказать, и на губах выступили кровавые пузыри. Диана вытерла ей рот рукавом. В груди у Ирен булькнуло, и Диана разобрала слово, которое она пыталась произнести:

— Полуостров.

— Что?

Струйка черной крови потекла на подбородок Ирен. Ее губы прошелестели:

— На озере. Полуостров. Туда он ходит… всегда…

Сдерживая рыдания, Диана попыталась успокоить Ирен:

— Все будет хорошо. Я вызову «скорую».

Ирен вцепилась в ее руку окровавленными пальцами. Диана опустила веки. Когда она снова открыла глаза, все было кончено: в глазах Ирен навеки застыло изумленное выражение.

39

Диана обогнула ранчо с правой стороны и пошла по тропинке к поросшему елями холму. Начался ливень. Молнии прорезали небо, освещая сверкающую гладь озера. Диана добралась до берега и тут же поняла, что здесь ей пройти не удастся: путь к воде преграждала стена деревьев и тростника. Следуя инстинкту, она взяла вправо и побежала.

Очень скоро земля стала мягкой, в воздухе разливался тяжелый и резкий аромат зелени. Озеро выплеснулось на траву, превратив берег в длинное болото. Диана мчалась вперед, жадно впитывая глазами творившиеся в природе волшебные превращения. Роща сияла зеленым светом, деревья, кусты и трава источали чувственность и сладострастие, воздух был серебристо-прозрачным. Диане показалось, что от воды пахнет землей. Ей на миг померещилось, что волна — это палец, бугорок перегноя — затылок, а заросли травы — шевелюра великана… Она мысленно возблагодарила природу за ее силу и вездесущность, не позволявшую ей думать о чем-то другом.

В кустах слева открылся проход — там начиналась тропинка. Диана нырнула под деревья, и зеленый свод защитил ее от дождя. Тростник, камыши и веточки нежно ласкали кожу. Наконец она добралась до берега и увидела озеро. Оно показалось ей морем — переливчато-серым, бескрайним.

Диана вгляделась и заметила справа от себя полуостров, до него было метров двести или триста.

Длинный песчаный язык тянулся по воде от берега до трепетавшей на ветру рощицы. Диане показалось, что полуостров парит в воздухе над прозрачной водой. Неужели ребенок спрятался под этими деревьями?

Диана убрала очки в карман, разулась, связала шнурки, повесила кроссовки на шею и продолжила свой путь. Все вокруг нее было зыбким, призрачно-зеленым. Она шлепала по волнам озера, касалась подошвами водорослей, взбаламучивала воду, чувствуя, как замерзают колени. Теплый ливень накрывал Диану с головой, вода текла, струилась, капала, пропитывая ее как губку. Она чувствовала, как озеро засасывает ее, а стена дождя пытается раздавить. Она стала призом, который оспаривали две водные стихии.

Диана добралась до поросшего кустами берега, почти лишившись сил. Она заглядывала в каждый просвет между ветвями ив, раздвигала высокую траву, всматривалась в тень, но Люсьена нигде не было. Диана то и дело проваливалась в жадно разинутые зеленые рты бочагов, в водорослях шныряли серебристые рыбки. Внезапно она почувствовала под ногами твердую почву и поняла, что прошла весь полуостров из конца в конец, но так никого и не… Диана остановилась как вкопанная.

Она увидела Люсьена.

Мальчик сидел спиной к ней на самом краю земли, подняв лицо к небу.

Расстояние между ними составляло метров двадцать, и Диана не могла хорошо разглядеть ребенка, но первым ее чувством стало облегчение. Он совсем не похож на Люсьена — ее Люсьена. Диана подспудно опасалась полного подобия детей — они могли оказаться близнецами или клонами, результатом чудовищных секретных экспериментов ученых, работавших на токамаке.

К счастью, мальчики были совершенно разными. Люсьен, усыновленный Ирен Пандов, как минимум года на два старше сына Дианы. Она отдышалась и шагнула вперед. Мальчик сидел по-турецки, храня полную неподвижность. Диана обошла вокруг и заметила багровое лицо и закатившиеся глаза: Люсьен был в трансе. Руки и ноги выглядели негнущимися, как металлические прутья, по телу пробегала едва заметная дрожь, словно электрический ток.

Диана пощупала лоб Люсьена: у него был сильнейший жар. Она даже не подозревала, что температура может подняться так высоко.

Она сделала еще один шаг и застыла от изумления: на земле перед мальчиком было устроено святилище. В центре круга из белых камней стояла пирамидка из веточек, обвязанных крошечными ленточками. На вершине пирамидки виднелся маленький удлиненный череп. Это был череп только что ободранной морской свинки или хомяка. Диана вспомнила пустую клетку и поняла: ребенок принес зверька в жертву во время шаманского обряда.

40

— Мы констатировали у пациента очень высокую нервно-мышечную возбудимость, выражающуюся в перемежающихся судорогах и спазмах…

Она снова была в больнице.

Снова слушала объяснения врача.

Диана бегом вернулась в дом Ирен Пандов, закутала ребенка в один из настенных ковриков, надела чей-то старый плащ и помчалась в Ниццу, в отделение «скорой помощи» больницы Сен-Рош. Было всего два часа дня, но Диане казалось, что она постарела на несколько лет.

— У него очень высокая температура, — продолжил врач. — Почти сорок и одна десятая. Пока мы не обнаружили никаких патогенных причин. Ничего не дал и внешний осмотр. Судя по анализу крови, инфекции тоже нет. Придется подождать результатов других исследований. Возможно, у мальчика какое-то хроническое заболевание, хотя симптомы эпилепсии отсутствуют, и…

— Он в опасности?

На лице врача отразилось сомнение:

— На первый взгляд нет. В его возрасте можно не опасаться конвульсий. Температура начала снижаться. Каталептический ступор смягчается. Я бы сказал, что этот ребенок пережил… кризис, но худшее позади. Остается найти причину.

Диана вспомнила сложенный из камешков круг, череп хомяка на сплетенной из веток подстилке. Как объяснить все это врачу? Может ли она рассказать, что малыш находился в состоянии шаманического транса?

— Какое отношение вы имеете к этому ребенку? — спросил врач.

— Я уже говорила: он приемный сын моей подруги.

Врач заглянул в свои записи:

— Ирен Пандов?

Диана назвала это имя в приемном покое, чтобы мальчик не потерялся после ее отъезда.

— Где сейчас эта ваша Ирен Пандов?

— Не знаю.

— А мальчик… Он был один, когда вы его нашли?

Диана повторила свою версию событий: визит к подруге, пустой дом, Люсьен на болоте. Она не боялась рассказывать полуправду: через несколько минут ее здесь не будет. Не стоит оглядываться, когда стоишь спиной к пропасти.

На лице врача отразилось недоверие. Он не сводил глаз с промокшего плаща собеседницы, синяков на ее лице и засохшей болячки на носу — Диана потеряла пластырь.

— Мне нужно позвонить, — внезапно решила она.

Свой сотовый Диана потеряла во время гонки вокруг озера. Врач кивнул на стоявший перед ним аппарат:

— Прошу вас…

— Я бы хотела остаться одна.

— Пройдите в соседний кабинет. Моя секретарша соединит вас.

— У меня конфиденциальный разговор.

Доктор недовольно покачал головой.

— В вестибюле есть автоматы, — буркнул он.

Диана поднялась и пошла к двери.

— Не задерживайтесь, — бросил он ей вслед. — Мы не закончили.

Она улыбнулась в ответ:

— Не беспокойтесь, я сразу же вернусь.

Не успела Диана закрыть дверь, как врач снял трубку. «Собирается звонить легавым, — подумала она. — Этот придурок в мятом халате решил пообщаться с полицией». Диана выскользнула в коридор и ускорила шаг.

Она купила телефонную карту в газетном киоске, зашла в кабину и набрала прямой номер Эрика Дагера. Ее снова мучил страх. А что, если Люсьен тоже впал в транс? Она предчувствовала, что между мальчиками существует связь.

Диана попала на коммутатор: хирург оперировал. Ждать она не могла и решила поговорить с сестрой Феррер. Та подтвердила ее подозрения: у Люсьена подскочила температура, появились признаки каталепсии, но теперь все в порядке, жар спал, мышечный тонус нормализовался. Доктор Дагер распорядился сделать ряд анализов, сейчас они ждут результаты. В заключение сестра сообщила, что с Дианой пытался связаться Дидье Роман, у него к ней срочное дело.

— Где он? — спросила Диана.

— Здесь. В ординаторской.

— Соедините меня с ним.

Через минуту в трубке раздался возбужденный голос антрополога:

— Госпожа Тиберж, вы должны немедленно приехать.

— Что происходит?

— Нечто из ряда вон выходящее.

— Хотите поговорить о трансе Люсьена?

— Он действительно пережил это состояние, но дело в другом.

— ЧТО еще случилось?

— Не пугайтесь!

Роман уловил в голосе Дианы панические нотки и поспешил ее успокоить:

— Никакой опасности для ребенка нет.

— Что происходит? — повторила Диана, чеканя слоги.

— По телефону объяснять слишком долго. Вы должны увидеть все своими глазами. Это очень… наглядно.

— Я буду через три часа, — отрезала Диана и повесила трубку.

Она неожиданно почувствовала, что задыхается. Волосы слиплись от дождя, воротник пропитался потом. Она снова и снова спрашивала себя: как могли дети, находившиеся на расстоянии восьмиста километров друг от друга, пережить одинаковый кризис? Что за новый феномен обнаружил антрополог?

14.30. Диана бросила взгляд на входную дверь, ожидая увидеть свору жандармов. Ее начнут допрашивать о происхождении Лгосьена и о смерти Ирен Пандов, чье тело наверняка скоро найдут.

Она должна вернуться в Париж и увидеть своего мальчика. Нужно все рассказать Патрику Ланглуа — только он способен прикрыть ее, защитить от равнодушной машины закона. Она набрала мобильный лейтенанта. Он не дал ей произнести ни слова.

— Куда вы снова провалились, черт бы вас побрал? — рявкнул он.

— Я в Ницце.

— Что вы там забыли?

— Мне нужно было кое-кого повидать…

— А я решил, что вы попросту сбежали, — с облегчением в голосе признался сыщик.

— С чего мне скрываться?

— С вами ни за что нельзя поручиться.

Диана помолчала, ощутив, что между ними возникли доверие и близость, каких она никогда ни к кому не чувствовала. Боясь разрыдаться, она быстро проговорила:

— Я очень волновалась, Патрик.

— Неужели?

— Мне не до шуток. Нам нужно встретиться. Я должна все вам объяснить.

— Как скоро вы можете быть в Париже?

— Через три часа.

— Жду вас у себя в кабинете. У меня тоже есть новости.

— Какие?

— Жду вас.

Диана уловила в голосе лейтенанта тревогу и снова спросила:

— В чем дело? Что вы раскопали?

— Объясню при встрече. Но будьте очень осторожны, берегите себя.

— Почему вы так говорите?

— Возможно, вы увязли в этом деле глубже, чем я предполагал.

— Ка… как это?

— До встречи в префектуре.

Она вышла из кабины и направилась к дверям. Ветер гнал по мостовой сухие красные листья. Садясь в машину, Диана подумала, что сама осень готовит ей ловушку.

41

Диана Тиберж добралась до больницы Неккера к восьми часам вечера. Ждавший ее Дидье Роман пребывал в состоянии крайнего возбуждения. Она захотела увидеть Люсьена, но антрополог возразил:

— С ним все в порядке, поверьте. А у нас срочное дело.

Роман потащил Диану к корпусу Лавуазье, и она ощутила смутную тревогу. Слишком много ужасных воспоминаний было связано с этим зданием.

Когда антрополог повел ее к залу сканирования, у Дианы от страха перехватило горло. Она шла вдоль белых стен со слепящими лампами дневного света, и ей казалось, что это прямая дорога в ад, к новым страданиям и насилию. Ученый на ходу начал объяснять ей, в чем дело:

— Я кое-что заметил, когда делал первые обследования, но не хотел вас пугать.

Диана с трудом удержалась от смеха. Ситуация и впрямь была гротескной: окружающие составили заговор, решив ни при каких обстоятельствах не нарушать ее безмятежного покоя.

Они вошли в набитую техникой кабину, и Роман сел за главный компьютер, совсем как судебный медик в ночь убийства Рольфа фон Кейна. Он сказал, щелкнув мышью:

— Как говорится, лучше один раз увидеть…

Диана стояла, прислонившись спиной к одной из металлических стоек, и уже приготовилась увидеть изуродованные внутренности немца, но, к ее великому удивлению, на экране появилось контрастное изображение двух ладоней. Это были ладони ребенка, тонкие, белые и как будто отполированные.

Роман молча вывел на экран следующую картинку — те же руки ладонями вверх — и увеличил изображение кончиков пальцев с капиллярным узором.

— Я уже изучал дерматоглифы Люсьена и обнаружил нечто вроде шрамов. Они находились под первыми слоями эпидермиса и показались мне очень старыми. Как будто… поверх успела нарасти новая кожа, понимаете?

Роман многократно увеличил узоры на пальцах, и Диана увидела крошечные вертикальные и косые линии, не вписывающиеся в привычный рисунок завитков.

— Сестра Феррер заметила, что эти аномалии проявляются сильнее, когда подскакивает температура. Она поставила в известность Дагера, он убедился, что кончики пальцев Люсьена действительно краснеют, и позвонил мне. И тогда я понял, что происходит.

Отпечатки пальцев занимали теперь всю поверхность экрана монитора, и бороздки были видны совершенно четко. Они напомнили Диане царапины — помарки…

— Эти шрамы находились под внешними слоями кожи. Белыми они остаются, потому что это шрамы от ожогов. Мертвый эпидермис, куда не поступает кровь. Жар усиливает контраст между температурой снабжаемой кровью плоти и шрамами. Классический случай: некоторые стигматы лучше видны, когда у вас высокая температура.

Диана разглядывала тонкие черточки и видела в них какие-то буквы. Полустертые и перевернутые, как в зеркале. Антрополог угадал ход ее мыслей.

— Сначала я подумал, что буквы могли быть написаны раскаленной иглой, — объяснил он. — Но эти надписи сделаны в обратном порядке, и я решил, что их можно будет расшифровать, отпечатав на бумаге — тогда они перевернутся, — и попытался использовать пропитанную чернилами губку…

На экране появилось новое изображение.

— Вот что у меня получилось. Как видите, надпись не изменилась. Это нерешаемая задача.

Диана вцепилась в металлический поручень, чувствуя, как по жилам разливается огонь. Роман вывел на монитор следующую картинку: черные ладони с крошечными белыми черточками на пальцах.

— Инфракрасное изображение. Надпись видна гораздо яснее из-за разницы температур живой ткани и шрамов. Тут-то я и понял, с чем мы имеем дело.

— Ну, и…

— Буквы не латинские. Это кириллица.

Увеличенные знаки заполнили экран: цифры и славянские буквы. Диана спросила охрипшим голосом:

— Что… что означает надпись?

— Она сделана по-русски. Это дата. Вот ее перевод: 20 ОКТЯБРЯ 1999 ГОДА.

— Ребенок — носитель послания, — заключил антрополог.

Помолчав, он добавил со страхом в голосе:

— Послание выгравировали на его пальцах с помощью огня и, если можно так выразиться, запрограммировали: оно проявляется, когда у ребенка жар. Это совершенно… невероятно. Но чтобы разгадать дату, нужно было дождаться, когда у Люсьена поднимется температура.

Диана больше не слушала объяснений Романа. Ответы пришли к ней как озарение: второй Люсьен тоже носитель. Кто-то пометил «Люсяней» так, чтобы дата на кончиках пальцев становилась заметной только в состоянии транса. Дети были вестниками. Но для кого предназначалась информация? И что означает эта дата?

Диана почти сразу сформулировала первый ответ: сообщение адресовано Рольфу фон Кейну, Филиппу Тома и Евгению Талиху. Эти люди входили в команду токамака и ждали послания, чтобы вернуться в свое прошлое.

Дети прибыли в Европу инкогнито, через посредничество организаций, занимающихся усыновлением, чья деятельность абсолютно легальна, в этом Диана не сомневалась. Фонды были всего лишь инструментом в чьей-то игре — как и она сама, когда усыновляла маленького Люсьена. Ирен Пандов усыновила Стража Евгения Талиха, Рольфу фон Кейну повезло меньше: его вестник попал к незнакомой ему молодой женщине Диане Тиберж. Вот почему иглоукалыватель сказал ей тогда: «Этот ребенок должен жить». Он ждал знака, и для этого Люсьен должен был впасть в транс.

Диана сделала второй вывод: спровоцировав аварию, марксист и шпион Филипп Тома попытался помешать фон Кейну узнать дату встречи, чтобы тот не смог в ней участвовать. Безумие, абсурд, кошмар? Именно так, но Диана знала, что не ошибается. У этих людей не только было общее прошлое: какие-то неизвестные ей цели заставили одного члена команды играть против другого.

Третий, и последний, вывод был совершенно очевиден: кто-то хотел помешать членам команды токамака вернуться в страну и использовал для этого более чем радикальный способ, превращая их сердца в кровавое месиво.

Диану окружала зловещая тьма, но два светлых момента она различала.

Во-первых, она предчувствовала, что Люсьену — ее Люсьену — больше ничего не угрожает. Ему хотели помешать выполнить миссию, но теперь дата встречи известна, значит, миссия завершена.

Второй светлый момент был, как это ни странно, связан с природой нанесенных детям увечий. Им сожгли пальцы, и это было жестоко, омерзительно, возмутительно, но не имело отношения ни к магии, ни к паранормальным явлениям. Стражи были обычными маленькими мальчиками, которых пометили на всю их оставшуюся жизнь. Диана была ошеломлена собственными открытиями, ее шатало от усталости, но она вспомнила о разговоре с Ланглуа. Лейтенант на что-то наткнулся, и это что-то наверняка поможет ей разобраться во всем до конца.

— Я ненадолго, — сообщила она антропологу и вышла.

42

Диана записалась в книгу посетителей и прошла через рамку металлоискателя. Было уже десять вечера, коридоры префектуры полиции давно опустели, и запах кожи и старого бумажного хлама ощущался особенно остро. Так сильно и резко пахнут животные. Диане показалось, что она попала в брюхо к киту. Обитые красной кожей двери напоминали стенки желудка, а тени на лестничной клетке — усы, роговидные пластинки, что торчат вверх из пасти гиганта.

Диана подошла к кабинету под номером 34. На табличке была написана фамилия лейтенанта, но она и так узнала обтянутую плюшем дверь. В помещении горел свет. Диана постучала, но обивка приглушила звук, и она осторожно толкнула створку.

Диана думала, что страх никогда больше не застанет ее врасплох. Она тешила себя иллюзиями, что заключила себя в кокон из нежной, невидимой, но сверхпрочной шелковой нити. Иллюзии развеялись как дым. Как только она вошла в эту темную комнату, ее охватила паника.

Галогеновая лампа освещала полированную столешницу. Голова Патрика Ланглуа лежала на столе. Черные глаза все еще блестели, но уже не моргали. Обмякшее тело было неживым. Первым побуждением Дианы было бежать, но на пороге она передумала, огляделась по сторонам, вернулась к столу и подошла к трупу.

Лицо сыщика плавало в луже крови, которая уже начала застывать. Диана заставила себя медленно дышать через рот. Она схватила два листа бумаги, осторожно приподняла голову убитого и бросила взгляд на рану под подбородком. Сыщику перерезали горло. Рана, напоминающая черный клюв, доходила до липких глубин гортани. Диане пока удавалось воспринимать жуткое зрелище отстраненно и не думать, что все это означает. Она просто отсчитывала секунды и размышляла над теснившимися в голове вопросами. Кто убил полицейского? Тот самый одиночка, заставлявший разрываться сердца своих жертв? Или это сообщник русских, напавших на фонд? Диана была ошеломлена дерзостью преступника, посмевшего ликвидировать лейтенанта полиции прямо в префектуре.

Она подумала о папке, с которой никогда не расставался Ланглуа. Передвигая по столу окровавленные предметы, проглядывая валявшиеся в беспорядке бумаги, она как молитву повторяла одно слово: «Люсьен, Люсьен, Люсьен…» Все, что она делала, она делала ради него. Он был для нее живым источником силы. Диана обследовала ящики стола, портфель сыщика и два стоявших в углу шкафа. Ничего. Она ничего не нашла. Знала, что ищет для очистки совести, что убийца все унес. Он и убил, чтобы уничтожить добытые Ланглуа доказательства и улики. Значит, сыщик напал на верный след.

Она в последний раз взглянула на лицо человека с серебристо-седыми волосами. По телефону он сказал: «Возможно, вы увязли в этом деле гораздо глубже, чем думаете…» Что он раскопал? Диана была потрясена и совершенно растеряна. Она подумала об Ирен Пандов. Рольфе фон Кейне. Филиппе Тома. О трех мужчинах, которых убила. Как объяснить свою роль в этом побоище? Диана вдруг почувствовала себя ядовитым цветком, разрушающим вокруг себя все и вся. К глазам подступили горючие слезы. Она прогнала их и бесплотной тенью скользнула в коридор.

Диана вдруг вспомнила, что ее фамилия значится в журнале регистрации посетителей, и поняла, что пропала. По всему выходило, что она последней встречалась с жертвой. Нужно бежать. И как можно скорее.

Диана пересекла внутренний двор и незаметно выскользнула через боковой выход. По набережным Орфевр и Марше-Нёф она добежала до площади Нотр-Дам и остановилась перед больницей Отель-Дьё. Свет, лившийся из высоких сводчатых окон, придавал светлому фасаду праздничный, торжественный и одновременно легкомысленный вид.

Ее резанула мысль о Люсьене. Она не может покинуть сына, хоть и считает, что он вне опасности. Кто встретит мальчика в мире живых, когда он очнется? Кто о нем позаботится? С кем он станет говорить, пока Диана не вернется — если вообще вернется? Она вспомнила о молодой тайской студентке, которая нянчилась с Люсьеном в первые недели его жизни в Париже.

Потом ей в голову пришла другая мысль, и она вошла в телефонную кабину. Через стекло Диана видела леса на башнях Нотр-Дам: в темноте они напоминали гигантские ширмы. Фонари у подножия собора походили на светящиеся спелые фиги. На мгновение ей в голову пришла мысль об акупунктуре и ее ключевых точках, через которые высвобождалась жизненная энергия человеческого тела. По парижской типологии, паперть Нотр-Дам могла считаться одной из таких точек. Местом, где царят свобода и полная беззаботность.

Она набрала номер сотового. После третьего гудка ей ответил знакомый голос. Она выдохнула: «Это я…» — и услышала в ответ поток упреков и жалоб. Сибилла Тиберж сразу показала, что остается хозяйкой положения. В ее словах смешались гнев, возмущение, участие, приправленные капелькой отстраненности, и это при том, что Диана ясно слышала гул голосов: ее мать с кем-то ужинала.

— Хватит, мама. Я позвонила не для того, чтобы ругаться. Выслушай меня очень внимательно. Хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

— Пообещала?

— Поклянись, что позаботишься о Люсьене.

— Конечно… но почему… что ты…

— Ты должна быть рядом, пока он не поправится. Защищать, что бы ни случилось.

— Ничего не понимаю. Ты…

— Пообещай!

— Я… я обещаю. Но ты, что ты… — Сибилла была совершенно сбита с толку.

— Я должна уехать.

— Что значит — уехать? Куда уехать?

— То и значит.

— По работе?

— Не настаивай, мама.

— Дорогая, Шарль сказал, что ты ведешь…

Наверное, она рехнулась, когда решила довериться отчиму. Шарль тут же все пересказал жене, и они с удовольствием обсудили ее помрачившийся рассудок. Мысленно Диана представляла себе мать и отчима в виде трогательного клубка змей.

Не вдаваясь в подробности, она сообщила Сибилле, что второй Люсьен, маленький мальчик семи лет, тоже был недавно усыновлен и теперь потерял приемную мать. Диана продиктовала фамилии и адреса и взяла с матери слово, что она будет интересоваться судьбой сироты.

Ей следовало предупредить мать о возможных подозрениях полиции на свой счет, о тянущейся следом за ней веренице смертей, но у нее не было на это времени. Диана колебалась, понимая, что должна попросить у Сибиллы прощения за агрессивность, раздражительность и враждебность, но так и не сумела переломить себя.

— Я на тебя рассчитываю… — Больше она ничего не сказала и повесила трубку.

Диана стояла в телефонной кабине, глотая горькую слюну, и задавала себе вопрос, который мучил ее с юности: права ли она, что так относится к матери? Виновата Сибилла в ее сломанной судьбе или нет? Ответа Диана как всегда не нашла и лишь бессвязно выругалась.

Вверх по улице Сите с воем мчались две патрульные машины. Диана восприняла это как предупреждение. Тело Ланглуа вот-вот обнаружат. Она набрала номер справочной:

— Переключите меня на службу бронирования билетов аэропорта Руасси-Шарль-де-Голль.

Через секунду ей ответил женский голос. Она разглядывала свою левую руку. Кровь под ногтями. Выступающие вены. Рука старухи.

— Поищите ближайший рейс любой компании на…

— Да, мадам?

Она снова взглянула на свои пальцы и ладони.

Рука старухи.

Но эта рука не дрожала.

— …Москву.

III

Токамак

43

Шереметьево-2, зал прилетов.

Московский международный аэропорт.

Два часа ночи, пятница, 15 октября 1999 года.

Диана шла в толпе пассажиров к зоне выдачи багажа, дрожа от холода в осенней куртке. Она успела на последний рейс «Аэрофлота», вылетавший в 22.30, и теперь стояла на российской земле. Она знала Москву, и это было ее единственным козырем. Диана дважды приезжала в столицу России. Первый раз — в 1993-м, на конгресс по фауне Сибири, организованный Академией наук. Второй раз она была здесь проездом на Камчатку. На обратном пути из экспедиции она провела в этом городе потрясающую неделю. Семь дней — это очень мало, но название гостиницы — «Украина» — Диана запомнила.

Около трех утра прибыл багаж. Пассажиры ворчали, высматривая свои вещи: полутемный зал с низким потолком больше всего напоминал склеп, и людям приходилось светить себе зажигалками.

Диана быстро нашла свою сумку. В Париже она успела заскочить домой, второпях собрала одежду и взяла спутниковый телефон. У нее оказалось всего восемьсот долларов, так что пришлось опустошить банковский счет. Сняв семь тысяч франков через банкомат, Диана испытала странное чувство освобождения. Так, наверное, чувствует себя самоубийца, бросаясь вниз с крыши небоскреба.

Диана вышла из здания аэропорта и тут же перекочевала из осени в зиму. От холода ломило зубы, ныли виски, коченели руки. Над дорогой повис морозный туман. У горизонта земля и небо сливались в сумерках воедино.

Такси на стоянке не было, но Диана знала московские обычаи. Она прошла мимо толпы туристов, остановилась у бортика и, увидев первую же машину, замахала руками над головой. Водитель не остановился. Диане повезло с третьего раза: старенькие «жигули» с погашенными фарами затормозили, она назвала адрес, показала доллары, и дело было сделано. Диана устроилась на потертом сиденье, поставила сумку на колени, надвинула шапочку на глаза, и они помчались навстречу ночи.

Машина ехала по пустынному шоссе мимо призрачных берез и спящих домов к кольцевой дороге. На пустырях горели костры, загородный туман уступил место выхлопным газам тяжелых грузовиков. Видимость была не больше пяти метров, время от времени их с грохотом обгоняли тяжелые фуры. Диана вспомнила аварию, которая едва не стоила жизни Люсьену, и содрогнулась. Водитель, не проронивший ни слова с момента отъезда из Шереметьева, почувствовал, что она занервничала, и включил радио. Тяжелый рок обрушился на прыгавший на ухабах «жигуленок». Диана готова была сорваться, но тут машина покинула пандус и покатила в город.

Диана помнила дорогу из Шереметьева: они должны были ехать по Ленинградскому шоссе. Впереди появились мириады огней: яркие витрины магазинов походили на пещеру Али-Бабы. Рекламные щиты обольщали потребителей. Город сиял неоновыми огнями. В этом ночном электрическом буйстве было нечто сюрреалистичное, как будто сам капитализм во плоти подмигивал москвичам, призывая их тратить деньги не жалея, пусть даже большинство людей едва сводило концы с концами.

Диану удивляло, что водитель по-прежнему едет на юг. Теперь им придется добираться до гостиницы по Минскому шоссе… Внезапно вокруг снова стало темно. В этой части Москвы церквей было так много, что они стояли практически бок о бок или вглядывались одна в другую с разных сторон узких улочек. Столетия состарили их фасады, своды почернели, порталы тонули во мраке. Статуи стояли в лесах под брезентом, протягивая к прохожим обломанные руки, лица их были суровыми, каменные плащи напоминали вымокшую под дождем одежду. Диана забеспокоилась, не собирается ли молчаливый возница ограбить ее на углу темной улицы.

Машина повернула, и перед Дианой предстала Красная площадь. Ощущение было такое, как будто ей закатили оплеуху. Она увидела Кремль за кирпично-красной стеной, припудренные золотом купола соборов. Водитель расхохотался: он хотел продемонстрировать пассажирке главную «драгоценность» своего города, и сюрприз ему удался. Диане было холодно. Она сидела, кутаясь в куртку, засунув подбородок в воротник свитера, но чувствовала себя счастливой. Они проехали по набережным, пересекли Лубянскую площадь, миновали Кутузовский, — Диана помнила названия — и остановились под козырьком гостиницы «Украина». Светящиеся буквы названия таяли в ночи, как шипучая таблетка в солоноватой воде.

Диана простилась с шофером, перекрикивая аккорды Stairway To Heaven «Лед Зеппелин». Он не повернулся, не проронил ни слова, просто уехал — как не было.

Диана заполнила бланк регистрации у стойки портье и поднялась на лифте на девятый этаж. Здание парламента на другой стороне набережной сияло яркими огнями, так что Диане даже не пришлось зажигать свет.

Номер ей достался маленький, четыре на четыре метра, на окнах висели шторы из красной кисеи, из того же материала было покрывало на кровати. Пахло прогорклым салом, плесенью и пылью. Шик a la russe. Только ванная сверкала новеньким фаянсом и блестящими кранами. Диана долго стояла под горячим душем, с закрытыми глазами добрела до постели, скользнула под жесткую простыню и мгновенно уснула, успев подумать, что ей вряд ли что-нибудь приснится, да и мысли мучить не будут.

И на том спасибо.

44

Когда Диана открыла глаза, яркий солнечный свет заливал стены ее комнаты. На часах было десять утра. Она чертыхнулась, вскочила и по пути в ванную налетела на угол стола. Приняв душ, она мгновенно оделась и открыла окно.

Внизу расстилался город.

Диана увидела сверкающие в утреннем свете черные воды реки, православные храмы, сталинские высотки и стройплощадки с кранами, бахвалящимися своим величием. Она вдыхала гулкий городской шум, растекающийся волной по серым, пропитанным острыми запахами улицам. Так пахнут все мегаполисы мира, но аромат Москвы кажется самым резким и сильным. Диана устремила взгляд на Кутузовский проспект, запруженный сотнями машин, потом опустила веки и мысленно слилась с волнующейся толпой, ощутив при этом истинное удовольствие. Она ездит в экспедиции, обожает изучать жизнь животных, но навсегда останется завзятой горожанкой.

Холод пробрал Диану до костей, она закрыла окно и вернулась мыслями к расследованию.

В одном она была уверена твердо: все в происходящем кошмаре связано с токамаком. Возвращение сообщников на объект. Особая миссия Стражей, посланных кем-то очень могущественным, чтобы предупредить этих людей. И даже убийства тех, кто так или иначе соприкасался с ядерной лабораторией.

Диана придумала стратегию расследования — простую, но вполне осуществимую. Для начала она заказала завтрак, потом позвонила во французское посольство и попросила соединить ее с атташе по науке. Через минуту в трубке зазвучал властный голос. Она назвала настоящее имя, но представилась журналисткой.

— На какое издание вы работаете? — перебил ее собеседник.

— О… я вольный стрелок.

— Понимаю… Но для кого-то же вы «стреляете»?

— Я работаю на себя.

— Понимаю, — кисло отозвался дипломат.

Диана сменила тон:

— Так вы собираетесь мне помогать или нет?

— Слушаю вас.

— Мне нужна информация о токамаках. Это тороидальные камеры, которые…

— Я прекрасно знаю, что такое токамак.

— Отлично. Тогда вы, возможно, знаете, где найти архивы этих лабораторий? В Москве наверняка есть академия, в которой…

— Курчатовский институт. Все материалы по управляемому синтезу хранятся там.

— Можете дать мне адрес?

— Вы говорите по-русски?

— Нет.

Дипломат рассмеялся:

— Какого рода расследование вы намерены провести?

Диана постаралась сохранить спокойствие и спросила примирительным тоном:

— Порекомендуете мне переводчика?

— Мы поступим иначе: у меня есть один знакомый, Камиль Горохов, он физик, специалист по термоядерному синтезу, много раз бывал в стране и свободно говорит по-французски.

— Думаете, он согласится мне помогать?

— Вы располагаете средствами?

— Не слишком большими.

— Долларами?

— Да.

— Тогда проблем не будет. Я немедленно с ним свяжусь.

Диана продиктовала свой телефон и поблагодарила собеседника. В этот момент принесли завтрак, и она, сидя по-турецки на кровати, съела сухие булочки и выпила крепчайший чай, поданный в стакане с подстаканником. В ее глазах один только этот подстаканник чеканного серебра стоил всех свежих круассанов на свете. Диана чувствовала себя невероятно легкой, умиротворенной, словно ночной полет провел между ней и парижскими событиями непреодолимую границу.

Портье сообщил, что внизу ее ждет Камиль Горохов.

Холл гостиницы «Украина» хранил остатки былого сталинского великолепия. Солнце превращало шторы на высоких окнах в белоснежные сталактиты, мраморный пол переливался радужными цветами. Диана заметила молодого человека в куртке, которая была ему очень велика. Он ходил вдоль стойки и то и дело поглядывал по сторонам.

— Вы Камиль Горохов?

Когда он обернулся, Диана заметила, что у него кошачьи глаза и длинные шелковистые черные волосы. Не отвечая на вопрос, он нервно убрал волосы со лба, и Диана представилась по-французски. Русский слушал, застыв как изваяние. Поза выражала недоверие и вызов. Диана заколебалась: она не была уверена, что заговорила с тем человеком, но тут похожий на кота парень спросил на очень хорошем французском:

— Вы интересуетесь токамаками?

— Меня интересует ТК-17, — уточнила Диана.

— Худший из всех.

— Что вы имеете в виду?

— Он был самым мощным. Единственным, на котором удалось на тысячные доли секунды достичь температуры плавления звезд.

Он хищно ухмыльнулся в казацкие усы, обвел людей в холле вызывающим взглядом, как будто призывал всех в свидетели. Диана подумала, что его привлекательность подпитывается исключительно мрачными мыслями.

— Помните миф о Прометее? — Вопрос Камиля прозвучал совершенно неожиданно.

Русский, ни с того ни с сего поминающий в разговоре с незнакомкой греческий миф в холле пыльной гостиницы… Только этого ей не хватало! Диана приняла условия игры:

— Он попытался украсть у богов огонь?

Камиль снова оскалился, откинул назад волосы. Он как будто не замечал ни синяков на лице Дианы, ни перевязанной руки — это был чужой для него мир.

— Во времена древних греков это была всего лишь легенда. Сегодня она стала реальностью. Люди действительно пытаются украсть секреты у звезд. Архивы ТК-17 находятся в филиале Курчатовского института, на юге столицы. Заплатите за полный бак бензина, и я вас отвезу.

Диана лучезарно улыбнулась в ответ, а Камиль уже направлялся к залитой светом вращающейся двери. Диана ринулась за ним, на ходу надевая куртку. У нее было прекрасное настроение, она чувствовала: визит в Москву будет плодотворным.

45

Камиль выжимал из раздолбанного «рено» максимум возможного. Они несколько раз свернули и наконец выехали на восьмиполосное шоссе. Диана вспомнила вчерашний квартал церквей и туманов: сейчас мимо нее пролетал совсем другой город. По обе стороны дороги, вытянувшись в струнку, стояли дорогие кирпичные дома, здания со стеклянными фасадами и самые что ни на есть настоящие особняки.

Они миновали мост через реку и выехали на гудящую от машин площадь. Новообретенная роскошь сменилась унынием спальных районов: дома здесь как будто поглощали солнечный свет, питая им свою горечь. Позади остались казино, стадион «Динамо» и отделанное мрамором здание вокзала: машина въехала на Тверскую.

Диана восхищенно вглядывалась в пеструю толпу. Меховые ушанки, шерстяные шапочки, фетровые шляпы, длиннющие шарфы, шубы, поднятые меховые воротники… Через стекло машины краски казались ярче, насыщеннее, живее.

То, что видела перед собой Диана, напрочь опровергало расхожее мнение насчет жалкого вида и угрюмых лиц москвичей. Город вдыхал в Диану животворную силу. Так хорошо бывает человеку на морозе или в предвкушении запотевшей рюмки водки, сулящей сладостный хмель.

— Что вы знаете о ТК-17? — не сводя глаз с дороги, спросил Камиль.

— Ничего или почти ничего, — призналась Диана. — ТК-17 — самый большой термоядерный реактор в СССР. Советская разработка, призванная заменить ядерный синтез. Мне известно, что руководил объектом Евгений Талих, физик азиатского происхождения, а закрыт он был в семьдесят втором году. Талих ушел на Запад в начале восьмидесятых.

Физик пригладил усы:

— Почему вас все это интересует?

Диана решила импровизировать:

— Я пишу репортаж о том, что осталось от советской науки после развала страны. Токамаки — малоизученная тема, вот я и…

— Но почему ТК-17?

Вопрос застал Диану врасплох. Внезапно она вспомнила фотографию невысокого мужчины в жесткой шляпе и поняла, что выход найден.

— Больше всего меня интересует Евгений Талих. Хочу создать портрет типичного ученого той эпохи.

Они выехали на кольцо. День был солнечным, и грязные машины в облаках выхлопных газов выглядели при ярком свете особенно уныло.

— Талих — скорее НЕтипичный представитель исчезнувшей страны, — бросил Камиль, и Диана в очередной раз поразилась отсутствию у него акцента. — В его лице угнетенные азиатские народы брали верх над советской империей. Это единственный пример такого уровня за все время существования коммунистического режима. Впрочем нет, был еще Жугдэрдэмидийн Гуррагча, первый монгольский космонавт, но он полетел в восемьдесят первом, в совсем другую эпоху.

— А кем был Талих по национальности?

— Цевеном…

Диана встрепенулась:

— Хотите сказать, он родился именно там, где построили токамак?

Камиль вздохнул: вопрос Дианы раздражил и развлек его:

— Полагаю, придется начать, как говорят русские, от Адама.

Он сделал паузу и повел свой рассказ:

— В тридцатых годах сталинский террор достиг окраин Сибири и территории Монголии. Цель была одна — уничтожить всех, кто мог оказать сопротивление власти Кремля. Ламы, крупные скотоводы и националисты были арестованы. В тридцать втором монголы взбунтовались, но советские танки подавили выступление кочевников. Те воевали верхом на лошадях, с палками вместо ружей. Погибло около сорока тысяч человек, народ остался без вождя, без идеалов, без религии. В сорок втором Советы издали декрет о введении кириллицы и русского языка как государственного.

Тогда же всех детей степных и таежных племен начали обучать в школах. План состоял в том, чтобы ассимилировать монголов, сделав их частью советского народа. В конце пятидесятых двенадцатилетний мальчик из района Цаган-Нур, одного из самых северных в Монголии, был отправлен учиться в Улан-Батор. Звали его на русский манер — Евгений Талих. Евгений проявил исключительные способности в учебе и в пятнадцать лет отправился продолжать образование в Москву. Там он стал комсомольцем и поступил в математическую школу. В семнадцать Талих определился со сферой своих научных интересов; он решил заниматься физикой и астрофизикой, через два года защитил диссертацию по проблеме термоядерного синтеза трития и стал самым молодым доктором наук в СССР.

Диана почувствовала прилив симпатии к этому сыну лесов, оказавшемуся еще и сыном атома. Камиль продолжил свой рассказ:

— В шестьдесят пятом году молодой гений едет на объект ТК-8, находившийся в окрестностях Томска. В то время на испытаниях использовался дейтерий, другой изотоп водорода, но уже тогда возникло предположение, что тритий может дать лучшие результаты, а Талих занимался именно этим элементом. Два года спустя молодого ученого направляют на строительство главного объекта — ТК-17, самого большого термоядерного реактора в мире. Сначала его включают в основную команду, которая, собственно, и разрабатывала машину, а потом осуществляла ее наладку. В шестьдесят восьмом году Талих руководит первыми испытаниями. Хочу напомнить — ему всего двадцать четыре года.

Диана не могла определить, в каком направлении они едут, но она полностью доверяла физику, чувствуя, что этот внешне колючий человек увлечен делом не меньше ее самой.

— Самым невероятным оказалось то обстоятельство, что объект строился на родине Талиха, в Цаган-Нуре.

— Почему именно там?

— Русские перестраховывались. На Западе начинали проявлять интерес к секретным научным центрам, тем промышленным и военным городкам в Сибири, которых никогда не было на карте, хотя их население составляло тысячи жителей, как в Новосибирске. Разместив объект в Монголии, можно было не опасаться вмешательства извне. Маленький кочевник Талих вернулся домой в обличье большого начальника. Для своего народа он сразу стал героем.

Они ехали по разбитому шоссе вдоль бесконечных полей, изредка обгоняя женщин в ярких, как весенние цветы, платках. Неожиданно Камиль свернул на грунтовку, и Диана с изумлением увидела резные позолоченные ворота. По ту сторону решетки тянулись дорожки и ухоженные лужайки с клумбами. В глубине располагался особняк XIX века редкого фиалкового цвета. Диану поразило, что в постсоветской России могла сохраниться такая жемчужина зодчества.

— Не стоит так удивляться, — прокомментировал Камиль, паркуя машину на посыпанном гравием дворе. — Коммунисты умели не только уродовать и разрушать.

Это был не дворец — скорее большой охотничий павильон. Окна выходили на галерею с белыми колоннами, украшенными гипсовой лепниной. Довершали картину башенки с круглой крышей. Они поднялись по ступенькам и попали на посыпанную светлым щебнем террасу. Слева у входа стоял на посту человек в форме. Камиль поздоровался и открыл одну из застекленных дверей — у него оказались свои ключи.

Просторный шестиугольный холл был отделан мрамором, с потолка свисала хрустальная люстра. Широкая полукруглая лестница вела на второй этаж. В залах висели черно-белые фотографии промышленных объектов. На пьедесталах подобно Венерам стояли начищенные медные турбины. Диана поняла, что тут был музей управляемого синтеза.

Камиль повернул направо. Они шли через залы с потрескавшимися стенами и лепниной на потолке, мимо старинных статуй, альковов, кресел из карельской березы, и Диана воображала, как юная графиня роняет носовой платок, а маленький князь прячет под креслом сачок для бабочек.

Камиль вел Диану за собой. Сейчас он напоминал молодого кота, забытого в доме уехавшими отдыхать хозяевами. Они спустились по узкой лестнице и оказались перед запертой решеткой. В помещении было очень холодно: на металлических стеллажах располагался архив.

— Здесь поддерживали особый микроклимат: температура не должна была превышать семнадцать градусов по Цельсию, влажность — пятьдесят процентов. Для хранения бумаги это крайне важно.

Камиль зажег свет. На полках стояли тысячи слипшихся папок, металлические шкафы были под завязку набиты документами, стопки бумаг громоздились на полу, в темных углах на стеллажах золотились корешки книг. Пачки старых газет поднимались до сводчатого потолка.

Они наконец добрались до цели, Камиль нащупал на стене выключатель, и странный лиловый свет залил комнатку без окна, заставленную столами из слоистой пластмассы. Физик шепнул:

— Стойте на месте.

Камиль исчез, но через несколько минут вернулся с большой картонной коробкой. Поставив ее на стол, он достал несколько пыльных папок, развязал тесемку и начал листать документы. Диана чувствовала, как хрустят на зубах песчинки времени.

Камиль протянул Диане черно-белый снимок.

— Первая сделанная с воздуха фотография ТК-17, машины, ставшей вровень со звездами, — с гордостью произнес он.

46

Это был круг.

Гигантский каменный круг метров ста в окружности у подножия скалистых отрогов горного хребта. Вокруг, до самой кромки леса, были разбросаны редкие здания, небольшой серый городок правильной геометрической формы. На северо-западной оконечности высились турбины электростанции, пристроенной к боку горы с водопадом.

— Знаете, как это работало? — спросил Камиль.

— Я уже сказала: понятия не имею.

Физик хмыкнул, ткнул пальцем в бетонное кольцо и начал пояснения:

— Внутри этого контура находилась полая камера, питавшаяся непосредственно от станции. Представьте себе чудовищное короткое замыкание, электрический кабель, кусающий себя за хвост, и поймете, что такое токамак. Ток мощностью много миллионов ампер поступал через магнитные ловушки, за долю секунды разогревая цепь До десяти миллионов градусов. Исследователи вводили газовую смесь атомов трития, которые со скоростью, близкой к скорости света, начинали перетекать в камеру, и происходило чудо: электроны выделялись из ядер и достигали пятой формы существования материи — плазмы. Температура снова поднималась, и происходило второе чудо: ядра трития образовывали другие атомы — изотопы гелия. Впрочем, как я уже сказал, это случилось всего один раз.

— В чем заключался смысл опыта?

— Ядерное преобразование должно было высвобождать гигантскую энергию, во много раз превосходящую объемы, производимые современными АЭС, работая при этом на морепродуктах. К несчастью, в семьдесят втором году городок закрыли, и русские, судя по всему, потеряли интерес к этой технологии. Европейцы подхватили эстафету, но никто пока не добился сколь бы то ни было серьезных результатов.

Диана попыталась сглотнуть, но от пыли у нее пересохло в горле. Она спросила:

— А… это было опасно? Я имею в виду радиоактивность.

— В машинном зале — да. Из-за нейтронной бомбардировки материалы, из которых были изготовлены детали, в том числе кобальт, много лет оставались радиоактивными. Но вне зала опасности не было: стены из свинца и кадмия поглощали нейтроны.

Ни врач-иглоукалыватель Рольф фон Кейн, ни психолог-перебежчик Филипп Тома, по мнению Дианы, никак не вписывались в подобную обстановку.

— Я дам вам два имени… Сможете проверить, участвовали они в проекте или нет?

— Легко.

Диана произнесла по буквам имена и назвала специальности фон Кейна и Тома. Камиль начал листать бумаги — осторожно, так, словно это были драгоценные пергаментные грамоты.

— В списках их нет, — наконец объявил он.

— Списки полные?

— Да. Если они пахали в самом токамаке, их фамилии должны быть обязательно!

— О чем вы?

— Объект ТК-17 занимал огромную территорию. Там работали тысячи людей. Существовали вспомогательные отделы.

У Дианы забрезжила догадка:

— Какие именно отделы? Где могли быть использованы знания фон Кейна и Тома?

Камиль побарабанил по своим папкам, и его узкие глаза блеснули:

— Иглоукалыватель и психолог: они могли быть задействованы в самом секретном подразделении ТК-17. Парапсихологическом.

— Каком-каком?

— На объекте существовала лаборатория экспериментальной психологии. Там занимались необъяснимыми феноменами — телепатией, ясновидением, психокинезом… В те годы в СССР было полно подобных центров.

Перед Дианой как будто распахнулась дверь, она увидела все в ослепительно ярком свете и спросила:

— В чем заключалась суть проводившихся там экспериментов?

— Точно не знаю. Это не моя область. Думаю, психологи и физики пытались вызывать измененные состояния сознания, в том числе используя гипноз, чтобы добиться телепатического общения и исцеления наложением рук. Сотрудники лаборатории изучали физиологические, магнетические и электрические аспекты пси-феноменов.

— Почему подобная лаборатория существовала при токамаке?

Камиль расхохотался:

— Из-за Талиха! Он страстно увлекался этими областями науки… Или псевдонауки? Он был ядерным физиком, но параллельно занимался «биоастрономией», как он ее называл. Изучал влияние звезд на человеческое тело и разные темпераменты.

— Тем же занимается астрология…

— Талих подходил к делу как настоящий ученый. Его, например, интересовало предполагаемое воздействие солнечного магнетизма на мозг человека. По статистике связь между количеством дорожных аварий, самоубийств, сердечных приступов и солнечной активностью действительно существует… Мне говорили, что у самого Талиха были настоящие способности. Он мог, например, предвидеть затмения. Впрочем, тут мы касаемся мистической стороны его личности. Лично я не верю в подобные истории. Они мне просто смешны.

Диане совсем не хотелось смеяться. Она узнала то, о чем даже не подозревала: светило ядерной физики Евгений Талих был цевеном, сыном тайги, которого взрастила загадочная шаманическая культура. Став ученым, он наверняка решил, что будет изучать необъяснимое с позиций холодного разума, и вызвал себе в помощь лучших специалистов — виртуоза иглоукалывания Рольфа фон Кейна и наделенного даром психокинеза французского перебежчика Филиппа Тома.

Диана была уверена, что ухватила саму суть. Нужно копать в эту сторону, выяснить, как вообще стал возможен подобный проект.

— Есть кое-что, чего я не понимаю. Марксистская эпоха была веком материализма и полного прагматизма. Закрывались церкви, история опиралась на сугубый реализм. Как советские власти могли всерьез воспринимать все эти паранормальные штучки?

Камиль недоверчиво нахмурился:

— Вас что, и впрямь волнует парапсихология?

— Мне интересно все, что имеет отношение к советской науке, — ответила Диана.

— Об отношениях России и парапсихологии можно написать целый роман! — улыбнулся физик.

— Расскажите короткую версию.

Он прислонился к старым коробкам и расслабился. Лампы отбрасывали на его угловатое лицо фиолетовые блики.

— Вы правы в своих выводах. С одной стороны, коммунистическая эпоха была архипрагматичным, сверхрациональным временем. Но русские остаются русскими. Духовность в них доминирует при любой, так сказать, погоде. Я говорю не только о религии, но и о языческих верованиях, предрассудках и темных страхах. Они всегда верили, что победили под Сталинградом благодаря духам древних шаманов, обитавших на берегах Волги. И точно так же считали, что покорять космос им помогают небесные силы.

Молодой человек скрестил руки в знак покорности судьбе.

— Принято считать, что в этом проявляется азиатская сторона натуры нашего народа. В конечном счете большая часть территории страны покрыта лесами, а лес — это царство духов…

— Между народными верованиями и исследовательскими лабораториями все-таки есть определенный зазор, вам так не кажется? — перебила его Диана.

— Конечно. Но в нашей стране сильна и научная традиция в парапсихологии. Не стоит забывать, что великий ученый Иван Петрович Павлов, исследовавший условные рефлексы, получил Нобелевскую премию как создатель современной психологии. Так вот, Павлов признавал существование некоторых особых состояний сознания. В двадцатых годах в его институте существовал отдел, занимавшийся ясновидением.

Диана услышала в голосе Камиля смесь иронии и жгучего, завороженного интереса.

— В сороковых годах, — продолжил он, — сталинские чистки и война поставили крест на исследованиях. Но после смерти тирана парапсихология благополучно вернулась, как будто всегда жила в подсознании русских людей. Расскажу вам анекдот, лучше всего отражающий менталитет той эпохи. Вы знакомы с историей нашей страны?

— Не слишком хорошо.

На лице физика отразилось скептическое недоверие:

— Вы никогда не слышали о состоявшемся в шестьдесят первом году двадцать втором съезде компартии?

— Нет.

— А между тем этот съезд был историческим по своему значению. Никита Хрущев впервые публично заявил, что Сталин был не великим вождем, а тираном, совершившим много ошибок и преступлений[4]. «Хозяин» был сброшен с пьедестала. Чуть позже его забальзамированное тело вынесли из мавзолея, где он покоился рядом с Лениным.

— Какое отношение все это имеет к паранормальному?

— На том же съезде выступала депутатка Дарья Лазуркина. Она на полном серьезе заявила, что ночью видела во сне Ленина и он признался, что страдает от соседства со Сталиным. Могу вас уверить, что в решении выкинуть Усатого из мавзолея ее слова сыграли не меньшую роль, чем доклад Хрущева. Таковы русские. Мысль о том, что давно умерший человек явился старушке во сне и говорил с ней, таким образом поучаствовав в работе съезда, никого не удивила.

Диана видела в документальной хронике эти партийные обедни: огромный зал, заполненный тысячами депутатов-коммунистов, в президиуме — руководители одной из самых великих наций… Она была поражена, что высшие партийные функционеры могли всерьез озаботиться сном простой тетки. Итак, в глубине сознания всегда сияет темный свет. Страх перед космосом, перед неизвестным, перед духами сибирской тайги всегда превалировал даже над страхом перед властью сильных мира сего.

— Рассказывайте дальше, — прошептала она.

— Психология, а в ее фарватере и парапсихология были реабилитированы, повсюду на территории страны открывались исследовательские лаборатории. Самые фундаментальные работы велись в Ленинградском институте нейрохирургии — там занимались сном, и в Харьковском институте психиатрии и неврологии, где искали пресловутые пси-частицы, существование которых могло бы объяснить телепатические и психокинетические феномены. В Новосибирске, в Восьмом управлении Сибирского отделения Академии наук СССР, проводились телепатические опыты с офицерами-подводниками. Честно говоря, все это было несерьезно.

Диана вернула разговор к интересующей ее теме;

— Что вам известно об этом направлении работ на ТК-17?

— Я никогда ничего об этом не слышал и не читал. Ни слова, ни строчки о спецлаборатории.

— Чем вы объясняете подобное молчание?

Камиль пожал плечами:

— Честно говоря, это может означать все, что угодно. Скажем, исследователи ничего не нашли — совсем ничего, так что и отчет не о чем было составлять. Либо произошло прямо противоположное: они совершили прорыв. Открытия, которые стоило засекретить.

Диана поняла, что получила ответ на свой вопрос. В этой лаборатории действительно открыли нечто важное, и это «нечто» позволяло не только понять природу парапсихологических способностей, но и развивать их.

Она не забыла случившихся за последние недели чудес. Иглоукалыватель спас жизнь ребенку, от которого отступилась традиционная медицина. Психолог на расстоянии, одним только усилием воли, расстегнул металлическую пряжку ремня безопасности. Евгений Талих был наделен даром ясновидения и прозревал события и феномены в космической сфере. Как тут не предположить, что за три года, с 1969-го по 1972-й, они действительно разработали в своих лабораториях технику, позволившую выделить и подчинить себе оккультные способности человека? Как не поверить, что они уже тридцать лет сопричастны общей тайне?

Диана вспомнила пальцы Люсьена с проявившейся на них датой: 20 октября 1999 года. Теперь она была уверена — в токамаке назначена встреча, и встреча эта напрямую связана с новой тайной — необъяснимым обретением паранормальных способностей.

Диана взглянула на число в окошке на циферблате своих часов: 15 октября. Понять смысл назначенной встречи можно было единственным способом. Она спросила:

— Вас не затруднит отвезти меня в аэропорт?

47

Столица Монгольской Народной Республики Улан-Батор находилась в восьми тысячах километров на восток от Москвы. Рейс был ночной, с посадкой в Томске. Внизу, насколько хватало взгляда, тянулись леса. Заиндевевшие осины, вязы, березы, сосны и лиственницы составляли то ажурные рощи, то непроходимые дебри. Диана помнила монохромную карту Клода Андреаса. Тайга была пустынью размером с континент. На подступах к монгольской границе тайга переходила в бескрайние степи.

Камиль никогда не был в Монголии и ничего не смог рассказать Диане о путешествии по внутренним землям. Его знания о ТК-17 носили чисто теоретический характер, но он восхищался решимостью Дианы и предложил помочь с билетами.

Диана занялась покупкой теплых вещей в аэропорту, вспоминая, что еще ей может понадобиться. Примеряя перед зеркалом меховую шапку, она вдруг заметила, что синяки и кровоподтеки начали рассасываться. Она чувствовала себя сильной, бодрой и энергичной, то, что ей предстояло осуществить, возбуждало почище адреналина. Ничего хорошего в таком состоянии не было: оно мешало Диане правильно оценить потенциальные опасности.

— Супер!

Диана поймала в зеркале восхищенный взгляд Камиля: ему определенно понравились задорные пряди, торчавшие из-под пушистого козырька, а царапин, шрамов и пластыря он как будто и не заметил. Камиль помахал перед носом Дианы пачкой билетов бледно-голубого цвета и предупредил:

— Поторопитесь. Последний рейс на Томск через сорок минут.

Камиль проводил Диану в зал вылетов. Лица сидевших там пассажиров не слишком ее воодушевили: люди выглядели вялыми и какими-то перепуганными. Застыв в неподвижности, они мертвой хваткой держались за ручки своих чемоданов и то и дело косились на выруливавший на полосу самолет.

— Почему у них такой вид? — спросила Диана.

— Для них Монголия — это почти край света.

— Почему?

Камиль нахмурился, вздернув брови домиком:

— Поймите, Диана, Монголия находится за Сибирью, и русские больше не имеют там ни власти, ни влияния. В Улан-Баторе людей ждут одиночество, холод, нужда и… ненависть. Страна оставалась советской колонией чуть ли не сто лет. Сегодня монголы обрели независимость и свирепо нас ненавидят.

Диана следила взглядом за проходившими в зал пассажирами: на их лицах была написана вековая, как у беженцев, усталость. Ей бросилась в глаза одна странность.

— Почему среди вылетающих нет ни одного монгола?

— У них своя национальная компания, так что они скорее руку себе отрежут, чем полетят рейсом «Аэрофлота». Ненависть… знаете, что это такое?

Она устало улыбнулась в ответ:

— Впереди у меня, судя по всему, много интересного.

— Прощайте, Диана. Желаю вам удачи.

Она не могла поверить, что через секунду этот похожий на молодого веселого кота парень исчезнет, оставив ее в одиночестве. В полном, тотальном одиночестве. Камиль обернулся и бросил ей на прощание из-под капюшона:

— Помните: боги не жалуют тех, кто им подражает.

Старенький «Туполев» трясло, как поезд. Диана пребывала в странном оцепенении: так часто случается, когда летишь ночным рейсом. Она не замечала ни неудобного кресла, ни света, зажигавшегося и гаснущего по собственному усмотрению, ни царившего в дребезжащем салоне холода.

В Томске пассажиров высадили на темное поле и отвели в ангар, похожий на лазарет, где пациентов содержат в карантине. Все молча расселись на лавках. Тускло светила свисавшая с потолка лампочка. Диана разглядывала развешанные на стенах чернобелые фотографии. Шахтеры с кирками. Рудничные разрезы, напоминающие каньоны. Электростанции, олицетворяющие производственную мощь и плановое хозяйство. Крупнозернистые снимки были столь реалистичны, что казались испачканными машинной смазкой и угольной пылью.

Диана взглянула на часы: в Москве десять вечера, значит, в Улан-Баторе три утра. Но как ей узнать томское время? Она повернулась к соседям и задала вопрос по-английски. Никто не откликнулся. Диана повторила попытку с другими пассажирами, но те отмалчивались, пряча лица в воротники. Наконец какой-то старик откликнулся на ломаном английском:

— Кто спрашивать время в Томск?

— Я, мне очень нужно.

Мужчина опустил глаза, не пожелав продолжать разговор. Диана заметила свою вытянутую тень на фотографиях шахтеров. Она села на место и внезапно почувствовала острую боль в груди, как будто кто-то со всего размаха кинул в нее острый камень.

В памяти всплыло лицо Патрика Ланглуа. Блестящие черные глаза. Седая челка. Запах идеально чистой одежды. Диану охватила печаль. Она чувствовала себя одинокой и затерянной на этой безграничной земле и в глубине самой себя…

Ей хотелось плакать. Слезы подступали к глазам, как рвота к горлу. От мысли, что этот человек готов был вот-вот полюбить ее, его смерть казалась абсурдной вдвойне. Останься Патрик жив, он бы очень скоро понял, что у них ничего не выйдет. Диана просто не могла ответить ни на его ухаживания, ни на его желание, потому что сама не способна была кого-нибудь захотеть. Огонь, сжигавший ее изнутри, никогда не вырывался наружу.

Диана снова посмотрела на бегущие в сердце затерянного мира стрелки. «Только не вздумайте играть в детектива», — сказал ей на прощание лейтенант. Диана улыбнулась сквозь слезы. Она больше не детектив.

Она просто молодая женщина, потерявшаяся в лесу часовых поясов.

И путь ее лежит на загадочный и опасный континент.

48

Ее разбудил свет.

Она подняла спинку кресла и выглянула в иллюминатор, прикрыв глаза ладонью от солнца. «Сколько же я спала?» Она помнила, что отключилась, как только поднялась на борт, и вот наступил новый день. Диана надела очки, и в ослепительном свете занимающейся зари ее взгляду открылось поражающее воображение зрелище. Самолет вынырнул из облаков и теперь летел над монгольской степью.

Если бы зеленый цвет мог пламенеть, от него исходил бы именно такой свет. Дрожащий, обжигающий огнем, вырвавшийся из поросшей пыреем земли. Пожар, стелющийся до самого горизонта, выплескивающийся из всех щелей и трещин.

Никакое солнце не могло победить свежее дыхание земли.

Диана надела темные очки. У нее возникло странное чувство — все казалось ей знакомым: океан буйных трав, зачарованная чехарда одиноких холмов, опьяненные радостью бытия долины, летящие на свидание с горизонтом.

Диана прижалась лбом к стеклу. Ни расстояние, ни рев двигателей не мешали ей устремиться мыслями к земле, услышать, как шелестит трава на пастбищах и жужжат насекомые, как дышит природа, когда стихает ветер. В эту землю нужно было вслушиваться — долго, терпеливо, как в морскую раковину, чтобы понять все, что происходит на поверхности, различить, как где-то далеко скачут галопом короткогривые лошадки, а потом вдруг уловить в глубине глухое биение сердца мира…

Улан-баторский аэропорт представлял собой пустой зал с грубыми цементными стенами, багаж таможенники помечали мелом, на простой деревянной стойке регистрации красовался компьютер. Диана взглянула в окно и заметила среди редких машин всадников. Все они были одеты в яркую национальную одежду, подпоясанную шелковым кушаком.

Она понятия не имела, что и как ей теперь делать, и решила заполнить декларацию. Делать это пришлось стоя, прижимая листок к стене. Несколько строчек на английском в верхней части бланка вернули ее к реальности.

В этот момент за ее спиной раздался незнакомый голос:

— Вы Диана Тиберж?

Она подпрыгнула от неожиданности и обернулась. Ей улыбался молодой европеец в английской куртке и заправленных в сапоги брюках из толстого вельвета. «Он не может быть полицейским, — подумала Диана. — Только не здесь».

Она отступила на несколько шагов, чтобы получше разглядеть незнакомца. Кукольное лицо, вьющиеся светлые волосы, очки в тонкой золотой оправе и оттеняющая загар трехдневная щетина. Несмотря на отрастающую бородку, он был сама безупречность, и Диана почувствовала укол зависти.

— Джованни Сантис, — представился мужчина. В его голосе прозвучал певучий акцент. — Я атташе итальянского посольства и считаю своим долгом встречать всех европейцев. Ваше имя появилось в списке прибывающих и…

— Что вам нужно?

Он удивился агрессивности ее тона.

— Помочь вам, дать полезный совет, направить, — ответил он. — Монголия — непростая страна, так что…

— Спасибо. Со мной все будет в порядке.

Диана вернулась к заполнению листка регистрации, продолжая краешком глаза наблюдать за дипломатом. Он не отставал:

— Уверены, что ни в чем не нуждаетесь?

— Вы очень любезны, но моя поездка прекрасно подготовлена.

— И вам не нужны ни номер в гостинице, ни переводчик? — настаивал итальянец.

Она обернулась и перебила его:

— Вы действительно хотите помочь?

Джованни поклонился, как венецианский вельможа, а Диана с угрюмым видом помахала регистрационным листком.

— У меня нет въездной визы.

Итальянец вытаращил глаза:

— Нет визы?!

Его брови взлетели вверх, и в этом было столько наивного изумления, что Диана расхохоталась. Она предчувствовала, что эта короткая сценка определит характер их будущих отношений.

49

Машина на бешеной скорости неслась по шоссе в Улан-Батор. Джованни за час урегулировал все формальности, и Диана поняла, что имеет дело с кудесником по части общения с чиновниками и человеком, говорящим на монгольском языке так же свободно, как на французском и итальянском. Теперь за нее отвечало итальянское посольство: она стала этакой нежданной гостьей, и ее это ничуть не смущало. Во всяком случае, пока.

Диана открыла окно и подставила лицо ветру. Белая дорожная пыль оседала в горле, губы трескались, кожа мгновенно становилась сухой, как наждак. Вдалеке расстилался плоский и серый, словно бронетанковый люк, город с двумя огромными трубами ТЭЦ.

Диана закрыла глаза, вдохнула сухой воздух и спросила, перекрикивая шум внедорожника:

— Чувствуете, какой здесь воздух?

— Что?

— Очень… сухой воздух.

Джованни рассмеялся в воротник куртки и крикнул в ответ:

— Вы никогда не путешествовали по Центральной Азии?

— Нет.

— Ближайшее море находится в трех тысячах километров отсюда. Ни океанские течения, ни пассаты не смягчают океанские разности температур. Зимой столбик термометра опускается до минус пятидесяти градусов, летом поднимается до плюс сорока. Дневной перепад может составлять сорок градусов. Резко континентальный климат, Диана, чистый и суровый, без нюансов.

В смехе Джованни зазвенела радость:

— Добро пожаловать в Монголию!

Диана снова закрыла глаза, и дорожная тряска убаюкала ее. Когда она проснулась, машина въезжала в город. Столица демонстрировала торжество сталинских принципов архитектуры: на широких проспектах — не все были заасфальтированы — высились огромные здания со стрельчатыми окнами. В их тени ютились одинаковые унылые домики. Все было задумано, спроектировано и построено, чтобы воплотить в жизнь великие принципы социалистической урбанизации: величие и мощь — для верхушки, симметрия и единообразие — для простых граждан.

Но люди на улицах не желали следовать чужому замыслу. Многие были одеты в традиционные, как их называл Джованни, кафтаны: стеганые, с косой застежкой и матерчатым кушаком. Всадники мирно уживались с японскими машинами и пережитком былой эпохи — редкими черными «чайками». Сталин виртуально противостоял Чингисхану. Сомнений в том, кто одерживает победу, быть не могло.

Диана увидела большую гостиницу с забитой машинами стоянкой и спросила:

— Мы едем дальше?

— Свободных номеров нет. Какой-то конгресс. Но не волнуйтесь: я нашел решение. Поселим вас в буддистском монастыре в Гандане, на въезде в город. Там селят проезжающих пассажиров.

Через несколько минут они подъехали к бетонному зданию за старой красной стеной. Внешне в нем не было ничего примечательного, за исключением загнутой на китайский манер крыши, но внутри каждая деталь очаровывала взгляд. Каменные стены покрывала патина охрового цвета. Сухие, цвета пламени, листья с шорохом разлетались по простому зацементированному двору. Очертания темных окон выглядели так загадочно, что первым побуждением было заглянуть в них и узнать все хранимые монастырем тайны. За массивными воротами пряталась золотая колыбель, чаровавшая взгляд и ложившаяся на сердце драгоценной сверкающей пыльцой.

Диана заметила под галереей молитвенные мельницы. Гигантские вертикальные бочки безостановочно вращались на круглых основаниях. Она видела такие в Китае, на границе с Тибетом. Диане нравилась мысль, что из записочек, перемешивавшихся в священных сосудах, возникает истинная благодать.

Появившиеся монахи ничем не напоминали цивилизованных буддистских жрецов из Ранонга.

На них были красные плащи и сапоги с загнутыми вверх носами. Обитатели монастыря улыбались Джованни, хотя им было трудно избавиться от природной закрытости кочевников, слишком долго живших в степном одиночестве. Наконец итальянец подмигнул Диане, давая понять, что все в порядке.

Ее устроили в маленьком обшитом деревом номере, и она наконец осталась одна. Джованни обещал получить все необходимые для поездки на север страны разрешения, и Диане пришлось сказать, что она готовит книгу о судьбе советских научных городков в Сибири и Монголии. Он оценил эту идею: «Понимаю, нечто вроде археологии новейшего времени». Он заявил, что хотел бы ее сопровождать, Диана сначала отказалась, но Джованни не сдавался, и она в конце концов признала справедливость его доводов. Одна она ни за что вовремя не доберется до токамака.

Около четырех Диана спустилась во двор, чтобы насладиться тишиной и покоем. Из степи доносился аромат сожженных солнцем трав, где-то очень далеко за коричнево-желтыми стенами скакали лошади. Людей видно не было, только монахи в коричнево-красных тогах бесшумно проходили мимо террасы.

Здесь царили ясность и чистота в их первозданном виде. Солнце. Холод. Лес. Камень. И больше ничего. Стволы огромных деревьев скрипели и медленно раскачивались, смягчая полноту ощущений. Диана улыбнулась. Все в этом месте было для нее чужим, но почему-то казалось удивительно знакомым: и засыпанный красными листьями двор, и удлинявшее тени солнце. Она словно наяву видела двор своей начальной школы, вспоминала, как вглядывалась в камешки, щепочки, песок и траву, пытаясь разгадать устройство мира. Здесь она снова встретилась с тем удивительным смешением строгости и трогательности, холодности и мягкости, которое завораживало ее тогда на переменах.

Голуби с шумом вспорхнули в небо. Молодой женщине показалось, что у нее над головой распахнулось волшебное окошко и мир одарил ее мгновением счастья.

За спиной Дианы послышались шаги.

На крыльце появился Джованни. Тыльной стороной ладони итальянец поглаживал заросшие щетиной щеки и выглядел ужасно милым. Диане он напомнил малыша-сластену. А еще она подумала о витринах полутемных итальянских тратторий, где красуются за стеклом красавцы торты. Глядя на Джованни, немудрено было ощутить легкий голод, желание съесть что-нибудь вкусненькое…

Диана надеялась, что молодой дипломат произнесет что-нибудь значительное, достойное переживаемого ими момента. Но итальянец ее ожиданий не оправдал. Погладив себя по животу, он спросил:

— Не хотите ли поесть?

50

Джованни повел ее прямо в монастырскую трапезную. По его словам, монахи готовили лучшие в городе бозы — монгольские манты с бараниной. Во второй половине дня итальянец добыл все необходимые разрешения, договорился, что они уедут на рассвете и ради экономии времени будут ночевать в одной из келий на втором этаже. Закончив излагать свой план, Джованни лучезарно улыбнулся: он был полон решимости не отпускать Диану от себя ни на шаг.

У нее не было сил отвечать. Возникшая между ними близость смущала и даже раздражала ее. Диана все еще ощущала присутствие Патрика Ланглуа, не могла забыть его низкий голос, аромат чистоты, самоиронию. Вмешательство в ее жизнь Джованни сминало воспоминания, приземляло их.

Они сидели по разные стороны большого стола, наискосок друг от друга. Невозможно было ужинать вместе и держаться отчужденно. Дипломат не задал ни одного вопроса, ничего не стал комментировать, смирившись с тайнами Дианы, и с аппетитом принялся за еду. Она ограничилась булочками, проигнорировав основное блюдо.

Итальянец говорил не умолкая. Он был этнологом и в 90-х защитил диссертацию о преследовании тунгусов и якутов коммунистическими властями, после чего хотел поехать в Заполярье, в тундру, но экспедиция все откладывалась. Тогда Джованни перешел на дипломатическое поприще, согласившись на назначение в Улан-Батор (туда никто не хотел ехать), и с головой погрузился в изучение этносов, населявших неизведанную территорию.

Диана рассеянно слушала рассказ Джованни, все ее внимание было приковано к ужинавшему за соседним столом человеку в темных очках. Даже в тусклом свете слабых ламп она легко узнала европейца. Джованни не заметил странного человека с зачесанными назад желтыми волосами. Он отодвинул тарелки и вытащил из сумки ноутбук.

— Я проложил наш маршрут. Хотите взглянуть?

Диана обошла стол. На экране мерцала карта Монгольской Народной Республики. Все названия были написаны по-русски. Джованни подвел стрелку курсора к черному кружку в центре территории, потом провел линию наверх, к голубой точке у границы с Россией: это было изображение озера.

— Вот куда нам нужно. Это Цаган-Нур. Белое озеро.

Их путь пролегал практически через всю территорию Монголии.

— Так… далеко? — спросила Диана.

— Тысяча километров на северо-запад. Сначала мы полетим самолетом в Мурэн. Сюда. Там пересядем на другой рейс — до деревни Цаган-Нур. Потом придется купить оленей, чтобы добраться до озера.

— Оленей?

— Дорог там нет, так что на машине не проедешь.

— Но… почему олени, а не лошади?

— Нам нужно будет пройти перевал на высоте трех тысяч метров. В тундре не выживет ни одна лошадь — там растут только мох и лишайники.

Диана начала осознавать масштаб предстоящего путешествия. Чтобы успокоиться, она принялась искать глазами что-нибудь знакомое, привычное, и ее взгляд остановился на красном китайском термосе. Диана налила себе чаю, долго смотрела, как плавают в красноватой жидкости длинные коричневые листочки, потом спросила:

— Как быстро мы доберемся до деревни?

— За день. Если попадем на оба запланированных рейса.

— А сколько займет путь до озера?

— Думаю, не больше суток.

— А от озера до токамака?

— Несколько часов. Лаборатория находится за первой вершиной отрогов Хоридол Саридага.

Диана подумала о 20 октября — дате назначенной битвы — и произвела в уме подсчет. Если они отправятся в путь 17 октября, она может успеть, у нее даже останется день в запасе. Диана глотнула чаю и спросила:

— Вы там когда-нибудь бывали?

— Никто никогда там не бывал! До начала девяностых эта зона оставалась запретной, так что…

— Что вам известно о токамаке?

Джованни покачал головой:

— Немного. Кажется, на этом объекте занимались термоядерным синтезом, это не моя епархия.

— Вы знали, что на ТК-17 была лаборатория парапсихологии?

— Нет. Впервые слышу. Вас и эта область интересует?

— Мне важно все, что касается этого объекта.

Джованни на несколько секунд задумался, потом пробормотал вполголоса:

— Забавно, что вы мне об этом говорите.

— Почему?

— Потому что я уже имел дело с подобными лабораториями, когда писал докторскую.

— Я думала, вы изучали преследования сибирских этносов, — удивилась Диана.

— Именно так.

— В каком смысле?

Итальянец напустил на себя загадочный вид, бросил короткий взгляд на человека в темных очках и ухмыльнулся.

— Опасайтесь славянских шпионов!

Он придвинулся к Диане вплотную, поставил локти на стол и начал рассказывать:

— Глава моей работы была посвящена религиозным верованиям в пятидесятые-шестидесятые годы. Принято считать, что хрущевский период был гораздо либеральнее сталинского, но только не в отношении религии — в самом широком понимании этого слова. Особенно сильно давили, например, на баптистов, буддистов и последователей анимизма — этой веры придерживались обитатели тайги и тундры. Хрущев приказал арестовать всех лам и шаманов, сжечь храмы и святилища.

— Как все это связано с парапсихологическими лабораториями?

— В девяносто втором мне удалось поработать с печально знаменитыми гулаговскими архивами: Норильск, Колыма, Сахалин, Чукотка… Я провел перепись всех шаманов, попавших в трудовые лагеря. Работа была скучная, но легкая. В документах указывалась национальность каждого шамана и причина задержания. Тогда-то я и наткнулся на нечто невероятное.

— И что же это было?

— С конца шестидесятых многих из этих людей — якутов, ненцев, самоедов — перевели.

— Куда?

Итальянец снова взглянул на хранившего полную неподвижность желтоволосого мужчину.

— Тут становится горячо: их перевели не в другие лагеря, а в исследовательские лаборатории.

— В лаборатории?!

— Такие, как Восьмое управление Сибирского отделения Академии наук в Новосибирске. Парапсихологические лаборатории.

Диане показалось, что итальянец страшно увлечен собственным расследованием. Свет, преломляясь через стекла очков, отражался в расширенных зрачках. Он не сказал — выдохнул:

— Вы ведь понимаете, правда? Парапсихологам для их опытов нужны были люди, наделенные паранормальными способностями. В этом смысле ГУЛАГ был истинным кладом, ведь там держали многих азиатских колдунов.

— Ничто не доказывает, что шаманы были наделены хоть какой-то силой! — не поверила Диана.

— Конечно. В любом случае эти люди ни за что не выдали бы своих тайн русским ученым, но они владели техниками гипноза, транса и медитации… всем, что называется измененным состоянием сознания. Над кем же еще было проводить парапсихологические опыты, как не над ними!

Диана почувствовала, как кровь отхлынула у нее от лица. Она думала о ТК-17 и спрашивала себя: могли ли исследователи разгадать и присвоить способности шаманов, которых изучали?

— Что вы раскопали об этих опытах? — спросила она.

— Это была крайне засекреченная область советской науки. Ни в одном прочитанном мной документе не говорилось о сколь бы то ни было серьезных результатах. Но кто знает, что происходило в лабораториях? Я бы не хотел оказаться на месте шаманов. Думаю, с ними обращались как с подопытными свинками.

Она представляла себе несчастных аборигенов, которых оторвали от родной земли, держали в страшных лагерях, а потом проводили над ними загадочные опыты. К горлу темной волной подступила дурнота.

— Могли в ТК-17 использовать цевенских шаманов?

— Откуда вы о них знаете? — удивился Джованни.

— Я наводила справки. Так могли они экспериментировать над цевенами?

— Исключено.

— Почему?

— С шестидесятых годов цевенский народ не существует как таковой.

— Что вы такое говорите?

— Правду. Это неоспоримый факт, подтвержденный монгольскими этнологами. Цевены не пережили коллективизации.

— Расскажите мне все, что знаете.

— Коллективизация во Внешней Монголии была успешной только в конце пятидесятых. В шестидесятом году съезд провозгласил, что в стране больше нет частных собственников. Всю территорию разбили на квадраты, земельные хозяйства укрупнили, потом организовали колхозы. Кочевников, превратили в оседлых крестьян. Юрты уничтожили, построив вместо них дома. Скот конфисковали и сделали колхозным. Цевены не смирились. Они предпочли забить животных собственными руками, а поскольку дело происходило зимой, люди умерли от голода. Повторяю: этот народ исчез с лица земли. Редкие выжившие приспособились к чужой культуре и вступают в брак с монголами.

Диана представила себе долины, усеянные окровавленными оленьими тушами. По сути дела цевены совершили коллективное самоубийство. Женщины и дети угасли от холода и голода. Каждый шаг путешествия приближал ее к средоточию Зла.

Изложенные Джованни факты не совпадали с имевшимися у самой Дианы сведениями. У нее были доказательства того, что цевены — и их традиции — все еще существуют. «Стражи» были реальны, и они были цевенами. Их инициировали шаманы. Значит, Джованни ошибается, но она не станет его разубеждать, а просто добавит новую тайну к сонму загадок и невозможных, немыслимых фактов и обстоятельств, которыми отмечен ее путь.

Итальянец искал телефонную розетку, чтобы проверить электронную почту. Из глубины памяти Дианы неожиданно всплыло забытое, задвинутое в дальний угол воспоминание. Когда Патрик Ланглуа привез ее домой после бойни в Сен-Жермен-ан-Лэ, он сказал: «В тот день, когда мне нужно будет пооткровенничать с вами, я воспользуюсь электронной почтой».

А что, если сыщик так и сделал, решив, что она пустилась в бега? Она указала подбородком на компьютер Джованни и спросила:

— Вы позволите мне проверить свою почту с вашего ноутбука?

51

Они устроились в одной из учебных монастырских аудиторий. Стены были обиты пихтовой доской, пол выложен широкими паркетинами. Слабая лампочка освещала красновато-коричневые, с золотистым отливом столы. Казалось, сам воздух пропитался усердием и сосредоточенностью монахов, которые каждый день склонялись в этой комнатке над книгами и предавались медитации.

Они подключили компьютер к единственной телефонной розетке, и Джованни как истинный джентльмен уступил Диане место перед монитором, благо использовали они одну и ту же программу поиска и соединения. Она вошла в систему, открыла свой почтовый ящик и почти сразу нашла мейл от 14 октября, подписанный Ланглуа. Послание пришло в 13.14, за полчаса до ее звонка из Ниццы. Диана не ошиблась: решив, что она скрывается, сыщик счел нужным сообщить ей о том, что раскопал.

Она щелкнула по иконке, и на экране появилось послание. У нее зашлось сердце.

Отправитель: Патрик Ланглуа

Получатель: Диана Тиберж 14 октября 1999 г.

Куда вы подевались, Диана?

Уже много часов все мои люди пытаются вас найти. Что вы опять придумали? Где бы вы ни были, что бы ни решили, вам необходимо узнать последние новости. Позвоните, как только прочтете. Вам придется довериться мне.

Диана вывела на экран продолжение:

Сегодня утром со мной связались немецкие коллеги. Они выяснили, что фон Кейн несколько раз переводил крупные суммы молодой паре из Потсдама, что в окрестностях Берлина. Жена, Рут Финстер, перенесла операцию на трубах в больнице «Шарите» в 1997 году, где и познакомилась с фон Кейном. Судя по всему, они стали любовниками.

Но это не столь важно. Главное, что эта женщина стала стерильной после операции и в сентябре усыновила маленького вьетнамского мальчика. А взяла она его из детского дома в Ханое, который щедро финансировал наш доктор.

Диане стоило невероятных усилий не закричать. Она щелкнула мышью и продолжила чтение.

Я немедленно навел справки о Филиппе Тома, сиречь о Франсуа Брюнере, и через час нашел то, что искал: в том же 1997 году бывший шпион взял под покровительство одну из своих сотрудниц — Мартину Вендховен, эксперта по художникам-фовистам. В деле есть особое обстоятельство: эта тридцатипятилетняя женщина была замужем, но страдала овариальной недостаточностью, детей иметь не могла и в конце августа усыновила камбоджийского мальчика в центре Сиемреап, близ храмов Ангкора. Усыновление организовал фонд, который в числе других спонсировал Филипп Тома.

Диана не сводила глаз с экрана. Каждое слово заставляло ее сердце истекать кровью.

Сами понимаете, такое простым совпадением не назовешь. У всех этих бывших коммунистов общее прошлое — Монголия и токамак. Они ухитрились привезти в Европу азиатских детишек, в разные страны, но в одно и то же время. Я абсолютно уверен, что все мальчики — Стражи, уроженцы той местности, где находится ядерный городок.

Получается, что вы, сами того не ведая, усыновили ребенка по замыслу кого-то из своих близких. Это человек в возрасте, возможно с советским прошлым. Подумайте, кто это может быть, и сообщите мне.

Но главное — как можно скорее свяжитесь со мной.

Карл Густав Юнг говорил: не авторы выбирают персонажей, а персонажи авторов. Думаю, с Судьбой дело обстоит точно так же. Я закрываю глаза и пытаюсь представить вас счастливой женой и матерью семейства. Не обижайтесь, но у меня ничего не получается. Примите это как комплимент. Позвоните мне.

Обнимаю вас.

Патрик

Диана нажала на клавишу и стерла документ. Джованни — он из деликатности стоял в сторонке — спросил:

— Хорошие новости?

У нее не хватило сил взглянуть ему в лицо.

— Пойду лягу…

Больше она ничего не сказала.

52

Все произошло на его люберонской вилле в тот час, когда смолкают насекомые. Диана помнила, как опускалась на землю ночь и густели краски. Вдалеке, над верхушками вязов и сосен, золотились охрой песчаные карьеры. Лиловое небо расцвечивалось всеми цветами радуги. В нескольких метрах от дома плескался ядовито-синей водой бассейн.

Шарль курил сигару. Диана смотрела на тающие в вечернем воздухе завитки ароматного дыма и думала, как чужды природе мечты о могуществе и власти.

Именно тогда, в августе 1997 года, Шарль посоветовал ей усыновить ребенка. Диана и сама об этом думала, но в тот вечер приняла окончательное решение.

Год спустя, в марте 1998 года, Шарль предложил ей помощь, пообещав обратиться к директору Департаментского управления по санитарной и общественной деятельности либо к министру социальной защиты. Шарль Геликян был всесилен. Сначала Диана отказалась, но когда поняла, что ее анкету положили под сукно, согласилась — при условии, что мать никогда об этом не узнает.

Несколько месяцев спустя она получила согласие органов опеки, и Шарль посоветовал ей обратиться в приют, патронируемый Фондом Борья-Мунди, который он финансировал.

В сентябре Диана улетела в Ранонг и забрала Люсьена. Неожиданно она вспомнила, что в вечер аварии была у матери на званом ужине и, когда уходила, Шарль вышел попрощаться и взглянуть на ребенка. Он так растрогался, что притянул ее к себе и поцеловал. Тогда она не поняла смысла этого жеста, хотя была уверена, что Шарль не пытается за ней приударить. Поцелуй скрывал иную реальность. Человек с двумя лицами ликовал при встрече со своим Стражем. Человек с ужасным прошлым и загадочной улыбкой, терпеливо ждущий, когда на пальцах ребенка проявятся мистические цифры и он отправится на встречу со своей молодостью.

Шарль Геликян: пятьдесят восемь лет, владелец нескольких кабинетов психологического консультирования крупных предприятий, личный советник крупнейших французских промышленников, консультант министров и политических деятелей по стратегическим вопросам. Представительный и очень влиятельный человек, вращающийся в высших властных сферах, но оставшийся альтруистом и гуманистом.

Диана ничего не знала о его прошлом. За одним-единственным исключением, которое как раз и могло иметь отношение к делу: Шарль был леваком троцкистского толка. Так, во всяком случае, утверждал он сам, когда с увлечением рассказывал о своей бурной молодости. А что, если на самом деле он был убежденным коммунистом, твердолобым членом партии и в 1969 году, как и Филипп Тома, ушел за «железный занавес»? Геликян был достаточно умен, чтобы говорить о себе полуправду, пресекая тем самым любые попытки покопаться в его прошлом.

Она живо представляла себе юного стройного Шарля на парижских баррикадах в мае 68-го. Легко вычислялась и его встреча с Филиппом Тома на психфаке Нантерского университета. Когда парижский бунт провалился, молодые люди вполне могли вместе придумать безумный план: перебраться жить на «красный континент». Оба наверняка страстно интересовались парапсихологией и надеялись, что в СССР им удастся продолжить углубленное изучение паранормальных способностей человека.

Картинка начинала складываться. Добравшись до Советского Союза, перебежчики попали в психологическую лабораторию при токамаке. Они участвовали в опытах с ТК-17, войдя в узкий круг посвященных, жаждавших добиться невозможного.

Диана не стала раздеваться и, не зажигая свет, залезла в спальный мешок, свернулась клубочком и три часа лежала неподвижно, пытаясь разложить все по полочкам. У нее не осталось сомнений: отчим использовал ее, манипулировал ею и сумел обмануть. Она была легкой добычей и стала идеальной матерью для его Стража.

Теперь она пыталась оценить другие события, случившиеся после их с Люсьеном возвращения в Париж. По какой-то не известной ей причине Филипп Тома и Шарль Геликян всегда были врагами. Хранитель попытался уничтожить Стража Геликяна, чтобы тот не узнал, когда состоится встреча, и не смог отправиться к токамаку. Но зачем ему это понадобилось? Неужели Шарль представлял для него угрозу? Какими паранормальными способностями он был наделен? Диана предполагала, что именно отчим связался с Рольфом фон Кейном, другим членом братства, чтобы тот провел сеанс иглоукалывания и попытался спасти мальчика. Между бывшими сотрудниками лаборатории существовали как дружеские связи, так и вражда, но что было их реальной подоплекой?

Жив ли Шарль Геликян?

Если да, то направляется ли он к каменному святилищу?

Проверить это было очень легко. Диана взглянула на светящиеся стрелки часов. Три утра — значит, в Париже восемь вечера.

Она встала, ощупью добралась до стены, достала телефон и направила антенну на квадратик синего ночного неба. Связи не было, и она бросилась в коридор, не потрудившись обуться.

53

Коридор был пуст. Грубо отесанные половицы скрипели под ногами. Постепенно глаза привыкли к темноте, и Диана разглядела отблеск луны на оконном стекле. Именно это ей и было нужно.

Диана приоткрыла створку и задохнулась от порыва ледяного ветра, но ей показалось, что она вновь обрела связь с далеким миром спутников. Сотовый действительно поймал сигнал, Диана набрала номер квартиры на бульваре Сюше, но трубку никто не снял, и она позвонила матери на мобильный. После трех далеких гудков знакомый голос произнес: «Я слушаю…»

Она промолчала, и Сибилла тут же догадалась:

— Это ты, Диана?

— Да, я.

Ее мать завелась с полоборота:

— Черт возьми, что происходит? Где ты?

— Этого я сказать не могу. Как Люсьен?

— Ты исчезаешь, тебя ищет полиция, а ты далее не хочешь ничего объяснить?

— Как Люсьен?

— Сначала скажи, где ты.

Чудо современной технологии в действии: их разделяли десять тысяч километров, но ругались они, словно стояли рядом! Диана повысила голос:

— Так у нас ничего не выйдет. Повторяю: я ничего не могу сказать. Я тебя предупреждала.

— Тот полицейский, что вел это дело… — задыхающимся голосом произнесла Сибилла.

— Я знаю.

— Они говорят, ты в этом замешана… а еще — в смерти какой-то женщины, я…

— Повторяю, ты должна мне верить.

У Сибиллы сорвался голос.

— Ты хоть отдаешь себе отчет в происходящем? — устало спросила она.

— Как Люсьен? — повторила Диана.

— Очень хорошо. Все лучше и лучше. Начал улыбаться. Дагер считает, что все наладится через несколько дней. — Голос Сибиллы звучал еще тише, она прерывисто дышала.

Теплая волна накрыла Диану с головой. Она как наяву увидела весело вздернутые уголки губ сына. Возможно, однажды они снова будут вместе и в их жизнь вернутся покой и счастье.

— А жар? — спросила Диана.

— Спал. Температура нормальная.

— В больнице все в порядке? Ничего… странного не произошло?

— О чем ты? Тебе мало того, что уже случилось?

Все предположения Дианы подтверждались. Больше не будет ни кризисов, ни состояния транса.

Все Стражи вне опасности, сообщников интересует только токамак. В трубке раздался крик матери:

— Почему ты так со мной поступаешь? Я с ума схожу от беспокойства.

Диана устремила взгляд на окутанный сумраком город. По широкому проспекту рядом с монастырем неслись в ледяной ночи белые от пыли японские машины. Разговаривая, она слышала шум движения и представляла себе, как мчатся по залитым светом парижским улицам роскошные блестящие автомобили. Оставалось задать главный вопрос.

— Шарль с тобой?

— Я как раз собираюсь к нему присоединиться.

Восемь вечера, когда в Париже начинаются все вечеринки. Диана поняла, почему у Сибиллы задыхающийся голос: она наверняка разговаривает на ходу — бежит на встречу, в театр или ресторан.

— Как он поживает?

— Волнуется за тебя.

— И все?

— Не понимаю, о чем ты?

— Ну не знаю… Он никуда не собирается?

— Конечно нет. Что ты выдумываешь?

Итак, гипотеза оказалась несостоятельной. Она снова зашла в тупик. Диана внезапно осознала всю нелепость своих предположений. Какая глупость — связать отчима с хаосом, в который превратилась ее собственная жизнь, думать, что его безмятежное парижское существование может как-то пересекаться с цепью кошмарных событий, случившихся с ней в последнее время.

За ее спиной раздался какой-то шум. Она бросила взгляд на уходящий влево коридор. Никого. Шум повторился, на этот раз гораздо отчетливее.

— Я тебе перезвоню…

В то же мгновение в двадцати метрах от нее появилась тень. Невысокий мужчина в длинном пальто и шапке не по размеру стоял спиной к Диане, но она мгновенно вспомнила фотографию физика-цевена в точно таком же головном уборе и прошептала: «Талих…»

Она пошла следом. Незнакомца слегка пошатывало, время от времени он опирался о стены. Диана заметила странную деталь: правый рукав был засучен до локтя. Человек добрался до конца коридора и наклонился над колонкой. Диана подошла еще ближе. Левой рукой тень качала рычаг, держа правую под жестяным краном.

Диана замерла, по наитию посмотрела на правую стену, увидела кровавый отпечаток маленькой ладони и тут же перевела взгляд на темные отблески на запястье мужчины. Ее охватил ужас: в нескольких метрах от нее стоял убийца. Он только что прикончил кого-то прямо в монастыре.

Человек обернулся, и Диана увидела шерстяной шлем у него на лице, глаза в прорезях блестели в темноте, как две крупные масляные капли. Диане показалось, что убийца прочел ее мысли и как в зеркале увидел в ее глазах отражение своей истинной сущности. В следующую секунду он исчез. Диана рванулась следом, не успев осознать, зачем это делает, свернула за угол, но никого не увидела. Коридор тянулся метров на пятьдесят — убийца не мог преодолеть такое расстояние за несколько секунд. Комнаты. Он спрятался в одной из келий…

Диана замедлила шаг, приглядываясь к дверям. Внезапно сверху потянуло холодом, она подняла глаза и увидела приоткрытое слуховое окно. Забраться туда можно было по левой стене. Диана оперлась руками о наличник и одним движением подтянулась наверх.

Красота ночи потрясла ее. Густо-синее небо было усеяно звездами. Скаты черепичной крыши мягко изгибались, нависая над галереей носом античного корабля. Ей показалось, что она заглянула за ширму из рисовой бумаги, попала на оборотную сторону китайской картины и теперь скользит по бумаге с изяществом кисточки для туши.

Она никого не видела. Спрятаться можно было только в трубе. Диана сделала шаг, другой… Несмотря на страх и холод, ее не покидало ощущение восторга. Она как будто плыла по красным волнам терракотового моря. Добравшись до трубы, она медленно обошла ее кругом. Никого. Ни шума, ни даже шороха.

В этот момент она заметила прямо перед собой, на трубе, тень сгруппировавшегося человека. Ей показалось, что убийца снова читает ее мысли, и она вдруг поняла: он решил убить ее, чтобы заткнуть рот. Тень вытянулась в длинную черную черту, и на Диану обрушилась страшная тяжесть. Она упала, но убийца тут же ухватил ее за свитер и приподнял. Сам он стоял на четвереньках, и отвороты меховой шапки усиливали его сходство с диким зверем.

Диана понимала, что не сможет сражаться. Усталость и отчаяние вкупе со страхом лишали ее сил, а со дна души поднималось смутное, темное воспоминание: однажды она уже переживала подобное. Диана разомкнула губы, собираясь то ли застонать, то ли молить о пощаде, но враг перевернул ее на спину и потащил наверх.

Изверг склонился над ней, карикатурно широко разинул рот и медленно, словно священнодействуя, поднес окровавленные пальцы к губам. Внезапно Диана увидела, к чему тянется рука убийцы: под языком блеснуло лезвие бритвы. Диана резко разогнулась: она не могла так умереть. Черепица у нее под ногами начала осыпаться, и она ощутила безумную надежду: нужно скатиться по крыше и кинуться в пустоту. Диана согнула ноги в коленях, изо всех сил ударила убийцу ступнями в грудь, откинулась вправо и начала соскальзывать вниз. Она летела все быстрее, чувствуя спиной выступы черепицы. Внизу ее ждали смерть, покой и мрак. Жадная бездна раскрыла ей объятия.

Диана чувствовала, что падает, но не упала. Что-то заставило ее уцепиться за перила галереи. Она занозила ногти, порывы ледяного ветра раскачивали ее тело из стороны в сторону, но руки не желали расставаться с жизнью… Разум Дианы был бессилен: тело все решило за нее. Мышцы и нервы объединили усилия, чтобы выжить.

Неожиданно кто-то схватил ее за запястья. Она задохнулась, подняла глаза и увидела над собой лицо Джованни все с тем же выражением вечного удивления. Потом он откинулся назад и, тяжело засопев, подтянул ее наверх. Она упала на крышу как мешок, разбитая, уничтоженная.

— Все в порядке? — спросил Джованни.

— Мне холодно, — прошептала она. Он снял свитер и прикрыл ей плечи.

— Что произошло?

Диана съежилась и ничего не ответила. Джованни опустился рядом с ней на колени и произнес, запинаясь:

— Монахи… Они… обнаружили в одной из комнат мертвого человека…

Диана медленно раскачивалась взад и вперед, зажав ладони в коленях.

— Мне холодно, — снова пожаловалась она.

— Нужно спускаться, — мягко произнес он. — Сейчас приедет полиция.

Диана подняла взгляд и как будто удивилась его присутствию. Она смотрела на мягкое, как у избалованного ребенка, лицо и видела перед собой нормального человека, живущего в нормальном мире и изумленного происходящим.

— Джованни… — прошептала она. — Вам… придется научиться…

— Научиться чему?

Она поняла, что плачет.

— Научиться понимать меня.

54

Заспанные монахи сидели у стены полутемного коридора. Полицейские — а может, военные, Диана не была уверена, — решив провести массовую облаву, перевезли всех обитателей монастыря в одно из административных зданий Улан-Батора. Длинные коридоры насквозь прошивали гигантский бетонный куб, окна в маленьких пустых комнатках были забиты картоном, полы стояли дыбом, а трещины в стенах напоминали силуэты окаменевших деревьев.

К Диане и Джованни отнеслись вполне лояльно и даже любезно: они ждали своей очереди в кабинете дежурного офицера. В помещении было безнадежно холодно — черная от сажи печка не топилась, и по какой-то загадочной причине, очевидно из-за аврала, их оставили одних. На столе лежал чемодан жертвы и ворох одежды, которую полицейские выгребли из шкафа в его номере. Диана бросила взгляд на приоткрытую дверь и подошла взглянуть.

— Что вы делаете?

В ледяном сумраке комнаты голос Джованни прозвучал по-колдовски бесплотно.

— Сами видите — провожу обыск, — не оборачиваясь, ответила Диана.

Она сунула руку в карман пальто из мягкой черной шерсти и обнаружила паспорт в корочках оливкового цвета. По аббревиатуре и золотым буквам на обложке Диана определила страну — документ был выдан в Чешской республике граж данину Гуго Йохуму. Она сразу опознала человека на фотографии: несколько часов назад этот старик в темных очках обедал за соседним столиком в монастырской столовой. У него было смуглое морщинистое лицо и пигментные пятна на лбу.

Диана могла поручиться, что убитый был одним из членов «команды токамака» и направлялся к каменному кругу.

Она пошарила в других карманах, но ничего не нашла.

— Вы что, совсем обезумели? — спросил подошедший Джованни.

Диана занялась чемоданом. Он оказался незапертым, и она быстро проверила содержимое: дорогое белье, кашемировые свитера, фирменные рубашки. Судя по всему, Гуго Йохум был гораздо богаче большинства чешских граждан… Два блока сигарет. Две тысячи долларов в конверте. Книга на немецком с именем Йохума на обложке, выпущенная университетским издательством.

— Вы сумасшедшая, — испуганно бормотал Джованни, — нас сейчас…

— Вы читаете по-немецки?

— Что? А… да, я…

Она кинула ему книжку:

— Переведите. Четвертую страницу обложки. Сведения об авторе.

Итальянец оглянулся на дверь: из коридора не доносилось ни звука, как будто там не сидели в ожидании допроса тридцать монахов. Перетрусивший Джованни сосредоточился на чтении.

Диана продолжала искать. Оружия в чемодане не оказалось, даже ножа не было. Этот человек ничего не опасался. А еще — судя по отсутствию карты и путеводителя — он явно хорошо ориентировался в этой стране.

— Невероятно! — неожиданно подал голос итальянец.

Диана обернулась — она не удивилась, поскольку ничего другого и не ждала, — и знаком попросила его объясниться.

— Он был доктором геологических наук и работал в Карловом политехническом институте в Праге.

— И что тут невероятного?

— Йохум был лозоходцем. Если верить аннотации, он мог находить воду глубоко под землей, якобы обладал сверхъестественными способностями и как истинный ученый изучал паранормальные феномены на себе.

Диана мысленно дополнила список парапсихологов ТК-17: Евгений Талих — биоастрономия, Рольф фон Кейн — акупунктура, Филипп Тома — психокинез. И вот теперь Гуго Йохум — человеческий магнетизм.

На пороге комнаты возник силуэт.

Джованни сунул книгу в одежду, и Диана успела захлопнуть чемодан. Они обернулись, держа руки за спиной.

Появившийся в кабинете великан в черной шапке и кожаном плаще был, скорее всегр, шефом местной полиции. В руке он держал паспорта европейцев, явно решив сразу показать, кто тут кот, а кто мыши.

Он заговорил с Джованни по-монгольски, его голос звучал отрывисто и гортанно. Дипломат энергично закивал, нацепил на нос очки и шепнул Диане:

— Он хочет, чтобы мы пошли с ним и осмотрели тело.

55

Это был не морг и даже не больница.

Диана предположила, что их привели на медицинский факультет или в Академию наук. Амфитеатр с глинобитным полом был ярко освещен, ряды сидений тянулись полукругом до самого потолка. Слева, над черной доской, все еще висели написанные маслом портреты классиков марксизма-ленинизма.

В центре стоял массивный оцинкованный стол.

И на этом столе лежало тело.

Рядом застыли две медсестры в длинных резиновых фартуках поверх обычной одежды. Полицейские в стеганных на китайский манер пальто и фуражках с красно-золотыми околышами топтались на месте, отогревая дыханием замерзшие руки.

Шеф полиции подвел Диану и Джованни к столу. Она не понимала, зачем монгол взял их с собой в этот амфитеатр и чего от них ждал. Подозревать их ни в чем не могли, свидетелями они тоже не были — Диана ни словом не обмолвилась о столкновении с убийцей. Она предполагала, что одетый в кожу сыщик связал их с жертвой по той простой причине, что они были единственными представителями белой расы, находившимися в монастыре.

Офицер резким движением сдернул простыню с трупа.

Диана увидела худое скуластое лицо в ореоле желтоватых волос. Сухая, обтягивающая кости кожа тоже была янтарно-желтой. Диану поразила странная деталь: лицо и тело были усеяны темными пятнами. У Дианы мелькнула мысль о шкуре леопарда.

Потом она заметила фирменный знак убийцы — небольшой разрез над грудиной. Не вынимая рук из карманов, Диана сжала кулаки и наклонилась над ранкой. Ей показалось, что грудь Йохума слегка выгнута изнутри, это был след руки, прошедшей под ребрами и добравшейся до сердца.

Она подняла глаза: потрясенные лица монахов подтвердили новую очевидность. В Париже техника этих убийств воспринималась как одно из доказательств полной невменяемости убийцы. В Улан-Баторе все обстояло иначе. Каждому из присутствовавших в амфитеатре был знаком этот след. Каждый знал, что это за способ. Убийца намеренно обращался со своими жертвами как со скотом. Он низводил их до уровня животных. Диана подумала о Евгении Талихе и об ощущении, появившемся у нее в монастырском коридоре. Если он виновен, чем объяснить превращение мирного физика в кровожадного маньяка? Что это было — мщение? За какие прегрешения можно убивать людей, как жертвенных животных?

Старший инспектор сделал шаг к Диане. Он по-прежнему держал их паспорта и, заговорив с Джованни, смотрел Диане прямо в лицо. Итальянец подошел ближе и тихо пояснил:

— Он спрашивает, узнаете ли вы этого человека.

Диана покачала головой. Она опасалась, что полицейский под каким-нибудь предлогом задержит их в Улан-Баторе.

У нее оставалось всего три дня на то, чтобы добраться до токамака. Она шепотом объяснила свои опасения Джованни. Дипломат обменялся несколькими репликами с полицейским. Великан неожиданно рассмеялся и закончил разговор.

— Что он сказал? — спросила она.

— У нас есть официальное разрешение, а у него нет причин нас задерживать.

— Так над чем же он смеется?

— Этот человек считает, что мы все равно никуда не денемся.

— Почему?

Дипломат вежливо улыбнулся полицейскому и бросил косой взгляд на Диану.

— Дословно он сказал следующее: «Сбежать можно из любой тюрьмы. Но разве убежишь от свободы?»

56

«Туполев», которым они летели, был грузовым самолетом ста метров в длину с серыми переборками, без сидений и с багажными сетками, за которые можно было держаться. Несколько сотен монголов сидели плечом к плечу, устроившись на мешках, ящиках, коробках и тюках, и пытались утихомирить детей и овец.

Диана сидела на корточках. Она чувствовала лихорадочное, граничащее с истерикой возбуждение. Она не сомкнула глаз, но усталости не ощущала. Она даже не чувствовала боли после столкновения на крыше. Пережитый ночью ужас не оставил физических следов, но вверг ее в состояние крайней нервозности, так что она постоянно ощущала внутреннюю дрожь.

Джованни решил сопровождать ее в путешествии к сибирской границе, несмотря на убийство, загадочные происшествия в монастыре и тот факт, что Диана не сказала ему и десятой части правды. Они поспешно собрали вещи, выпили обжигающе горячего чая и ринулись в аэропорт, чтобы успеть на еженедельный рейс в Мурэн, маленький городок, расположенный в пятистах километрах к северо-западу от столицы.

Они летели уже больше часа. Из-за шума двигателей закладывало уши, руки и ноги затекли от неудобной позы. Даже овцы застыли в полной неподвижности. Только Диана никак не могла успокоиться: она то вскакивала, то снова присаживалась между мешками и пассажирами, вглядываясь в окружавших ее мужчин и женщин.

Они не походили на жителей Улан-Батора. У мужчин были смуглые, изрытые морщинами лица, а белоснежная кожа детей и женщин казалась прозрачной. Диана любовалась яркими кафтанами: одежда переливалась всеми оттенками синего, зеленого, желтого, ослепительно-белого и красного, переходившими в оранжевый, розовый и лиловый…

Она кивнула на сидевшего рядом с ней на коробке маленького мальчика и попросила Джованни:

— Узнай, как его зовут.

Итальянец задал вопрос матери малыша и перевел Диане ответ:

— Хозерден, что значит Двойная жемчужина. Каждое монгольское имя имеет значение.

— А этого? — Диана указала подбородком на малыша на руках у молодой женщины в сизо-синем тюрбане.

— Мартовское солнце, — перевел атташе.

— А того?

— Стальной доспех.

Удовлетворив любопытство, Диана переключила внимание на платки на головах черноволосых женщин. Рисунок на набивной ткани воспроизводил изображения животных. Она узнавала оленей с величественными рогами, орлов с окаймленными золотом крыльями и бурых медведей. Приглядевшись, она заметила интересную деталь: переливы шелка превращали рога, крылья и лапы в руки, лица, силуэты людей… Из-за игры света роспись на каждом квадрате ткани выглядела тайной о двух ликах. Диана догадывалась, что этот оптический эффект был далеко не случаен и крайне важен.

— В тайге, — пустился в объяснения Джованни, — человек и животное сливаются воедино. Чтобы выжить в лесу, охотник всегда черпает силы в мире животных, учится у них. Животное — одновременно добыча и образец для подражания. Не только враг, но и сообщник.

Итальянец почти кричал, перекрывая рев моторов:

— У шаманов все еще сложнее. По древним верованиям, они действительно могли превращаться в животных. Когда им требовалось пообщаться с духами, они уходили в лес и переставали вести себя как люди — например, не ели вареного мяса, — а потом происходило последнее превращение, и они переходили в мир тонкой энергии.

Дипломат помолчал, переводя дыхание, и придвинулся вплотную к своей спутнице, как будто хотел сообщить ей секрет. Свет из иллюминатора отражался в стеклах его очков, превращая их в два бронзовых блюдечка.

— Широко известна цевенская традиция: в те времена, когда каждый клан имел своего шамана, все они должны были время от времени отправляться в тайное место и сражаться там друг с другом, приняв облик животного-тотема. Битвы шаманов ужасали цевенов и имели для них высший смысл.

— Почему?

— Потому что победивший шаман обретал силу и способности побежденного и делал их достоянием своего клана.

Диана закрыла глаза. Она уже десять лет изучала хищников, анализировала их поведение и реакции, преследуя единственную цель: понять первооснову необузданной жестокости животных.

Шаманические традиции почти ничем не отличались от ее собственных занятий. Ее завораживала идея беспощадной, смертельной схватки между зверолюдьми. Она и сама спряталась за духом хищников, чтобы спасти свой рассудок после случившейся с ней в юности трагедии.

Диана приподняла веки и устремила взгляд на мужчин в пестрых кафтанах и женщин в шелковых, отливающих всеми цветами радуги платках. В рассеянном свете танцевала пыль, и у Дианы возникло странное чувство, будто там, в глубине тайги, у нее тоже назначена встреча.

Встреча с собой.

57

В конце дня, когда они летели на борту крошечного биплана, качавшего крыльями на ветру между тучами, степь неожиданно покрылась вековыми лесами. Холмы выставляли напоказ красные с золотом склоны, темнели зеленью поляны, земля сверкала сотнями рек. Они добрались до северной границы страны и оказались у врат Сибири.

Расстилавшаяся под ногами красота не придала Диане сил. Она ощущала, как на нее наваливается усталость, а Джованни восторгался пейзажем. «Район озер. Монгольская Швейцария!» — вопил он, глядя в иллюминатор. Он достал географическую карту, ушел в глубь салона и начал комментировать вслух, перекрикивая шум винтов:

— Это будет невероятное путешествие. Мы первопроходцы, Диана!

Шесть часов вечера. Приземление в долине. В Цаган-Нуре было не больше тридцати выкрашенных в светлые тона домишек. Летевшие в Мурэн пассажиры не проявили к европейцам ни малейшего интереса, а в здешних аборигенах неожиданно проснулось любопытство, особенно к Диане с ее выбивавшимися из-под шапки светлыми кудряшками.

Пока Джованни общался со стариком оленеводом, Диана подошла к загону, где содержались животные. Маленькие черно-белые олени напоминали то ли плюшевых зверушек, то ли вырезанные из гранита статуэтки. Некоторое благородство придавали им только рога. Голова каждого животного была увенчана ветвистой короной, словно бы поросшей серым бархатистым мхом, который уже начал облезать.

Вернувшийся этнолог объяснил Диане, как обстоят дела. Оленевод соглашался «сдать напрокат» шестерых или семерых ездовых животных, но при одном условии: он хотел убедиться, что белые умеют ездить верхом. Задетый за живое Джованни решил немедленно сесть на оленя. После третьего падения ему надоел смех собравшихся на бесплатное представление монголов, на пятый он проверил экипировку и с изумлением обнаружил, что седло не закреплено. Упав в седьмой раз, Джованни заявил, что готов рассмотреть возможность пешего похода. Хозяин оленей снизошел до объяснений. Мех у оленей такой гладкий, что на нем не держится никакой материал и подпругу застегнуть нельзя. Чтобы оседлать оленя, нужно ослабить упряжь и раскачиваться в такт шагам животного, держась за его шею. Старик не ограничился словами и сделал круг по загону.

Диана и Джованни начали учиться езде на оленях. Они падали, над ними смеялись. Вымокшие, перепачкавшиеся в грязи путешественники прониклись царившим в деревне настроением. Диана была такой высокой, что, если не держала ноги в стременах, запросто могла обнять ими бока оленя и упереться ступнями в землю, чем ужасно веселила зрителей.

После каждого осмеянного падения Диана и Джованни ощущали прилив тайной грусти. Они поднимали глаза и видели вдалеке, у горизонта, застывшие в хрустальной тишине высокие отроги Хоридол Саридага. На закате золотой прохладный воздух обдувал их разгоряченные лица. Они встречались взглядами, и когда трава начинала стелиться по земле, им неожиданно становился понятным язык ветра: он пел о том, как грустят сердца, когда кто-то уходит и не возвращается. Когда наступила ночь и путешественники наконец научились держаться на серых мохнатых спинах, они причастились еще одной тайне — ностальгии по тайге.

58

Они отправились в путь на рассвете.

Диану и Джованни сопровождали старик с сыном. Члены маленького отряда ехали на оленях, вещи — ружья, посуда, советские военные палатки, завернутые в холстину бараньи ноги и куча мелочей, назначение которых было Диане неведомо, — погрузили на трех животных. Олени продвигались вперед медленно, мелкими шагами рассекали зыбь долин, проплывали под пламенеющими ветвями деревьев, минуя каменистые пригорки и цокая копытами по камням. Путь был спокойным, безопасным и мог бы показаться однообразным, если бы не пытка холодом.

Мороз проникал через одежду, покрывая кожу ледяной пленкой, руки и ноги теряли чувствительность, пальцы немели. Приходилось каждый час останавливаться, чтобы подвигаться, выпить чаю и попытаться разогреть кровь. Монголы выскребали ножами лед из-под век, а Диана и Джованни молча топали окоченевшими ногами, выбивая зубами дробь. Перчатки не снимали: даже легкое прикосновение к ледяному камню могло навсегда изуродовать ладони. От обжигающе горячего чая могла треснуть зубная эмаль — слишком низкой была температура воздуха. За время короткого привала они не успевали отогреться и, возвращаясь в седло, предчувствовали скорую и неминуемую смерть.

Случалось, что солнце палило как в пустыне, и им приходилось защищать лица капюшонами. Ветер жестоко, плотоядно обжигал кожу, высушивал, как чешую, и уносил прочь. Потом ослепительный диск в мгновение ока исчезал в облаках, горы снова обретали зловещее величие, а холод, добираясь до костей, заключал людей в ледяные кандалы.

Во второй половине дня они поднялись на три тысячи метров и вышли к перевалу. Пейзаж изменился. Под затянутым тучами небом все вокруг казалось черным, бесплодным, нереальным. Мох и лишайники пришли на смену траве. Сухие деревья встречались все реже, а потом и вовсе уступили место серо-зеленым скалам, каменистым ущельям и мрачным гранитным сводам. Местами путь пролегал через унылые болотца с кривыми елями и чахлыми сосенками. Кое-где лиловато-пунцовые цветы вереска ковром устилали землю, и Диане казалось, что земля сочится кровью. Тундра, земля с промерзшим нутром, неприступная и забытая, накрывала их, как посланное вслед проклятье.

Диана заметила перелетных птиц: они летели в обратную сторону — к теплу. Она смотрела им вслед и ощущала смутную гордость. Губы у нее побелели, дужки очков прилипли к вискам, но она была полна решимости идти до конца. Диана знала, что снесет любые страдания, и эта уверенность даже доставляла ей наслаждение. Она должна сойтись лицом к лицу с этой страной, покорить каменистые склоны, выдержать холод и пекло, пересечь гранитную пустыню.

Потому что это земля, на которой родился Люсьен.

Диане казалось, что она возвращается к истокам жизни ребенка. Окружавшие ее стены гор, встающие на пути препятствия, кусающий лицо холод позволяли ей как наяву пережить рождение ребенка. С каждой минутой, проведенной в гранитном коридоре, связь с приемным сыном становилась все теснее. Смертельно опасное путешествие стало ее, Дианы, родами. Если она выживет, таинство, совершающееся во льдах и огне, сделает их с Люсьеном неразлучными.

Неожиданно она осознала, что пейзаж снова меняется, становится мягче. Пошел снег, и все вокруг — тундра и купы деревьев — укрылось белыми хлопьями, углы и очертания предметов скруглились. Диана улыбнулась. Они добрались до вершины, где безраздельно властвовал снег. Отряд оказался на границе земли, воды и воздуха, всадников заливали потоки хрустального света.

Олени шли медленно, и люди расслабились, раскачиваясь в седлах в такт их шагам. Старый монгол закричал. Выбившиеся из сил животные ответили, темп изменился, путешественники пересекли белую границу и оказались на противоположном склоне горы. Сначала тропа стала более плоской, потом снова начался крутой подъем между сугробами. Землю устилал ковер из мха, появились трава и деревья. У подножия последнего склона глазам всадников открылась последняя долина.

Вершины лиственниц пламенели в тумане. С берез струились старое золото и пурпур, сухие листочки скручивались в серые завитки. Ели клубились туманом и зеленью. Простиравшиеся под ногами пастбища дышали свежестью, вызывая чувство обновления и детского восхищения. В глубине огромной колыбели лежало озеро.

Цаган-Нур.

Белое озеро.

Над чистыми водами, отражаясь в зеркальной глади, высились сине-белые отроги Хоридол Саридага.

Казалось, что перевернутые отражения простираются ниц перед горами, превосходя их чистотой и величественностью. Воплощение мира и любви, заключенное в трогательное, хрупкое и мистическое объятие гор и вод.

Люди замерли, потрясенные красотой зрелища, только позвякивали стремена и шумно дышали олени. Диана едва не соскользнула с седла. Она просунула палец под очки, чтобы смахнуть капельки влаги с запотевших стекол.

Но у нее ничего не вышло.

Потому что это была не вода, а слезы, вытекавшие из-под обледеневших век.

59

Вечером они разбили лагерь на берегу озера. Поставили палатки под елями и поужинали на воздухе, несмотря на холод. Помолившись духам, монголы приготовили традиционную еду: вареную баранину и чай с салом. Диана никогда бы не подумала, что будет есть подобное, но, как и накануне, молча проглотила свою порцию, сидя у огня. Небо над их головами было абсолютно чистым. Диана часто любовалась ночным небосводом, смотрела на звезды в африканской пустыне, но никогда еще небеса не оказывались так близко. Ей казалось, что она очутилась в эпицентре Большого взрыва. Мириады звезд Млечного Пути мерцали на черном бархате. Яркие скопления рассыпались огнями, угасающие галактики светились перламутровым блеском. Концы круга переливались, готовясь слиться с безграничным космосом.

Диана опустила глаза и увидела, что к их проводникам кто-то подсел. Лицо незнакомца оставалось в тени. «Наверняка какой-то оленевод, — подумала Диана. — Устал от одиночества, заметил огонь и пришел разделить трапезу». Она навострила уши. Молодая женщина впервые внимательно вслушивалась в звучание монгольского языка: хриплые слоги, оттененные горловыми, как в испанском, звуками и удлиненными гласными. Гость тянул руку к небу.

— Джованни…

Кутавшийся в куртку итальянец поднял с лица отворот шапочки.

— Вы знаете, кто это такой? — спросила Диана.

Он сунул руки в карманы.

— Думаю, один из местных. У него невозможный акцент.

— Вы понимаете, что он говорит?

— Рассказывает старые легенды. Цевенские истории.

— Думаете, он цевен? — встрепенулась Диана.

— Вы ужасно упрямы. Еще раз повторяю: такого народа больше нет!

— Но если он говорит, что…

— Это часть местного фольклора. Пройдя перевал, мы попали на территорию обитания тюркских народов. Здесь в каждом есть капля цевенской крови. Во всяком случае, все знают старые истории. Это ничего не значит.

— Но вы можете спросить?

Итальянец вздохнул. Для начала он представился. Пришедшего в лагерь человека звали Гамбокху. Его старое, иссеченное морщинами лицо под светом звезд выглядело загадочно и чуточку устрашающе. Этнолог переводил Диане ответы.

— Он монгол. Рыбак с Белого озера.

— Он жил здесь, когда построили токамак?

Джованни перевел рыбаку вопрос.

— Он здесь родился. И прекрасно помнит кольцо.

Диану охватил жар: Гамбокху был первым, кто видел токамак в действии. Она продолжила допрос:

— Что ему известно о работе объекта?

— Диана, он всего лишь простой рыбак и не может…

— Спросите у него!

Джованни подчинился. Ледяной ветер раскачивал ветви елей, распространяя вокруг такой сильный и густой запах смолы, что в горле першило, как от дыма. Диана чувствовала себя частью тайги. Старый монгол покачал головой.

— Он не хочет об этом говорить, — объяснил итальянец. — Считает это место проклятым.

— Почему? — Диана повысила голос. — Постарайтесь это выяснить, Джованни, я должна знать!

Этнолог озабоченно взглянул на свою спутницу. Она сбавила тон:

— Прошу вас, Джованни.

Итальянец продолжил диалог с рыбаком. Тот достал трубочку, похожую на изогнутый металлический ключ, неторопливо набил ее табаком, раскурил от уголька и только после этого начал рассказывать.

— Чаще всего он поминает парапсихологическую лабораторию. Вспоминает составы, прибывавшие по железной дороге от сибирской границы. В вагонах были шаманы, их запирали в одном из зданий на территории объекта. Все тогда говорили об этих поездах с живыми людьми. В глазах рабочих это было самым страшным святотатством. Арестовать шаманов означало бросить вызов духам.

— Спросите, знает ли он, что именно происходило в лаборатории.

Джованни задал вопрос, но монгол не проронил больше ни слова. Его трубка мерцала, как огонь далекого маяка.

— Он не хочет отвечать, — подвел итог итальянец. — Только повторяет, что место проклято.

— Почему? Из-за экспериментов, которые там проводили?

Диана почти кричала. Старик пыхнул трубкой и неожиданно заговорил.

— Там пролилась кровь, — перевел этнолог. — Ученые были сумасшедшими, проводили ужасные опыты. Больше ему ничего не известно. Твердит про кровь и утверждает, что это месть духов.

— И как же они отомстили?

Гамбокху решил выложить все до конца и говорил, не дожидаясь перевода. Джованни сформулировал все в одной фразе:

— Вызвали аварию.

— Какую аварию?

Лицо Джованни окаменело.

— Весной семьдесят второго, — тихим голосом произнес он, — каменное кольцо взорвалось. В него попала молния.

В это мгновение Диане показалось, что это ее прошил насквозь электрический разряд. Она была уверена, что главная трагедия случилась в парапсихологической лаборатории, где изучались пограничные состояния, а оказалось, что последний акт был связан с адской машиной. Она спросила:

— Кто-нибудь погиб?

Выслушав ответ монгола, Джованни посерел:

— Он утверждает, что погибло не меньше ста пятидесяти человек. Все рабочие, находившиеся внутри во время взрыва. Я не очень разобрался в терминах. Кажется, плазма выплеснулась из трубы и сожгла их заживо.

Гамбокху все повторял и повторял одно слово — и Диана его узнала.

— Почему он поминает цевенов?

— Все рабочие были цевенами. Последними цевенами, жившими в этих краях.

Итак, оба они оказались правы. Сначала цевенов подавлял режим, но некоторые выжили. Стали оседлыми, работали в колхозах или на ядерных объектах, где их обрекали на смерть. Этнолог продолжил:

— Он говорит, что некоторые из тех, кто выжил, придерживали руками свои кишки, а жены отказывались ухаживать за мужьями, потому что не узнавали их. Умирающие кричали, их челюсти рассыпались как стеклянные. На телах было столько мух, что никто не понимал, где ожоги, а где мерзкие жужжащие твари…

Диана вспомнила о других выживших — тех, кто думал, что избежал опасности. Она не представляла, какие последствия вызывает тритиевое облучение, но точно знала, что происходит с теми, кто был облучен ураном. Уцелевшие жители Хиросимы очень скоро поняли, что само понятие выживания несовместимо с миром атома. У людей стали выпадать волосы, потом начались поносы, рвота, внутренние кровотечения. На следующей стадии появились неизлечимые болезни: рак, лейкемия, опухоли… Рабочих-цевенов наверняка постигла та же судьба. Пострадали от взрыва и женщины: носившие детей рожали монстров-мутантов, другие утратили способность к деторождению.

Диана взглянула на небо. Она не имела права на сострадание, не могла ни рассыпаться на части, ни начать жалеть себя. Нужно было употребить все свои дедуктивные способности и попытаться извлечь пользу из вновь открывшихся фактов. Диана вспомнила о Евгении Талихе: проводя ядерные испытания, он навлек несчастье и смерть на собственный народ. Гениальный ученый, великий цевенский герой стал виновником исчезновения с лица земли своих соплеменников…

Неожиданно ход ее мыслей изменился. Что, если Евгений Талих не участвовал в том роковом испытании и не был виновником аварии? В этом случае он наверняка захотел бы отомстить. У Дианы появилась другая гипотеза. Что, если по какой-то неизвестной ей причине аварию устроили исследователи, работавшие в парапсихологической лаборатории? Возможно, мирный перебежчик Талих превратился в безжалостного мстителя, узнав, что эти люди собираются вернуться на место преступления?

60

Диана проснулась на рассвете. Она оделась, натянула водонепроницаемые брюки и куртку, влезла в непромокаемую накидку и принялась складывать в рюкзак оборудование: галогеновый фонарь, моток веревки, карабин и запасные батареи. Оружия у нее не было — даже ножа. На короткое мгновение ей пришла мысль украсть ружье у монголов, но риск был слишком велик. Диана застегнула рюкзак и вышла навстречу заре.

Ночью все вокруг заиндевело от мороза. Трава стала белой, капли росы сверкали алмазной пылью, на ветках висели хрупкие сталактиты. Все переливалось и блестело, туман легкой тенью окутывал предметы.

Вдалеке угадывалось присутствие оленей. Копыта стучали по льду, шумное дыхание разогревало воздух в мире абсолютного холода. Диана представляла себе невидимых в тумане, невозмутимых серо-белых красавцев, слизывающих соль с валунов, поедающих мох и кору деревьев. Мерно плескалось озеро. Диана вдохнула холодный воздух и оглядела становище: все и вся было окутано сном.

Она нырнула в заросли, стараясь не поломать хрустальные кустики. Метров через сто ей пришлось остановиться. Освобождаясь от сбруи, она ругала себя последними словами за то, что не облегчилась в более комфортных условиях.

Она присела за деревьями, и олени, мгновенно почуявшие соль, шумно потянулись к ней через заиндевевшие ветки. Диана натянула брюки и поспешила прочь, а отойдя на приличное расстояние, покатилась со смеху. Нервный, судорожный смех принес облегчение. Она подтянула лямки рюкзака и отправилась в путь. Добравшись до озера, молодая женщина бросила взгляд вправо: по словам монгольских проводников, там, за склоном холма, находился токамак. Пройти оставалось около двух километров. Диана нырнула под лиственницы и начала восхождение.

Очень скоро ей стало трудно дышать, пот заливал тело. Туман жемчужинками оседал на одежде. Вырывавшийся при дыхании пар падал на землю хрустальным дождем. Диана заметила в траве темные прогалины и подошла взглянуть: земля все еще хранила тепло тел оленух. Диана сняла перчатку и погладила пальцами примятую траву, перевела взгляд на коричневые корни деревьев у себя под ногами и с наслаждением прикоснулась к шершавой поверхности.

Она продолжила подъем и вдруг вспомнила слова Гамбокху. Его описание аварии и агонии жертв. Сделанные накануне выводы получили подтверждение. По какой-то неизвестной ей причине парапсихологи несли ответственность за аварию на токамаке. Тем или иным образом они были в этом замешаны. Неожиданно в голове потянулась цепочка воспоминаний. Испещренная коричневыми пятнами кожа Гуго Йохума. Розоватый эпидермис Филиппа Тома, «линявшего» из-за экземы. Странная атрофия желудка у Рольфа фон Кейна, вынуждавшая его поедать красные ягоды…

Как же она не подумала об этом вчера вечером?

Парапсихологи тоже облучились.

На каждом из них была метка, но пережили они ядерный укус, находясь на большом расстоянии от токамака, потому и последствия оказались не столь серьезными. Последствия облучения могут проявиться десятилетия спустя в виде уродств или болезней. У этих людей были странные осложнения, но это объяснялось очень просто: никто никогда не подвергался облучению тритием.

Диана пошла в размышлениях дальше: что, если ядерный взрыв, нарушивший метаболизм исследователей, одновременно изменил и их сознание? Способен ли атом расширить его границы, развив паранормальные способности?

В таком деле трудно поверить в случайное совпадение. Ученые могли сознательно подвергнуться облучению, заметив, что у рабочих-цевенов оно вызвало мутацию некоторых участков мозга. Парапсихологи провели экстремальный опыт, что-то пошло не так, и люди — целый народ! — погибли, но ученики колдунов добились желаемого результата. Их способности усилились под влиянием атома. Они были магами. Магами ядерной эпохи.

Диана решительно шагала по лесу, постепенно постигая истину. Теперь все сходилось. Авария произошла из-за саботажа кучки ученых, потому-то Талих и преследовал их, а настигая, убивал, как животных.

Они возвращались в каменный круг, чтобы повторить опыт и восстановить силы…

Диана остановилась на вершине холма: внизу выступала из тумана новая долина.

А в центре лежало огромное кольцо токамака.

61

«Похоже на город», — подумала Диана. Вокруг каменного кольца тянулся лабиринт зданий и проржавевших конструкций с терявшимися в тумане верхушками. Справа, рядом с горой, высились турбины питавшей термоядерный контур электростанции. Диана продолжила спуск. Между скалами была проложена железнодорожная ветка, по которой перевозили рабочих, материалы и оборудование для строительства объекта. Диана представила, сколько человеческих жизней и средств поглотил этот проект, закончившийся смертоносным огнем, и ее замутило от отвращения.

Она обогнула кольцо с запада. Трава под ногами уступила место бетонным плитам. Диана миновала осыпи, кучи ржавого железа и вошла в первое здание. Внутреннее пространство разделяли ажурные перегородки: когда-то они были застеклены, но теперь на полу валялись кучи осколков.

В конце коридора Диана попала в цементный, насквозь промерзший дворик, засыпанный строительным мусором и сосновыми иголками. При ее приближении в воздух поднялись красноклювые крачки. Шум их крыльев эхом отразился от бетонных стен, клювы чиркнули кармином по зелени перегородок. Она не чувствовала страха. Это пространство было таким гигантским и таким заброшенным, что казалось иллюзией, наваждением. Диана пошла налево и попала в корпус, куда через окна проникал свет зари. В трещинах стен росли ягодные кустики и вереск.

Она миновала несколько залов, где на полуразрушенных основаниях стояли странные агрегаты и непонятная аппаратура. Потом Диана заметила лестницу, которая вела на нижний этаж, и зажгла лампу. Внизу она остановилась перед рядом стальных прутьев, толкнула решетку, и та открылась. Подавив страх, Диана нырнула в темный проход. Здесь было так тихо, что она слышала собственное дыхание.

Когда-то здесь точно была тюрьма. Луч фонарика высветил ряды разделенных проходом камер: узкие пеналы с тонкими стенками, с вделанными в пол кандалами. Диана думала о шаманах, вывезенных сюда из тюрем и сибирских лагерей, о советских психушках, где «лечились» тысячи диссидентов. Что же произошло на этом секретном объекте? Ей показалось, что стены все еще звенят от криков и стонов дрожащих от холода, перепуганных шаманов, ожидающих в полной темноте разрешения своей участи.

Неожиданно Диана заметила нацарапанную на стене надпись и подошла ближе. Она сразу узнала русские буквы: в архиве Курчатовского института ей пришлось просмотреть много документов.

Буквы составили имя ТАЛИХ. Следующего слова она не поняла, но рядом стояла дата: 1972-й. В сознании Дианы испуганным эхом зазвучал похожий на радиопомехи шум. Евгений Талих, глава токамака, тоже сидел в этом застенке. Он разделил страдания других шаманов. Она попыталась найти объяснение этому факту. На самом деле благодаря ему многое становилось понятным. Если на объекте ТК-17 действительно ставили садистские опыты над колдунами, Евгений Талих не мог в них участвовать. Он должен был взбунтоваться, пригрозить палачам сообщить об их изуверстве высшему партийному начальству. И тогда роли поменялись. Парапсихологи в союзе с местными военными арестовали физика, обвинив в подрывных действиях. Мол, цевен всегда останется цевеном… Советские вояки наверняка порадовались возможности укротить узкоглазого коротышку. Диана провела пальцами по буквам и как наяву почувствовала гнев ученого. Разобрать крошечные значки она не могла, но готова была поручиться, что дата относится к весне 72-го: тогда же случилась авария на токамаке.

Итак, она не ошиблась: в момент взрыва Талих уже не руководил объектом. Он стал политическим заключенным и сидел в тюрьме.

Диана поднялась по ступенькам и пошла дальше — наугад, не выбирая направления, ошеломленная своим открытием. Скоро она заметила, что масштабы помещений увеличиваются: дверные проемы и потолки устремлялись вверх. Диана приближалась к токамаку.

Она оказалась перед запломбированной дверью в стальной раме со штурвалом, как на подводной лодке, вместо ручки. Над наличником Диана заметила полустертый трехлопастной винт красного цвета: во всех странах этот знак предупреждает о близком источнике радиоактивности.

Она зажала фонарик в зубах, взялась за колесо и, приложив силу, разблокировала его. Передохнув, она отвернула колесо до упора и потянула дверь на себя, обдирая лишайник. Щит отъехал в сторону, и Диана поразилась толщине бетонно-свинцового монолита: в нем было не меньше метра.

За порогом ее ждал еще один сюрприз: в коридоре ярко горели лампы дневного света. Как получилось, что в этом жутком месте есть электричество? Она подумала о других членах преступного сообщества. Успели они добраться до ротонды или пока нет? В любом случае она не отступится. Не теперь, когда цель так близка.

Диана осторожно вошла в каменный круг.

62

Диана находилась в кольцевом коридоре шириной пятнадцать метров. По центру коридора, под проводами и катушками, пролегала труба, так что получалось кольцо в кольце. Над всем этим нагромождением высились магнитные воротца, защищавшие странный трубопровод. Все здесь было задумано и построено под знаком круга, изгиба, поворота…

Она подошла ближе. Перепутанные провода напоминали лианы. Медные катушки располагались на равных расстояниях друг от друга вдоль всей цепи. Их цвет — у модельеров он называется «зрелый розовый» — вызывал в памяти вкус леденца. Основанием служили черные металлические конструкции. Диана находилась в нескольких шагах от цели. Она могла разглядеть гладкий стальной корпус черного цвета, вакуумную камеру, в которой плазма однажды достигла скорости света и температуры плавления звезд.

Диана пошла дальше, стараясь не шуметь и даже не хрустеть валявшимися на полу осколками. Никогда еще она не чувствовала себя такой крошечной и жалкой. Эта машина жила в ином формате, по другой логике. Диана чувствовала неясную тревогу один на один с этим зданием: токамак создали люди, страдавшие манией величия, жаждавшие перечеркнуть земные законы, изменить глубинные структуры материи. Камиль вспомнил миф о Прометее, укравшем у богов огонь. Гамбокху говорил о духах, отомстивших людям за дерзость. Что бы ни произошло в этой ротонде, Диана понимала, что токамак стал ареной, где высшим силам бросили вызов и осквернили их.

В какой-то момент Диане показалось, что ей стоит вернуться. В этом кольце для нее нет ничего интересного. Технологические навороты не дают ни малейшей подсказки и… Крик, подобный реву металлического чудовища, оглушил Диану.

Она зажала уши ладонями. Крик повторился — с еще большей силой. Пронзительно-резкая, невыносимая для слуха волна настигла Диану, она была близка к шоку, но осознала: сирена выла, потому что заработал токамак.

Она немедленно получила зловещее подтверждение своей догадки: встроенная в правую переборку свинцовая дверь встала на место и заблокировалась, центральная ручка-штурвал закрутилась, зажглась красная сигнальная лампа под косяком. Ей показалось, что к жизни возвращается вся установка, хотя объекты повышенного риска функционировали по одной и той же схеме. Если включался сигнал тревоги, первым делом немедленно изолировалась опасная зона, перекрывались все входы-выходы, даже если приходилось пожертвовать людьми. Именно так сгорели заживо цевены. Так умрет и она.

Диана вспомнила, что оставила открытой шлюзовую камеру, повернулась и кинулась бежать. Она мчалась вперед, мигающие лампы слепили глаза, уши глохли от воя сирены. Двери захлопывались у Дианы за спиной, и она не знала, сумеет ли обогнать защитный механизм.

Внезапно у нее под ногами раздался гул: контур пришел в движение. В голове бешено метались мысли. Неужели возникла электрическая волна? Остался ли в вакуумной камере газообразный тритий? Как быстро атомы создадут дугу, разогретую до многих тысяч градусов? Диана бежала вдоль контура, и ей казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Гудение усиливалось. Вибрировали переборки, пол, кабели, тело отзывалось на колебания волнами ужаса. Она наконец добралась до открытой двери, и в тот же момент переборка пришла в движение. Диана увидела, как поворачиваются черные шкивы, штыри поехали вбок и бетонная плита заскользила к дверной раме.

Диана совершила фантастический бросок и проскочила в щель, ударившись ребрами о бетонный угол, споткнулась о стальной порог, упала и прижалась к закрывавшейся переборке. Она едва дышала, плохо соображала и была способна только кричать, стучать каблуками в стенку и дубасить кулаками пол. Паника — результат пережитых испытаний — овладела ее душой.

Сотрясение достигло высшей точки, и Диана онемела. Стена содрогнулась, как мембрана звуковой колонки. Диана съежилась, напряглась всем телом и сжала зубы, чувствуя, как под ней поднимается пол. Все это длилось не дольше мгновения. Фрагмент, осколок секунды. Потом наступила тишина, начал затихать вой сирены, пол встал на место. Диана лежала неподвижно, с открытыми глазами, совершенно лишившись сил.

Постепенно она снова обрела способность думать. Откуда-то из самой глубины сознания раздался шепот: все кончено. Токамак включился на несколько секунд. Системы безопасности — наследие былых времен — остановили разрушительный выброс. Диана вдруг осознала, что воспринимает термоядерный контур как независимую особь — животное или вулкан. Но истина была иной. Электричество запустила рука человека. Чья? И зачем? Чтобы убить ее? Диана слишком устала, чтобы думать или задавать новые вопросы.

Она уперлась ладонями в пол, поднялась на ноги, заметила, что левая пола накидки оплавилась, и сорвала ее. Куртка была разорвана и почернела. Диана запустила пальцы в прореху и наткнулась на оплавившиеся свитер и майку. Она резким движением обнажила бок: кожа от паха до подмышки хрустела и напоминала рисунки из анатомического атласа. Диана ничего не понимала. Ей не было больно, и это ужасало сильнее всего.

Она наклонилась, чтобы осмотреть перегородку: там, где она сидела, в свинце появились едва заметные вертикальные трещины. Зимние морозы и летняя жара в конце концов нарушили герметичность свинца. Она облучилась — до самых глубинных структур своего организма. Диана в ужасе отпрянула. Она думала, что избежала смерти, но ошиблась. Ошиблась окончательно и бесповоротно.

Она не только получила сильнейший ожог, но и облучилась.

Схватила смертельную дозу.

63

Над долиной вставало солнце. Зеленые просторы тянулись к горизонту, окаймленные по бокам лесистыми холмами и туманными горными отрогами. Метрах в ста впереди Диана заметила движущуюся точку. Она прищурилась и поняла, что к ней по высокой траве торопится Джованни с ружьем на плече.

— Что происходит? — крикнул он. — Я почувствовал вибрацию…

Порыв ветра унес окончание фразы.

Диану шатало, она не чувствовала боли от ожога: ветер обдувал ей лицо, в душу проникали ароматы свежести.

— Могли бы меня дождаться, — буркнул итальянец, подойдя ближе. — В чем дело?

— Токамак заработал. Не знаю, что…

— А вы? — вскинулся он. — С вами, кажется, все в порядке?

Диана улыбнулась, чтобы не разрыдаться.

— Вы наблюдательны.

Она запустила пальцы в волосы и потянула. Облучение уже давало о себе знать. Миллиарды атомов, составлявших ее организм, распадались, началась цепная реакция, которая приведет к полному разрушению. Сколько ей осталось? Несколько дней? Или недель?

— Я была в реакторе, Джованни. Я облучена. До мозга костей.

Этнолог наконец обратил внимание на черную полосу на куртке Дианы, раздвинул полы и увидел красноватый ожог — кожа уже трескалась и отслаивалась лохмотьями.

— Мы… займемся вами, Диана, — прошептал он. — Главное — не паниковать.

Она его не слушала. Не хотела увязнуть ни в надежде, ни в страхе. Важно одно — сколько времени ей еще отпущено. Нужно продержаться достаточно долго, чтобы отыскать демонов и выяснить правду, чтобы никто больше не нарушил покой ее приемного сына.

— Мы не отступимся, — упрямо повторил Джованни.

— Замолчите.

— Обещаю, я мгновенно отправлю вас во Францию.

— Да заткнитесь же вы наконец!

Джованни замолчал.

— Вы что, не слышите? — спросила Диана.

— О чем вы говорите?

— Земля дрожит.

Неужели снова заработал токамак? Диана представила себе долину, объятую пламенем ядерного пожара, но сразу поняла, что вибрация исходит не от объекта. Она вгляделась в проход между холмом и обрывистым берегом: огромное облако пыли рыже-зеленым туманом застило горизонт.

И тогда она их увидела.

И сразу узнала.

Цевены.

Не десять.

Не сто.

Тысячи.

Мириады всадников верхом на оленях с гладким мерцающим мехом. Бесконечная волна катилась по склонам в долину, излучая мощь, восторг и красоту. Доминировали три цвета: мужчины в черных кафтанах и серо-белые олени. Животные бежали, соприкасаясь пыльными крапчатыми боками, сцеплялись бархатными рогами… Созданные природой и ветром короны напоминали то ли ожившие кусты, то ли сказочные кораллы.

Диана не знала, куда смотреть, задыхаясь от переполнявшего душу восторга, искала точку, на которой могла бы зафиксировать внимание, и внезапно нашла. Даже если ей суждено умереть в следующее мгновение, в ее глазах навеки пребудет их образ.

Женщины.

Именно они — и только они — управляли стадом, сидя верхом на лошадях. Их лица пылали, они кричали, упираясь каблуками сапог в стремена. На их платках были изображены те же волшебные метаморфозы, которые поразили ее воображение сутки назад. Теперь мифологические существа сошли с шелковых полотнищ на землю: из-под их копыт летели комья земли и трава.

Женщины обозревали окрестности, скакали вперед, оборачивались, возвращались к оленям, прижимаясь животом и бедрами к лошадям, сливаясь с ними воедино, яростно и грациозно взмывали вверх, к небу.

Джованни спросил, перекрикивая стук копыт:

— Это что еще такое? Они нас затопчут!

— Нет. — Диана убрала с лица волосы. — Думаю… мне кажется, они пришли помочь.

Она пошла навстречу снежно-пепельным оленям, рассекавшим грудью траву. Диана не останавливалась. Она заметила за спинами взрослых детей в деревянных седлах. Их румяные лица то и дело мелькали между деревьями. Тепло укутанные, невозмутимые, они как маленькие принцы восседали на темно-серых низкорослых оленях.

Отряд был в ста метрах от них, и Диана заметила скакавшего впереди человека. В его манере держаться и осанке было особое изящество и такая значительность, что она догадалась: этот юноша — почти ребенок — повелевает цевенами. У нее появилась твердая уверенность, что этот царственный мальчик в широкой черной шляпе — Страж, ставший мужчиной и почитаемый своим народом. Она подумала о Люсьене. Разрозненные события — похищение детей, знаки, горящие на пальцах, зыбкая граница между жизнью и смертью, убийства, пытки — начали складываться в общую картину. Но сейчас ей это было безразлично. В сердце вихря, в гуще восставшего из мертвых народа для нее забрезжила надежда…

Всадники остановились синхронно, как море у границы берега. В двадцати метрах от Дианы. Она шагнула вперед. Олени тянули к ней шеи, почувствовав соль на мокрых от слез щеках. У нее почти не осталось сил, она едва держалась на ногах и спрашивала себя, на каком языке заговорить с ними.

Это не понадобилось.

Юноша-предводитель жестом указал ей на оседланного большеглазого оленя.

64

Огромный отряд тронулся в путь к отрогам гор. Олени послушно перешли на шаг, и караван очень скоро добрался до груды галечника, миновал подлесок и густые кусты, обогнул последние деревья, и взорам людей открылась синеватая тундра. Кортеж выехал на широкое, заросшее жесткой травой плато, окаймленное гранитными валунами. Десятки мужчин и женщин устанавливали палатки.

— Юрты, — прошептал ехавший рядом с Дианой Джованни. — Цевенские. Никогда не думал, что однажды увижу их наяву.

Олени брели к загонам, которые строили из березовых бревен другие члены племени. На деревянных жердях сушились оленьи кишки и пузыри — так развешивают на веревках простыни. Диана ехала, отдавшись на волю своего оленя. Она дрожала, кожа покрылась кровавыми корками, ожог горел огнем, холод невыносимой болью терзал измученное тело.

Она была потрясена. Цевены. Народ, появившийся из ниоткуда, из-за окутанных туманом горных вершин. Их лица были широкими, угловатыми, морщинистыми. Ветер и холод задубили кожу, сделали свое дело и браки внутри небольшой общины. Все — мужчины, женщины, дети — были одеты в темные кафтаны, лиловые или цвета индиго. Многообразие головных уборов — шляпы гаучо, ушанки, фригийские колпаки, шлемы — подчеркивало общность явившихся на помощь Диане людей.

Когда они добрались до центра становища, женщины заставили Диану спешиться. У нее не было сил сопротивляться, и она прошептала Джованни на прощание:

— Не беспокойся…

Цевенки повели ее к юрте у подножия скалы. Внутри было очень просторно, пол устилала трава, по кругу стояли заросшие мхом камни. Диана подняла глаза: на кольях висели куски замороженного мяса, справа на дощечках из коры были разложены венки из конского волоса, птичьи гнезда, связка маленьких оленьих челюстей. Заметила Диана и странные черноватые артефакты, похожие на лапы и пенисы животных.

Две женщины из свиты раздевали Диану, пока третья бросала в очаг волоски из хвоста и гривы лошади и брызгала на огонь водкой. Через несколько секунд обнаженная Диана уже лежала на жесткой, как лист железа, кожаной подстилке. Она дрожала, глядя на свое слишком крупное, слишком худое и смертельно бледное тело. В юрту вошли трое мужчин. Диана съежилась, но они даже не взглянули в ее сторону, сняли головные уборы — лыжную шапочку, шлем и мягкую шляпу — и разобрали лежавшие рядом со святилищем барабаны. В воздухе зазвучали тяжелые глухие удары. Диана вспомнила одну деталь из рассказа Джованни: ритуальные барабаны в тайге всегда вырезают из деревьев, в которые ударила молния.

Ритм изменился: к барабанному бою добавилось глухое горловое пение. Три цевена в черной одежде — их лица казались вырезанными из камня — принялись раскачиваться, переступая с одной ноги на другую и вскидывая руки к небу. Они напоминали угрюмых лесных медведей.

Женщины заставили Диану лечь. Она дернулась, чтобы прикрыть наготу, но густой дым от очага окутал ее тело. Одна из цевенок посыпала кожу Дианы тальком, другая напоила обжигающим настоем. На нее нахлынула волна ощущений: холод, паника, удушье… Диана опустила голову на кожаную подстилку: отступать было поздно. Она закрыла глаза, обняла себя руками за плечи и начала молиться. Просить, чтобы это случилось. Пусть цевенская магия спасет ей жизнь…

Ритмичный стук усилился. Из сомкнутых губ контрапунктом зазвучало многоголосое неотвязное гудение. Против своей воли Диана открыла глаза. Она истекала потом. Мужчины, зыбкие тени в густом дыму, двигались боком, сгибая ноги при каждом ударе в барабан. Женщины расселись на пятках вокруг Дианы. Опустив веки, они раскачивались взад и вперед, молитвенным жестом положив руки на колени ладонями вверх. Диана вдруг заметила, что серьги женщин выполнены в виде перелетных птиц.

Внезапно ход церемонии переломился. Женщины достали из рукавов вырезанные из рога флейты и заиграли, выдувая такие пронзительные и громкие трели, что они почти перекрывали грохот барабанов. Цевенки играли сидя и, упираясь ногами в землю, вертелись волчком. Они и сами напоминали волчки, созданные из звуков, шелка и огня. Их губы казались единым целым с колдовскими инструментами, надутые щеки походили на кадильницы с ладаном.

И из грохота и дыма выплыла она.

Головной убор из орлиных перьев спереди украшала бахрома. Крошечная фигурка в одеянии, увешанном тяжелыми металлическими украшениями, двигалась мерным шагом, сжимая в руках странный предмет. Что-то вроде торбы. Диана смотрела, как она подходит, и не могла шевельнуться. Пронзительный резкий звук перекрыл стук барабанов и фиоритуры флейт. Через несколько секунд Диана поняла, что визжит живое существо, и подумала, что это колдунья. Но звук исходил не от шаманки, а от того, что было у нее в руках.

Это было живым.

Грызун с длинным черным мехом корчился от ужаса в пальцах старухи. Потрясенная увиденным Диана в ужасе забилась в глубь палатки: мужчины неистово раскачивались взад и вперед под звуки барабанов, женщины-флейтистки свистели, колдунья потрясала руками-крыльями, зверек от ужаса вопил.

Нужно бежать от этого кошмара, забыть этот… Ее плечи резко припечатали к подстилке. Свита шаманки рассталась с флейтами, чтобы заставить молодую женщину лежать неподвижно. Диана хотела закричать, но задохнулась дымом, она пыталась отбиваться, но паника парализовала ее; лица женщин изменились. Глаза налились кровью, превратившись в мазки алой глазури. Диана поняла, что совершаемый обряд возвращает тела людей к первозданному хаосу, к буйству примитивной жизни. Сердца метались как безумные, кровеносные сосуды взрывались.

Шаманка подошла совсем близко. Тварь у нее в кулаке вопила, показывая жадные острые клыки. Старуха поднесла зверька к ожогу. Диана опустила глаза на присыпанный тальком живот. Кожа под белым порошком опухла, съежилась и местами начала лопаться, сочась гноем. Она сделала последнее усилие, чтобы ускользнуть, но удивление парализовало ее волю.

Колдунья положила зверька на рану и прижала меховое тельце к разлагающейся плоти. Глазки грызуна мгновенно подернулись кровавой пленкой. Шаманка водила волосатым тельцем по ране — сосредоточенно, с неистовым упорством.

Диане стал ясен зловещий смысл обряда: с его помощью колдунья стирала оставленные облучением стигматы. Она использовала животное как губку, впитывающую в себя страдание и боль, как лечебный магнит, притягивающий к себе смерть.

Внезапно зверек начал трещать. От его шкурки полетели искры. Диана не верила своим глазам: при контакте с ее ожогами крыса возгоралась. Ее тельце в крючковатых пальцах колдуньи дымилось.

Через несколько мгновений все было кончено.

Шаманка взметнула руку с живой головней вверх, закружилась вокруг себя, а потом со всего размаха припечатала крысу спиной о камень. Другой рукой она в то же мгновение выхватила из рукава тесак и вспорола тельце жертвы. Диана увидела дымящиеся внутренности. Колдунья раздвинула ладонью кишки, обнажив какой-то темный, сочащийся гноем сгусток. Семена страха. Симптомы страдания. Икра смерти.

Перед тем как потерять сознание, Диана постигла истину.

Рак.

Вызванный облучением рак перешел в тело животного.

65

Когда Диана проснулась, день клонился к вечеру. Она потянулась всем телом, наслаждаясь теплом и гудением стоявшей в центре печки. Рядом шумело становище. Все казалось таким уютным, таким знакомым…

В юрте, где она ночевала, стояли деревянные седла, прядильный станок и несколько серых валунов, служивших столом и стульями. От проведенного шаманкой обряда остались лишь куколки в нарядах из медвежьего меха да связка высушенных крысиных головок. Диана подняла глаза, увидела небо и вспомнила рассказ Джованни: монголы всегда делают отверстие в крышах своих юрт, чтобы не утратить связь с космосом.

Она села и откинула в сторону войлочное одеяло. На ней было новое белье. Аккуратно сложенные джинсы и водолазка лежали рядом. Очки тоже были под рукой — поблескивали стеклышками на траве, и Диана машинальным движением нацепила их на нос, потом задрала майку, чтобы осмотреть ожог. Она совсем не удивилась, увидев, что все зажило, благодарность и любовь затопили душу, как солнечный свет речную воду. Диана закончила одеваться и вышла из юрты.

Снаружи она увидела около сорока палаток. Тундра в тусклом вечернем свете казалась абсолютно нереальной. Каждый кочевник занимался своим делом. Женщины готовили еду, мужчины вели последних оленей к загонам. Дети носились как сумасшедшие, оглашая воздух радостным смехом.

Джованни в одиночестве сидел у костра, Диана улыбнулась и устроилась рядом среди седел и вьюков. Итальянец налил ей чаю.

— Как вы себя чувствуете?

Она обхватила кружку ладонями, вдохнула ароматный дым, но отвечать не стала. Джованни молча ворошил сухой веткой угли.

— Мы больше никогда не будем прежними, — прошептала Диана.

Он сделал вид, что не услышал ее слов, и повторил свой вопрос:

— Так как вы себя чувствуете?

Диана продолжала, уставившись на огонь:

— На Западе считают, что шаманические знания — не более чем предрассудки и языческие верования, рассматривают их как слабости. Мы заблуждаемся: такая вера и есть настоящая сила.

Не зная, что отвечать, этнолог принялся дуть на угли. Воспламенившиеся травинки скручивались в светящиеся нити и кружились в хороводе.

— Сила, Джованни, — повторила Диана. — Сегодня я это точно поняла. Потому что когда разум верит, он обретает доступ к силе. Возможно, сам становится силой. Человеческой стороной могущества, которым наделены все элементы Вселенной.

Итальянец резко выпрямился. Всклокоченный, небритый, он показался Диане ужасно милым.

— Я понимаю ваше волнение, Диана, но не верю в…

— Вера тут ни при чем.

Она задрала свитер и майку: кожа на животе была белой, гладкой, практически невредимой. Легкая краснота осталась лишь там, где несколько часов назад плоть горела и лопалась от радиационного ожога. У Джованни от изумления отвисла челюсть.

— Колдунья вылечила меня, — продолжила Диана. — Изгнала последствия облучения. Вырвала из меня рак — с помощью крысы. Называй это как хочешь: колдовством, паранормальной силой, вмешательством духов. Но духовная сила, о которой я говорю, бесконечно чиста. Именно она меня и спасла.

Диана перешла на «ты» — выкать в подобной ситуации было бы просто нелепо. Взгляд Джованни выражал недоверие, он собрался было ответить, но внезапно сдался:

— Хорошо. Кстати, все это неважно, Диана, потому что я ужасно рад за вас.

Он подобрал несколько щепочек, кинул их в огонь, и в воздухе снова заплясали огненные нити.

— Вы должны все мне рассказать. И знаете что: когда я говорю «все», это значит «все».

Диана отпила глоток чая, долго собиралась с мыслями и наконец приступила к рассказу. Она поведала Джованни об усыновлении Люсьена, подстроенной на бульваре аварии и вмешательстве Рольфа фон Кейна. О происхождении ребенка и людях, которые им интересовались. Потом заговорила о токамаке и команде, работавшей в парапсихологическом подразделении, о Стражах, которые несли на кончиках пальцев дату загадочной встречи. Сказала, что, по ее твердому убеждению, исследователи с ТК-17 раскрыли секрет, давший им доступ к паранормальным способностям. Напоследок она высказала уверенность в том, что эти люди встретятся 20 октября 1999 года — то есть уже через несколько часов, — чтобы воскресить свою былую силу.

Джованни слушал не перебивая. Не выказал ни удивления, ни недоверия. Только задал вопрос по существу:

— Как они могли получить подобную силу? Как им удается развивать в себе… немыслимые способности?

Огонь обжигал Диане лицо, а ночной воздух холодил спину. Она воображала, как разлагается пораженная радиацией кровь, приобретая оранжевый цвет горящей смолы.

— Точно не знаю, — прошептала она. — Все мои догадки, все теории, что я строила до сегодняшнего дня, оказались ошибочными.

— То есть?

Едкий дым заполнил рот Дианы. Неожиданно ей в голову пришла новая догадка, она подумала об исцелившей ее церемонии и сказала:

— Сначала я предположила, что, изучая сибирских шаманов, парапсихологи сделали серьезное открытие.

— Вроде бы так.

— А вот и нет! Силу им дали не результаты исследований.

— Почему вы так уверены?

— По многим причинам. Представь себе измученных, истощенных шаманов, которых много лет держали в лагерях и тюрьмах. Разве могли ученые понять этих людей, погрузить их в транс или в сон наяву?

— Возможно, они их просто допрашивали.

— Колдуны ничего бы им не сказали.

— О, палачи умеют убеждать!

— Конечно, но шаманы были кончеными, опустошенными людьми. Разлученные с исконной культурой, они ничему не могли научить парапсихологов. Даже если бы захотели.

— Ну и?

Диана отхлебнула чаю.

— Сегодня утром мне в голову пришла другая идея. Возможно, все дело в каком-то внешнем факторе. Или в событии, не имевшем ничего общего с исследовательской работой.

— О каком событии вы говорите?

— О взрыве на токамаке. Если радиоактивность способна изменять тело человека, возможно, она влияет и на сознание, действует на ментальном уровне…

— То есть ученые тоже облучились?

— Не уверена. Но у погибших были странные следы на теле. Болезни кожи, атрофия и аномалии органов. Я даже подумала, что они сами спровоцировали аварию и облучились сознательно.

— Но теперь ты так не считаешь?

— Нет. Взрыв сыграл совсем иную роль. Он стал катализатором.

— Не понимаю.

Диана наклонилась над огнем и взглянула Джованни в глаза:

— Авария семьдесят второго года выявила потрясающие силы, обитавшие в этой долине.

Она перевела взгляд на лагерь и цевенов, которые собрались вместе, чтобы очистить себя и окружающий мир священным дымом.

— Посмотри на этих мужчин и женщин, Джованни. Откуда они взялись? Как мог целый народ не только выжить, но и противостоять угнетению, коллективизации и голоду? Одно известно доподлинно: в семидесятых существовало два типа цевенов. Одни укрылись в горах, другие остались в долинах. Последних подчинили, сделали оседлыми, приобщили к чуждой им культуре. Они же строили токамак, соглашаясь выполнять самую опасную работу. Весной семьдесят второго года они сгорели в огне ядерного пожара. Могу представить, что произошло дальше…

— А я нет, — поморщился Джованни.

— Попытайся, вообрази обожженных, облученных, агонизирующих рабочих. Их отчаявшихся жен, знавших, что от Советов помощи ждать не приходится. Как ты думаешь, что они сделали? Оседлали оленей и отправились в горы искать шаманов, людей, наделенных волшебной способностью исцелять.

— Ты шутишь?

— Вовсе нет. Цевены из долины всегда знали, что часть их племени живет высоко в горах, по законам предков, храня тесную связь с духами.

— Думаю, вся эта история повлияла на…

— Слушай дальше! Женщины добрались до вершин. Рассказали колдунам о том, что случилось. Умолили их сойти вниз, провести церемонию и спасти тех, кто еще не умер. Шаманы согласились. Они знали, что ужасно рискуют: их могли обнаружить и арестовать, но они совершили обряд. И большинство облученных поправились.

— Откуда такая уверенность?

Диана широко и чуточку нервно улыбнулась:

— Я облучилась и выжила, значит, в семьдесят втором все происходило точно так же.

По лицу Джованни она поняла, что почти убедила его.

— А что, по-твоему, произошло потом? — спросил он.

— Для цевенов начался кошмар наяву. Парапсихологи каким-то образом прознали об исцеленных и поняли потрясающую истину: способности, за которыми они охотились три года, изучая привезенных из лагерей шаманов, существовали в нескольких километрах от их лаборатории. Рукой подать. Способности невероятной мощи! Они находились в колыбели сил, которых так давно жаждали.

— Они арестовали шаманов?

— У них в руках оказались самородки. Редкостные экземпляры. Ученые возобновили опыты и преуспели. Вырвали у шаманов знание.

— Каким образом?

— Не знаю. Но они это сделали и сегодня обладают необычными способностями, поэтому мое расследование сопровождалось загадочными происшествиями. Теперь они возвращаются, чтобы повторить опыт, который много лет назад открыл им доступ к паранормальным способностям.

Итальянец с сомнением покачал головой:

— Слишком сложно и фантастично.

— Согласна. Но я совершенно уверена, что подоплекой убийств стало именно похищение тайных знаний и сил. Евгений Талих мстит за свой народ, но не за гибель рабочих в токамаке, как я думала, а за разграбление цевенской культуры. За осквернение. Негодяи украли способности цевенов и теперь платят за это дорогую цену.

— Но почему это происходит тридцать лет спустя? Зачем было ждать возвращения к токамаку?

— Ответ — в той части истории, которая нам неизвестна: все дело в том, как они завладели чужим даром. И во встрече, объявленной детьми с сожженными пальцами…

Диана встала. Этнолог следил за ней взглядом.

— И… что же теперь будет? Что мы должны делать?

Диана натянула куртку. Жизнь и открывшаяся наконец истина пьянили ей кровь.

— Я возвращаюсь на объект. Нужно найти лабораторию. Все произошло именно там.

66

Наступала ночь. Джованни взял с собой две ацетиленовые ветроупорные лампы с отражателями; они несли их на вытянутой руке, напоминая шахтеров былых времен, блуждающих в бесконечном лабиринте заброшенных штреков. Три часа пролетели, как одна минута. Не тратя времени на разговоры, они поменяли карбидные баллоны и продолжили поиски, но нашли только очередные машины, реакторы и коридоры.

Около полуночи Диана и Джованни попали в пустой зал с голыми стенами. Здесь было ужасно холодно, от усталости и голода у обоих кружилась голова. Диана без сил рухнула на кучу строительного мусора.

— Мы не осмотрели всего одну зону, — умирающим голосом произнес Джованни. Она кивнула, и они двинулись дальше, к каменному кольцу. Следующее помещение Диана узнала мгновенно: это был предбанник токамака. Комната слева напоминала раздевалку. Диана обнаружила там несколько противорадиационных накидок: в тот страшный день, когда они с Люсьеном попали в аварию, на Брюнере была именно такая. Нашлись и маски, и перчатки, и счетчики Гейгера, так что они смогли полностью экипироваться.

На этот раз свет в кольце не зажегся. Джованни потянулся к большому рубильнику, но Диана перехватила его руку.

— Ни в коем случае! — прошептала она. — Только наши фонари.

Они освещали себе путь в пыльной темноте, ища в изогнутой заплесневелой стене вход в секретную лабораторию.

— Смотри, там.

Джованни указал рукой на дверь во внутренней переборке кольца. Открыть ее они сумели только вместе. Диана не сразу решилась нырнуть в темный проем, и этнолог пошел первым. Помедлив пару секунд, она последовала за ним, закрыв за собой люк. В новом шлюзе Диана проверила счетчик Гейгера: стрелка стояла на месте. Она сорвала маску и увидела, что Джованни начал спускаться по винтовой лестнице, изгибавшейся вдоль огромного опорного столба. Лестница вела под основание токамака, в машинный зал.

Следующая дверь оказалась двустворчатой и была сделана не из стали, не из свинца, а из листовой меди. Джованни толкнул плечом створки и проскользнул внутрь. Диана не отставала ни на шаг. Лучи фонариков высветили аппаратуру вполне нормальных габаритов. Сложные машины явно предназначались для проведения опытов над людьми. Внутренний голос подсказал Диане, что они нашли. «Кольцо духа» находилось прямо под ядерным кольцом, там, где никому не пришло бы в голову искать объект: под дьявольской ротондой.

Они сняли куртки и пошли вперед. На стене, заросшей светящимся мхом, отражались тени подвешенных к потолку цепей. Джованни решил найти рубильник, и Диана не стала спорить: обследовать подобное место в темноте… нет уж, увольте! Лампы дневного света затрещали, но зажглись, и их глазам открылся колоссальный зал. В круговой стене была одна-единственная дверь — та, через которую они пришли. На потолке между провисшими проводами располагались трубки-светильники: остальная территория оставалась в тени.

Мародеры ничего здесь не тронули, словно не осмелились войти. Диана заметила клетки Фарадея — большие, метр на метр, медные ящики, обеспечивающие полную электростатическую изоляцию. Она опустилась на колени и заглянула внутрь одной из клеток. На красновато-коричневом полу валялись электроды: сюда сажали людей. Диана поднялась и продолжила осмотр: чуть в стороне стояли стулья с высокими спинками — они напомнили ей церковные кресла, — снабженные железными зажимами для рук и кожаными ремнями. Рядом находились черные счетчики, подсоединенные к вакуумным захватам, их использовали во время сеансов электрошока. На полу, в пыли и плесени, валялись сбритые волосы: так было удобнее крепить электроды.

Диана сделала еще несколько шагов и наткнулась на кессоны сенсорной изоляции — саркофаги с соленой водой около двух метров в длину. Она наклонилась ближе и увидела на поверхности воды кости. Судя по размерам, они принадлежали детям либо низкорослым щуплым взрослым. Диана подумала о Люсьене, и ей стало дурно.

— Не могу больше. Не могу здесь оставаться, — произнес державшийся у нее за спиной Джованни.

— Придется, — перебила его Диана. — Нужно еще поискать. Понять, что здесь произошло.

— Нечего понимать! Какие-то психи пытали тут несчастных узников, только и всего!

Диана облизнула губы. Воздух был горьким от соли. В глубине зала, за металлическими ширмами, она заметила другое помещение, подошла посмотреть и обнаружила столик из оцинкованного железа, стальные шкафчики и треснувшую от холода лабораторную посуду. Пол был усеян осколками стекла. При дыхании изо рта вырывался пар. На дне колб и бутылок в остатках черноватой жидкости лежали потемневшие от холода и времени органы.

До нее начинала доходить логика этого места. Все инструменты и приборы утратили первоначальное назначение, превратившись в пыточный арсенал. Мерзавцы ничего не добились традиционными методами и стали палачами: они пытались вырвать не дававшуюся им в руки тайну, причиняя жертвам боль. Неужели именно так парапсихологи узнали секреты цевенских шаманов? Нет, в этой версии не хватало какого-то важного звена.

Она заметила столики на колесах, где были разложены иглы, ножи и крючки. Все эти предметы — скорее оружие, чем хирургические инструменты, — были отделаны слоновой костью, перламутром и рогом… с тонкой резьбой.

Диана замерла. Говорят, иногда молния бьет в человека с такой скоростью, что жертва не сгорает, но все жилочки ее плоти до конца дней хранят память об этом воздействии. Диана сейчас находилась именно в таком состоянии. Когда-то в нее «ударила молния», память дремала в ее теле и теперь сочилась изо всех пор и щелей.

Диана узнала инструменты — они были из ее прошлого. Она едва не потеряла сознание и ударилась бы головой об стол, не поддержи ее Джованни.

— Что с тобой?

Диана оперлась руками о железную тележку, инструменты посыпались на пол, на осколки колб и ампул. У нее потемнело в глазах.

— В чем дело? — Итальянец ничего не понимал.

— Я… мне знакомы эти инструменты, — пробормотала Диана.

— Что ты говоришь? Как это возможно?

— Их опробовали на мне.

Джованни ничего не сказал — только взглянул на нее, ужаснувшись услышанному. Диана колебалась, но отступать было поздно:

— Все произошло жаркой июньской ночью восемьдесят третьего. Мне было четырнадцать лет. Я возвращалась со свадьбы, шла пешком по улочкам парижского предместья Ножан-сюр-Марн. На меня напали у реки.

Диана замолчала, тяжело сглотнула и продолжила:

— Я почти ничего не видела. Человек в маске опрокинул меня на спину, заткнул рот травой и начал раздевать. Я задыхалась, хотела кричать, но… видела только ивы и освещенные окна стоявших вдалеке домиков.

У Дианы перехватило горло, но она вдруг почувствовала невероятное облегчение. Она не думала, что сумеет когда-нибудь рассказать о случившемся. Итальянец рискнул задать вопрос:

— Тот человек, что он с тобой сделал? Он…

— Изнасиловал ли он меня?

Диана устало улыбнулась:

— Нет. В первое мгновение я почувствовала жгучую, как от ожога, боль, а когда подняла глаза, он уже исчез. Я оставалась у реки в состоянии шока. По ногам ручьем текла кровь… Я собрала последние силы и вернулась домой. Промыла рану. Сделала перевязку. К врачу обращаться не стала. И матери ничего не сказала. Рана зарубцевалась. Много позже, изучив анатомический атлас, я поняла, что негодяй со мной сделал.

Диана замолчала. Прошло много лет, но ужасное воспоминание вернулось и снова причиняло жестокую боль. Она яростно пыталась стереть тот кошмар из памяти, но он был с ней каждую минуту, да что там — каждую секунду ее жизни. И она произнесла запретные слова — как будто выплюнула раскаленные добела камешки:

— Нападавший сделал мне обрезание.

Итальянец онемел от потрясения. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он взял себя в руки и спросил:

— Но… как это может быть связано с токамаком? С инструментами?

— Той страшной ночью, — хриплым голосом ответила Диана, — я разглядела только оружие, которое насильник держал рукой в перчатке. — Она толкнула ногой валявшиеся на полу скальпели. — Это был один из этих ножей с рукоятью из резной слоновой кости…

Рассудок Джованни отказывался воспринимать очередную тайну.

— Это… невозможно, — выдохнул он.

— Очень даже возможно! И логично. Давнее нападение определило мою роль в этой истории, пишущейся под знаком каменного круга. Женщина во мне родилась с изначальной рваной раной. Возможно, она же даст нам ключ к расследованию.

Раздавшиеся в дальнем углу зала редкие сухие аплодисменты прервали рассуждения Дианы на полуслове.

67

Вышедший на свет человек был абсолютно безволосым.

Лысая голова под коричневой ушанкой. На лице ни ресниц, ни бровей. Угловатые черты лица. Выступающие надбровные дуги, нос с горбинкой, молочно-белая кожа. Моргая голыми веками, он становился похож на грозного хищника.

— Я восхищен силой вашего воображения. — Незнакомец говорил по-французски. — Но, боюсь, вы не все угадали…

Человек держал в руке автоматический пистолет, черный, с хромированными деталями. У Дианы было много поводов для удивления, но сейчас ее внимание привлек славянский акцент.

— Кто вы? — спросила она.

— Евгений Мавриский. Врач. Психиатр. Биолог. — Он отвесил ей шутливый поклон. — Сотрудник Новосибирского отделения Академии наук.

Русский подошел ближе. Маленький, крепко сбитый, короткошеий, в серой куртке с каракулевым воротником, он напоминал деревянный чурбачок. Маврискому было не меньше шестидесяти, но безбородое лицо выглядело ужасающе безвозрастным.

— Вы работали в парапсихологической лаборатории. — Диана не спрашивала — утверждала.

Мавриский кивнул, блеснув глазами из-под мехового козырька.

— Я руководил подразделением, занимавшимся целителями. Влиянием духа, сознания на физиологию человека. Кое-кто называет это биопсихокинезом.

— Вы тоже были целителем?

— Тогда я обладал более чем ограниченными способностями. Впрочем, как и все мы. В некотором смысле в этом и состояло наше несчастье…

Диана дрожала. В голове бились вопросы.

— Как вам удалось получить настоящую силу?

В этот момент снова раздался хруст стекла, и кто-то произнес низким голосом:

— Не беспокойтесь, Диана, вы заслуживаете исчерпывающих объяснений.

Она сразу узнала человека, вошедшего в круг света: Поль Саше, гипнолог с бульвара Сен-Жермен.

— Как поживаете, юная дама?

Она не поспевала за событиями, но в присутствии здесь этого человека не было ничего удивительного. Саше идеально вписывался в число посвященных: чех, перебежчик, специалист по оккультной стороне человеческого сознания — гипнозу. Она понимала, что именно он опередил ее у Ирен Пандов, наверняка искал Евгения Талиха. Умирающая Ирен сказала ей: «Глаза… Я не смогла бы им противиться…» Она имела в виду неумолимый взгляд гипнолога.

Саше встал рядом с Мавриским. Он был в темно-синей куртке, плотной белой шапочке и перчатках из горетекса, как будто только что катался по склонам Валь-д'Изера. Идиллический образ нарушал только автомат в правой руке ученого.

Появление Саше заставило Диану вспомнить о Шарле Геликяне. Мог ли курильщик сигар принадлежать к адскому братству? А что, если Шарль уже в пути и вот-вот появится? Или он тоже мертв?

Доктор-чех произнес будничным тоном:

— Думаю, в общих чертах наша история вам известна…

Диана испытывала странную гордость, излагая то, что предполагала и в чем была уверена. Парапсихологический объект, созданный Талихом в 68-м. Привлечение специалистов со всего Варшавского блока, а также одного или нескольких французских перебежчиков. Извращение смысла и сути работы лаборатории, все больше ориентирующейся на пытки и мучительства. Бунт Талиха и его арест, осуществленный руками военных. Авария на токамаке, наверняка связанная с отстранением Талиха от руководства. Спасение рабочих их сородичами, покинувшими ради этого свое убежище. Раскрытая тайна: в горах обитает чистый народ, чьи шаманы наделены высшей силой.

Она совершенно выбилась из сил и замолчала. Мавриский медленно качал головой, и его лицо цвета старой слоновой кости блестело в лучах ламп дневного света. Он округлил губы в знак восхищения:

— Мои поздравления. Вы провели… отменное расследование. Не считая некоторых деталей, все именно так и было.

— Каких именно деталей?

— Авария на токамаке произошла иначе. Наши инженеры не слишком пунктуальны, но не настолько безалаберны, чтобы по неосторожности запустить такую машину. Даже в СССР систем безопасности было много — и весьма надежных.

— Так кто же запустил устройство?

— Я. — Он кивнул на Саше. — Мы. Наша команда. Нужно было во что бы то ни стало избавиться от рабочих-цевенов.

— Вы… это сделали? Но зачем?

Саше продолжил назидательным тоном:

— Вы понятия не имеете, какое место занимал Талих в сердцах этих людей. Он был их хозяином. Их богом. Узнав об аресте, они мгновенно решили, что освободят его силой. В тот момент мятеж нам был ни к чему. Как вам объяснить? Мы ощущали присутствие силы в лаборатории, стояли на пороге великого открытия и должны были во что бы то ни стало продолжить исследования…

— И вы испугались нескольких безоружных рабочих?

Мавриский улыбнулся:

— Я расскажу вам одну историю. В шестидесятом году Советская армия дошла до границ Монголии и начала насильственную коллективизацию. Цевены предпочли убить своих оленей. Военные были потрясены. Однажды утром они обнаружили в долине тысячи выпотрошенных животных, а цевены исчезли. Военные их искали, но никого не нашли и решили, что кочевники ушли в горы. То есть выбрали смерть. Зимой никто не выжил бы в тундре без мяса и оленей. Солдаты ушли, думая, что горы станут могилой для цевенов. Они ошибались. Кочевники никуда не исчезли. Они спрятались — под носом у карателей.

У Дианы учащенно забилось сердце:

— Где?

— В оленях. В телах убитых оленей. Мужчины, женщины, дети укрылись среди внутренностей и ждали, когда белые уйдут. Поверьте: от народа, способного на такие поступки, можно ждать чего угодно.

Рассказ русского выглядел абсолютно правдивым. Диана подумала о технике убийств: рука, запущенная внутрь жертвы. Все было связано. Все со всем. Она угадала истину.

— В семьдесят втором вы использовали токамак как машину для убийства, — отчеканила она. — А вчера сделали это снова, чтобы устранить меня.

Русский медленно кивнул:

— Достаточно было открыть перемычку, чтобы запустить турбины и генераторы переменного тока. Как только появилось электричество, я просто пустил в ход остатки трития. Камера оставалась под давлением, так что выброс был неизбежен.

— Почему вы меня просто не убили?

— Наша история писалась под знаком кольца. Один раз мы убили благодаря токамаку. Мне показалось логичным использовать его еще раз.

— Вы просто шайка убийц.

Диана оглянулась на Джованни. Итальянец выглядел ошеломленным и завороженным потоком вылившейся на них информации. Они знали, что умрут, но жаждали узнать продолжение истории.

Гипнолог вернулся к рассказу:

— На следующий после аварии день мы закрыли облученное помещение и продолжили опыты. И тогда случилось чудо. Солдаты, охранявшие склады, где разместили выживших, сообщили о чудесных исцелениях.

Диана перебила его:

— И вы поняли, что, устроив несчастный случай, выманили цевенских шаманов на свет божий. Что в долине обитали силы, с которыми вы даже не надеялись встретиться. И что находились они на расстоянии вытянутой руки от вашей лаборатории.

— Ирония судьбы, — улыбнулся Саше. — Мы поймали колдунов, когда те возвращались в горы со своими пациентами. Мы были уверены, что с их помощью проникнем наконец в тайны иной реальности. В тайны пси-Вселенной.

Диана закрыла глаза. Она подошла к последним вратам тайны.

— Как вы украли их способности? — спросила она.

— Благодаря двум французам, — вибрирующим от возбуждения голосом ответил Мавриский.

Диана открыла глаза. Она не ожидала ничего подобного.

— Что за французы?

— Малин и Садко, — вступил в разговор Саше. — Это были их русские псевдонимы. Психологи-перебежчики, разделявшие наши идеалы. Они участвовали в наших кровавых опытах, но не слишком усердствовали. Когда привезли цевенов, они предложили другую методику.

— В чем она заключалась?

— Это была идея Садко: сила шаманов существовала на ментальном уровне, так что разгадать тайны можно было, только проникнув в их разум. Изучив их… изнутри.

— Каким образом?

Русский покачал головой:

— Мы должны были сами стать шаманами.

Мавриский напоминал безумного матроса с «Летучего голландца». Саше заговорил спокойнее:

— Идея французов состояла в приобщении к цевенским обрядам. Мы должны были стать колдунами, чтобы шагнуть за грань сознания. По мнению Садко, настал момент великого перехода.

Диана готова была проглотить безумное объяснение. В каком-то смысле оно выглядело самым правдоподобным. Но логика событий все еще ускользала от нее.

— Как вы могли рассчитывать, что арестованные шаманы посвятят вас в свои тайны? — спросила она.

— У нас был посредник.

— Кто?

— Евгений Талих.

Диана нервно расхохоталась:

— Талих? Человек, которого вы бросили в лагерь и братьев которого убили?

Мавриский сделал еще один шаг и оказался в нескольких сантиметрах от Дианы: она могла во всех деталях разглядеть его орлиное лицо.

— Вы правы. — неожиданно мирно согласился он. — Мерзавец никогда не стал бы даже разговаривать с нами. Пришлось использовать другой метод.

— Какой метод?

— Мягкий.

— Эта роль отводилась Садко.

— Что за бред вы несете? Как Садко мог смягчить Талиха?

Мавриский вздернул брови — он выглядел искренне удивленным.

— Я не сообщил вам пикантную деталь, — хмыкнул он.

— КАКУЮ ДЕТАЛЬ?! — выкрикнула Диана. Ее ярость сражалась с холодным спокойствием, рассудок — с безумием.

— Садко — женщина.

— Же… женщина? — повторила Диана.

Справа от нее раздались шаги. Диана обернулась, вглядываясь в остававшееся в тени пространство. Все время, что длилось их приключение, она была сильной, умной и хладнокровной, но в это мгновение снова стала сутулой, неловкой, застенчивой девушкой.

— Мама? — спросила она, обращаясь к выходившему на свет человеку.

68

Никогда еще она не казалась ей такой красивой.

Сибилла была в теплом белом комбинезоне дорогой итальянской марки, как всегда элегантная и безупречная во всем… кроме лица. Светлые волосы под красной шапочкой выглядели почти белыми, даже бесцветными, лишенными жизни. Ясные светло-голубые глаза напоминали ледяные шарики. Диана не нашлась, что сказать, и повторила:

— Что ты здесь делаешь, мама?

Сибилла Тиберж улыбнулась:

— Это главная история моей жизни, дорогая.

Диана заметила, что мать, как и двое других, вооружена пистолетом, и узнала модель — это был «глок», из такого же она стреляла в Фонде Брюнера. Эта деталь странным образом придала ей сил.

— Рассказывай, — приказала она. — Мы заслуживаем правды.

— Неужели?

— Да. По той простой причине, что добрались сюда, чтобы выслушать ее.

Ответом на эти слова стала еще одна улыбка — привычный равнодушный оскал, который с юности так ненавидела Диана.

— Ты права, но боюсь, рассказ окажется слишком долгим…

Диана обвела взглядом зал: цепи, саркофаги, хирургический стол.

— У нас впереди вся ночь, так ведь? Думаю, ваш опыт начнется только на рассвете.

Сибилла кивнула. Русский и чех подошли к ней и встали рядом. В помещении было так холодно, что пар дыхания мгновенно оседал в воздухе мелкими кристалликами. Коричневая ушанка и белая шапочка заиндевели. Застывшие как изваяния рядом с матерью мужчины показались Диане устрашающе совершенными, но больше всего ее поразило обожание в глазах палачей.

— Мне кажется, ты не понимаешь, что в моей судьбе всегда было главным, не знаешь, что вело меня по жизни.

— Откуда такая уверенность?

Сибилла бросила отстраненный взгляд на Джованни и снова взглянула в глаза дочери.

— По той простой причине, что тебе ничего не известно об эпохе моей молодости. Ваше поколение — пустая порода, сухая лоза. Вы не мечтаете, не питаете надежд и даже ни о чем не сожалеете. Ни о чем.

— С чего ты это взяла?

Сибилла как будто не услышала вопроса дочери.

— Вы живете в эпоху потребления и золоченого материализма. Вас если что и волнует, так только вы сами. — Она вздохнула. — Возможно, это наша вина — мы были слишком пылкими, страстными, восторженными… на вашу долю ничего не осталось.

Диана почувствовала, как в ней пробуждается привычный гнев:

— О какой мечте ты говоришь?

Сибилла ответила удивленным молчанием, как будто пыталась оценить всю меру невежества дочери, а потом произнесла с пафосом в голосе:

— О революции. О революции, кладущей конец социальному неравенству. О власти пролетариата. О богатствах, которые революция отдает в руки тех, кто их производит, уничтожая эксплуатацию человека человеком!

Диана была потрясена. Так значит, подоплека всего этого дела, разгадка кошмара заключается в слове из пяти слогов. Раздражение в голосе ее матери усилилось:

— Да, детка, революция! Она была не бесплотной иллюзией, а вполне материальной яростью. Революция могла разрушить политическую систему, державшую в подчинении страны и подавлявшую дух народа. Мы могли освободить человека из его социальной и интеллектуальной темницы. Построить справедливый, благородный, мыслящий трезво и ясно мир. Кто осмелится утверждать, что это была не самая великая и не самая чудесная мечта на свете?

Диана не верила своим ушам: сейчас с ней говорила не буржуазка с бульвара Сюше. Такую Сибиллу она не знала. Мать никогда не рассуждала при ней ни о коммунизме, ни даже о политике. Но теперь это неважно. Сейчас она узнает историю жизни этой женщины и все поймет.

— В шестьдесят седьмом мне исполнился двадцать один год. Я писала работу для получения лицензиатскои степени на психфаке Нантерского университета и была обычной мещаночкой, правда, душой и телом преданной идеалам своего времени. Больше всего меня тогда интересовали коммунизм и экспериментальная психология. Я одинаково пылко мечтала отправиться в Москву, на родину победившего социализма, и в американский университет Беркли, где химики пытались проникнуть в тайны неизученных зон человеческого мозга, используя ЛСД и медитацию.

Героя моего романа звали Филипп Тома. Он был одним из самых прославленных ученых-психологов Нантерского университета… и видной фигурой в компартии. Я ходила на все его лекции. Он казался мне потрясающим, загадочным, недоступным…

Потом я узнала, что Филиппу нужны испытуемые для проведения тестов в психологической лаборатории больницы в Вильжюифе, и стала волонтеркой. Тома изучал подсознание и возникновение у человека паранормальных способностей. Он проводил серию парапсихологических опытов по образцу американских, и я уже в шестьдесят восьмом начала регулярно бывать в Вильжюифе. Меня ждало разочарование: тесты были скучными — приходилось в основном угадывать карточные масти, а сам Тома никогда в этой лаборатории не появлялся.

Прошло много месяцев, прежде чем мэтр вызвал меня. Я продемонстрировала статистически убедительные результаты, и Тома решил лично провести новую, углубленную серию тестов. Не знаю, что в тот момент потрясло меня сильнее: то, что я оказалась медиумом, или перспектива общения с моим кумиром.

Я окунулась в работу с головой, наслаждаясь временем, проведенным рядом с тем, кого теперь называла Филиппом. Уже тогда что-то в его поведении смутно меня настораживало. Он словно бы искал во мне некую завораживавшую его силу. Очень скоро я поняла, что Тома верит, будто и сам наделен силой: не экстрасенсорным восприятием, а психокинетическими способностями. Он считал, что может воздействовать на материю на расстоянии, в частности на металлы. Пару раз ему это действительно удавалось, но он не мог управлять силой по собственному усмотрению. В конце концов мне стало ясно: Тома завидует моему дару.

Разразились события мая шестьдесят восьмого года. Мы с Филиппом стали любовниками на баррикадах. Я физически осязала воплотившиеся в жизнь мечты и идеалы, но нас разделила волна ужаса: однажды, когда мы предавались любви и Филипп был во мне, я увидела в его глазах отблеск ненависти.

Суть происходившего я поняла много позже. Тома был теоретиком. Он видел себя генератором идей, высших устремлений и духовных сил. Я же вернула его с небес на землю, доказав, что он обычный мужчина, одержимый моим телом. Тома считал меня виновницей своего падения. Он верил, что я его сглазила и сила ушла.

Бунт длился несколько недель, потом рабочие вернулись к работе, а студенты к учебе. Тома поставил крест на всем революционном движении в Европе. Некоторые наши товарищи были так разочарованы, что отошли от политической борьбы, другие стали террористами, у Филиппа же был совсем иной план — он решил уйти на Восток, добраться до коммунистического лагеря и на себе испытать систему, которую так долго защищал. Больше всего ему хотелось попасть в парапсихологические лаборатории русских. Он верил, что там ему удастся разбудить свои психокинетические способности. Проблема состояла в одном — ему нечего было предложить Советам. В те времена, чтобы проникнуть за «железный занавес», необходимо было доказать Системе свою полезность. Тома понял, что я — его разменная монета.

Под предлогом официальной поездки в Москву мы много раз ходили в советское посольство. Тома был знаком с дипломатами разного ранга. В одном из кабинетов с серыми стенами и грязными занавесками нас подвергли парапсихологическим тестам. Тома провалился, но мои результаты оказались исключительными. Сначала русские искали подвох, но потом поняли, что перед ними экстрасенс невероятной силы, и процесс пошел быстрее.

Я бы ни за что не оставила Филиппа, хотя его психическое состояние продолжало ухудшаться: за год он дважды побывал в клинике, где его лечили то от депрессии, то от навязчивых состояний. Филипп был одержим болью, насилием, кровью. Несмотря на это — а возможно, именно из-за этого, — я любила его еще сильнее.

В январе шестьдесят девятого мы участвовали в конгрессе по когнитивным наукам в столице Болгарии Софии. Там с нами связались кагэбэшники: они снабдили нас фальшивыми советскими документами на имена Малина и Садко. Все происходило в обстановке мрачной подозрительности, но нам только того и нужно было. Сорок восемь часов спустя мы оказались в СССР.

Мы ждали, что нас встретят как героев, а с нами обращались как со шпионами. Мечтали о мире, где царит равенство, а столкнулись с несправедливостью, обманом и угнетением. Разочарование было полным и жестоким.

Раздражение Филиппа обрушилось на меня. Он желал меня все сильнее, и это желание было для него постоянным источником унижения. Просыпаясь по утрам, я обнаруживала на теле порезы. Когда я спала, Филипп наносил мне раны иглами и лезвиями, которые использовал в своих психокинетических опытах.

Я угасала на глазах. Издевательства Тома, холод, недоедание и парапсихологические тесты, которым меня каждый день подвергали в грязной лаборатории, — все это разрушало меня. Я теряла голову. И вес. У меня прекратились месячные, и я поняла, что беременна.

В марте шестьдесят девятого партийные функционеры объявили о нашем переводе в лабораторию, находившуюся за восемь тысяч километров от Москвы, где-то в Монголии. Меня это известие ошеломило, а вот Филипп вновь обрел веру в себя. Я сообщила ему о беременности, но он меня почти не слушал. Все его мысли были заняты одним: нас отвезут в самый секретный институт советской империи, где мы наконец сможем изучать паранормальные феномены, используя знания русских в этой области.

Я понимала, что роды в Москве вряд ли будут принимать на высоком уровне медицинского искусства, но такого варварства и жестокости все-таки не ждала. Сама я родить нормально не могла — была слишком истощена. Схватки были слабыми, шейка матки не раскрывалась. Перепуганные акушерки вызвали дежурного врача. Он был пьян в стельку: перегар перешибал даже витавший в операционной запах эфира. Этот алкоголик с трясущимися руками решил пустить в ход щипцы.

Я чувствовала, как металлические инструменты разрывают мое тело, проникают внутрь, ранят до крови. Я кричала и вырывалась, а он заталкивал железные крючья все глубже и глубже. В конце концов мясник решил делать кесарево сечение, но наркоз на меня не подействовал: лекарства оказались просроченными.

Оставалось одно — резать по-живому. Я была в сознании, когда мне вспороли живот, и почувствовала прикосновение скальпеля. Потом моя кровь брызнула на халаты медиков, на стены, и я отключилась. Когда двенадцать часов спустя я очнулась, ты лежала рядом со мной, в пластиковой колыбельке. Я еще не знала, что из-за операции стала бесплодной, хотя эта новость сделала бы меня совершенно счастливой. Не будь я в тот момент так слаба, швырнула бы тебя об пол.

Это «тебя» добило Диану. Так вот как она вошла в этот мир. Через кровь и ненависть. Ее породили монстры — Сибилла Тиберж и Филипп Тома. Внезапно Диана ощутила прилив странного, но благодатного тепла. Ей открылась истина: она прошла сквозь хаос — и уцелела, не унаследовала их атавизмы, легко отбросив в сторону генетическую предопределенность. Да, Диана Тиберж — неуравновешенная, странная, возможно, чокнутая женщина, но на этих диких зверей она точно не похожа.

Ее мать продолжила:

— Через два месяца, осенью шестьдесят девятого, мы отправились в Монголию. Я узнала, что такое абсолютный холод. Открыла для себя огромный континент, где можно было сутками идти по лесу и никого не встретить. Обледеневшие здания вокзалов напоминали военные казармы. Повсюду были военные в гимнастерках с автоматами, телеграфные провода и колючая проволока. Мне чудилось, что я попала в ГУЛАГ без конца и края.

Я и сегодня помню стук вагонных колес по рельсам. Мое дыхание сливалось с дыханием стали. Я и сама стала железной женщиной. Несокрушимой, как материал, из которого были сделаны изуродовавшие мое лоно хирургические инструменты. Несгибаемой, как иголки, которыми каждую ночь уродовал меня Филипп. С тех самых пор и поныне я всегда держу при себе стальное лезвие — для защиты от него и ему подобных. Во мне поселилось одно-единственное жгучее желание — я хотела отомстить, и интуиция парапсихолога подсказывала: на краю тайги я сумею осуществить свою месть.

69

Жар от неоновых ламп не мог победить холод. Диана чувствовала, как у нее немеют ноги. Узнает ли она, чем закончится эта история? Доживет ли до утра?

Мавриский и Саше не двигались, внимая словам Сибиллы Тиберж как непреложной истине. Их лица хранили каменную неподвижность, только глаза блестели из-под заиндевелых козырьков. Диане вспомнились каменные звери, сторожившие вход в китайские храмы.

Гнусная мать продолжила свой рассказ:

— Когда мы приехали, парапсихологи уже извратили ход работы. Жестокость их приемов мгновенно покорила Тома. Я видела в этом очередной этап своих несчастий, но переживала их с холодным безразличием.

Но когда они арестовали цевенских шаманов, я решила действовать. За два года соотношение сил между мной и остальными исследователями полностью переменилось. Один за другим они влюблялись в меня, несмотря на все их безумие и жестокость. Я учила их французскому. Выслушивала пьяные откровения. Дарила крупицы нежности. В том аду я была для них предметом обожания, уважения и поклонения.

Диана представила себе славянских палачей, и мать показалась ей безумной Горгоной.

— Я убедила их, что они ничего не добьются своими кровавыми методами, что единственный способ добиться могущества — это пройти посвящение самим. Я знала, как убедить Талиха помочь нам…

Диана грубо перебила мать:

— Не верю. Вы убиваете сибирских колдунов, бросаете в застенок Талиха, сжигаете всех его братьев, а ты уверяешь, что, стоило тебе пококетничать с ним в камере, и он согласился выполнять приказы? Твоя история — вранье от первого до последнего слова.

Сибилла поморщилась:

— Ты недооцениваешь мои прелести, дорогая. Но ты права: я ошиблась в расчетах. К тому моменту у Евгения уже созрел другой план.

— Какой план?

— Имей терпение. Будем следовать хронологии событий.

Приверженец хронологического изложения событий Поль Саше снова вступил в разговор:

— В конце апреля мы освободили Талиха и цевенских шаманов. Их было девять человек. Мы собрались здесь, в этом самом зале. Я и сегодня как наяву вижу их исхудавшие лица, шершавую, как кора деревьев, кожу, черные обтрепанные комбинезоны. Все вместе мы составили круг. Можно было начинать сбор.

— Сбор?

— По-цевенски — илук, — вмешалась Сибилла. — Религиозный совет, наподобие Собора епископов в Ватикане, только тут вместо них были шаманы. Самые могущественные шаманы Монголии и Сибири. Мы находились в каменном кольце: цевены назвали нашу встречу «каменным святилищем».

В Джованни проснулся этнолог.

— Как проходило посвящение? — спросил он. Сибилла одарила итальянца презрительным взглядом.

— Узнать секрет — значит шагнуть за черту, а раскрыть его — вернуться обратно. Шаманы обучали нас в лесу. Мы расстались с человеческими привычками, забыли человеческую речь, кормились сырым мясом. Тайга проникла в нас, разорвала на части, уничтожила. Тот опыт стал подлинной смертью, но в конце испытания мы вернулись к жизни, наделенные невероятным могуществом.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Диана.

— Инициация позволила каждому из нас максимально развить свой дар.

Диану снова била дрожь. Холод и жестокая правда отравляли ей кровь. Она знала, что на этой стадии тело остывает на градус за три минуты. Неужели они все замерзнут до смерти? Она спросила:

— Что вы сделали с цевенскими шаманами?

Мавриский поклонился, изобразив фальшивое сожаление:

— Мы их убили. Наша история была историей гнусного бесчестья. Власти и безграничного тщеславия. Мы хотели быть единоличными хранителями этих тайн.

— А Талих? — выкрикнула Диана.

В разговор вмешался Саше:

— У нас не было времени на схватку друг с другом. Ожидался приезд партийных эмиссаров для расследования обстоятельств аварии, и мы знали, что сопровождать их будут воинские части. От нас ускользнула только Сюянь — та колдунья, которая спасла тебя.

— Как вы с Тома вернулись во Францию? — спросила Диана у матери.

— Это было очень просто. На какое-то время мы затаились в Москве, а потом связались с французским посольством и сыграли раскаяние.

— И русские вас отпустили?

— В брежневском СССР были проблемы посерьезнее двух французских парапсихологов, работавших в лаборатории, которая ничего не добилась.

Диана домыслила вслух окончание истории:

— Вы вернулись на родину, где никто ничего о вас не знал: фон Кейн, Йохум, Мавриский, Саше… Пси-способности позволили каждому из вас достичь власти и разбогатеть.

Сибилла усмехнулась. Ее глаза лихорадочно блестели.

— Ты никогда не поймешь, чем мы наделены, что храним внутри себя. Материальная реальность ничего для нас не значит. Единственное, что нас всегда интересовало, — это собственные возможности. Чудесные механизмы, находящиеся на вооружении у нашего мозга, за которыми мы можем наблюдать, используя по собственному усмотрению. Запомни: единственный способ изучить паранормальные способности — это обладать ими. Тебе никогда не дотянуться до таких высот.

— По большому счету мне все равно, — устало ответила Диана. — Но остается последняя загадка.

— Какая?

Она развела руками. От холода она перестала чувствовать кончики пальцев и поняла, что сердце стало биться медленнее и хуже снабжает кровью кожу и конечности.

— Почему вы вернулись сегодня?

— Ради схватки.

— Схватки?

Женщина в красной шапочке сделала несколько шагов вперед. Она как будто не ощущала холода. Затянутой в перчатку рукой она погладила лежавший на металлическом столике хирургический нож и объявила:

— Круг передал нам способности и силу. Взамен мы обязались до конца следовать правилам.

— Каким правилам? Я ничего не понимаю.

— С незапамятных времен цевенские колдуны сходятся здесь и меряются силами. Победитель каждой схватки наследует дар противника. Мы всегда знали, что однажды нам придется биться друг с другом в этой долине. Сигнал прозвучал. Мы пришли, чтобы вступить в схватку.

Диана и Джованни переглянулись. Она вспомнила сказанную им фразу: «Шаманы всех кланов отправлялись в особые, им одним известные места и сражались, приняв обличье животного-тотема…»

Изумление.

Ужас.

Каждый из посвященных был Фаустом.

Все они заключили договор с духами и теперь должны были заплатить за инициацию, подчинившись закону тайги. Закону схватки.

70

В таком случае все становилось на свои места. Если эти шаманы собирались биться в символическом облике животных, их дуэль была в некотором смысле охотой. Все должно было пройти в строгом соответствии с древним цевенским ритуалом охоты.

Стражам отводилась роль провозвестников схватки и ее проводников.

Вот зачем современные колдуны подобрали для себя таежных детей и терпеливо ждали, когда они впадут в транс и предначертанная дата проявится на их сожженных пальцах. Таков был ритуал. Так гласил закон. Только Страж мог узнать, когда состоится битва, и назвать день возвращения.

Еще один факт полностью укладывался в звериную символику. Евгений Талих давил сердца своих жертв изнутри: так в Центральной Азии убивают скот.

Неожиданно мысли Дианы приняли новый оборот. Она думала об особенностях поведения посвященных. Патрик Ланглуа рассказал ей, что Рольф фон Кейн соблазнял женщин, исполняя оперные арии, и его пение зачаровывало весь женский персонал больницы. А еще Диана вспомнила одно замечание Шарля Геликяна о Поле Саше: «Не доверяй ему, он бабник. Когда преподавал, вечно клал глаз на самую красивую девчонку. Другим оставалось заткнуться и ждать. Настоящий вожак стаи».

В отношении к сексу проявлялась глубинная психология мужчины, и новообращенные шаманы не были исключением. Теперь Диана не сомневалась: все эти одержимые имитировали поведение животных.

И не абы каких животных. Как этолог Диана распознавала в поведении фон Кейна специфические повадки оленевых. Она не могла не думать о брачном крике. Лесные олени, и северные олени, и карибу — единственные представители отряда млекопитающих, способные криком вызывать у самки сексуальное возбуждение. Соблазняя женщин пением, немец вел себя как олень, каким бы невероятным ни казалось подобное сравнение.

Ключ к пониманию личности Саше дал Геликян: вожак стаи. Человека, подчиняющего своей власти красивую ученицу или сотрудницу, можно сравнить с волком. С «альфой» — так зоологи называют доминирующего в стае самца, оплодотворяющего самку и требующего подчинения от сородичей.

Диана вспомнила ловушку, подстроенную ей Филиппом Тома. Тщательно подготовленную, основанную на скрытом гипнотическом воздействии, безграничном терпении и умении молниеносно наносить удар. Подобная техника навела Диану на мысль о другом виде: змея охотится, стоя на хвосте и гипнотизируя жертву неподвижным взглядом.

С момента инициации, с тех пор как они «умерли», чтобы возродиться для дикой жизни под покровительством духа животного-тотема, эти люди-шаманы вели себя как их «хозяин». Они были одержимы своим собственным тотемом.

Олень у фон Кейна.

Волк у Поля Саше.

Змея у Филиппа Тома.

Диану посетило новое озарение. Она вдруг вспомнила другие факты, другие детали.

Физические проявления, которые она ошибочно считала симптомами перенесенного облучения, а теперь могла проанализировать под совершенно иным углом.

Рольф фон Кейн страдал атрофией желудка, вынуждавшей его пережевывать пищу в жвачку. Ланглуа считал это физическим недостатком, непонятной аномалией. Теперь Диана готова была предположить прямо противоположное: фон Кейн наверняка много лет подряд насильственно срыгивал, пока организм морфологически не приспособился к этой безрассудной привычке. Тогда-то его желудок и деформировался. Тело изменилось, и он даже изнутри стал похож на своего наставника из дикой природы — ОЛЕНЯ.

Диана во всех деталях помнила сеанс гипноза у Поля Саше. В полумраке кабинета она уловила тогда в глазах врача странный золотистый отблеск, подобный тому, что испускает сетчатка волка, наделенная кровяными пластинками, усиливающими свет. Чем объяснить подобную странность? Контактными линзами? Привычкой напрягать глаза в темноте? Ясно одно — для Саше это был символ сходства с его тотемом: ВОЛКОМ.

Случай Филиппа Тома был еще очевиднее. У Дианы перед глазами до сих пор стояло его шелушащееся тело и сухие чешуйки отмершей кожи на столе в бронзовой ванной. Умственным усилием хранитель фонда вызвал у себя психосоматическое заболевание — экзему. Поверхностный слой кожи регулярно пересыхал и менялся. Сила воли и одержимость превратили Филиппа Тома в ЗМЕЮ.

Пораженная Диана продолжала разматывать логический клубок, вспомнив, как чудовищно выглядело тело Гуго Йохума, почти сплошь покрытое темными пятнами. Старый геолог мог заработать болезнь кожи, регулярно бывая на солнце, чтобы стать похожим на ЛЕОПАРДА.

Кому поклонялись Мавриский и Талих? На кого пытались походить? Диана получила ответ, бросив взгляд на русского. Нос с горбинкой на безбородом лице выглядел как клюв. Лишенные ресниц веки почти не моргали. Выбрив лицо, этот человек подчеркнул свое природное сходство с хищной птицей. Евгений Мавриский был ОРЛОМ.

Внезапно Диана услышала насмешливый голос матери:

— Вижу, моя малышка отвлеклась. Замечталась, дорогая?

Диану била дрожь, но кровь больше не стыла в жилах.

— Вы… вы идентифицируете себя с животными… — потрясенно вымолвила она.

Сибилла взмахнула зажатой в руке бритвой с перламутровой рукояткой и произнесла, как в детской игре:

— Горячо, дорогая, горячо. Может, ты догадалась, какое я животное?

Неожиданно Диана поняла, что исключила мать из дьявольского круга. Она призвала на помощь воспоминания об интимной жизни Сибиллы, но не вспомнила ни жеста, ни мании, ни физической черты, которые могли бы навести на мысль о каком-нибудь звере. Ничто не указывало на тотем, разве что…

Внезапно она прозрела.

Ее мать облизывает вымазанные медом пальцы.

Ее мать любовно расставляет свои банки с медом.

Мать и ее знаменитые капсулы королевского желе.

Мед.

Вкус меда был у нее в крови. Во всем теле. В сердце.

Вспомнила Диана и те странные поцелуи, которыми мать награждала ее в детстве. В них всегда участвовал язык — жесткий и шероховатый. В действительности Сибилла никогда не целовала дочь — она ее вылизывала, как делают дикие животные. Диана сделала над собой невероятное усилие, чтобы не дрожал голос, и объявила:

— Ты — МЕДВЕДЬ.

71

Маски были сброшены. Трое уцелевших. Три зверя. Три участника схватки. Она взглянула на часы: четыре утра. Скоро рассвет, и начнется битва. Как они будут драться? Голыми руками? На ножах с рукоятками из слоновой кости? Или станут стрелять друг в друга из автоматических пистолетов?

Теперь Диана думала о Стражах. Она понимала, каким образом этим людям удалось забрать детей у цевенов: те почитали их, точно настоящих шаманов. Ей было легко представить, как они скрытно распределили их по приютам, которые сами же и финансировали, и сделали это в конце августа, во время каникул, когда приемные родители приезжают, чтобы выбрать сына или дочь.

Но она не знала главного: как могли они, все одновременно, организовать эту сеть? Откуда узнали — по крайней мере за два года до часа «X», — что пора собирать Стражей и что дата на их пальцах придется на осень 1999-го? Саше ответил на ее невысказанный вопрос:

— Все пришло через сны.

— О чем вы говорите?

— В девятосто седьмом году мы начали видеть сны о круге. С каждой ночью образы становились все отчетливей. Токамак заполнил собой пространство нашего сознания. Мы разгадали послание и поняли, что должны действовать. День схватки приближался.

Как принять подобное объяснение? Как поверить, что семеро людей в разных концах Европы одновременно увидели один и тот же сон?

Гипнолог продолжил свой рассказ:

— Весной 99-го сны приобрели такую яркость, что у нас не осталось сомнений: поединок неизбежен. Нужно было забирать детей из приютов: точная дата могла в любой момент проявиться на их телах…

— Но почему вы сами их не усыновили?

— Стражи для нас — табу, — ответил Саше. — Мы не можем к ним даже прикоснуться. Разве что смотреть. Так что нам оставалось только караулить появление знака исподтишка, а для этого каждый избранный ребенок должен был жить в близкой нам семье.

Диана подумала о матери, которая все это время наблюдала за Люсьеном, вглядывалась в него, но ни разу не обняла и не приласкала. Навещая мальчика в больнице, она просто ждала, когда появится знак. Диана подошла к Сибилле.

— Почему для своего Стража ты выбрала меня?

Сибилла Тиберж явно не ожидала такого вопроса. Во взгляде, которым она одарила дочь, сквозило неприкрытое безразличие.

— О… да потому, что я тебя выбрала заранее.

— Хочешь сказать, что я была обречена сыграть эту роль?

— С того момента, как я узнала правила.

— Почему ты была так уверена, что я соглашусь усыновить ребенка? Что не смогу сама стать матерью, что…

Она замолчала, сраженная догадкой. Тем июньским вечером, на берегах Марны, на нее напала ее собственная мать, это она ее изуродовала, она пустила в ход хирургические инструменты из токамака. Диана упала на колени, чудом не порезавшись осколками стекла.

— Боже, мама, что ты со мной сделала?

Шаманка склонилась над ней.

— В точности то, что когда-то сотворили со мной! — отрезала она. — Я и сегодня помню, как страдала, когда тебя пытались вырвать из моего чрева. Использовав тебя, я убила двух зайцев. Отомстила за себя и подготовила твое будущее. Мне нужна была твердая уверенность, что ты никогда не заведешь любовника. Что никто тебя не оплодотворит. Обрезание не только делает невозможным физическое наслаждение, оно превращает любое сексуальное сношение в настоящую пытку, особенно если малые половые губы закрылись из-за внесенной инфекции. Я раскромсала тебя так, чтобы добиться именно этого результата, надеясь навсегда отвратить от сексуальных отношений. Должна сказать, детка, что твоя реакция превзошла все мои ожидания.

Рыдания рвались из груди Дианы, но она не плакала. В этот момент раздался голос Мавриского:

— Пора.

Оторопевшая Диана подняла глаза: мужчины отступали к двери, держа оружие наизготовку.

— Нет! — крикнула она. — Подождите!

Колдуны взглянули на Диану. Сибилла не сдвинулась с места.

— Я должна разобраться во всем до конца. И имею на это право!

Сибилла перевела взгляд на дочь:

— Что еще ты хочешь узнать?

Диана в последний раз попыталась сконцентрироваться на хронологии событий. Только так можно было сохранить остатки самообладания. Она сказала:

— Когда Стражи прибыли в Европу, все пошло не так, как было задумано.

Мать-убийца хмыкнула:

— Это еще слабо сказано.

— Тома попытался исключить тебя из схватки, уничтожив твоего Люсяня.

— Тома был трусом. Подобную жестокость можно объяснить только трусостью. Он хотел разорвать круг.

— После аварии, когда ты поняла, что шансов спасти Люсьена не осталось, ты позвала Кейна. Связалась с ним телепатически, потому-то звонок и не отследили.

— Это было самое малое, что я могла сделать.

— И тогда в гонку включился Талих, — подхватила Диана. — Он решил уничтожить вас — одного за другим…

— Талих всегда нами манипулировал, с самой первой встречи! — Голос Сибиллы дрожал от ярости. — Он знал, что мы убьем других шаманов. Знал, что единственный шанс спасти культуру его народа — а она была сугубо устной! — это инициировать нас. Все эти годы мы были хранителями, вместилищем цевенскои магии. Талиху оставалось дождаться дня священной схватки, победить нас и забрать назад силу и власть.

Погруженная в свои мысли Диана ощутила глубочайшее удовлетворение: теперь она знала, что Талихом двигало желание спасти свой народ. Но кое-что не сходилось.

— Опять врешь. Талих не стал ждать поединка — он убил фон Кейна и Тома в Париже, а Йохума в Улан-Баторе. Почему?

Выдержав паузу, ведьма прошипела:

— Ответ прост: шаманов убил не Талих.

— Тогда кто же?

— Я.

— Ты не могла убить Гуго Йохума! — заорала Диана.

— Почему?

— Я была там, в монастырском коридоре. И столкнулась с убийцей, когда он выходил из его комнаты.

— Ну и?

— В тот момент я звонила тебе в Париж!

— С чего ты взяла, что я была в Париже? Маленькие чудеса высоких технологий, дорогая. Я находилась в нескольких метрах от тебя, в комнате Йохума.

Диана прозрела. Задыхающийся голос матери. Гул, похожий на шум машин на улицах Улан-Батора… ну еще бы, это были те же самые машины! На крыше ей на мгновение почудилось, что когда-то она уже все это переживала. Так оно и было: прошло шестнадцать лет, и Сибилла снова на нее напала. Она спросила усталым голосом:

— Это… ты убила Ланглуа?

— Он узнал о существовании Стражей фон Кейна и Тома. Покопался в прошлом Тома и нашел среди его бывших учеников Сибиллу Тиберж. Вызвал меня. Я перерезала ему горло в его собственном кабинете и украла папку с делом.

— А… как же сила, способности? Убивая других, ты теряешь возможность забрать их.

— Плевать я хотела на их способности. Мне вполне хватает моего ясновидения. Я хочу выжить и знать, что они мертвы. Вот и все. Сегодня в круге осталось трое — и тайга выберет победителя.

— Пора.

Мавриский открыл свинцовую дверь, и внутрь с лестницы проник луч дневного света.

— Где Талих? — крикнула Диана.

— Талих умер.

— Когда?

— Ему в голову пришла та же идея, что и Тома, но гораздо раньше. Серьезным соперником он считал только меня, вот и решил вышибить из круга, не допустить к схватке. Талих попытался напасть неожиданно, в августе, в окрестностях нашей люберонской виллы. Я почувствовала его присутствие, когда он был еще далеко от дома. Я читала в его мозгу, как в открытой книге. И пустила в ход свое любимое секретное оружие. — Она усмехнулась. — Ты знаешь, о чем я говорю…

Диана вспомнила лезвие под языком матери и подумала о медвежьих, напоминающих вылизывание поцелуях, которыми мать награждала ее в детстве: в них уже тогда содержался убийственный заряд. Все было предначертано. Мавриский направился к лестнице. Обернувшись на пороге, он повторил:

— Пора.

— Нет!

В голосе Дианы появились молящие нотки. Она обратилась к матери:

— Есть одна вещь… Для меня она важнее всего. — Диана подняла глаза на хрупкую женщину в красной шапочке. — Кто сжег пальцы детей? Кто назначил вам здесь встречу?

— О… никто. — Сибилла казалась удивленной.

— Но кто-то же записал дату на подушечках их пальцев, разве не так?

— Никто не прикасался к детям. Они — священное достояние.

Под ногами Дианы разверзлась последняя бездна.

— Кто определил дату поединка? — Она должна была знать правду.

Мать небрежно отмахнулась от ее вопроса.

— Ты ничего не поняла в нашей истории. Мы заключили договор с высшими силами.

— Что это за силы?

— Духи тайги. Силы, управляющие нашим миром.

— Я не понимаю.

— Это секрет нашего посвящения. Дух предшествует материи. Дух живет в каждом атоме, в любой частице. Дух творит партитуру мира. Нематериальная сила, создающая конкретную реальность.

— Все равно не понимаю.

Голос Сибиллы смягчился:

— Подумай о пальцах Стражей. Вспомни о физических аномалиях фон Кейна, Тома, Йохума… О раке, покинувшем твое чрево и перешедшем в животное…

У Дианы все плыло перед глазами. Шрамы исследователей, их истощенные тела, кажущаяся одержимость, опасные для окружающих желания. Теперь она понимала, что ошиблась.

— Разум контролирует плоть, — повторила ее мать. — Таково наше проклятие: мы находимся по эту сторону материи. Мы вернулись, чтобы совершилось последнее превращение.

— Какое… превращение?

Смех Сибиллы заполнил все пространство гигантского кольца.

— Ты так и не поняла основного закона круга, дитя мое? Не поняла, что все это реально?

72

Высокая трава играла с серым ветром, тянулась к нему тонкими пальцами. Рассвет медленно заливал землю пунцовым соком. Три шамана выдвинулись на поляну — цевены называли ее ала — и, не сводя глаз друг с друга, разошлись в разные стороны, образовав три вершины идеального треугольника. Диана и Джованни остались на одном из бетонных возвышений токамака. Думая о предстоящей схватке, соперники попросту забыли о них.

Диана пыталась не выпускать шаманов из поля зрения, но видела только, как зеленые стрелки травы поглотили их. Разойдясь на сто метров, они застыли как изваяния.

Шаманы разделись. У них была бледная плоть и костлявые конечности. Диана инстинктивно сконцентрировала внимание на матери. Трава ласкала ее круглые сильные плечи, белокурые пряди волос трепетали на ветру. Внезапно Диана заметила, что Сибилла раскачивается: она засыпала, соскальзывала в то промежуточное, потаенное состояние, когда возникает переход в мир духов…

Диана все еще отказывалась принять истину, когда невозможное свершилось.

На землю у ее ног легла тень. Она подняла глаза и увидела парящего на десятиметровой высоте гигантского орла, занявшего боевую позицию на фоне неба. В следующее мгновение их оглушил нутряной рык: казалось, что он вырывается прямо из земных глубин. Диана устремила взгляд туда, где впала в транс ее мать.

Среди безбрежного моря травы стоял на задних лапах огромный медведь. Бурый гризли двухметрового роста. Его шкура переливалась тысячами оттенков, на спине выступала могучая холка, маленькие черные глазки украшали непроницаемо-надменную темную морду. «Самка», — безошибочно определила Диана. Медведица выгнула спину и зарычала, давая понять, что отныне все и вся в тайге должны опасаться ее гнева.

Диана не чувствовала ни страха, ни паники. Эти чувства остались за чертой. Она повернулась туда, где растворился в зелени Поль Саше. Она искала глазами не старого денди, а ощетинившийся загривок волка, canis lupus campestris, типичного обитателя сибирской тайги.

Она ничего не увидела, но почувствовала — такое часто случалось с ней во время научных экспедиций, — как изменился воздух. Запах охоты, жадного, голодного напряжения постепенно заполнял собой пространство и время. Слева послышался шорох, и Диана увидела изготовившегося для нападения волка: могучая черно-белая грудь ходила ходуном, вытянутая морда рассекала траву, узкие глаза горели зеленым огнем.

Диана схватила Джованни за руку и увлекла за собой. Они бежали по поляне прочь от здания лаборатории. Внезапно земля ушла у них из-под ног, и они покатились по крутому склону, обдираясь о камни, пока не приземлились на рыхлую землю. Диана начала ощупывать траву — она потеряла очки. Джованни был занят тем же, и эта простая деталь потрясла ее: два жалких человечка — подслеповатые, грязные, уязвимые — против животных, наделенных сверхъестественной силой. Она наконец нашла очки, нацепила их на нос и поняла, что волк исчез. Охотник на время отпустил свою добычу. Джованни в ужасе пробормотал:

— Что происходит? Боже, что это такое?

Диана прикидывала расстояние до места, где ее мать шагнула за последний предел. Метров четыреста, прямо на запад. Рискованно, но другого решения нет. «Подожди меня тут», — приказала она и начала подниматься, цепляясь за корни. «И речи быть не может», — бросил Джованни и пополз следом.

Оказавшись наверху, они нырнули в заросли. Диана не слишком хорошо ориентировалась, но воспоминание о медведе подстегивало память. Они доползли до места, где свершилось превращение. Диана нашла в траве одежду матери и без труда обнаружила «глок». 45-й калибр. Она вытащила обойму: в ней оказалось пятнадцать пуль, одна была в стволе. Искать оружие остальных участников схватки было слишком опасно. Они вернулись назад и снова укрылись за земляным склоном.

Диана пыталась проанализировать ситуацию. Их было трое. Три хищника, ведомые охотничьим инстинктом. Трое могучих убийц. Наделенные суперинтуицией, восприимчивые, всеведущие, идеально приспособленные к природной среде. Да что там приспособленные — они и есть Природа. Подчиняются ее законам, чувствуют ее ритмы, живут в унисон с ней. Природа и есть их сущность.

Она повернулась к итальянцу:

— Вот что, Джованни: мы сможем спастись, только если перестанем воспринимать окружающую среду как люди, понимаешь?

— Нет.

— Единого леса не существует, — продолжила она, — лесов ровно столько же, сколько видов животных. Каждое животное воспринимает пространство, анализирует его, кроит под себя, под свои нужды, под собственное восприятие. Каждое животное выстраивает вокруг себя собственный мир и не видит ничего за его пределами. Этологи называют это Umwelt[5]. Чтобы спасти свою шкуру, мы должны помнить про Umwelt медведя, волка и орла. Их Umwelt — истинное поле боя, а вовсе не тот пейзаж, который мы воспринимаем с помощью наших пяти чувств. Ясно?

— Но… но… мы ничего не знаем о…

Диана не удержалась от горделивой улыбки. Как давно она изучает эти механизмы? Как глубоко проникла в тайны систем восприятия и стратегий столкновения? Она подставила лицо ледяному ветру и принялась обрисовывать Джованни профиль каждого противника.

ОРЕЛ: всевидящая птица. Телескопический глаз позволяет максимально увеличивать предметы. Пролетая над лесом на высоте сто метров, он способен сфокусироваться на крошечном грызуне и приблизить его изображение таким образом, чтобы оно заняло всю площадь сетчатки. В этот момент происходит еще одно чудо: острота зрения позволяет орлу вести цель, находящуюся прямо по курсу, и готовиться схватить добычу когтями.

Фантастический — до трех метров — размах крыльев дает орлу возможность пикировать на добычу на скорости восемьдесят километров в час, а подлетев совсем близко, в доли секунды практически бесшумно сбрасывать ее до нуля. Клюв и когти птицы в мгновение ока вонзаются в хребет жертвы, так что та даже не успевает понять, что умирает.

Единственное слабое место крылатого хищника — его зависимость от света: глаз орла имеет очень большую глубину, что затемняет поле его зрения и позволяет видеть только при полной освещенности. Значит, птица нападет днем. Как только начнет смеркаться, бой для него закончится. Это жалкое утешение, потому что до темноты ничто и никто не укроется от его острого взгляда.

ВОЛК: в отличие от орла ночь — его епархия, его привилегированная территория, его пространство силы. У волка монохромное зрение, но его сетчатка наделена особой тканью, которая позволяет ему идеально видеть даже в полной темноте. Волк невероятно восприимчив к движению, он способен почувствовать, как за километр от него кто-то поднял руку, он ощущает степень возбуждения или страха другого живого существа. Уловив тревогу или слабость, волк нападает. Природа наделила его столь острым обонянием, что он улавливает запах пота на молекулярном уровне, а как известно, пот — неизменный спутник страха.

«Да, волк нападет только с наступлением темноты», — думала Диана, мысленно выговаривая себе отсрочку. В действительности она ни в чем не была уверена. Зверь уже почувствовал их уязвимость и пытался преследовать, значит, он — альфа, вожак стаи, и не преминет снова напасть, если уловит страх, усталость или запах крови. Диана смотрела на дрожавшего всем телом Джованни и осознавала, что canis lupus campestris будет гнаться за ними по лесу, ведомый запахом его ужаса.

МЕДВЕДЬ: ничего или почти ничего не видит и не отличается выдающимся слухом. Но обоняние у него уникальное. Поверхность слизистой, которой медведь улавливает запахи, в сотни раз больше, чем у человека. Гризли способен найти обратную дорогу, уйдя от мест своего обитания на триста километров, полагаясь только на нюх. Даже оказавшись в реке, медведь реагирует на принесенный ветром шлейф запаха.

Но главная опасность при встрече с медведем исходит от его силы. Гризли — самый могучий представитель земной фауны. Он способен ударом лапы сломать позвоночник лосю, может перекусить ногу оленю-карибу. Медведь — самый опасный враг человека. Одиночка, не поддающийся ни укрощению, ни дрессуре, по морде нельзя догадаться о его намерениях. Гризли — могучий, жестокий, безжалостный зверь, на своей территории он царь и бог и не боится никаких соперников, кроме сородичей. Самкам хорошо известен жестокий нрав самцов: они каждую весну сражаются с ними, чтобы защитить детенышей.

Джованни молча слушал лекцию Дианы. Он был бледен, до смерти напуган и удивлен.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил он.

У Дианы пересохло в горле, во рту был привкус земли, но она ответила:

— Я этолог. Двенадцать лет занимаюсь хищниками.

Итальянец не спускал с Дианы глаз. Она наклонилась к нему;

— Слушай внимательно, Джованни. В мире едва ли наберется десять человек, способных выпутаться из подобного дерьма. Радуйся — я вхожу в их число.

— Но… разве цевены… нам не помогут?

— Никто не станет нам помогать. И особенно — цевены. Это священная битва, понимаешь? На поляне всего два «паразита» — мы с тобой, и животные сделают все, чтобы нас отсюда убрать, устранить физически. Охотясь на нас, они будут союзниками, а когда пространство очистится, начнут сражаться.

Она запахнула куртку и поднялась:

— Я должна найти реку. Хочу кое-что проверить.

Они спустились по склону, добрались до кустов, нырнули под деревья и через несколько минут оказались на берегу бурной речки, вскипавшей белой пеной. Диана опустилась на колени. В прозрачной воде блестели чешуей серебристо-розовые лососи.

— Что ты ищешь? — спросил итальянец.

— Нужно выяснить, в каком направлении мигрирует рыба.

— Зачем?

— Медведь подчинится инстинкту и пойдет туда, где нерестятся лососи.

— Ты уверена?

— Нет. Никто не способен точно предсказать реакцию животного.

«Особенно такого — невероятного — животного». Сколько в их инстинктах от животного и сколько от человека? Как звучит внутри зверя голос шамана? Она прошептала, оборачиваясь:

— Джованни, ты…

У нее едва не остановилось сердце. Лицо ее спутника было мертвенно-бледным, он истекал кровью, согнувшись пополам под крыльями огромного орла. Птица вцепилась когтями ему в плечи и жадно долбила клювом затылок. Диана выхватила пистолет. Человек и орел развернулись, от удара крылом пистолет отлетел далеко в сторону. Диана подобрала оружие, но когда она снова прицелилась, Джованни балансировал у кромки воды, судорожно размахивая руками.

— Опусти руки!

Джованни упал головой вперед. Орел не выпускал его из когтей. Неожиданно он вырвал из тела своей жертвы кусок мяса, и из открывшейся раны хлынула алая кровь.

Диана не могла стрелять, но не могла и отступиться. Поднырнув под крыло, она просунула руку к пушистому пульсирующему телу хищника, развернула кулак и выстрелила. Птица выгнула грудь. Джованни страшно закричал. Диана снова нажала на курок.

Все остановилось. Наступила тишина. На землю мягко планировали черные меховые перья. Диана выстрелила еще дважды, чувствуя кожей жаркую рану.

Орел падал, увлекая за собой Диану и Джованни. Они покатились на берег, Диана услышала, как хлопнуло по воде крыло, и поняла, что кошмар закончился.

Мертвый глаз хищника по-прежнему держал Диану на мушке. Его когти остались в спине итальянца. Река подхватила тело и потащила вниз по течению. Диана сунула «глок» за пояс и попыталась освободить друга. Он не реагировал, утратив чувствительность. Из смертельной раны в затылке медленными толчками вытекала кровь. Диана задыхалась от горя и отвращения, но сейчас ей следовало думать только о схватке.

Надо было немедленно решить одну проблему: запах крови — свидетельство слабости — неизбежно привлечет сюда волка, значит, нужно спрятаться. Метрах в двадцати Диана заметила какую-то темную доску. Она поправила очки, вгляделась и поняла, что это землянка, крытая пятью черными бревнами.

Одно из них ей удалось поднять. Яма достигала метра в глубину, стенки были укреплены сплетенными ветками. Очевидно, рыбаки с Белого озера сушили здесь рыбу. Идеальное убежище. Диана вернулась к итальянцу, схватила его под мышки и потащила. Джованни закричал. Пот заливал его лицо, он что-то бормотал скороговоркой. На мгновение Диане показалось, что он молится на латыни, но она сразу поняла, что этнолог бормочет что-то на родном языке. Диана дотащила Джованни до укрытия, стараясь не обращать внимания на его крики. Она начала создавать собственный Umwelt. Мир, сотканный из ощущений и рефлексов, направленных на одну-единственную цель: ВЫЖИТЬ.

Диана приподняла второе бревно, спустилась в яму, стянула вниз тело Джованни и вернула бревна на место. Их окутала темнота. Свет проникал только через щели. Идеальное место, чтобы дождаться. Дождаться чего? Диана не знала. Но здесь она могла попытаться обдумать новую стратегию. Молодая женщина вытянулась рядом с Джованни, подложила руку ему под затылок, прижала к себе, как ребенка. Другой рукой она гладила его по лицу, ласкала, впервые в жизни по доброй воле прикасалась к коже мужчины. Сейчас в ее сердце не было места привычным наваждениям. Она все шептала и шептала ему на ухо:

— Все будет хорошо, все будет хорошо…

Неожиданно над ними раздались легкие шаги, послышалось чье-то шумное дыхание. Альфа пришел за ними. Он бежал по лесу, нюхая землю, упиваясь запахом крови.

Диана еще крепче обняла Джованни. Она говорила с ним, как с ребенком, стараясь заглушить шум волчьих шагов и скрип когтей, которыми он царапал кору над их головами.

А потом между бревнами показалась черно-белая морда — напряженная, внимательная. Зеленые зрачки жадно блестели. Джованни пролепетал: «Что это?» Диана нежно утешала его, думая, как скоро зверь до них доберется. «Что это?» Итальянца била дрожь. Рукой, липкой от крови Джованни, Диана прижала его к себе, другой достала оружие.

Стрелять она не могла — срикошетив от наката, пули убили бы их самих. Над противоположным углом ямы раздался скрежет: волк царапал землю, чтобы пролезть в укрытие. Еще несколько секунд, и ему это удастся. Гибкое тело скользнет внутрь, клыки начнут рвать людей на куски.

Неожиданно в яме стало светлее — яростно работавший когтями зверь наконец добрался до цели. «Что происходит, Диана?» Джованни попытался поднять голову, но она удержала его, положив ладонь на лоб. Поцеловала, погладила по лицу и, собрав последние силы, ринулась навстречу волку. До него оставалось не больше полуметра, Диана уже видела лапы с белыми отметинами и безостановочно скребущие когти. Она чувствовала его запах — тяжелый, пугающий, особый запах зверя, такой чуждый человеческому, не похожий на ее собственный аромат.

Сантиметрах в тридцати от прорытого отверстия Диана замерла, уперлась локтями в землю, сплела ладони на пистолете и поднесла большие пальцы к курку.

Сейчас столкнутся два мира.

Umwelt против Umwelt.

Волк разбрасывал мордой комья земли, не выказывая ни страха, ни осторожности. Диана закрыла глаза и нажала на спуск. Почувствовав на лице теплые брызги, она рефлекторно подняла веки. Диана смотрела против света, но ясно видела окровавленную морду альфы. Диана зажмурила один глаз, отвернулась и выстрелила. Отскочившая гильза попала ей в щеку.

Она ждала нападения, боли, ужаса, но ничего не произошло. Дым от выстрела рассеялся, и взору молодой женщины открылась невероятная картина: хищник лежал на земле с вытянутыми, как в полете, задними лапами. Мертвый. Обезглавленный.

Диана оттолкнула труп зверя, заткнула дыру и склонилась над Джованни. Обняв его за шею, она жарко шептала: «Мы его сделали, сделали, сделали…», плача и смеясь одновременно. Потом она вынула обойму, пересчитала оставшиеся патроны, машинально повторяя «Мы его сделали…», и подумала, что спасли их отнюдь не ее познания в этологии.

Взошло солнце.

Дальше все происходило, как в страшном сне. Небо. Свет. Холод. Зыбкие тени летящих в разные стороны брусьев. Диана закричала, выронив пистолет и обойму. Грозный рев заглушил ее вопль.

Стоявший на краю ямы огромный медведь разбрасывал в стороны последние доски, как простые спички. Зверь склонился над ямой, вытянул черную морду и снова зарычал. Темная, с золотистым отливом, шерсть на холке стояла дыбом.

Диана и Джованни отодвинулись в дальний конец ямы. Медведь яростно молотил воздух когтистыми лапами. Последним усилием воли итальянец начал подниматься, прижимаясь спиной к стенке. Диана потрясенно взглянула на него. Он схватил ее за воротник и прохрипел:

— Беги, Спасайся! Со мной все кончено.

В следующее мгновение он качнулся в сторону чудовища. Ошеломленная Диана только теперь поняла, что пухлый, добродушный этнолог жертвует собой ради спасения ее жизни.

Джованни, пошатываясь, стоял перед медведем. Диана уперлась ладонями в края ямы и выпрыгнула на поверхность. Зверь снова заревел. Она подняла глаза. Ударом лапы медведь отбросил Джованни на два метра назад. Диана впала в ступор, съежившись на краю ямы. В новом приступе ярости гризли разорвал тело жертвы пополам. Объятая ужасом Диана увидела, как на губах друга выступила кровавая пена.

— НЕТ! — отчаянно выкрикнула она, вернулась в яму, схватила «глок» и одним движением вставила обойму в магазин. Медведь пожирал лицо Джованни. Диана пересекла траншею и выпрыгнула на бревна, чтобы оказаться вровень со зверем.

Из пасти гризли свисала содранная с лица Джованни кожа. Диана пошире расставила ноги, «приклеилась» к медведю, вцепилась левой рукой ему в холку, а правую с пистолетом сунула в пасть. Жаркое дыхание зверя обожгло ей кожу. Она спустила курок. Макушка гризли разлетелась кровавыми осколками. Диана выстрелила еще раз. Мозг хищника струей полетел в небо. Она все жала и жала на курок, слыша только сухие щелчки — патроны давно кончились — и хрип чудовища. Диане казалось, что она все еще стреляет, когда мертвый медведь в падении сломал ей руку и увлек за собой на стремнину реки.

Эпилог

Солнце заливало комнату, как горячее молоко. Стенные панели переливались всеми оттенками шоколада, паркет был красновато-коричневый, с золотистым отливом, как будто его вымыли чаем. В этой комнате витал дух утренней расслабленности, сладких снов и томных чувств. «Тут, наверное, приятно было бы позавтракать», — рассеянно подумала Диана.

— Не понимаю, — повторила принимавшая Диану чиновница. — Вы хотите изменить сыну имя?

Диана молча кивнула. Сотрудница бюро актов записи гражданского состояния продолжила:

— С подобной просьбой к нам обращаются нечасто.

Женщина все время косилась на перевязанную руку собеседницы и шрамы на ее лице. Она открыла папку и пробормотала:

— Не знаю, возможно ли это в принципе…

— Забудьте.

— Что вы сказали?

Диана вскочила:

— Прошу вас пока больше не заниматься моим делом. Я не уверена, что хочу довести его до конца, и позвоню, когда все для себя решу.

Выйдя на улицу, Диана остановилась и полной грудью вдохнула ледяной декабрьский воздух. Она любовалась изящными новогодними гирляндами на деревьях вокруг площади Пантеона, такими хрупкими на фоне величественного собора.

Она шла вниз по улице Суффло, размышляя, правильно ли поступила. Уже много дней ее мучило навязчивое желание дать Люсьену имена погибших друзей, но, придя в мэрию, она поняла, как абсурдно все это выглядит.

Люсьен — не мраморная мемориальная табличка, на которой вырезают имена павших героев. Кроме того, она никогда не любила ни имя Патрик, ни имя Джованни. Ей не нужны символические акты — она и так всегда будет помнить друзей, которых отняла у нее пришедшая из Круга буря. В истории с токамаком были три невинные жертвы — французский сыщик Патрик Ланглуа, итальянский дипломат Джованни Сантис и Ирен Пандов. Диана никогда их не забудет.

Вернувшись в Париж, Диана без труда доказала свою непричастность к убийству Патрика Ланглуа. По большому счету всерьез ее никогда и не подозревали — ни в этом преступлении, ни в бойне, устроенной в Фонде Брюнера, ни в «самоубийстве» Ирен Пандов. Удивление вызвал тот факт, что она, по ее собственному утверждению, скрывалась в Италии. Следователь закрыл дело, удовлетворившись шаткой версией сведения счетов между перебежчиками-коммунистами из-за результатов ядерных исследований.

Несмотря на исчезновение Сибиллы Тиберж, никто так и не узнал, что главным действующим лицом всей этой истории была именно она. Сначала Шарль Геликян очень тревожился, но потом решил, что жена сбежала с любовником. Время от времени они с Дианой встречались и обсуждали загадочный уход матери. Диана поддерживала Шарля в его заблуждении, он страшно горевал, но она считала это меньшим из зол и ни за что на свете не открыла бы отчиму ужасную истину.

Она пересекла площадь Эдмона Ростана и вошла в Люксембургский сад. Миновала парапет центрального фонтана и добралась до лестницы, поднимавшейся к площади театра «Гиньоль», бювету и качелям. Заметив под облетевшим каштаном каменный круг, Диана вспомнила о токамаке, кругообразной лаборатории и семи шаманах, заключивших с духами договор, ценой которому стали их души. Круг под деревом оказался обычной песочницей, в которой копошились тепло одетые ребятишки. Внезапно она заметила Люсьена в пушистой шерстяной шапочке: он сосредоточенно возводил из песка замок с рвом и запрудой.

Диана спряталась за дерево. Она стояла, дышала холодным парижским воздухом и любовалась сыном. В первых числах ноября Люсьен пришел в сознание. 22 ноября его выписали из больницы. За первые две недели декабря он вернулся к любимым играм, а 14-го впервые произнес короткое слово, которого так боялась и так страстно хотела услышать Диана: «Мама». Она поняла, что прошлое ушло от нее безвозвратно.

Диана поклялась себе забыть все, чему стала свидетельницей: немыслимую, непостижимую жестокость, головокружительные открытия, картину слетающего с катушек мира… Неделя проходила за неделей. У Дианы возникло ощущение связи с Евгением Талихом — человеком, пожелавшим вернуть могущественные способности, которыми когда-то был наделен его народ. Она стала духовной продолжательницей его дела, обретя взамен силу и знания. Испытание, пережитое в каменном круге, было кровавым и безумным, но она была посвященной. И теперь будет лучшей из матерей для Люсьена. Диана связалась с семьями, усыновившими других Стражей, в том числе с родными Ирен Пандов, взявшими к себе озерного мальчика. Она поклялась себе, что не оставит их и всегда придет на помощь, если у детей с возрастом проявятся необычные способности.

Она вышла из укрытия и направилась к песочнице. Люсьеном снова занималась его тайская няня — студентка Франко-Азиатского института. Он заметил мать и побежал к ней. Диана вскрикнула, когда мальчик всем телом навалился ей на раненую руку, но тут же забыла о боли и прижалась губами к его свежим щечкам. Диана была уверена в одном: она выздоравливала, и лучшим лекарством было общение с сыном. Сеть, сотканная из невинных желаний Люсьена, прочно удерживала ее на земле.

Каждая черточка этого ребенка очищала и утешала ее. Даже размер рук, ног и одежды Люсьена открывал перед Дианой новый мир — прозрачный и легкий.

Неожиданно она рассмеялась и закружилась под деревьями с сыном на руках.

Сегодня у нее всего одна миссия: научиться жить в невинности и нежности, потому что теперь это и есть круг ее судьбы. Она закрыла глаза и увидела свет.

Примечания

1

«Расслабься! Не делай этого!» (англ.)

2

Выпадение внутренностей.

3

Знаменитая больница «Die Charite» в Берлине.

4

В действительности доклад Хрущева был прочитан на XX съезде партии.

5

Окружающий мир (нем.)

Content

Жан-Кристоф Гранже
Братство камня

I Первые знаки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

II Стражи

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

III Токамак

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

Эпилог

Примечания