Андрей Титов

Тайм-аут

Посвящается Елене, Юрию, Сергею и Кате.

Моему спасательному кругу в море бессмысленности.

«Я сказал ей, что всегда хотел скрыть от людей обе стороны моей натуры: властного, злонамеренного взрослого с тягой к обману и разрушению и дитя, жаждущее всеобщей любви и понимания. Но теперь я сознаю, что скрывал-то в основном дитя, делая ставку на взрослость, поскольку больше всего меня волновало то, чтобы никто не заметил, в чем я на самом деле нуждаюсь».

Ежи Косински

I

1

«Здравствуй, Стас!

Как и обещала, пишу тебе письмо. Было бы очень некрасиво, если бы оно было набрано на компьютере…

Писать так писать!

Томас говорит, что красота писем в их цельности. Это не разорванные фразы виртуального псевдодиалога, их нельзя перебить или недослушать…

Прогресс упростил множество вещей, сделал их быстрее и удобнее, но какой ценой? Разве не приятнее получать листок с чернилами вместо голой информации, отображающейся на экране? Со многими вещами он обошелся грубо, но, как видишь, эту несправедливость можно исправить.

У меня какое-то совершенно волшебное состояние последнее время. Ясности, счастья и странной уверенности, что все возможно. Хочется дышать полной грудью, писать, бежать, любить… Как будто в темной комнате раскрыли шторы, распахнули окна и впустили солнечный свет и теплый пряный воздух. И вдруг стало видно, что в комнате на столе стоит букет цветов, что на мне нет одежды, но мне не холодно. И что мне вдруг хочется выбежать на улицу, прямо так. И почему-то это совершенно нормально и возможно!.. Как, знаешь, бывает в снах. Ты долго бежишь по огромному полю босиком, за тобой гонятся. Ты тяжело дышишь. И вдруг понимаешь, что можешь летать. Эта идея кажется вполне разумной, ты же всегда умел летать! И ты отталкиваешься от покрытой густой колючей травой земли и взлетаешь… Тебя словно подхватывает порыв ветра. Сначала тебе сложно контролировать свое тело, но ты поднимаешься выше и выше с таким чувством легкости и огромной улыбкой на лице.

Глаза слепит огромное красное солнце, ты летишь к нему над сверкающим в закате озером, над холмами… Ты понятия не имеешь, где ты, но это не имеет никакого значения. Ты здесь, в этом моменте, в этом солнечном свете, в этой легкости… Такие сны я вижу, когда мне хорошо. Сегодня утром, проснувшись, я услышала песню, которая словно была написана как саундтрек к этому сну. Сложно поверить, что так бывает.

Тебе снятся сны?

Целую и жду ответа.

Флора»

Прочитав, я закрываю изображение, фотографию двух тетрадных листов рукописного текста. Первоначальное возбуждение прошло и я чувствую, что немного разочарован. Можно бесконечно дивиться женской способности родить речь любой длины, не сказав при этом ни слова по существу.

И что еще, на х*й, за Томас?

2

— Какие люди! — Витя картинно раскидывает руки, накрахмаленная белая рубашка вот-вот расползется на пузе в разные стороны. — Мы уж думали не придешь. Стасян, как всегда, последний.

— Здравствуйте. — Я жму потную ладонь и дежурно поздравляю именинника. Осматриваюсь по сторонам — где коробка? Неужели уже подарили?

— Мы все ждем — не дождемся! — Марина какое-то время укоризненно смотрит в мою сторону, затем переваливается через спинку дивана, пытаясь достать что-то большое и тяжелое.

— Дорогой Виктор! — улыбается Марина — Мы хотим от всей души тебя поздравить с этим прекрасным праздником! Мы желаем тебе счастья, здоровья, чтобы звезды всегда сходились тебе во благо, а неудачи обходили стороной! Всегда оставайся таким же классным! С днем рождения!

Под общие аплодисменты и улюлюканье Витя вскрывает коробку. Все с интересом наблюдают. Подозреваю, никто, кроме Марины, не в курсе на что скидывался двумя днями ранее.

Эппл Синема дисплей. Большой!

— 27 дюймов — подсказывает Марина.

Витя изо всех сил пытается сдержать улыбку.

— Спасибо, ребзя.

— У него же аймак двадцати семи дюймовый! Бля, ну пи**ец! — негромко раздается со стороны. — Марина дура!

— Да ладно, ему все равно насрать.

Приняв очередную порцию поздравлений, Витя приглашает меня к самому большому столу, за которым сидит сам, вместе с Максом, Эдиком, Андреем, Мариной, Ирой, вечно безмолвной Наташей, которую я встречал пару раз на схожих мероприятиях и еще несколькими людьми, чьи лица мне не знакомы. В руки я сразу же получаю стакан.

— Слышал «Бой энд моушн»? — Витя лениво подливает себе восемнадцатилетнего «Чиваса». — Такой шугейз, основанный на индитронике, какой-то ускоглазый клепает в Сан-Франциско. Очень круто!

В данных кругах я слыву меломаном. Вполне заслуженно, надо сказать. На свете всего две вещи я делаю с удовольствием — читаю книги и слушаю музыку. Хотя и то и другое страстью сложно назвать. Положа руку на сердце, у меня вообще нет страстей. Любое дело требует с моей стороны усилий, усилий титанических. Голубые мечты не заслоняют горизонтов перед моими глазами, «делай что должен и будь что будет». Проблема лишь в том, что я никому ничего не должен.

— Слышал, — говорю, — так себе.

— А как твое собеседование, Эд? — поворачивается Витя к Эдику. Ну просто шоу Венди Вильямс.

— В Прайс? Не взяли в итоге.

— Жалеешь?

— Да. У них корпоративная структура, говорят, одна из лучших.

— Самая лучшая у нас, — улыбается Макс, — хочешь, могу замолвить словечко?

— А где ты работаешь?

— В судебно-медицинской экспертизе. Танатологический отдел.

Эдик хмыкает. Как и большинство присутствующих, он явно понятия не имеет о чем речь, но вопросов не задает.

— Ты не много потерял. Все это дерьмо пропитано ложью насквозь. — говорит Андрей, — Мой знакомый работал у них два года. Менеджмент изо всех сил старается внушить всем, что они единое целое. Корпоративы хорошие, да, но для чего они? Это забубенное веселье призвано утолщить шоры на твоих зенках. «Мы тебя уважаем», «мы тебя любим»… Но когда ресурс заканчивается и въебывать нет сил, от тебя избавляются так быстро и легко, будто и не было никогда.

— Вот так сюрприз, — паясничает Макс. — как будто это изначально не ясно.

Практика показывает, что нет. — спокойно парирует Андрей, — Рыночные гиганты заполащивают персоналу мозги так, что самые внушаемые воспринимают увольнение как предательство. И учитывая предшествующую психологическую обработку, отчасти так и есть.

Могу сказать, что это исключительно их проблемы. Умного человека предать невозможно, — вспоминаю я слова отца.

— Что?

— Для умного человека не существует такой вещи как предательство. — говорю я. — В смысле, что есть предательство? Совершение одним человеком действий, которых другой человек от него не ожидал. Причем действия эти должны повлечь за собой серьезные последствия для второго, иначе, если последствий нет или они маловажны, это уже не предательство, а что-то другое. Так вот. Умный человек постоянно держит руку на пульсе событий, важных в особенности. Он всегда имеет в виду события, которые могут ему навредить и если растет вероятность наступления такого события, он либо принимает превентивные меры, либо позволяет этому событию произойти. Таким образом, произойдя, оно не является для него сюрпризом, и, соответственно, предательством. Например, уезжая за город и отпуская жену «скоротать время» в компании со своим другом, умный человек должен понимать, что им ничего не мешает переспать, и если ему важно не допустить этого, он иначе организовывает ее досуг, в то время как неумный пускает все на самотек, впоследствии клеймя предателями обоих.

— Согласен, — говорит Макс, — любая компания, тем более транснациональная, — механизм, чьим единственным назначением является генерация прибыли. Верить, что работая в ней, ты нечто большее, чем просто шестеренка в механизме, — все равно что всерьез полагать, будто улыбающийся кассир в фаст-фуде и впрямь к тебе хорошо относится.

— Такая философия не предохраняет от всех ошибок на свете, — неожиданно возражает Ира. — Потому что нельзя учесть все сразу. Ты ведь человек, всего-навсего. Например, один мой знакомый с женой не могут иметь детей, много лет назад они взяли приемного из детдома, теперь чем старше становится, тем сильнее жизнь отравляет. Совершенно неуправляемый. А друзья их, посоветовавшие усыновить, не нарадуются на своего из того же детдома. Золото, а не мальчик, уже пятнадцать лет как. Что на месте первых сделал бы умник вроде тебя, Стас?

— Умник вроде меня не стал бы усыновлять.

— Почему?

— Потому что. Не стал бы.

— Ну ты ведь чем-то руководствуешься, когда говоришь о том, что не стал бы. Чем?

Присутствующие навострили уши.

— По одному тому факту, что мать оставила собственного ребенка в роддоме или иным способом отказалась от него, можно в общих чертах составить представление о ее моральном облике, не так ли?

— Ну… Допустим.

— Соответственно, одному богу известно, чем она занималась во время беременности. Бухала, курила, кололась? Появившийся в результате генетический мусор стал не нужен даже ей самой. Почему он должен быть нужен мне?

— Ты рассуждаешь как циник. К тому же ребенок — не обязательно генетический мусор, и обстоятельства бывают разные. Я имею в виду обстоятельства, по которым родители отказываются от детей.

— Это не цинизм, а прагматизм. К серьезному решению серьезный подход. И обстоятельств в данном случае может быть только два — родители либо жалкие неудачники, либо распи*дяи. Плохая наследственность уже обеспечена. Плюс возможные психические и физические отклонения ввиду употребления мамашей всякого. Long story short, я бы не хотел быть тем, кто тащит чужой крест. Если и усыновлять ребенка, то откуда-нибудь из Бурунди, им там хотя бы бухать не на что.

— Я давно хотела у тебя спросить, Стас, — вмешивается Марина, — почему ты такой бука?

— Бука?

— Да, бука. Ужасный. Мне почему-то кажется, что когда-то ты был обычным веселым общительным мальчиком, а потом что-то случилось. Возможно…

— Ох, избавь меня от этого кухонного психоанализа, пожалуйста. Во-первых, это не так, а во-вторых, даже если допустить, что ты права и я правда бука, тебе не приходит в голову, что люди могут рождаться уже с определенным набором качеств, и некоторые из них раскрываются вне зависимости от твоего желания и обстоятельств? — замечая собственную горячность, я пытаюсь выровнять дыхание, — Что не обязательно у всего должна быть причина, может, у меня просто на роду написано?

— Я думаю, он бука потому, что может себе это позволить. — Макс отрывается от стакана и смотрит на меня через стол.

Ира поворачивает голову в его сторону.

— В смысле?

— Есть только один способ заслужить право носить лохмотья — стать миллионером. Он бука потому, что его родители счастливы в браке, а сам он вырос в окружении любви и заботы и ни в чем никогда не нуждался. Возможно, будь он ребенком нищих разведенных алкоголиков, он был бы милейшим человеком на свете.

Людские потоки начинают стекаться к танцполу, в движениях появляется неуклюжесть, улыбки в никуда, глаза в кучу.

— Вить, ну чо, может в покерок? — долговязый парень Рома, весь вечер околачивавшийся в женской половине коллектива, подходит к нам.

— Да, можно. Стас, ты как?

— Я «за».

— Ну пошли тогда. Макс, позови остальных, пожалуйста.

Преодолев несколько дверей, мы перемещаемся в просторное помещение в ореховых тонах, вокруг широкого стола по центру комнаты расставлены семь массивных кресел, возле каждого по небольшому столику с огромными пепельницами.

— Занимаем места согласно купленным билетам.

Рома плюхается в кресло. Мое внимание привлекает круглый прибор на стене, но не успеваю я подойти, чтобы получше его рассмотреть, как открывается дверь, и в комнату входят Макс, Эдик и Андрей. Макс с Эдиком о чем-то беседуют, по мере приближения к столу слова становятся разборчивее.

— …Ну, тут дело вкуса. — говорит Эдик. — В Питере два лучших экономических ВУЗ-а — Финэк и Экономический факультет СПбГУ, сложно сказать какой лучше.

Андрей, читающий что-то с экрана телефона, отрывается от своего занятия и с кривой усмешкой смотрит на Эдика.

— Дай угадаю. Ты выпускник Финэка.

— Ну да.

— Вам там эту телегу на лекциях что ли рассказывают? Про два ВУЗ-а. Я раз в пятый это слышу, и каждый раз из уст «финэковского», ни разу не слышал, чтобы что-то подобное сказал выпускник Экфака.

— Дрочилам из Универа вообще свойственно некое кхм… высокомерие, — хмурится Эдик, — вне зависимости от факультета. Кроме того, финэковских везде полно, на любых должностях в любых компаниях, а где все эти хваленые выпускники Экфака? Ни одного не знаю.

— Я выпускник Экфака. Теперь знаешь.

— Какая честь. И что, большая разница, по-твоему?

— Между Финэком и Экфаком СПбГУ? Примерно как между СПбГУ и Оксфордом.

— Да ну на х*й.

— Да хоть на нос. Я знаю кучу выпускников Финэка, двое из них мои близкие друзья, и слышал массу рассказов о том, как там учатся, сдают экзамены и защищают дипломы, и это пи**ец, дружище.

— Специалистом мирового уровня можно стать, закончив что угодно, было бы желание. Тем более, учебный план почти одинаковый и там, и там. И уж всяко не оксфордский.

— Не одинаковый, но даже если предположить, что одинаковый, помимо учебного плана есть еще определенные стандарты качества на выходе. У СПбГУ и Оксфорда они, мягко говоря, различаются, а у Финэка их нет вообще. Любая обезьяна с деньгами может закончить Финэк, поэтому вас и «много».

— Типичный выпускник Универа. Грудь надул, смотри, ползунки упадут.

— Слышь!..

Готовый к такому повороту событий, Витя подскакивает к спорщикам.

— Эй, спокойно, ребзя, что вы в самом деле. Андрюх, хорош доебываться.

Усадив Эдика по одну сторону стола, Витя садится с Андреем по другую. Макс заканчивает отсчитывать стеки.

— Итак, господа, по три тысячи фишек, играем турнир, вход штука, думаю, нормально, мы ж не бабло просирать, а пообщаться гха, без ребаев, два призовых, две второе, четыре первое. На дилера.

Макс раскидывает карты, дилер выпадает мне. Мешаю колоду.

— Как там твоя картотека, Роман? Пополняется? — слышится голос Вити, отлучившегося к массивному хьюмидору.

— Пополняется.

— Что за картотека?

— С телочками.

Витя ставит на стол большую деревянную шкатулку с сигарами, рядом с ней кладет позолоченную зажигалку и ножницы.

— С телочками? — Эдик заинтересованно смотрит на Рому. — Что за тема?

— Потом как-нибудь.

— Да ладно, расскажи.

— Парень не так прост как кажется, — еще шире улыбается Витя.

— Сейчас я уже по другой теме загоняюсь, — Рома окидывает взглядом сидящих, — гэнг-бэнг.

— Гэнг-бэнг? А где ты собрался?..

— Блайнды, господа, не забываем. Первые двадцать пять, двадцать пять, Макс, твое слово.

— Есть чуваки, которые этим занимаются, организовывают все. — Рома кидает фишку на стол, — Пять штук вход, вечерина три часа.

— А бабам? Я пас. — Макс.

— Что бабам?

— Тоже пять штук?

— Вряд ли. Насколько я знаю, с симпатичными там туго, они не пойдут даже за бесплатно. Рейз до пятидесяти. — Андрей.

— Своих баб, наверное, приводят. — говорит Макс. — Организаторы, в смысле.

— Да, наверное. Бабы свои. — деловито поддакивает Эдик, засовывая в рот сигару, сильно похожую на жилистый коричневый член. — А фейс-контроль есть?

— Да, фотку надо присылать заранее.

— Х**ня какая-то. Пас.

— Не, там на входе списки. Короче, не знаю. Посмотрим.

Я скидываю карты.

— Мне Тима рассказывал про такую тему.

— А он ходил?

— Ага.

— И что рассказывал?

— Что его там две самые красивые бабы выцепили, увели в комнату и как давай строчить на пару, семь потов сошло. А потом зашел какой-то чувак, и они на четверых организовали.

Нужно обладать каким-то рекордно низким уровнем брезгливости, чтобы участвовать в подобной движухе. — говорю я, — Трахать баб друг за другом, целоваться с ними…

Эдик мечтательно закатывает глаза.

— А я бы поучаствовал, пока возможность есть. Обязательно схожу.

— Ты про «вечер знакомств» тоже самое уже два года говоришь. — усмехается Витя.

— Что за «вечер знакомств»? — Рома с интересом отрывается от карт.

— …только я боюсь двух вещей. — продолжает Эдик, будто не слыша обоих, — Что либо рано сойду с дистанции, либо вообще не встанет.

— То есть, по-твоему, это страшнее, чем вероятность того, что пока ты дерешь бабу, тебе кто-нибудь может на спину кончить? Чек.

— Не-не, там нельзя такую ***ню делать. Чек.

— А ты думаешь, там по рядам инспекторы ходят? «Извините, сэр, ваш хер находится под опасным углом по отношению к другому участнику мероприятия!»

— Гха, можешь воспользоваться способом Тимы, я насчет «сойду с дистанции». Он говорит, что перед такой темой дрочит не меньше двух раз.

Эдик, нахмурившись, кивает, дескать, да, неплохо, надо опробовать.

— Не понимаю, если два раза подрочил, зачем вообще куда-то идти?

— Я давно хочу отжарить несколько баб за один вечер, штук пять например. — Рома.

— К чему этот счет? У тебя маленький член? — Андрей.

— При чем тут мой член?

— Не вступай в диалог, — напутствует Эдик, — сейчас выяснится, что у него куча знакомых с маленькими членами и они все как заведенные твердят то же самое.

Андрей кидает недобрый взгляд в его сторону.

— Смех смехом, — говорит Макс, заглядывая в карты, — но как писал Ян Флеминг, «все беды мира исходят от недомерков». Нормальные люди с нормальными членами обычно не стремятся выебать все движущееся, ровно как и не ходят по улицам с растопыренными локтями, не пихаются в очередях и не устраивают кулачные бои на дорогах, это делают либо пи*дюки с фигурными щетинами, либо душевнобольные. Был когда-нибудь на занятиях по муай-тай или боксу, из тех, что «после работы»? Одни пи*дюки. Средний рост «боксеров» — сто семьдесят, от силы, а все почему? Потому что нормальному человеку это на х*й не надо. Умение махать кулаками нормальному человеку вредно. Появляется соблазн применить умения на практике. Агентам ГРУ, например, помимо запретов на ношение плащей, шляп и солнцезащитных очков, дабы не вызывать ассоциаций со шпионом, запрещается иметь при себе любое оружие. Огнестрельное особенно. Чтобы не появлялось обманчивого чувства защищенности, а также желания ввязываться в то, во что ввязываться не стоит.

— Спрыгивай, Роман, — смеется Витя, — пока не поздно.

Рома хмуро подвигает стопку фишек в банк.

— Я уже подал заявку.

Спустя четыре часа мы остаемся с Витей вдвоем, не только за покерным столом, но и вообще в комнате, все выбывшие давно потеряли интерес к ходу игры и перебрались обратно в банкетный зал, поближе к алкоголю и девушкам. После очередного круга я предлагаю разделить банк, Витя, несмотря на преимущество, соглашается. Побросав карты и разбив поровну стопку купюр, мы направляемся в сторону банкетника.

— Слышал, у тебя назревает серьезный разговор. — как бы между делом говорит Витя, пока мы идем по коридору.

Некоторое время я молчу, соображая от кого он мог об этом узнать, хотя все и так понятно — кроме Макса я никому не говорил. Так или иначе, у меня нет никакого желания обуждать это с кем-либо.

— Серьезный или нет, посмотрим. — отвечаю я максимально холодно.

— Легко не отделаешься, даже не мечтай. — не унимается Витя. — Я к своему с такими темами не рискнул бы подходить. Да и надо ли? Подумай, блажь пройдет, а отношения уже не вернешь!

— Если за шесть лет не прошла, то уже и не пройдет, как думаешь? В любом случае, мне нужен тайм-аут.

Мы входим в банкетный зал.

— Если не знаешь чего хочешь, в конце концов останешься с кучей того, чего не хочешь. — задумчиво произносит Витя. — Что будешь делать?

Я смотрю на обжимающиеся парочки, в числе которых Рома с Мариной. Нашептывая что-то Марине на ухо, Рома не моргая смотрит ей в декольте.

— Найду себе нормальную телку. Спасибо за праздник, дружище. — я протягиваю руку.

— Всегда пожалуйста. В пятницу в «Крисп», ага?

— Не могу, в пятницу у отца день рождения.

3

По пути к выходу я пытаюсь заказать такси, услужливый женский голос сообщает, что машина будет только через полчаса, я отказываюсь и выхожу на улицу прямо под водопад с навеса. Ливень на улице страшный, я машу рукой, останавливая ближайшую машину, древний Опель Кадет, усатый гражданин за рулем, примерно того же возраста, что и авто, называет запредельный ценник, но торговаться нет сил, и я сажусь на переднее сиденье. Не проходит и минуты как водила пытается завести разговор, что-то про погоду, я молчу, рассудив, что и так достаточно раскошелился в пользу этого неудачника, не хватало еще его развлекать по дороге.

Минут через пятнадцать мы подъезжаем к моему дому, я расплачиваюсь и вылезаю из самоходного корыта. Дождь немного унялся, не спеша, под мягким светом фонарей, я прохожу через двор, улыбаясь по пути камерам наблюдения. Дойдя до мощных железных дверей, начинаю хлопать себя по карманам в поисках ключей, старая привычка. На поиск уходит полминуты. Еще через пять я дома. Буковый паркет, стекло и декоративный кирпич, мягкая мебель кремовой кожи… Обожаю это место. Пройдя в зал, открываю ноутбук. Меняю рубашку на футболку, скидываю брюки и иду на кухню сварить кофе. С дымящейся кружкой возвращаюсь обратно. Два сообщения, оба от Флоры.

«Привет, красавчик!:)»

«Как дела? Получил письмо?»

Она в сети, вместо ответа я нажимаю «Позвонить», но с первым же гудком жалею о поспешности. Настроение паршивое, не мешало бы проспаться, хотя из-за разницы во времени наши «онлайны» совпадают не часто, и бог его знает, когда в следующий раз удастся побеседовать. В любом случае, сбрасывать уже поздно.

— Привееет! — на экране возникает красивое юное лицо, в выражении столько обезоруживающей доброты и наивного очарования, что я мгновенно расслабляюсь. Лицо само растягивается в улыбке.

— Привет! Как жизнь?

— Соскучилась… написала тебе.

— Да, я получил. Скоро отвечу.

— Как дела?

— Нормально, разбираюсь как раз со всякими срочными вопросами и собираюсь к тебе.

— Отлично! Я уже составила культурную программу! — улыбается Флора. — Когда тебя ждать?

— Пока не могу точно сказать, но в течение пары недель постараюсь уладить все и прилететь.

— Отлично! — повторяет она. — Мне как раз нужно доделать последнюю курсовую короткометражку, правда идей пока никаких, но, надеюсь, успею.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, она оборачивается — ее кто-то зовет. На экране возникают две девушки и машут руками [Поздоровайтесь, это мой друг из России.]. Я машу в ответ.

— Солнце, мне пора в аудиторию. Позже поговорим. Я жду письмо! И скучаю.

— Я тоже скучаю, дорогая. Будет тебе письмо. Беги.

— Пока!

Послав на прощание воздушный поцелуй, она отключается.

Посмотрев с минуту на сиротливый рабочий стол, я беру кружку и подхожу к окну. Уже практически стемнело, со своего двадцать второго этажа я наблюдаю за светящимся муравейником внизу, и пока микроскопические люди решают свои микроскопические проблемы, пытаюсь понять, как так получилось, что самый близкий человек находится на обратной стороне земного шара.

4

Еще один банкетный зал, вместительнее и наряднее предыдущего, но в сто раз скучнее, под стать мероприятию, которое он принимает. Я стою рядом с пышно одетыми и ярко накрашенными кошелками, мое место за родительским столом занял миловидный мужчина преклонного возраста, о чем-то живо беседующий с отцом и излишне бодро кивающий головой. Возмущению моему нет предела: стоило на пять минут отлучиться и вот тебе на. Однако, вопреки опасениям, довольно скоро беседа закругляется, мужчина, кивнув еще раз шесть на прощание, поднимается с места. Несколько голов тут же поворачиваются в его сторону. Нельзя терять ни секунды, промедление чревато очередным миловидным стариком, паркующим задницу на моем стуле. Я чуть ли не бегу к отцовскому столу, успевая сесть до того, как следующий, отпочковавшийся от одной из компаний, потенциальный собеседник входит в опасную зону. Тень неудовольствия скользит по его лицу, но мне насрать, у меня разговор гораздо важнее.

— Как настроение? — улыбаюсь самой невинной улыбкой.

Отец сосредоточенно жует.

— Отличное, сын. Каковое и положено иметь в моем возрасте.

— Да брось, жизнь только начинается.

Отец ничего не отвечая, кладет в рот очередной кусок. На секунду мне кажется, что ему очень грустно.

— Я хотел поговорить с тобой насчет интернатуры.

Он вопросительно поднимает брови, по прежнему не говоря ни слова.

— Я тут подумал… в общем, мне кажется, точнее, я уверен, что потерял интерес к медицине. Переучился, наверное. Хочу сделать перерыв. Не знаю на сколько.

Двадцать секунд молчания тянутся как вечность. Тщательно пережевывая, он начинает говорить, останавливаясь на каждом.

Еб**ном.

Слове.

— И… как давно… ты принял… это решение?

— Несколько недель назад.

— Долго ты… над этим… думал?

— Да.

— И ты абсолютно уверен… что хирургия… тебя больше не интересует?

Это хуже, чем разговаривать с заикой. Я начинаю терять терпение.

— Да, меня тошнит от хирургии и от медицины вообще. Боюсь, пап, это не для меня.

Отец не проявляет никаких видимых эмоций. Если бы я не знал его всю свою жизнь, я бы подумал, что ему вообще наплевать. Однако это не так. Уж я-то знаю.

— И какие дальнейшие планы? — он пристально смотрит мне в глаза. Я опускаю взгляд в стол. Нужно пережить это испытание, я бывал в такой ситуации много раз. Полчаса дискомфорта и дело в шляпе. Отец мне никогда ни в чем не отказывает, если я прошу достаточно убедительно.

— Я думал отдохнуть, съездить развеяться. Я шесть лет зубрил и чувствую, что больше не могу. В Америку, наверное… У меня есть подруга в Чикаго. Она меня зовет в гости, я бы пожил там какое-то время. Думаю, это будет очень круто.

Я чувствую возбуждение. Рассказывая, я представляю себя в окружении небоскребов, Уиллис Тауэр, Миллениум парк, кофе, прогулки по набережным, мосты, кирпичные фасады мелких магазинчиков, рестораны, вывески на английском, красивые люди…

— А знаешь, что еще будет очень круто?

Я напрягаюсь. Радужная картина мгновенно выветривается из головы.

— Что?

— Если ты сам себе на это заработаешь.

— …В смысле?

Отец откидывается на спинку стула и еще раз внимательно смотрит на меня. Что-то новое читается в его взгляде, что-то, чего я раньше никогда не видел.

— Ну, коли ты решил наплевать на варианты, которые тебе предлагаю я и выбрать собственные, что ж, не буду этому мешать, но финансировать их я тоже не собираюсь.

В молчании проходит лет триста.

— Это касается всего. Жилья в том числе.

Я смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова.

Отец, между тем, продолжает, как ни в чем не бывало.

— Сколько денег у тебя на карте?

Я не сразу соображаю, чего от меня хотят, вокруг как будто вакуум.

— Я не знаю. Тысяч сорок.

— Хорошо. Считай их подъемными. Через месяц я сдам квартиру, в которой ты живешь.

Остаток вечера проходит как в тумане. Свет, звон, пляски, смех. Слегка захмелевшая мама произносит тост, с неподдельной любовью глядя на старика. Поздравляющие беспрестанно сменяют друг друга у микрофона, в числе прочих я замечаю отца Макса, отец Вити тоже здесь. Торт-подарки-пьяные лобызания. Снова танцы. Родители разговаривают, мама время от времени тревожно поглядывает на меня и что-то с осуждением говорит отцу, тот ответствует спокойно, чуть ли не равнодушно. До меня долетают словосочетания «беззаботная жизнь» и «будет полезно».

Я чувствую бесконечное уныние и тревогу, как будто завтра мне на эшафот. Я чувствую, что меня предали.

5

Найти жилье по приемлемой цене, и чтобы при этом не приходилось выходить по нужде во двор, оказалось очень не просто. А работу еще сложнее. В режиме строжайшей экономии так хорошо знакомый, приятный и дружелюбный город обернулся хмурыми лицами кассиров продуктовых магазинов и дешевых едален, недобрыми взглядами в мрачных дворах и повсеместным хамством. И пусть сколько угодно надрывают глотки волосаны в стоптанных башмаках, под гитару вещающие, дескать, любовь главное, парень, а деньги ничто. Ничто, дружище. Ноль. Забудь про них. Будь свободным. В реальности отсутствие денег превращает жизнедеятельность в подобие плохой компьютерной игры. Варианты действий строго лимитированы. Ты волен добираться определенным маршрутом в определенное место, или другим определенным маршрутом в другое место, на этом вольности заканчиваются. Декорации для длительных перемещений присутствуют и выглядят натурально, но функционально они мертвы, без денег это бутафория. Кофейни, кондитерские, книжные, магазины одежды, бары, рестораны, кинотеатры, музеи… Желаете воспользоваться? Карта или наличные? По пять раз на день я смотрю на мобильный телефон. Ну нет. После того как он меня прокатил! Уж лучше сдохнуть!

Тем временем реальность начала потихоньку подминать меня под себя. Походив пару недель по собеседованиям с неизменным результатом, я начал снижать планку, засовывая требования к рабочему месту в задницу одно за другим, дошло до того, что я стал покупать газету с говорящим названием, напечатанную на самой дешевой из возможных бумаге. Две трети объявлений в ней начинались словами «работа для девушек в сфере досуга». Интересного здесь было меньше, «эйчары» оказались похожи друг на друга еще сильнее, чем анкеты, предлагаемые для заполнения, неизменно оставляя впечатление доведенного до отчаяния карточного должника в неладном костюме и галстуке-лопате. Закрывая за собой дверь по окончании беседы, я бы не удивился звуку выстрела.

— Присаживайтесь.

Протиснувшись через узкий коридор, заваленный макулатурой до самого потолка, я попадаю во что-то вроде кладовки с лилипутским столом и сидящей за ним женщиной лет тридцати пяти, на столе несколько обрывков бумаги и телефон. Лицо женщины напудрено до мучной белизны, на голове пышный черный начес, делающий ее похожей на Эльвиру — повелительницу тьмы, только с маленькими сиськами. Поскольку, занятый обдумыванием этого сходства, я прослушал ее настоящее имя, то решил про себя так и называть, «Эльвира с маленькими сиськами».

— Присаживайтесь. — говорит Эльвира, делая неоднозначный пас в сторону коридора.

Приглядевшись, метрах в пяти я замечаю стул с пятнами ржавчины рядом с одной из куч пестрой бумаги. Не уверенный, что именно на это мне предлагают присесть, я вопросительно смотрю на Эльвиру.

— Черный. Несите, не стесняйтесь.

— Переборов острое желание пройти мимо стула сразу к выходу, приношу скрипучее говно и сажусь в дверном проеме.

— Итак… Станислав. — Эльвира пробегает глазами свежезаполненную анкету. — м-м-м, «государственный медицинский»… а почему по специальности работу не ищете?

— Крови боюсь.

— М-м-м. — с совершенно серьезным лицом она читает анкету дальше. Точнее, делает вид, что читает.

Уверен, назови я сейчас в качестве причины неустранимый каловый свищ, она бы точно так же смотрела с умным видом в лист. Предыдущие «интервьюверы» убедили меня в том, что их задача не слушать, их задача — вывалить на меня условия с обязательным «все будет зависеть от вас» в конце, и, уклоняясь от ответов на вопросы, здесь же оформить, пока не одумался. Готов спорить, весь ее мыслительный процесс сейчас вращается вокруг шекспировских вопросов «лох/не лох?» и «если лох, то насколько?».

— Вы имеете представление о том, что такое телемаркетинг, Станислав?

— Ну… «магазин на диване», вроде того?

— Да, вроде того. Наша компания реализует продукцию, используя телекоммуникационные и почтовые каналы, и подкрепляет стабильный спрос на товары различными маркетинговыми инструментами, в частности, рекламой на телевидении и в печатных изданиях, таких как «Успешный садовод», «Любимый дом», «Своими руками» и так далее.

Замолчав, Эльвира выжидательно смотрит на меня, видимо, размах империи должен был меня впечатлить. Вспомнив сосредоточенное кивание Эдика после дельного совета, я пытаюсь изобразить нечто похожее.

— Руководствуемся мы в данном случае различными техниками ведения переговоров, а также основным принципом торговли. Вы знаете основной принцип торговли, Станислав?

— Не уверен.

— «Здесь и сейчас». Никакого времени на раздумья, вы должны максимально красочно и быстро описать интересующий товар, в случае, если звонок входящий, пообещать скидку при мгновенном решении, предоставить платежные реквизиты и оформить заказ. Чем больше заказов вы оформляете, тем выше ваш доход. В конечном итоге, все зависит от вас. Есть вопросы? — произнеся последнее предложение, Эльвира кладет ладони на подлокотники, чуть отрывая зад от кресла, как будто собираясь подняться. Жест явно призван показать, что все кристально ясно и вопросы тут ни к чему.

— Вы сказали «в случае, если звонок входящий». Это означает, что будут и исходящие?

В ситуации, когда входящих звонков не поступает, наши сотрудники самостоятельно обзванивают потенциальных клиентов, никаких ограничений нет, вы можете сами формировать свою клиентскую базу, получая до десяти процентов от прибыли с каждого оформленного заказа. — Эльвира все еще висит над стулом, вопросительно глядя на меня, вся ее поза как будто говорит «ну теперь-то, надеюсь, все?»

— Есть ли у сотрудников какая-то фиксированная часть дохода? Оклад?

Эльвира со вздохом опускается обратно в кресло.

— Поскольку компания умиленно помогает своим сотрудникам с маркетинговой точки зрения, значительно упрощая установление контактов, подобные бонусы не предусмотрены.

— Понятно. — Я поднимаюсь со стула. — Мне нужно подумать.

— Имейте в виду, вакансия закрывается сегодня, кандидатов очень много.

— Спасибо, что предупредили. — Я протискиваюсь в сторону выхода.

— Станислав! — кричит мне вслед Эльвира. Я оборачиваюсь.

— Да?

— Стульчик на место верните, пожалуйста.

6

Покинув одно полуподвальное помещение, я перемещаюсь в другое, бар недалеко от Сенной, в котором мы договорились встретиться с Максимом, впервые со дня рождения Вити. Встречаемся мы тепло, как и положено старым друзьям, болтаем о новостях. Вокруг привычный галдеж, второй по счету графин подходит к концу.

— Я не умею себя продавать. — слышу я свой голос — Каждый раз одно и то же. «Вы готовы?». «Да, конечно готов!». «Вы можете?». «Да, конечно могу!». Особенно в офисах европейских компаний, эти блевотные разноцветные стулья, как в детском саду, кругом все такие сладкие, вежливые, добродушные. «У нас бесплатное питание, ДМС, спортзал, оплата сверхурочных, мы одна семья!» И приходится изображать этот щенячий восторг, — «Да, я тоже исполнительный и добродушный! Я тоже веселый!». А на самом деле я не такой. Я не веселый и не добродушный. И они, б***ь, это знают. Они видят меня насквозь, видят, что я не из их касты и никогда не перезванивают.

— Послушай, если ты ищешь подработку, устройся в клинику. Ты же дипломированный медик! — Наполнив мой бокал до краев, Макс выливает в свой остатки.

— Заебись! Меня отец из дома выпер за то, что я не хочу быть медиком, и после этого устроиться на работу в клинику? Да я буду полным кретином!

— А какие у тебя альтернативы на данный момент?

Крыть нечем. Устраиваться полотером или грузчиком совсем грустно. Хотя…

Макс, видя мое замешательство, продолжает.

— Послушай, я могу узнать у отца о вакансиях, если ты не хочешь просить своего. Ему не в напряг, поверь.

— Не знаю…

— За спрос денег не берут. Мало ли. — он как-то странно улыбается. Иронично, что ли.

7

Ключ поворачивается легко. Еще бы, дядя Миша, по рассказам, собственноручно спилил зубцы в замке, «чтобы не заедало». Теперь его можно открыть пальцем.

Облупившаяся побелка, местами отклеившиеся обои, кучи хлама по обе стороны коридора и тусклая лампочка, освещающая всю эту красоту. Это — мой новый дом. Точнее, интерлюдия к нему. Старая добрая коммунальная квартира. До комнаты шагать добрых метров двадцать по коридору. Я старательно избегаю любых контактов с соседями, а потому стараюсь ходить по коридору максимально тихо, что довольно сложно, учитывая, что бурый паркет мезозойской эры скрипит пронзительно и мерзко при каждом шаге. Еще одна дверь, в комнате обстановка не сильно отличается от коридорной — те же свисающие хлопья побелки, те же разошедшиеся по шву обои. Особое внимание стоит уделить мебели — видавший виды ободранный диван на первый взгляд выглядит мягким, но при попытке сесть задница опускается чуть ли не до пола, упираясь во что-то жесткое и шероховатое, заставляя седока мгновенно подняться, от греха подальше. Обшарпанный и окосевший шкаф с двумя створками, стол черно-коричнево-бежевой расцветки. На столе карандаш со сломанным грифелем. Антресоли в прихожей завалены какими-то древними артефактами и, судя по всему, стали основным тусовочным местом для пауков и тараканов. И иконы. Иконы повсюду. По словам дяди Миши, до меня здесь лет семь жил какой-то алкоголик, который здесь же и помер. Видимо, в перерывах между запоями он любил помолиться.

Есть у этой комнаты еще одна особенность — она рядом с кухней и соседствует с туалетом. На первый взгляд хорошо, далеко ходить не надо, но на практике это означает, что если кто-то решил занять гальюн по-большому, я сижу практически рядом, наслаждаясь всей палитрой звуков и запахов. Иногда это происходит во время приготовления еды на кухне и тогда в общий тон добавляются нежные нотки жареного жира, образуя поистине непередаваемый аромат, заставляющий меня каждый раз высовываться в окно по пояс. Недовольные взгляды и попытки прокачать права остаются без внимания, заскорузлые старожилы, населяющие этот муравейник, имеют врожденный иммунитет к любого рода претензиям, они отражаются от них как от зеркала, возвращаясь обратно тяжелым взором, в котором явственно читается: «Только дай повод, сучок!».

Зато дешево и в центре. Выходя на улицу, я испытываю неоднозначные ощущения, как при смене часовых поясов. Контраст между внешними архивольтами и лепными ризалитами с внутренней помойкой феноменальный, никогда бы не подумал. Раковая опухоль в теле атлета.

Я задумываюсь о том, что месяц уже прошел, а никаких источников дохода так пока и не появилось, и «подъемные», между тем, подходят к концу. Хорошо хоть день рождения скоро, может, подкинут еще бабосов.

8

«Привет, солнце! Куда пропал? У тебя все нормально? Жду обещанное письмо!

У меня все по-прежнему. Скучаю!

Твоя без остатка.

Флора»

9

В день рождения мама вручила мне красивую клетчатую рубашку, отец, произнеся вымученные пожелания, пригласил на семейный ужин. Рассудив, что отцовская выходка — не повод лезть в бутылку, я решил его принять. В данной ситуации очень важно сохранить достоинство. У меня все хорошо. Однако, переступив порог, я почувствовал, что вся моя уверенность осталась снаружи. Никогда в жизни родительский дом не казался мне таким красивым и уютным, а мамина еда — такой вкусной.

— Как дела? — спрашивает отец, накладывая салат в тарелку.

— Хорошо. Нашел вот жилье себе.

Стараюсь изобразить развязное спокойствие.

— Понятно. Чем занимаешься? — продолжает он.

— Последнее время я занимаюсь в основном мастурбацией и созерцанием потолка. Мне нечего жрать, у меня нет денег и нет работы и, по правде говоря, я в полной жопе.

Таков был бы честный ответ. Наверное, где-то в параллельной реальности эти слова произвели сильный эффект и параллельный папа пустил параллельную слезу и дал параллельному мне параллельных денег. Но в этой реальности я сказал:

— Работаю. — поймав на себе недоверчивый взгляд, я начинаю нервничать, слова вылетают одно за другим. — Да-да, устроился на непыльную работку. Все хорошо.

Закрыв рот, я сразу же начинаю жалеть о сказанном. Во-первых, из-за того, что это откровенное вранье, а во-вторых, из-за двойного «хорошо», которое это вранье может выдать. Если человек дважды за полминуты утверждает, что все хорошо, это означает, что все совсем не хорошо. Это означает, что все очень плохо. Отец это знает. Он мне это сказал.

Однако виду не подает.

— Ну отлично, отлично. Надеюсь, в дальнейшем все будет не хуже.

— Что кушаешь, сынок? — мама гладит мою руку так, будто мы не виделись несколько лет.

Звонит мобильник.

— Алло, Макс, я перезвоню. Ага, давай.

Что-то по поводу работы? Нехорошее предчувствие. Или хорошее. Не знаю.

Мама смотрит на меня умиленным взглядом.

— Гречку, мам.

Посидев еще с час, я начинаю прощаться. По дороге к метро набираю Максима.

— Привет. Звонил?

— Есть хорошая новость и есть плохая. Плохая — в клинике отца мест нет совсем, разве что дворника они могут взять.

— А хорошая?

— Я поговорил со своим начальством, нам нужен младший прозектор.

— Чего? Прозектор? В СМЭ?

— Да.

— Я правильно понимаю, что это тот, кто потроха для эксперта раскладывает и кишки чистит?

— В целом, да, но не только.

— Ну-ка на х*й, Макс. Спасибо, конечно, но…

— Работа специфическая, — перебивает Максим, — но платят окей. Как временный вариант более чем, по-моему.

— По-твоему.

— Короче, подумай как следует. Это большой блат, на такую работу не берут временно и очередь километровая, но ради тебя сделают исключение, потому что я попросил. И еще потому, что знают, кто твой отец.

— И здесь без него не обошлось. Теперь однозначно нет, Макс. Я не настолько беспомощен.

— Дело твое. Предложение действует до выходных, если не позвонишь, возьмут того, кто годы ждал этой возможности.

— Вот и прекрасно, одним счастливым человеком станет больше. Я спускаюсь в метро, Макс. Спасибо за предложение, дружище, я позвоню на следующей неделе, сходим куда-нибудь.

— Окей.

Я отключаюсь. До метро идти еще пару минут. Прозектор, б***ь. Лучше уж за кассу в фаст-фуде.

10

— …Хорошо, давайте вернемся к вам. Какие ваши наиболее сильные стороны, как вы считаете?

— Я исполнительный, добросовестный и честный.

— Вот как. — легкая улыбка трогает губы некрасивой женщины в форменной бежевой рубашке и фартуке с бурыми разводами, на груди бейдж «Виктория, менеджер», — в чем проявляется ваша честность, как вы считаете?

— Ну я… во всем. Например, я не буду скрывать свою вину в чем-то.

— Понятно. Представьте ситуацию: вы работаете в кассовой зоне, к вам подходит посетитель и в резкой форме требует вернуть деньги за якобы подгорелое мясо в сандвиче. Ваши действия?

При слове «сАндвич» меня передергивает.

— А гамбургер при этом надкусан или прилично объеден?

— Допустим, сандвич съеден больше, чем наполовину.

— Эм… Я спрошу почему он сразу не принес его.

— Понятно. Представьте следующую ситуацию: вы видите как сотрудник ресторана, находящийся в вашем подчинении, резко разговаривает или откровенно дерзит клиенту, что вы намерены делать в данном случае?

— Я подойду и поинтересуюсь у него в чем дело, а дальше по ситуации, в зависимости от ответа.

— Допустим, сотрудник скажет вам, что клиент нахамил первым.

— Я напомню ему, что клиент всегда прав.

— Понятно. — в третий раз повторяет женщина, однако уже без улыбки. На мгновение возникает желание послать к черту эту клячу, но вместо этого, в слабой надежде, что я им все-таки подхожу, я пытаюсь одновременно изобразить добродушие и уверенность в себе. Сложно судить, но, по-моему, получается довольно нелепо.

— Хорошо, Станислав, спасибо за то, что уделили нам время. Конкурс только начался, поэтому я не могу вам сразу сообщить результат. До вторника я постараюсь вас сориентировать.

— Хорошо, спасибо. До свидания.

— До свидания.

Чувствую себя шлюхой. Причем довольно посредственной. Ненавижу подлизываться.

В животе заурчало. Не уверен, что смогу ждать до вторника. Хочется взвыть от отчаяния и обиды.

У входа в метро я замечаю отвратительного вида человеческое существо, точнее, то, что от него осталось — грязные рваные лохмотья, голова и руки сплошь покрыты струпьями и гнойниками, плешивая борода с желтым налетом, мокрая промежность. Струйка мочи течет от существа через тротуар, стекая на проезжую часть. Мне становится не по себе.

Отойдя на безопасное, расстояние, я достаю телефон.

— Макс, привет. Скажи пожалуйста, авансы у вас выдают?

11

«Привет, Флора!

У меня все хорошо, спасибо, что спрашиваешь!:)

Единственное, пока не получается выбраться, слишком много дел навалилось. Сложности с интернатурой, не знаю какое направление выбрать.

Как тебе такая идея для короткометражки, «Из жизни жуков» или типа того. Большой жук и маленький жук ковыряются в навозе какое-то время и тут маленький жук говорит большому, что хочет увидеть что-нибудь кроме навозной кучи, в которой ковыряется с самого рождения, что хочет посмотреть мир и все такое, на что большой жук отсыпает ему чуток навоза на дорожку и говорит «ступай, но я тебя больше не знаю, ты предал дело своей семьи, дело своих предков» и уходит. И тут у маленького жука начинаются приключения. Какие, правда, я не придумал, но в итоге он добивается успеха, он счастлив, он возвращается обратно с красивой бабочкой и большими запасами навоза и вся колония жуков смотрит на него с восхищением, а потом у них с большим жуком происходит разговор, в котором большой жук говорит, что недооценил маленького, и, возможно, тот принял правильное решение. Вольному — воля! И мораль: «не навязывайте другим свои желания, особенно если любите их!»

Жду встречи!

Целую!

Стас.

P.S. Кто такой Томас?:)»

12

О том, что ничего хорошего от этого места ждать не стоит, понятно еще за двести метров — неприметная пристройка к большому корпусу, кирпич не то серого, не то бежевого цвета, на окнах решетки, звонок справа от железной двери. При нажатии раздается неприятный звук, похожий на гудение электрического трансформатора. Шаги за дверью. Открывающий что-то неразборчиво бормочет.

— Слушаю вас. — из щели высовывается одутловатое лицо, обрамленное бородой. На вид человеку лет шестьдесят.

— Меня зовут Станислав. Я на работу устраиваться.

Скосив глаза в пол, как будто задумавшись, кашлянув и бросив «подождите», человек скрывается за дверью. Минут через пять вновь слышатся шаги и бормотание. Дверь снова открывается.

— Сто шестой, по коридору до конца и направо.

— Спасибо.

Из дальнего помещения (видимо это и есть «сто шестой») доносятся голоса на фоне странного шума, похожий звук получается при шлифовании дерева наждачной бумагой. Подойдя ближе, я понимаю, что это звук пилы. Голоса становятся более разборчивыми.

— …Ну не знаю… разные мы с ней. Она живет в мире, где можно психануть и уехать на Канары. В мире, где живу я, есть два варианта релаксации — прогуляться или подрочить. Мне все время хочется извиниться перед ней за свое существование.

Может, это ей в тебе и нравится — простота.

Дверь со стеклянной вставкой приоткрыта, из щели виден край металлического стола и бледные ноги с желтым отливом на нем. Стучусь.

— Да!

Я приоткрываю дверь, на столе лежит выгнутое дугой, как будто в болевом спазме, обрюзгшее и морщинистое тело мужчины. Под головой деревянный брусок. Кожа надрезана на теменной кости и стянута аж до подбородка, закрывая глаза и рот. Молодой человек, по всей видимости, первый голос принадлежит ему, держась за закрытое кожей лицо трупа и фиксируя таким образом голову, распиливает череп по линии чуть выше надбровных дуг. Вид у него озабоченный, если не сказать печальный. Рядом с ним стоит высокий и худой мужчина средних лет с густой и абсолютно седой шевелюрой, не очень соответствующей сравнительно молодому и живому лицу, через огромные бифокальные очки он флегматично наблюдает за действиями молодого, крючковатый нос и тонкие черты лица придают ему сходство с хищной птицей. Оба в белых халатах, на молодом высокий колпак, как у кулинара. Старший поднимает взгляд на меня.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. — под взором седого мне становится неловко, настолько пристально он меня рассматривает. Взгляд суровый, но не злой.

— Я Станислав.

— Я знаю. — старший выдавливает улыбку. Больше похоже на трещину в черепе. — Вы как раз вовремя. Меня зовут Виктор Николаевич, вы со мной по телефону разговаривали, это Егор. — молодой кивает. — Переодеться можно в сто четвертом, ключ справа, на тумбочке. Мы вас подождем.

— А… мне не нужно ничего подписать, там, бумаги какие-нибудь заполнить?

— Это позже, наши клиенты не любят ждать — он кивает на труп и снова пытается улыбнуться.

— Хорошо.

Я беру ключ. Сто четвертый — небольшая комната с белым кафелем на стенах, пара шкафов, один из них с книгами, стол, стулья, диван вдоль стены, на столе старый телевизор. Переодевшись, я возвращаюсь обратно.

— На вскрытии присутствовали, Станислав?

— Один раз.

— Хорошо. Сейчас от вас ничего не требуется, просто следите за тем, что происходит. Егор — младший прозектор и в данный момент подготавливает труп для исследования, которое проводит судмедэксперт, то есть я. На первых порах, разумеется, ни о какой самостоятельности не может быть и речи, но в течении пары месяцев вам необходимо будет набить руку, чтобы в дальнейшем не отвлекать меня и кого бы то ни было еще. Хороший прозектор должен уметь проводить всю необходимую работу по извлечению органокомплекса и головного мозга после проведения внешнего осмотра судмедэкспертом. Вопросы?

Я отрицательно мотаю головой.

— Отлично. Егор, продолжай, я скоро вернусь.

С этими словами, Виктор Николаевич разворачивается и идет к выходу, я замечаю у него подковообразный шрам через весь затылок, настолько глубокий, что даже густая шевелюра не способна скрыть его полностью.

— Пока не начали, возьми маску, в тумбе лежит. — Егор указывает на небольшую тумбочку рядом с выходом, — верхний ящик, и перчатки там же. Советую дышать через рот, запах — единственное к чему здесь невозможно привыкнуть. В общем, сначала распиливаешь башку, вот здесь, видишь, я уже надпилил, — он кладет левую руку на прежнее место и продолжает пилить. — занятие не для слабаков, особенно когда несколько подряд. Меня друзья спрашивают, как же вы едите там, рядом с трупами? Я говорю, никаких проблем, попили за полдня десяток черепов, нагуляешь аппетит. — Егор мельком смотрит на меня, — А ты не работал в морге никогда, да? Макс говорил. Ничего, привыкнешь. Тем более, у нас тут спокойно, сильно не напрягают, изврат всякий редко бывает, хотя вот было недавно убийство… И младенец на прошлой неделе… Баба нажралась, беременная. Родила в притоне своем, накатила еще и уснула. А ребенок рядом лежал… Девочка. Доношенная, жизнеспособная. Умерла от алкоголя, который через пуповину передался. Биня вскрывал…

— Биня?

— Бинокль. Виктор Николаевич.

— А, — улыбаюсь я, — из-за очков? Остроумно.

— Короче, бывает, но не часто. У нас и народу-то здесь немного: Биня, Сергей Анатольевич, — это эксперты, я, Макс, он старший прозектор, ну и еще несколько человек. С Маней уже познакомился?

— Кто это?

— Понятно. Санитарка наша.

— Нет еще, пропустил, наверное.

— Из ее трусов можно сделать двухместную палатку, — ухмыляется Егор, — такую не пропустишь. Но советую улыбаться ей почаще, она пригреет когда надо, вкусняшку к чаю подбросит какую-нибудь.

— Буду иметь в виду.

Егор тем временем заканчивает второй распил перпендикулярно первому. Чуть повозившись с бороздой, он извлекает выпиленный сегмент черепной коробки, обнажая бледно-бежевый, покрытый пленкой мозг.

— Мозги не трогай, кость снял и достаточно. Спускаемся ниже.

Отложив пилу, он берет с железного столика нож с толстым лезвием и обходит стол. Подойдя к телу с другой стороны, придерживая голову за подбородок, без видимых усилий рассекает кожу ножом от горла до лобка. Разрез охотно расступается, обнажая дерму и подкожный жир.

— Здесь аккуратнее, — говорит Егор, подбираясь к животу, пупок обходи с левой стороны, а то повредишь печеночную связку. Вообще, сильно не дави, если что, пройдешься еще раз, на горле не усердствуй, рассекай только кожу, на груди режь до костей, а на животе до мышц. Вот так. Затем засовываешь пальцы, приподнимаешь все это дело, и дорезаешь на весу, чтобы кишки не повредить. — Проделывая перечисленные операции, он обнажает грязновато-лиловый кишечник, затем переходит к грудному отделу. — Здесь обычная скорняжная работа, кожу надо отсепарировать от мышц на груди и шее, — Егор ловко отсекает кожу на груди, края раздвигаются в стороны, словно занавес в театре. — С шеей осторожнее, как закончил с кожей — режешь под челюстью, вот так, отделяешь мышцы диафрагмы рта.

Сделав дугообразный разрез под нижней челюстью, Егор засовывает в него два пальца и вытаскивает язык.

— Колумбийский галстук. — говорит Егор. — Обычно, чтобы его получить, нужно проболтаться полиции, а мы его здесь делаем всем и просто так. Дальше оттягиваешь чуть и отделяешь органы шеи от позвоночника, вот так. Теперь нужно обеспечить доступ в грудной отдел, и с этим парнем мы закончили.

Несколько раз меняя ножи, Егор пересекает грудинно-ключичные суставы, затем ребра и, словно консервную банку, открывает грудную полость. Под конец процесса в секционную входит Биня.

— Спасибо, Егор. Иди передохни.

— Окей.

Егор кладет инструменты на стол, стаскивает перчатки и долго моет руки в раковине, пока Биня изучает содержимое головы трупа. Длинным пинцетом он снимает пленку с мозга.

— Centre spiritus. - произносит Биня, после чего запускает растопыренную пятерню в череп.

Мне становится нехорошо. Левой рукой он оттягивает мозг в сторону затылка, отсекая секционным ножом все, что не дает вытащить его наружу.

— Анатомией интересуешься, Стас? Обонятельные нервы, зрительные нервы… Видишь вот это сочленение?

Через силу заглядываю в череп. Два белых эластичных жгута тянутся от мозга к лицевой кости, сливаясь в одной точке и тут же разъединяясь вновь.

— Зрительный перекрест.

— Потрясающе. — я едва сдерживаю рвотные позывы.

Биня достает мозг из черепа, проводит несколько раз ножом по извилинам.

— Отечный товарищ. — говорит он, затем кладет мозг на весы «Тюмень» и делает разрез между полушариями.

— Виктор Николаевич, можно отойти?

— Можно.

Доковыляв до туалета, я окатываю лицо холодной водой и несколько минут стою перед раковиной, глядя на отражение в зеркале. Где я? Что я делаю? Зачем? Возвращаясь обратно, на входе в секционную сталкиваюсь с необъятной бабищей в светло-зеленом халате, видимо, это — Маня.

— Здравствуйте. — натянув улыбку, я отступаю в сторону, пропуская ее к выходу.

— Здравствуйте.

Захожу в секционную и застаю Биню с сердцем и линейкой в руках. Измерив орган, он также укладывает его на весы.

— Что это было?

— В смысле?

— Ты заигрываешь с Маней?

— Нет, просто следую совету.

— Кого, Егора? Ты его слушай больше, он пикапер.

— Кто?

— Пикапер. Ну, это такие дегенераты, у которых знакомство с бабами навроде спорта. У них есть НЛП, классификация ОЖП, техника невербалики, карты, шаблоны подходов, а также тренинги, где прыщавые задроты мужают на глазах, опосля спеша осеменять сальмхаек и дженниферконнели в промышленных масштабах. «Все девочки одинаковые. Есть те, кто строят забор из стервозности, просто хотят казаться дороже. Но и они такие же одинаковые, как и все.» — квинтэссенция пикаперской мудрости. Непонятно только, зачем с таким подходом вообще искать девочку. Примерно с тем же эмоциональным накалом можно выебать арбуз.

Он методично разрезает каждый орган, внимательно всматриваясь в содержимое, что-то неразборчиво бормочет под нос, затем длинными ножницами начинает вскрывать кишечник.

Думаю, на первый раз хватит. — говорит Биня. — иди в сто четвертый, пригони сюда Егора.

Два раза повторять не пришлось, через секунду я уже бегу по коридору.

13

В шесть вечера я лежу на диване в своей комнате, прикидывая предстоящие расходы. После увиденного днем у меня не было сомнений, что в заведении я первый и последний раз, но под конец смены состоялся разговор с Биней, в котором помимо прочего были названы оклад и режим работы. В нынешних условиях и то, и другое оказалось сказочным. Каких-то четыре месяца отделяли меня от Флоры и Чикаго, с учетом ренты, еды, прочих расходов и денег с собой. Я представляю лицо отца, когда билет будет лежать перед ним и сомнений больше не остается. В смешанных чувствах я решаю что-нибудь организовать перекусить. В холодильнике находятся несколько мерзлых сосисок, пакет с гречкой на столе. Найдя подходящий ковш, выхожу на кухню и отворачиваю кран с горячей водой. С щелчком включается газовая колонка в двадцати сантиметрах от лица. Набираю воду в ковш.

— Куда вы так отворачиваете?! — слышу голос за спиной. — Сказано ведь, нельзя так выворачивать регулятор! — говорит дядя Миша и сбавляет температуру. — Чем слушаете-то?

— Я ничего не выворачивал. — говорю. — И вообще первый раз воду здесь включаю.

— Да вы все всегда не при чем. Вроде молодые люди, умные, нет, б***ь, по сто раз надо каждому объяснить. Регулятор должен быть вот так! — он тычет пальцем в колонку. — Понятно?

— Понятно.

Забрав что-то со стола, дядя Миша покидает кухню, я зажигаю плиту и ставлю ковшик.

— Это не твоя плита! — спустя минуту рядом вырастает бритый наголо парень в майке-алкашке. Держит телефон в руке — Твоя вот. — указывает на самую грязную и засаленную в углу.

— Здесь у каждого своя что ли?

— Да, «что ли». Моя че, думаешь, просто так эту чистит через день? Переставляй.

Я переставляю ковш на грязную плиту, лысый удаляется, продолжая прерванный разговор по мобильнику. Пытаясь поджечь конфорку, я сильно обжигаю большой палец. Да чтоб вы все сдохли, б**дь!

14

На следующий день мы с Егором опять в исходной позиции.

— У меня есть теория. — говорит Егор, перепиливая реберный хрящ, — Точнее, даже не теория, а алгоритм. Как только телочки регистрируются на сайте, они попадают в топ, и куча мудаков начинает им писать. Я тоже пишу. Поскольку им пишет сразу много мудаков, они начинают разделять пишущих на «достойных» и «недостойных» (доля вторых близка к ста процентам), соответственно, одним отвечают, а другим нет. Но со временем волна пишущих спадает, регистрируются новые телочки, старые воздыхатели теряют интерес и так далее. Тут я пишу еще раз. Чаще всего они снова не отвечают, и тогда я делаю паузу примерно на месяц. К концу этого срока им, как правило, уже почти никто не пишет или пишут всякие уебки «преветвайкрасывийсыськи», и тут я пишу в третий раз. Вдоволь насмотревшись на реальных пацанов в адиках с лампасами, автолюбителей на фоне ржавых корыт, пидороватых клабберов и качков в сатиновых трусах в полоску, они смотрят на меня и (о чудо!) «а он вроде ничего.». Знание языка и некоторых слабых мест делают все остальное.

— И какой путь изучения языка тебе кажется наиболее эффективным?

— Фильмы! Особенно те, что телочки любят: комедии, «музтэвэ» там всякое. В книгах по НЛП много полезного, все расписано, как они мыслят.

— Ох, ****ец! — отзывается Биня из-за письменного стола — Это не то, случайно, что ты приносил с полгода назад и забыл в раздевалке? С пузаном каким-то на обложке? Ничего глупее в жизни не читал.

— Виктор Николаевич, — жалобно возражает Егор, — но вы-то не в курсе, работают способы эти или нет. Зачем судить сразу?

— А мне и не надо быть в курсе. Все эти «книги» написаны в расчете на сопляков, не знающих куда приткнуться, чтобы им наконец-то перепало чуток пи**ятины, и оттого, разинув рот, слушающих любые советы любых «бывалых».

— Егор сосредоточенно молчит. Затем произносит:

— Альтернатив немного, Виктор Николаевич! Настоящие «бывалые» своими секретами не делятся или делятся за большие деньги. Да и как отличить «бывалого» от шарлатана? Приходится читать все подряд по теме, и та книга еще ничего.

— Читай классику. — говорю. — Никто так тебя не научит разговаривать с телочками, как седовласые хмуробородые мужики в ватниках.

— А ты любитель классики, Стас? — спрашивает Биня.

— Есть немного.

— И кто в фаворитах? Федор Михайлович?

Я киваю.

— Да, предмет обожания на все времена, особенно среди тех, кто его не читал. Какое твое любимое?

— Не знаю. «Идиот», может быть. Там много о людях.

— О людях у него везде много. «Подростка» читал?

— А как же.

— Кто из персонажей тебе запомнился больше всего?

— Я задумываюсь.

— Отец. Как его… Версилов.

— Почему?

— Потому что в его уста Достоевский вкладывает самые емкие речи о людской сущности. Про то, что невозможно любить людей так, как они есть. О том, что низки они и скверны, даже когда хороши. Дословно помню: «Делай добро им, презирая. И не прекращай презирать ни на секунду». — Я снова задумываюсь, — Самое подкупающее в нем то, что он при этом не сильно дистанцируется от них, «помятуя, что и ты человек». Меланхоличный и умный, говорящий правильные вещи.

— Иногда произнесение правильных вещей еще не признак ума.

— В смысле?

— В смысле, в данном случае с версиловским утверждением, что люди в целом говно, я согласен. Но самому Версилову в этом вопросе доверия мало.

— Почему?

— Потому что Версилов сам порядочное говно. А говно, раз, не склонно признавать, что оно говно. И, два, даже если и признает, то как звучит это признание, по-твоему? «Да, я говно, извините меня.»? — он качает головой. — Ни в жизнь. В лучшем случае это «Да, я говно, но так и все вокруг тоже говно! Я точно такое же говно, как и остальные.». Такова заложенная в людях программа и есть большая вероятность, что Версилов в данном случае действует исходя из нее.

— Кстати, о литературе. — говорит Макс после паузы. — Вчера вечером попался на глаза сайт писательницы Джулии Штопоровой, пишет книги в жанре «остросюжетный любовный роман». Жара! Аннотации в стиле «Аглая (у макулатурщиков там, похоже, соревнования кто позаковырестее имя сообразит) всю жизнь искала мужчину мечты и вот вроде бы нашла. Купаясь в реке любви и отношений, она случайно обнаруживает дневник любимого и узнает страшную тайну…» или «Даздрасмыгда девушка невероятно эффектная и умная, она живет в шикарной квартире, мастерски водит машину, знает пятьдесят иностранных языков, играет на гобое и трещетках, танцует гопак с рюмкой водки на голове, но не помнит кто она и откуда, потому что Даздрасмыгда — киллер!». Названия книг под стать — «Океан любви, или сорви с меня мою маску», «Ошибки детства, или как стать стервой»…

— «Шампанское «Кристалл» в шезлонге на Лазурном берегу, или х** в жопу».

— Я бы почитал. — смеется Егор, вынимая грудину.

15

Размышляя о событиях в своей жизни, дохожу от метро до подъезда, привычно хлопаю несколько раз по карманам. Достав связку, прикладываю «таблетку» к домофону, боковым зрением отмечая какое-то движение неподалеку. Нехорошее предчувствие… Но, помятуя о постоянно снующих туда-сюда азиатах, я не придаю этому значения, к тому же, весь последний месяц — одно большое нехорошее предчувствие. Вновь вернувшись к обдумыванию недавних событий, прохожу через небольшой холл и нажимаю кнопку вызова лифта. В ту же секунду огромная лапа хватает меня за воротник и с силой отбрасывает к стене. Инстинктивно выставляя вперед руки, я пытаюсь ухватиться за нападающего, но тот ловко уклоняется, и я впечатываюсь спиной в бетон, с размаху ударяясь затылком об стену. На несколько секунд в глазах темнеет, я почти теряю сознание, но удар в живот мгновенно возвращает к реальности, сквозь белесую пелену я замечаю, как что-то сверкнуло в руке у детины. Нож! За мгновение я представляю все варианты, которые могут за этим последовать. Самый вероятный — воткнет в живот или левый бок. А может схватит за волосы и рассечет горло? Сжавшись в комок, я ожидаю своей участи. Сомнений в том, что он меня убьет, нет ни малейших, я видел его лицо, когда отлетал к стенке. Страшное, усохшее, землисто-серое лицо с впавшими глазами. Детина оттаскивает меня в закуток за лифтовой шахтой, вцепившись в горло, с силой вжимает клинок под скулу.

— Пикнешь — убью, сука! Где твои друзья?

Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, после удара внутренности свело в спазме, в груди клокочет. Я смотрю на него, но вместо лица только клочковатая щетина и растекшийся синяк. И глаза. Неживые, бесцветные глаза. Наконец-то мне удается набрать в легкие воздуха.

— Руки из карманов, так, чтобы я видел! Не шути со мной, гнида, у меня за спиной четыре года спецназа! Где твои друзья?

— Какие друзья?

— Которые меня мудохали два дня назад. — отвечает он, показывая на синяк. — Видишь это?

— Я никого не трогал! — меня охватывает отчаяние, голова болит так сильно, что на глазах выступают слезы.

— Поверь, мне это жить не мешает, — с какими-то задушевными нотками произносит он, явно наслаждаясь ситуацией, — но ответить кто-то должен. Если ты не назовешь имена и адреса тех двоих, то ответишь за всех. — он вжимает лезвие еще сильнее.

Меня начинает подташнивать от исходящей из его рта вони, помеси гнилых зубов и табака, дикая головная боль усугубляет ситуацию.

— Я не знаю о чем вы.

— Сдается мне, дружок, пи**ишь ты.

Произнеся это, он с хэканьем бьет ножом в стену. Просвистев в сантиметре от моего лица, острие врезается в штукатурку, оставляя борозду в несколько миллиметров глубиной. Сердце буквально выпрыгивает из груди, не могу ни пошевелиться, ни вымолвить слова. Волосы дыбом… Вдруг начинает играть мелодия. По рингтону понятно, что звонит кто-то из родных.

— Бери трубку! — приказывает детина.

Я достаю телефон, отмечая хищный взор на ублюдочной роже.

— Алло. — стараюсь придать голосу уверенность, но вместо этого выходит какое-то невнятное дребезжание.

— Алло, Стасик, все в порядке? — моментально почуяв неладное, взволнованно спрашивает мама.

— Да… Все нормально… Я перезвоню.

— Ты где?

— В подъезде стою…

Большой палец детины с силой вжимает кадык в горло. Я закашливаюсь.

— Алло, сыночек? Что случилось?

— Я перезвоню. — повторяю я и кладу трубку.

Практически сразу мерзавец пытается ударить меня головой в нос, но я успеваю увернуться и удар приходится под правый глаз.

— Ты чо, мразота е***ая?! Ты охуел что ли?! Все из карманов, б***ь, живо!

Он не моргая смотрит на меня, пока я достаю ценности. Первоначальный шок прошел, на смену ему пришли злость и обида. Все бы отдал, чтобы узнать как зовут этого гондона.

— Заметь, я еще не в нос бью. — слышу откуда-то сверху.

Поднимаю голову.

— Наверное, я должен сказать «спасибо»?

Глаза детины сужаются. Через секунду я получаю второй удар, точно в переносицу. С щелчком появляется чувство онемения, быстро сменяющееся тупой, ноющей болью. Неприятная, теплая влага струится по лицу, оседая медным привкусом на губах, стекая по подбородку и шее, где, огибая пальцы детины, расплывается по воротнику.

— Как ощущения? Попи*ди мне еще, умник.

Забрав телефон и бумажник, вертит в руках ключи. Татуировка между большим и указательным пальцами — пять точек, как на игральной кости.

— Кто в квартире?

— Родители.

Повисает густая тишина. Детина сверлит меня взглядом, прикидывая вру я или нет, затем выбрасывает связку в шахту, вытирает залитую кровью руку об подаренную мамой рубашку, после чего покидает тесное пространство, все еще держа нож в руке. Я слышу как в холле он с щелчком складывает его перед тем, как хлопнуть дверью.

Через мгновение меня выворачивает.

16

С чашкой горячего чая я сижу в сто четвертом в компании Макса, Бини, Егора и Мани. Нос распух и жутко болит. Утреннее чаепитие только началось, время от времени ловлю на себе осторожные взгляды, но вопросов никто не задает. По телевизору показывают шествие людей с плакатами, мужчина лет тридцати пяти вещает с трибуны, косноязычный доклад наполовину состоит из слов «коррупция», «нефть», «деньги». Биня равнодушно отворачивается от экрана.

— Стандартное выступление в жанре «Путин виновен в том, что я дегенерат». И свора лопоухих на подсосе. Мне интересно, с чего вдруг люди, жизнь просидевшие с пальцем в заднице, все разом решили, что у них должна быть активная гражданская позиция? Куда вы лезете, б***ь? — на экране некрасивый человек в очках и фиолетовой болоневой куртке. — Живите кем жили. Или разберитесь сначала со своими засранными обоями, со своими разъебанными гарнитурами. Сидят в своих облезлых кухнях, на своих просиженных диванах, пьют чай из треснутых кружек и решают, как нам Россию-матушку спасти, что же нам делать надобно.

— Но ведь все эти жирные морды в правительственных аппаратах, они же воруют! — возражает Маня. — В стране непонятно что, все, за что ответственно государство — все в настолько плохом состоянии, что хуже некуда. Ни бизнесом не заняться нормально, ни на работу устроиться! Про поступить на учебу в приличный ВУЗ я уже не говорю, везде блат! Попробуйте полечиться в местной поликлинике, лечились ведь? Везде хамство и необязательность. ТСЖ, пенсионный фонд… сплошное испытание, боишься лишний раз обращаться!

— Мария, ты понятия не имеешь о том, что такое испытания, — говорит Биня. — Все, что у тебя есть — это набор неясных претензий к жизни, в основном к тому, что в ней не все так, как ты хочешь. Хотя, почему оно должно быть так, — лично мне не понятно. Тебе чего-то там не дают? Позволь рассказать кое-что. — он ставит чашку на стол. — Три года назад я перенес операцию на головном мозге, два месяца после нее приходил в себя и еще примерно полгода после этого баловался всякими приятными мелочами типа лучевой и химиотерапии, это к вопросу об испытаниях. Так вот. Оперировал меня доктор наук, профессор Солоников Дмитрий Емельянович, заведующий отделением хирургии опухолей головного и спинного мозга Института имени Поленова. С ним как раз все понятно, потомственный ученый, светило мирового масштаба, все дела. Рассказать я хочу о человеке, который ему ассистировал — кандидате медицинских наук, нейрохирурге Оруджиеве Шофкате Ибрагимовиче. Родился и вырос он в Узбекистане, стране, где до сих пор жопу рукой вытирают. Сейчас этот человек — заместитель заведующего отделением в одном из важнейших медучреждений России. А теперь скажи мне — Путин его тыкал носом в учебники? Или может быть Путин водил его за руку из одного места в другое, пока не привел в то, где он сейчас? Каждый человек имеет в жизни то, что хочет, и кто-то для реализации своих целей изучает обстановку вокруг себя и ищет возможности, а кто-то лежит на диване и плачет о том, что плохой Путин не дает ему самореализовываться. — Биня пристально смотрит на нее. — Ты когда-нибудь задумывалась о том, что для того, чтобы быть бездомным алкашом, нужна всего одна вещь — нужно хотеть быть бездомным алкашом. Ни при каких других обстоятельствах этого не добиться. Во всем остальном примерно то же самое.

— А если, например, форс-мажор? Просто не повезло, произошли события непредвиденного характера?

— Это какие, например? Кроме того, речь не о том. — он поднимается с места и идет к шкафу. — Сейчас я тебе зачитаю. — Биня достает небольшую потертую книжку и начинает ее листать. — Где-то здесь… да, вот! «Трудно удержать власть новому государю. И даже наследному государю, присоединившему новое владение — так, что государство становится как бы смешанным, — трудно удержать над ним власть, прежде всего вследствие той же естественной причины, какая вызывает перевороты во всех новых государствах. А именно: люди, веря, что новый правитель окажется лучше, охотно восстают против старого, но вскоре они на опыте убеждаются, что обманулись, ибо новый правитель всегда оказывается хуже старого. Что опять-таки естественно и закономерно, так как завоеватель притесняет новых подданных, налагает на них разного рода повинности и обременяет их постоями войска, как это неизбежно бывает при завоевании. И таким образом наживает врагов в тех, кого притеснил, и теряет дружбу тех, кто способствовал завоеванию, ибо не может вознаградить их в той степени, в какой они ожидали, но не может и применить к ним крутые меры, будучи им обязан — ведь без их помощи он не мог бы войти в страну, как бы ни было сильно его войско.». — Он переводит глаза на Маню. — Никколо Макиавелли. Если упростить — челядь всегда недовольна. Испокон веков она свято верует в то, что ее обязаны носить на руках и целовать в задницу, а вместо этого обворовывают и унижают. Смена власти ничего не дает до тех пор, пока неизменен менталитет, ибо у народа такая власть, какую он заслуживает. «Рождено больше учеников, чем государство может воспитать и устроить. Должно так случиться, что многие лица будут воспитаны негодными к иным призваниям, что сделает царство полным недостойных, глупых и бессмысленных людей.» — произносит Биня. — Фрэнсис Бэкон. Если это было понятно еще в семнадцатом веке, интересно, что бы он сказал сейчас, когда царство до отказа забито тупорылыми неумехами, которые требуют-требуют-требуют. Требуют благодати вместо того чтобы самостоятельно ее себе обеспечить.

— Как мы, например, Виктор Николаевич. — говорит Макс с улыбкой. — Мы себе обеспечиваем. Мы молодцы.

— Молодцы-молодцы. — вздыхает Биня. — Кстати, там Зелибобу оформили ночью, — улыбка Макса мгновенно исчезает, — Все стандартно: разместить в секционной, провести внешний осмотр, проверить наличие инородных тел в глубоких отделах дыхательных путей, жидкости в желудке и тонком кишечнике, взять на анализ образцы костного мозга. Наслаждайтесь.

— Что такое «зелибоба»? — спрашиваю я Макса по пути в хранилище.

— Это пи**ец.

Спустя несколько минут я понимаю, что «****ец» — это еще мягко сказано. В хранилище мы находим обвитое водорослями тело с раздувшимся лицом, кожа грязно-бежевого, местами серого и коричневого цветов начала слазить с рук и ног вместе с ногтями, образуя подобие перчаток (позже я узнал, что это явление так и называется — перчатки смерти). Вонь от тела непереносимая. Несмотря на все усилия, меня начинает рвать еще до транспортировки. Благо, кроме чая в желудке ничего нет.

— Дыши через рот. — говорит Максим, склонившись над трупом.

— Стараюсь. А разве нет ничего, чем можно помазать под носом?

— Это дерьмо ничто не перебьет. Я пробовал брызгать на маску женскими духами, толку ноль, зато подруга стала ассоциироваться с секционной. Заставил сменить на другие, — член не вставал, хоть убей. — Макс молчит какое-то время, затем улыбается. — Егор тут недавно пришел довольный, «Что за повод?» спрашиваю, «Да у телочки одной день рождения, подарок дарил», «Что за подарок?», «Ершик унитазный» говорит и «гыгыгы» весь такой. В какой-то книге очередной прочитал, что подарок должен быть неожиданным, не важно, насколько он дорогой. «Молодец» — говорю, — «теперь каждый раз, счищая говно, она будет думать о тебе». Бедолага аж позеленел, отпросился у Бини, побежал забирать обратно.

Я пытаюсь улыбнуться, взгляд невольно возвращается к грязному раздувшемуся лицу. Не в силах смотреть на него, закрываю глаза.

— Мне кажется, я не вынесу этого, Макс.

— Не распускай сопли, скоро втянешься.

— Сомневаюсь.

— Ну, что интересного расскажете? — в зал входит Биня.

— Вкратце: ЧМТ с переломами свода и основания черепа. — говорит Максим. — Мелкопузырчатая пена в дыхательных путях, а также отверстиях рта и носа отсутствует. Похоже, скончался он не в воде. На затылочной части многочисленные кровоподтеки и ссадины, возможно, его волокли перед тем как сбросить в водоем.

— Понятно. Что с желудком и кишечником?

— Пока не вскрывали.

— Ну так вперед. Стас, не хочешь попробовать?

— Нет, спасибо.

— Ты какой-то хмурый сегодня. Все нормально?

— Угу.

— Ну смотри. — говорит Биня и выходит из секционной.

— Правда нормально? — спрашивает Макс. — А то не стесняйся. — кивает в сторону утопленника. — Расскажи товарщу, как тяжело тебе приходится. Его, кстати, неплохо бы обратно перенести, Мань, подсоби, а? Я опаздываю страшно.

— Ага, щас. — отвечает Маня и начинает утробно гоготать.

Всегда было интересно, откуда берется эта веселость у толстух? Чем питается? Я никогда особо не жаловал жиробасов, как образчик необоримой лени и наплевательского отношения к себе, но быть толстым мужиком — это полбеды, с возрастными тоже все ясно, молодая толстая баба же — явление за пределами моего понимания. Взять ту же Маню. Если и отважился какой-нибудь смельчак свернуть горы (в прямом смысле) и заправить своего червяка куда надо, то было это не иначе как в полуобморочном от количества выпитого состоянии этак декаду назад. Что тут веселого, казалось бы? Ан нет, с утра до ночи веселятся. Или это замаскированные рыдания? Попытка привлечь к себе внимание? Самое странное, что очень редко за этим гоготом можно услышать фальшь. Похоже, им и вправду весело. Загадка.

17

Воздух поражает восхитительной прохладной свежестью, настолько сладостной и желанной, что я решаю не спускаться в метро на ближайшей станции, а дойти до следующей. Незнакомое состояние… Лень думать, лень чувствовать. Хочется просто идти, бесконечно долго, не встречая никого, ни на что не глядя.

Под конец смены отвращение и тошнота сменились неприятным, тревожным чувством, рассеявшись на воздухе, оно вновь начало подступать по мере спуска в метро. Подземка напоминает преисподнюю, всасывающую и изрыгающую души одновременно. Трупная вонь, тщетно соскабливаемая мной в душевой Бюро, усиливается с каждым метром, ни на секунду не покидает ощущение, что на меня кто-то косо смотрит. На середине маршрута, женщина, несколькими минутами ранее севшая рядом, поднимается и пересаживается на другое место.

По пути домой я заглядываю в магазин и покупаю проволочную щетку и кусок хозяйственного мыла, которыми поочередно тру себя в душе. Позже состояние становится значительно хуже, облупившийся, в желтых потеках потолок начинает напоминать рыхлую кожу утопленника. Едкое, гнусное пламя разъедает изнутри грудную клетку, пробирается к гортани, отдаваясь в руках и ногах, сердце колотится. Боюсь смотреть в темноту прихожей, не дает покоя смутная уверенность, что через секунду в ней начнут проступать очертания… В попытке унять сердцебиение, я вспоминаю как маленьким мальчиком, проснувшись среди ночи, дрожал от страха, вспоминая прочитанную накануне повесть «Красная Рука, Черная Простыня, Зеленые Пальцы». Не смешно ли? Нет, мне совсем не до смеха. В парах сомнамбулического безумия, в окружении призраков гниющих тел, порванных, разбитых, обезображенных лиц, я вопрошаю в пустоту: «Какого х-я?». «КАКОГО х-я?!»

18

«Какого х-я?» — раздается за двумя картонными прослойками стен. Шаги по коридору. Стук в дверь. Не мою.

— Да? — я узнаю голос лысого парня в майке.

— Олег, это ты сейчас сморкался в раковину на кухне? — дядя Миша.

— Да, но… Я спешил, а ванная занята была.

— Ну так может ты теперь и ссать в нее будешь, коли туалет занят?

Я почти физически ощущаю как к горлу лысого подкатывает неприятный горький комок.

— Еще раз повторится что-нибудь подобное, я подниму вопрос о твоем выселении. — подчеркнуто строго и деловито, как учитель ученику, произносит дядя Миша.

— Это каким образом? — с вызовом спрашивает Олег.

— Да таким, б***ь! — дядя Миша мгновенно свирепеет, образ учителя отваливается от него как засохший навоз от сапога, — Ты тут никто, б***ь! У тебя хотя бы договор есть об аренде?

Олег, поняв оплошность, на этот раз благоразумно молчит.

— Вооот. — расплывается дядя Миша в оргазмической ухмылке. — А я здесь собственник, б***ь! Понятно? Скажи спасибо, что мы тут терпим сборища ваши бесконечные.

Олег что-то неразборчиво мямлит, не удостоив его ответом, победной поступью дядя Миша идет обратно в комнату. На полпути его окликает незнакомый мне женский голос.

— Дядь Миш, это вы скрутили температуру в колонке?

— Да, я. Там 56 градусов было, пламя как в плавильне.

— А обязательно до минимума? — в интонации возмущение граничит с искренним любопытством — Вы понимаете, что начинает холодная вода течь? Мы, кажется, уже разговаривали по этому по…

— Хорошо, что ты завела разговор, — перебивает ее дядя Миша, — мне уже остоебенело напоминать, что колонку нужно аккуратно использовать. Ты понимаешь, что…

— Дядь Миш, я уже говорила, что ставлю перед душем комфортную для себя температуру, — на этот раз в голосе девушки только металл, компромиссные варианты дядя Миша явно упустил, — а потом убираю как было. Что вам неймется-то все время?

— Я здесь хозяин, надо будет, обойду всех, соберу подписи и выс…

— Хозяин чего? Конуры, в которой сидите сутками? Ну вот в ее пределах и командуйте. В общем, я вас по-хорошему последний раз предупреждаю — не трогайте колонку, пока я в душе, иначе у нас с вами будет конфликт. Поскольку вы не моетесь, симметричными действиями вас не испугать, но поверьте, я найду способ прищемить вам яйца, и мало не покажется!

— Ты что се…

— Разговор окончен.

— Оставив ошеломленного дядю Мишу обтекать, девушка возвращается в, судя по звуку, одну из угловых комнат.

Кошмары разом отступают. «Все-таки есть на свете справедливость.» — думаю я с улыбкой. Какое облегчение!

19

«Привет, дорогой!

Спасибо, очень смешная идея:) Для короткометражки сложновата, но я пообщалась с преподавателем, он разрешил нам с Томасом сделать комикс! Томас — это мой одногруппник, мы с ним в паре сдаем проект.

Очень жаль, что ты задерживаешься, хотя погода ужасная, дожди идут не переставая, как в фильме «Семь», не хочется лишний раз выходить из дома. Томас говорит, что в такую погоду самое большое количество убийств, поскольку дождь и вообще любая хмурая погода как-то действует на подсознание, особенно на нездоровое. Страшно возвращаться после занятий!

Позавчера ходили с подругами на выставку работ Дианы Арбюс, потрясающе! Ходили вечером и затем разъехались по домам, я до самого утра не могла уснуть, перед глазами стояли эти лица.

Приезжай скорее! Жду с нетерпением!

Целую!

Флора».

20

Очередным ненастным вечером я решаюсь разобрать антресоли у входа. Каково же оказалось мое удивление, когда я обнаружил, что пространство в полтора кубических метра почти полностью занято книгами. Купив в ближайшем хозяйственном магазине деревянный стеллаж, я размещаю их поочередно на полках. Лесков, Набоков, По, Джек Лондон, Чехов, Горький, Достоевский, Фолкнер… Вот это клад! С книгами обнаруживается еще примерно такой же объем различной мелочевки и непонятных бумаг, не представляющих ценности. Забив ими прочный пластиковый мешок, выношу его на лестницу, попутно сталкиваясь с симпатичной светловолосой девчонкой.

— Привет!

— Привет. — отвечает она холодно. Я узнаю голос девушки, навешавшей недавно дяде Мише. Не говоря больше ни слова, она проходит мимо меня.

На обратном пути слышу как на кухне кашеварят, «Не иначе она же.» — думаю я и с ковшом для варки иду на кухню. Так и есть. Бросив на меня беглый взгляд, девушка дальше занимается своими делами.

— Я Стас, сосед из ближайшей комнаты. — как бы между делом говорю я, наливая воду в ковш.

— Настя.

— Очень приятно.

И снова молчание. Чувствую себя неловко. Ставлю ковш на огонь и выхожу из кухни. Когда я возвращаюсь кинуть пакетик в воду, Насти на кухне уже нет.

21

— Вы верующий, Виктор Николаевич? — спрашиваю я пока Биня рутинно обследует содержимое головы очередного бедолаги.

— Не знаю, Стас. Наверное, правильнее считать, что нет, хотя не уверен. Я верю в высшие силы, но не верю в церковь, как в представительство этих сил. Церковь видится мне лишним звеном в цепочке моих с этими силами взаимоотношений.

— А в какие силы вы верите?

— Я верю в справедливость и в некие сущности, эгрегоры, которые заведуют этой справедливостью. Каждому по заслугам и так далее.

— Эгрегоры?

Биня со вздохом прерывается.

— Да, эгрегоры. Ничего общего с полоумными экстрасенсами и разводами в газетах, я просто не знаю, как еще это назвать. Этакие сгустки энергии, имеющие отношение к определенной материи и заведующие ей. Если ты чего-то хочешь, но пока не получил, значит на данном этапе эгрегор не считает нужным тебе это давать.

— То есть, если… Не знаю… У Егора, например, как он выражается, «нет телочки», то это значит, что «телочий» эгрегор ее зажал?

— Примерно так, — смеется Биня, — на «телочках», кстати, довольно просто объяснить функционирование эгрегора, в моем представлении. Допустим, есть так называемый женский эгрегор, который решает кому какую девушку выделить. Так вот, эгрегор этот очень редко сразу дает мужчине то, что надо, сначала он подсовывает ему залежалый товар в качестве тестирования. И если ты с благодарностью принимаешь то, что он тебе дает… Например, нравишься ты какой-нибудь некрасивой девушке, ну нравишься спасу нет, пойди ей навстречу, я не имею в виду перешагнуть через себя и начать с ней встречаться, нет, но хотя бы прояви дружелюбие, отнесись с пониманием и сделай, по возможности, то, что она хочет. Хочет сходить с тобой в кино? Сходи, с тебя не убудет. Сделай ее счастливой хотя бы ненадолго. Таким образом ты говоришь «спасибо». Принимая с благодарностью тестовые варианты, рано или поздно ты получишь первый класс, ту самую, единственную и неповторимую. А будешь воротить нос от всего, что мало-мальски не устраивает, останешься философствующим онанистом. Понимаешь о чем я говорю?

— Кажется.

— И у Егора, кстати, есть телочка.

— Ага, слышала я его рассказ. — неожиданно вступает Маня.

— В смысле? Она ничего.

— Она-то да, но только ему ничего не светит. Не его уровень.

— Ой, я вас умоляю! — отмахивается Биня. — «Не его уровень». А кто его уровень? Какая комиссия это определяет?

— Это в подсознании. — говорит Маня. — Люди могут встречаться только с теми, с кем они на одном уровне.

— Да? Ну тогда проконсультируй меня, пожалуйста. Допустим, есть Муж и Жена. Жена уходит к другому, состоятельному мачо, назовем его «Разлучник». В отместку Муж спит с девушкой, которую Разлучник когда-то любил нежной юношеской любовью, но не встретил взаимности. Спустя какое-то время Разлучник бросает Жену и пытается наладить отношения с Любовью, но снова получает отказ и в гневе улетает отдыхать на Ривьеру, о которой Мужу остается только мечтать. Жена, в свою очередь, решает отомстить Разлучнику и спит с его другом, в то время как Любовь пытается подбить клинья к Мужу, в которого влюблена, но Мужу она не нравится и он отказывает ей. — Биня прерывается перевести дыхание.

— Неужели конец? — улыбается Макс.

— Внимание, вопрос. Кто на каком уровне находится?

— Так не бывает. — говорит Маня. — В жизни, по крайней мере. В кино может быть. В жизни — нет.

— Поверь на слово, в жизни и не такое дерьмо случается. — говорит Биня, ковыряясь пинцетом в черепе. — В жизни… — с выражением крайней сосредоточенности он вынимает из мозга сплющенный кусочек металла и кладет его в маленький пластиковый пакет. — …и не такое дерьмо случается.

II

1

Нельзя не признать, что, как и предсказывал Макс, я в целом пообвыкся. Раздробленное червивое лицо какого-нибудь страдальца уже не вызывает во мне прежних эмоций, от былых потрясений остались только крохи на фоне «здесь собрать, там подчистить, Биня просил подготовить то-то». «Ко всему-то подлец-человек привыкает!» Правда, никогда бы не подумал, что жизнь проиллюстрирует мне это так наглядно.

Завалившись на диван после пятничной смены, я сплю до вечера субботы, просыпаюсь часов в восемь и, как почти всегда бывает в таких ситуациях, с отвратительным настроением. Приняв душ, скромно поужинав и посидев минут двадцать перед чашкой кофе, беру книгу, из тех, что еще не читал. Наугад открываю страницу. «Вот смотри. Полнолуние было в ту ночь когда мы в воскресенье две недели назад значит в точности сейчас новолуние. Шли по берегу Толки. Неплохо для лунной ночи в Фэрвью. Она напевала. Юный май и луна, как сияет она, о, любовь. Он рядом с ней, по другую сторону. Локоть, рука. Он. И в траве светлячок свой зажег огонек, о, любовь. Коснулись. Пальцы. Вопрос. Ответ. Да.» Лежащий на столе телефон оживает, заиграв «Cowboy Gay Sex» из «Фэмили Гая». Впервые и с удивлением отмечаю, что мне практически перестали звонить. Более-менее регулярно звонит только мама, остальным, похоже, насрать, что со мной происходит и жив ли я вообще.

Мобильник тем временем продолжает надрываться, кто-то настойчиво хочет со мной поговорить. После второго «Sodomy» я беру трубку. Макс.

— Как настроение?

— Так себе. — говорю.

— Это хорошо. Потому что я как раз собирался к тебе заглянуть. Не один. На пре-пати, так сказать. А потом пойдем тусить.

— Спасибо, Макс, но я не то чтобы готов.

— А никто тебя и не заставляет. Сначала посидим, а там видно будет, окей?

— Окей.

В районе десяти зазвонил домофон, как оказалось, под «не один» он подразумевал двух девушек, одну я узнаю сразу — Ира, вторая как будто бы смутно знакома. В одной руке у Макса увесистый пакет, другой он приобнимает не-Иру за талию. Все трое уже на веселе.

— Дамы, Станислав. Станислав, дамы.

— Очень приятно.

Ира смотрит на меня как будто с укором, однако я не могу прочитать этот взгляд, в нем явно что-то еще.

— Не обращайте внимания на интерьер, так задумано. В стиле Тайлера Дердена, отречение, так сказать, от социальных благ. — говорит Максим и вытаскивает из пакета бутылку Мартини, несколько коробок апельсинового сока и жестяной тубус. Шестнадцатилетний Бушмиллс. На столе также появляются сигареты в красивой шкатулкообразной пачке черного цвета.

— Что за повод?

— Гусарам повод ни к чему. — улыбается Максим, — Но если серьезно, стоит отметить твой первый месяц. Парень молодцом, — говорит он, повернувшись к девушкам, — растет на глазах. Я, например, первые два блевал дальше чем видел. А потом ничего, привык. — Максим окидывает взглядом мою комнатенку, — Где сядем?

Я улыбаюсь, показывая, что оценил шутку, затем машу рукой в сторону дивана, иду на кухню и беру четыре фарворовые кружки (половину всей моей посуды), одна из них с трещиной. По пути обратно успеваю три раза покраснеть. Что за нелепость! Макс наверняка не упустит шанса постебать меня, но деваться некуда, не без труда напустив на себя беззаботно-веселый вид, ставлю их на столик (треснутую себе) и сажусь на стул напротив гостей.

— Не забудь напомнить взять в следующий раз и стаканы. — Макс.

— Не забуду, наливай.

Макс наливает в две кружки виски на четверть, мартини на треть в две другие. Кружка с трещиной оказывается в числе мартини-кружек. Бл**ь.

— Сок по вкусу, барышни.

Я получаю возможность понюхать напиток. Фруктовый аромат с дубовыми нотками. Лучшее, что когда-либо видели эти чашки.

— За профессиональные привычки! — поднимает кружку Макс.

Выпиваем. Я ставлю Coldplay на ноутбуке, какое-то время все молчат. Не-Ира рассматривает облезлую лепнину на моем потолке, Ира по прежнему кидает на меня неоднозначные взгляды.

— Интересный образец, — говорит не-Ира глядя в потолок, — похоже на герб английского баронета.

Поймав мой вопросительный взгляд, Макс украдкой показывает три пальца и выговаривает одними губами слово «Лондон». Я хмурю брови и слегка подаюсь вперед, демонстрируя всем видом, что ничего не понял. Не-Ира резко поворачивает голову в мою сторону, Макс поспешно выговаривает:

— Кира — моя одноклассница, три года как живет в Лондоне, приехала к сестре.

Ира и Кира? е**нуться.

— Круто. — говорю, — Надолго?

— На неделю. — отвечает Кира.

Я киваю.

— Чем ты занимаешься в Лондоне?

— Работаю, в основном. Я иллюстратор в небольшой студии. А ты?

— Стас — ассистент нейрохирурга, как и я, — отвечает за меня Макс. Я снова вопросительно смотрю на него. Он продолжает как ни в чем не бывало, — Перспективный молодой специалист, как я уже говорил.

— А ты любитель почитать. — Кира смотрит на стеллаж с книгами, — Это здорово, читающий молодой человек нынче большая редкость.

— Спасибо. Ты, наверное, тоже любительница?

— Да. Обожаю читать!

— Что читаешь?

— Русскую классику в основном. Достоевский, Толстой, Гоголь, Гончаров. Англичан тоже люблю, но меньше.

Минуты три мы обсуждаем классиков, русских и англичан, затем переходим на американцев.

— Читал что-нибудь Фитцджеральда? — спрашивает Кира.

— «Гэтсби».

— О, обожаю «Гэтсби»! Что можешь сказать про эту книгу?

Я чувствую, что не хочу ничего «сказать» ни про «Гэтсби», ни про какую-либо другую книгу ни сейчас, ни когда бы то ни было. В отличие от червеобразных очкастых задротов из книжных клубов и телепередач, я люблю читать книги, а не разглагольствовать о них, но двухмесячное воздержание и 100 граммов виски развяжут любой язык. Выспренная чушь полилась как из рога изобилия.

— Я считаю, что Фитцджеральд в этом произведении отразил срез американского общества двадцатых (двадцатых?) годов, его расслоенность, праздные настроения богатеев, их нежелание становиться на место других людей, барьеры, отделяющие людей друг от друга в рамках одного общества и невозможность преодоления этих самых барьеров…

Попутно я пытаюсь вспомнить, где я все это читал? В Википедии? Бля, только бы она не читала ту же самую статью, дурак, не спроста же она спросила именно про «Гэтсби», наверняка читала, если так, звание дешевого ****обола мне обеспечено. Размышляя подобным образом, я решаюсь на импровизацию.

— …и на фоне всего этого он рассказывает историю парня из низших слоев, старающегося дотянуться до звезды, до девушки из другого мира, но общество не дает ему этого сделать, его разделение настолько фундаментально, что как ни старайся — а он старался изо всех сил, — его устои непреодолимы. Споры во многом связаны с давностью, сейчас выйди что-нибудь подобное, я бы сказал, что парню просто не повезло, он влюбился не в ту девушку. Но ведь могло и повезти? Точно также как не получилось, могло и получиться, но в те времена, скорее всего, не могло, именно это возмущало Фитцджеральда и навело его на идею. Кроме того, в произведении есть также сюжет о том как человек, со стороны выглядящий как гостеприимный и радушный хозяин с кучей друзей, на самом деле друзей не имеет, в доме у него пасутся одни прихлебатели и любители халявы, которые исчезают с окончанием вечеринки, не заботясь ни о чем, в том числе о личности хозяина дома. Им конечно интересно кто он такой, но дальше праздного любопытства дело не заходит.

Выговорив все это, я отхлебываю из кружки и делаю вид, что сказанное всерьез взволновало меня. Весь из себя задумчивый, я смотрю в пол перед диваном. Заход рискованный, краем глаза замечаю, что Кира смотрит на меня, но поворачиваться сразу нельзя. Зато я могу посмотреть на Иру, она смотрит на меня с недоверием, не могу сказать, что это воодушевляет. Взгляд Макса не выражает ничего, такое ощущение, что он занят собственными мыслями.

Проходят несколько секунд в общем молчании и я начинаю ощущать, что сидеть истуканом становится глупо и я могу наконец-то повернуть голову. Кира смотрит на меня с неподдельным интересом. Похоже, прокатило.

— Это как-то соотносится с твоими мыслями о книге? — спрашиваю.

— Да.

Она улыбается. Черт, да у меня сегодня есть все шансы. Улыбаюсь в ответ.

— Кира, а ты сюда что-нибудь привезла почитать? В смысле, ты ведь не будешь всю неделю на ногах, чем будешь заниматься в свободное время? Русскую классику читать? — подключается Макс. Не могу понять, издевается он или нет.

— Русской классики у меня тут нет, буду перечитывать «Золотую тетрадь» Дорис Лессинг.

О, Лессинг! — оживляется Ира, — Как же прекрасно она пишет, обожаю ее!

— Да! — поддерживает с воодушевлением Кира, — Женщины вообще пишут более возвышенно, более чувственно, шире затрагивают вопрос отношений с окружающими, чаще развивают события через эти отношения, в то время как мужчины больше концентрируются на внутреннем мире героя. Хотя, не всегда, конечно. Вы читали «Изысканный труп»?

— Начинал. — отвечаю я, — Не успел, правда, оценить высокий стиль и полные красочных метафор описания актов каннибализма, так как на «холодная струйка спермы вытекла из вялого пениса, когда я перекатывал его языком» решил закончить.

— Вы можете назвать меня шовинистской свиньей, — говорит Макс, — но я убежден, что бабы в подавляющем большинстве не умеют писать.

Кира смотрит на него с вызовом.

— Какие у тебя есть тому подтверждения?

— Подтверждения? — он ехидно улыбается, — Какие тебе нужны подтверждения?

— Любые.

— Хорошо, давай пойдем по верхам. Нобелевская премия по литературе. Знаешь сколько женщин приходится на десять лауреатов?

Макс с Кирой какое-то время выжидательно смотрят друг на друга, затем Макс молча поднимает левую руку, демонстрируя указательный палец, а заодно и новые часы на запястье.

— Одна из них Дорис Лессинг, кстати. — он с улыбкой смотрит на Киру пока та пытается сообразить как на это реагировать.

— Вас послушать, так «бабы» вообще ни на что не годны, кроме уборки и приготовления жратвы, ну и отстрочить на ночь, на этом их роль в мироздании заканчивается.

— Только не надо впадать в крайности, — еще шире улыбается Макс. — У женщин велика степень влияния на мужчин, равно и на мироздание, кроме того, есть сферы, где они справляются лучше мужиков, я к тому, что писанина — не одна из них и вместо того, чтобы выплескивать на бумагу подростковые фантазии о том, как донжуан Семен бережно куда-то там отнес свою принцессу на руках, неплохо и впрямь лишний раз пидорнуть ковер пылесосом.

Я не могу сдержать смех. Чувствую, как женское негодование распространяется и на меня, но я уже достаточно набрал очков перед Кирой, чтобы не париться по этому поводу.

— Савенко, ты и впрямь свинья шовинистская!

Теперь от души смеется Макс.

— Я знал, что этим кончится. Кроме того, чувствую, еще пара таких разговоров и меня родная мать перестанет пускать на порог. У женщин чувство солидарности передается на уровне телепатии, не успел с одной поссориться, как уже все остальные ополчились. Давайте за взаимопонимание, что ли? — добавляет он и берется за кружку.

Девушки многозначительно переглядываются.

Просидев чуть больше часа, перемежая общение тостами, становящимися все длинней и запутанней, мы решаем посмотреть какой-нибудь фильм. Кира настаивает на «Рок волне», Ира его видела, но, в целом, не против, нам с Максом все равно.

Выключив свет, я ставлю ноутбук на стол, сбив попутно стакан, чуть было не заливаю его мартини с соком, включаю фильм и сажусь на диван рядом с Кирой. Кино не вносит существенных изменений в настроение вечера, но полумрак делает свое дело и вскорости невербальное общение начинает преобладать над вербальным. Как следствие, спустя двадцать минут «просмотра» моя рука лежит на Кирином колене, а член стоит как в последний раз. Рядом сидят Ира и Макс. Макс, красный как рак и порядком захмелевший, что-то рассказывает полушепотом не менее захмелевшей Ире, та хихикает, поглядывая то на монитор, то на Максима.

Пытаясь собраться в кучу, начинаю следить за происходящим на экране. Какая-то возня в кладовке двух мужиков, точнее одного жирного волосатого мужика и мальчика, оба голые по пояс. Обняв жирного, скинув штаны, мальчик выходит в темноту.

— Согласно УК РФ, подобное деяние приравнивается к изнасилованию. — произносит Макс.

— Какое деяние?

— Умышленное введение в заблуждение девушки, когда она думает, что занимается сексом с другим человеком.

— То есть, если бы дело было у нас…

— Если бы у парней тема выгорела, а девушка написала бы заявление, то толстый не знаю, а худой сел бы на раз-два. Дальнейшая судьба его страшна.

— А что было бы дальше? — интересуется Ира.

— Дальше? Отсидел бы года полтора-два петухом, поработал бы еще пару мастером на каком-нибудь шарикоподшипниковом заводе недалеко от места отсидки, да покончил бы с собой, если бы не спился. Хотя, одно другому не мешает.

— Боже…

— А вы думали? Вот такие варианты предлагает наша Родина весельчакам, насмотревшимся молодежных комедий.

— Мда… — говорю я, — «Страшный суд — страшным судом, но вообще-то человека, прожившего жизнь в России, следовало бы без разговоров помещать в рай.»

— И снова мы о «нобелях». - улыбается Макс.

После этой замечательной ремарки, коллективное общение постепенно затухает и мы вновь разбиваемся на две шепчущиеся группки. Кира, вроде бы, смотрит фильм, но найдя какой-то смежный мотив в повествовании, начинает очередной рассказ о своей работе в Англии. К счастью, она уже в той стадии, когда ей не нужен собеседник и я могу не заморачиваться над «угуканьями» и киваниями. Дождавшись особо эмоционального момента в рассказе, я поворачиваюсь с «да-ты-что!»-выражением лица и смотрю на ее губы. Полные, розовые, не слышу ни слова из того, что она произносит, смотрю на них как завороженный, изнемогая от желания поцеловать ее, страстно, ощутить эту восхитительную мякоть, попробовать ее на вкус […ас], прикусить, положить руку на грудь, расстегнуть несколько пуговиц, и запустить ее под блузку, [тас…] нащупать лифчик и мягкий, упругий сосок под ним…

Стааас! — Макс практически орет мне в ухо.

Я поворачиваю голову.

— А?

— Уснул что ли?

— Нет, задумался. Чего?

— Давай собираться.

Кира внимательно смотрит на меня, затем улыбается и встает, рассудок пронзает несколько панических мыслей — не сболтнул ли чего, не слишком ли откровенно пялился? Памятуя о стояке, который с последними раздумьями только усилился, я не спешу вскакивать со стула, подавая дамам польта с сапогами, вместо этого, изобразив задумчивость, я смотрю в телефон, ожидая либо ослабления давления в штанах, либо момента, когда девушки повернутся спиной. Второе наступило раньше. Не спеша встав и поправив все, что надо поправить, я обуваюсь, накидываю куртку и выхожу вместе с остальными.

2

— Обратите внимание, красивое здание в стиле необарокко слева — это Большой Драматический Театр имени Товстоногова. К сожалению, уже больше двух лет не имеем удовольствия посетить-с, на реставрации. — кривляется Максим, активно жестикулируя, — Лештуков мост, также обращаю ваше внимание, уважаемые господа, построен в 1907 году для удобства посещения вышеозначенного театра. Далее, милейшие, идем к нашей цели буквально по Ломоносовым — мост Ломоносова, площадь Ломоносова, улица Ломоносова. Гостиный двор…

Таким образом он вещает пока взору не открывается небольшая улочка вдоль перинных рядов, между Невским и улицей Ломоносова, не припомню, чтобы когда-нибудь бывал здесь, хотя, казалось бы, центральней некуда. Царящая вакханалия несколько озадачивает — музыка, вырывающаяся из окон и дверей нескольких заведений сразу сливается в инфернальную какофонию, вдрызг пьяные молодые и не очень люди как мухи облепили все выступающие поверхности, кто-то спит прямо на тротуаре, кто-то прикладывается к бутылке, большинство провожает жадными взглядами беспрестанно снующих туда-сюда девушек, многим не дашь и шестнадцати, в пяти метрах от входа в один из баров потасовка с участием полутора десятков человек, тут же мужчина в черных лохмотьях что-то пронзительно выкрикивает. Я замечаю, что абсолютно вся поверхность тротуара залита разнородными по цвету и консистенции жидкостями, усеяна битым стеклом и заблевана, все близлежащие углы обоссаны. Из мансардного окна здания Перинных рядов, где, судя по всему, находятся более приличные заведения, вылетает пустая бутылка и со звоном разбивается в метре от сидящего на бордюре молодого человека с сигаретой, спустя пару секунд тот неспешно поворачивается к источнику шума, затем продолжает курить, уставившись невидящим взглядом перед собой.

— Final destination, — Макс поворачивается ко мне и Кире, — улица Думская.

— Now this is my kinda place! I could become a regular. - смеется Кира.

Макс хватает меня под руку и тащит в сторону тяжелых деревянных дверей со стеклянной вставкой, девушки не отстают.

— Тут раз на раз не приходится, — говорит мне Макс, — иногда не пропускают, даже если не бузишь и хорошо одет. Если вдруг лицом не вышел или просто не понравился, спрашивают «приглашение». Естественно, никаких приглашений ни у кого нет и быть не может, так что можешь подобный вопрос смело расценивать как «Пшел на ***!». Но сегодня все должно быть нормально, с симпатичными девушками пускают и косорылых, и бухих, так что не переживай.

Обдумывая его слова, я смотрю по сторонам.

— А это все, кого не пустили?

Мы подходим к дверям. Перед нами группа из пятерых парней хипстерского вида, все тощие как на подбор, ведут себя довольно нагло, громко смеются. Макс наклоняется ко мне.

— Без шансов.

Сзади пристраивается еще пара человек, судя по всему, молочные братья передних, с «гыканьями» обсуждают какой-то свежий фильм, нарочито громко и развязано. Как и предсказывалось, передних отправляют гулять дальше.

— Четыре!

Макс чуть отстраняется в сторону, чтобы было видно девушек, затем с протягивает крупную купюру татуированной горилле на входе, тут же получает сдачу, после чего происходит какая-то манипуляция с правой рукой и его пропускают. Девушки следующие, им также ставят какие-то отметки на руке, мне становится интересно и я с нетерпением жду своей очереди. Дойдя до вышибалы, протягиваю руку ладонью вверх, получаю печать в районе лучезапястного сустава и также прохожу внутрь. Краем уха слышу как за спиной раздается «Приглашение?».

По мере продвижения через узкий коридор, звуки приобретают осмысленность, я сразу узнаю L7 — Shove. Навстречу выходят две молодые девушки, на одной черный корсет, едва прикрывающий внушительных размеров бюст, лицо мокрое от пота, помада размазана. Разминаясь с нами, она с силой прижимается ко мне грудью, хотя место вроде бы позволяет при желании разойтись без соприкосновений. Мы смотрим друг другу в глаза, пока ее грудь скользит по моей, и у меня снова встает. По окончании маневра, ее губы трогает легкая улыбка, продолжая движение, она поворачивается и идет в сторону выхода. Предложение сделано. За полсекунды я успеваю продумать свой дальнейший выбор (примерно так: Стараясь сохранить максимально нейтральное выражение лица, я двигаюсь дальше.

Не успеваем мы войти, как мне дважды наступают на ногу. В нос ударяет смесь из алкогольных паров, запахов пота и табачного дыма, в помещении, размером с гостиную средней городской квартиры, находятся человек сорок в разной степени опьянения, половина из них умудряется танцевать. Оставшаяся часть либо стоит со стаканами в руках, либо сидит на куцых диванах с тряпочной обивкой, практически все присутствующие с сигаретами.

— Я к бару! — кричит мне в самое ухо Макс.

Рядом с нами танцует какой-то иностранный молодняк, ужасно мешая всем вокруг. Кучерявый молокосос в полосатой футболке после очередного антраша чуть не попадает мне бычком в глаз. Оставшись с девушками, я осматриваю помещение. Барная стойка угадывается только по высокому стеллажу со спиртными напитками, виднеющемуся поверх плотного ряда тел, яблоку негде упасть. В царящих здесь толчее и полумраке вообще мало что можно различить. Красные бумажные фонари на китайский манер, дубовая доска, местами проглядываются выцветшие когда-то багрового цвета обои. Гардеробом, по всей видимости, служат крючки, прибитые к стенам. Рядом с входом/выходом еще одна дверь, людей в нее входит явно больше, чем выходит. Интригующе. Поскольку в помещении нет ни диджея, ни нормального танцпола, просится предположение, что и диджей и танцпол находятся там. Поддавшись интересу и бросив «щас вернусь», захожу в страну чудес и… да, так и есть. Еще одна комната, чуть больше предыдущей, свободная от мебели, за исключением видавшего виды дивана, у дальней стенки небольшая будка с трясущейся патлатой головой внутри, по обе стороны возвышения для особо активных танцоров, в целом композиция напоминает спортивный постамент, как если бы призеры уебошились чем-нибудь и начали активно выражать свои чувства по поводу полученных наград.

Концентрация людей здесь еще выше, чем у соседей, поэтому я возвращаюсь обратно. Девушки стоят там же, где я их оставил, Кира кричит что-то на ухо Ире, однако заметив мое приближение перестает говорить и отвлекается на сумочку. Не успеваю я подойти, как возвращается Макс с четырьмя стопками в руках, поставив их на ближайший подоконник, он убегает обратно и возвращается еще с четырьмя, с третьей ходкой он приносит четыре больших стакана, два со стаутом и два с чем-то посветлее (Лонг-айленд?). «Чтоб два раза не вставать» — кричит Макс, улыбаясь. Как он умудрился так быстро пролезть сквозь два ряда людей и привлечь внимание бармена для меня загадка. Девушки тоже впечатлены.

Мы опрокидываем первый набор стопок («Куантро, для разогрева» — Макс), с небольшой паузой переходим ко второй («Б52, мой любимый» — Ира). Макс, раздав соломинки, поджигает рюмки. «Один за всех и все за одного», постучав соломинками на манер мушкетеров, мы выпиваем содержимое. По телу разливается приятное тепло. Девушки смеются. Я начинаю чувствовать, как возвращаются потерянные за время прогулки градусы. Знакомое сладкое ощущение свободы и вседозволенности. «Я там, где должен быть!» — говорю Кире. Она смотрит так, будто я сказал что-то на неизвестном ей языке. Макс берется за пиво, я чувствую, что пока не готов заливать благостное ощущение холодным горьким стаутом. Вместо этого я смотрю на людей, заполняющих помещение. От группы иностранцев отпочковалось несколько человек и устремилось по направлению к бару, вокруг пары девушек танцует человек пять парней, у каждого печать на лбу «хочу е**ться». Я думаю об этом танце природы, о механизме выбора спутника, о том, что и почему заставляет выбирать именно данного человека, даже если конкуренция выше на голову. Почему хорошие девушки ведутся на гондонов? Почему на гондонов вообще ведутся? Наверное, все зависит от целей. Хотя, у большинства людей никакой цели нет. Или есть? Смотря что называть целью…

Я чувствую, что напился. Но уже запряжено и останавливаться нет никаких сил. Прикладываясь к пиву, я снова смотрю на Киру, она на меня, я замечаю, что она тоже под солидным градусом. Пора ковать железо. Я накрываю ее руку своей. Она продолжает улыбаться. Хороший знак. Первый ход сделан, по-хорошему нужно переходить ко второму, осуществить мечту последних нескольких часов и поцеловать ее, но в присутствии Иры и Макса я не решаюсь этого сделать, нужно подождать. Чего? Не знаю.

— Тебе здесь нравится? — пытаясь заполнить паузу, наклоняюсь к ее уху.

— Да, отличное место, только накурено очень.

— Это точно… А ты где обычно время проводишь? В смысле, когда приезжаешь.

— Ты хочешь спросить, где я отдыхаю?

— Да.

— Обычно в небольших барах с друзьями, не люблю когда слишком шумно, сложно разговаривать.

— А тебе больше нравятся разговоры?

Она смотрит на меня с пьяной улыбкой.

— Больше, чем что?

Какое-то время мы смотрим друг другу в глаза, и, пока я думаю что ответить, диджей ставит Pixies — U-mass, толпа издает восторженный возглас, Макс срывается с места, таща за руку Иру, я делаю то же самое с Кирой, мы переходим в соседнее помещение, расталкивая всех, стоящих поперек дороги, и начинаем танцевать. [We’re not just kids to say the least] Трезвым меня ни за что не вытащишь, но сейчас я король танцпола, мышцы расслабляются, музыка проходит насквозь, заполняет меня до верху. По опыту я знаю, что нужно ловить момент, ощущение это долго не длится, довольно скоро накатывает либо усталость, либо тошнота, либо скука. Я никогда не пробовал экстази, наверное, эффект похожий, только длится дольше. [Like lots of things you’ve heard about] Народу становится все больше, в конце концов меня прижимает вплотную к Кире, ее лицо утыкается мне в левую ключицу, я чувствую запах ее волос, пьянящий, возбуждающий, ее грудь с силой прижимается к моей, реакция не заставляет себя долго ждать. Она чувствует его. И не пытается отстраниться. [Oh dance with me, oh don’t be shy] Я обвиваю ее руками, оставляя одну под мышкой, рядом с левой грудью, другую кладу на крестец, пропуская один палец под джинсы, она сцепляет руки у меня на пояснице. Возбуждение нарастает. [Of the april birds and the may bee, Oh baby] Я отклоняю голову назад, какое-то время мы смотрим друг на друга, и я целую ее в губы. [It’s educational] Она отвечает на поцелуй. [It’s educational] Расцепляет руки и спускает их ниже. [It’s educational] Я кладу правую руку ей на грудь и легонько сжимаю. Она резко вдыхает воздух.

— Пойдем отсюда. — говорю ей.

«Оголодалою плотью смутно он немо жаждал любить».

— Пойдем. Только… Я сейчас. — отвечает она и бросает меня посреди танцпола.

Я возвращаюсь за бокалом. Пока Киры нет, я снова осматриваюсь вокруг. Два парня танцуют рядом с диджейской будкой, один, откровенно паразитирующий на сходстве с Райаном Гослингом, то взбирается на возвышение, то слазит с него. Несколько жадных девичьих глаз устремлено в его сторону. На остальной территории все те же брачные игры, подкаты-откаты, «я заебись, а ты отъебись». Допив пиво, иду к бару и заказываю джин с тоником. Между полками барного стеллажа зеркальные вставки. Смотрю на свое отражение. Рядом стоит светловолосый парень со стаканом в руке, с интересом наблюдая за происходящим в заведении. Иностранец. Заметив, что я смотрю на его отражение, он улыбается и приветственно поднимает бокал.

— Hi! — я поворачиваюсь к нему.

— Hey!

— What country are you from?

— England.

— Oh, so you’re an englishman? — говорю я, снимая воображаемую шляпу.

— Yep. And you?

— I’m local. What is your name, my new english friend?

— Eliot.

— Nice to meet you Eliot, do you wanna drink with me?

— Sure. What’s your name?

— Stas.

— Nice to meet you Stas!

Мы жмем руки, после чего я беру две водки.

— Do you like Saint-Petersburg, Eliot?

— Yep, a lot. Honestly I’ve never thought Russia’s so cool!

— I’m glad you like it, but Saint-Petersburg is not Russia.

— Why? — Элиот озадаченно смотрит на меня.

— Saint-P and Moscow are the biggest and most cultured cities in Russia, they like Europe. Life outside is a bit different, especially at asian part.

— Different? Like what?

— Don’t ask, once you see it, you’ll watch «Deliverance» like a Disney’s fairy tale. How long have you been here?

— A couple of days.

— You’re studying or something?

— I’m teaching… — Элиот смущенно улыбается. — Dance class. You?

— I’m a neurosurgeon assistant.

— Wow! — он явно впечатлен. — And you, the surgeons, also drink?

— Like no other. - я поднимаю рюмку, — For you my friend.

— For you. Na zdorovye!

Едва мы успеваем выпить, к стойке подбегают несколько человек, судя по всему, друзья Элиота, кудрявая девушка утаскивает нас обоих в толпу, призывая танцевать. Перехватывая друг у друга дам, мы танцуем под какие-то испанские мотивы, затем диджей ставит Punkrocker Игги Попа, под которую оживают все спящие, перепившие и подпирающие косяки. Народу на танцполе становится в два раза больше, не продохнуть. По прошествии секунд тридцати, я чувствую, что меня кто-то настойчиво хватает за задницу, но повернуться нет никакой возможности. Пропустив руки за спину, я чувствую гибкий девичий стан, она обнимает меня за талию, прижимаясь к спине, двигается в такт со мной. «Кира, кто же еще?» — думаю я и опускаю руки ниже.

Спустя пару композиций, обстоятельно исследовав организм за спиной от коленей до лопаток (насколько я успел заметить, Кира тоже не особо сдерживалась), я решаю, что пора поцеловать ее еще раз и ненавязчиво двигать в сторону дома. Но для этого сначала надо развернуться. Удается мне это не сразу, но повернувшись я натурально обмираю. За спиной у меня… Настя. Моя соседка… Некоторое время мы смотрим друг на друга, затем она хватает меня за воротник рубашки, притягивает к себе и целует в губы. Она изрядно пьяна. Оторвавшись от меня, Настя снова внимательно смотрит мне в глаза, затем говорит, что хочет на улицу. Мы выходим из бара и, о господи, никогда в жизни свежий воздух не казался мне таким сладким и пьянящим. Упиваясь им, как нектаром, я чувствую, как проясняется голова, тело становится легче, резь от табачного дыма в глазах постепенно проходит. Я совершенно точно ни за что не зайду обратно. К счастью, Настя тоже не горит желанием возвращаться.

— Хочу домой. — произносит она, — Пойдем домой?

— Пойдем. — говорю.

Поправив блузку, она берет меня под руку и мы идем в сторону дома. Идем той же дорогой, какой я пришел сюда — улица Ломоносова, площадь Ломоносова…

— Ты никогда не задумывался о том, сколь велика роль случая в нашей жизни? — Настя крепко сжимает мой локоть, пытаясь подстроиться под ритм ходьбы. — О том, что один крошечный шаг может вознести или уничтожить тебя. Задумывался?

— Если я правильно тебя понял, то да, задумывался.

— А что тут можно неправильно понять? Очень часто в интервью множество состоявшихся людей говорит, что ничего бы не добились без своих вторых половин. Это очень важно — говорят они, — иметь рядом человека, который поддержит тебя в любой ситуации, разделит с тобой радости и печали. «А как вы познакомились со своей женой?» — спрашивает их интервьювер. «Мы учились в одном институте», «мы вместе были в стройотряде», «мы стажировались в одной компании» и так далее. А что, если хотя бы один из них решил поехать к родителям на лето, вместо того, чтобы ехать в стройотряд? Что если хотя бы один из них выбрал другую контору для стажировки? Они бы никогда не встретились. А сошлись бы, возможно, с какой-нибудь стервой, в женском или мужском обличии, которая высосала бы из них жизнь, отравила бы существование, навечно привязала к себе детьми или еще чем и оставила бы в итоге жалкое подобие того, кого сейчас мы видим на фотографии в журнале. Какая колоссальная разница, а, казалось бы, всего одно маленькое решение — ехать в стройотряд или не ехать. Вот и получается, что все, что мы имеем в настоящий момент, мы подобрали идя по дороге, вымощенной из маленьких и не очень решений, и мы продолжаем ее мостить, сами не зная, куда она нас в конце концов приведет — к пряничному домику или в темную чащу к убийцам и насильникам.

Я ничего не отвечаю, раздумывая над ее словами.

— Ты хорошо знаешь город? — вдруг спрашивает Настя после нескольких секунд молчания.

— У тебя потрясающая способность незаметно менять тему. — смеюсь я, — Неплохо, а что?

— Я плохо. Всегда восхищалась людьми, которые знают название каждого мостика в Питере. Как называется вот эта площадь, например?

— Площадь Ломоносова.

— А мост?

— Мост Ломоносова.

— А вон тот мост? — она показывает в сторону следующего.

— Лештуков. Построен в 1907 году для облегчения доступа к БДТ.

— Вот об этом я и говорю. Теперь я восхищаюсь тобой.

Приблизившись к дому, я внимательно смотрю по сторонам (привычка, приобретенная после знакомства с детиной), открываю дверь и пропускаю Настю вперед. В лифте мы смущенно смотрим друг на друга, какое-то время мне кажется, что она снова поцелует меня, но этого не происходит, мы доезжаем до своего этажа, я отпираю дверь, внутри как всегда потемки, одинокая лампочка светит из противоположного конца коридора, я провожаю Настю до дверей.

— Спасибо, — говорит она, оборачиваясь, — за… кхм… танец. И за то, что проводил.

— Пожалуйста. Спасибо за интересную беседу. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я делаю шаг назад, собираясь отвалить в свою комнату.

— Ты, случайно, не хочешь взять мой номер телефона? — говорит Настя, облокотившись лопатками об дверь и скрестив ноги, — вдруг пригодится.

В полумраке коридора она просто сногсшибательна, настолько, что я не сразу нахожусь с ответом.

— Конечно.

В смущении я достаю из кармана свой копеечный телефон, к счастью, она на него даже не смотрит. Продиктовав мне номер, она легко целует меня в щеку и не говоря больше ни слова скрывается за дверью.

Постояв перед закрытыми дверьми, я разворачиваюсь и иду к себе, где падаю на диван прямо в одежде и какое-то время смотрю в потолок, пытаясь осознать события прошедшего вечера. Из полудремы меня вырывает звон мобильника. В первые несколько мгновений я думаю, что это, возможно, Настя, ей скучно, она меня хочет, но затем вспоминаю, что у нее нет моего номера и, раздосадованный, смотрю на дисплей. Макс.

— Алло.

— Ты где?

— Дома.

— Уже?

— Да. А вы?

— Мы нет. Кира просила передать, что ты мудак.

Бля.

— Спасибо. Она рядом?

— Нет, не рядом. Кто она?

— В смысле?

— «Доска в белом, которую ты лапал весь вечер». Формулировка не моя, если что.

— Кирина?

— Да.

Бля.

— Так кто она?

— Это Настя.

— Соседка?!

— Да.

— Ни хрена себе!

— Да…

— И вы?..

— Нет.

— А что так?

— Ну, она не из таких…

— Из каких?

— Кто шустро дает. Наверное.

— Понятно. И что вы делали?

— Разговаривали, я проводил ее, и мы разошлись.

— Понятно. Узнал интересное что-нибудь?

— Она работает флористом.

— А про себя ты ей что сказал?

— Что я ассистент нейрохирурга.

3

— Бл**ь, ну что ты возишься, Стас? — Биня входит в секционную после десятиминутного отсутствия, «дышал воздухом», покуда я распиливаю череп одинокого вдовца Степана Казакова, — Черт, да у него стоит. Ты ему понравился. Давай пошустрее мальца, там еще четверо дожидаются.

— Виктор Николаевич, а когда у нас электрическая пила будет? — стоящий рядом Егор жалобно поднимает глаза.

— Когда меня устроит размер твоих банок, Егор. Стас, ну-ка передай ему инструмент, дрищ дрищом, смотреть стыдно.

— Виктор Николаевич, серьезно, мозоли кровавые на руках.

— Только не ной, Егор, уже заказал. Придется подождать, говорено же вроде.

— В эту субботу вы мне будете нужны. — говорит Биня под конец смены. — В Институте Радиологии в Песочном будет работенка, не такая тонкая как обычно, но более тонизирующая.

— А почему в Песочном? — спрашивает Егор.

— Я там проходил лучевую терапию после операции, тамошняя администрация здорово мне услужила, приняв облучаться, не дожидаясь квоты. С тех пор я время от времени помогаю им по медицинской части. Сейчас у них большая перестановка в отделении и катастрофически не хватает рук. А это уже ваш профиль. С меня день отгула каждому, только не всем сразу.

— Всем сразу? — удивляюсь я, — Нас ведь только двое.

— Макс тоже едет с вами.

4

В начале десятого утра я, Макс, Егор и Биня встречаемся на станции «Озерки», садимся в маршрутку и с полчаса едем на север в сторону Сестрорецка. Сделав в финале серию поворотов, машина останавливается на стоянке перед комплексом в лесном массиве. Два четырехэтажных здания в горизонтальную бежево-коричневую полоску соединены кишкой-переходом, формирующим арку. На ближайшем торце надпись крупными черными буквами «РОССИЙСКИЙ НАУЧНЫЙ ЦЕНТР РАДИОЛОГИИ И ХИРУРГИЧЕСКИХ ТЕХНОЛОГИЙ». Миновав арку, мы попадаем в прогулочный двор со скамейками и часовней. Чуть правее виднеется пруд с проложенными вокруг гравийными дорожками. Атмосфера царит умиротворяющая. Поднявшись на крыльцо, мы проходим в небольшой холл с гардеробом и аптекой..

— Ну вот, собственно. — тихо, как бы сам себе, говорит Биня, затем достает мобильный телефон.

— Алло, Ирина? Это Виктор. Мы внизу. Ага, ждем. Спасибо.

— Ждем. — повторяет он нам и убирает телефон в карман.

Надев бахилы, рассаживаемся по диванам.

— Виктор Николаевич, а… Давно было?.. — спрашивает Егор после паузы.

— Как в прошлой жизни.

— А… как это? В смысле, каково?

— Каково? Рассказывать в деталях долго, да и не надо. Вкратце могу сказать, что после пережитого меня в жизни мало что может испугать. Один проезд на каталке чего стоит.

— На каталке?

— Да, правда это не здесь было, а в Поленова. Перед операцией тебя бреют налысо, кладут голым на передвижной стол, вставляют катетер в причиндал, накрывают простыней и везут в операционную. Кровоизлияния, слепота, частичная или полная парализация при операциях на головном мозге — обычное дело, так что эти несколько минут, пока ты смотришь на проплывающий потолок, возможно, последние в твоей жизни либо как полноценного человека, либо вообще. Можешь попробовать представить ощущения.

— Запоминающиеся, надо думать.

— Не то слово. Но ведь для того нам и дана жизнь, чтобы выдерживать испытания, не правда ли? К тому же, не могу сказать, что я не вынес ничего полезного из этого опыта. Говорят, человек в течении жизни в среднем три раза полностью переосмысляет ценности. Но сколько бы раз ты их ни переосмыслил до поступления сюда, после становится на один больше. — Биня обводит холл взглядом. — Эти стены видели больше слез, чем Матрона Московская. Постоять на протяжении какого-то времени одной ногой в могиле порой весьма полезно, помогает стряхнуть шелуху, знаешь, разделить вещи на то, что важно и на то, что нет. Жизнь чертовски коротка, к сожалению, человек устроен так, что лучше всего это понимает лежа в темной палате и пересчитывая вещи, которые не успел сделать.

— Не самый приятный способ просвещения. — говорю я.

— Как показывает практика, действительно полезные вещи вообще редко бывают приятными, Стас.

— И что вам запомнилось больше всего?

— Страх, отчаяние и уйма брошенных, никому не нужных людей. Чем хуже состояние больного, тем очевиднее становится одна вещь: в подавляющем большинстве случаев есть только два человека, на которых ты можешь рассчитывать в полной мере и в любое время: мать и жена. Никто больше не будет таскаться с тобой неделями из отделения в отделение, ночевать на стуле возле тебя, вытирать сопли и задницу, околачивать кабинеты и вымаливать дополнительный осмотр у врача. И с возрастом эта истина только крепнет.

— А как же отцы? Дети? Друзья, наконец? — спрашивает Егор.

— Действия отцов и детей организованы матерями и женами, женщины — сила, приводящая их в движение. А друзья? Друзья — понятие стихийное. Сегодня здесь, завтра дела. Один-два раза привезти что-нибудь из очевидного и «счастливо, брат, поправляйся, всего хорошего». Престарелые холостяки все как один лежат в мокрых подгузниках, вне зависимости от количества друзей.

Макс и Егор отходят в поисках буфета. Я рассматриваю пациентов и людей, пришедших их навестить, и только сейчас замечаю, что подавляющее количество посетителей — женщины. Биня рассеянным взглядом смотрит перед собой, размышляя о чем-то своем. Мне жутко хочется расспросить его еще. В конечном итоге, я решаю не скрывать интереса.

— Виктор Николаевич, а как вы поняли… ну… что с головой не порядок?

Биня как будто сам не знает ответа на этот вопрос. После нескольких секунд раздумий, когда я уже решаю, что молчание и есть ответ, он неожиданно начинает говорить.

— Меня начали посещать странные состояния. Эпилептологи называют это «аурой», состояние, часто являющееся предвестником приступа. Максимально упрощенно его можно описать как потерю способности концентрировать внимание, но на самом деле, это нечто большее. — Биня снова надолго замолкает, собираясь с мыслями, — Ощущение похоже на дежавю продолжительностью секунд десять, в течении которых ты в онемении наблюдаешь окружающую тебя картину. Как будто только что оказался здесь и сейчас, телепортированный невесть откуда. Одновременно с этим как будто снимаются верхние пласты сознания, ответственные за социальные навыки, за успокоительную оболочку, которую ты создаешь в течении жизни, будучи оптимистически настроен. Не остается никакой иллюзии безопасности, ты отчаянно ощущаешь свое одиночество и осознаешь тот факт, что можешь умереть буквально в любую секунду. Болезненное состояние организма усиливает эти переживания многократно, из подсознания всплывают образы с голосами, близкие настолько, что, кажется, ты можешь до них дотянуться, но в то же время бесконечно далекие, как стремительно выветривающиеся воспоминания о только что пережитом сне в первые секунды пробуждения. В такие моменты становится страшно, ибо я понимаю, что это есть чистое безумие. Похожие ощущения испытывают нормальные люди когда засыпают с высокой температурой. Фантасмагория из цветов и теней, голоса, кровать как будто всасывает тебя внутрь и кто-то недобрый прикасается к тебе, не давая погрузиться в сладкую дрему, заставляя балансировать на краю бездны, делая участником нереальных сценариев, осмыслить которые ни во время, ни после нет никакой возможности. В «Играх разума» психиатр говорит жене Нэша, что кошмар шизофрении в том, что ты не знаешь, что реально, а что нет. «Представьте, будто вы неожиданно осознали, что самые важные для вас люди, места и события не исчезли, не умерли, а гораздо хуже — их никогда не было. Представляете, что это за ад?» Я очень хорошо понимаю о чем он говорит, хотя, конечно, не в той же степени, что и шизофреники. Обывателям зачастую кажется, что преодолеть ментальную болезнь довольно несложное дело, нужно лишь критически воспринимать происходящее и постоянно давать оценку своим действиям, нормальный человек якобы никогда не опустится до невменяемости. В действительности же, это состояние почти физическое. Весь мир сосредоточен в твоей голове, со всеми его законами и содержимым, и он хрупче карточного домика. Все рассыпается в одно мгновение, стоит лишь чуть-чуть засбоить мозгам. Не остается никаких ориентиров. И это страшно. Поверь на слово, быть безумным по-настоящему страшно. Уверен, проводи я в таком состоянии хотя бы два дня в неделю, я бы давно наложил на себя руки.

Мне хочется задать еще несколько вопросов, но Биня вдруг поднимается и идет в сторону одного из примыкающих коридоров. Я замечаю симпатичную женщину средних лет с телефоном в руке, обменявшись приветствиями с Биней, она машет мне рукой, призывая подойти. В этот момент возвращаются Макс с Егором.

— Вот орлы в помощь. Егор, Максим, Стас. Ирина Викторовна, — добавляет Биня, указывая на женщину, — Ирина Викторовна распорядитель на местном балу, так что прошу любить и жаловать. — Я к Вишневскому. — поворачивается Биня к Ирине Викторовне, та кивает в ответ.

— Ну что, мальчики, пойдем, покажу где что.

5

Поднявшись на второй этаж, мы проходим через несколько отделений, мимо столовой, рядом с которой сидят два старика, один с неряшливой бородой и культей вместо правой руки, громко, явно с расчетом не только на своего собеседника, рассказывает о современных нравах и рекламе по телевизору, «та, где мужик в трусах по телефону разговаривает». Второму рассказы бородатого не то чтобы неинтересны, он как будто спит с открытыми глазами. «Писька стоит. Убегает потом куда-то.» — еще активнее наседает первый. Далее мы перемещаемся в соседний корпус по кишке-переходу и попадаем в просторное светлое помещение, заставленное разногабаритной картонной и деревянной тарой. Поставив задачу разнести все по названным кабинетам, Ирина Викторовна удаляется. «Говно вопрос» — говорит Егор и пытается оторвать от земли самый большой ящик. Понаблюдав за ним, мы с Максом решаем начать с малого и цепляем по небольшой, но довольно увесистой картонной коробке. Пытаясь взять сразу две, Макс чуть было не роняет одну на пол. Как раз в этот момент в помещение заглядывает молодой человек в синей больничной форме.

— Осторожней, блин! «Ивээл» последней модели! Давай-ка по одной. — резко говорит он Максу, после чего, следуя общепринятым среди российских медработников стандартам поведения, стремительно скрывается за дверью, не позволяя никому из присутствующих задать вопрос или иным образом отреагировать на замечание.

— «Последней модели» — хмуро повторяет Макс, поворачиваясь обратно к нагромождению коробов, — Так в дамских романах описывают предметы роскоши, если нужно подчеркнуть статус персонажа, но автор не шарит в теме.

— Точняк. — откуда-то из-за коробок прорезается Егор. — Стандартная тема. «В сопровождении охраны он опустился в кожаное кресло мерседеса последней модели».

— «Ноутбук последней модели». «Телефон последней модели».

— «Вибратор последней модели»…

— Хехе, да. «В этот вечер ей было грустно. Глядя на бледные звезды, она вспоминала Его. — Макс мечтательно поднимает глаза к потолку, — Его руки. Его крепкие плечи. Его жадное, частое дыхание когда он входил в нее, заполняя на миг ее всю. Его зеленые глаза, смотрящие на нее с той страстной нежностью, каковая всегда бывает в начале отношений. И почему только ее нельзя сохранить навсегда? Ей уже не нужно было это богатство, вся эта холодная роскошь, ей нужен был Он. Сладостные воспоминания овладели ей. Откинув дизайнерские простыни, она достала из прикроватной тумбочки вибратор последней модели…»

— У меня встал. Егор, гляди какой талант пропадает. Задумайся, Макс, издатели тебя с руками оторвут. В тюрьме, кстати, тоже не пропадешь, если что.

— Это почему? — интересуется Егор.

— Там хороший слог на вес золота. Писари за скромную благодарность строчат от имени коллег денно и нощно.

— А что строчат?

— Преимущественно романтические послания таинственным незнакомкам из объявлений в газетах. Но иногда бывают и спец заказы.

— Надеюсь, все-таки не придется, — серьезным тоном говорит Макс, — хотя теперь я, конечно, буду иметь это в виду, спасибо.

С первой партией коробок мы возвращаемся обратно в корпус, из которого пришли. Минуя коридор, проходим мимо уже знакомых дедов, кажется, голос рассказчика стал еще громче.

— Какие времена, такие и методы, брат. И дама сердца в платье окаймленном, о, костью в горле свадьба мне твоя… Эту поэму я написал подруге детства, — поясняет старик с культей, повернувшись к стеклянноглазому, — пацаном еще, сдружились мы втроем с еще одним знакомцем моим. Как сейчас перед глазами. На Смоленщине был, ему поэму посвятил. О… как его… О, вечный друг… Ефрем… товарищ мой… сердечный… не фат, не франт, а брат ты мой навечно. Аль свидимся ли мы опять?…

После нескольких часов работы и бесконечного количества кабинетов, мы сидим в помещении, некогда заставленном коробками, остались только самые массивные, для транспортировки которых Ирина Викторовна обещала подогнать еще несколько человек и занятую ранее тележку. Возвращается она без тележки и с двумя дохлыми интернами, разочарованно-обреченный вздох Егора исчерпывающе выражает и мое мнение о сложившейся ситуации, но делать нечего. На оставшиеся коробы уходит еще два часа и остаток моих жизненных сил. Как только последний ящик становится на место, мне хочется распластаться на полу.

— Молодцы! — говорит Ирина Викторовна, — обедать будете?

6

Даже если бы я заранее не знал где находится помещение столовой, его можно было бы найти по запаху отварной капусты, ощущающемуся еще в холле первого этажа. В небольшом зале стоит с десяток столов а-ля «придорожное кафе», в дальней стене окно раздачи с пластиковыми ставнями, возле двери стальная этажерка на колесах для грязной посуды. Здесь, как и в прочих отделениях Института, складывается ощущение, что действо происходит где-то под водой, настолько неспешны движения людей в домашних халатах и тапочках. Суммарно в столовой человек двадцать, женская часть в головных уборах, на непокрытых головах мужчин красуются шрамы разной длины и расположения, местами выпавшие волосы производили бы комичный эффект, если бы не выражение лиц сидящих. Разговаривает всего пара человек. Глядя в содержимое посуды на столах, я понимаю, что есть ничего здесь не буду, не смотря на зверский голод.

У раздачи группа из четырех человек, самый возрастной, седовласый мужчина скромной комплекции, недовольно рассматривает только что полученную тарелку. Показав ее каждому из стоящих рядом, он возвращается к раздаче.

— А что это за капуста? — протягивает тарелку осанистой женщине в сером фартуке.

— Капуста. Не видите что ли? — Отвечает женщина тоном, как если бы перед ней стоял умственно отсталый. — На обед.

— Так в меню написано отварной рис и гуляш…

— Мало ли что написано.

— Да етит вашу мать! — негодует мужчина, — Сколько можно?! Кроме капусты продуктов больше нет что ли?

Закатив глаза, женщина продолжает распределять варево по тарелкам.

— Скажите, это ведь кто-то привозит, да? — продолжает старичок, тщетно пытаясь поймать взгляд женщины, — Вы ведь не здесь это готовите, правильно? Заставить бы директора ихнего пару недель есть кормежку, которую он поставляет, с удовольствием бы на это посмотрел! Я как-то провел 15 суток в КПЗ, — говорит он, повернувшись к группе стоящих рядом людей, — так вот там ресторан был в сравнении со здешними харчами.

— Как вы сами сказали, не я это готовила. — флегматично произносит женщина, протягивая очередную фарфоровую миску.

— А жаль. Было бы кому на голову надеть. — говорит мужчина и, взяв из канцелярского стаканчика алюминиевую ложку, уносит тарелку из столовой.

— Пятый стол. — отрывисто бросает следующий в очереди и получает на руки нечто похожее на человеческие фекалии.

В ожидании Бини, мы рассаживаемся на кушетке, неподалеку от бородача с культей и его немногословного собеседника. Со времени последней встречи страсти немного улеглись.

— ИС-2… Великолепная была машина! Победная поэма есть… Кхм… Не меньше техника достойна похвалы, чем скромное изящество природы. — декламирует бородач петушиным дискантом. — Не даром ощущения даны…

— Поехали отсюда. — говорит Макс. — В Озерках съедим что-нибудь.

— Нельзя без Бини. — одергивает Егор.

— Да похуй, там встретимся. Не могу больше.

Оба вопросительно смотрят на меня. Мимо провозят еду для лежачих, за тележкой распространяется все то же вездесущее капустное амбре, провонявшее уже насквозь все и вся.

— Поехали! — говорю.

Егор нехотя достает мобильник. Воцаряется молчание.

— А кормят хреново здесь, брат… — протягивает бородач, провожая взглядом тележку.

Макс флегматично смотрит на старика.

— Напишите об этом поэму.

7

— Можно не верить, можно отрицать, все осознают по-разному, но рано или поздно всем приходится учиться жить с болячкой, любить ее, находить с ней общий язык. В какой-то момент чтобы свыкнуться с опухолью, я решил назвать ее Марла. Но потом передумал. Какой-то неуместной романтикой веет. Я побоялся, что опухоль почувствует ее и вернется.

Мы вчетвером сидим в «Кей Эф Си» в Озерках, Я, Макс и Егор закупились едой по-полной, Биня сидит с чаем, задумчиво пережевывая «веджи-твистер».

— Мне кажется, содержание людей вот так не идет им на пользу. — говорит Егор. — Они ведь ничем не заняты, кроме мыслей о себе и своей болезни. Устроили бы им активность какую-нибудь. Конкурсы там коллективные, соревнования…

— По спортивному лежанию под капельницей? — интересуется Макс. — Что они могут?

— Да, особо их ни на что не подпишешь. — подтверждает Биня, глядя куда-то в сторону. — Не самый приятный опыт, как уже было замечено. Плюс отсутствие развлечений усугубляется воровством со стороны местных. Ничего ценного лучше не приносить, а если принес — носи с собой. Помню один случай… В соседнюю палату привезли девушку восемнадцати лет. Первую опухоль у нее диагностировали в раннем детстве, с тех пор провели несколько операций и ряд курсов лучевой и химиотерапии. Для непосвященных зрелище довольно неприглядное — глаза навыкате, фигура как у маскота Мишлен, волосы на голове пучками, на макушке вмятина, словно на консервной банке. Доставили ее потому что опухоль в очередной раз выросла заново, и что-то в голове стало загнивать. Начали готовить к операции. Однажды по пути в столовую я услышал, как она разговаривает с кем-то. Ноутбук лежал у нее на коленях, в вебкамеру она пересказывала содержание только что просмотренного фильма «Аватар», перемежая события собственными впечатлениями. Рассказывала кому-то о злой корпорации, жаждущей добраться до ценных ресурсов на земле аборигенов. «Мне пора на процедуры. — сказала она после рассказа. — Позже позвоню. Люблю.». «Родитель» — подумал я тогда. — «Кто же еще?». После процедур девушка обнаружила, что ноутбука не стало. По слухам, какой-то парень в серой рубашке зашел в ее комнату на несколько секунд и тут же вышел. Ублюдок отлично знал, куда идти и где что лежит. Она плакала в коридоре, утешаемая соседями по палатам, а через пару часов приехал он. Волочащаяся нога, кривой позвоночник, лицо с застывшей судорогой. Он держал ее за руку, пока она пыталась вытереть слезы, два изувеченных существа с теплотой в глазах, до которых никому нет дела. — Биня смотрит пустым взглядом куда-то вдаль. — В тот день я окончательно утратил…

— Вот так встреча!

К столу подходит женщина лет тридцати пяти, довольно эффектная, не смотря на то, что красивое лицо уже начало отражать бремя прожитого времени. Сопутствует ей хрестоматийный жиголо, смотрящийся рядом как бельмо на глазу: обтягивающая футболка, искусственный загар, закатанные до колена джинсы.

— Привет, Витя.

— Привет. — равнодушным тоном говорит Биня, — Какими судьбами?

— Мимо ехали, решили заскочить. А тут такой сюрприз.

— С каких пор ты заскакиваешь в места, где набриолиненные усы не входят в дресс-код?

— Приятно видеть тебя во всеоружии. Быстро ты пришел в норму. — говорит женщина с улыбкой. — Даже жаль…

— Жаль?

— Да, иногда. Но знаешь, как говорится, «Я из тех, кто долго терпит, долго ждет, переживает и на что-то надеется. А потом… Безо всяких объяснений уходит. Навсегда.»

— Ну, в твоем случае объяснения как раз были, поэтому я бы не стал так уж драматизировать.

Улыбка женщины исчезает.

— Или не жаль. В любом случае, я рада, что тебя ничем не проймешь, даже пройдя через ад ты все та же сварливая бабка, что и раньше.

— А что должно было измениться? Прости, но когда я слышу очередную избитую цитату из девичьих сборников, мне все так же хочется засунуть ее в зад цитирующему.

— Эй, але! Базар фильтруй! — неожиданно подключается жиголо.

— Не надо, Паш. — Женщина берет его за предплечье и что-то негромко произносит у самого уха.

— А, так это он. — парень с вызовом смотрит на Биню, затем подходит к нему ближе, я приподнимаюсь на стуле, — С удовольствием побеседовал бы с тобой по душам, если бы ты уже не был сраным раковым инвалидом.

Женщина дергает жиголо за рукав. Биня спокойно смотрит ему в глаза.

— Дай пару минут осознать, как же мне повезло.

Пока парень определяется с ответом, женщина с прежней улыбкой смотрит на Биню, затем тянет парня за руку, уводя с собой.

— Пока, Вить. Рада была повидаться.

Макс с Егором вопросительно смотрят на Биню.

— Моя бывшая жена.

Чуть позже я узнаю, что познакомились они на какой-то вечеринке у общих друзей, рваный и малоинформативный рассказ Бини приводит к обсуждению знакомств как таковых. Как они происходят, историям из жизни вперемешку с философскими мыслями о природе человеческих взаимоотношений, Егор высказывает через чур сентиментальные для пикапера теории о знаках и судьбе.

— Все чушь! — прерывает его Макс. — Каждый сам творит свою судьбу, хотя про знаки помнится один инцидент. Сейчас рассажу.

8

А рассказал он историю о том, как лет восемь назад младший брат его, Ваня, будучи юношей впечатлительным и романтичным, нашел на сидении в метро огрызок бумаги с номером телефона и подписью «Таня». Выйдя на свет божий и категорически не желая откладывать подарок судьбы в долгий ящик, Ваня, не без некоторой, все же, задержки, набрал таинственные цифры на монохромном дисплее и, замирая дыханием, нажал на заветную кнопку. Послышались гудки. Никто не отвечал.

«Перезванивать не буду», — по-мужски решил было Ваня, но тут…

«Алло».

Первые несколько мгновений Ваня неуверенно молчал, подбирая уместные слова. Изящные, заготовленные впрок конструкции растворились во влажном и горячем воздухе, вместо них являлась сплошь скверная банальщина, но времени раздумывать не было.

— Здравствуйте, — промямлил Ваня и, спохватившись, добавил увереннее. — Таня?

— Да.

Контраст тональностей, очевидно, смутил девушку. Как ни ждал Ваня продолжения, ему явно уступали право проявить инициативу.

— Меня зовут Иван. Я нашел ваш номер. Собственно… Как дела? — произнося последнюю фразу, он улыбнулся, дабы придать ей веселости и зарекомендовать разговор как приятное происшествие из которого, впрочем, можно кое что вынести с обоюдной пользой. В конце концов…

— Не поняла? — Ваня с неудовольствием отметил какие-то вологодские, что ли, интонации, в особенности его смутило ударение на букву «о». К тому же, судя по голосу, собеседница была старше лет на десять.

В попытках прояснить ситуацию прошло некоторое время, в течение которого Иван, натужно веселясь, нес несуразицу и всячески выставлял себя идиотом, к третьей минуте энтузиазм его начал исчезать. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы аппарат неожиданно не перехватил мужчина, чью небритость и фиолетовые круги под глазами можно было распознать даже через телефонную трубку.

Татьянин спутник был обеспокоен столь неоднозначным звонком, о чем энергично уведомил опешившего Ивана, выдав экспромтом серию апофегм с использованием в случайном порядке слов «хули», «гондон», «моя баба» и «****ец». Помимо прочего, незнакомец обещал страшную кару.

— Извините… — проблеял Ваня, с трудом сдерживая выпрыгивающее из груди сердце.

Но молодой (предположительно) человек уже во всю накручивал себя и униматься не собирался.

— Слушай сюда, прыщ еб**ый, еще раз ты сюда позв; нишь, я тебя из под земли достану, сучара. — Ваня лихорадочно перебирал в уме возможные извинения. — Всю, бл**ь, Челябу прочешу и найду тебя, пидора.

Что-то щелкнуло у Ивана в голове. Вместо наскоро сочиненного роскошного фразеологизма, элегантно объяснявшего суть этого веселого и безобидного недоразумения (он очень хотел убедить неандертальца, что недоразумение веселое и безобидное), Ваня произнес:

— Извините, что вы прочешете?

— Челябу, оглох что ли?!

Мир обрел былые краски. Вдохнув посвежевшего воздуха, перебивая вновь открывшийся фонтан ругательств, Ваня крикнул в трубку:

— Пошел на х*й, долбоеб, я из Питера!

И отключился.

Поздно вечером, включив телефон, Ваня удалил не читая пропущенные смс, с грустью зафиксировал уменьшение баланса на десять долларов, поставил будильник на привычные восемь утра и лег в постель. В эту ночь он долго не мог уснуть.

Так романтики становятся реалистами.

III

1

Когда я захожу в сто четвертый, все уже в сборе, кроме отпросившегося по делам Макса. Утреннее чаепитие в самом разгаре.

— Не понимаю, зачем так? В чем идея постановки? — Егор держит в руках фолиант глянцевой печати.

— Вы о чем?

Максим забыл вчера журнал.

Я прошу показать обложку. Ситигид пополам с «что надеть».

— Ну, и чего?

— Егор задается вопросом о смысле традиционных фотосессий. — Биня.

— Ну серьезно, к чему вот это выражение лица, например? — Егор показывает разворот, половину которого занимает женщина на ажурных простынях, — А поза? У нее что, столбняк? Вы смотрели «Шесть демонов Эмили Роуз»? А это? — молодежь в белых одеждах. — «Пациенты тубдиспансера наслаждаются майскими деньками».

— Нашел что критиковать. Дай-ка сюда! — Биня берет у Егора журнал — «Мнение эксперта. Мужская мода нынешнего сезона — это прежде всего колорблокинг. Лучшие цвета — у Гуччи и Барберри. Вообще, лето у мужчин должно быть элегантным и праздным.». Женщинам, надо думать, в это время надлежит валяться в грязи в перерывах между шитьем и покраской заборов. «Я, может, даже откажусь от кроссовок в пользу туфель, лоферов или, скажем, мокасин.». Я восхищен вашей смелостью, мистер эксперт. «Ну и беспроигрышный вариант — мужские очки цвета голубой металлик от Барберри, двубортные пиджаки от Балмейн, сандалии от Ланвин». — Биня поднимает глаза. — Все все поняли? Колорблокинг. Просвещаемся далее. «Не ожидал, что пиджак может сидеть по-настоящему безупречно, это просто волшебство какое-то. Честно, никогда не думал, что мне пойдет Гуччи. Еще явно в тренде коллекция Ральф Лорен. Там такие приятные нежно-сорбетовые и кислотные оттенки, это идеальная для весны цветовая гамма. Я выбрал себе вельветовые брюки Поло Ральф Лорен мягкого розового цвета. Что касается обуви, то она должна быть удобной и изысканной, поэтому я надел кеды Боттега Венета». - он отрывается от чтива. — Я правильно понимаю, что «мягкий розовый» — это аккурат цвет половых губ? Судя по фото, так и есть. В каком измерении живут эти люди? Мало того, что на расстоянии тебя можно спутать с гигантской пи**ой, я бы с привеликим интересом посмотрел как человек в таких штанах будет добираться домой в Купчино, например. Далее у нас… — листает дальше. — «Дендизм — это внутрення свобода. Мало кто ею обладает. Несмотря на то, что в России люди получили доступ ко всему, они не понимают, как все это собрать вместе. Спасибо родным стереотипам. Десять лет назад я думал, что вот дети подрастут — уж они-то будут понимать, что к чему, и мы заживем. Они выросли, но мы не зажили. В этом виноваты и лень, и отсутствие культуры» — делится персональными открытиями крашеный бородач в клоунском наряде, «Никаких революций не получилось. Бизнесмены, у которых, казалось бы, есть возможность купить что угодно, одеты страшно. Это потому, что у нас чиновничья страна, а у чиновников свой дресс-код.». И здесь чиновники во всем виноваты, вот же суки проклятые, не дают нормальным людям нормально одеваться! Обратите внимание, что товарищу мало того, что сам он выглядит как человеческий вариант пакистанского грузовика, он хочет чтобы все вокруг были такими же, иначе лень и бескультурье. Сам культурный труженик поднимает страну с колен, до изнеможения впахивая на позиции «стилист». Хороший журнал, — Биня с хлопком кидает ситигид на стол, — Полезный.

2

«Привет, котик! Куда пропал? Есть новости?

У меня все по-прежнему.

Скучаю.

Ф.»

3

— Привет.

Я вздрагиваю от неожиданности. Погруженный в свои мысли, я не заметил как она вошла на кухню.

— Привет.

Вода в ковше начинает закипать. Настя ворошит посуду в своем шкафу, затем достает нож и разделочную доску.

— Собралась готовить?

— Вроде того.

— Что будешь ужинать?

— Курицу отварила. А что?

Я немного стушевываюсь. И правда, какое мне дело?

— Да ничего, так…

— А ты чем питаешься? — заглядывает она в ковш. — Кипятком?

— Смешно. Гречку собрался варить.

— Молодец.

— Хочешь, угощу? — улыбаюсь я.

— Не боишься, что соглашусь?

— А ты собираешься?

Настя смеется.

— Может и собираюсь.

— Ну окей, я варю две порции.

— Ну окей.

Настя выходит, я иду за вторым пакетиком, бросаю оба в воду и засекаю время на телефоне. По истечении 20 минут, снимаю ковш с плиты и пока сливается вода на кухню возвращается Настя.

— Я думаю, у меня будет удобнее.

— В смысле?

— В смысле, я приглашаю тебя к себе.

— А. Хорошо.

Я бросаю пакетики с гречкой обратно в ковш.

— Что принести?

— Ничего, все уже на столе. Пошли.

Мы идем к двери, у которой недавно прощались, массивной, из тяжелого стального листа, обшитой деревом снаружи, не сравнить с тем хлипким дерьмом, что стоит у меня в дверном проеме, как, в общем, и сами комнаты. Из небольшой прихожей с непривычно низким потолком я попадаю в просторную, светлую, чистую комнату с толстым ковром поверх паркета. Все четыре окна выходят на набережную Фонтанки, в углу два икеевских матраса перпендикулярно друг другу, стильные черно-белые фото на стенах, небольшой столик с соломенными подстаканниками накрыт на двоих, кровать устроена вторым уровнем над входными дверями, что объясняет низкий потолок в прихожей. Некоторое время я как завороженный смотрю из углового окна на беспокойную поверхность воды, играющую на солнце, словно бриллиант. Погода выдалась отменной, экскурсионные кораблики плывут один за другим, пешеходы суетятся рядом с плотным потоком машин. Одинокий спортсмен в хорошем темпе пробегает отрезок между мостами.

— Ты ешь грибы? — спрашивает Настя, доставая очередную емкость из холодильника.

— С некоторых пор я ем все.

— Отлично, мне родители навезли всяких разных, будем дегустировать.

Пока Настя ставит на столик блюда, я листаю журнал для девочек-подростков, найденный в стопке рядом с одним из матрасов. Заголовки статей словно впитали в себя всю мирскую скорбь: «Когда нравятся двое парней», «Родители до сих пор считают тебя дошкольницей», «Комплекс отличницы», «Идеальная поневоле»…

— Нашел что-нибудь интересное?

— Своеобразная вещь. — читаю раздел «Вопросы». — И люди в них своеобразные работают.

— Это почему?

— Потому что, во-первых, на свете очень мало вещей неприятнее подростка, а во-вторых, я не понимаю как это можно воспринимать всерьез: «Мои родители круглосуточно не дремлют», «МЧ забыл поздравить с ДСВ»… И ответы, ответы! «Саша, ты права!», «Софья, так держать!», «Милена, это очень важно!». Могу поспорить, они там либо ржут в голос, либо вообще в ус не дуют. Напишешь им «Привет, я Ира, мне 13 и у меня седой лобок, что делать?», в ответ будет «Ира, ты права, лобок — это очень важно, так держать!»

Настя пытается сдержать улыбку.

— Подростков можно и нужно воспринимать всерьез, это очень непростой период в жизни, вспомни себя.

— Да-да.

Она вдруг становится совершенно серьезной.

— Уровень подросткового суицида растет из года в год, в том числе из-за такого вот к ним отношения. Безответная любовь, чувство ненужности и отчужденности, отсутствие жизненного опыта и сил бороться, — для тебя все это может быть смешно, но для них нет. И люди, думающие о подростках и умеющие разговаривать на их языке, редакторы журналов, подростковые психологи, — большие молодцы, они помогают справиться, поддерживают их в это сложное время.

Воцаряется тишина.

— Я не верю в психологию. — говорю зачем-то.

Настя равнодушно смотрит в окно. Я начинаю опасаться, что перегнул палку и из интересного собеседника в ее глазах превратился в зануду. На душе становится тревожно.

— Я не хочу сказать, что психология не состоятельна как наука, определенный толк от нее может и есть, но терапевтический эффект в подавляющем большинстве случаев достигается не благодаря каким-то там особенным познаниям психолога, а банальной возможностью для пациента выплеснуть все дерьмо из себя, чего он раньше не делал. Психологи в массе своей — платные жилетки, которые лучше чем бесплатные знают в каких местах нужно кивать.

Настя переводит на меня заинтересованный взгляд. Ура.

— Интересная теория.

— Кроме того, — продолжаю я. — среди врачей самый высокий уровень самоубийств, особенно среди врачей-женщин, в том числе психиатров и психологов. Для врачей-мужчин показатель самоубийств вдвое превышает среднестатистический, а врачей-женщин — втрое. Как люди могут помогать другим, если они не в состоянии помочь самим себе? Только если их помощь заключается в изображении интереса и монотонном гундении заученных фраз.

— У меня в пятницу друзья собираются, — говорит она, накладывая мне в тарелку мяса и маринованных грибов. — Посидим-пообщаемся. Приходи, если сможешь. Буду рада.

От неожиданности предложения я впадаю в кратковременный ступор. Сердцебиение учащается. Чувствую, как краска разливается по лицу.

— Хорошо. — отвечаю я, стараясь не выдать себя, но дыхание предательски срывается. — Спа-кх-сибо.

4

«Привет!

Извини, солнце, в последнее время много возникает вопросов, требующих решения, не всегда хватает сил сесть и спокойно написать как дела.

Ситуация пока непонятная, не уверен, что смогу приехать в ближайшее время, но все возможно. Как только начну понимать по срокам — сразу напишу.

Из новостей — открыл новое место для отдыха после трудовых будней — целая улица с диско-барами и кучей народа каждые выходные, называется Думская, Мекка для всех, кто достаточно пьян и весел и хочет быть еще пьянее и веселее. Встретил новых интересных людей…

Если ты когда-нибудь приедешь в Питер, мы с тобой обязательно сходим:)

В остальном все как прежде.

Скучаю.

Надеюсь, до скорой встречи!

Стас».

5

С легким беспокойством я размышляю о вечерних посиделках и о том, как удивительным образом меняется восприятие человека, стоит только начать рассматривать его как потенциальную вторую половину. Очень быстро он обрастает новыми качествами, не всегда ему присущими. Хорошеет на фотографиях (на которые никак не насмотришься), более того, начинает выделяться каким-то особым свечением, фразы становятся остроумнее, взгляды многозначительнее. Тем сильнее эффект, чем дольше голодает душа. В отсутствие духовных переживаний, человек начинает искусственно генерировать их, вываливая весь багаж неизрасходованных чувств на первую же более-менее подходящую кандидатуру, чем чаще всего пугает ее, зарабатывая таким образом очередной перерыв, а иногда и статус дурачка впридачу.

— Какая она? — словно прочитав мои мысли, вдруг спрашивает Макс. Биня сидит на диване с журналом в руках, Егор читает учебник по судебной медицине.

— В смысле? Кто?

— Настя.

— Ну… — я задумываюсь. — Она хорошая девушка.

— Ох. В моем случае такое определение означает, что все скоро закончится.

— Нет, она не из тех «хороших» девушек, про которых и сказать больше нечего. Она… знаешь, как иногда бывает, погрязшие в разврате, духовно разложившиеся люди на пятом-шестом-седьмом десятке начинают рассуждать о том, что все могло сложиться иначе, если бы они вовремя встретили хорошую девушку. Вот об этом я говорю.

— Отлично сказано. Ты говорил, она флорист?

— Ага.

— Хорошая профессия для женщины. — говорит Биня. — очень хорошая.

— Да, — вставляет Егор. — Каждый должен заниматься своим делом. — Ведь хуже нет, чем, не знаю, шпалоукладчица или, — он опасливо косится на Маню. — девушка-проктолог.

— А что не так с проктологом? — спрашиваю я.

— Всему виной мужское эго. — говорит Биня. — Сохранение маскулинности в любых условиях. Даже стоя раком со спущенными штанами, мужик не собирается сбрасывать себя со счетов, а, по-хорошему, стоило бы. За двадцать пять лет работы в медицине я не слышал ни об одном бурном романе, который начался бы с осмотра геморроя. Макс, ты во что там залип?

Макс с отрешенным видом созерцает в телевизоре какой-то ностальгический концерт, пожилой мужчина с неестественно черной шевелюрой разводит руки в длинном запеве, на лице смесь блаженства с прострацией, композиция вроде бы с претензией на душевность.

— Кто там? — спрашивает Биня.

— Не знаю, какой-то старушечий любимец с концертом в Заднепроходске.

— Вот кого я тоже понять не могу, — сетует Биня, глядя в экран. — так этих деятелей в париках из собачьей мотни с сольными программами «Всего лишь 77». Казалось бы, ну куда? Сиди себе у камина с калоприемником в руках, нет же…

— Послушайте это. — Егор. — «Отравление бледной поганкой чаще всего встречается осенью. Это пластинчатый гриб, некоторые разновидности его напоминают шампиньоны, другие — сыроежки и опята. В отличие от шампиньона, поганка имеет на основании ножки влагалище (вульву), пластинки ее всегда белые, в то время как у шампиньонов…» Э… Кто-нибудь знает, как выглядит влагалище у гриба?

— Стало тесно в привычных рамках? — улыбается Макс.

Маня прыскает, мы с Биней улыбаемся в ожидании ответа, Егор спокойно читает дальше, то ли не услышав, то ли не поняв подъебки.

— Отличные ботинки. — я смотрю на новые Тимберленды Макса, из коричневой состаренной кожи, прошитые светлыми нитками, с темной каймой у подошвы.

— Спасибо. Сегодня все в силе?

— Ага.

6

Народу собралось больше, чем я предполагал. К моменту моего появления в комнате помимо хозяйки расположилось человек десять, ни одного из которых я раньше не видел. Коренастый парень протягивает руку.

— Никита.

Я отвечаю на рукопожатие и отдаю принесенную бутылку Насте. Украдкой рассматриваю гостей — две пары парень-девушка, группа молодых людей из трех человек и двух девушек, одна из которых довольно полная. Выясняется, что почти все присутствующие — Настины бывшие одногруппники, за исключением двух парней, пришедших в качестве вторых половин. Настя по очереди представляет меня друзьям, но в неожиданном смущении я не запоминаю и половины имен, механически кивая и пожимая руки. Переместившись за стол, я основательно присасываюсь к бокалу с виски, чем вызываю неоднозначные взгляды нескольких девушек. Из разговора начинают проступать пропущенные имена. Одна пара Валя-Сергей, вторая Соня-Костя, трое парней — Миша, Дима и еще один Костя, стройная девушка Мила и полная Алена. Пары общаются преимущественно между собой, Соня-Костя женаты, Валя-Сергей недавно вместе, Миша танцор каких-то там спортивных танцев, обладатель неприятного гнусавого голоса и, судя по цвету лица, завсегдатай соляриев. Дима довольно немногословен, спустя час я так и не понял, чем он занимается, Мила бухгалтер, Алена, не смотря на то, что уже выпустилась, руководит студенческой организацией, второй Костя весь вечер занят поддакиванием всем подряд, прерываясь на покурить и подцепить на тарелку очередной маринованный гриб.

Довольно скоро происходит то, чего я опасаюсь каждый раз, садясь за стол с малознакомыми людьми — разговор сползает на одну из самых ненавистных мне тем: на политику. Алена сыпет цитатами типа «променявший свободу на безопасность не заслуживает ни свободы, ни безопасности», Мила подробно разбирает качества активных персонажей, пары заняты сами собой, Дима отмалчивается, Костя соглашается с Милой, Никита с Костей, Миша посреди беседы роняет фразу «Не понимаю, почему нельзя напечатать столько денег, сколько требуется?», чем окончательно убивает и без того скромный интерес к своей персоне. В таком ключе проходит примерно час, и я замечаю, что весь процесс идет в автономном режиме, не требуя участия со стороны хозяйки, Настя время от времени вставляет обрывки фраз, никак не влияющих на ход дискуссии. Что до самой дискуссии, то все это я уже слышал десятки раз. Неужели люди и правда запрограммированы мыслить, чувствовать и действовать в соответствии с какой-то фундаментальной установкой? Как иначе объяснить закольцованные рассуждения, повторяющиеся слово в слово из уст не знакомых между собой людей?

— Хочешь кофе? — спрашиваю я Настю.

Она удивленно смотрит на меня.

— Сейчас?

— Да. Пошли ко мне.

— Неудобно.

— Удобно. — улыбаюсь я и добавляю громче, — Мы сейчас.

Поднимаюсь с места и начинаю двигаться в сторону двери. В комнате у всех на глазах я не решаюсь взять Настю за руку и переживаю, пойдет ли она за мной. Ужасно глупо выйдет, если нет. Но она встает почти сразу. Как камень с души. В моей комнате Настя выжидательно смотрит на меня.

— Там довольно шумно. — говорю я вместо «Твои друзья тупые мудаки». — Присаживайся. Чай? Кофе?

— Кофе.

— Окей.

— У тебя мило. — произносит Настя, разглядывая разошедшиеся обои.

— Так задумано. — говорю я с улыбкой. — В стиле Тайлера Дердена.

И машинально открываю совершенно пустой холодильник. Спешу закрыть, но Настя уже заметила, что у меня шаром покати.

— Бедняга. Принесу тебе грибов.

— Ты другую еду не практикуешь?

— Практикую, но этой всегда в избытке.

— У нас тут дискуссия была на работе, кхм… Короче, вопрос к тебе как к грибнику: как выглядит влагалище у гриба?

Настя смотрит на меня с недоумением, затем вновь начинает улыбаться.

— Грибник у меня папа, но я даже не знаю, как подойти к нему с таким вопросом. Хочешь, дам тебе его номер, вы с ним по-мужски выясните, где там что у гриба?

— Конечно! «Алло, здравствуйте, я Стас, сосед Насти, вы, наверное, про меня слышали… нет-нет, все нормально, я звоню узнать, вы случайно не в курсе, как выглядит влагалище у гриба?»

— Он еще не слышал, а так бы и познакомились. И про увлечение твое узнал бы. Увлечение серьезное, надо заметить.

— А главное полезное. Так и вижу: «Фантастическая пятерка: Существо, Человек-факел, Невидимая Леди, Мистер Фантастик и Специалист По Грибным Влагалищам.»

Настя смеется. Мы смотрим друг другу в глаза, лица начинают сближаться, вот оно, момент истины, я чувствую нежный аромат, исходящий от ее лица и волос, закрываю глаза…

— Ребят, ну вы чо, где? — в комнату без стука вваливается Миша, а за ним и вся еб**ая шобла, Никита, Валя-Сергей, Соня-Костя, Дима, еще один Костя, стройная девушка Мила и полная Алена.

Настя отпрыгивает в сторону.

— Мы вас потеряли. Идем, нет?

— Я сейчас. — говорит Настя и выходит из комнаты.

Я звоню Максу.

— Мы на Думской.

— Мы к вам.

— Куда? — спрашивает Миша.

Я делаю вид, что не услышал. Впрочем, ответ ему и не нужен, он уже трещит о чем-то с Милой, переходя на фальцет в каждом третьем слове. «Это просто хамство, я считаю!», «Я бы понял, если…», «Я человек не конфликтный»… С тех пор как он вошел в комнату, рот у него не закрывается. «Он мне так и говорит, представляешь?», «Менеджера позовите, говорю.», «Вот сама рассуди…» Ощущение, будто он снял штаны и ссыт мне на голову. Раздраженный, я выхожу из комнаты и иду обратно в Настину. Она успела переодеться и выглядит великолепно.

— Куда пойдем? — спрашивает она.

— У меня на Думской друзья сейчас, ты как?

— Без энтузиазма, но начать можно и там.

Гости постепенно перетекают обратно к нам. Мила о чем-то спорит с Димой, весь вечер спокойный и молчаливый, сейчас он чем-то откровенно взбешен, Костя наливает вина в пустые бокалы.

— Когда выходим?

— А сколько на часах?

Полбутылки.

После короткой дискуссии мужская часть компании решает добираться первой, оставшиеся прихорашиваться девушки едут следом. Мила и Дима по прежнему спорят.

— Да ничего подобного. — говорит Дима злобно. — Короче, думай что хочешь.

— Хорошо, только потом не надо слюнями брызгать.

— Да мне насрать вообще.

— Димааа… — вмешивается Алена. — Ты что? Как так можно с девушкой?

— Как?

— Вот так. Разговаривать. Это не нормально.

— Нормально.

— Нет, Дима, не нормально.

— Хорошо, это не нормально, дальше что?

— Извинись.

— Что еще мне нужно сделать?

— Больше ничего.

— А можно узнать, с какой стати ты мне указания даешь?

— С такой, что ты себя ведешь не по-мужски.

— А ты у нас нынче спец по поведению?

— Тебе слова сказать нельзя?

— Нельзя.

— Это почему?

Дима сверкает глазами, все его негодование и злость переключаются на Алену.

— Потому что мы сейчас не в профкомитете вашем сраном, а я не желторотый уебан с зачеткой, прибереги свои нравоучения для них.

Воцаряется тягостная тишина. Алена смотрит на Диму какое-то время, затем спрашивает:

— А чем ты лучше?

— Дело не во мне, а в тебе. Делать мне замечания тебе не по чину, не кажется?

— Почему?

Дима багровеет. Я начинаю гадать, вмешается кто-нибудь из старых знакомых или нет.

— Потому что я умнее тебя. И это не бог весть какая задача, кстати. Быть умнее тебя, я имею в виду.

— Неужели?

— А ты сомневаешься?

— Сомневаюсь.

— Зря. Это очевидно.

— Неужели?

— Не для тебя, конечно. И это нормально. Просто прими как факт.

— Не буду я ничего принимать.

— Да я и не надеялся. Баранья уверенность в собственной неотразимости и уме. А между тем, ты ведь не так уж уверена в себе, а?

Алена молча смотрит на него.

— Я видел твою страницу в ВК. «О себе»: «куча нерастраченной нежности» что-то там, пятьдесят книг, сотня фильмов, полсотни цитат, миллион фотографий с претензией на загадочность, я вся такая пылкая, чуткая и одинокая, такая интересная и умная, не проходите мимо! Только почему-то проходят. Может, цвет волос не тот? — добавляет Дима с деланным участием и выжидательно смотрит на нее, с наслаждением фиксируя реакцию, впитывая растущие негодование и гнев, с интересом ожидая что же она сделает. Начнет защищаться? Контр-выпад в таких ситуациях обычно выходит неубедительным, жалким, парировать его не составит никакого труда. Или покраснеет и начнет заикаться? Это еще лучше.

Глаза Алены увлажнились. Я отчетливо ощущаю, как рушатся столь бережно и медленно взращенные вера в себя и чувство собственного достоинства пухлой девочки. Я думаю о том, как собирались они, кирпичик за кирпичиком, лелеемые со всех сторон, оберегаемые верой в будущее и неизбежное человеческое счастье, оберегаемые до сегодняшнего рокового просчета. Фундамент был выбит безнадежно, со злобной легкостью человека, абсолютно уверенного в своем превосходстве.

Мне стало ее жаль. Беседа сошла на нет и остаток вечера прошел тихо, спокойно и скучно. Уже идя по коридору к дверям, Дима обернулся.

— Извините мужики за этот цирк, но реально уже никаких сил нет, каждый раз этой ****е что-то не так. Пришло время пожевать говна для разнообразия.

Раздались несколько одобрительных смешков.

Пока мы идем к выходу, я размышляю об этой удивительной способности некоторых людей — нутром чувствовать момент когда надо исправлять ситуацию и умению ее исправить. Нет сомнений, что абсолютно все идущие сейчас вместе с Димой, как и я, искренне считали, что он поступил по-мудацки. Фактически, это отметка в штрафном блокноте и теоретически может привести к другим размышлениям, о том, например, что может быть он мудак и есть. Но стоило ему ввернуть одну фразу, как ситуация разряжена и мы уже не только его не осуждаем, мы всецело на его стороне, так как крашеная пи**а и правда что-то чересчур много умничает. Делала ли она ему замечания до сегодняшнего дня никто проверять не будет, Дима отлично это знает, и для нас она навсегда останется навязчивой дурой, получившей по заслугам. Таким образом, Дима не только вышел сухим из воды после своей хамской выходки, но и вынес из этого пользу. Умение, безусловно, исключительное, однако с его обладателями нужно держать ухо в остро, есть подозрение, что никто кроме них не умеет так ловко вставить болт в задницу в тот самый момент, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

7

Макс встречает нас на углу Гороховой и Сенной.

— Приветствую. — говорит он, оглядывая компанию, — Максим.

Наскоро перезнакомившись, он уверенно двигает в сторону Думской, у перехода в опасной близости от тротуара пролетает ржавая «шестерка», из открытых окон доносится главная тема к фильму «Миссия невыполнима». Макс провожает авто взглядом.

— Спецагент Кирилл Залупин поехал на опасное задание. С чего начнем?

Я переадресовываю вопрос Насте. Ей все равно.

— На Ломоносова есть караоке-бар, там круто. — говорит Сергей.

— Караоке-бар? — напрягаюсь я. — Надеюсь, это не то, о чем я думаю? Вытертые скатерти и соседское ебло в салатнице под «Земля в иллюминаторе»…

— Не-не. — успокаивает Сергей. — Там все ништяк, молодежный бар, весело. Требует определенного градуса, конечно, но мы быстро нагоним, хе-хе.

Место оказывается и впрямь ничего. Барная стойка через все помещение упирается в небольшую сцену, справа от которой располагаются диджейский пульт и широкоэкранный телевизор. Еще несколько ЖК-телеков висят на стенах в самых разных местах заведения. Как и во всех близлежащих барах, здесь очень тесно, перемещаться в пространстве возможно только плотно прижимаясь к публике. Это приятно в случае необходимости просочиться сквозь женскую компанию, но чаще всего оборачивается постоянными контактами с мужиками в разной степени опьянения, плюс спокойно пообщаться не получится даже отвернувшись к стойке, так как об задницу кто-то постоянно трется, заставляя держать определенный уровень бдительности.

В помещении звучит «More than a feeling», сносно исполняемая худосочным парнем с длинными волосами. Заметно, что караоке здесь довольно условное — вокальная партия в треке присутствует, но чуть приглушена, получается, что настоящий вокалист как бы «подпевает» исполнителю, держа ритм и сглаживая фальшь, в результате чего поющего не хочется огреть клюкой потяжелее. На большом экране рядом с диджеем бежит строка с текстом песни, изображение дублируется на мелкие экраны в разных уголках бара, позволяя всем присутствующим видеть название и лирику, что иногда, при исполнении популярных песен, типа «Wonderwall» Оазиса, выливается в громогласное коллективное пение. При «определенном градусе» это чувство единения сродни блаженству, даже если песня изначально не по душе.

Не смотря на количество посетителей, за стойкой аж два свободных бармена. Мы сходу пропускаем несколько стопок. Сергей закуривает.

— Пи**ец. — говорит Никита, занимая стул рядом с нами.

— Что такое?

— Я только что из толчка.

— И?

— Пи**ец, я ж говорю. Трижды зассано, четырежды заблевано. — он смотрит на часы, — А еще даже двенадцати нет.

— Ты как вчера родился. — говорит Сергей. — Нассать мимо в общественном месте — это ж святое дело. Следи, кстати, за карманами, здесь всякое бывает.

— Как и везде. — произносит Никита философски. — «Не мы такие, жизнь такая».

— Ох, да. У многих она такая. Особенно когда они собираются вместе.

— В смысле?

— Ну как сказать… Синергетический эффект. Никто ничего особо не делает, шляпа как бы сама начинает происходить, когда количество людей переваливает за определенный рубеж. Скажем, человека в три. Ты бывал когда-нибудь в бизнес-центрах?

— Бывал.

— Я работал одно время помощником администратора в «бэ классе». Заметил такую вещь, — Сергей глубоко затягивается, — абсолютно все сотрудники приветливые, аккуратные и в целом приятные люди. Все с высшим образованием, в рубашках и галстуках, складно говорят, хорошо выглядят. Идешь по коридору и за радость здороваться. Этот хороший парень, привет. И этот хороший. И тот хороший. Все хорошие, а как в туалет ни зайдешь — стульчак вечно обоссан и говно не смыто. Ну как так? И ведь из своих и ведь не один, говна не хватит — засирать каждый унитаз по шесть раз на день. Так и получается, что каждый по отдельности молодец, а в сборе — кодла аморальная, будь начеку.

— Не думаю, — говорю я. — Это скорее свидетельствует о высокой концентрации животных, маскирующихся под людей. И скотская суть этих животных не исправляется ни образованием, ни деньгами.

Сергей ничего не отвечает, как будто задумавшись над моим замечанием.

Выпиваем еще по рюмке. Никита с соседом о чем-то спорят.

— Что естественно, то не безобразно. — доносится в числе прочего. Кажется, от Никиты.

Макс наклоняется ко мне с фирменной ухмылкой.

— Смена со мной и ты никогда больше от него этого не услышишь.

Потом еще по одной.

— Кстати, а где девушки?

И еще.

Я начинаю терять связь с реальностью. Глаза слезятся, от табачного смога болит голова. Выхожу на улицу.

Мимо медленно проезжает черная тройка «Бээмвэ», два кавказца под песню «P.I.M.P.» Фифти Сента соколиными взорами сканируют толпу на предмет телочек. Короткостриженный юнец в поло «Фред Перри» смачно затягивается.

— Айв гат ту шавермас ин ми. — поясничает юнец. — Энд айм э мазефакин пи-ай-эм-пи.

Дальнейший пьяный калейдоскоп монтажной склейкой проносится перед глазами за считанные секунды. Людей на улице все больше, Макс о чем-то спорит с лысым парнем, еще по паре стопок с нескладным молодым финном, обмен взглядами с симпатичной девчонкой на танцполе, еще стопка, танцы у сцены, объятия с незнакомыми людьми, «I’m a poor boy born in a rut» — ору в микрофон, — «Some say my manners ain't the best», падаю в толпу, пишу что-то на салфетке, Настя, Настя, Настя. Ее теплая ладонь на моей щеке. Улыбаюсь как дурак. Как же я рад ее видеть! Розовое рассветное небо, свежий воздух…

В сознание я прихожу лежащим при полном параде, в одежде и обуви, на диване у себя в комнате. На улице светло. В карманах совершенно пустой бумажник, потекшая ручка, телефон с чернильными разводами и сложенная вчетверо салфетка. Ключи нахожу торчащими в замке с внешней стороны двери. Выпиваю пол-графина воды. Не могу ни стоять, ни сидеть дольше двадцати секунд. Улегшись обратно, я разворачиваю салфетку. Кривой росчерк по диагонали. Расшифровка занимает полминуты, после чего я долго смотрю на накладывающиеся друг на друга пьяные вензеля. Сминаю мягкую бумагу в кулаке. Иду на кухню и перед тем как выбросить, расправляю и читаю еще раз.

«Просто отдавай себе отчет в том, что когда-нибудь где-то появится могила с твоим именем на ней».

8

«Привет, Стас!

Новости, конечно, не очень хорошие, но скоро, я уверена, мы исправим это недоразумение и обязательно встретимся;)

У нас, как и в любом крупном городе, тоже есть пьяная и веселая улица — Дивижн стрит, правда я не часто там бываю. Сказать по правде, мне довольно неловко, когда вокруг много пьяных людей, которые еще к то му же очень подвижны и часто агрессивны. В этом плане я напоминаю сама себе свою бабушку:) Но ты меня заинтриговал!

Доделали комикс, Томас пока не разрешает его никому показывать. Говорит, после защиты можно будет. Так что скоро увидишь реализацию твоих «из жизни жуков»:)

Рада, что у тебя в целом все хорошо, надеюсь проблемы скоро решатся!

Целую.

Ф.

P.S. У меня для тебя есть сюрприз, скоро узнаешь какой))»

9

Бесконечный день. Вокруг желе и сам я желе. Телефон звонит. Лежу без движения уже час. Слышу каждый шорох в соседских комнатах, могу без труда сказать, кто дома и чем занимается. Скрип паркета. С трудом поднимаюсь, выхожу из комнаты и, убедившись, что в коридоре никого, иду в туалет.

Бесконечный день. Чтобы хоть как-то взбодриться, ставлю музыку на ноутбуке. Примерно через полчаса смешанного воспроизведения попадается «Moerae» Идиэт Пайлот. Я вспоминаю, как далеким январским вечером шел под эту песню по Большой Конюшенной улице в сторону площади и ее многочисленных баров, ни одного из которых уже нет. Как снег искрился в свете фонарей. Я был моложе и застенчивее, я только нащупывал границы. Бесконечное неизведанное пространство и жизнь в запасе для его изучения. Бумажный кораблик в пруду. Плавай, пока не размок.

Порываюсь было написать ответ Флоре, но чувствую, что изображать веселость нет никаких сил, тем более, Томас там столбит вакантное место. Не буду мешать. «Наше от нас не уйдет.» — слышу слова отца. Не уйдет.

Берусь перечитывать переписку семилетней давности и чуть не роняю слезу. Еще только начинающиеся заигрывания с былыми подругами, серьезные разговоры с людьми о существовании которых я уже и забыл, веселые разговоры с людьми, которых я теперь на дух не переношу (это взаимно), десятки потерянных контактов… Все это оставляет тоскливый осадок. Возможно, спустя еще семь лет я буду тосковать по своей нынешней жизни, но сейчас у меня стойкое ощущение, что я утратил нечто очень важное.

10

Со скрипом доработав до конца недели, я получаю на руки очередную сумму, последний фрагмент в картинке под названием «Чикаго». Честно говоря, я иначе представлял этот момент. Фанфары не заиграли, я не выскочил из здания и не понесся вприпрыжку в аэропорт, я не стал собирать чемоданы, придя домой. Глядя на плотный конверт, я не вижу Уиллис Тауэр, Миллениум парка, прогулок, мостов, магазинов, людей… Я вижу кучу денег, и прикидываю, на что могу ее потратить. Сводить Настю в приличное заведение? Купить нормальной одежды? Купить мебель? Сделать ремонт в комнате? Я могу осуществить все это разом. Я могу наконец-то расслабиться и пожить чуть-чуть в свое удовольствие. Я чертовски устал…

Вечером мне звонит Макс с предложением, подкупающим своей новизной.

— Гоу на Думскую!

— Не, Макс, сегодня я пас.

Удивительно, но он не спорит и не уговаривает. Поинтересовавшись, здоров ли я, Макс кладет трубку. Я набираю Настю.

— Привет.

— Ну надо же! — произносит она в ответ с деланным удивлением, в котором, впрочем, чувствуется солидная доля обиды. — Привет.

— Как дела?

— Ничего. Разбираю гербарий, некогда бывший композицией. А ты чем занимался всю неделю?

— Тем же самым.

— В смысле?

— Не важно. Пойдем в «Чашу» завтра?

— Вау. — тон заметно оживляется, — Ты решил меня побаловать?

— Да.

— Я не возражаю.

— Тогда до завтра! Я позвоню.

— Окей.

— Целую.

Настя молчит.

— Целую. — добавляет неуверенно.

Я откладываю телефон. До завтра.

11

«Э-эй! Куда пропал, дружок? Не хочешь узнать, что за сюрприз?:(»

12

— …ну, здесь все совсем наивно, я люблю кино. Легко дается лингвистика, так что есть варианты. Медицина еще, но тут надо думать серьезнее, потому что учиться 10 лет, если все рушить и начинать сначала. Ну а ты куда стремишься?

— Я никуда не стремлюсь, — говорю я, подливая Насте зеленого чая в красивую фигурную чашку, — У меня есть смутные желания, которых я сам толком не понимаю. Мне нравятся музыка и литература, ко всему остальному я более-менее равнодушен.

— А что конкретно нравится?

— В смысле? Произведения?

— Да.

«Черт, неужто опять?!» — проносится в голове.

— Не знаю даже что конкретно выделить.

— Я английскую прозу обожаю просто, — говорит Настя с воодушевлением, — Ремарка очень люблю, хотя он повторяется, Толстого, Тургенева, Гоголя. Достоевского не люблю — занималась им год при музее, сейчас наконец достала Станиславского — оказалось, он не так прост, пока что в восторге.

— Ремарк на меня производит тягостное впечатление, — произношу я, отпивая из чашки, — Я кроме «Товарищей» у него ничего не осилил, везде тоска и мрак. А что с Достоевским не так? Он выдающийся психолог.

— Пожалуй, но я не могу прорваться сквозь тонны отвратительных вещей, чтобы это оценить. — Настя задумывается. — Довольно странно устроен человек, не находишь? Как можно столь мастерски препарировать чужие души, так запросто разбирать чужие жизни и одновременно быть столь непоследовательным в своей? Что это, двойные стандарты? Зато Ремарк меня вдохновляет, читаю его взапой, возможно оттого, что мысли мои по большей части, иногда слово-в-слово. Сценарий, как правило, одинаков, но, опять же, здорово описывает человеческие эмоции и таки явно чувствуется чисто мужской взгляд.

— Мужской взгляд бывает разный. Ремарк очень наблюдателен и умен, но угол, под которым он смотрит на жизнь, не совпадает с моим, мне больше нравится ирония, этакая кривая усмешка в лицо судьбе, Ремарк мне видится скорее сидящим на парапете с грустным лицом и смотрящим вдаль, это тоже нужно, но как-то порционно, что ли.

— Мне он таким совсем не кажется. В его произведениях, как бы ни были ужасны обстоятельства, сохраняется человеческое обличие и способность любить, я вот не уверена, что способна на такое.

Официант приносит десерт, две порции вишневого штруделя с мороженым.

— Как насчет свернуть книжный клуб и поговорить о чем-нибудь более земном?

— Поддерживаю. Например?

— У сценаристов есть такое понятие, «калифорнийская сцена». Так называют сцену, в которой двое незнакомых людей садятся рядом и начинают откровенничать на самые глубокие темы. Такой ход считается дешевым приемом, но как жизненная ситуация это довольно интересно. Можем разыграть.

— Интересно. Давай, ты ведешь. — говорит Настя и кладет в рот кусочек штруделя.

— Мы сразу обещаем говорить только правду?

— Да, обещаем.

— Хорошо, как давно у тебя был последний секс?

— Настя чуть не выплевывает штрудель мне в лицо.

— Вот так на тебе! — смеется она. — Ну ладно. Все плохо, в мае. У тебя?

— В июне. — вру я.

— Ну, у меня конец мая, так что мы примерно на равных.

— Так, стало быть, я опять веду. Как это было?

— Конкретизируй.

— Ну там, «я была вся такая печальная и тут старый друг, мы выпили вина, он предложил посмотреть фильм, затем начал ненавязчиво гладить мою руку», что-нибудь в таком духе.

— Мне неожиданно стало очень комфортно с человеком, к которому я раньше относилась как к другу, я полностью расслабилась, было много приятных моментов, которых недоставало.

— Информативно.

— Сильно-то губу не раскатывай, ты думал, я буду в подробностях описывать? — улыбается Настя.

— Надеялся. Тогда я задам другой вопрос. Тебе когда-нибудь признавались в любви?

— Признавались, и любили сильно и терпели долго, я думала, что люблю, но на самом деле постоянно пыталась переделать его, в итоге расстались, не очень красиво вышло, теперь не общаемся. — Настя с задумчивым видом ковыряется в мороженом. — Откровенно говоря, меня от него тошнит, летом он женился. Искренне желаю счастья ему, но подальше от меня.

— В этом какая-то особенная печаль, когда любимые ранее люди становятся отвратительными.

— Я думаю, просто люди не твои. Нам свойственно цепляться за что-то. Вся горечь от привычки, а привычка комфортна.

— Дело не только в комфорте, не из-за комфорта люди держатся за руки и целуются в губы, в этом что-то большее. Твоя очередь.

— Предлагаю чуть понизить температуру. У тебя есть братья или сестры?

— Двоюродный брат есть.

— Старший?

— Младший.

— Общаетесь?

— Ну так… По мере необходимости. У него возраст такой, что приходится прикладывать недюжинные усилия, чтобы не орать матом и чтобы до рукоприкладства не доходило.

— Ах, так вот откуда такая нелюбовь к подросткам?

— Видимо.

— Сильно достает?

— Бывает. Но я сдерживаюсь, потому что я старше и умнее. По крайней мере, мне так мама говорит.

— Завидую твоей выдержке. Мы с сестрой если ссоримся, то не уступает никто, хотя она всего на 2 года меня старше.

— В этом все и дело. Женщины и подростки готовы нажать на красную кнопку без раздумий о последствиях. Приходится быть политиком и с теми и с другими.

— Зато есть умные мужчины, которые все это регулируют, очень органично выходит, разве нет?

— Да, и никто не в накладе, кроме умных мужчин.

— Ну не всегда же! И потом, это же легче, женщина еще и дурой себя чувствует и думает в этот момент «какой он классный!», а если не в этот момент, то позже, когда мозг включится, другой вопрос, что не признается никогда.

— Или начинает воспринимать как правило, что если руки в боки, то мужик стушуется и прогнется. Поэтому каждый пятый раз умный мужчина должен шарахнуть кулаком об стол и напомнить, кто тут заправляет.

Настя снова улыбается.

— Ого! Ты за патриархат, значит?

— Я за разум. Он может быть коллективным, но иногда бразды приходится принимать кому-то одному. Соответственно, я понимаю подкаблучников, но уважения к ним не испытываю.

— То бишь?

— То бишь, моя идеальная семейная модель — чуткий к чужим пожеланиям мужчина, но при этом когда надо могущий шарахнуть кулаком об стол. Желательно, чтобы при этом никто из присутствующих не засмеялся.

— Это я поняла, про подкаблучников подробнее, пожалуйста.

— Кхм… Я понимаю, что есть такой тип людей, которому гораздо проще существовать под чьим-то руководством, в том числе и в семье, это нормально, и в случае с мужиками я это могу понять, но не одобряю ни разу.

— Ну слушай, значит от мужчин ты таки требуешь больше и считаешь это естественным. Прекрасная позиция!

— Конечно. А как иначе?

— Я придерживаюсь того же мнения, но есть мода на мужчин-домохозяев, к примеру.

— Это говно какое-то, а не мода.

Настя начинает хохотать. Звонит телефон.

— Привет. Ты где? Чо-как? — Макс.

— В «Чаше» с Настей.

— Ты ведь знаешь, что я сейчас скажу?

— Подожди секунду. — я затыкаю пальцем микрофон. — Мы пойдем на Думскую?

Настя пожимает плечами.

— Ненадолго. Если не ляжет, пойдем дальше.

Кивает.

— Мы будем.

— Окей, до связи!

Кладу трубку.

— Счет?

Настя снова кивает.

13

На подходе к Думской Настя встречает Никиту и Костю, идущих в «Сабвей» перекусить. Перекинувшись парой фраз, мы договариваемся встретиться в одном из баров чуть позже. В районе питейных заведений привычный бедлам, но вместо предвкушения веселья, на душе тяжесть. Не нужно было сюда идти. Не успеваю я предложить Насте по-тихому свалить, как нас подхватывает Макс и уводит в бар, с которого началось мое знакомство со здешними местами. Мы выпиваем пару рюмок, после чего Макс сваливает куда-то со знакомым. В отличие от первого посещения, на этот раз обстановка меня угнетает. Глядя на беснующуюся толпу, я чувствую бесконечное отчуждение, я не хочу быть частью этого.

— Тебе весело? — пытаюсь переорать музыку.

Настя пожимает плечами, «ни то, ни се».

— Пойдем на улицу?

— Пойдем.

На улице мы садимся на гранитные ступени Перинных рядов и со стороны наблюдаем за происходящим. Молодой человек с бутылкой пива в руке навязчиво знакомится с двумя девушками, стоящими в очереди на вход, группа людей пьяными голосами спорит на неведомую остальным тему, ни слова не разобрать, чуть поодаль, парень, облокотившись обеими руками о стену, извергает содержимое желудка на тротуар под одобрительный хохот друзей. Слава богу, Настя смотрит в другую сторону.

— Ты любишь это место? — спрашиваю я.

— Не знаю. Когда-то очень любила, сейчас, наверное, нет. — отвечает она, глядя на медленно проезжающий мимо полицейский Форд «Фокус», — У него какая-то странная энергетика. Прийти сюда — это как аттракцион, но и аттракционы надоедают, если кататься на них постоянно.

— Мда…

— А тебе как? Нравится?

— Сейчас не могу понять, но мне есть за что быть ему благодарным. — говорю я, легко приобнимая Настю за талию.

— В тебя легко влюбиться. Ты чуткий, проницательный и добрый. Я давно хотела у тебя спросить, в чем твоя глубокая печаль? Она огромная в тебе, даже когда улыбаешься, глаза очень грустные.

— Не знаю. Я всегда пытался жить в башне из слоновой кости, но поток говна бьется об ее стены, грозя сломать. — через дорогу два парня начинают толкаться, их разнимают почти сразу. — Кто-то умудряется не замечать его всю жизнь. Я завидую таким людям. Я чувствую себя стариком.

— До тех пор, пока есть люди, способные тебя удивить, ничего не потеряно. Человек стареет, когда перестает встречать интересных собеседников.

— Ты как будто знаешь ответы на все вопросы. — смеюсь я.

— Мне нравится твой смех, правда, ты так редко смеешься…

— Мне кажется, часто смеющиеся люди не менее часто плачут. Это такой естественный цикл: посмеяться, поплакать, снова посмеяться… Без одного нет другого. Я не часто смеюсь, зато плачу еще реже.

— Отлично сказано.

Она смотрит мне в глаза, в голове мелькает мысль о том, что, наверное, именно такие моменты всплывают в сознании на смертном одре, именно ради них люди тащат свои кресты, именно они и есть жизнь…

Мы сливаемся в поцелуе. Настя легонько трогает мою щеку. В полной мере насладиться ощущениями мне не дает застывшая фигура на середине дороги. Я замечаю ее краем глаза, стараюсь не обращать внимания, но фигура слишком внимательно следит за нашими действиями. Расстояние до нее метров десять, но складывается ощущение, будто она нависает над нами. Закончив с поцелуем, я поворачиваю голову, и все внутри мгновенно леденеет… Опустошенным, разочарованным, полным горечи и ужаса взглядом на меня смотрит Флора.

Дыхание перехватывает, желудок сжимается и в первые мгновения меня едва не выворачивает. Чувствую, как кровь отливает от лица. Флора смотрит на меня так, словно увидела привидение. Спустя мгновение, она уже идет прочь.

— Флора, подожди! — я срываюсь с места. Флора начинает бежать. Метров через триста догоняю ее. — Флора, стой! Подожди, пожалуйста. Дай мне объясниться…

Я хватаю Флору за плечи. Одним сильным рывком она стряхивает мои руки с себя.

— Отстань! Оставь меня в покое! — кричит она, продолжая идти. Из глаз у нее текут слезы.

— Ну подожди же ты! Ты не правильно все поняла. Флора, пожалуйста, дай мне все объяснить. — она не сбавляет темпа. Я перестаю бежать. — Вот так все и закончится? — ору вслед.

Флора неожиданно останавливается. Я подхожу к ней. Флора поднимает заплаканные глаза.

— Дай мне объясниться. Пожалуйста.

— Не нужно ничего объяснять. — быстрым движением она вытирает щеки. — Ты мне ничем не обязан. Это я дура, я сама себе напридумывала, что нашла кого-то… кого-то настоящего. Я очень хотела тебя увидеть. Переживала, соответствую ли я уровню, достойна ли… А ты оказался… Ты просто… Никто. Ты никто, Стас. Я не хочу тебя видеть. Пожалуйста, не преследуй меня.

Флора быстрым шагом уходит от меня, я стою, словно вкопанный, смотрю как она исчезает. Навсегда.

Проходя мимо урны, Флора что-то выкидывает в нее. Я провожаю ее взглядом до самого Невского. Не оборачиваясь, она доходит до перекрестка, переходит Думскую и исчезает за портиком Руска.

С минуту я стою неподвижно, затем возвращаюсь к Перинным рядам. Насти на ступенях нет. В недавнем баре из знакомых только Никита, который сходу ставит мне стопку. Я с жадностью выпиваю и заказываю еще одну. Выхожу на улицу, в близлежащем магазине покупаю бутылку пива и сигареты, на сдачу с пятисот рублей получаю несколько купюр и кучу мелочи. Сажусь на место, где еще двадцать минут назад был совершенно счастлив. Подумать только…

Залпом выпиваю половину бутылки, достаю сигарету и закуриваю. Дым неприятно обжигает горло и легкие, но докурить все равно хочется до конца.

— Ковыляющий мимо клошар отклоняется от курса и подходит ко мне.

— Братуха, пару рублей?.. Не выручишь?

— Держи. — высыпаю ему в руки всю мелочь из магазина. — И вот, до кучи. — засовываю в нагрудный карман засаленной рубашки пачку сигарет.

Пробурчав что-то благодарственное, клошар семенит дальше.

Я поднимаюсь со ступеней и бреду домой. У Фонтанки на одном из причалов сидит компания подростков, громко смеются под матерный аккомпанемент. Перехожу по Лештукову мосту и бреду в сторону дома. В продуктовом магазине покупаю еще бутылку и поднимаюсь в квартиру. Проходя мимо Настиной комнаты, испытываю жгучее желание постучаться. В груди вспыхивает как при сигаретной затяжке. Стучусь, лихорадочно придумывая варианты начала разговора. Никто не подходит. Стучусь еще раз и прислушиваюсь. Комната пуста.

14

Открыв глаза, я созерцаю ржавые потеки на потолке и пытаюсь понять, спал ли этой ночью. Беру зубную щетку и иду в ванную, намочив голову, обстоятельно чищу зубы, в тщетной попытке избавиться от привкуса кошачьей мочи и гари. По пути обратно замечаю, что дверь в Настину комнату приоткрыта. Бросив банные принадлежности на диван в своей комнате, подхожу к двери и аккуратно стучусь. Настя появляется почти сразу, поспешно хватаясь за ручку.

— Насть, подожди!

Дверь захлопывается прямо перед моим носом.

— Насть! — стучусь в дверь. — Насть! Давай поговорим.

Ответа нет.

— Насть, я не уйду отсюда пока мы не обсудим все. Открой, пожалуйста.

Начинаю терять терпение.

— Настя! — стучу в дверь кулаком. — Ну не будь ты как маленькая! Насть…

В тишине проходит с полминуты, неожиданно замок щелкает и дверь приоткрывается.

— Послушай…

— Не вздумай поставить ногу в проем, предупреждаю сразу.

— Хорошо. Ты… обиделась на меня?

— Обиделась? — презрительно фыркает Настя, — Нет, что ты. Ты всего лишь бросил меня посреди улицы, догоняя другую девушку, подумаешь.

— Она не девушка… В смысле… Она друг. Она приехала издалека, я обещал встретить ее… и не встретил, потому что был с тобой и забыл.

— Ох, черт. Так это я во всем виновата?

— Нет, я не это имел в виду.

— Стас, давай перенесем этот разговор?

— Хорошо, я просто хотел чтобы ты знала… — говорю я и не знаю чем продолжить.

Собираясь с мыслями, опускаю взгляд.

— Я…

На глаза мне попадаются ботинки. Стоят в прихожей, перед входом в комнату. Из коричневой состаренной кожи. Прошитые светлыми нитками. С каймой у подошвы.

Я бесцеремонно отодвигаю Настю в сторону и прохожу. Она пытается меня остановить, но я легко отстраняюсь. В как всегда чистой и светлой Настиной комнате сидит Макс, с беззаботным видом листая журнал.

— Здоров. — приветствует он меня, поднимаясь с кресла. Вид у него неряшливый.

— Привет. Какими судьбами?

— Зашел поболтать. Вы, ребята, поссорились что ли вчера?

— Это ты мне скажи.

— В смысле? — Макс старательно хмурит брови.

Я поворачиваюсь к Насте.

— Мы поссорились вчера?

Настя молчит. Я окидываю взглядом комнату, затем внимательно смотрю Максу в глаза.

— Надеюсь, оно того стоило.

— Ты о чем?

— Вы забыли заправить кровать.

Макс смотрит на разобранную постель с мятыми простынями, затем переводит взгляд на меня. И с этим взглядом испаряются мои последние сомнения.

Я разворачиваюсь и выхожу из комнаты.

15

Рано утром я застаю Биню за рабочим столом.

— Виктор Николаевич, я бы хотел получить расчет. — кладу перед ним лист бумаги.

Бегло прочитав заявление, Биня поднимает на меня взгляд.

— Ты хочешь уйти сегодня?

— Да, желательно, до начала рабочего дня.

— Вы что, сговорились что ли? — резко спрашивает Биня. — Сегодня я тебя не могу отпустить, Стас, Егора не хватит на всех.

— А Максим?

— Он заболел.

— Понятно.

— С завтрашнего дня будем думать, а пока переодевайся и к Егору в сто шестой.

Переодевшись, я захожу в секционную, на столах два трупа, здоровяк с кашей вместо головы и «гуттаперчевый», труп, больше похожий на местами порванный мешок с потрохами и осколками костей. Скорее всего, автотравма.

— Бросился под машину, — говорит Егор, проследив за моим взглядом. — боюсь даже начинать.

— А второй?

— Забили до смерти куском арматуры. Нашли недалеко от Витебского, похоже, местный бомж.

Переводя взгляд с одного на другого, я чувствую, что что-то в облике здорового не дает мне покоя. Не смотря на многократно проломленный череп, лицо трупа осталось практически нетронутым. Глаза частично открыты. Неровная щетина проступает под слоем запекшейся крови и грязи. Внезапно перед глазами вспыхивают картины — нож, глаза, синяк, щетина, руки… руки! Я быстро подхожу к трупу и смотрю на правое запястье. Пять точек, между большим и указательным пальцами.

— Итак, который суицидент? — в секционную заходит Биня, натягивая на ходу перчатки.

— Этот. — Егор указывает рукой на «гуттаперчевого».

— Подробнее, пожалуйста.

— Сбит машиной…

— Я вижу, что не отравился. Подробнее, Егор, подробнее. Полный доклад, с деталями вскрытия.

— Я еще не начинал…

— Плохо, Егор. — говорит Биня и останавливается возле мешка с костями. — Вот она, загадка. Эрих Фромм в своей работе «Бегство от свободы» показывает, насколько извращенное общество опасно для индивида, и утверждает, что как только интеллекту бывает оставлена свобода выражать себя так, как он хочет, он изо всех сил старается найти самый легкий способ стереть себя с лица Земли. Мир абсурден, честное слово. Согласно исследованиям американских суицидологов, каждое сообщение в СМИ о самоубийстве убивает в среднем еще пятьдесят восемь человек. Одно осознание того, что какой-нибудь пэтэушник из Барнаула, повредившийся головой от неразделенной любви, может запросто утащить с собой в могилу твое дорогое чадо, заставит несколько раз подумать, а заводить ли детей вообще в этом сумасшедшем водовороте.

— Возможно, решение будет более простым, если не знать таких вещей. — говорит Егор. — «Незнание — сила».

— О, да ты делаешь успехи, мой дорогой. Так держать. — он кивает в сторону трупов… — Не затягивайте с ними, долго не пролежат. — …и выходит из секционной.

— Пойду отолью. — бросает Егор и идет вслед за Биней.

Я вновь подхожу к здоровяку и всматриваюсь в лицо. Никаких сомнений. Наклоняюсь и смотрю в полуприкрытые глаза. Жизни в них примерно столько же, сколько и в тот вечер.

— Как ощущения? — я смотрю в них и ловлю себя на том, что безумно хочу схватить что-нибудь тяжелое и раскрошить башку ублюдку, а затем все остальное в комнате.

Не дожидаясь момента, когда тело начнет действовать помимо воли, я иду в раздевалку, хватаю сумку и как есть, в халате и колпаке, бегу в сторону выхода. В противоположной стороне коридора слышу чей-то оклик. Отъебитесь от меня, сукины дети! Оставьте меня в покое! Оставьте!.. Пожалуйста…

16

У ближайшего мусорного бака я срываю с себя колпак, снимаю халат и выбрасываю все это к чертовой матери. Свежий, лишенный формалиновых и спиртовых миазмов, воздух, как всегда, действует освежающе, по пути я успел немного успокоиться и теперь пытаюсь сообразить, что делать дальше. Не найдя других вариантов, направляюсь домой, где залезаю под одеяло и пытаюсь уснуть. Перед глазами маячит измазанное в крови лицо с грубой щетиной, тревога возвращается с новой силой. Руки дрожат… Пытаюсь вспомнить что-нибудь из курса патопсихологии. «Расслабьтесь, успокойтесь, снизьте образ тревожности»… «Физический комфорт»… «Примите свои чувства, пропустите их через себя»… В голове вновь всплывают воспоминания. Какой же я идиот! Ощущения невыносимые, желчь подступает к горлу… еле успеваю добраться до таза. Рвота сквозь кашель. Примите свои чувства… Это все у меня в голове. Все в голове… Я могу… Снова рвет желчью. «Примите свои чувства». «Примите свои чувства!». Хватаюсь за голову. Что со мной? Вокруг будто выжженная земля. Слезы катятся из глаз… «Примите свои чувства». Я скоро сдохну… Губы сводит в истерической судороге… «Я скоро сдохну!» — шепчу я в четырех стенах… И свет гаснет.

17

Очнувшись после обморока, я чувствую себя значительно лучше. Светлая голова, ощущение странной легкости в теле… Только потолок и стены сохранили угнетающий эффект и давят на сознание. Не в силах сидеть дома, я выхожу на улицу. Фонтанка встречает меня сумрачными отблесками и калдырями на причалах с обеих сторон. Вечер потихоньку вступает в свои владения, вытаскивая на улицы нон-конформистов всех мастей и машины на дороги. Дойдя до Марсового поля, я сажусь на лавочку рядом с молодой парой с коляской. Туристы, спортсмены, гуляки и прогульщики, родители, дети, бабушки и дедушки, все собрались сегодня здесь, наслаждаются безветренной осенней погодой и запахом опадающей листвы. Атмосфера беззаботности действует благотворно. Посидев с полчаса, я было поднимаюсь на ноги, но вдруг понимаю, что совершенно не хочу идти обратно в коммуналку. Не хочу видеть облезлые стены и потолок, не хочу видеть соседей, не хочу иметь ничего общего с этим местом.

Чуть подумав, я достаю телефон и набираю номер.

— Алло. — слышу столь милый сердцу голос.

— Привет, мам. Как дела?

— Привет, Стасик. Все хорошо. Как у тебя, сынок?

— Нормально. Мам… Ты не против, если я приду сегодня? В гости.

— Сына, мы с отцом сегодня идем на фуршет в честь делегации. Может, завтра?

— Может быть. Созвонимся тогда. Хорошо провести время!

— Подожди. А почему бы тебе не пойти с нами?

— Не знаю… А места?

— Отец разберется с местами. Уверена, он будет счастлив.

— Сомневаюсь.

— Что?

— Ничего, извини. Я буду. Во сколько и где?

18

— Позвольте мне произнести банальность. Десять лет — это срок. Десять лет — это новый уровень отношений и новые перспективы. Это отметка, свидетельствующая о взаимном уважении и доверии. Это доказательство взаимовыгодности нашего партнерства. Я хочу поднять бокал за наших коллег из Германии. — Седовласый мужчина лет шестидесяти, слегка поднабравшись к середине вечера, делает изящное па в направлении центра зала, откуда тут же поднимается ответный лес рук с бокалами, — К большому сожалению, коллеги присутствуют здесь не в полном составе, многие из них заняты на производстве и никоим образом не могут быть оторваны сейчас от своего занятия. Но присутствующие сослуживцы обязательно передадут наши наилучшие пожелания и огромное спасибо за труд, который они добросовестно выполняют. Я хочу поднять бокал за искушенных тружеников, благодаря которым наша индустрия развивается, делая людей крепче, здоровее, увереннее в завтрашнем дне и, в конце концов, счастливее. От себя хочу скромно добавить, что надеюсь на дальнейшее сотрудничество наших держав, желаю продолжаться ему без помех и распространяться на другие сферы человеческой жизни. Уверен, нам есть что рассказать друг другу.

Под аплодисменты мужчина отпивает из бокала и спускается к подножию трибуны, где его уже ждет осанистый джентльмен в дорогом костюме. Обменявшись рукопожатием, они, поддерживая друг друга под лопатками, будто старые друзья, идут обратно в зал. Начинает играть музыка и присутствующие возвращаются к тарелкам и застольному общению.

— Ты похудел. — говорит мама. — Замечательно выглядишь.

— Спасибо.

— Чего не ешь? Не понравилось?

— Понравилось. Наелся.

— Не похоже на тебя.

— Свет, не приставай, — одергивает ее отец, — парень говорит, что наелся.

— Уже и поприставать нельзя! Я его столько не видела.

— Успеешь еще. Пойдем, побеседуем чутка. — говорит отец. — Cкоро вернемся.

Мы выходим на террасу и садимся за свободный столик. Вечер выдался прохладный, отчего здесь гораздо свежее и свободнее. Отец ставит прихваченный с собой бокал и смотрит на меня.

— Ну, рассказывай. Как поживаешь?

— Нормально.

— Уверен?

Я вздыхаю.

— Нет.

— Почему?

— Не знаю…

Я смотрю на него, раздумывая, что еще можно к этому добавить, но мыслей никаких. Я и правда не знаю. Я вообще мало что знаю…

Некоторое время мы просто сидим и смотрим друг на друга.

— Ладно, если не хочешь рассказывать, я у тебя кое-что спрошу.

Он не спускает с меня глаз, но взгляд его вовсе не испытующий. Он теплый, спокойный и… ласковый…

— Не надо спрашивать, пап. — говорю я, опуская глаза. — Я все понял. Я нагрубил тебе в тот вечер. Извини. Я растоптал твои надежды, не задумываясь о том, насколько это важно для тебя. Но, пойми, не из-за злого умысла, просто…

Стас, — мягко перебивает отец. — Неужели ты думаешь я не вижу, что медицина — это не твое? Что преемственность для меня важнее, чем счастье собственного ребенка? Сын мой, ты появился на свет не для того, чтобы оправдывать мои ожидания, а чтобы прожить собственную жизнь. Так, как ты сам посчитаешь нужным.

Я смотрю на него в изумлении.

— Тогда… зачем было это все?

— Затем, что мир — это жестокое и опасное место и я не мог отправить тебя в него, не оторвав от сиськи. Вспомни себя полгода назад. Много ли ты знал о жизни? Много ли ты мог предложить обществу? Единственный способ взаимодействия с людьми, которым к середине третьего десятка ты овладел в совершенстве — это выражение лица, словно все кругом тебе должны. С таким подходом, дорогой мой, окружающая действительность очень скоро вытрет тобой задницу и выбросит на обочину к остальным непризнанным гениям.

— Но ты и представить себе не можешь, через что мне пришлось пройти! — я почти срываюсь на крик. Несколько голов поворачиваются в нашу сторону.

— Очень даже могу. — спокойно говорит отец. — Виктор Николаевич — мой старый приятель, так что я довольно подробно осведомлен о твоих успехах. Кстати, он был на моем дне рождения. То, что ты его не узнал, лишний раз доказывает, что единственный человек, которым ты был занят — это ты сам.

— Там было под сотню людей, откуда…

— Виктор Николаевич — человек, к которому я питаю глубокое уважение, он сидел за соседним столом. Более того, он произносил речь. — отец смотрит на меня выжидательно, мне нечего сказать, — Как бы там ни было, — продолжает он, — это уже не важно. Думаю, теперь я готов тебя отпустить. Не могу сказать, что не буду переживать совсем, но теперь, по крайней мере, буду переживать меньше.

Я продолжаю молча смотреть на него, пытаясь сообразить что происходит.

— Мы посоветовались с матерью, и, в общем, желаем тебе хорошо съездить к подруге. — папа достает из внутреннего кармана пиджака конверт и кладет его передо мной.

В недрах банкетного зала начинает играть «Lilac Wine» Джеффа Бакли, мужчины приглашают женщин на медленный танец. Отец поднимается с места, легко хлопает меня по плечу и идет к столу, за которым сидит мама.

Говорят, человек в течении жизни в среднем три раза полностью переосмысляет ценности.

Я открываю конверт — авиабилет с открытой датой и пластиковая карта.

«Представьте, будто вы неожиданно осознали, что самые важные для вас люди, места и события не исчезли, не умерли, а гораздо хуже — их никогда не было».

«Весь мир сосредоточен в твоей голове…»

Макс, Биня, Настя, Флора…

«I lost myself on the cool damp night». Отлично сказано.

Content

Андрей Титов
Тайм-аут

I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

II

1

2

3

4

5

6

7

8

III

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18