Кэтрин Смит

Будь моим этой ночью

Пролог

Пятница, 13 октября 1307 года

Судя по всему, эта дверь не предназначалась для того, чтобы ее открывали.

Северьен де Фонс любовно провел грязной, покрытой царапинами от меча рукой по массивному дереву, задержавшись возле толстого железного замка.

«Наверняка внутри какое-то сокровище, раз его так тщательно оберегают».

Эта мысль наполняла его самыми разнородными чувствами — от восторга до ужаса. Что именно скрывали тамплиеры за этой дверью? Сокровище, принадлежавшее Церкви, как утверждал король Филипп, или же орудие зла? Вокруг тамплиеров ходило так много слухов, описывавших их либо как святых, либо как чудовищных богохульников. Какие из них были правдой?

Один из пяти спутников Северьена, Адриан дю Лак, ударил его такой же грязной и израненной рукой по плечу. В другой руке он держал факел, освещавший им путь.

— Отойди в сторону, приятель.

Северьен забрал у друга факел и сделал шаг назад к остальным — изрядно перепачканным и потрепанным в бою воинам, — чтобы тот мог осмотреть замок.

Король Филипп послал их раскрыть секреты рыцарей-тамплиеров и «избавить» тех от накопленных за века сокровищ. Если за дверью и впрямь скрывались несметные богатства, король непременно захочет наложить на них руку. И конечно, все шестеро рассчитывали получить свою долю. Но если за этой массивной дверью таилось зло, то часть его падет и на них тоже. Все это понимали, равно как и тот, кто их нанял.

Филипп отобрал этих шестерых, поскольку каждый из них уже успел заслужить репутацию отважного воина, который не дрогнет в бою и не нарушит взятых обязательств — разумеется, за соответствующую плату. Не самый легкий способ заработать, однако они не знали ничего другого, кроме сражений, а честь зависела не от порученных задач, а от их успешного выполнения. Они были в первую очередь воинами и не могли ответить отказом своему королю — ведь поступить так означало бы отречься от родной страны, от собственного дома, из-за которого они не раз рисковали жизнью.

Как только они добудут сокровища тамплиеров для Филиппа, Северьен станет богатым человеком — достаточно богатым, чтобы остепениться и вступить во владение отцовской усадьбой. Тогда он сможет жениться на Мари и убрать меч в ножны. Он заживет той жизнью, о которой мечтал, с женщиной, которую всегда желал…

В глубине каменных стен твердыни тамплиеров, под землей, у самого подножия узкой старинной лестницы во тьме они обнаружили одинокую дверь. Найти ее удалось по чистой случайности — благодаря потайному коридору, куда их завел Дре в поисках спрятанных в крепости манускриптов.

— Ну? — спросил Северьен. — Ты можешь взломать ее?

Адриан вынул из голенища сапога небольшой кожаный сверток, извлек из него какой-то предмет — неразличимый в слабом свете факелов — и с залихватской ухмылкой вставил в замочную скважину.

— На всем свете не существует такого замка, с которым я не мог бы справиться.

Доказательством его слов послужил глухой щелчок. Невероятно довольный собой, Адриан поднялся на ноги и снял замок. Дверь с тихим протяжным скрипом распахнулась, приоткрывая путь в темноту. После поединков со стражниками, запутанных лабиринтов лестниц, секретных комнат и коридоров, через которые им пришлось пробираться, чтобы попасть сюда, зрелище выглядело почти разочаровывающим. Они бы никогда не нашли эту комнату, если бы не план, который следователи Филиппа раздобыли под пыткой у одного из осведомителей из ордена тамплиеров.

— Обычно, — заметил Северьен, обращаясь к друзьям, — такие меры предосторожности служат для того, чтобы защитить предметы либо очень ценные, либо очень опасные. А в случае с тамплиерами можно предположить и то и другое. Будьте бдительны!

Шестеро воинов как один обнажили мечи. Северьен шел первым, факел в его руках озарял небольшую комнату мерцающим светом. Он не спеша осмотрелся: грубо отделанная келья, совершенно пустая, если не считать деревянного стола в центре. Однако стол пустым не был. Нахмурившись, Северьен подошел к нему поближе, его друзья следовали за ним. Оказавшись рядом со столом, он снова убрал меч в ножны. Слабое пламя факела отразилось, как в зеркале, в потускневшей, невзрачной на вид серебряной чаше.

— Боже мой! — раздался за спиной Северьена чей-то шепот. — Неужели это то, о чем я подумал?

Северьен не ответил. Пальцы его дрожали, когда он провел загрубевшей ладонью по щетине на подбородке. Помимо многочисленных историй и легенд, связанных с неслыханным богатством тамплиеров, говорили, будто рыцари владели несколькими священными реликвиями, включая и предметы, которые, как считалось, принадлежали самому Христу. От одной мысли, что они, возможно, только что обнаружили, Северьену вдруг захотелось осенить себя крестным знамением и преклонить колени прямо на грязном полу. Однако он почему-то этого не сделал.

— Святой Грааль, — благоговейно прошептал Дре.

Северьен нахмурился. Если перед ними и в самом деле был Святой Грааль, почему его оставили здесь, в темной сырой комнате? И почему у нее такой невзрачный и неухоженный вид? Это казалось лишенным смысла, однако сердце подсказывало, что им действительно удалось обнаружить нечто особенное.

Таинственный предмет влек к себе, бесцветная поверхность словно взывала к Северьену. Все еще дрожащей, неуверенной рукой он потянулся к чаше.

— Будь осторожен, — предостерег его Дре. — Что, если это Чаша Крови?

У одного из воинов вырвался презрительный смешок, однако тона Дре оказалось достаточно, чтобы Северьен замер. Все хорошо знали легенду о Святом Граале, но им также приходилось слышать и об его антиподе, адском Граале. По слухам, он был отлит из серебра, данного Иуде Искариоту в уплату за предательство, — серебра, которое еще задолго до того было пропитано сущностью Лилит, первой жены Адама и царицы всех демонов.

Но разве он не был всего лишь легендой?

Почерневшая чаша манила к себе, словно сирена. Пальцы Северьена коснулись серебра, которое вопреки ожиданиям оказалось теплым, как живая плоть. И едва они сомкнулись вокруг загадочного сосуда, как дрожь в его руке улеглась. Теперь казалось совершенно немыслимым, что чаша могла заключать в себе какое-либо зло.

Угрожающий свист рассекаемого воздуха послужил Северьену единственным предупреждением, после чего сработала невидимая пружина, и столешница словно ощетинилась острыми лезвиями ножей. Один из них пронзил Северьену руку насквозь, так что окровавленный кончик вышел с обратной стороны запястья.

Комнату потряс вопль муки, сменившийся гневным рычанием. Друзья Северьена отступили на шаг. Огрызаясь и ругаясь на чем свет стоит, Северьен потянул раненую руку вверх и высвободился из ловушки, поморщившись от короткого, но острого приступа боли. На лбу крупными каплями выступил пот. Ему и раньше случалось быть пронзенным мечом и получать такие раны, по сравнению с которыми эта — ничтожная царапина.

Оторвав от грязной рубахи полоску ткани, Северьен перевязал рану как можно туже, чтобы остановить кровотечение. Матерь Божья, следовало быть осмотрительнее! Обычно он соображал гораздо лучше. Ведь попасть в эту комнату оказалось уж слишком просто. Нетрудно было догадаться, что тамплиеры никогда бы не оставили такое сокровище без надлежащей защиты.

Северьен просунул кровоточащую руку между рядами ножей. Нельзя допустить, чтобы полученная рана не принесла ему никакой награды. От скользких пальцев, сжимавших чашу, не было толка — по-видимому, лезвие повредило сухожилие, — поэтому пришлось отложить меч в сторону и воспользоваться другой рукой, ухватившись за верхний край чаши. Затем Северьен, уже готовый к ловушкам, резко отдернул руку. Друзья снова окружили его, некоторые из них повернулись к нему спиной, готовые к очередной атаке.

Внезапно Северьена охватил прилив головокружения, словно кто-то ударил его плашмя мечом по голове. Колени ослабли, в желудке мутило. Что за дьявольщина? Ведь он потерял не так много крови.

Его скрутил приступ тошноты, на лбу и верхней губе снова выступил пот. Перед глазами все поплыло, конечности начали холодеть…

Да, ему и впрямь следовало бы быть осмотрительнее. Он мог легко оправиться от ножевого ранения, но от этого спасения не было.

— Дре, передай Мари, что я люблю ее.

Друзья обернулись на звук его хриплого прерывистого голоса как раз в тот самый момент, когда Северьен опустился на пол, все еще сжимая слабеющими пальцами заветную чашу.

Дре рухнул на колени рядом с ним:

— Друг мой, что случилось?

— Яд. — Северьен стиснул зубы, пытаясь побороть озноб. Он умирал — умирал за короля, который будет только рад, что людей, которым ему придется платить, станет на одного меньше. Умирал за сокровище, которым ему уже никогда не удастся воспользоваться. Умирал, так и не бросив последнего взгляда на любимую.

Тут Северьен посмотрел на необычно теплую чашу, которая пока еще не выпала из его цепенеющих рук. Казалось, что реликвия держалась за него с тем же упорством, что и он за нее. Помутневшим взором он уставился в черное дно сосуда. Действительно ли серебро вдруг просияло, или это лишь игра его гаснущего сознания? Не иначе, как отрава была виной тому, ибо ему показалось, будто чаша до самых краев наполнилась крепким красным вином. Поразительное зрелище. Настоящее чудо, будь это правдой…

Несмотря на шум в ушах, Северьен расслышал взволнованные голоса спутников. Неужели ему не почудилось и чаша действительно чудесным образом преобразилась? Неужели он и впрямь держал в руках Чашу Христову, способную исцелить рану в запястье и даровать бессмертие? Не успел он сообразить, что происходит, как кубок уже был на полпути к его губам, и, заглушая всех остальных, до него донесся голос Дре Боврэ:

— Пей, Сев! Пей!

Собрав последние крупицы отваги и решимости, Северьен поднес чашу к губам и отпил из нее. Густая сладковатая жидкость разлилась по языку. Это было не вино, но что же тогда? Теплое, земное, оставляющее солоноватый привкус. Он жадно отхлебнул еще.

Кровь. От этой догадки его едва не вырвало. Он пил человеческую кровь.

Северьен откинулся назад, выплеснув остатки содержимого чаши на пол и себя самого. Теплая влага стекала с подбородка на израненную руку. О Боже, что же он наделал!

Смертельная хватка яда начала ослабевать. Разум его постепенно прояснялся, боль в теле утихала. Словно в забытьи, он снял с руки грязную тряпку и вытер кровь с раны. Поднеся руку поближе к свету факела, Северьен вместе со спутниками в ошеломленном молчании наблюдал за тем, как края раны начали срастаться. И это определенно не было игрой воспаленного воображения — он сам чувствовал, как мышцы внутри снова обретали целостность, а порез заживал там, где на него попадала кровь из чаши.

Нет, это невозможно. Плод больной фантазии, не иначе…

— Друг мой, — Дре с тревогой заглянул ему в лицо, — с тобой все в порядке?

— Кровь. — Голос Северьена звучал хрипло и отстраненно даже для его собственных ушей.

— Грааль. — Дре перекрестился, глаза его сделались огромными. — Кровь Христова!

Дре поднял чашу с пола, а Северьен остекленевшими глазами наблюдал за тем, как приятель поднес кубок к губам. Первым побуждением было остановить Дре, однако слова не шли у него с языка. Мрак заполонил рассудок, лишив зрения и дара речи.

Северьен завалился набок на грязный пол, краем сознания заметив, что рука больше не болела. И затем все погрузилось во тьму.

Глава 1

Тинтагель, Корнуолл, 1899 год

— Значит, ты уговорила папу приобрести этот клочок земли, потому что полагаешь, будто Святой Грааль спрятан где-то здесь?

Прюденс Райленд знала, что сестра никогда не сможет ее понять.

— Да.

Прелестное лицо Кэролайн под полами шляпы для верховой езды было омрачено тревогой.

— Дорогая, ты хватаешься за соломинку.

Возможно, Кэролайн все же оказалась проницательнее, чем думала Прю. Прищурившись от яркого солнца — нелепая шляпка совсем не прикрывала глаз, — Прю с решительным видом ответила:

— Возможно.

Они возвращались из деревни верхом — Кэролайн на серой кобыле, а Прю на рыжем мерине. Пока мужчины охотились, а женщины занимались шитьем, сестрам нужно было как-то провести день — им, как никогда, требовался свежий воздух и моцион. Любое другое занятие оставило бы Прю наедине с ее мыслями, а именно этого она в последнее время старалась избегать.

День выдался теплым — слишком теплым для темно-зеленой бархатной амазонки, пусть и прелестной. Но Каро хотелось еще раз напоследок прогуляться верхом, прежде чем беременность лишит ее этого удовольствия. Под китовым усом в корсете Прю каплями выступил пот, вызывая зуд, и она бы непременно попробовала почесаться, если бы от этого был какой-то прок. Вместо этого она стиснула зубы и пустила коня рысью.

Сестра — будь она неладна — хранила молчание. Каро прекрасно понимала, что такие неловкие паузы были для Прю невыносимы, поскольку именно ей всегда приходилось их заполнять.

— Разве дело того не стоит, если Грааль действительно находится здесь?

Прю имела в виду не только собственное благо, но и благо всего мира.

— Только в том случае, если легенда говорит правду. — Кэролайн покачала головой, медные волосы так и вспыхнули в ярком свете солнца. — Прю, этот Грааль так же неуловим, как и Ноев ковчег! Не кажется ли тебе, что если бы он существовал на самом деле, то к этому времени кто-нибудь непременно нашел бы его?

Да. Нет.

— Возможно, еще никто не пытался искать его в нужном месте.

Наверное, она и впрямь хваталась за соломинку, но что еще ей оставалось делать?

Зеленые глаза Кэролайн светились беспокойством.

— Я так волнуюсь за тебя.

И дело было не только в охоте за Святым Граалем. Конечно, сестра волновалась за нее, как, впрочем, и вся семья. И им придется жить в постоянном волнении до тех пор, пока… пока Прю не станет и у них уже не останется повода для тревоги.

С самой жизнерадостной улыбкой на лице Прю обернулась к сестре:

— Я прекрасно себя чувствую, Каро.

Та вдруг отпрянула, словно от плевка.

— Нет! Это невозможно. Ты же… — Каро остановилась, как будто слова застревали у нее в горле. О нет… не собирается же она расплакаться, в самом деле? Из всей семьи бедная Кэролайн была самой чувствительной, а также самой добродушной и самой мягкосердечной. Каро часто плакала без видимой причины, и всякий раз это разбивало Прю сердце.

Улыбка исчезла с лица Прю. Рискуя свалиться на землю прямо между лошадьми, она наклонилась и коснулась руки сестры.

— Я в порядке, Каро. И что бы там ни случилось, со мной все будет хорошо.

Однако, как бы искренне она в это ни верила, легче от этого не становилось.

Кэролайн кивнула, подавив слезы. Прюденс выпрямилась в седле, и они свернули на тропинку между живыми изгородями к усадьбе отца. Остаток пути сестры болтали о разных пустяках — по большей части о прочтенных книгах и о новой пишущей машинке, которую только что привез Кэролайн ее муж Уолтер. Однако недавний разговор по-прежнему висел над ними мрачной тенью.

Небольшая группа джентльменов собралась на подъездной аллее в форме подковы. В этой картине не было ничего удивительного: Томас Райленд любил общество и часто наносил визиты друзьям или принимал их у себя. Помимо членов семьи, которые нередко останавливались в усадьбе на месяц или больше, джентльмены со всей округи охотно присоединялись к устраиваемым им развлечениям под открытым небом. Судя по размеру группы, а также предмету, вокруг которого столпились мужчины, речь шла о чем-то большем, чем просто любовь к общению.

На сей раз отец собирался совершить прогулку на автомобиле — настоящей гоночной машине фирмы «Даймлер». По-видимому, остальные джентльмены находились здесь, чтобы собственными глазами убедиться в возможностях нового самодвижущегося экипажа. Даже Прюденс знала, что такая машина могла развивать скорость до пятидесяти миль в час — однако лишь со слов отца, ведь он никогда не ездил так быстро, если дочь находилась в салоне.

С тех пор как этим летом Томасу Райленду довелось посетить автомобильное шоу в Ричмонде, он страстно увлекся новым видом транспорта и стал одним из очень немногих людей в округе, кто мог похвастаться такой диковиной. Сестра Прю, Джорджия, считала очередную забаву Томаса опасной и не подходящей для джентльмена столь почтенного возраста, однако сама Прю обожала щеголеватый маленький экипаж с красной обивкой внутри и черным кожаным сиденьем. Отец не разрешал ей управлять автомобилем, объясняя это заботой о ее безопасности.

Наблюдая за тем, как Томас гонял словно безумный по округе, Прю подумала, что вряд ли у нее это получится хуже, чем у него. Пожалуй, стоило обсудить это с отцом, потому что Прю не хотела, чтобы остаток ее жизни он обращался с ней как со стеклянной.

Было время, когда отец охотно пошел бы навстречу желанию младшей дочери прокатиться за рулем «даймлера». Было время, когда главным предметом его беспокойства стал бы автомобиль, а не сама Прюденс…

Конюхи заметили их приближение и уже поджидали возле дома. Спешившись, Прю и Кэролайн приветствовали отца и его гостей. Томас окинул Прю взглядом с ног до головы, задержавшись на ее лице, словно высматривая какие-либо признаки усталости или боли. Дорогой папа, он так старался ее защитить. Прю улыбнулась, пожелав отцу и его спутникам прекрасно провести день.

Как только они вошли в прохладный вестибюль усадьбы, Прю сняла перчатки. Она так любила этот дом! Он был светлым, но не слишком, и по ночам изобиловал заманчивыми тенями. Еще ребенком она обожала всевозможные темные углы и щели, которых ее сестры старались избегать, и мать сходила с ума, разыскивая ее повсюду. Никому, по-видимому, не приходило в голову, что ей вовсе не хотелось быть обнаруженной.

Как странно, однако, что теперь Прю становилось страшно при мысли об уходе во тьму, которая так привлекала в детстве. Наверное, потому, что в те детские годы она и не представляла, что эта тьма может длиться вечно.

Вынув из волос шпильку, Прю не без облегчения стащила с головы шапочку в форме ладьи.

— Чаю, Каро?

В ответ сестра чуть слышно фыркнула — звук, который всегда вызывал у Прю улыбку.

— Конечно. Зачем ты все время задаешь мне один и тот же глупый вопрос?

Прю тоже усмехнулась в ответ, и они вместе проследовали по мраморному полу итальянской работы, каблучки их башмаков задорно щелкали по тщательно отполированным плитам персикового и кремового оттенка.

— Потому, что в один прекрасный день ты можешь ответить отказом.

— Отказаться от чая? Никогда!

По пути в гостиную Прю с наслаждением вдыхала привычный воздух Роузкорта. Свежие цветы, воск, лимон и гвоздики. Эти запахи окружали ее всю жизнь, принося покой и утешение, даже когда все остальное оказывалось бессильно.

Принадлежа к одной из богатейших семей Англии, отец Прю являлся наследником целого состояния, однако Роузкорт-Мэнор достался их семье благодаря одному из друзей деда Томаса. По-видимому, покойный граф Карновер питал сердечную привязанность к младшему из сыновей Девлина Райленда и преподнес ему усадьбу в качестве свадебного подарка. А поскольку родители Прю произвели на свет четырех дочерей, то усадьба впоследствии должна была перейти к старшему сыну одной из этих дочерей. Впрочем, Прю в ее нынешнем положении не приходилось беспокоиться о наследстве…

Они с Кэролайн вместе вошли в гостиную.

— Как насчет того молодого человека, Грея? — осведомилась Кэролайн, грациозно расположившись в одном из кресел.

— Маркуса? — Прю нахмурилась и взяла колокольчик, чтобы распорядиться о чае. Неужели она что-то пропустила в их разговоре? — При чем тут Маркус?

— Он кажется мне весьма достойным.

— О да.

Прю впервые познакомилась с Маркусом Греем на лекции, которую тот давал однажды вечером в Лондоне около года назад. Устав от бесконечных приемов и страстно желая погрузиться во что-то более привычное, она случайно напала на объявление о его предстоящем выступлении на тему Святого Грааля. Поскольку Прю выросла в легендарном месте рождения короля Артура, она считала себя хорошо знакомой с преданиями о Граале. Одно время она даже грезила стать историком или, возможно, археологом, однако от этой мечты, как и от многих других, пришлось отказаться.

Маркус вновь вызвал к жизни волнение, которое Прю всегда испытывала, когда речь шла о Чаше Христовой. Он предлагал своим слушателям факты, подтвержденные документами, а не просто идеи или теории, дав им основание думать, что Грааль действительно существовал. Прю же он дал нечто большее. Он вернул ей надежду. Именно тогда простое увлечение историей превратилось в настоящую страсть.

После лекции Прюденс подошла к Маркусу, и они долго беседовали о короле Артуре, Граале и Тинтагеле. Когда же девушка упомянула о руинах неподалеку от усадьбы ее отца, где она и сестры играли еще детьми, Маркус Грей проявил неподдельный интерес — особенно когда она сообщила, что еще до обрушения подземного коридора обнаружила там нечто, что показалось ей артефактами давно минувших времен. В течение нескольких последующих дней все время, которое Прю не проводила в обществе кого-либо из почтенных джентльменов, нанятых ее отцом, она находилась с Маркусом, и к концу недели оба пришли к убеждению, что руины заслуживают дальнейшего исследования.

Итак, Прю с увлечением принялась за проект, вложив в него, как и в любое другое дело, всю энергию и решимость, какие у нее еще оставались. Ей не пришлось долго уговаривать отца купить землю. Он всегда охотно шел навстречу ее желаниям и, возможно, даже в какой-то степени разделял ее энтузиазм.

Прю так же всерьез увлеклась Маркусом, по ошибке приняв их дружбу за нечто большее. Однако Маркус был слишком джентльменом, чтобы воспользоваться ее слабостью после одного страстного поцелуя. Еще долго после этого Прю спрашивала себя, не было ли ее «состояние» причиной его отказа. Однако теперь она понимала то, что для него стало ясно еще раньше: они прекрасно подходили друг другу как друзья, но не как любовники. Маркус заменил ей брата, которого у нее никогда не было. Слава Богу, что он оказался куда рассудительнее в своих поступках, нежели она сама.

Кроме того, Маркус разрешил деликатный вопрос с католической церковью с большим успехом, чем это могла бы сделать Прю. Маркусу не больше ее нравилась мысль о том, что посторонние люди будут сновать вокруг, вмешиваясь в их работу, однако, по его мнению, было разумнее проявить великодушие и готовность к сотрудничеству. Все, чего хотела от них церковь — по крайней мере на первый взгляд, — был доступ к любым артефактам, которые им удастся найти в руинах. И без сомнения, будет только лучше, если предмет такой исключительной важности и силы, как Святой Грааль, попадет в руки людей, которые станут почитать и бережно хранить его. Прю не возражала против того, чтобы допустить церковников к Граалю, но лишь после того, как она сама им воспользуется. Все, что ей было нужно, — это сделать один-единственный глоток, после чего они вольны будут забрать его и спрятать под замок. Вместе с тем невольно занимал вопрос, каким образом Ватикан узнал об этом проекте. В конце концов, Прю отнюдь не афишировала тот факт, что разыскивала чашу, способную исцелить любую болезнь и даровать вечную жизнь.

— Ну и?

Взгляд Прю переметнулся на сестру.

— И что?

— Нравится он тебе или нет?

— Только не в том смысле, в каком ты думаешь. — Прю могла утверждать это без малейшего чувства вины, ибо это было чистой правдой.

Кэролайн приоткрыла рот, собираясь что-то добавить, однако не успела, так как в дверь постучали. Горничная принесла им чай, а за ней по пятам следовал тот самый человек, о котором шла речь, — Маркус Грей.

В свои двадцать восемь лет Маркус представлял собой чарующее сочетание поэта, ученого и искателя приключений. Он был высоким и весьма приятным на вид молодым человеком с широкими плечами, узкими бедрами и длинными ногами. Его густые темные волосы были, как обычно, взъерошены ветром, щеки порозовели оттого, что большую часть времени он проводил под открытым небом. Невзирая на все попытки, солнце не смогло его состарить, а лишь придало коже здоровый румянец. Широко открытые глаза, ярко-синие, как драгоценные камни, вспыхнули радостью, когда Маркус увидел Прю.

— Надеюсь, я вам не помешал?

— Конечно, нет, — с обворожительной улыбкой ответила Кэролайн. — Присаживайтесь, мистер Грей, и выпейте с нами чаю.

В дальнейших приглашениях не было нужды. Маркус пристроился на противоположном от Прю краешке дивана и слегка наклонился в ее сторону с невозмутимым видом мужчины, которого она ни в малейшей степени не интересовала как женщина. Наверное, тщеславие могло породить в ней обиду на подобное невнимание к себе… а, впрочем, почему это вообще должно было ее заботить?

— Чем вы сегодня занимались, Маркус? — осведомилась Прю, наливая ему чаю.

— Ваш отец показал мне развалины крошечной часовни, которая когда-то находилась здесь, в усадьбе. По его словам, я могу проводить в ней исследования и раскопки, сколько моей душе угодно. — Лицо его озарилось широкой улыбкой. — И само собой разумеется, я так и сделал.

Прю тоже улыбнулась. Трудно было не чувствовать себя довольной, видя, как доволен Маркус. Кэролайн выглядела совершенно захваченной его рассказом.

— Мне казалось, мы уже договорились о том, что вы не станете вести раскопки без меня. — Укор в голосе Прю прозвучал в лучшем случае неубедительно. — Вам что-нибудь удалось найти?

Молодой человек пожал плечами:

— Только чьи-то старые очки и башмак, но я пришел к вам вовсе не из-за этого.

— Что же тогда? — Внутри Прю все всколыхнулось от странного предчувствия. — Что-нибудь связанное с Граалем?

Он протянул ей открытый конверт:

— Я только что получил новости от нашего друга во Франции.

Друга? Стало быть, вот как он теперь называл отца Лефевра, того надменного маленького священника, который первым установил с ними связь?

— И что же ему нужно на этот раз?

Маркус отпил чаю:

— В своем письме он хотел поставить нас в известность, что двое представителей его церкви должны прибыть сюда в ближайшие два или три дня.

— Так скоро? — Это уже интересно. — Похоже, церковникам не терпится взглянуть на то, что мы откопали. — Тон Прю казался беззаботным, однако прежнее волнение снова дало о себе знать. Если католические священники уделяли столько внимания их небольшой экспедиции, значит, у них имелись веские причины полагать, что она и впрямь напала на верный след! И хотя Прю не нравилось вмешательство церкви в ее дела, это был добрый знак.

Откашлявшись, Прю постаралась придать лицу вежливо-отстраненное выражение.

— Кто эти люди, которых они к нам посылают?

Поставив на стол пустую чашку, Маркус развернул письмо:

— Некий отец Франсис Молино и с ним еще один человек, по имени мсье Шапель.

— Шапель[1]? — усмехнулась Прю. — Интересно, часто ли над ним подшучивают по этому поводу — человек по имени Шапель, работающий на церковь?

Маркус хихикнул:

— Возможно, он увидел в собственном имени свидетельство своего истинного призвания. Так или иначе, мне многое нужно подготовить к их приезду. Они, без сомнения, захотят увидеть все наши заметки и результаты исследований.

Прю смотрела на друга из-под приподнятых бровей, одновременно наливая ему еще чаю.

— И что, они увидят все наши заметки и результаты исследований?

Маркус усмехнулся:

— Конечно же, не все.

Девушка заговорщически подмигнула ему. Осушив чашку одним глотком. Маркус откланялся — ему еще предстояло разобраться в бумагах, чтобы решить, какие из них можно было показать католическим священникам.

— Не понимаю, почему ты не хочешь им воспользоваться, — высказала вслух дерзкую мысль Кэролайн, как только они снова остались одни. — Он такой привлекательный мужчина!

«Привлекательный» было, пожалуй, самым подходящим словом.

— Я не собираюсь его использовать, — объяснила Прю, потягивая чай. — А если бы даже я и хотела, ты сама понимаешь, что с моей стороны это было бы недостойно.

— Почему? — Выражение липа Кэролайн сделалось яростным. — Разве ты не можешь позволить себе насладиться романом? Что плохого в том, чтобы найти в жизни хоть немного счастья?

Прю нахмурилась и сглотнула подступивший к горлу комок.

— Ты прекрасно знаешь почему, Каро.

Обычно сестра даже и в мыслях не позволила бы себе обратиться к ней со столь скандальным предложением, но Прю уже не нужно было заботиться о собственной репутации. И она бы солгала себе самой, если бы не призналась, что время от времени задавалась тем же самым вопросом.

На какое-то мгновение Прю увидела собственную сердечную боль, отразившуюся в глазах сестры, но затем лицо Кэролайн исказилось досадой. Она поставила чашку и блюдце на поднос так резко, что те задребезжали, после чего поднялась; поза ее казалась чопорной и принужденной.

— Все мы проходим через жизнь, понимая, что однажды умрем, Прю.

— Да. — Прю старалась говорить как можно мягче, однако ее охватило безудержное желание разрыдаться. Хотелось вопить и жаловаться всему свету на чудовищную несправедливость судьбы. — Однако большинство из нас надеются дожить до седых волос. Я же могу не дотянуть даже до следующего года.

Взгляд сестры пронзил ее насквозь. Кэролайн явно собиралась разыграть очередную драматическую сцену перед тем, как удалиться, — талант, которым она всегда отличалась.

— Тем больше у тебя причин перестать вести себя так, словно ты уже умерла.

Величаво, словно оперная дива, она выплыла из комнаты, однако в глазах ее стояли слезы, один вид которых разбивал сердце. Прю тяжело опустилась на диван и закрыла лицо руками. Вряд ли Каро способна ее понять. И самой Прю никак не удавалось объяснить сестре, что она страстно желала жить — но не так, как того хотелось бы Каро. Прю гналась за чудом, и чудо это казалось порой таким близким, что она могла ощутить его присутствие.

Как Прю могла надеяться втолковать кому бы то ни было, что она боялась жить почти так же, как боялась умереть?

Глава 2

В тот самый вечер, когда «эти католики», как называл их отец, должны были прибыть в усадьбу, Прю решила, что самым подходящим нарядом к обеду будет красное платье. Красный цвет воплощал силу и отвагу, и при небольшой доле удачи она будет чувствовать себя в нем столь же сильной и отважной. Бог свидетель, сейчас она, как никогда нуждалась, в силе — почти так же, как в самом Граале.

Поначалу доктора предпочитали не распространяться насчет раковой опухоли, которая медленно, но верно убивала ее, — в конце концов, она была всего лишь хрупкой женщиной. Они сообщили ее отцу то, что никогда не решились бы сказать при ней из опасения, что ей будет слишком трудно принять горькую правду.

Возможно, Прю следовало довольствоваться этим. Однако благодаря книгам по медицине из библиотеки отца она узнала о своей болезни гораздо больше, чем от любых докторов. Иногда она даже физически ощущала, как опухоль разъедала изнутри ее плоть, лишая жизненной энергии.

Болезнь началась с яичников, которые врачам пришлось удалить, однако этого оказалось недостаточно. Сейчас они не могли ни сделать еще одну операцию, ни ответить в точности, сколько времени ей осталось. При последнем осмотре — чуть более месяца назад — они сказали, что если повезет, то она еще увидит наступление нового века.

Прю еще так многое хотелось сделать в жизни, прежде чем наступит неизбежный конец, — например, водить «даймлер», и чем быстрее, тем лучше. Посмотреть на великие пирамиды Египта или пережить настоящую страсть. К несчастью, казалось крайне маловероятным, чтобы хотя бы одно из этих желаний сбылось.

Горничная Фанни появилась как раз в тот момент, когда Прю выходила из ванной; мысли ее представляли собой странное смешение горькой меланхолии и смиренной, но вместе с тем отдающей практицизмом покорности судьбе. Полотенце скрывало от сочувственного взгляда горничной шрамы на ее животе. Фанни принесла обеденное платье Прю, пышное и великолепное, словно алая роза самой совершенной формы. Поверх светлого гофрированного шифона ниспадало красное кружево более темного оттенка, придавая дорогому наряду дополнительную глубину и насыщенность.

Тщательно вытертая с ног до головы, одетая в чулки, сорочку и корсет, Прю уселась перед зеркалом, чтобы ей сделали прическу. Свободный пучок на темени оставлял вокруг лица целый ореол темно-рыжих прядей. Фанни вплела в пучок только что срезанные темно-красные розы и искусно уложила несколько локонов у висков. Из всех прочих украшений на Прю была только тонкая золотая ленточка вокруг шеи, застегнутая на перламутровую пуговицу. Любые другие драгоценности на фоне такого наряда выглядели бы кричащими.

Затем Прю вступила в платье, и сердце ее заколотилось, когда Фанни натянула ей его на плечи. Казалось сущим безрассудством надевать такое великолепие ради мужчин, которые скорее всего даже не заметят, как изящно оно облегает ее бюст и подчеркивает талию, но Прю все равно выбрала именно его. Как ни прискорбно, только одному Богу известно, представится ли случай надеть это платье еще раз.

— Вы выглядите прелестно, мисс, — заметила Фанни застенчиво.

Прю улыбнулась с явным удовольствием. Она и впрямь выглядела прелестной и к тому же совершенно здоровой, со щеками, залитыми ярко-розовым румянцем. Кроме того, она казалась уверенной в себе и явно не собиралась поддаваться на уговоры или запугивания мужчин, которые могли — или не могли — отобрать у нее последнее чудесное средство к исцелению.

Покинув теплую гавань своей комнаты, Прю проследовала по коридору к извилистой лестнице, которая вела на первый этаж. Возможно, надеть это платье было не такой уж удачной идеей. Ей не хотелось, чтобы святые отцы подумали, будто она сознательно насмехается над ними. Но ведь оно было таким красивым…

Проклятие! Не стоит тратить и без того короткую жизнь на суету из-за какого-то наряда, который все равно не увидит никто, кроме ее родных и пары церковников.

Едва Прю вошла в гостиную, как все головы повернулись в ее сторону. Действительно ли отец ахнул, или ей это только показалось? Старшая сестра, Матильда, уставилась на нее как на сумасшедшую. Конечно, Матильда представляла собой олицетворение благовоспитанной и утонченной английской леди в обшитом кружевами платье из розового шифона. Кэролайн также предпочла сдержанные оттенки — кремовый и цвет слоновой кости. И только Джорджия решилась одеться в нечто более яркое — недаром Прю всегда могла положиться на нее — и стояла здесь, улыбаясь сестре, в платье цвета тигровых лилий.

Дело было не только в цвете платья — цвете, который Прю до сих пор носить не решалась, — но и в самом платье. Оно было очень женственным, смелым и соблазнительным — а между тем прошло уже немало времени с тех пор, как Прю в последний раз прилагала усилия, чтобы выглядеть как подобало даме ее круга в светском обществе. Даже на Маркуса ее вид произвел впечатление.

Впрочем, Прю сейчас гораздо больше беспокоила реакция людей, с которыми она до сих пор не была знакома. Томас подозвал ее к себе как раз в тот момент, когда она окидывала взглядом собравшихся. Только одно лицо она прежде никогда не видела — то был пожилой человек с седеющими волосами и добрыми глазами. Колоратка[2] на шее свидетельствовала о роде его занятий.

— Отец Молино, это моя младшая дочь, Прюденс. Именно ей принадлежит вся затея.

Прю бросила беглый взгляд на отца, не то улыбаясь, не то хмурясь. Чего было больше в голосе Томаса — похвалы или укора?

— Приятно с вами познакомиться, мадемуазель. — Голос у священника был низким и умиротворяющим, с едва заметным акцентом. Улыбнувшись, она протянула ему руку.

— Для меня честь работать вместе с вами, святой отец. — Как ни странно, ее слова звучали совершенно искренне. Возможно, Прю проявляла излишнюю наивность, но этот человек не внушал ей никаких опасений.

— А где ваш спутник? Насколько я понимаю, у нас сегодня двое гостей? — Прю осмотрелась в поисках еще одного незнакомого лица.

— Да, — ответил Молино. — Моему другу понадобилось выйти на террасу, чтобы предаться своей порочной страсти к курению. — Тут он заметил кого-то за спиной Прю и глаза его заблестели. — А, Шапель! Вот и ты!

Прю, обернулась, горя нетерпением увидеть их второго гостя.

Проклятие.

Мистер Шапель оказался высоким — даже на удивление высоким — мужчиной в черном пиджаке и брюках, контрастировавших с белым жилетом, такого же цвета рубашкой и галстуком. Рыжевато-коричневые с золотистыми прядями волосы зачесаны назад с загорелого лица. Густые высокие брови, длинный и прямой нос, широкие и чувственные губы — не слишком тонкие и не слишком полные, представляющие собой идеальную середину. Щеки и подбородок казались изваянными из мрамора лучшим скульптором. Однако больше всего внимания привлекали его глаза медового цвета, яркие и чистые даже на расстоянии.

Боже правый, Прю не могла оторвать от бедняги взгляда! А он уставился на нее в ответ, отчего по ее жилам пробежал жар смущения.

— Мистер Шапель, — обратился к нему Томас, — позвольте представить вам мою дочь Прюденс.

Словно в тумане, Прю протянула ему руку, и мистер Шапель сжал ее в своей. Пальцы у него были сильными и теплыми, пожалуй, даже неестественно теплыми — или же ей просто показалось, поскольку ее пальцы вдруг стали холодными, как сосульки.

— Весьма польщен, мисс. — Его голос звучал негромко и мягко, словно мед, с французским акцентом, подобного которому ей никогда раньше слышать не приходилось.

— Надеюсь, ваше пребывание в Корнуолле станет для вас приятным, мистер Шапель. — Пожелание вышло довольно избитым, однако ничего лучшего в голову в тот момент прийти не могло, ибо рассудок, похоже, отказывался ей служить.

— Только не «мистер», — отозвался он, проводя большим пальцем по костяшкам ее руки и одновременно поднося ее к губам, чтобы поцеловать. Все это время его взгляд оставался прикованным к ее лицу. — Просто Шапель.

Прю как в полусне наблюдала за его медленными, плавными движениями. Его дыхание согревало ее похолодевшую кожу, вызывая трепет настолько сильный, что по спине пробежали мурашки.

— Шапель, — повторила она хриплым, к собственному смущению, голосом, едва его губы коснулись ее руки.

Звук собственного имени на ее устах поразил его, судя по тому, как он чуть подался назад. Тыльная сторона ее руки покапывала, но едва он поднял на нее глаза, как это ощущение исчезло, сменившись стеснением, которое — Прю в этом не сомневалась — не ускользнуло от внимания присутствующих.

К счастью, все были слишком заняты беседой, чтобы заметить румянец на щеках Прю или хищнический интерес в глазах Шапеля. Совсем не так священнику подобало смотреть на женщину…

Впрочем, он и не был священником. Шапель отпустил руку Прю — к ее сожалению.

— И давно вы в лоне церкви, мистер… э-э-э… Шапель?

Он улыбнулся, словно в ответ на шутку, понятную только им двоим.

— Мне кажется, целые столетия.

Значит, он находился на церковной службе уже довольно долго, однако на вид ему было не больше тридцати. Озадаченная, Прю подняла на него глаза — лишь для того, чтобы, к своему смущению, обнаружить, что его взгляд так и оставался прикованным к ее лицу.

— Вы готовитесь принять сан священника?

Выражение его лица могло бы показаться комическим, не будь в нем столько ужаса.

— Нет.

От этого неожиданного признания сердце Прю забилось чаще.

— Ох, прошу прощения. Я думала, что…

Шапель поднял руку:

— Нет нужды извиняться. Ваш вывод был вполне логичным.

Прищурившись, Прю изучала его. Она просто ничего не могла с собой поделать, ибо подобных мужчин ей никогда раньше встречать не приходилось.

— Тогда зачем вы здесь?

Он моргнул, ошеломленный ее прямотой, однако ответил не сразу.

— Я здесь исключительно в качестве историка.

Прю вскинула голову с явным интересом:

— Историка?

Он кивнул, словно ее любопытство его нимало не задевало.

— Да, я интересуюсь историей.

Почти как Маркус — с той лишь разницей, что Маркус любил поговорить о своей работе и часто с энтузиазмом рассказывал о ней всем, кто готов был слушать. Мистер Шапель же проявлял куда больше сдержанности. Кроме того, он излучал некую скрытую силу, которая заинтриговала Прю.

Девушка сделала шаг в его сторону:

— В таком случае вам стоит поговорить с мистером Греем. Без сомнения, вам будет интересно узнать, что ему удалось обнаружить.

Шапель отступил, снова увеличивая расстояние между ними. После того как он смотрел на нее с таким пылом, его манера держаться вдруг сделалась холодной.

Неужели Прю сказала что-то неуместной? Но нет, едва ли хоть одно ее замечание могло быть обидным — если только он не решил, что, упомянув о Маркусе, она поставила под сомнение его собственную компетенцию.

— Итак, — осведомилась Прю, поддерживая между ними вежливую дистанцию, — что именно вы надеетесь найти здесь, в Корнуолле, Шапель?

Взгляд Шапеля вдруг изменился. Медовые глаза стали яркими и сияющими, как только что отчеканенное золото, увлекая Прю за собой в свои пламенеющие глубины до тех пор, пока ей не показалось, что она может в них исчезнуть. Когда ресницы Шапеля опустились, Прю охватил жар. Он глубоко вздохнул, вбирая в легкие воздух, губы изогнулись в чувственной улыбке.

Боже праведный, он нюхал ее.

Медовые глаза снова открылись и смотрели в ее собственные. У Прю сжалось горло. Она поднесла руку к груди, пытаясь унять бешено стучащее сердце. Взгляд Шапеля переметнулся на ее пальцы и остыл так неожиданно, что Прю даже не сразу поняла, что произошло. В нем не осталось и следа того блеска, который поразил ее лишь несколько мгновений назад, а лицо было совершенно спокойно. Неужели ей все это привиделось?

— Сокровище, — бесстрастно произнес Шапель, пожалуй, слишком бесстрастно. — А разве вы ищете не то же самое?

Прю невольно сглотнула. Он понял, что для нее это была не просто охота за сокровищами. Кроме родных, никто — даже Маркус — не знал о том, зачем ей на самом деле нужен Грааль, однако этот человек каким-то образом догадался, что у нее имелись свои, глубоко личные причины отправиться на поиски священной чаши.

К счастью, отвечать на этот вопрос Прю не пришлось — отец позвал Шапеля к себе. И когда этот загадочный человек — не священник и не «мистер» — откланялся и без видимого сожаления удалился, она еще долго смотрела ему вслед, пытаясь осмыслить случившееся. Ее руки уже не были холодными, однако на правой, между средним и указательным пальцами, появилась тонкая алая линия в полдюйма длиной. Прю осторожно дотронулась до нее — царапина выглядела совсем свежей, и ее определенно не было здесь до встречи с этим человеком. Прю в изумлении посмотрела на Шапеля.

Боже милостивый, неужели он и впрямь ее укусил?

Глава 3

Теперь-то он понимал, что приехать в Корнуолл было большой ошибкой.

Шапель сидел на краю застланной девственно-чистыми простынями кровати и смотрел в окно на расстилавшуюся перед ним звездную ночь. Он не мог больше ждать, прислушиваясь к медленному и ровному биению сердец, эхом разносившемуся по комнате и отдававшемуся ударами в висках, словно барабаны первобытного племени.

Пинта крови поросенка, которую он выпил накануне, придала сил и бодрости, но это все равно что питаться вареной репой, когда хочется шоколада. Вечером Шапелю пришлось выйти на балкон, чтобы освободить чувства от запаха человеческой плоти. И как раз тогда, когда он уже решил, что может без опаски вернуться в дом, ему навстречу попалась Прюденс Райленд, пробуждавшая в нем не только голод, но и другие, столь же низменные инстинкты.

Тук-тук. Тук-тук. Сердца, бьющиеся во мраке. Одно из них принадлежало Прюденс, и его собственное сердце так и порывалось забиться в ответ, но напрасно. Слишком много времени прошло с тех пор, как оно билось в последний раз.

Шапель поднялся на ноги, одетый в брюки и рубашку без пиджака. Нельзя и дальше сидеть здесь, прислушиваясь к звукам дома. Ночь была его излюбленным временем — тем временем, когда он чувствовал себя более энергичным и жизнеспособным, чем когда бы то ни было. Возбуждение переполняло его, и нужно было сжечь хотя бы часть бурлившей в нем энергии.

Бесшумно, словно кот — еще одно преимущество от лежавшего на нем проклятия, — Шапель украдкой выбрался из своей комнаты и спустился по лестнице. Острый взгляд помогал избежать любых неприятных неожиданностей. Меньше всего сейчас хотелось разбудить мистера Райленда или его дочь.

Мысль о Прюденс заставила Шапеля остановиться прямо посреди огромного холла, в лучах лунного света, проникавших сюда сквозь одно из бесчисленных окон. Прюденс[3]. Сложно представить более неподходящее имя для женщины, казавшейся воплощением безрассудства. Даже сейчас, спустя часы, он все еще не мог отделаться от воспоминаний о запахе ее тела.

Именно поэтому он старался поддерживать между ними должное расстояние. Пышное красное платье облегало каждый дюйм ее худощавой, но вместе с тем стройной и соблазнительно округлой фигуры от плеч до бедер по моде, которую в его времена сочли бы постыдной. Кожа была такой светлой, а глаза такими яркими. Словно довершая картину, густые рыжеватые локоны так и норовили выбиться из пучка и рассыпаться непослушными прядями по плечам. Рыжие волосы. Красное платье. Алые губы. Весь ее облик словно поддразнивал Шапеля, а голос Прю, звавший его по имени, поразил его так, что он отпрянул, едва не задев клыком ее руку.

При одном ее виде все существо Шапеля охватила не просто жажда крови, а желание, которое мужчина испытывает к женщине. И это было еще одной причиной, почему не стоило задерживаться надолго в Корнуолле. Для его породы кровь и секс были тесно связаны и часто шли рука об руку столь же естественно, как для людей еда и питье.

Почему именно эта женщина так привлекала его, оставалось загадкой. Может быть, дело в ее запахе? В вызывающем блеске ее кошачьих глаз? В ней чувствовалось нечто необычное — глубокая меланхолия под стать его собственной, но в отличие от него она была полна жизни и надежды. Да, надежда окутывала ее, словно вуаль, и возможно, именно это притягивало Шапеля.

Не только мысли о ней преследовали его, но и ее запах. Сначала Шапелю показалось, что это всего лишь игра воображения, однако еще один вдох убедил его в обратном. Прю находилась где-то совсем близко. Шапель понимал: следовало избегать ее, но ноги сами несли его к ней.

Свет, тонкой струйкой проникавший в коридор сквозь приоткрытую дверь, сливался с запахом духов Прюденс Райленд. Рука Шапеля против его воли распахнула дверь. Та даже не скрипнула, дав Шапелю несколько минут, чтобы окинуть девушку оценивающим взором.

Прюденс Райленд, одетая в тонкую девичью ночную рубашку и пеньюар, расположилась на обитой темно-синим бархатом кушетке в центре комнаты. Густые, насыщенного оттенка волосы ниспадали ей на плечи. От этого зрелища губы у Шапеля пересохли, а сердце чуть ударилось о ребра, словно давая знать, что оно по-прежнему на месте.

Все в облике Прю излучало жизнь и надежду, смешанную с отчаянием. Она выглядела такой хрупкой и уязвимой, что хотелось защитить ее и оградить от бед, и такой соблазнительной, что хотелось впиться в ее мягкую плоть лишь бы снова ощутить сладковатую горечь бытия.

Уходи. Остатки здравого смысла требовали от него немедленно удалиться. Не для того он в течение четырех столетий противостоял соблазнам, чтобы поддаться им сейчас.

— Только не позволяйте мне вас прогнать, мистер Шапель.

От негромкого, медоточивого голоса по спине его пробежала дрожь, а ее слегка дразнящий тон заставил его стиснуть зубы. Шапель обернулся:

— Мне не хочется нарушать ваше уединение, мисс Райленд.

Прю улыбнулась, словно нашла его забавным. Дети и кошки забавные. Он же чудовище, с которым невинным девочкам вроде нее играть не следовало.

Хотя девочкой ее можно было назвать лишь в сравнении с ним. Когда Прю поднялась с места, стало слишком очевидно, насколько она женственна. Шелк цвета слоновой кости облегал изящную грудь, подчеркивал плавный изгиб бедер.

— Вы мне совсем не мешаете, — сказала она. — Пожалуйста, не обращайте на меня внимания и выберите себе что-нибудь почитать.

Но разве можно было не обращать на нее внимания? Как вообще мог кто бы то ни было — пусть даже простой смертный — сосредоточиться на заголовках и содержании книг, чувствуя совсем рядом благоуханную женщину? Но отказ мог показаться ей странным, поэтому Шапель подошел к одной из многочисленных книжных полок и принялся их рассматривать. Однако это не отвлекло внимания Прю, напротив, она облокотилась о ручку кушетки и наблюдала за ним как за весьма занимательным объектом. Шапель тоже принялся следить за ней краешком глаза.

Голова Прю приподнялась.

— Вам было трудно заснуть?

Вопрос звучал вполне невинно, хотя и отдавал излишним любопытством.

— Нет. Я люблю бодрствовать по ночам, как сова. — Пожалуй, это было преуменьшением. — А вы?

Она пожала изящными плечами.

— Мне обычно спится лучше, когда вокруг светло. — Она виновато усмехнулась. — Глупо, не правда ли?

Что-то кольнуло его в грудь, когда Шапель обернулся к ней и заметил ее смущенный взгляд. И куда только подевалась недавняя обольстительница?

— Нет, — отозвался он, покачав головой. — Мне это не кажется странным. Я и сам днем сплю лучше.

Уголки ее губ изогнулись в слабой, неуверенной улыбке:

— Есть что-то в темноте, что внушает мне…

— Беспокойство?

Взгляд больших карих глаз переметнулся на него.

— Да.

Судя по всему, ей не хотелось продолжать разговор на эту тему, а Шапель не собирался и далее ее расспрашивать — иначе она могла вернуться к его привычке бродить по ночам. Он снова принялся рассматривать корешки книг, однако ни одна из них не привлекла его внимания. Куда приятнее беседовать с очаровательной женщиной.

— Вы ищете что-нибудь определенное? — спросила Прю. — Я знаю, где находится почти любая книга в этой библиотеке.

В этом Шапель не сомневался.

— Я подумал, что с моей стороны будет разумно еще раз воскресить в памяти легенды о короле Артуре. Тинтагель ведь полон ими, не так ли?

Она улыбнулась, обнажив ряд ровных белых зубов:

— Да. Знаете, по слухам, он родился здесь.

Шапель кивнул и проследовал за ней к книжной полке на другой стороне комнаты. Несмотря на все его усилия поддерживать между ними подобающее расстояние, ее запах словно поддразнивал его.

— Да, я это знаю.

Прю вынула тонкий томик в кожаном переплете из ряда похожих книг и протянула ему.

— Вот почему в округе из года в год так много поклонников Грааля и охотников за сокровищами.

Шапель с любопытством посмотрел на Прю, одновременно принимая у нее из рук книгу.

— Но вы сами верите в то, что действительно нашли тайник?

Она отвернулась, но он все же успел заметить блеск оживления в ее глазах.

— Да.

— Я уже говорил вам, зачем я здесь, но вы до сих пор так и не ответили, почему вам так не терпится найти Грааль. — Шапель сделал жест книгой в ее сторону. — Вы, как мне кажется, не из тех людей, которые жаждут славы или богатства.

Прю подняла на него глаза, надменно выпятив подбородок.

— Я смогу найти то, что до сих пор не удавалось обнаружить никому другому.

Нет, дело определенно было не только в этом. Грааль значил для нее намного больше. Шапель чувствовал обволакивавшую Прю потребность с такой силой, что у него самого защемило сердце. Ради ее же блага он надеялся, что среди груды развалин был спрятан настоящий Грааль, а не Чаша Крови.

— Женщина, нашедшая Святой Грааль! Думаю, одного этого более чем достаточно, чтобы поставить всех самодовольных ученых и напыщенных священников на уши.

Глаза Прю потемнели.

— Да, безусловно. — И затем, с румянцем на щеках, она добавила: — Разумеется, исключая присутствующих здесь.

Шапель улыбнулся странной улыбкой, будто давно разучился делать это, и рассмеялся. Прю улыбнулась ему в ответ, и он вдруг почувствовал непреодолимое желание наклониться — их сейчас разделяли всего несколько дюймов — и прижаться губами не к ее шее, чтобы ее укусить, а к ее губам, чтобы целовать их и упиваться ими…

Шапель отвернулся.

— Спасибо за книгу. А сейчас, с вашего позволения, я должен вас покинуть.

Глаза Прюденс округлились — глаза ребенка, не желавшего, чтобы его оставляли одного в темноте.

— Вам вовсе незачем уходить.

Ее явное желание находиться в его обществе выглядело трогательным, однако Шапель не собирался уступать.

— При всем уважении, мисс Райленд, мне бы не хотелось, чтобы нас застали вместе, особенно принимая во внимание вашу одежду. — Еще меньше ему хотелось, чтобы его застали в тот момент, когда его клыки будут погружены глубоко в ее нежную плоть.

Прежняя слегка насмешливая улыбка снова коснулась губ Прю. Обиделась ли она на его отказ?

— Уверяю вас, мистер Шапель, ваша добродетель со мной в полной безопасности.

Если это правда, почему карие глаза то и дело украдкой посматривают на расстегнутый воротник его рубашки?

— В данный момент меня заботит не моя добродетель. — Прюденс, по-видимому, действительно не осознавала опасности, грозившей ей.

Она скрестила руки на груди:

— Уж не хотите ли вы сказать, мистер Шапель, что опасность исходит от вас?

Тон Прю казался беззаботным, однако он слышал, как участилось биение ее сердца.

Шапель приблизился к Прю с намеренной неспешностью. Сердце так и подскочило в ее груди, вызвав у него самодовольную улыбку:

— А вы как думаете?

От этого невинного вопроса ее взгляд забегал по нему, словно искры пламени по сухому труту. Когда Прю посмотрела на Шапеля, на щеках ее расцвел румянец.

— Вы меня нисколько не пугаете.

— А мне кажется, что пугаю, но не так, как следовало бы.

Она уставилась на него круглыми от удивления глазами. Пожалуй, они были не совсем карие, ибо каждый раз, когда Шапель в них смотрел, они приобретали различный оттенок зеленого цвета. Губы Прю приоткрылись, однако она не издала ни единого звука. Она казалась такой неестественно спокойной, что могла сойти за статую, и только кровь, согревавшая щеки, напоминала о том, сколько жизни было в этой хрупкой и утонченной девушке.

Она попыталась сглотнуть комок в горле, отчего сухожилия и голосовые связки на изящной шее разом ослабли. Шапель стиснул челюсти, десны покалывало. Достаточно одного шага, чтобы прижать ее к себе и погрузить клыки в нежную ложбинку между шеей и плечом. И тогда она затрепещет в его объятиях, с податливых губ сорвутся стоны удовольствия, а сердце забьется неистово у самой его груди, пока он будет насыщаться ею…

— И часто вы вот так бродите по ночам, мистер Шапель?

Ее бархатистый голос вынудил его отказаться от своего желания.

— Шапель, — поправил он, отступив на шаг. — Просто Шапель. И да, мне нравится бродить по ночам, мисс Райленд.

— Прю. — Девушка едва заметно улыбнулась. — «Мисс Райленд» заставляет меня чувствовать себя старой девой.

Именно так ее и называли бы в его дни — мысль, которая потрясла его, ведь она выглядела такой молодой. Шапель пожал плечами:

— Женщины в вашем положении могут и не торопиться с замужеством.

Темные брови приподнялись.

— Не торопиться? Что, если я просто не хочу выходить замуж?

В словах Прю явно чувствовался вызов, однако выражению ее лица недоставало искренности.

— Возможно, Прю, вам еще предстоит встретить человека, который бы отвечал вашему идеалу супруга.

Широкие губы чуть скривились.

— Что ж, вполне возможно. А как насчет вас?

Шапель насторожился:

— Меня?

Она сделала шаг в его сторону, стройные руки приподнялись вместе с грудью над вырезом ночной рубашки и пеньюара. Шапель уставился на соблазнительного вида голубые прожилки прямо под светлой кожей. Прю, похоже, даже не замечала взгляда, блуждавшего по ее телу. Довольно смело. И весьма опасно для них обоих.

— Вы ведь тоже не женаты, не так ли? Почему?

Он ответил первое, что пришло в голову:

— Потому, что ни одна женщина в здравом рассудке не пожелала бы выйти за меня замуж.

Прю только моргнула в ответ на эту неожиданную откровенность.

— Ох. По-видимому, у нас больше общего, чем я поначалу думала.

Шапель добродушно улыбнулся. Что ж, если ей станет от этого легче, пусть так и думает.

— Вполне возможно.

Прю перевела взгляд на окна. Лунный свет касался ее щек и отражался в глазах, отчего они еще больше напоминали кошачьи.

— Но я еще никогда не бродила по ночам. — Голос ее был таким тихим и задумчивым, и сначала Шапель решил, что ему это только почудилось.

Прю вдруг отстранилась от него с грацией и проворством голубки. Ошеломленный, Шапель замер, наблюдая за ее стремительным рывком. Что, ради всего святого, она задумала?

А Прю между тем распахнула одно из окон и, ухватившись за раму, вскарабкалась на подоконник. Когда она повернула к нему голову, глаза так и блеснули из-за плеча. Какой свободной и неукротимой она выглядела в широком пеньюаре, с распущенными волосами и раскрасневшимися щеками.

— Вы идете со мной, Шапель?

Конечно, разумнее было бы дать ей уйти. Но что, если Темпл прячется где-то поблизости? Что, если он успел изголодаться и она случайно окажется у него на пути? Шапель не чувствовал присутствия старого друга, но это не означало, что он находился где-то вдали, вне пределов досягаемости.

Однако в данный момент настоящую угрозу представлял не Темпл, а его собственные мысли и желания. Когда Шапель в последний раз гулял в обществе женщины? Ему так хотелось разделить ночную тьму с этим хрупким, загадочным созданием…

Прю не стала дожидаться ответа, а просто выскочила из окна. Шапелю ничего не оставалось, как выругаться и последовать за ней. Когда его ноги коснулись земли всего несколькими футами ниже, он внезапно и с ужасом для себя осознал, что оказался прав.

Приехать в Корнуолл было большой ошибкой.

Глава 4

Прю никогда прежде не позволяла себе таких спонтанных и необдуманных поступков, как прыжок из окна. Прошел час, а она все еще не могла понять, что толкнуло ее на это.

Они шли в полном молчании, густая трава хлестала по обуви. Ее комнатные туфли были тонкими, но сухими — мысль, которая никогда не пришла бы ей в голову до болезни. Любая простуда будет стоить ей нескольких дней раскопок, а этого она в своем нынешнем состоянии допустить никак не могла.

— Как вы узнали о том, что я ищу Грааль? — Этот вопрос мучил ее с самого первого письма, полученного из Ватикана.

Шапель пожал плечами:

— У Ватикана повсюду глаза и уши.

Шутил ли он? Ни в его лице, ни во взгляде не было и намека на веселье.

— Вы это серьезно?

Он снова пожал плечами, но на этот раз его губы сложились в слабое — очень слабое — подобие улыбки. У Прю отлегло от сердца, плечи поникли. Разумеется, он сказал это в шутку.

— Полагаю, что причиной тому послужили ваши исследования, — ответил Шапель. — По-видимому, кто-то из священников, посетивших лекции мистера Грея, заинтересовался его работой и таким образом узнал о ваших планах. Вы же не думали, что вам удастся сохранить подобный замысел в тайне, не так ли?

— Да, пожалуй. — Взгляд Прю был прикован к кролику, который как раз в этот момент скрылся в кустарнике, и в ночном мраке виден был лишь его белый хвостик. — Хотя странно, что церковь с таким доверием отнеслась к моим изысканиям, в то время как с другими они даже дела иметь не хотели.

— Наверное, они считают, что ваши поиски действительно могут привести к каким-нибудь открытиям.

Как ни странно, слова Шапеля отчасти успокоили Прю.

Они продолжили прогулку в тишине. Теплый, мягкий ветерок играл ее волосами и заставлял ночную рубашку шелестеть вокруг лодыжек. Тонкая батистовая рубашка Шапеля прилипла к груди и предплечьям. Белая ткань в ледяном сиянии приобрела зловещий синеватый оттенок, а мускулы под нею были крупнее и рельефнее, чем Прю ожидала увидеть у человека с учеными наклонностями. Впрочем, Маркус тоже отличался атлетическим сложением… однако Шапель привлекал ее так, как никогда не привлекал Маркус. Но сейчас об этом лучше не думать.

— Что вам известно о Святом Граале?

Вопрос, похоже, удивил Шапеля. На короткое мгновение, равное одному удару сердца, его шаги замерли.

— Во время Распятия некий римский центурион по имени Лонгин пронзил копьем бок Христа. Иосиф Аримафейский собрал кровь из раны в чашу — Святой Грааль.

Разумеется, он знал о происхождении чаши, как и любой другой человек.

— Полагаю, ваша осведомленность простирается намного дальше.

Прю пыталась придать своему голосу беззаботный тон, однако в душу вкралась досада. Она обещала поделиться своими находками с церковью — так неужели они не могли по крайней мере ответить ей той же любезностью?

Шапель бросил на нее обиженный взгляд и остановился рядом. Они находились в самом центре сада, на открытом месте, но в полном уединении. Его волосы в свете садовых ламп казались золотистыми, а глаза сияющими и бездонными. «Люцифер перед самым падением», — невольно подумала Прю. Такой человек не мог быть покорным слугой церкви, и теперь она это понимала.

— Иосиф привез Святой Грааль с собой в Англию, где впоследствии основал первую христианскую церковь в Гластонбери. Считается, что вскоре после его смерти Грааль был утрачен, и лишь спустя почти пять столетий снова обнаружен королем Артуром. Очевидно, это та самая версия, которой следуете вы и ваш партнер.

Прю открыла было рот, чтобы вставить замечание, однако Шапель прервал ее:

— Некоторые верят, что Грааль попал во владение рыцарей-тамплиеров и что папа римский Климент V собирался присвоить чашу себе, когда в 1307 году отдал приказ об аресте тамплиеров. Король Филипп Французский был только рад услужить понтифику, послав своих солдат конфисковать у тамплиеров их сокровища. Многие тамплиеры бежали от преследований в Англию, предположительно привезя с собой Грааль. Вне зависимости от того, какой легенде вы верите, большинство ученых сходятся на том, что Грааль обрел последнее пристанище именно в Англии — если только вы не придерживаетесь мнения, что Генри Синклер забрал с собой Грааль в Новую Шотландию еще в 1398 году. Прикажете продолжать, мисс Райленд, или мне удалось произвести на вас должное впечатление?

Он явно был хорошо знаком с легендарной историей Грааля и действительно сумел произвести впечатление, однако его язвительный тон заставил подбородок Прю напрячься.

— Я вовсе не хотела проявить к вам неуважение, мистер Шапель.

У него еще хватило дерзости усмехнуться в ответ на ее подчеркнутую вежливость.

— А что вам известно о Граале?

Прю нахмурилась, пытаясь догнать Шапеля, крупными шагами продолжавшего путь.

— Мной уже проведены обширные исследования, если вы спрашиваете об этом. Маркус и я собрали сведения за целые столетия, — с гордостью сказала она. Пусть Маркус провел больше времени, чем она, занимаясь серьезными исследованиями Грааля, Прю с лихвой возместила это решимостью и целеустремленностью.

Шапель внезапно остановился. Прю уже давно не обращала внимания на направление, и теперь они оказались в самой глубине сада, далеко от дома — гораздо дальше, чем допускали любые представления о приличии. Все ее чувства обострились до предела, сосредоточившись на человеке рядом. От него исходил какой-то сладковато теплый запах, которому Прю не могла подобрать определения, и в бледном сиянии луны он казался героем романтической легенды о рыцарях и их прекрасных дамах. Еще никогда прежде она не ощущала с такой силой присутствие мужчины — во всяком случае, не так скоро после их первого знакомства.

Прю отступила, не в силах больше противиться порыву вернуться домой. Шапель не последовал за ней, но наблюдал тем проницательным взором, который смущал еще сильнее, чем влечение к нему. Догадывался ли этот человек, что если бы он вздумал поцеловать Прю прямо здесь и сейчас, она бы ему уступила — просто потому, что ее вдруг охватило желание узнать, каковы на вкус его губы.

— Люди обычно охотятся за Граалем по двум причинам, мисс Райленд.

Очевидно, он вообще не замечал ее влечения к нему. И слава Богу!

— Либо они верят, что он принесет им богатство и власть, либо надеются получить вечную юность. — Шапель поднял голову, присматриваясь к Прю. — А что движет вами, мисс Райленд — алчность или тщеславие?

Ни в его тоне, ни в выражении лица не было ни следа осуждения или насмешки. Им и в самом деле двигало исключительно любопытство.

— Отчаяние, — призналась она откровенно хриплым от волнения голосом. Не богатство, не вечная молодость, а всего-навсего возможность дожить до преклонных лет…

— Что ж, причина ничуть не хуже большинства остальных. А как насчет вашего мистера Грея? — Шапель засунул руки в карманы обманчиво небрежным и лишенным угрозы жестом. — Какие причины побуждают его охотиться за Граалем?

— Во-первых, я не думаю, что слово «охотиться» здесь уместно. Во-вторых, причины, по которым Маркус хочет вычислить местонахождение Грааля, носят чисто научный характер. — По крайней мере так говорил он сам, и Прю верила ему. Любые другие мотивы не имели значения и, по правде говоря, совсем ее не заботили.

— И в-третьих, он не мой мистер Грей.

И в-четвертых, почему этот человек уставился на нее так, словно понимал истоки ее отчаяния, ничего при этом о ней не зная?

Шапель как-то странно посмотрел на Прю:

— Прошу прощения. Я вовсе не хотел проявить неуважение к вам.

Прю почувствовала себя глупо, хотя в его голосе не было и следа насмешки. Напротив, казалось, он сочувствовал ей.

Уж лучше бы насмехался.

— Как бы хорошо вы ни знали мистера Грея, все же советую вам соблюдать осторожность, мисс Райленд. Поиски Грааля в прошлом не раз заставляли людей поступать вопреки своим нравственным принципам. А горячее желание найти Грааль и замкнутое существование делают вас возможной целью для любителей легкой наживы.

С этими словами Шапель повернулся к ней спиной и зашагал дальше. И снова складывалось впечатление, что он говорил исходя из собственного опыта. Но к этому еще будет случай вернуться позже. Кроме того, он уж слишком напоминал Прю ее прежнюю гувернантку, выговаривавшую ей за какой-нибудь проступок.

— И часто вы бываете в обществе, мистер Шапель?

Он даже не оглянулся, а она не стала следовать за ним.

— Нет.

— Я так и думала.

Тут Шапель снова остановился, на этот раз обернувшись и пронзив Прю своим непроницаемым взглядом. Однако выражение его лица явно выглядело удрученным.

— Я вас обидел.

— Да, пожалуй. — Ее подбородок все еще надменно выдавался вперед.

— Прошу прощения. — Шапель провел рукой по волосам. — Просто я… не всегда умею обходиться с людьми.

— В самом деле? — В голосе Прю звенели резкие нотки. — Вот уж никогда бы не догадалась.

На лице Шапеля появилась робкая улыбка. Он, похоже, ничуть не был задет ни ее сарказмом, ни ее откровенностью.

— Я уже сказал, что прошу у вас прощения.

Да, верно. Приличия и вежливость требовали от Прю принять извинения — и, возможно, даже извиниться перед ним.

— Что ж, я это ценю, — ответила она вместо этого и проследовала дальше по дороге, ведущей к дому.

Когда Шапель поравнялся с Прю, руки его были засунуты в карманы. У него были красивые пальцы — сильные, но вместе с тем длинные и изящные. Загорелые запястья казались покрытыми золотистым пушком, и каждый волос отражал лунный свет, как расплавленный драгоценный металл.

— И все же я полагаю, вам следует соблюдать осторожность в своих изысканиях.

Прю стиснула зубы.

— Конечно. По-видимому, вы уделили этой вылазке гораздо больше времени и размышлений, чем я.

В ответ на ее язвительную реплику темные брови лишь слегка приподнялись, однако прежнее благодушие куда-то исчезло.

— Да. Не этой, но другой, очень на нее похожей.

Значит, она оказалась права — ему прежде уже случалось бывать в подобных экспедициях и терпеть неудачу. Затея же Прю просто не могла окончиться неудачей. Ей повезет больше. Должно повезти.

— Могу вас заверить, сэр, что я вложила в свой поиск немало труда и усилий.

— В этом я не сомневаюсь.

— Благодарю вас. — Боже мой, до чего же самодовольной она выглядела! И как только он умудрился затронуть ее так глубоко при таком коротком знакомстве? Шапель смотрел на Прю так, словно прекрасно ее понимал, хотя в действительности такого не могло быть. Это одновременно и успокаивало, и вызывало досаду.

— Но ведь вы же сами сказали, что вами движет отчаяние, а оно обычно не считается с осторожностью.

Проклятие! Этот человек явно не знал, когда следовало остановиться.

— Вы собираетесь наконец поведать мораль этой истории?

И снова Прю показалось, будто ее слова совсем его не задели — обстоятельство, которое прямо-таки выводило ее из себя, — однако выражение его лица в лунном свете стало натянутым.

— Однажды мне тоже не терпелось узнать все тайны Грааля. И в результате погиб человек.

— Ох! — Неудивительно, что он говорил с ней в таком тоне. То, что Прю поначалу приняла за снисходительность, теперь приобретало совершенно иной смысл. Какой же непроходимой дурой она оказалась!

Поколебавшись, Прю положила руку на крепкий локоть Шапеля, чуть выше подвернутой манжеты.

— Вы не хотите рассказать мне об этом?

Он поднял голову, и их глаза встретились. Странное ощущение потрясло Прю. Свечение, которое, кажется, она уже видела раньше, заставило его глаза словно вспыхнуть изнутри. Или это игра лунного света? Ибо никогда прежде она не видела глаз таких ярких и прекрасных. Казалось, его взор манил, притягивая к себе, и Прю даже почувствовала, как все ее тело подалось в его сторону. Ошеломленная, Прю тщетно пыталась набрать в легкие воздуха. Его плотно сжатые, чувственные губы чуть приоткрылись, обнажив ряд поразительно белых зубов. Не клыки ли блеснули в темноте? Но нет, этого не могло быть… просто игра ночных теней.

— Уж не хотите ли вы снова укусить меня?

Шапель так и отпрянул, вырвав руку из ее хватки, и потряс головой, словно приходя в себя.

— Что?

Прю улыбнулась, довольная, что и она — пусть на один миг — смогла застать его врасплох. И подняла руку на свет, чтобы он мог рассмотреть царапину на тыльной стороне ладони.

— Разве это сделали не вы?

Шапель прищурился:

— О чем вы? Тут ничего нет.

Прю нахмурилась и поднесла руку поближе к лицу. Шапель оказался прав. Никакой отметины не было. Она перевернула ладонь. И опять ничего.

Прю могла поклясться, что царапина была, но почему же зажила так быстро?

— Скоро рассвет. — Голос Шапеля прорезал ее мысли. Он наблюдал за бледнеющей луной с хмурой складкой на лбу. — Нам пора вернуться в дом.

Прю невольно усмехнулась в ответ на его тон.

— Все еще беспокоитесь о моей безопасности, мистер Шапель?

Шапель явно не разделял ее веселья.

— Нет, о своей.

Трудно было понять, шутит он или нет.

— Если слишком заботиться о безопасности, впоследствии можно об этом пожалеть, — усмехнулась Прю.

Он склонил голову набок:

— Как и о безрассудстве.

Для человека еще молодого он воспринимал себя, пожалуй, уж слишком серьезно. Прю улыбнулась ему.

— И часто ли вам приходилось испытывать сожаление, сэр?

У Шапеля вырвался сухой смешок.

— Порой кажется, что вся моя жизнь состоит из одних только сожалений.

Прю его прекрасно понимала.

— Ну а я отказываюсь и дальше продолжать в том же духе, — заявила она, подавив желание ткнуть пальцем в могучую стену его груди. — Единственное, о чем я надеюсь не пожалеть, когда придет мой смертный час, так это о том, что никогда по-настоящему не жила.

Губы Шапеля сжались в тонкую полоску, лицо омрачилось, словно он принял ее слова близко к сердцу.

— Я тоже надеюсь, что не пожалеете, Прюденс.

Она стояла слегка ошеломленная звуком собственного имени на его устах и серьезностью его тона. А Шапель повернулся и зашагал в сторону дома.

Он сказал это так, словно мог сыграть какую-то роль в ее печальной судьбе — что, конечно же, невозможно. А еще Прю не могла избавиться от ощущения исходящей от него опасности. Не физической, а скорее эмоциональной. Это убеждение подкреплялось ощущением утраты, которую она ощутила после его ухода, и желанием хотя бы еще раз вызвать на его губах улыбку.

— Благодарю вас за прогулку.

Бросив на нее беглый взгляд, Шапель беззвучно прикрыл дверь, и они снова очутились посреди темного безмолвия Роузкорт-Мэнор.

— Рад, что смог доставить вам удовольствие, мисс Райленд.

— В самом деле?

Что это было — простое жеманство или искреннее сомнение?

— А разве я дал повод думать иначе? Если так, приношу свои извинения.

Щеки Прю разрумянились от долгой ходьбы и ночного ветерка. Сладковатый запах ее крови обволакивал Шапеля, словно дорогие заморские духи. Хотелось спрятать лицо в изгибах ее шеи и просто вбирать ее запах в себя…

— Боюсь, я почти не оставила вам выбора, как только следовать за мной.

Он пожал плечами:

— Выбор есть всегда.

Теперь глаза Прю искрились весельем.

— Даже у джентльмена?

Он улыбнулся:

— Я не могу отвечать за джентльменов.

Ее тихий смешок согрел ему душу, вызвав у него самого желание рассмеяться.

— Значит, я вас не обидела?

— Моя дорогая леди, конечно же, нет!

Прю присмотрелась к нему, задумчиво склонив голову набок.

— Знаете, мистер Шапель, мне кажется, если бы я вас действительно обидела, вы бы прямо так и сказали.

Так мало времени прошло с момента их знакомства — и она уже начинала постигать его характер.

— Полагаю, я не отличаюсь особой обходительностью — слишком долго не случалось бывать в обществе.

Прюденс кивнула:

— Значит, в этом отношении мы с вами родственные души.

Неужели она и в самом деле думает, что между ними есть нечто общее? Она, такая светлая, воздушная, полная жизни, и он, само воплощение тьмы. И тем не менее он чувствовал, что связан с ней. Это не к добру. Совсем не к добру. Однако это делало ее еще притягательнее.

— Возможно. — Шапель улыбнулся, чтобы ненароком ее не задеть. — Ну а теперь мне пора вернуться в свою комнату. Еще раз спасибо за прогулку и занимательную беседу, мисс Райленд. Давно уже мне не выпадало удовольствие находиться в обществе женщины столь рассудительной, как вы.

От его похвалы Прю покраснела.

— Я часто ложусь спать с восходом солнца, — признался Шапель. — Наверное, мы сможем прогуляться вместе еще раз.

И это будет большой ошибкой, тут же решил он.

— Без сомнения.

Когда они вместе поднялись по лестнице — неловко из-за слишком близкого соседства, — Шапель пожелал Прю спокойной ночи и затем покинул ее, вернувшись к себе в комнату.

Солнце уже поднималось над горизонтом, когда Шапель проскользнул между прохладными простынями в постель. Внутри его святилища царила кромешная тьма, однако от смерти отделяли только плотные драпировки на окнах и балдахин кровати. Человек более достойный, чем он, просто вышел бы навстречу ослепительным солнечным лучам и встретил бы там свою судьбу, как это сделал Дре. Однако Шапель не торопился принять на себя проклятие, подстерегавшее его. Он предпочитал надеяться на возможность искупления, пусть даже ему придется ждать целую вечность. Тот Бог, в которого он верил, был жесток не настолько, чтобы оставить все усилия Шапеля без внимания.

Согласно легенде, Лилит, первая жена Адама, стала наложницей падшего ангела. Самаэль сделал свою возлюбленную царицей демонов, и она дала жизнь первым вампирам. Безусловно, в таком происхождении не было ничего хорошего, однако Шапель отказывался верить, что душа его погибла навеки. Отец Молино постоянно напоминал ему, что хотя Бог и обрек вампиров на вечное странствие в ночи, Он все же пощадил их — а это означало, что у Всевышнего имелся свой план даже в отношении Шапеля и его товарищей по несчастью.

Чаша Крови — тот самый сосуд, превративший Шапеля и его друзей в одержимых жаждой кровопийц, была пропитана сущностью Лилит в наказание за то, что та предала Самаэля. Именно через Лилит Богу стало известно, что Его самые доверенные ангелы устроили заговор против детей человеческих. За подобное двуличие Самаэль превратил Лилит в тридцать серебряных монет, чтобы передавать их от одного мужчины к другому, как она того заслуживала. Иуда Искариот был одним из тех, к кому впоследствии перешли проклятые деньги.

Вскоре после предательства Иудой Христа из серебра была отлита чаша, которой завладели тамплиеры, и многие столетия никто не знал ее местонахождение.

До тех пор, пока Шапель не испил из нее в надежде спасти свою жизнь. Друзья последовали его примеру, и всех их поразило проклятие Лилит.

Поначалу новообретенная сила казалась чудесной и такой притягательной, что Шапель даже забыл на время о Мари. Но когда Дре убил себя, не в силах выдержать вечную жизнь, все изменилось.

Когда столетия спустя пути пятерых оставшихся друзей разошлись, Темпл взял на себя задачу охранять Чашу Крови. Тинтагель — излюбленное место для охотников за Святым Граалем — стал одним из его укрытий, однако даже Шапель не знал, где именно искать друга.

Сам Шапель и Молино изучали здесь результаты экспедиции. Если удастся найти подлинный Грааль, Шапель заявит на него права от имени Священной Римской империи. Если же перед ними окажется Чаша Крови, необходимо сделать все возможное, чтобы она не попала в недостойные руки. И заодно проследить, чтобы Темпл, который после долгих лет затворничества и отсутствия крови мог превратиться в настоящего хищника, никому не навредил.

Именно кровь помогала держать демона внутри вампира в узде. Без нее демон начинал проявлять себя с каждым разом все хуже и хуже — до тех пор, пока вампир не терял над собой всякий контроль и превращался в неистового убийцу. Шапель уже наблюдая однажды подобное, когда Дре попытался подавить жажду крови и потребовалось немало усилий, чтобы укротить его. Конечно, Темпл скорее умер бы сам, чем причинил кому бы то ни было вред, но на него могли наткнуться охотники за сокровищами.

Молино убедил Шапеля поехать вместе с ним, потому что тот был единственным, кто сможет остановить Темпла. Но кто защитит людей от самого Шапеля? Если самоконтроль его подведет, кто-нибудь непременно пострадает. Не говоря уже о том, что рано или поздно кто-нибудь обратит внимание, что Шапель днем почти никогда не выходит из комнаты и избегает солнечного света как чумы.

Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз видел солнце, чувствовал на лице тепло его лучей? Наверное, достаточно, чтобы перестать тосковать по нему.

А теперь в его жизнь неожиданно вошла Прюденс Райленд, столь же полная тепла и света, как солнце в его воспоминаниях. Просто стоять рядом с ней — все равно что обратить лицо к полуденному июльскому небу, это успокаивало душу и причиняло боль — как напоминание обо всем, чего он лишился.

Шапель не утратил надежду, а лишь похоронил ее, и каким-то непостижимым образом Прюденс Райленд заставила эту старую, заброшенную могилу казаться не такой глубокой, как прежде.

Шапель сам поражался собственному желанию защитить эту девушку. Когда она протянула ему руку и спросила, не хочет ли он рассказать о смерти Дре, его охватила боль, подобной которой он никогда прежде не испытывал. Казалось, будто сердце раскололось надвое. В самом деле, почему ее так волновали страдания постороннего человека?

И тогда Шапель поклялся: он никогда не допустит, чтобы проклятие Лилит обрушилось на Прюденс.

Не все, испившие из Чаши Крови, стали такими, как Темпл, Шапель или даже Бишоп. Райн увидел в проклятии средство для осуществления собственных замыслов и амбиций. Сейнт полностью принял темную сторону своей натуры. Даже много лет спустя воспоминания о том, как их бывший друг отвернулся от них и покинул спутников, чтобы наслаждаться своим новым существованием, причиняли боль.

Сам Шапель не желал мириться с тьмой — даже когда казалось, что она взывает к нему из самых глубин его существа, побуждая следовать истинной природе. И он не хотел нести ответственность, если эта тьма овладеет и Прюденс. Шапель вообще не хотел нести ответственность ни за что, как он заявил Молино незадолго до отъезда из Франции.

— Если я кого-нибудь убью, — сказал тогда Шапель, — их кровь будет на твоих руках.

Пожилой священник мрачно покачал головой:

— Нет, мой друг. Их кровь будет на твоих губах, и даже Бог не сможет снять с тебя этот грех.

Ярость вскипела в жилах Шапеля, распаляя его голод. Клыки выступили из десен, глаза загорелись, по коже пробежали мурашки. Что было силы он ударил кулаком по стене погреба, пробив ее насквозь, и погружался все глубже и глубже в слой кирпича, глины и бетона до тех пор, пока не оказался погребенным в стене почти по самое плечо.

Молино вскочил на ноги, опрокинув при этом кресло, и в ужасе уставился на Шапеля. Вампир почти физически чувствовал его страх, и ярость стала постепенно остывать, сменяясь чувством вины. Еще никогда Молино так на него не смотрел.

Шапель умышленно неторопливым жестом вынул из стены нывшую руку.

— Прости, — произнес он, избегая взгляда священника. — Не знаю, что на меня нашло.

Уголком глаза Шапель наблюдал за тем, как Молино поправил кресло, пододвинув его к столу.

— Я знаю. Моя кровь уже не поддерживает тебя, как прежде, и ты раздосадован. Ты боролся так долго и не получил никакой награды.

— Так вот, значит, как? Ты полагаешь, мне нужна награда?

Не хотелось даже думать о том, что крови Молино для него может оказаться недостаточно.

— Возможно, ты найдешь спасение в Англии, — с надеждой в голосе предположил священник.

Пока воспоминание об этом разговоре постепенно меркло с приходом сна, на губах Шапеля играла горькая улыбка. Возможно, Молино и был прав, однако сам Шапель подозревал, что единственным, что ожидало его в Англии, было искушение слишком сильное, чтобы ему противиться.

Глава 5

— А разве мистер Шапель не собирается к нам присоединиться? — осведомилась Прю, намазывая масло и джем на теплую булочку.

Утро близилось к концу, и Прю, только что вставшая с постели, наслаждалась неспешным завтраком в обществе Кэролайн, отца и Молино. Маркус уже несколько часов был на раскопках. Прю намеревалась присоединиться к нему, как только покончит с едой.

— Боюсь, что нет, мисс Райленд, — ответил отец Молино со своим чудесным французским акцентом.

— Он на охоте вместе с другими джентльменами?

Молино вытер рот краешком салфетки.

— Нет, он в постели, мадемуазель. Мой юный друг имеет привычку спать в дневные часы.

— Стало быть, у него манеры настоящего городского денди? — добродушно спросил отец.

Священник улыбнулся:

— Напротив. У него редкое заболевание, полученное на Востоке, которое делает его чувствительным к дневному свету.

— Это серьезно, святой отец? — Прю налила себе чашку кофе, заодно наполнив до краев и чашку священника.

— Спасибо. — Отпив, он продолжал: — Состояние Шапеля и в самом деле очень серьезное. Даже обычный дневной свет, если луч солнца упадет на его кожу, может стать для него роковым.

Боже правый! Прю уставилась на священника с нескрываемым ужасом. А она еще жалела себя!

Недуг, правда, показался Прю странным. Шапель был на удивление загорелым для человека, который редко видел солнце или не видел его никогда. Но зачем священнику лгать ей? Если только это не часть плана церкви с целью отобрать у нее Святой Грааль…

Ну, это уже граничит с паранойей. Отец Молино вовсе не производил впечатления человека, втихомолку преследующего свои коварные замыслы. Вероятно, мистер Шапель просто смугл от рождения, так же как Прю — бледна.

Она нехотя откусила кусочек булочки — обычно здоровый аппетит сегодня куда-то пропал. Корсет был затянут не так туго, как прежде, но Прю все равно чувствовала себя стесненно и неловко — чудовищная опухоль давала о себе знать. Мысль об этом вызывала у Прю тошноту.

Она заставила себя откусить еще кусок.

— Наверное, внутри дома даже в дневные часы с мистером Шапелем все будет в порядке?

Отец Молино скрестил ноги, словно размышляя над этим вопросом.

— Да, возможно, но для его удобства комната должна оставаться совершенно темной. Едва ли он ожидает, что вы пойдете на такие хлопоты ради его безопасности.

— Пустяки! — Прю ответила прежде, чем ее отец успел вставить хоть слово. — Он ведь наш гость.

Она решила сразу же после завтрака пойти в библиотеку и принести мистеру Шапелю несколько книг о Тинтагеле и короле Артуре. Подобное великодушие не имело ничего общего с желанием еще раз увидеть этого необычного человека. Решительно ничего общего.

И все равно сердце Прю отчаянно колотилось, кода полчаса спустя она собрала для Шапеля стопку книг и направилась к нему в комнату. Книги оказались довольно тяжелыми, нести их было неудобно, и это бремя только усилило боль в нижней части живота. Конечно, можно позвать на помощь, однако тогда кто-нибудь из слуг непременно узнает, чем Прю занимается. Нет, уж лучше она сделает это сама, невзирая ни на какие трудности. Конечно, ничто не мешало просто оставить книги в библиотеке, однако гость заслуживал самого тщательного отбора. Шапель знал о Святом Граале вполне достаточно, чтобы с невозмутимым видом перечислить без запинки все основные факты. Поэтому Прю важно было показать, что и сама она была прекрасно осведомлена о предмете разговора.

Однако у Прю складывалось впечатление, что ее знания о Граале были не настолько обширными, как у Шапеля. Этот человек называл имена и даты с таким видом, словно знал о них не из книг, а из собственного опыта. Разумеется, это было невозможно, однако разговор с ним на эту тему немного обескураживал.

К счастью для спины и рук Прю, комната Шапеля находилась не так далеко, и ей лишь однажды пришлось остановиться, чтобы передохнуть. Комната с окнами на север и видом на внутренний дворик и утесы далеко на горизонте не подвергалась прямому воздействию солнечных лучей.

С каждым шагом боль усиливалась. Пожалуй, лучше было оставить книги внизу.

Наконец, запыхавшаяся и измученная, Прю добралась до дверей спальни Шапеля и протянула руку, чтобы постучать, удерживая стопку книг при помощи бедра. Но едва костяшки ее пальцев коснулись дерева, как сильнейший приступ боли заставил ее с криком согнуться. Книги упали на пол, страницы затрепетали в воздухе, словно крылья, пытаясь удержать их между небом и землей. Одна из них ударила Прю по ноге, однако эта боль показалась ничтожной в сравнении с острием ножа в животе. Задыхаясь, Прю опустилась на колени, руки коснулись ковра несколько мгновений спустя. На лбу и над верхней губой выступили крупные капли пота, в глазах плясали искры.

— Только… не… сейчас, — простонала Прю. — Боже, какая мука!

Тут дверь за ее спиной приоткрылась, и смущение почти вытеснило боль.

Это был Шапель — или по крайней мере нечто очень на него похожее. Взъерошенные волосы, помятая рубашка и черные брюки выглядели знакомыми, но вот лицо… это было лицо чужака, дикое и ужасное. Глаза светились золотистым пламенем, губы приоткрылись, словно в оскале.

Но тут Шапель заметил Прю, и в его глазах опять нельзя было различить ничего, кроме искренней заботы и тревоги. Боже правый, наверное, из-за болезни у нее начались галлюцинации.

— Боже мой! — Он опустился рядом с ней на колени и протянул к ней руки. — Прюденс, вам плохо?

— Я упала, — едва выговорила она, поморщившись от нового приступа боли. — Книги… они оказались слишком тяжелыми, и я… не удержалась на ногах.

Шапель нахмурился, сдвинув золотистые брови. Кто бы мог подумать, что мужчина может быть таким красивым, даже когда хмурится?

О Боже! Теперь уже боль отдавалась у нее в голове.

— Где у вас болит, дитя мое?

У него был очаровательный акцент — не столь заметный, как у отца Молино, и не совсем обычный, словно на его речь повлияла не одна, а несколько культур.

— Я не ребенок, — через силу выдавила Прю, позволив Шапелю заключить ее в теплый круг своих рук. Она всегда терпеть не могла, когда вокруг нее суетились, но все равно было приятно ощущать себя в безопасности.

Поскольку Прю не ответила на его вопрос, Шапель не стал задавать его снова. Силы небесные, ведь он был в полушаге от того, чтобы причинить ей вред… Он никак не ожидал, что кто-то будет стучаться днем в его дверь — ведь к этому времени отец Молино уже успел рассказать всем о его странном «недуге», и это должно было обеспечить ему уединение. Впрочем, следовало бы предвидеть, что женщина, прогуливавшаяся в его обществе среди ночи в одном пеньюаре, не остановится перед тем, чтобы появиться у его дверей.

Но нет, она не просто так явилась к нему. Одного беглого взгляда на разбросанные по полу книги хватило, чтобы понять остальное. Все они имели отношение к Тинтагелю и королю Артуру. И Прю специально принесла их, чтобы ему было чем себя занять. Такой глупенькой и такой доброй оказалась малышка Прю, и вид ее, корчившейся на полу от боли, разрывал ему сердце.

Когда Шапель проснулся от ее стука в дверь, демон внутри его тотчас сообразил: на дворе день и он находится в смертельной опасности. Инстинкт самосохранения, присущий диким животным, взял верх, заглушая все прочие чувства. Шапель готов был зубами и когтями бороться за свое существование. Но когда увидел Прюденс на полу, с выражением безмерного страдания на лице, демон тут же затих и смягчился, словно перепуганный ребенок.

Шапель привлек девушку к себе и помог подняться, вес ее казался таким ничтожным в сравнении с его силой. Прю выглядела смертельно бледной, лицо от боли покрылось потом. Едва ли это могло быть следствием обычного падения.

— Где ваша комната? — Он решил сам отнести ее туда, устроить поудобнее, а затем позвать прислугу.

— В восточном крыле, — ответила она с явным усилием. — Третья дверь слева.

К счастью для Шапеля, по пути встретилось единственное окошко в самом торце, а Прюденс казалась слишком расстроенной, чтобы обратить внимание на неестественную быстроту, с которой он двигался, или легкость, с которой он ее нес. Шапель старался держаться ближе к стене, чтобы избежать света, просачивавшегося со стороны вестибюля. День выдался не слишком ясным, однако Шапель все же чувствовал жар на лице и руках.

Восточное крыло оказалось точной копией западного и, к счастью, таким же темным. Почти тут же кожа Шапеля начала остывать, жар сменился легким покалыванием. И почему он не позвал на помощь слуг прямо из своей комнаты? Почему ему вздумалось разыгрывать из себя героя, рискуя быть разоблаченным? Не иначе как он напрашивался на неприятности.

— Благодарю вас. — Прю так и не открыла глаза. — Вам, наверное, не слишком удобно находиться на свету.

Значит, Молино уже успел поделиться придуманной историей со всеми обитателями дома.

— Ничего страшного. — В такой момент еще одна ложь не могла причинить вреда, в особенности если это избавит ее от чувства вины.

Шапель остановился у третьей двери по левую сторону коридора и уже хотел войти, как вдруг глаза Прю широко распахнулись.

— Погодите!

Шапель так и замер на месте.

— Что?

— Вам нельзя туда заходить.

Он через силу улыбнулся:

— Уверяю вас, ваша добродетель со мной в полной безопасности, мисс Райленд.

Он повторил ее же собственные слова, произнесенные накануне ночью, и губы Прю чуть скривились:

— Меня заботит вовсе не это, мистер Шапель. Занавески в моей комнате раздвинуты. Мне бы не хотелось, чтобы вы пострадали из-за меня.

Пострадал из-за нее? Она едва могла говорить от боли и тем не менее беспокоилась о нем! Помоги ему Боже, но доброта этой женщины проникала прямо под кожу, подобно острой игле.

— Поставьте меня на пол, — слабым голосом скомандовала Прю. — Я могу добраться до постели и сама.

Шапель нахмурился и приоткрыл дверь.

— Не говорите глупостей.

Она пыталась сопротивляться, словно воробышек в когтях у льва.

— Шапель, прошу вас!

То отчаяние, с которым она произнесла его имя, остановило его. Дело явно было не только в его безопасности — она хотела войти в комнату самостоятельно, держась на ногах и превозмогая боль.

Почему? Что с ней? Это падение не случилось просто так, но было чем-то вызвано, и это «что-то» пробуждало в Прю бессильную ярость.

Что ж, Шапель вполне мог понять ее чувства. Медленно, осторожно он опустил девушку на пол, придерживая за плечи до тех пор, пока не убедился, что она в состоянии держаться на ногах. Прю все еще не могла разогнуть спину, но стояла твердо.

— Не хотите ли, чтобы я позвал кого-нибудь из слуг?

Он хотел спросить о причинах ее недомогания, но все-таки не стал. В конце концов, его это не касалось, и скорее всего сама Прю не желала делиться переживаниями с кем бы то ни было. Черт побери, да он сам не хотел этого знать! Ясно, что падение каким-то образом связано с ее поисками Грааля, ведь Прю говорила, что на них ее толкнуло отчаяние. И Шапель не хотел думать, чем оно вызвано, ибо в любом случае не смог бы помочь.

— Ну вот, теперь со мной все будет в порядке. Благодарю вас.

Столько уязвимости было в ее взгляде, что Шапель просто кивнул в ответ, наблюдая, как она медленно, с усилием повернулась к нему спиной и открыта дубовую дверь. Волна жара ударила в лицо, словно сам дневной свет негодовал против его присутствия в своих владениях. Шапель тут же отпрянул назад в тень. Прю же, едва оказавшись в своем святилище, начисто о нем забыла и закрыла за собой дверь.

И Шапель остался в одиночестве. Он не спеша выпрямился и вернулся во мрак своей спальни, чувствуя покалывание по всему телу и тревогу в сердце за эту странную молодую женщину, привлекавшую его как пламя мотылька — и в то же время далекую и недоступную, как солнце.

Лауданум, который приняла Прю, чтобы облегчить боль, помог проспать остаток дня. Кэролайн настояла, чтобы Прю пообедала у себя в комнате и оставалась в постели, хотя именно этого ей хотелось меньше всего. Вечером Маркус поднялся к ней, чтобы вместе выпить чай и обсудить работу, проделанную за день. Разумеется, они встретились в ее гостиной. Кэролайн могла поощрять Прю к смелым поступкам, однако она все же считала необходимым придерживаться правил приличия.

Несмотря на то что Маркус был в восторге от того, как близко им удалось подобраться к желанной цели, самым ярким впечатлением Прю от этого вечера стала одинокая алая роза, стоявшая на ее столике в изящной хрустальной вазе.

— Это от мистера Шапеля, — сообщила ей на следующее утро Джорджиана, явно не в силах оторвать взгляда от идеальной формы бутона густо-малинового цвета. — Интересно, почему он вдруг решил сделать тебе такой подарок?

В груди Прю разлилось приятное тепло.

— Наверное, потому, что он добрый человек. — Это лучшее, что пришло на ум в ее болезненном состоянии. Как же Прю ненавидела собственную слабость! Было время, когда она могла протанцевать всю ночь на каком-нибудь лондонском балу, а уже к полудню следующего дня готовилась отправиться на пикник. Теперь же Прю больше времени проводила в постели и уже забыла, когда ей случалось бывать на природе в обществе кого-либо, кроме своих самых близких родственников.

— Гм… — Взгляд светло-карих глаз Джорджианы пронзил Прю насквозь. — А откуда он узнал о твоем недомогании?

Только Джорджиана могла назвать «недомоганием» смертельно опасную болезнь.

— Мистер Шапель был здесь вчера, когда меня одолел приступ боли. И это он помог мне добраться до моей комнаты.

Джорджиана кивнула, лицо ее оставалось совершенно невозмутимым, если не считать слабой улыбки:

— Тогда я, пожалуй, соглашусь с тем, что он добрый человек. Ну а теперь как насчет того, чтобы выбраться ненадолго из постели и насладиться солнечным светом?

Джорджиана оправила сестре платье и заколола волосы шпилькой. Они вместе выпили по чашке чая в саду, и когда Прю сказала, что ей хотелось бы отправиться на место раскопок, Джорджиана велела приготовить прогулочную коляску, заявив, что сама отвезет ее туда.

Место раскопок располагалось на вершине невысокого холма вблизи прибрежных утесов. Высокая трава, колыхавшаяся на ветру, пестрела там и сям полевыми цветами. Солнце сияло высоко над головами, откуда-то издалека доносились крики чаек. Внизу волны прибоя тихо плескались о камни, в воздухе пахло солью и влажным песком.

Если где-то на небесах и существовал иной мир, то он должен был выглядеть именно так — и далеко не столь пугающим, как порой казалось Прю.

Едва завидев приближающийся экипаж, мужчины, занятые на раскопках, остановились и натянули рубашки.

— О, проклятие! — заметила Джорджиана своим обычным сухим тоном. — А я так надеялась застать Маркуса без рубашки!

Прю рассмеялась. К ее огромному облегчению, недавняя боль исчезла, однако последствия приема лауданума все еще сказывались, вызывая сухость в горле и тяжесть в конечностях.

Маркус, в запачканной, видавшей виды рубашке, приветствовал обеих дам ослепительной улыбкой. Его лоб и щеки покрылись румянцем, заметным даже сквозь полосы грязи.

— Я так надеялся, что вы приедете именно сегодня! — торжественно объявил он, сняв перчатки, чтобы помочь Прю сойти с козел.

От его слов у Прю словно выросли крылья за спиной.

— О! Неужели вам удалось что-нибудь обнаружить?

Поставив Прю на землю, Маркус снова одарил ее улыбкой, после чего обернулся, чтобы помочь Джорджиане.

— Сейчас вы сами все увидите.

— Ты же знаешь, что я этого терпеть не моту! — Однако Прю все равно рассмеялась. После вчерашнего напоминания о болезни она нуждалась в поводе для радостного волнения — любой соломинке, за которую можно было бы ухватиться.

Маркус проводил их к отверстию на самой пологой стороне холма. Местность вокруг была усеяна раскопанными фундаментами старинных построек и осколками камней. Строение, когда-то возвышавшееся на этом месте, представляло собой одно крупное здание, окруженное несколькими поменьше.

Маркус с гордым видом остановился у наклонного отверстия.

— Судя по расположению в стороне от остальных строений, подозреваю, что здесь находилось нечто вроде погреба.

Прю взобралась на вершину холма, заглянула внутрь, и ее взору предстало удивительное зрелище. То был лестничный колодец, правда, старый и полуразрушенный, но тем не менее ошибиться тут она не могла.

— Вход, — выдохнула она, подняв глаза на Маркуса.

Его лицо прямо-таки светилось от удовольствия.

— Именно. Не исключено, что именно там и находился потайной погреб, в котором Артур хранил свое самое ценное достояние. Если мои расчеты верны, то я надеюсь уже послезавтра добраться до двери.

Так скоро! Слава тебе, Господи!

С дрожащими от волнения губами Прю так и бросилась в объятия Маркуса, радость вырвалась из ее груди почти истерическим смешком. Маркус подхватил ее на руки и закружил на месте под восторженные возгласы и аплодисменты собравшихся вокруг рабочих. Как только он ее отпустил, Прю поблагодарила по отдельности каждого из помощников Маркуса, пожимая им руки и обнимая без оглядки на правила приличий. Джорджиане тоже досталась своя доля от энтузиазма Маркуса — он несколько раз с чувством сжал ее в объятиях, на что Джорджиана, впрочем, нисколько не возражала.

Пообещав отметить их находку за обедом сегодня вечером — и уже думая о другой, более торжественной вечеринке в ближайшем будущем, — Прю направилась обратно к дому. Когда сестры уже подъезжали к усадьбе, то заметили отца Молино, прогуливавшегося по саду. Прю присоединилась к священнику, а Джорджиана продолжила свой путь.

— Святой отец!

Пожилой священник махнул ей рукой в знак приветствия.

— Мисс Райленд, сегодня утром вы просто очаровательны. Надеюсь, вы уже оправились от своей болезни?

По-видимому, Шапель все ему рассказал. И, как ни странно, эта мысль не столько вызывала у нее досаду, сколько согревала душу. Бедняга и впрямь был не на шутку встревожен. Сегодня же вечером нужно будет выразить ему свою признательность.

— Да, святой отец, благодарю вас. Не позволите ли мне пройтись по саду вместе с вами?

Похоже, ее предложение доставило ему искреннее удовольствие.

— Конечно. Мой друг Шапель рассказывал мне о красоте ваших роз, и мне захотелось на них посмотреть. Не окажете ли честь показать их мне?

— О да, разумеется.

Она приняла протянутую руку Молино. Интересно, Шапель попросил кого-нибудь из слуг срезать для нее цветок, или же он сам отыскал этот дивный бутон? Скорее всего кто-то другой сделал это по его просьбе, однако Прю больше нравилось представлять себе Шапеля в саду сразу после захода солнца, старательно отыскивающего в сгущающихся сумерках нужный ему цветок.

— Я так рада, что мы с вами встретились, — сказала Прю, пока они не спеша прогуливались по саду. — Сегодня утром я побывала на раскопках и узнала, что Маркус обнаружил там лестничный колодец. Он надеется найти вход в погреб не позднее чем через два дня.

— Так скоро? — Лицо отца Молино выражало изумление и что-то еще. Страх? Как странно…

— Да. Разве вы не рады?

— Ужасно.

— Прощу прощения, святой отец, мне показалось, вы не так довольны новостью, как я предполагала.

Молино одарил ее спокойной, умиротворяющей улыбкой — улыбкой, на которую способны лишь люди, живущие в согласии со своей совестью.

— Уверяю вас, моя дорогая леди, что если в этом погребе действительно находится Святой Грааль, мой восторг не будет знать пределов.

Теперь смысл его слов понемногу прояснялся.

— Вы не уверены, что мы открыли его истинное местонахождение?

Священник покачал головой:

— Ни в коем случае не хочу преуменьшать ваших заслуг или заслуг мистера Грея, но мне уже приходилось наблюдать слишком много подобных вылазок — и печальных последствий, к которым приводила их неудача.

В его теплом взгляде было столько проницательности и опыта, что Прю невольно отвернулась. О неудаче думать не хотелось. Только не сейчас.

— Но на этот раз все должно окончиться благополучно.

Господи, до чего же противны жалобные нотки в собственном голосе!

Молино потрепал ее по руке:

— Да. И ради вашего же блага я надеюсь, что так оно и случится. Но все же советую соблюдать осторожность, мисс Райленд.

— Осторожность? О чем вы?

— Все эти тайники тщательно скрывались от посторонних глаз не просто так. На то имелись свои причины. Пожалуйста, не заходите туда одна. Обязательно возьмите с собой Шапеля или меня. Не хочу показаться самонадеянным, но мы с ним оба знаем, каких ловушек следует остерегаться.

— Ловушек? — Маркус ничего не говорил ей о ловушках или тому подобных опасностях!

Огорчение, по-видимому, слишком явственно отразилось на ее лице, поскольку священник снова потрепал ее по руке.

— Не сомневаюсь, мистер Грей тоже принял в расчет такую возможность, однако мне, старику, будет спокойнее, если вы двое возьмете кого-нибудь из нас с собой.

Просьба показалась Прю не такой уж значительной — кроме того, Маркус и его люди легко смогут взять верх над священником и даже Шапелем, если только те вздумают украсть у них Грааль.

— Я поговорю об этом с мистером Греем, однако не вижу причин, почему вы не можете нас сопровождать, святой отец.

Улыбка на лице священника была столь радушной и светлой, что его трудно было заподозрить в каких-либо недостойных замыслах.

— Благодарю вас, моя дорогая. А, вот и ваш розарий! Какая красота!

Отпустив ее руку, Молино направился к розовым кустам и с выражением неподдельной радости на лице принялся рассматривать ряды бутонов самых разных оттенков. Прю наблюдала за ним с улыбкой, однако после предостережений священника на сердце у нее было неспокойно.

А еще более беспокоило ее сознание того, что если в погребе их и впрямь поджидала какая-то неведомая опасность, она предпочла бы видеть с собой именно Шапеля.

— Ну, как она?

Отец Молино, который как раз в этот момент смахивал пушинки с вечернего пиджака Шапеля, остановился. Пожилому священнику почему-то доставляло удовольствие брать на себя роль его камердинера — или отца.

— Она показалась мне вполне здоровой, мой друг. Настроение у нее бодрое, и если не считать небольшой усталости, никаких иных признаков недуга я не заметил.

Оправив рукава, Шапель кивнул:

— Хорошо.

Однако после того как Прю упала возле самой его двери, не оставалось сомнений, что с ней что-то было неладно. Люди обычно не корчатся от боли без причины. Какая-нибудь болезнь или травма могли объяснить ее стремление найти Грааль — и ради самой Прю он надеялся, что ей удастся обнаружить в старинном погребе именно то, что она искала.

— Что, если они отыщут Святой Грааль?

Взгляд Молино поймал его собственный, отражавшийся в зеркале. Улыбка на лице священника была преисполнена спокойствия и терпения, как у родителя, наблюдающего за любознательным, но заблуждающимся ребенком.

— Грааля там нет.

— Откуда ты знаешь?

Он пожал плечами:

— Просто знаю, и все. Что бы там они ни нашли в погребе, это будет не Святой Грааль. Я лишь надеюсь, что это будет и не Чаша Крови тоже.

Сама мысль, что Прю может испить из чаши проклятия, думая, что пьет из источника жизни, была нестерпимой.

— Ей ни в коем случае нельзя позволять пить из нее, пока мы окончательно в этом не убедимся.

Молино в последний раз прошелся щеткой по пиджаку.

— Это ясно и без слов. Нам придется положиться на твое зрение и память, поскольку мои уже далеко не те, что были когда-то. Ты ведь узнаешь ее, да?

Шапель уставился на свое отражение. Его внешность уже не приводила его в расстройство, как прежде. Лицо в зеркале было тем же самым, которое он видел в течение столетий. Его лицо.

— Да, я ее узнаю, — заявил он твердо. — Как будто я могу ее забыть!

Каждая трещинка, каждый изъян, каждый дюйм потускневшего серебра чаши навеки запечатлелись в сознании. Эта чаша стала его повелительницей, его проклятием, его бичом — сосуд, из которого он испил по собственной воле.

Молино между тем оправил плечи пиджака Шапеля. Костюм из неплотной черной шерсти сидел как влитой, контрастируя с накрахмаленной белой рубашкой и галстуком винного цвета. Шесть столетий назад ему и в голову бы не пришло одеваться подобным образом.

— Мисс Райленд предполагает, что рабочие откопают дверь в погреб в течение ближайших двух дней. Насколько я понимаю, они даже собираются отметить это событие праздником. Нам нужно быть наготове.

Шапель отвернулся от зеркала:

— Надеюсь, мне удастся проникнуть внутрь погреба раньше.

— Надеешься? — Лоб Молино пересекла хмурая складка. — Ты просто обязан туда попасть. Иначе они могут найти Темпла, а нам ни в коем случае нельзя так рисковать.

— Я не чувствую его присутствия здесь.

— Он может умышленно мешать тебе, чтобы оградить себя.

— Да, пожалуй. — Шапель понимал, что Молино вполне мог быть прав. Однако ему казалось, что если Темпл и в самом деле находится где-то рядом, то чем-нибудь себя выдаст.

Рука священника успокаивающе похлопала его по плечу.

— Я знаю, тебе не хотелось бы вступать с ним в борьбу, мой друг. И я молю Бога, чтобы до этого не дошло. Темпл многим пожертвовал, чтобы защитить ложный Грааль, и будет жаль, если ему придется принести в жертву и самого себя.

Шапель отвернулся.

— Особенно мне, из всех людей на свете.

Пальцы Молино крепче сжали его плечо.

— Твоей вины тут нет. Ты же не заставлял других пить из этой чаши.

— Нет, не заставлял. — Однако именно он по глупости сделал первый глоток, зная, что остальные последуют его примеру. Ни один из них не позволил бы другому рисковать в одиночку.

Конечно, при необходимости он сумеет справиться с Темплом, но лишь в том случае, если в погребе действительно Чаша Крови. Несмотря на заверения Молино, сокровище, спрятанное на склоне холма, вполне могло оказаться тем самым, которое искала Прю.

И Шапель будет продолжать надеяться, ибо скорее предпочел бы видеть торжество на лице Прюденс Райленд, чем убить старого друга.

Глава 6

Обед потребовал от Шапеля немалых усилий. Он наслаждался каждым куском пищи, однако еще больше его голод разжигали люди, сидевшие рядом. Это вызывало у него угрызения совести, ведь со многими из них он уже успел познакомиться и подружиться. Молино перед самым обедом дал ему небольшой пузырек со своей кровью, чтобы добавить в бокал вина, однако Шапелю до сих пор еще не представился случай это сделать.

— И как долго вы жили в Париже, мистер Шапель?

Вопрос задала Прю. Молино оказался прав — она выглядела вполне здоровой и, как никогда, прекрасной, за что он был признателен Богу. К несчастью, именно ее присутствие смущало больше всего, а теплый, сладковатый запах ее тела вызывал ноющую боль в клыках.

Примерно шесть столетий. Разумеется, он не мог сказать это вслух.

— Мне кажется, я провел там целую вечность, мисс Райленд.

Ее сестра Матильда, которой уже приходилось бывать в Париже вместе с мужем, мечтательно улыбнулась. Это была очаровательная молодая женщина с рыжими волосами, светло-карими глазами и носиком, усеянным веснушками.

— Фредерик и я ездили в Париж прошлым летом. Я просто в восторге от местных кафе… после них я так поправилась!

Все дружно рассмеялись, и Шапель тоже улыбнулся.

— Наверное, жизнь в нашей деревне по сравнению с Парижем покажется вам слишком незатейливой, мистер Шапель.

Он снова посмотрел на Прю. Господи, до чего же прелестной она выглядела сегодня! Несколько недель на пирожных, и она станет таять в его объятиях и у него на языке…

Проклятие! Надо как можно скорее добавить кровь Молино в вино, иначе он начнет пускать слюни, как какой-нибудь вшивый оборотень.

— Я нахожу это место очаровательным, мисс Райленд. Прошу прощения, но я, кажется, уронил свою салфетку…

Под этим предлогом Шапель откупорил пузырек, одним глотком осушил его, выпрямился и снова уселся в кресло.

Никто за ним не наблюдал — странность, которая его поразила. Ведь с самого прибытия в Роузкорт его обитатели относились к нему и Молино, словно к каким-нибудь диковинкам, и то, что впечатление новизны постепенно сходило на нет, давало ему столь желанную передышку, а заодно и возможность понаблюдать за окружающими.

Прюденс сидела за столом в третьем кресле по правую сторону от него. Ее густые, пышные волосы были уложены в изящный завиток, открывавший его одобрительному взору скульптурные линии лица. Мягкое освещение и платье фиалкового цвета придавали ее щекам нежно-розовый оттенок, а карим глазам — яркий блеск. Конечно, за столь долгую жизнь Шапель должен был встречать и более прекрасных женщин, но, право же, не мог припомнить, когда именно.

— Мистер Шапель? — вступил в разговор отец Прю.

Проклятие! Очевидно, он собирался выговорить своему гостю за то, что тот уставился на его дочь, словно пес на жирную косточку.

— Да, сэр?

Томас Райленд сделал гримасу:

— Пожалуйста, зовите меня по имени. «Сэр» напоминает мне директора в моей старой школе, которого я терпеть не мог.

Шапель улыбнулся, что в последние дни случалось довольно часто:

— Что ж, вполне справедливо — но только если вы будете звать меня просто Шапель.

— Я как раз собиралась спросить вас об этом, мистер Шапель. — Прю поднесла бокал вина к чуть подкрашенным губам.

Его брови изогнулись.

— О моем имени?

Она вытерла губы салфеткой.

— Да. Простите мне мою дерзость, но почему вас зовут просто «Шапель»?

Все взгляды снова оказались прикованы к нему, словно каждый из присутствовавших хотел задать ему тот же самый вопрос — все, кроме, разумеется, Молино.

— Сочту за честь удовлетворить ваше любопытство, мисс Райленд. Я был подкидышем, найденным на ступеньках часовни, и получил имя от святых отцов, которые взяли на себя заботу обо мне. — Все это не было ложью. Он лишь не стал упоминать, что был тогда уже взрослым мужчиной и с тех пор прошли целые века.

На лицах Кэролайн и Матильды отразились сочувствие и некоторая неловкость — без сомнения, они приняли его за незаконнорожденного ребенка, брошенного за ненадобностью. Однако это все же было предпочтительнее горькой правды, поэтому оставалось лишь терпеть их жалость.

Прюденс же только улыбнулась и перевела все внимание на Молино.

— И вы были одним из тех, кто его растил, святой отец?

В другое время и в другом месте этот вопрос наверняка вызвал бы смех. Если кто-то из них и наблюдал за тем, как рос другой, то это Шапель за Молино, а не наоборот.

— Да. — Священник с улыбкой взглянул на Шапеля, в его глазах блеснул лукавый огонек. — Но я несу ответственность исключительно за его добродетели, мисс Райленд.

И снова озорной взгляд карих глаз переметнулся на Шапеля.

— Ах вот как? Стало быть, у вас есть и пороки, мистер Шапель? Без сомнения, отец Молино никогда не стал бы вводить нас в заблуждение на этот счет.

Шапель отпил вина.

— Святой отец охотно ввел бы вас в заблуждение, если бы его излишняя откровенность могла поставить меня в неловкое положение, мисс Райленд, — впрочем, разве не сделал бы любой из нас то же самое для родного человека?

Все четыре сестры Райленд дружно рассмеялись и принялись вспоминать подобные истории друг о друге — что, к счастью, снова отвлекло их внимание от Шапеля. Он не привык к столь пристальным взглядам, и при ближайшем рассмотрении его усилия казаться человеком могли пойти прахом.

За десертом Томас Райленд предложил Шапелю и отцу Молино свободно пользоваться его обширной библиотекой для любых личных и профессиональных нужд. Шапель не стал говорить, что Прюденс уже дала ему немало книг для тщательного изучения. Едва ли джентльмен мог объявить при всех за обедом, что незамужняя дама поднялась одна к нему в комнату.

После десерта, когда Шапель уже собирался выскользнуть наружу, чтобы немного подышать свежим воздухом, свободным от густого запаха человеческого жилья, к нему неожиданно подошел Маркус Грей.

Этот человек, этот смертный, был молод, красив и проводил много времени в обществе Прю. Шапель не питал к нему теплых чувств, но и презирать его было не за что.

— Мистер Шапель! — Голос молодого человека прозвучал чуть слышно и на удивление почтительно. — Со слов мисс Райленд, я понял, что вы обладаете значительными познаниями о Граале.

— Да, можно сказать и так. — Выходит, Прю обсуждала его с Маркусом?

— И что вы считаете своей главной сферой компетенции?

— Средневековые предания, — ответил он первое, что пришло ему на ум.

— Тогда, наверное, вам многое известно о рыцарях-тамплиерах и их изгнании из Франции?

Конечно, Шапель не мог признаться мистеру Грею, что в свое время служил в отряде солдат короля Филиппа Красивого.

— О да. Я слышал о тамплиерах.

Голубые глаза блеснули неподдельным интересом, щеки разрумянились. Шапель чувствовал запах теплой крови, струившейся по жилам юноши, и сердце его учащенно забилось. Конечно, он не испытывал никакого интимного влечения к этому молодому человеку, однако когда речь шла о крови, демону внутри его не было никакого дела до пола жертвы.

— Возможно, мы еще найдем время поговорить о тамплиерах, пока вы здесь.

Шапель кивнул. Сначала придется достаточно насытиться.

— Что ж, это доставит мне удовольствие. — При условии, однако, что он не выдаст каких-нибудь сведений, источник которых не сможет объяснить.

Когда Шапель уже собрался уйти, молодой человек положил руку ему на предплечье. Шапель невольно уставился на покрытые бронзовым загаром пальцы. Это были не руки ученого, но скорее покрытые грязью и мозолями руки воина. Их вид напомнил о тех далеких временах, когда его собственные руки выглядели точно так же и все, в чем он нуждался, были его друзья и верный меч.

Его пристальный взор, должно быть, обескуражил мистера Грея, поскольку тот ослабил хватку и подался в сторону, словно от дикого пса. Вопреки голосу рассудка Шапель поднял глаза — и тут же встретил вопросительный взгляд молодого человека.

— Вы что-то еще хотели сказать, мистер Грей?

На сей раз в голубых глазах отражался не страх, а интерес. По правде говоря, это принесло Шапелю не столько облегчение, сколько беспокойство.

— Мисс Райленд говорила мне о том, что вы предпочитаете бодрствовать по ночам, мистер Шапель. Если вам угодно осмотреть место раскопок, я буду счастлив сопровождать вас туда как-нибудь вечером, в сумерках, чтобы вы могли понаблюдать за ходом работ.

Был ли Маркус Грей исключительно вежлив или на редкость глуп? И в том и в другом случае Шапель вынужден был выдавить из себя какой-нибудь ответ.

— Благодарю вас. Это доставит мне большое удовольствие.

Придется взять с собой Молино или любого другого человека, способного вонзить в него нож, если только ему вздумается посягнуть на горло Маркуса. Сам того не подозревая, молодой человек предложил себя в качестве жертвы.

Или же наоборот?

Шапель уже собирался удалиться, но тут Маркус снова остановил его:

— Вы, случайно, не знаете что-нибудь о группе наемников, которых король Филипп послал за Святым Граалем во время своего рейда против тамплиеров?

Удивление и боль разом обрушились на Шапеля. Образы прошлого вторглись в сознание прежде, чем он успел оградить себя от них — образы шестерых друзей, таких дерзких, полных жизни и до глупости самоуверенных.

— Да, — с трудом выговорил он, словно звук собственного голоса стал для него невыносимым. — Знаю.

Но откуда, черт возьми, о них узнал Маркус Грей?

Чьи-то шаги послышались за его спиной. Маркус Грей подошел к нему поближе. Господи, до чего же глуп этот юноша! Шапель даже не обернулся. Он понимал, что должен был это сделать, но тогда Маркус по одному выражению его лица сразу заподозрил бы неладное.

— Вам что-нибудь известно о человеке по имени Дре Боврэ?

Шапель закрыл глаза, в груди все снова привычно сжалось, едва перед мысленным взором возникло лицо Дре. Знал ли он его? У него едва не вырвался горький смешок. Еще бы!

На сей раз он обернулся к собеседнику, стараясь ничем себя не выдать.

— Да, я кое-что о нем слышал.

Лицо Маркуса прояснилось.

— В таком случае нам непременно нужно будет найти время для беседы. Исследование всего, что связано с этими наемниками, и в особенности Боврэ, стало для меня навязчивой идеей.

Было ли это простым совпадением или же тут крылось нечто зловещее? Неужели Бог испытывал его таким способом? Молино сказал бы, что тем самым Шапелю давалась возможность избавиться от обуревавших его демонов, однако сам Шапель смотрел на вещи иначе. Для него не существовало пути к избавлению — по крайней мере пока.

— Конечно. Если только я смогу предоставить вам какие-нибудь новые сведения, то сделаю это с большим удовольствием. А теперь, с вашего позволения, я должен откланяться.

Грей выглядел немного смущенным.

— О да, разумеется. Прошу прощения, если я вас задержал.

Шапель через силу улыбнулся:

— В этом нет нужды. Приятного вечера, мистер Грей.

Оставив молодого человека в столовой, Шапель выскользнул из комнаты через раздвижные двери и оказался один на небольшой террасе, выходившей в сад.

Здесь царила тишина, воздух был наполнен ароматами моря и влажного песка, животных и цветов. Шапель зажег сигарету, чтобы заглушить остатки запаха человеческой плоти, однако это оказалось куда более трудным делом, чем он мог себе представить. По-видимому, Бог и впрямь решил его испытать.

Тут внимание Шапеля привлек едва слышный шум за его спиной, уже привычное ощущение чьего-то присутствия накрыло его, подобно волне. Молино.

— С тобой все в порядке, мой друг?

Шапель в ответ только пожал плечами. Нет, с ним явно не все было в порядке. Клыки выдавались из десен достаточно, чтобы прикусить внутреннюю часть нижней губы, и он ощущал снедающий его голод.

Молино поравнялся с ним, и Шапель скорее почувствовал, чем увидел, как его друг раскрыл ладонь. Опустив глаза, он увидел, что тот протягивает ему какую-то бутылочку. Шапелю не нужно было объяснять, что именно в ней находилось, хотя бутылочка вмещала в себя чуть больше крови, чем те пузырьки, которыми его обычно снабжал Молино.

— Тебе трудно себя контролировать, не так ли?

— Да. — Шапель протянул дрожавшую руку к бутылочке, и как только его пальцы сомкнулись вокруг нее, им вдруг овладело непонятное ощущение. Нет, не непонятное. То самое ощущение. Выхватив у священника бутылочку, Шапель вдруг со сверхъестественной быстротой набросился на Молино. Вцепившись в его плечи, он увлек его в тень и прижал к нагревшейся за день каменной стене дома.

Глаза Молино округлились от страха.

— Шапель, что ты делаешь?

— Ты искушаешь меня всем этим. — Шапель потряс бутылочкой перед самым носом старика. — Ты ведь знал, чем это для меня может обернуться, не так ли, старина? И несмотря ни на что, привез меня сюда. А это значит, что ответственность за безопасность всех людей в этом доме лежит на твоих высохших плечах. Самое лучшее, что ты можешь сделать для меня сейчас, — это открыть мне вену — или, вернее, позволить мне сделать это за тебя.

От возбуждения в его челюстях покалывало, на языке выступила слюна.

Молино встретился с ним взглядом, и Шапель заметил в глазах друга отражение огня, вспыхнувшего в его собственных.

— Мне очень жаль, что тебе приходится так страдать, но я уверен, ты сам этого не хочешь.

— Вот как? — Шапель рассмеялся тихо и зловеще. — О нет. Хочу и сделаю. И ты это знаешь.

— Но ты же не какое-нибудь чудовище. Ты не убийца!

— Убийца? Я не собираюсь убивать тебя, Молино. Я лишь хочу получить от тебя больше, чем ты давал мне до сих пор, маленький зануда. — Он терял над собой контроль, но почему-то это совсем не казалось неправильным. — Я хочу то, в чем ты до сих пор мне отказывал.

— Я никогда и ни в чем тебе не отказывал. Это было твое решение — не использовать других людей, чтобы питаться кровью. Твой выбор. Твоя клятва. Неужели ты хочешь вернуться к этому теперь, когда у нас есть куда более важные дела?

Шапель даже задрожал, пытаясь сдержать себя и не вонзить клыки в шею Молино. Он и сам хорошо понимал — стоит ему попробовать крови сейчас, и он убьет своего друга. Слишком много времени прошло с тех пор, как он делал это в последний раз, и, однажды начав, он уже не в силах будет остановиться. Чтобы утолить жажду, понадобился бы не один человек, а целая группа — как, например, гости на обеде у Райлендов.

Прюденс. Одна мысль о ней должна была привести его в бешенство, но, как ни странно, вместо этого по телу пробежал холодок, укрощая затаившегося внутри демона и помогая ему взять себя в руки. Шапель ни за что на свете не стал бы причинять вреда никому из дорогих ей людей, а уж тем более самой Прю. Он не хотел, чтобы она узнала о том, кто он. Это должно было оставаться тайной для всех и в особенности для Прю. Не важно почему, но он уцепился за эту мысль и сумел совладать с собой.

Шапель не спеша отпустил Молино, пригладив складки на пиджаке друга, и отвернулся. Затем откупорил бутылочку и одним глотком осушил ее, что облегчило голод и на время избавило от желания большего.

— Мне очень жаль, — бросил он через плечо.

— Мне тоже. Я не думал, что для тебя это будет так тяжело.

Шапель усмехнулся:

— Зато я думал, и не раз.

Между ними воцарилось молчание. Собрав всю свою отвагу, Молино приблизился к другу.

— Возможно, мы с тобой совершили ошибку, приятель.

— Что ты имеешь в виду?

— Вероятно, питаться людьми для тебя единственный способ держать себя в узде.

— Но ведь ты и сам понимаешь, что это грех.

— Нет, если ты при этом не посягаешь на их жизнь. Кроме того, есть немало людей, которых никак нельзя назвать невинными жертвами, — например, убийцы, грабители…

Шапель снова усмехнулся:

— Протестанты…

Отец Молино обиженно поджал губы:

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, приятель.

— Да, и я очень ценю твою заботу. Но тем не менее грех есть грех, старина.

— Быть может, это вовсе и не грех, а единственный способ для тебя сохранить свою человечность. Кто знает, не исходят ли твои силы от Бога, а не от дьявола?

— Ты что, пьян? Что за чертовщину ты несешь?

— Ты именно такой, каким Он тебя задумал. Никто не вправе утверждать, будто ведает о его планах, но не исключено, что раз человеческая кровь придает тебе силы, значит, ты создан для того, чтобы ею питаться.

— Ты просто сошел с ума. — Эти слова были брошены в спину Молино, поскольку священник уже направился обратно к дверям дома. Он задержался лишь на долю мгновения, чтобы одарить Шапеля отеческой улыбкой.

— Нет, просто я стар и прожил достаточно долго, чтобы прийти к такому выводу. Возможно, и ты со мной согласишься, если только перестанешь все время себя казнить и задумаешься над тем, что я говорю.

И затем он оставил Шапеля размышлять в одиночестве над этими словами. Последний был потрясен ими до такой степени, что заметил, как сигарета в его пальцах догорела, лишь когда та обожгла кожу.

Едва расставшись с Шапелем, Маркус тут же бросился к себе в комнату. Ум и чувства его находились в лихорадочном возбуждении. Закрыв за собой дверь и оказавшись в уединении своих покоев в Роузкорте, он открыл один из дорожных чемоданов в гардеробе и вынул оттуда связку личных бумаг. С бьющимся от предвкушения сердцем он перебирал один листок за другим, пока не нашел, что искал, — письмо от члена тайного общества, современной ветви ордена рыцарей-тамплиеров, тесно связанной с оккультными учениями. Письмо прилагалось к посылке, которой эти люди воспользовались, чтобы убедить Маркуса работать на них и помочь их делу. Именно они подтвердили многие из его теорий о месте раскопок и происходивших там исторических событиях. И именно они предоставили большую часть сведений о его собственном предке — Дре Боврэ. Они же подтвердили слухи о том, что Дре превратился в вампира, просто испив из сосуда, известного как Чаша Крови, который наемники похитили у рыцарей-тамплиеров. И теперь тамплиеры, или Орден Серебряной Ладони, как они предпочитали себя называть, хотели получить Чашу Крови обратно.

Орден подозревал, что та была спрятана в руинах неподалеку от Роузкорта. Маркус пока сам не был уверен, во что ему верить, однако ради блага Прю надеялся, что орден ошибался. Но тамплиеры снабдили его нужными сведениями за причиненное беспокойство и в конце концов склонили к сотрудничеству при помощи вот этого письма, которое его дрожащие пальцы извлекли из груды бумаг.

Здесь, на клочке тщательно обработанного пергамента, были записаны имена людей, входивших в группу наемников короля Филиппа, в том числе и Дре Боврэ. Список также включал в себя рад прозвищ, которыми эти люди — или вампиры — по слухам пользовались.

— Боже праведный! — Пробежав взглядом нацарапанные черными чернилами строчки, Маркус отыскал нужное место. На какое-то мгновение сердце его замерло. То, что казалось поначалу лишь нелепым предположением, подтвердилось, а подозрение, возникшее у него не более получаса назад, превратилось в уверенность. Однако он перечитал написанное снова, просто чтобы убедиться, что глаза его не обманывают.

Северьен де Фонс.

Известный также как Шапель.

Глава 7

— Надеюсь, я вам не помешала?

Шапель поднял глаза от книги. Был уже поздний вечер, и он никак не ожидал увидеть Прю снова. Она стояла в дверном проеме, и красота ее казалась особенно выразительной благодаря мягкому освещению и тихим звукам романтической мелодии, доносившимся от фонографа в углу комнаты.

— Вовсе нет.

Шапель удобно расположился на кушетке, однако выпрямился и отложил книгу в сторону, едва девушка вошла в комнату. Ее теплый запах овладел его чувствами, заставляя забыть обо всем. Ему еще удавалось обуздывать голод, который она в нем пробуждала, но он не мог контролировать реакцию на нее своего тела.

На сей раз Прю оделась более благопристойно, чем в ту ночь, когда он впервые застал ее здесь, в библиотеке. Сейчас на ней было то же самое фиалкового цвета платье, которое она носила за обедом. Тугой корсет подчеркивал тонкую талию и изящные очертания высоко поднятых грудей, ключицы выступали резче, чем следовало. Столько хрупкости. Столько изящества. Впрочем, Шапель наблюдал за Прю во время обеда и знал, что она не отказывала себе в еде. Вероятно, она просто была стройной от природы. Или же неведомая болезнь привела к тому, что она так сильно похудела.

— Мне до сих пор так и не представилось случая спросить о вашем здоровье, мисс Райленд. Надеюсь, вы уже оправились от своего недавнего недуга?

Девушка покраснела и устроилась в кресле в нескольких футах от Шапеля.

— Кажется, мы уже договорились, что вы будете звать меня просто Прю. И да, спасибо, я чувствую себя намного лучше. Я перед вами в долгу за вашу помощь в то утро.

Он улыбнулся:

— Не мог же я в самом деле бросить вас там одну?

Уголки губ Прю чуть приподнялись:

— Почему же? Особенно если учесть, что, доставив меня в мою комнату, вы рисковали собственным здоровьем.

— Я охотно пошел на этот риск и готов, если понадобится, сделать это снова.

Прилив крови к ее нежным щекам заставил их порозоветь.

— Благодарю вас.

За одну очаровательную улыбку на ее губах он готов был рискнуть и большим, чем обычный луч солнечного света. Она казалась ему настоящей сиреной — хрупким, прелестным существом, столь же соблазнительным, сколь и невинным. Молино не так давно предположил, что Шапелю придется чаще пить человеческую кровь, однако сама мысль о том, чтобы оставить отметину на этой безупречной коже или осквернить чистую белизну изящной шеи, была отвратительной, как бы ни хотелось ему сейчас сделать именно это.

Стук в дверь возвестил о появлении горничной, которая принесла поднос с чайником, двумя чашками и блюдом с легкими закусками.

— Надеюсь, вы не будете против, — сказала Прю. — Мне показалось, что вам хочется немного подкрепиться.

Да, верно, но совсем не в том смысле, в каком она предполагала.

— Благодарю вас. Вы так заботливы.

От его похвалы Прю буквально расцвела. Как печально, что даже такие мелочи доставляли ей столько нескрываемого удовольствия.

Они вместе закусили и выпили по чашке чая, попутно беседуя о разных мелочах.

— Как давно вы знакомы с мистером Греем? — осведомился Шапель, стараясь не выдать интереса.

— Ну… год или около того. — Она пожала плечами. — Иногда кажется, что я знаю его целую вечность — так прочно он вошел в мою жизнь.

Шапель уже почти готов был завидовать Маркусу Грею, этому юному негодяю.

— Должно быть, вы с ним очень близки.

Прю взглянула на него с подозрением — как женщина, способная безошибочно распознать ревность по голосу собеседника.

— Он для меня как брат.

Боже, да он на самом деле покраснел! Неужели его лицо выдало его чувства? Единственным выходом было обратить все в шутку.

— Любой из нас должен быть признателен судьбе за таких сестер.

Прю рассмеялась и уставилась в его теперь уже пустую чашку.

— Хотите, я погадаю вам на чайных листьях?

Такого вопроса он никак не ожидал.

— А вы умеете? — Подобное времяпрепровождение не было принято в аристократических кругах, по крайней мере на его памяти.

Она кивнула:

— Меня научила моя гувернантка. Иногда это очень помогает, если хочешь узнать больше о человеке.

— Может оказаться, что некоторые вещи обо мне лучше не знать.

— Тсс! — Прю приподняла его чашку. — До чего же сентиментально! Вы слишком склонны все драматизировать, Шапель, но я убеждена, что душа ваша не настолько черна, как вы хотите представить.

Шапель рассмеялся резким, прерывистым смехом. Прю, бесспорно, умела поставить его на место. Если бы только она при этом так не заблуждалась…

— Продолжайте. — Даже если душа его была черна, вряд ли Прю усмотрела бы в этом что-то действительно зловещее. Шапель сделал жест в сторону чашки, а сам откинулся на кушетке, положив ногу на ногу. — Прежде мне никогда не случалось делать ничего подобного, и потому любопытно, что могут поведать обо мне чайные листья.

Глаза Прю округлились.

— В самом деле? Вам никто прежде не гадал на чайных листьях?

— Нет. Никто и никогда прежде не брался предсказывать мою судьбу.

— Но почему?

— Возможно, потому, что я не часто общаюсь с чел… с людьми.

— Вы хотели сказать — человеческими существами?

— Человечеством. Прощу прощения, но мой английский иногда меня подводит.

Прю, по-видимому, охотно ему поверила, за что он был ей крайне признателен. Она протянула ему перевернутую вверх дном чашку на блюдечке и попросила повернуть ее три раза против часовой стрелки, загадав при этом желание. Шапель так и сделал. Неудивительно, что его единственным и самым страстным желанием было собственное избавление. Он передал чашку Прю.

Она подняла ее и заглянула внутрь.

— Что ж… листья очень близко к краю чашки.

— И что это означает?

— То, что вы получите желаемое — и притом быстрее, чем сами думаете. — Она нахмурилась. — Кажется, тут замешана какая-то женщина.

— Женщина?

Должно быть, потрясение в его голосе было слишком очевидным, поскольку Прю подняла голову и одарила его улыбкой.

— Да, женщина. Одна из тех, с кем вы не так уж часто общаетесь.

Дерзкое юное создание!

— И вы можете сказать, кто она?

На щеках Прю вспыхнул румянец. Она уставилась на дно чашки и затем медленно, словно нехотя, перевела взор на него.

— Вероятно, это прозвучит не вполне уместно, но похоже, это я. У вас есть предположения, каким образом я могу быть связана с вашим желанием?

У Шапеля защемило в груди. Он и сам задавался тем же вопросом.

— Я хотел, чтобы вы нашли Грааль. — Это было неубедительной отговоркой, и ему не стоило произносить эти слова вслух, ибо в глазах Прю тут же вспыхнула надежда.

— Благодарю вас, — пробормотала она.

Взгляды их встретились, и время как будто замерло. Отчаянная надежда и страх, отражавшиеся на ее прямодушном лице, словно обволакивали его пеленой. Что бы ни толкнуло Прю на поиски Грааля, потребность эта была настоятельной.

И Шапель хорошо понимал ее чаяния. Ему самому было знакомо чувство одержимости от погони за чем-то, находящимся почти на расстоянии протянутой руки, однако недосягаемым. Он не знал, почему Грааль так много значил для нее, да, по правде говоря, и не хотел знать. Он хотел лишь одного — заключить ее в объятия и целовать эти нежные розоватые губы. Он хотел попробовать, какова она на вкус, чувствуя, как ее стройное тело вздрагивает рядом с его собственным. Он хотел обладать ею полностью и безраздельно — телом, душой и кровью.

Их лица находились уже на расстоянии нескольких дюймов друг от друга, как Прю вдруг вскочила на ноги, словно перепуганный кролик.

— Я должна идти. — Голос ее дрожал от едва сдерживаемой страсти. Она тоже желала его и не только позволила бы ему овладеть ею, но и охотно овладела бы им сама.

— Да. — Подняв на нее глаза, Шапель заметил выражение неуверенности у нее на лице. — Вам лучше уйти. Если, конечно, вы не хотите, чтобы я вас поцеловал.

Прю все еще колебалась, и внутренний демон заставил Шапеля подняться так стремительно, что Прю даже вздрогнула от испуга.

— Уходите, — прорычал он. — Уходите сейчас же.

Если она не послушается, то через мгновение он уже не сможет остановиться. Он поцелует ее. Он сделает ее своей. Он укусит ее. Молино считал, что его истинная натура требовала питаться человеческой кровью, однако это не означало, что он должен был ей поддаваться. Только не сейчас.

Прю развернулась на каблучках и бросилась к двери, задержавшись на миг, чтобы метнуть на него беглый взгляд через плечо. И затем она сделала нечто совершенно невообразимое — более того, граничившее с бесстыдством. Одарив его робкой, но, без сомнения, поощряющей улыбкой, она поджала сочные губы и послала ему воздушный поцелуй. И судя по тому, как дыхание разом покинуло его, Шапель понял, что этот поцелуй достиг своей цели.

Ей следовало позволить ему себя поцеловать. Послать к дьяволу все страхи и испытать блаженство от прикосновения его губ к своим.

И почему, раз уж жизнь, отведенная ей, должна была стать такой мучительно короткой, она не воспользовалась моментом? Почему она так испугалась самого обычного поцелуя?

Вероятно, из-за подозрения, что с Шапелем далеко не все так просто. Любая связь со столь сложной личностью только усложнила бы ее собственное положение.

Она так мечтала испытать всю полноту жизни и любви и в то же время понимала, что любовь могла не только творить чудеса, но и причинять боль. Человека, имевшего несчастье влюбиться в нее, вряд ли ожидало бы блаженство. И какой бы эгоистичной она ни была, она не желала причинять боль Шапелю.

Шапель ничего не знал о ее смертельной болезни. Возможно, у него возникли кое-какие подозрения после того, как ей стало плохо у самых его дверей, но он не догадывался о том, что она умирала. И было бы верхом несправедливости предлагать ему какие бы то ни было отношения, не открыв всей правды. Поэтому оставалось одно из двух: либо сообщить ему прямо о том, что она обречена, и потом посмотреть, захочет ли он и после этого ухаживать за нею, или же хранить молчание и держаться от него в стороне. Правда, имелся еще и третий выбор — хранить молчание и наслаждаться тем, что он мог ей дать, однако это было бы эгоистично, и едва ли она могла пойти на такое с чистой совестью.

Почему именно он так привлекал Прю? Почему именно с ним ей нравилось быть дерзкой и раскованной? Именно благодаря ему ее отчаянное стремление прожить как можно дольше и найти Святой Грааль стало всепоглощающим. Прю хотела знать об этом человеке решительно все.

И да, она нуждалась в нем. Еще ни один мужчина не вызывал у нее столь сильное желание порвать со светскими условностями. Никогда, даже в дни юности, когда правила хорошего тона были для нее еще в новинку, ни один из поклонников Прю не заставлял ее повернуть голову в его сторону. Шапель как будто понимал, что именно ею двигало, хотя у него и не было никакого способа это выяснить.

— Ну? Может быть, ты скажешь нам, о чем думаешь?

Подняв голову, Прю тут же встретила на себе вопросительный взгляд Кэролайн. Джорджиана и Матильда также смотрели на нее.

Так как все остальные уже позавтракали, за обеденным столом в то утро не было никого, кроме четырех сестер, которые решили перекусить вместе в малой гостиной. Это давало им возможность немного побыть друг с другом наедине — привычка, доставлявшая Прю ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Уж не Маркус ли Грей занимает твои мысли? — поддразнила ее Джорджиана.

— Или таинственный мистер Шапель, — добавила, фыркнув, Матильда.

Кэролайн возвела очи горе.

— Боюсь, мне придется расспросить отца Молино. И почему вы думаете, что если она молчит, то виной тому именно мужчина?

— Да потому, — пробормотала в ответ Матильда, — что ничто другое на всем свете не может заставить ее молчать.

Кэролайн бросила на сестру укоризненный взгляд и снова перевела все внимание на Прюденс:

— Тебе нездоровится, дорогая?

Ее слова, конечно же, вызвали искреннее раскаяние на прелестном личике Матильды. Прю вздохнула:

— Нет, Матти, я в полном порядке. Не смей чувствовать себя виноватой. И раз уж вам троим так интересно, то да, я действительно думала о мистере Шапеле. Вы довольны?

Джорджиана, судя по ее виду, довольной отнюдь не была.

— Не о мистере Грее? Странно, дорогая. Очень странно.

Матильда, нахмурившись, взглянула на нее:

— Мистер Шапель — очень красивый мужчина. И в его облике есть нечто интригующее.

— Как раз то, что тебе больше всего нравится в мужчинах. — Тон Джорджианы был полон сарказма. — Кроме того, он блондин. — Это прозвучало в ее устах, как ругательство.

— Не будь такой колючкой, — сухо отозвалась Матильда.

— Он чуть было не поцеловал меня вчера вечером, — вдруг выпалила Прю.

Это признание тотчас положило конец перебранке сестер, и все трое, одна за другой, повернули головы в сторону самой младшей — той, кого они по привычке до сих пор звали «малышкой».

— Он… что?

— Ты была с ним наедине?

— И ты ему не позволила?

Вопросы обрушились так стремительно, что Прю не могла разобрать, кто из сестер что сказал — хотя она была почти уверена, что ее отказ Шапелю больше всех шокировал Матильду. Чем больше Прю думала о вчерашнем происшествии, тем больше сомневалась в своем рассудке. Подумать только, что еще немного, и она могла бы почувствовать прикосновение этих красивых губ к своим…

— Вчера вечером мы вместе были в библиотеке и пили чай. Я гадала ему на чайных листьях.

Прю не стала упоминать, что увидела в его чашке себя. Это дало бы сестрам слишком много пищи для пересудов, а ей — надежду, не имевшую под собой никаких оснований.

— Значит, он попытался тебя поцеловать за то, что ты гадала ему на листьях? — Джорджиана хихикнула, бросив беглый взгляд на Матильду. — Что за интересный способ гадать!

Матильда не обратила на нее внимания.

— Хотя я и нахожу мистера Шапеля весьма… э-э-э… интересным мужчиной, ты и сама знаешь, что не стоило оставаться с ним наедине. Это против приличий.

Лоб Прю пересекла хмурая складка.

— Приличий? Последние шесть месяцев вы трое только и делали, что пытались сбыть меня на руки любому мужчине, который попадался вам на глаза, а теперь пытаетесь учить меня приличиям?

Матильда пожала плечами, однако не решилась встретиться взглядом с Прю.

— Те джентльмены, которых мы для тебя выбрали, дорогая, не внушали таких опасений, как мистер Шапель.

Опасений? Да, пожалуй, временами присутствие Шапеля подавляло, и ей приходилось его остерегаться, но с недавних пор оно также приносило утешение.

— Когда ты сказала, что он пытался тебя поцеловать, не имела ли ты в виду, что он хотел навязаться тебе силой, дорогая?

Прю потрепала сестру по колену. Этот жест, похоже, разгладил морщинки беспокойства на лице Матильды.

— Вовсе нет. Он вел себя как истинный джентльмен.

По большей части это было правдой. Однако истинный джентльмен вряд ли попытался бы ее поцеловать.

— Какое разочарование! — вздохнула Джорджиана. — Возможно, он не так опасен, как я полагала.

Прю уставилась на нее:

— Может быть, вы все же придете наконец к соглашению? Сначала вы были раздосадованы тем, что он пытался навязаться мне силой, а теперь, похоже, разочарованы, что он этого не сделал.

Джорджиана изобразила возмущение:

— Боже правый, конечно же, я не разочарована тем, что он не стал тебе навязываться! Ты же моя любимая младшая сестренка. Если я чем-то и разочарована, то лишь тем, что он не попытался навязать себя мне!

От ее шаловливой улыбки вся комната наполнилась дружным смехом. Четыре сестры все еще смеялись, когда неожиданно раздался стук в дверь и Маркус просунул голову в щель. Он был весь покрыт грязью, а выражение его лица было таким, что Прю сразу почувствовала тяжесть внутри.

— В чем дело, Маркус? — Ее голос чуть заметно дрогнул.

— Ночью на месте раскопок произошел обвал.

Глава 8

Луна высоко в небе напоминала большой серебряный шар, когда Шапель приблизился к месту раскопок Прю. Несмотря на скудное освещение, он прекрасно видел. Ночь была его излюбленным временем суток, и он ощущал разницу между мраком и светом дня так же отчетливо, как между песком и шелком. Как бы ему ни хотелось порой снова насладиться теплом солнечных лучей, он даже в мыслях не променял бы его на ту радость, которую доставляли ему ночные часы. Эта разница была подобна разнице между поцелуем Прю и отказом от этого блаженства — а уж ее-то он не заметить никак не мог.

Он также не мог не заметить присутствия человека, стоявшего за нагромождением камней на вершине холма. Даже если бы ночной ветерок не доносил до него его запах, Шапель без труда узнал бы в нем Маркуса Грея. По какой-то причине Шапель испытывал почти родственное чувство к этому юноше, несмотря на то что любопытство последнего порой вызывало досаду. Само собой, Маркус Грей не представлял для него угрозы — лишь очень немногие смертные способны с ним совладать. Однако Маркус мог представлять угрозу для Прю, и уже по одной этой причине Шапель не доверял ему. Если только Грей осмелится предать Прю, то, как бы много он ни значил в ее жизни, Шапель убьет его без малейших колебаний.

— Похоже, у вас сегодня был долгий день, мистер Грей.

Молодой человек тут же вскинул голову. Он выглядел усталым и разочарованным.

— А, мистер Шапель! Да, день был долгим.

Шапель вскарабкался на вершину холма и встал рядом с Греем. Заглянув в отверстие, он увидел там груду обрушившихся камней и нахмурился.

— Похоже, этот обвал не был случайностью.

Маркуса его слова ничуть не удивили.

— Да, это не случайно. Я пока еще не берусь утверждать с уверенностью, кто это сделал, но, по-видимому, кто-то решил, что вход в этот погреб не должен быть обнаружен.

Что, если этим «кем-то» оказался Темпл? Да, Шапель и сам чувствовал присутствие друга, однако ощущение это было довольно слабым. Либо Темпл умело маскировался, либо отправился куда-то еще. Оставалось лишь молить Бога, чтобы второе предположение оказалось верным.

— И тем не менее вы твердо намерены его откопать.

Последовала пауза, затем решительный кивок.

— Да.

Этот юноша был либо невероятно храбр, либо столь же невероятно глуп.

— Есть люди, которые посоветовали бы вам не искушать судьбу, мистер Грей.

Маркус буквально приковал его к месту взглядом темно-голубых глаз, в темноте казавшихся почти черными.

— А вы сами готовы объяснить Прюденс, почему после стольких усилий она должна сдаться?

Нет. Никогда. Уж лучше он встретится лицом к лицу с Темплом.

— Почему это так важно для нее?

— Вам придется спросить об этом у нее самой. — Маркус снова посмотрел на отверстие, плечи его поникли. — Она не разрешала мне делиться этими сведениями с кем бы то ни было.

Что ж, справедливо. Если Грей так ревностно оберегал секреты Прю, возможно, он примет так же близко к сердцу его собственные.

— А почему это так важно для вас?

Держа руки в карманах, Маркус направился вниз по склону холма к поджидавшему его небольшому экипажу.

— Вы не возражаете, мистер Шапель, если я вас подвезу?

По правде говоря, своим ходом Шапель добрался бы до дома гораздо быстрее, однако очень хотелось выслушать рассказ Маркуса. Поэтому он принял предложение и расположился рядом с ним на обитом кожей сиденье. Один легкий щелчок вожжами — и две гнедые лошади тронулись с места.

Шапелю не пришлось долго ждать, пока Грей заговорит.

— Помните, я однажды спросил вас, не известно ли вам что-нибудь о Дре Боврэ?

— Ах да. Один из ваших наемников.

Шапелю показалось или Маркус Грей действительно бросил на него довольный взгляд? Так или иначе, одного этого оказалось достаточно, чтобы по спине Шапеля пробежала дрожь тревоги. Грей никак не мог знать о том, что связывало его с Дре.

— Да, Боврэ был одним из наемников короля Филиппа. Кроме того, он мой прямой предок.

Эта новость поразила Шапеля. Итак, в жилах Маркуса текла кровь Дре. Здесь, рядом с ним, живой, дышащий, сидел человек, несший в себе частицу давно погибшего друга.

Неудивительно, что он сразу почувствовал с ним родство. В Маркусе действительно было что-то от Дре — слишком неуловимое, чтобы он мог дать этому определение, но вместе с тем достаточно выразительное, чтобы взывать к некоей части его существа.

Если бы Дре не убил себя, он мог бы приехать сюда и встретиться с этим молодым человеком. Разве семейные узы были не достаточным поводом для этого?

Нет. Толь ко не для Дре.

Сообразив, что его молчание затянулось, Шапель прочистил горло.

— Так вот почему вы охотитесь за Святым Граалем? Следуете по стопам предка?

— Нет. — Маркус даже не взглянул в его сторону, сосредоточившись на расстилавшейся перед ним дороге. — Потому что я думаю, что он его нашел. Или по крайней мере нашел нечто принятое им за Святой Грааль.

У Шапеля еще сильнее засосало под ложечкой.

— Что вы имеете в виду?

— Источники, которые я изучил, расходятся в том, что именно обнаружили Боврэ и его товарищи, когда явились за добычей в крепость тамплиеров. — Тут Маркус снова обратил на него многозначительный взгляд, словно надеялся, что Шапель сможет что-либо добавить к его словам. Однако Шапель хранил молчание. — Некоторые полагают, что это и был Святой Грааль. Другие же, напротив, считают, что они нашли некий артефакт, наделенный темной силой.

О Господи. Пальцы Шапеля вцепились в сиденье так, что полированное дерево скрипнуло.

— Значит, именно этот предмет, наделенный темной силой, вы и предполагаете там найти?

— Для меня это не имеет никакого значения. Хотя ради блага Прю я и надеюсь отыскать Святой Грааль, не он является тем сокровищем, которое я ожидаю найти в этом погребе.

Лишь то, что Маркус не упомянул, что ему нужна была Чаша Крови, спасло ему жизнь. Едва ли подобная задача могла доставить Шапелю удовольствие, но если придется, он готов даже на убийство, лишь бы Чаша Крови не попала в недостойные руки. В конце концов, именно с этой целью он и прибыл сюда. И он выполнит свой долг до конца, даже если для этого ему понадобится убить потомка Дре.

— И какое же сокровище вы надеетесь найти? — Тон Шапеля был ровным и спокойным, ничто в нем не выдавало охватившего его панического страха.

— У меня есть основания предполагать, что в этом погребе находится нечто объясняющее, что на самом деле произошло с Дре Боврэ и его спутниками.

— Судя по вашим словам, можно подумать, что здесь кроется какая-то великая тайна. Все они умерли вскоре после того самого рейда против тамплиеров, — возразил Шапель с большим пылом, чем было необходимо.

Грей покачал головой:

— У меня есть основания предполагать, что они не умерли. В моем распоряжении имеются некоторые документы и письменные свидетельства того, что Дре Боврэ был замечен живым уже после своей предполагаемой смерти. В моей семье даже сохранилось предание, будто бы он явился на похороны своего старшего сына и попался на глаза собственной вдове. Говорят, что от одного его вида бедная женщина упала в обморок.

Это было правдой. Боже милостивый, это было чистой правдой. Но вот откуда Грей мог узнать все эти подробности?

— В самом деле, мистер Грей? — Шапель с трудом выдавил из себя смешок. — Забавная история. Вы уверены, что не состоите в родстве с Брэмом Стокером?

— Вы готовы поверить в вещи, столь фантастические, как Святой Грааль, но не в вампиров? Мне-то казалось, вы из тех людей, которые допускают возможность явлений, доказать существование которых мы пока не можем.

Вампиры. Грей и впрямь произнес этот слово вслух.

— Я много путешествовал, мистер Грей, и видел много разных диковинных вещей, но еще ни разу не встречал никаких свидетельств существования Дракулы или ему подобных.

Шапель действительно не встречал никаких свидетельств существования вампиров. Он сам и был тому свидетельством.

— Что вам известно о Северьене де Фонсе?

У Шапеля все оборвалось в груди.

— Он был одним из спутников Боврэ.

— Есть сведения, что он также превратился в вампира. Предположительно именно он убил свою невесту.

Закрыв глаза, чтобы не выдать боли, отражавшейся в его глазах подобно свету маяка, Шапель перевел дыхание. Он не станет вспоминать о Мари. Только не сейчас.

— Де Фонс мертв, — чуть слышно прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Я сам видел его могилу.

— Да, — отозвался Грей. — Я так и думал.

Какого черта? Шапель недоуменно уставился на него. Маркус лишь на долю секунды оторвал взгляд от темной дороги.

— Я имею в виду, этого следовало ожидать, учитывая ваш интерес к истории.

Нет, не это он хотел сказать. Но так или иначе, Маркус Грей не представлял для него никакой угрозы — по крайней мере физической. Вероятно, этому юнцу пришла пора понять наконец, с чем же он имеет дело.

— Коль скоро вы верите этим легендам, мистер Грей, вы должны знать и то, что предмет, который вы ищете, может охраняться одним из этих вампиров.

— Именно одного из этих вампиров я и надеюсь там встретить, мистер Шапель.

— У вас здравого смысла не больше, чем у белки. Нет, даже меньше. — Шапель едва сдерживал гнев. — Если вы действительно найдете одного из этих вампиров в погребе, едва ли он будет рад вас видеть. Неужели вы этого не понимаете?

Маркус кивнул:

— Понимаю. И разве не за этим церковь прислала сюда вас с отцом Молино?

Шапель прикрыл глаза:

— И что вам о них известно?

Экипаж остановился, и Маркус, повернувшись на сиденье, оказался с ним лицом к лицу. Благодаря игре света и тени его юношеские черты казались особенно рельефными.

— По моим сведениям, церковь лишь подозревает, что в том погребе кто-то есть. Как вы думаете, кто это может быть? Бишоп? Сейнт?

— Значит, вам не известно почти ничего. Хотя ваше предположение и кажется вероятным, вряд ли это кто-то из них.

И тут Шапель понял, что допустил промах. Маркус Грей слышал о прозвищах, которые дала им церковь, а теперь понял, что и Шапель также с ними знаком.

Он поднял голову. По испуганному выражению Грея было очевидно, что он выдал слишком многое. Что ж, раз уж Маркусу Грею так не терпелось увидеть вампира, Шапель доставит ему это удовольствие. Глаза его вспыхнули, клыки выступили из десен.

— И как давно вы догадались?

Рот Грея приоткрылся. К чести молодого человека, он казался далеко не таким испуганным, как большинство людей на его месте.

— Вчера. Я обнаружил ваше имя в моих бумагах.

— Кто-нибудь еще об этом знает?

— Никто. Я клянусь.

Шапель охотно ему поверил. От Грея исходило ощущение страха, смешанного с благоговейным трепетом, но не лукавства.

— Дре убил себя потому, что не смог смириться со своей новой сущностью. — Пожалуй, лучше было рассказать всю правду. — Темпл и я взяли на себя защиту Чаши Крови.

— Темпл. — Грей выдохнул это имя, как святыню.

В воздухе почувствовалось какое-то слабое шевеление, заставившее Шапеля насторожиться. Его старый друг таился где-то рядом.

— Я всерьез опасаюсь, что именно он прячется в погребе, мистер Грей. И мне не нужно вам объяснять, что он может с вами сделать, если только вы вторгнетесь в его владения.

— Я лишь хочу узнать больше о нем… обо всех вас.

Шапелю вдруг захотелось придушить его прямо на месте и покончить с этим.

— А что же Прюденс? Неужели вы все это время обманывали ее?

— Конечно, нет! Мои исследования указывают на то, что и Святой Грааль тоже может находиться под охраной Темпла.

Вот так новости! Неужели это и впрямь возможно? Ему всегда говорили, что настоящий Грааль исчез бесследно — но, впрочем, церковь с давних пор имела склонность искажать истину по собственному желанию. Если Темпл действительно хранитель Грааля, то должен скрываться еще тщательней.

— Я скорее убью вас, чем позволю вам взять в руки Чашу Крови, — грубо сказал Шапель. — Если Святой Грааль там, вам и Прюденс будет принадлежать честь его открытия, но затем мы с Молино возвратим его церкви. Независимо от того, что это за чаша, я не могу допустить, чтобы она попала в недостойные руки.

Грей кивнул:

— Хорошо.

Однако Шапель еще не закончил.

— Вы позволите мне зайти в погреб раньше вас и ваших работников. Если Темпл там, я сумею его предупредить, и он скроется вместе с Чашей Крови или любым другим доверенным ему предметом. Он сам решит, какие именно находки оставить для вас в погребе.

— А взамен?

Шапель схватил Грея за плечи и резко притянул к себе.

— Взамен я сохраню вам жизнь. Темпл не настолько великодушен.

Грей выглядел слегка обескураженным, но не испуганным.

— Не угодно ли вам рассказать мне больше о нем? Обо всех вас?

— Нет.

— Но ведь вы же хотите знать, почему Грааль так важен для Прю, не так ли?

Губы Шапеля зловеще скривились. Маркус моргнул, взор его был прикован к обнаженным клыкам Шапеля.

— Уж не собираетесь ли вы воспользоваться ее доверием, чтобы торговаться со мной?

— Возможно. Если только… — Тут он сделал паузу. — Если только вы не причините ей вреда и позаботитесь о ее безопасности.

Шапель присмотрелся к Грею, словно отыскивая на его лице малейшие признаки двуличия, и затем, нахмурившись, отпустил.

— Почему это так важно для вас?

— Просто важно, и все. Я хочу с вами сотрудничать, Северьен. Вы согласны?

— Еще хоть раз назовете меня этим именем, я выпью из вас всю кровь.

Как ни странно, Шапель говорил всерьез. Однако куда больше его смущало, что ради сведений о Прю он готов сохранить Грею жизнь, хотя, вполне возможно, как раз этого делать и не следовало.

— Но мы с вами пришли к соглашению?

— У вас, похоже, нет ни капли здравого смысла.

Грей в ответ только ухмыльнулся:

— Да, его у меня не слишком много.

Напряжение в плечах Шапеля чуть ослабло.

— Вы чем-то напоминаете мне его.

— В самом деле?

— Да. Этой ночью у нас слишком мало времени, и я не хочу делать это в вашем присутствии. Прежде чем вы проникнете в погреб, я сам обследую его, чтобы убедиться в его безопасности.

— Откуда мне знать, что вы не заберете свою находку с собой?

— А вы и не можете этого знать.

Какое-то время Маркус размышлял над его словами.

— Но вы расскажете мне о том, что на самом деле произошло с вами, шестью наемниками Филиппа?

Шапель бросил на него выразительный взгляд:

— Нет, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы то же самое не случилось с вами.

Оказавшись снова в доме, Шапель по привычке отправился в библиотеку. Нужно было выпить — хотя едва ли это могло принести какую-нибудь пользу. Что, черт возьми, делать с Маркусом Греем? Как объяснить все Молино? И — что, пожалуй, важнее — присоединится ли к нему Прю этой ночью или же будет по-прежнему избегать его, словно кролик лиса? Вероятно, последнее было бы только к лучшему. Меньше всего Шапель сейчас хотел влюбиться в простую смертную.

Даже если она сумеет смириться с тем, кто он такой, время, отведенное им, окажется слишком коротким, а неизбежная разлука — слишком болезненной. И это лишь в том случае, если Прю ответит взаимностью, ибо до сих пор она старательно его избегала.

То, что подобные мысли вообще приходили ему на ум, немало изумляло Шапеля. После стольких лет одиночества, почему именно сейчас? И почему именно она? Было ли дело в отчаянии, окутывавшем ее, словно аромат изысканных духов? Или жажде жизни, которую она излучала, как маяк излучает свет? Одно лишь присутствие Прю вносило покой в душу Шапеля, заставило его почувствовать себя мужчиной, а не чудовищем. Впервые за долгое время Шапель думал о смертной как о спутнице жизни, а не просто как о пище. С тех пор как он стал вампиром, в его жизни — и в его постели — было немало женщин, однако он не позволял ни одной из них повлиять на него так, как это сделала Прю.

Было уже далеко за полночь, почти все обитатели Роузкорта спали, и только слуги еще сновали туда-сюда.

Однако Прю не спала. Шапель сосредоточился, пытаясь отсеять сторонние звуки и найти девушку. Она была в обществе одной из сестер, и обе смеялись так весело, что он сам невольно улыбнулся. Шапель не стал подслушивать их разговор. Достаточно и того, что Прю чувствовала себя счастливой.

Вероятно, задержка с раскопками несколько разочаровала ее, но за это им всем следовало благодарить Бога. Если бы они ворвались в погреб… если бы она находилась там и появился Темпл…

От этой мысли у Шапеля засосало под ложечкой. Вероятно, Грей был не настолько глуп, чтобы подвергать ее риску, однако как он мог ее остановить? Ведь Прюденс — полная противоположность собственному имени.

Вполне возможно, ему придется убить старого друга, и это ложилось тяжким бременем на его совесть, однако Шапель без колебаний уничтожит Темпла и Маркуса Грея, если кто-нибудь из них вздумает причинить вред Прю. Она была такой доброй, чистой и нежной — всех этих качеств он лишился из-за проклятия. И Шапель готов был сделать все, чтобы ее защитить, — даже предоставить Маркусу Грею сведения, которые тот просил.

В библиотеке Шапель застал горничную, разжигавшую огонь в камине. Едва он переступил порог, она неуклюже присела в реверансе.

— Прошу прощения, сэр. Я через минуту уйду.

Он только махнул рукой:

— Не стоит беспокоиться. Оставайтесь здесь столько, сколько нужно.

Миловидная девушка, похожая на спелый персик, задержалась дольше, чем требовалось, чтобы нагреть комнату до нужной температуры, и то и дело бросала на Шапеля выразительные взгляды.

К запаху горящих углей примешивался слабый, но безошибочно узнаваемый запах женского тела. Жар от камина распалил кровь горничной и покрыл кожу нежным румянцем. Этому персику не терпелось быть сорванным, и сорванным именно Шапелем.

Проклятие. Отвернувшись в сторону, он воздел глаза к потолку. Что это — очередное испытание? Неужели все путешествие задумывалось как проверка его решимости?

— Не нужно ли вам что-нибудь еще, сэр?

Он почувствовал, что горничная встала за его спиной. Искушение росло с каждой минутой.

Обернувшись к ней, он заставил себя улыбнуться:

— Нет, благодарю вас.

Однако девушка либо не собиралась принимать «нет» за ответ, либо просто сочла его тугодумом. Юная крепкая рука совершенно недвусмысленным жестом скользнула по его предплечью.

— Вы уверены? Мне доставит удовольствие вам услужить.

Шапель снова добродушно улыбнулся:

— Не сомневаюсь, мне это тоже было бы приятно, но спасибо, не надо.

Розовые губки горничной обиженно надулись, она наклонила голову, и медовые локоны, обрамлявшие миловидное личико, заплясали.

— Неужели я недостаточно хороша для вас, сэр?

Шапель усмехнулся:

— Мое дорогое дитя, вы прелестны, как персик, но я не тот человек, который вам нужен. Я не смогу удовольствоваться одним укусом.

Его слова не только не разубедили ее, но заставили удвоить усилия. Она подошла к Шапелю, прижалась к нему всей грудью, стыдливо опустив ресницы.

— Вы можете откусить столько раз, сколько захотите. Я согласна быть съеденной.

За это Шапель мог поручиться. Клыки ныли от желания проверить ее слова на деле. Нет нужды проникать под ее кожу слишком глубоко, и кроме того, он сможет остановиться, если дело зайдет слишком далеко.

Горничная запрокинула голову, словно предлагая ему свою грудь и шею. Голова Шапеля склонилась сама собой, клыки выступили из десен, вытянувшись в политую длину.

Пожалуйста, Господи. Не дай мне это сделать. Ни на что другое надеяться не приходилось, ибо собственная воля, похоже, совершенно оставила его.

И в тот же момент его мольба была услышана.

— Мистер Шапель? Я… ох, прошу прощения!

Шапель перевел дыхание. Жар в его крови постепенно остывал, клыки исчезли. Он взглянул на своего избавителя и выругался. У Бога, поистине, было чудовищное чувство юмора. Ибо его спасительницей оказалась Прю.

И она смотрела на Шапеля так, словно он только что вырвал ей сердце.

Глава 9

Ей следовало немедленно уйти. Вернуться к себе в комнату и не думать об увиденном. В конце концов, чем он занимался и с кем, ее совершенно не касается.

Неужели у Шапеля вошло в привычку целовать женщин в библиотеке? Прю была не на шутку разгневана и вместе с тем чувствовала себя ужасно глупо. Потому что полагала, будто что-то значит в его жизни. И всерьез обдумывала возможность романа с этим человеком.

Да, ей действительно следовало уйти. Однако она не собиралась этого делать.

— Вы можете идти. — Прю смерила горничную взглядом, которым она редко пользовалась по отношению к кому бы то ни было, тем более к домашней прислуге. И она вовсе не считала себя виноватой, ибо эта девица явно не прочь была воспользоваться всем, что Шапель мог ей предложить. Прю не хотела увольнять ее — это было бы слишком жестоко, — но придется поговорить о ней с домоправительницей.

Горничная сделала быстрый реверанс и, стараясь не встречаться взглядом с Прю, поспешно покинула библиотеку. Прю выждала, пока она скроется из виду, после чего посмотрела на Шапеля. У последнего даже не хватило вежливости изобразить смущение или раскаяние.

Будь он неладен!

— Прю, я могу все вам объяснить…

Она сухо рассмеялась — дрожащий, неуверенный звук, действовавший ей на нервы.

— Не стоит. Счастье, что я не появилась несколькими минутами позже, иначе пришлось бы ждать, пока горничная оденется.

Теперь уже Шапель выглядел оскорбленным.

— Этого никогда бы не случилось.

Неужели он и впрямь надеялся, что она ему поверит?

— О да. Вы бы просто задрали ей юбки, не так ли?

Хуже всего было то, что Шапель вовсе не выглядел шокированным этими словами. Он как будто ожидал от нее столь крепких выражений. Это разозлило Прю еще больше.

— Я имею в виду, что никогда не стал бы заниматься с ней любовью.

Прю предпочла пропустить это странное и скорее всего лживое утверждение мимо ушей.

— И сколько женщин вы успели поцеловать со времени вашего приезда?

Это не должно было волновать Прю. Однако вопреки рассудку волновало.

— Кроме вас — никого.

Обманщик!

— А эта горничная? Ее вы за человека не считаете?

На лице Шапеля отразилась обида.

— Она сама пыталась меня поцеловать.

Скажи это кто-то другой, Прю наверняка рассмеялась бы.

— А вы, похоже, совсем не возражали.

Шапель ухмыльнулся — это подходило его красивому лицу куда больше, чем раскаяние.

— А вы, как видно, ревнуете.

Прю топнула бы ногой, но это только добавит ему самодовольства.

— Я? Да ни в коем случае!

И кто же из них говорит неправду?

— Вот как? — Скрестив руки на широкой груди, Шапель сделал неспешный шаг в сторону Прю. — Тогда почему вас волнует, с кем я целуюсь?

— А меня это и не волнует. — Прю не собиралась сдаваться. — Я просто слежу за поведением своей прислуги.

Шапель остановился не более чем в футе от нее.

— Ну конечно. Вы думали лишь об интересах своей горничной, когда спросили, не собираюсь ли я ею овладеть.

Жар хлынул к щекам Прю. Подумать только, ведь она сама, по сути, дала ему разрешение говорить с ней в таком дерзком тоне.

— Вы слишком многое себе позволяете.

Конечно, он был совершенно прав, но Прю не собиралась это признавать — особенно сейчас, когда он двигался к ней, словно кот, пытающийся поймать птичку.

— У меня есть множество недостатков. — Он сделал еще шаг. И оказался в нескольких дюймах от нее. Прю понимала, что следовало отступить — все ее инстинкты требовали именно этого, — но тронуться с места означало бы показать страх, а этого нельзя было допустить. Прю не боялась, что он ее поцелует, она боялась, что он этого не сделает. Он не решился в ту памятную ночь, когда ей так этого хотелось, — неужели и на этот раз надежды будут обмануты?

И не ошибка ли — ждать поцелуя от человека, готового дарить их кому угодно?

— У меня есть множество недостатков, — повторил Шапель, слегка коснувшись ее щеки пальцами, отчего по коже пробежала дрожь, — однако лживость не принадлежит к их числу. Я не целовал вашу горничную.

— Потому, что мое появление вас остановило.

— Верно.

Что ж, он ведь сам сказал, что лживость не относилась к числу его пороков.

— Я не целовал женщину уже очень, очень долго. И готов был поцеловать эту девицу лишь потому, что вы отказали мне.

Прю встретила его взгляд с самым высокомерным видом, на какой только было способно ее охваченное трепетом существо.

— Вот как? Значит, это было моим наказанием за отказ?

Неужели он думал, что она не хотела поцелуя? Рядом с ним Прю чувствовала себя единственной женщиной в мире, она мечтала о его поцелуях. И вместе с тем хотела влепить ему пощечину за эти слова.

— Не вашим наказанием. — Его сильные пальцы скользнули по шее Прю. Заметил ли он, как участился ее пульс? — Моим.

— Вашим?

Его рука на ее затылке была теплой и мягкой.

— Я лишил себя наслаждения близости с вами, и это причинило мне больше боли, чем вы способны представить.

Прю не знала, что ответить. Они знали друг друга всего несколько дней, а она уже таяла от его признаний, томилась по его прикосновениям. Это безумие — отчаяние умирающей женщины…

Что ж, в таком случае она пойдет на бесстыдство, какое может себе позволить только умирающая женщина.

После некоторого колебания Прю подняла взгляд на Шапеля, давая ему возможность разглядеть в ее глазах и волнение, и затаенное желание.

— Мне бы не хотелось причинять вам дальнейшие неудобства.

Медового цвета глаза на один короткий миг сделались шире, после чего он опустил голову. Прю зажмурилась и с бьющимся сердцем ждала.

Губы Шапеля, теплые и упругие, накрыли ее собственные, прикосновение их было настойчивым, но вместе с тем мягким и нежным.

Не отрывая от него губ, Прю вздохнула и почувствовала, как он улыбнулся в ответ. Она тоже улыбнулась, позволив ему разомкнуть ее губы дразнящими движениями языка. Едва его язык скользнул внутрь, она чуть не отпрянула от удивления — его тело как будто сотрясалось от сдерживаемого смеха.

Ободренная его благодушным настроением, Прю отдалась инстинкту, поглаживая его язык своим. И пусть она почти ничего не знала о поцелуях. В конце концов, Прю собиралась воспользоваться моментом, а не тратить понапрасну время, беспокоясь, все ли она делает правильно.

По-видимому, она все делала правильно, потому что он крепко прижал ее к себе. Он казался самим воплощением тепла и надежности — настоящий мужчина, сильный и мускулистый. Ее бедра пришлись как раз напротив его ног, и их прикосновение заставляло все ее существо трепетать от удовольствия.

Боже правый, да у нее дрожали колени! Прю вцепилась в плечи Шапеля, пока они буквально упивались друг другом. Запах у него был, как у гвоздики — сладкий и пряный. И он держал ее в объятиях так, словно не собирался отпускать. Любая женщина мечтала о таких объятиях.

Судя по тому как он напрягся, Шапель был возбужден не менее ее самой, и эта мысль приводила девушку в экстаз. Она прильнула к нему, слегка покачивая бедрами. Странное ощущение охватило ее — казалось, будто их тела вот-вот сольются…

Тут Шапель неожиданно прервал их поцелуй и перевел дыхание.

— Нет! — вырвалось у Прю. Она вцепилась в его шею и волосы, пытаясь снова притянуть его к себе.

— Нам придется довольствоваться этим, Прю. — Голос Шапеля звучал хрипло и прерывисто. — Иначе у меня не хватит сил остановиться.

Прю понимала, о чем он говорил, и ей это не понравилось. Поэтому она нехотя кивнула, осторожно отступив на шаг, как будто удостовериться в том, способны ли ноги держать ее. Шапель почти наверняка довел бы дело до конца с горничной, но не с нею. Следовало ли чувствовать себя польщенной или обиженной?

Шапель отпустил ее, а она — его. Он наблюдал за Прю с таким томлением и печалью, что она едва не бросилась снова в его объятия.

— Я должен перед вами извиниться, — произнес Шапель, глаза его горели, словно два золотых дублона.

— Не смейте. — Голос Прю прозвучал резче, чем она намеревалась.

Шапель ухмыльнулся:

— Не за поцелуй, а за то, что не довел дело до конца.

Ее лицо, должно быть, стало красным, как ягоды остролиста.

— Ах вот как? В таком случае вы можете принести мне свои извинения.

В его улыбке снова появился оттенок грусти.

— Только не подумайте, будто я не хочу вас, Прю. Хочу, Бог тому свидетель. Однако не могу допустить, чтобы вы оказались правы, предположив сегодня вечером обо мне самое худшее. Я не распутник и хочу, чтобы вы это знали.

Прю охотно ему верила — настолько искренне он говорил. Кроме того, распутник никогда бы не остановился.

— Благодарю вас, — низким, хриплым голосом отозвалась она.

На какой-то миг он уставился на нее. Улыбка постепенно исчезла с его губ, оставив вместо себя сожаление.

— Спокойной ночи, Прю.

Она улыбнулась:

— Спокойной ночи, Шапель. Приятных снов.

Его брови взметнулись вверх.

— Это маловероятно.

Прю покинула его с лукавой улыбкой на губах.

И в самом деле… спокойной ночи.

Вспоминая поцелуй Прю, прикосновение ее влажных, жаждущих губ, Шапель не мог думать о подобном удовольствии иначе, как о небесном блаженстве, даже несмотря на то что еще долго после этого он чувствовал себя ужасно неловко.

Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз желал женщину, не желая при этом ее крови? Мари была последней, но тогда он еще был человеком. Когда же он явился к ней после проклятия, то вожделел ее как голодный зверь.

Не стоило вспоминать об этом.

Шапель пришел к Мари ночью, спустя два дня после случившейся с ним перемены. Проник в комнату через балкон, подпрыгнув с земли с такой легкостью, словно его отделяли от нее не два этажа, а лишь несколько дюймов. В то время он и его друзья наслаждались своими вновь обретенными способностями и совершенно не заботились, увидит ли их кто-нибудь. Будь они хоть немного осмотрительнее, до Маркуса Грея скорее всего никогда не дошли бы слухи о них.

Спящая Мари выглядела как ангел, белокурые волосы разметались по подушке, словно шелковое покрывало. Кожа напоминала спелый персик, а губы были полными и чувственными. Теперь Шапель находил ее даже прекраснее, чем ранее. Судя по смятому носовому платку, который она до сих пор сжимала в пальцах, до Мари уже дошли слухи о его смерти.

Шапель улыбнулся, представив, как будет счастлива невеста увидеть его снова и захочет остаться с ним навсегда.

Поддавшись охватившему его голоду, Шапель наклонился к изящной округлости ее груди, под поверхностью которой так заманчиво проступала тончайшая голубая жилка. Он не ел со вчерашнего вечера, потребность в крови сводила с ума, и запах Мари казался столь же чудесным, как и ее облик.

Клыки легко выскользнули из десен, наполняя сознанием собственной силы. Он был невидим, бессмертен и безмерно могуществен. На всем свете для него не было ничего невозможного и недоступного.

Но едва клыки вонзились в плоть, Мари с криком проснулась. Она была горячей и сладкой на вкус, даже несмотря на охвативший ее испуг. И именно этот испуг отрезвил Шапеля. Страх никогда не возбуждал его, как Сейнта или Бишопа. Шапель поднял голову, чтобы Мари могла рассмотреть его лицо и убедиться, что это действительно он. Затем он одарил ее любящей улыбкой, не обращая внимания на кровь у себя на губах. Чем скорее она поймет, что перед нею ее Северьен, тем скорее он сможет оказаться с ней в постели и предъявить права на ее тело. И превратить в подобную себе. Инстинкт подсказывал, как это сделать, точно так же тело знало с первого же раза, как заниматься любовью.

Голубые глаза, уставившиеся на него, округлились от ужаса, красивый рот исказился в душераздирающем крике. Шапель прикрыл ей рот ладонью, его пальцы казались смуглыми на фоне ее бледных щек.

— Тише, милая. Это я.

Он чувствовал ее сдавленные всхлипывания. Она понимала, кто перед нею, и тем не менее испытывала панический страх.

Шапель попытался было ее успокоить, однако запах ее крови и биение сердца отвлекали его и искушали. Голод притуплял все его чувства. Поэтому он снова вонзил клыки в ее грудь и пил до тех пор, пока не насытился.

Когда он снова поднял голову, в глазах девушки отражалось безумие. Воздух был насыщен отвратительным запахом страха, пота и мочи.

Шапель с отвращением и ужасом отступил на шаг. Что же он наделал?

Мари дернулась в судороге, словно маленький зверек, попавшийся на пути хищнику. Она бросила взгляд на свою обнаженную грудь и подтянула ночную рубашку, чтобы прикрыть наготу. Движения ее казались неестественно медленными.

— Любимая…

При звуке его голоса Мари подняла на него взгляд — бледная тень девушки, которую он когда-то любил.

— Северьен?

Он кивнул, вздох облегчения сорвался с его губ. Нет, Мари не сошла с ума. Она узнала его, все будет хорошо.

— Да.

— Но мне сказали, что ты умер. — Боль в ее тихом голосе пронзила его как лезвие меча.

— Я вернулся за тобой.

Она посмотрела на свою грудь. Сквозь девственно-чистое полотно просачивалась кровь. И закричала так громко и протяжно, что у Шапеля зазвенело в ушах. Он зажал их ладонями, пытаясь отгородиться от этого кошмара.

Мари соскочила с постели. Шапель перегородил ей путь к двери в надежде остановить, но она вдруг развернулась и бросилась к балкону.

На этот раз Шапель оказался недостаточно быстрым — то ли из-за пережитого потрясения, то ли потому, что не поверил, что Мари способна причинить себе вред. Он был убежден, что она обрадуется его появлению и даже захочет стать подобной ему. Он опоздал лишь на мгновение — девушка перегнулась через перила и бросилась вниз.

Шапель прыгнул следом за ней как раз в тот момент, когда дверь спальни за его спиной распахнулась, и приземлился рядом с телом своей невесты.

Ночная рубашка Мари задралась вокруг молочно-белых бедер, глаза были огромными и безжизненными, шея неестественно искривлена, а из отметины на груди по ключице стекала тоненькая струйка крови.

Мертва. Женщина, которую он так любил, была мертва. Он убил ее.

Вина, ярость и боль разом овладели Шапелем, и он взвыл словно зверь. Вверху, на балконе, отец Мари истово перекрестился, глядя на тело дочери и Шапеля, опустившегося на колени рядом с ней.

Не в силах справиться с нахлынувшей пустотой, Шапель смотрел в остекленевшие голубые глаза до тех пор, пока не почувствовал, как в спину ему вонзился клинок. Стальной кончик, выступавший из груди. Острая боль, пронзившая его, когда лезвие вынули, сменилась приступом ярости. Он медленно поднялся и обернулся, чтобы взглянуть в лицо нападавшему. Отец Мари смотрел на него с тем же выражением ужаса, что и сама Мари несколькими минутами назад.

— Бог мой!

— Не тратьте слов понапрасну. — Шапель оттолкнул его в сторону. — Он вам не поможет. Никому из нас не поможет.

В ту же ночь он покинул селение и не возвращался туда более двухсот лет. Когда же наконец он снова оказался там, то направился туда, где держал на руках мертвую Мари, словно ожидая найти какую-нибудь отметку или знак, но ничего не увидел. Тогда он отправился на ее могилу. Она выглядела старой и неухоженной, надпись стерлась от времени, а камень потрескался и порос мхом. Шапель преклонил колени в небольшой часовенке и долго молил Бога о прощении и о спасении ее души. Однако ничего не произошло. Если Бог и услышал его, он не стал отвечать.

Слухи, дошедшие до Маркуса Грея, оказались неверными. Северьен де Фонс не убивал свою невесту.

Это сделал Шапель.

И поцелуй Прю Райленд отнюдь не стал для него наградой. Он был напоминанием обо всем, чего Шапель так желал и что сам же разрушил. Напоминанием о счастье, которого ему никогда не придется испытать…

— Он… что?!

Прю выволокла сестру на террасу. Кэролайн спросила это так громко, что ее, наверное, услышали даже мыши на чердаке.

Как только дверь закрылась, они оказались одни на увитой плющом террасе. Прю целый день ждала удобного случая, чтобы поведать Каро о случившемся накануне вечером.

— Он меня поцеловал.

Блестящие глаза Кэролайн округлились, и она поднесла ладонь к губам, чтобы заглушить смешок.

— О Боже праведный! Ну же, малышка, не молчи. Расскажи мне все по порядку!

До обеда оставалось не так уж много времени, поэтому Прю пришлось поторопиться. Все еще держа сестру за руку, она отвела ее подальше от дверей, чтобы их не подслушали, и рассказала, как вчера застала Шапеля в библиотеке с горничной.

— Вот негодяй! — Кэролайн нахмурилась. — И после этого ты позволила ему поцеловать себя?

Разумеется, Прю тут же объяснила сестре, что Шапель не домогался служанки — девушка сама предложила ему себя и была отвергнута. Эта особа пользовалась неважной репутацией среди прислуги из-за привычки увиваться за всеми гостями мужского пола.

Кэролайн покачала головой:

— Тебе придется ее уволить, пока она, чего доброго, не обзавелась ребенком.

Едва ли сестра поняла, как грубо это прозвучало, но, так или иначе, Прю не собиралась указывать девушке на дверь только потому, что та была неравнодушна к мужчинам. Однако она все-таки побеседовала с домоправительницей, миссис Добби.

— Это было божественно, — заключила Прю. Само собой, Кэролайн вовсе ни к чему было знать, что она буквально висла на Шапеле.

Кэролайн выглядела огорченной.

— Дорогая, я знаю, что сама не раз поощряла тебя принять ухаживания какого-нибудь достойного джентльмена, но, пожалуйста, будь осторожна, ладно? Мне бы очень не хотелось, чтобы тебе причинили боль.

Сжав руку сестры, Прю кивнула:

— Хорошо.

Осторожность заботила Прю меньше всего. Что бы ни произошло между ней и Шапелем, какое это имеет значение? Самое худшее, что может с ней случиться, — это разбитое сердце. Но с этим можно справиться без труда — благодаря лишним годам жизни, подаренным Граалем или благодаря смерти, которая следовала за Прю по пятам. И пусть какая-то часть ее существа сомневалась — никакой страх не помешает ей ответить на зов собственного сердца. Только вот говорить об этом вслух не имеет смысла — незачем зря беспокоить Кэролайн.

— Наверное, нас уже ждут, — произнесла Прю, увлекая сестру к дверям. — Вернемся в дом.

Их и правда ждали. Шапель беседовал с Маркусом, но едва Прю переступила порог комнаты, тут же поднял голову, словно почувствовав ее появление. Эта мысль согрела ее, как пламя камина в холодный день. От одного его вида сердце сжималось в груди, так он был хорош собой. Золотоволосый, в черно-белом вечернем костюме, он напоминал ангела, и суровые черты его лица смягчились, как только их взгляды встретились. Медового цвета глаза казались неестественно яркими, словно освещенными изнутри. Он одарил ее улыбкой, предназначенной лишь ей одной. Шапель мог разбить сердце Прю на мелкие кусочки, и она не пожалела бы об этом ни на минуту.

В тот вечер Прю выбрала для обеда темно-зеленое платье, красиво облегавшее бюст и придававшее коже кремовый оттенок. Выбор оказался удачным, ибо Шапель смотрел на нее так, словно ему не терпелось усадить ее к себе на колени.

О Боже! И где же веер, когда она так в нем нуждалась?

Внезапная острая боль в нижней части живота не оставила от хорошего настроения и следа. Нет. Только не сейчас. Господи, только не сейчас!

Ее снова пронзила режущая боль. Потрясенная, Прю подняла глаза на Шапеля. Его удивление и испуг были очевидными, ибо он тут же бросился к ней.

— Прю, в чем дело?

Уже одно то, что он назвал ее по имени, свидетельствовало о глубине его чувств. Но даже это не смогло заглушить боль.

Шапель почувствовал до боли знакомый запах.

— У вас кровотечение.

Прю испуганно посмотрела на него. Как он узнал? Кажется, Шапель сообразил, что произошло, в тот же миг, что и Прю. Но как?

— Отведите Прю в ее комнату, — раздался голос ее отца. — А вы, Маркус, сходите за доктором.

Дальше Прю помнила, как сильные руки Шапеля подхватили ее и понесли вверх по лестнице так быстро, что сестрам пришлось бежать, чтобы не отстать. Похоже, она совсем не обременяла его, а его глаза… глаза пылали, как раскаленные угли.

Очевидно, от боли у нее начался бред, другого объяснения бать не могло. Ни у одного человека на свете не могло быть таких ярких глаз или такой сверхъестественной силы. Однако страх и беспокойство на лице Шапеля выглядели искренними. Он и впрямь переживал за Прю, и эта забота глубоко тронула ее — гораздо глубже, чем ей хотелось в том признаться.

— Направо, — раздался голос Матильды, едва они достигли верхней ступеньки лестницы. Конечно, сестре Прю и в голову прийти не могло, что Шапель уже знал, куда идти.

— Что бы я… ох! — Из-за острой боли на лбу Прю выступил пот, и ей пришлось собрать все оставшиеся силы, чтобы совладать с собой. — Что бы я делала, не будь вас рядом?

Шапель одарил ее чуть заметной улыбкой:

— Зная вас, рискну предположить, что вы нашли бы способ добраться до комнаты самостоятельно.

Даже невзирая на боль, Прю не могла удержаться от смешка. Это ощущение взаимопонимания радовало и утешало Прю, иначе она не испытывала бы ничего, кроме боли и страха. Это было странно, ведь они знакомы не так давно, однако Прю просто была признательна за это судьбе.

Наконец они вошли в ее комнату. Бережно, так что она почти ничего не почувствовала, Шапель уложил ее на постель. Прежде чем Прю успела поблагодарить его за помощь, его уже отодвинули в сторону ее сестры, явно намереваясь ухаживать за ней, как за маленьким ребенком. Все трое выглядели такими перепуганными, что от одного их вида у Прю разрывалось сердце. Поэтому она прикрыла глаза и стиснула зубы, борясь с очередным приступом боли.

Она старалась думать о Шапеле, рисуя в воображении его образ и его нечеловеческую силу, снова представляя его объятия, его улыбку, и радовалась от мысли, что именно она вызвала эту улыбку.

И Прю молила Бога, чтобы не умереть прежде, чем увидит эту улыбку еще хотя бы раз.

Глава 10

Шапель сидел прямо на полу рядом с дверью Прю. По-видимому, никто не возражал против того, чтобы он оставался здесь на страже, хотя это и было против приличий. Молино сидел на стуле рядом с ним, семья Прю расположилась вдоль коридора напротив. Даже ее зятья находились здесь, хотя, судя по их виду, чувствовали они себя крайне неловко. Маркус расхаживал из стороны в сторону у верхней ступеньки лестницы.

Шапель намеренно избегал встречаться взглядом с молодым человеком. Маркус смотрел на него так, словно ожидал от него какой-то помощи Прю, и это пугало Шапеля — он понимал, что именно имел в виду Маркус.

Неужели Прю была серьезно больна? Настолько, что открылось кровотечение? Он заметил это сразу, едва приблизившись к ней. То была свежая кровь, не обыкновенные месячные. Боль и кровь. Сочетание, которое преследовало его в течение столетий и не сулило ничего хорошего. Наверное, положение и впрямь было крайне серьезным, раз Маркусу пришла в голову мысль исцелить Прю, превратив в вампира. Конечно, оставался еще и Святой Грааль…

Святой Грааль. До этого момента Шапель не задумывался о том, что он мог быть спрятан в руинах на холме. Вся его энергия была направлена на защиту Чаши Крови. Но теперь у него появилась догадка, почему Прю так не терпелось найти этот сосуд, а ее интерес к старинной легенде превратился в одержимость. И Шапель хотел, чтобы в погребе они обнаружили настоящий Грааль.

Отец Прю стоял рядом со старшими дочерьми, их мужья находились в нескольких футах дальше по коридору — достаточно близко, чтобы поддержать своих жен, но в то же время на достаточном расстоянии, чтобы не нарушать семейного уединения. Они тихо беседовали между собой, однако на их лицах отражалось больше тревоги, чем Шапель когда-либо видел у других мужчин.

Сам Томас Райленд выглядел усталым, изможденным и испуганным, и точно такой же вид был у трех его дочерей. Матильда стояла, сложив руки на груди, однако ее подбородок, который она старалась держать высоко, заметно подрагивал. Джорджиана сидела рядом с Кэролайн, держа сестру за руку. Если бы одной решимости было достаточно, чтобы побороть любую болезнь, Джорджиана могла бы это сделать. А Кэролайн, бедная, добросердечная Кэролайн, прикусила нижнюю губу, чтобы не разрыдаться. Всеми ими владело беспокойство. Беспокойство и страх.

Шапель был бы рад хоть немного их утешить, но не был особенно в этом силен. Он был бы рад любому проявлению сочувствия с их стороны, однако его знакомство с Прю было совсем недолгим, и он не успел в достаточной мере завоевать доверие членов ее семьи, чтобы ожидать подобного проявления чувств. Ее родные и понятия не имели, что он бы охотно продал, обменял или погубил все, что еще оставалось от его души, лишь бы только Прю поправилась. Каким бы коротким ни было его пребывание в Роузкорте, за это время Прю успела стать для него чем-то значительным, чем-то бесконечно важным и дорогим.

Тут дверь в комнату Прю открылась, и Шапель вскочил на ноги. Никто, кроме Молино, не заметил, что он оказался куда проворнее, чем полагается мужчине его роста. Но вместо укоризненного взора священник лишь ободряюще ему улыбнулся.

Неужели его тревога за Прю была столь же очевидной, как и у ее родных?

Доктор, высокий, долговязый мужчина средних лет с редеющими темными волосами, удостоил Шапеля лишь беглым взглядом, после чего обратился к отцу Прю.

— Мисс Райленд сейчас отдыхает, — сказал он. — Я дал ей болеутоляющее и думаю, она проспит крепко всю ночь.

— Но с ней все будет в порядке? — спросила Матильда.

Доктор, чья фамилия была Хиггинс или что-то в этом роде, успокоил ее улыбкой:

— Она удобно устроилась в постели, и думаю, что к утру ей станет намного лучше.

Шапель был не единственным, кто заметил, что доктор не ответил прямо на ее вопрос. Матильда обернулась за поддержкой к отцу.

Томас Райленд глубоко вздохнул:

— Как насчет ее состояния, Филипп? Оно ухудшилось?

Состояния? Шапель перевел взгляд на Хиггинса, с тревогой ожидая ответа.

— Что ж, как мы и предполагали, рак прогрессирует, — тем же спокойным тоном отозвался Хиггинс. — Но Прюденс так же упряма, как и вы, и я надеюсь, что еще какое-то время она будет с нами.

Рак? Шапель прислонился спиной к стене, чтобы не упасть. Господи Иисусе! Он знал, что речь шла о чем-то серьезном, но… рак?

Его последний духовник умер от рака желудка, и было страшно наблюдать, как болезнь превратила здорового и энергичного мужчину в иссохшую оболочку, так что в конце концов Шапель даже перестал его узнавать. Мысль о том, что Прю ждет такая же судьба, вызывала у него тошноту. И еще гнев, настолько сильный, что он опасался взглянуть кому-либо из присутствующих в глаза, иначе они увидят, как мало в его натуре осталось человеческого.

Однако рак нельзя было уничтожить. Конечно, Шапель мог превратить Прю в подобную себе, и тогда рак, разрушающий ее тело, уйдет безвозвратно. Но, видит Бог, это могло уничтожить и саму Прю, как когда-то Мари. Насчет себя Шапель до сих пор не мог судить с уверенностью.

— Можно ли нам взглянуть на нее? — спросила Кэролайн.

Хиггинс кивнул:

— Сейчас она спит, но я не думаю, что присутствие одной или даже всех ее сестер может ей повредить.

Женщины даже не переглянулись, чтобы подбодрить друг друга. По-видимому, все трое понимали без слов, что любая из них сочтет за честь посидеть у постели Прю.

Шапель смотрел вслед удаляющимся сестрам Райленд. Они, а не он, останутся на посту у постели Прю, заботясь о ее удобствах и безопасности. У него не было никаких причин просить о том же, как бы ему этого ни хотелось. Сидеть рядом с ней, следить за ее дыханием, чтобы убедиться, что она еще дышит…

О Боже, Молино оказался совершенно прав. Нужно было чаще бывать в обществе, иначе Шапель не реагировал бы так болезненно на встречу со смертью. Он, который за свое долгое существование убил немало людей — и когда еще был человеком, и когда стал чудовищем.

Прю Райленд, так или иначе, когда-нибудь умрет, перейдя в лучший мир. Шапель же останется здесь еще долго после того, как ее кости обратятся в прах.

От этой мысли ему едва не сделалось дурно.

Извинившись перед остальными, Шапель спустился вниз так быстро, как только мог, не вызывая лишних вопросов. Молино и Маркус следовали за ним по пятам.

Шапель направился в гостиную, где налил себе изрядную порцию виски. Молино воздержался, но когда Шапель предложил налить рюмку Маркусу, тот утвердительно кивнул.

Как только все трое уселись, Шапель обратил весь свой гнев на Маркуса.

— Вы знали об этом?

Молодой человек, похоже, был удивлен нескрываемой враждебностью.

— О Прю? Да, я знал об этом со дня нашей первой встречи.

Вероятно, именно на это Грей намекал во время их предыдущего разговора.

— И вы ничего мне не сказали. Почему?

— Вас это никак не касается.

— Не касается? — Пальцы Шапеля сомкнулись вокруг бокала с неистовой силой. — Как так?

Маркус пожал широкими плечами.

— Она не хотела, чтобы вы или отец Молино знали. Ничего личного, просто, по словам Прю, едва людям становится известно о ее болезни, как они тут же начинают обращаться с ней по-другому, а ей это неприятно. К слову, мистер Шапель, знай вы об этом, стали бы вы обращаться с ней по-другому?

В тоне молодого человека присутствовало нечто похожее на насмешку.

«Да».

— Нет.

— Я вижу, что она вам нравится.

Бокал едва не треснул в руке Шапеля. Пришлось поставить его на стол.

— Мои чувства к Прю вас никак не касаются.

Маркус только еще раз пожал плечами. В тот вечер он наконец-то выглядел на свой возраст — старше, чем обычно.

— Чепуха, и вы сами это понимаете. Прю — мой друг, а вы — всего лишь вампир, посланный помешать ей откопать единственный предмет, способный спасти ее от мучительной смерти.

Молино так и ахнул, взгляд его блеклых глаз переметнулся на Шапеля. Однако тот просто отвернулся. Разумеется, Маркус прав — как ни горько ему было в том признаваться, — однако это не могло избавить Шапеля от желания вцепиться молодому человеку в горло, У него вырвалось приглушенное рычание, и на какой-то момент самоконтроль едва не подвел его, дав волю инстинкту нападения.

— Спасти ее? — Шапель уставился на Маркуса в упор. — Значит, вы этого для нее хотите? Демона внутри, который постоянно требует крови? Вы готовы лишить ее солнечного света и возможности попасть на небеса? Вы действительно хотите провести все оставшиеся годы вашей с нею дружбы, задаваясь вопросом, не поддастся ли она однажды искушению попробовать вас на вкус?

Маркус сглотнул, его голубые глаза сделались шире от страха.

— Нет, этого я не хочу. Но и ее смерти я тоже не желаю.

Шапель вздохнул и провел рукой по подбородку. Он устал. Ночь еще только начиналась, а его уже клонило ко сну. Больше всего сейчас хотелось заснуть и не проснуться…

— Я тоже не желаю ей смерти, — признался он. — Но я не смею обречь ее на проклятие. И вы не можете просить этого у меня.

Маркус залпом допил остатки виски.

— А что, если мы найдем Чашу Крови? Неужели вы откажете Прю в праве самой сделать выбор?

— Боже мой! — Молино перекрестился. — Мой мальчик, вы даже не знаете, о чем говорите!

Из груди Шапеля вырвался резкий смешок:

— Он прекрасно знает, о чем говорит. Да, мистер Грей. Я ее остановлю, а если потребуется, то и вас.

Выражение лица юноши было открыто вызывающим.

— В таком случае, полагаю, что мне лучше проникнуть в развалины первым.

По жилам Шапеля пробежал холод.

— Мы же пришли к соглашению.

Маркус не выглядел испуганным, и Шапель одновременно и презирал, и уважал его за это.

— Я вас от него освобождаю.

— Вы не можете так поступить. Вам нужны были сведения в обмен на разрешение мне зайти в погреб первым. Если Темпл там, он вас убьет.

Маркус поднялся, его щеки покрылись румянцем.

— Тогда мне лучше убедиться, что его там нет. Я не позволю вам, созданию, которое ничего не знает о Прю, принимать решения за нее.

Шапель тоже поднялся, сердце его так и колотилось о ребра. Ничего не знает о Прю? Он готов был поклясться, что знает о ней гораздо больше, чем даже Маркус.

— Так вы хотите, чтобы она превратилась в демона?

Голубые глаза прищурились.

— Так вот кем вы себя считаете? А я-то думал, вы просто трус. Возвращайтесь в свое убежище в скалах, Шапель, и скрывайтесь там еще сотню лет или больше. Предоставьте нам — тем, кто храбрее вас, — позаботиться об остальном.

Шапель набросился бы на него, но был настолько ошеломлен, что не мог двинуться с места. Он лишь молча наблюдал, как Маркус вышел, закрыв за собой дверь.

— Он не понимает. — Шапель снова опустился в кресло. Нельзя пускать Маркуса в погреб. Не важно, что сделает с ним Темпл, но он не позволит этому юнцу передать Чашу Крови в руки Прю.

— Возможно, он просто смотрит на вещи иначе, — предположил Молино.

Шапель недоверчиво уставился на него:

— Ты что, с ума сошел?

Священник потрепал его ладонью по коленке, словно он был недоучившимся школьником, забывшим Символ веры.

— Ты рассматриваешь случившееся с тобой как проклятие. Маркус Грей, напротив, видит в этом благословение. Все зависит от точки зрения, не правда ли?

Точки зрения? Что за чертовщина?

— Нет. Внутри меня демон, вынуждающий меня убивать людей. Чем еще это может быть, как не проклятием?

Молино приподнял седеющую голову:

— Охотиться, но не убивать. У тебя есть выбор, как именно использовать свои возможности — на радость или на горе. Ты предпочел видеть в них проклятие, которого нужно стыдиться и которое влечет за собой наказание.

Священник покачал головой и поднялся.

— Но ты с тем же успехом можешь превратить их в дар. Только подумай обо всех добрых делах, которые ты можешь совершить благодаря своим сверхъестественным способностям.

Какой абсурд!

— Например, убивать людей из милосердия?

Молино снова отрицательно покачал головой:

— Нет смысла говорить с тобой об этом сейчас, когда ты так расстроен из-за мадемуазель Райленд. Какая ирония судьбы!

Шапель ждал. Молчание затягивалось, и он в нетерпении воздел вверх глаза.

— И в чем же ты тут видишь иронию?

Молино проследовал по ковру с набивным узором к двери и там остановился — немного театрально, как показалось Шапелю.

— В том, что единственная женщина, с которой у тебя за многие столетия установилась прочная связь, с радостью обменялась бы с тобой местами.

Шапель приоткрыл было рот, собираясь возразить, однако Молино не дал ему такой возможности. Он покинул комнату.

Закрыв глаза, Шапель откинулся на спинку кресла. Воцарившаяся тишина была приятной, чего нельзя сказать о его мыслях. Бедная Прю. Милая, хрупкая Прю. Возможно, она и впрямь охотно поменялась бы с ним местами. Вряд ли она станет задумываться о последствиях.

Но Шапель ни за что в жизни не согласится передать свое проклятие другому человеку.

Впрочем, если уж быть до конца честным, он не был уверен, что в состоянии от него отказаться.

Когда на следующий день Прю проснулась — после того, как несколько раз приходила в себя лишь для того, чтобы услышать, как одна из сестер уговаривает ее вздремнуть еще немного, — то обнаружила, что придется отложить на несколько дней не только вечеринку по случаю открытия погреба, но также и работу на раскопках.

Последнее едва не привело ее в ужас, однако Маркус заверил, что как только она поправится, они возобновят работу с удвоенной скоростью, чтобы она успела пожать плоды их совместных трудов. Ему очень хотелось, чтобы Прю присутствовала при их триумфе и увидела Грааль собственными глазами.

Их трудов. Конечно, со стороны Маркуса такие слова были большой любезностью, однако сама Прю не считала, что внесла сколько-нибудь значительный вклад в общее дело. Правда, именно она убедила отца приобрести участок земли на холме, но в остальном оказалась бесполезной.

К этому моменту и Шапель, и Молино знали о ее болезни. Насчет священника она нисколько не возражала — в конце концов, он мог сослужить ей службу, когда придет время, и, кроме того, едва ли человек, веривший в бессмертие души, станет ее жалеть. Куда больше беспокоил Шапель. Станет ли он теперь смотреть на нее с жалостью? Будет ли разгневан из-за того, что она повела себя с ним не до конца честно? Или же станет относиться к ней как к легкой добыче для потенциального соблазнителя? Впрочем, нет. Прю не могла представить, чтобы подобное пришло ему в голову. Возможно, он и скрывал кое-какие подробности своей жизни, однако не был настолько порочен.

Потянувшись, девушка откинулась на подушки. Она уже собиралась сбросить одеяло, распахнуть окно и впустить в комнату остатки дневного света, однако после минутного раздумья решила себя не утруждать. Тем не менее ей пришлось подняться, чтобы удовлетворить естественные потребности, и, едва выйдя из ванной, она откинула тяжелые драпировки, любуясь красотой розовеющего неба.

Скоро время обеда, и если она поторопится, то сможет присоединиться к остальным. Хотя у Прю и не было особого желания видеть на их лицах озабоченность — или, еще хуже, жалость, — если она проведет еще одну ночь взаперти у себя в комнате, это только добавит им беспокойства.

Кроме того, она сможет увидеть Шапеля.

Прю позвонила горничной и достала вечерний наряд — платье густо-розового оттенка, который должен был придать румянец ее щекам и блеск глазам. Возможно, придется слегка подкрасить щеки румянами — ведь, если она будет слишком бледной, Матильда скорее всего прикажет ей отправляться назад в постель.

Рано или поздно сестры вернутся домой, к своим семьям и привычной жизни. Лето не продлится вечно, и скоро усадьба снова опустеет. Прю знала, что ей будет их очень не хватать, однако уединение могло служить желанной передышкой.

Горничная весело щебетала о том, как приятно видеть госпожу снова на ногах. Спустя полчаса Прю была вымыта, одета и причесана и чувствовала себя гораздо лучше. К ней почти вернулась прежняя энергия, и даже корсет не вызывал никаких неприятных ощущений в области желудка.

Колени слегка дрожали, пока она осторожно спускалась по лестнице, но лекарство доктора Хиггинса всегда оказывало на нее такое действие. После небольшой закуски все должно было пройти без следа.

Прю направилась прямо в столовую, где за обеденным столом уже собрались все обитатели дома. Разумеется, ее появление их немало удивило, однако наружность, по-видимому, произвела на всех благоприятное впечатление. Бедный Томас так разволновался от радости, и Прю боялась, что он вот-вот расплачется.

Конечно же, гости тут же суетливо задвигались вокруг стола, освобождая для нее самое почетное место, рядом с подливкой, — сестры уже знали, что именно его она предпочитала всем прочим. Кроме того, это место находилось как раз по правую руку от Шапеля. Возможно, и это тоже было задумано заранее, но, даже несмотря на то что Прю не замечала на лицах сестер никаких следов сговора, сейчас это не имело для нее значения.

Когда Прю уселась рядом с ним, Шапель заговорил не сразу и пристально наблюдал за ней, как нянька за первыми шагами своей подопечной. Он передавал Прю блюда с едой и придерживал их, пока она делала свой выбор, однако не произнес ни слова. Чтобы смягчить неловкость ситуации, Прю сделала вид, будто ничего не происходит.

— Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете этим вечером, мистер Шапель?

Он улыбнулся, однако глаза все еще оставались темно-золотистыми от тревоги.

— Теперь — да. — Он передал ей следующее блюдо. — Не желаете ли немного картофеля с подливкой, мисс Райленд?

Не совсем то, на что она надеялась, но звучало соблазнительно.

После обеда все присутствовавшие удалились в гостиную, где их ждали напитки и развлечения. Прю не сомневалась, что развлечения были устроены ради ее блага, а также для того, чтобы отвлечь остальных от ее недавнего приступа.

Отец Молино с удовольствием потчевал их рассказами о своих путешествиях по Востоку. Прю особенно понравился рассказ о поющем верблюде, который, само собой, петь совсем не умел. Возможно, это объяснялось недостатком знаний, но Прю никогда бы не подумала, что католический священник мог свободно путешествовать по всему миру, относясь при этом с таким уважением и терпимостью к другим народам и культурам.

— Мистер Шапель, — сказала Прю, когда священник заявил, что не в силах больше продолжать, — без сомнения, у вас в запасе тоже немало историй о разных захватывающих приключениях, которые вам пришлось пережить. Не угодно ли поделиться ими с нами?

Он посмотрел на нее с таким видом, словно скорее позволил бы мыши отгрызть себе руку.

— Боюсь, я неважный рассказчик, мисс Райленд.

— Чепуха! — выпалил Молино, чашка которого замерла на полпути ко рту. — Расскажи лучше одну из тех рыцарских легенд, которыми ты так увлекаешься.

Прю показалось, Шапель недобро посмотрел на Молино. И почему именно рыцари? Хотя его так легко было представить верхом на горячем скакуне, с мечом на боку и в кольчуге, сверкающей в лучах солнца. И каким бы по-женски сентиментальным ни казался этот образ, он Прю нравился.

— Да, — вступил в разговор Маркус, который все это время наблюдал за Шапелем с выражением, которое Прю до конца не понимала — Пожалуйста, расскажите нам о рыцарях, мистер Шапель. Например, о де Фонсе.

Шапель бросил на Маркуса ничего не выражающий взгляд, однако, когда он обернулся к Прю, вид у него был такой, словно он ожидал от нее избавления. Кем бы ни был этот самый де Фонс, очевидно, Маркус уже слышал о нем. Мысль о том, что Прю чего-то не знает, претила девушке, поэтому она лишь улыбнулась в ответ.

— Мне тоже очень хотелось бы услышать какую-нибудь рыцарскую легенду.

Остальные поддержали ее, Шапель чуть вздохнул и покорно улыбнулся, признавая свое поражение.

— Хорошо.

И он начал свой рассказ. Доблестный рыцарь по имени Северьен де Фонс был молод, храбр и твердо верил, что его верный клинок и преданность Господу оградят его от всякого зла. Самонадеянность часто доводила его до безрассудства, и нередко он оказывался в положениях, которые могли бы стать безвыходными, если бы не преданные друзья и спутники.

Северьен любил юную девушку по имени Мари Она происходила из знатной и состоятельной семьи, поэтому Северьен постоянно пытался доказать ее родным, что он достоин ее руки. Он участвовал в турнирах, чтобы засвидетельствовать свою силу и отвагу. Он не раз пускался на поиски сокровищ, а также выполнял секретные поручения самого короля Франции, чтобы добыть золото и обеспечить достойное будущее любимой.

И вот однажды король Филипп послал Северьена и его друзей на поиски некоего таинственного предмета, который, по слухам, наделял своего обладателя огромной властью. Рыцарям пришлось долго сражаться, чтобы добраться до него. Их клинки покрылись кровью, тела были измождены и изранены, но в конце концов им удалось прорвать оборону противников и найти то, что они искали, — по крайней мере так они решили поначалу.

— Но это оказалось орудием зла. — Шапель старательно выделял каждое слово. — Когда Северьен и его спутники предъявили права на этот предмет от имени короля, на них пало ужасное проклятие.

Глаза Прю сделались шире.

— И что же это за проклятие?

Шапель одарил ее мягкой улыбкой:

— Сейчас я вам все объясню.

Проклятие, связанное с темной силой, превратило рыцарей в чудовищ. Они обрели невиданное могущество и могли получить все, что хотели, но обречены были вечно оставаться в тени, вызывая ужас и отвращение у всех, кто с ними сталкивался.

Северьен полагал, что его возлюбленная, Мари, все поймет, когда увидит его. Он надеялся произвести на нее впечатление своими вновь обретенными способностями. Но когда однажды ночью он явился к ней, девушка пришла в ужас от того, в кого он превратился. Она вырвалась из его объятий и бросилась вниз с балкона, предпочтя смертный грех жизни с таким созданием.

Тут Шапель сделал паузу, достаточно долгую, чтобы некоторые из присутствовавших обменялись недоуменными взглядами.

— А что стало с Северьеном? — осведомилась Кэролайн.

Шапель нахмурился, словно эта история пробуждала в нем неприятные воспоминания.

— Он был вне себя от горя и, наверное, покончил бы с собой, если бы мог. Однако он оказался трусом и предпочел ускользнуть назад в тень, где ему было и место, и навсегда покинуть свой дом и прежнюю жизнь.

Матильда вздохнула:

— Как печально!

Шапель кивнул:

— Северьен усвоил важный урок, пусть и дорогой ценой. Он научился контролировать демона внутри себя и узнал, как стать лучше, даже несмотря на проклятие. Его высокомерие и неосторожность стоили жизни любимой, и ему не хотелось, чтобы ее смерть оказалась напрасной.

— По-моему, Мари была просто дурочкой, — заметила Прю.

Шапель приподнял брови:

— Прошу прощения?

— Ни одна женщина, которая действительно любит мужчину, не отвернулась бы от него из-за проклятия. Если бы она и впрямь любила Северьена, то приняла его таким, какой он есть. В самом деле… зачем выбрасываться из окна только из-за того, что жених стал другим?

Очевидно, убежденность в ее словах вызывала у Шапеля сомнения.

— И вы бы не отвергли возлюбленного, который превратился в животное?

— Животное, которое, как вы сами только что заметили, сумело обуздать те самые черты своего характера, которые и привели его к беде, мистер Шапель. Даже самый дикий зверь способен быть мягким и нежным. Хотелось бы, чтобы то же самое относилось ко всем мужчинам.

Молино энергично закивал:

— Отлично сказано!

Шапель посмотрел на нее с каким-то странным выражением.

— Видимо, вы никогда не сталкивались с настоящим чудовищем, мисс Райленд. И молю Бога, чтобы этого никогда не случилось.

Его мелодраматический тон заставил Прю улыбнуться. Значит ли это, что ему приходилось сталкиваться с чудовищем?

— Если бы я его любила, мистер Шапель, он никогда не был бы чудовищем в моих глазах. Перемена, случившаяся с вашим рыцарем, весьма похвальна, вот только мне жаль, что он пошел на это ради недостойной его девицы.

Шапель выглядел так, словно ему на голову вылили ушат холодной воды. Маркус рассмеялся:

— На этой ноте, если вы меня извините, дамы и господа, я должен вас покинуть.

— Ох нет, Маркус, постойте! — Прю поднялась на ноги. — Мне нужно с вами поговорить.

Она хотела попрощаться с Шапелем и, конечно, принести ему свои извинения, если ее замечания его задели, однако его уже не было в комнате. Он выскользнул наружу через створчатые двери — без сомнения, чтобы выкурить вечернюю сигарету.

Или же он отказывался признать, что невеста Северьена, Мари, была его недостойна.

Глава 11

В течение двух последующих вечеров Прю почти не виделась с Шапелем. Разумеется, он присутствовал за обедом, но, хотя и вел себя с ней так, словно ничего не случилось, ни разу не зашел в библиотеку — по крайней мере когда Прю находилась там. Он явно избегал ее, и Прю даже задавалась вопросом, уж не проводил ли он время в обществе маленькой горничной. Сердце подсказывало, что дело тут было вовсе не в другой женщине, однако ее ум отказывался это принять. Впрочем, можно было только гадать, почему он вдруг стал ее избегать, — очевидно лишь то, что по какой-то непонятной причине ее отвергли.

По крайней мере две мысли все же приходили Прю в голову: во-первых, она надоела Шапелю, и он решил оставить все попытки ее очаровать, и, во-вторых, его обидело ее замечание по поводу истории рыцаря Северьена. Первое казалось Прю более правдоподобным, хотя и не хотелось в это верить.

Вероятно, именно ее болезнь оттолкнула его. Как бы неприятна ни была такая мысль, если дело действительно в этом, Шапеля можно понять. Многим людям вид крови казался отталкивающим и даже пугающим.

Или, возможно, ничего плохого не случилось. Возможно, Шапель просто не мог суетиться вокруг Прю всякий раз, когда они оказывались вместе. Эта мысль хоть и разочаровывала, зато в отличие от всех прочих оставляла место надежде. В конце концов, зачем было делать из него негодяя или распутника? Самое худшее, что он мог сделать, — это разбить ей сердце, а разбитое сердце в ее нынешнем положении вовсе не казалось такой уж большой трагедией.

В действительности Прю даже нравилась мысль о разбитом сердце. Хотя она понятия не имела, что это такое, зато прочла множество романов и поэм, из которых явствовало, что разбитое сердце обычно следовало за великой страстью или пылкой любовью. И то и другое стоило страданий.

И почему только ее внимание привлек не Маркус? Почему они так и остались просто друзьями, хотя между ними уже несколько месяцев назад мог завязаться роман? Прю знала Маркуса так хорошо, что с ним не пришлось бы гадать, что он думает или чувствует.

И все же не Маркус заставлял ее сердце биться чаще. Не с Маркусом хотелось проводить долгие вечера, когда она не хотела — или не могла — уснуть. Прю желала именно Шапеля. Наверное, потому, что он относился к ней как к равной и до сих пор не обращался с ней как с больным человеком. О Господи, только бы он не начал это делать сейчас!

И вот настал вечер празднества, отложенного из-за ее болезни, и Прю намеренно оделась так, чтобы привлечь внимание Шапеля.

Ее наряд состоял из нижней юбки, сшитой из матового сатина чайного цвета, поверх которой имелась другая, того же оттенка, но из гофрированного шифона. Шифоновый корсаж венчали тонкие кружева цвета слоновой кости с крупным цветочным узором, подчеркивавшие линию декольте. Груди высоко приподнимались над вырезом декольте благодаря тщательно зашнурованному корсету. Когда горничная помогала ей надеть корсет, потуже завязывая шнурки, Прю молила Бога, чтобы этим вечером с ней не случился очередной приступ. Пока что она не испытывала ни малейшего неудобства.

Парадный ансамбль довершали жемчуга — бледно-золотистые, переливавшиеся при свете свечей. Они облегали шею Прю и свешивались с мочек ушей. Волосы были свободно уложены на затылке в затейливую прическу, которая, казалось, вот-вот рассыплется от малейшего дуновения ветерка, хотя в действительности ничего подобного ей не угрожало.

Прю была довольна своей внешностью. Под глазами уже не осталось синяков, щеки разрумянились, глаза сияли. Она выглядела здоровой и крепкой — настолько, что сама готова была в это поверить.

И подумать только, уже завтра эта мечта могла стать реальностью. Слава Богу за этот праздник и за возможность развлечься, ибо Прю даже не представляла себе, что бы она делала, если бы ей пришлось провести весь вечер, строя предположения, что именно им удастся обнаружить завтра, если — когда — они проникнут в погреб. Однако легкая дрожь разочарования все-таки пробежала по ее спине. Ведь если — когда — они найдут Грааль, у Шапеля уже не будет причин задерживаться в Тинтагеле… если только, конечно, он не решит остаться ради нее.

От этой мысли в груди Прю все сжалось так, что она с трудом перевела дыхание. Сейчас лучше об этом не думать. Сегодня вечером пришла ее очередь ловить моменты… и Шапеля.

Прю хотела не просто страсти. Она хотела, чтобы ее любили и ею дорожили, и понимала, что он один мог дать ей это. Когда-то давно она была обыкновенной молодой женщиной из высшего общества с самыми радужными надеждами на будущее. Теперь же эти надежды остались в прошлом. Ей представлялся случай обрести нечто по-настоящему особенное, мимолетное и, увы, слишком редкое.

Вечеринка устраивалась в музыкальном салоне на первом этаже. Створчатые двери, ведущие в персиковую гостиную, были открыты, увеличивая пространство для развлечений и давая возможность гостям потанцевать, если они того пожелают. Собрание было не слишком многолюдным — присутствовало от пятидесяти до семидесяти пяти человек, все мелкие дворяне или члены наиболее уважаемых в округе семей. Отец пригласил даже местного викария, чтобы тот составил компанию отцу Молино — хотя, по мнению Прю, мистер Фидерс был слишком набожен и, как следствие, слишком склонен судить других, чтобы завести дружбу с католическим священником.

Однако Молино заботил ее сейчас меньше всего. Прю вошла в комнату, улыбаясь и приветствуя тех из гостей, которые привлекали ее внимание или искали ее. Она пожелала доброго вечера сестрам и их мужьям и задержалась возле отца ровно столько, сколько потребовалось, чтобы мягко пожать ему руку. Все это она делала, словно движимая чьей-то невидимой волей. Взгляд ее между тем то и дело пробегал по толпе в поисках знакомой золотоволосой головы.

Сердце подскочило в груди, когда Прю наконец заметила его. Он как раз выходил из комнаты в сад. Отлично. Таким образом ей удастся хоть немного побыть с ним наедине.

Казалось, понадобилась целая вечность, чтобы пробраться сквозь толпу. Всем хотелось непременно побеседовать с Прю, и вина за это лежала лишь на ней одной. Раскопки отнимали столь значительную часть ее времени, что она стала редко бывать в деревне, пренебрегая своими прежними привычками и обязанностями, — упущение, которого впредь нельзя допускать.

Наконец Прю достигла выхода. Похоже, никто не заметил, как она потихоньку ускользнула следом за Шапелем и, повернув ручку двери, вышла в прохладную ночь. На какое-то мгновение она остановилась в лужице света, лившегося на холодный камень, давая возможность глазам привыкнуть к тусклому свету фонарей.

Тут ее внимание привлекли мелькнувший в полумраке белоснежный галстук и горящий кончик сигареты. Прю углубилась в тень сада. Казалось, будто она покинула один мир и вступила в другой, незнакомый и экзотический. Разумеется, это было всего лишь игрой ее воображения, однако внутри все трепетало от странного предчувствия.

Юбки шелестели о невысокие каменные ступеньки, трава цеплялась за подол, пока она пробиралась через сад к Шапелю, и с каждым шагом ее сердце билось все отчаяннее. Никогда еще за всю ее жизнь ей не приходилось так волноваться перед встречей с другим человеком. И никогда еще она так не боялась быть отвергнутой.

— Прю? — Голос Шапеля прозвучал резко, почти укоризненно. — Что вы тут делаете?

— И вам добрый вечер. — В ее ответе было больше колкости, чем нужно, но, право же, ему не следовало ставить ее в глупое положение, заставляя разыскивать себя по всему саду.

Теперь Прю могла рассмотреть его лицо, освещенное огоньком сигареты, которой он как раз в этот момент затянулся. По крайней мере когда он выдохнул дым, у него хватило любезности выглядеть сконфуженным.

— Прошу прощения. Добрый вечер, Прю. Что привело вас сюда?

Как будто он сам этого не знал!

— Я искала вас, — ответила она прямо. — Последние несколько дней вы упорно избегаете меня, и я хочу спросить почему.

Ну вот. Наконец-то у нее хватило решимости задать мучивший ее вопрос вслух.

Теперь уже возмущенным выглядел Шапель. Лицо его приняло высокомерное выражение, которое, впрочем, ему очень шло.

— Я вовсе не собирался вас избегать.

Он предложил ей сигарету — жест, который одновременно и удивил ее, и согрел ей сердце. Обычно подобные жесты допускались лишь по отношению к близкому другу, а перед дамой ее круга такой выбор, как правило, и вовсе не стоял. Прю приняла у него сигарету, вертя тонкий бумажный цилиндр между пальцами, потом поднесла ее к губам и осторожно затянулась.

— Ох, прошу вас, — только и смогла ответить она, возведя глаза к небу. — Не надо оскорблять мой здравый смысл, отрицая очевидное. — Прю закашлялась и отдала сигарету ему. — Я лишь хочу знать почему. Уж не потому ли, что я… больна?

От этой мысли ей едва не сделалось дурно.

Красивое лицо Шапеля пересекла хмурая складка.

— Разумеется, нет. Неужели вы столь низкого мнения обо мне?

— Мне самой не хотелось в это верить, однако я не могу представить никакой другой причины.

До чего же дерзкой она казалась себе сейчас! За последнее время Прю стала нетерпимо относиться к любому жеманству, и это чувство с каждым днем лишь усиливалось.

— Не можете? — Шапель в последний раз затянулся, после чего швырнул сигарету в фонтан. Хорошо еще, что не в кусты, подумала про себя девушка. — Вообще никакой причины?

В его тоне присутствовали жесткие, даже угрожающие нотки, словно он считал ее либо притворщицей, либо дурочкой. И то и другое предположение ей совсем не нравилось.

— Никакой. — Руки Прю были сложены на груди. — Если только, конечно, тот поцелуй не был для вас всего лишь забавой и вы решили преследовать другую добычу — женщину, которая проживет достаточно долго, чтобы поддаться вашим чарам.

Как жестоко с ее стороны — и это тотчас отразилось на лице Шапеля.

— Целовать вас было одной из самых больших ошибок, которые я когда-либо совершал в жизни.

Его слова поразили ее сильнее, чем она могла себе представить.

— Понимаю.

Онемевшая и растерянная, Прю уже собиралась удалиться, однако Шапель схватил ее за руку.

— Нет, ничего вы не понимаете, маленькая глупышка.

Он притянул ее к себе, и Прю ощутила жар, исходивший от его тела, и теплое, пахнувшее табаком дыхание. Так хотелось оказаться к нему поближе, что она и не думала сопротивляться.

Лишь когда она почувствовала сквозь толстый слой юбок его ноги, прижатые к ней, пальцы Шапеля ослабили хватку. Выражение его лица смягчилось, однако глаза по-прежнему зловеще поблескивали.

— Хотите знать, Прю, почему тот поцелуй был ошибкой?

Потребовалась чуть ли не вся ее решимость, чтобы приподнять голову и встретиться с ним взглядом. Все остальное ушло на то, чтобы унять дрожь в подбородке.

— Потому, что он вам не понравился?

— Нет. — Прю так и встрепенулась, чувствуя, как его теплое дыхание ласкало ей щеку. — Напротив, потому, что он мне понравился настолько, что с тех пор я не могу думать ни о чем другом.

Восторг заставил Прю совсем потерять голову.

— И вы хотели бы повторить это?

Шапель в ответ лишь глухо простонал и наклонил голову, завладев ее губами. Прю приоткрыла рот, давая его языку проникнуть внутрь. От Шапеля исходил сладковатый табачный запах, а губы были гладкими и упругими. Мягко и решительно он обхватил ее одной рукой, а другой поддерживал спину, после чего прижал к себе так, что ее ноги оказались между его бедер. Даже несмотря на разделявшие их слои одежды, Прю не могла не почувствовать нарастающее напряжение в его теле.

Его руки скользнули вверх по ее спине к плечам и шее. Теплые пальцы касались обнаженной кожи, поглаживая выступ ключицы. Затем, подобно легчайшему дуновению ветерка, они поднялись к ее подбородку и затылку, придерживая ее голову. Он как будто опасался, что Прю отстранится от него прежде, чем он успеет полностью завладеть ее губами. Пока же давление его рта ослабло, и он неспешно нащупывал путь, целуя ее так, словно у них впереди была целая вечность, — что, как он и сам прекрасно понимал, было неправдой. Подобная сдержанность вызывала у Прю досаду. Ей хотелось еще раз насладиться его телом сполна, чтобы пальцы в неистовом порыве впивались ей в спину, и сдержанность, к которой ее приучали всю ее недолгую жизнь, тут была вовсе не к месту. Ей хотелось настоящей страсти, и она не могла тратить время на условности. Прю ожидала, что он станет обращаться с нею так, как обычно мужчина обращается с женщиной, которую желает так сильно, что это желание поглощает его целиком. Она и сама мечтала отдаться этому порыву. В отчаянии Прю ухватилась за плечи Шапеля, почувствовав тугие мускулы под тканью пиджака, и попыталась притянуть его к себе, однако Шапель не уступал. Ее пальцы невольно сжались в кулачки, она приподнялась на цыпочки, пытаясь навязать ему свою волю, однако он оказался сильнее.

Изменив тактику, Прю сама прижалась к нему вместо того, чтобы притянуть его к себе, тихо ахнув от удовольствия, когда его крепкое и мускулистое тело встретилось с ее собственным, мягким и гибким. Это движение застало его врасплох, заставив оторвать от нее губы.

— Прошу вас, — прошептала она, уставившись в бездонные глубины его глаз. — Не надо обращаться со мной, как с чем-то слабым и хрупким. Лучше обращайтесь со мной как с женщиной, которую вы желаете больше любой другой на свете. Пожалуйста, дайте мне испытать это хоть раз в жизни.

На короткий миг, равный одному удару сердца, они уставились друг на друга, после чего Шапель снова опустил голову, словно колеблясь.

— Пожалуйста, Шапель! — взмолилась она, обхватив его лицо, такое красивое и печальное. — Я хочу, чтобы именно вы показали мне, что значит быть любимой.

Его хватка усилилась, и затем от самообладания Шапеля не осталось и следа.

Шапель не просто целовал ее — он буквально упивался ею. Его губы терзали ее разгоряченный сладкий рот. Он крепко удерживал ее, чтобы она и не думала вырваться. Руки его снова оказались на спине Прю и прижали ее к себе. Могла ли она почувствовать его возбуждение? Догадывалась ли она, как ему не терпелось ею обладать? И заметила ли она, какими острыми были его зубы, касавшиеся ее мягкого язычка? Достаточно одного легкого нажима — и ее сущность окажется у него во рту, густая, приятная и такая привычная на вкус.

Согласится ли она принять и его клыки, и его самого внутри себя в одном страстном порыве или же оттолкнет с презрением? Хуже того, не придет ли она, которая укоряла Мари, отвергшую Северьяна, в ужас, как только поймет, кем он был на самом деле? Одно дело клясться в любви и верности, когда речь шла не более чем о занимательной истории, и совсем другое — узнать, что все это правда.

Помоги ему Боже. Он, как мог, боролся с искушением, держался от нее в стороне, однако у него просто не хватило сил. Шапель не питался человеческими существами десятилетиями, возможно, даже веками — он уже потерял счет, — однако не мог прожить и пару дней, не поддавшись чарам Прю.

На его требовательный и пылкий поцелуй она ответила своим, столь же неистовым — таким неистовым, что в любом другом случае Шапель принял бы его за жест отчаяния. Но не с Прю. То была страсть в чистом виде. Она желала его, как только женщина могла желать мужчину, и это почти убивало его. Прю понятия не имела о том, каким чудовищем он стал, сколько ужасных дел совершил. Однако ему почему-то казалось, что она знала его лучше любого другого человека на свете, включая даже Молино. Эта женщина хотела его до такой степени, что готова рискнуть своей репутацией. Она хотела его настолько, что просила об объятии — не демона внутри его и не того человека, которым он был когда-то, но его самого.

Ее руки гладили его по спине и плечам, затем поднялись к его волосам, вцепившись в них мертвой хваткой. Неужели она и впрямь думала, что он ее покинет? Даже если бы такая мысль и пришла ему в голову, у него просто не хватило бы сил, чтобы отстраниться. Только не сейчас. Он еще не успел насытиться ею и сомневался, что это когда-либо произойдет.

Эта женщина представляла угрозу для него — куда большую, чем любой религиозный фанатик или охотник за демонами. Каким-то непостижимым образом ей удалось нащупать в нем остатки человечности — ту часть его существа, которая жаждала человеческого общества. Прю не только смогла ее найти, но и подпитывала ее, и это способствовало его насыщению лучше, чем любая кровь. Нельзя сказать, чтобы Шапель не испытывал желания попробовать ее на вкус. Такой соблазн присутствовал, и все же его тяга к ней как мужчины была гораздо сильнее, чем жажда испить ее крови. Он хотел, чтобы она любила его. Боже правый, как он хотел, чтобы она узнала, кто он такой, и смотрела бы на него без страха или отвращения.

Прю была такой нежной в его объятиях, такой гибкой и грациозной. Ее спина прогнулась под его ладонью, от разгоряченной кожи исходил тонкий аромат духов, и вся она была подобна подогретому и щедро приправленному пряностями вину, ласкающему язык изысканным вкусом. Мягкие, податливые груди так и льнули к нему, и Шапель, оторвав руку от ее спины, просунул ее под мышку Прю, чтобы затем обхватить один из упругих холмиков ладонью. Прю простонала в ответ, припав губами к его рту и прижавшись бедрами к его чреслам. Будь он проклят, этот тугой корсет… совершенно невозможно просунуть под него руку, не повредив при этом платье. Впрочем, Шапель мог расстегнуть его. Или разорвать. Или просто уложить ее на скамейку и…

Тут он почувствовал во рту привкус крови, очень слабый, едва уловимый. Шапель мог бы и вовсе его не заметить, если бы не то обстоятельство, что кровь принадлежала не ему, а Прю. Должно быть, она оцарапала язык об один из его клыков. Слава Богу, что она не обратила на это внимания. Однако Шапель это заметил — а также демон, таившийся внутри его. О Господи! Вкус был почти неощутимым, но вместе с тем чудесным и дурманящим, как в его самых сокровенных мечтах.

Мускулы в его деснах непроизвольно сжались, выталкивая наружу клыки. Еще совсем немного, и она их увидит. Достаточно одного неверного движения языка, и дело уже не ограничится крохотной ранкой. От голода у него начались спазмы в желудке, словно кто-то раздирал когтями внутренности, поднимаясь все выше и выше к груди. Мускулы в теле напряглись, готовые к атаке. Он мог действовать настолько быстро, что она ничего не почувствует, пока не будет уже слишком поздно. Ничто не мешало ему погрузить клыки в ее пышную грудь или стройную шею и вобрать в себя ее сущность прежде, чем она поймет, что происходит.

Однако он не мог этого сделать.

Собрав всю свою волю, Шапель оттолкнул Прю. Она попятилась, но не упала, а он не сделал ни малейшего движения, чтобы ее поддержать. Это было небезопасно. Дыхание его сделалось прерывистым, ночной ветер шумел в ушах.

— Шапель? — Голос Прю был хриплым и низким от страстной тоски. Как же ему не терпелось дать ей то, чего желали они оба. Но он скорее согласился бы задеть ее чувства, чем ранить физически.

— Я должен идти, — выпалил он и поморщился от резкого звука собственного голоса. Да, нужно уходить. Сейчас его самоконтроль казался слишком уж хрупким. Он слышал неровное биение ее сердца, обонял ее желание, чувствовал жар ее тела. Ее вкус, каким бы слабым он ни был, до сих пор жег ему язык, так что голод почти доводил до безумия.

— В чем дело? — Прю протянула к нему руки, однако Шапель уже оказался вне пределов досягаемости. У него выворачивало желудок так, что он едва не согнулся вдвое. До чего же легко было овладеть ею, перекинув ее через руку или уложив на мягкую траву. Никто и не заметит крохотной ранки на внутренней стороне бедра. Или же он мог укусить ее прямо там, между влажных губ в самом сокровенном месте, постепенно подводя ее к вершине удовольствия, пока она утоляет его голод.

Однако этому не суждено было случиться. В последнее время ему не так часто случалось питаться, и если он сейчас потеряет контроль, то может просто ее убить — как когда-то Дре убил ту бедную девушку перед тем, как покончить с собой.

О Боже!

— Мне очень жаль.

Слова прозвучали по меньшей мере избито, однако Шапель хотел, чтобы Прю поняла — она не сделала ничего дурного.

— Я не… Прошу прощения.

И тут он развернулся на каблуках и бросился бежать, устремляясь мимо дома в кромешный мрак за его пределами. Глаза его ясно различали каждое препятствие, каждую борозду, каждую норку на пути. Как только Шапель понял, что находится в безопасности и тьма надежно скрывает его от человеческих взоров, он взмыл вверх, к небу, и полетел в сторону ближайшего города. В глубине души он сознавал: то, что он собирался сделать, предосудительно, но вместе с тем совершенно необходимо. Вампир не мог рисковать жизнью людей из-за обуревавшего его голода, тем более ему было известно, как его утолить.

Сейчас настала пора проверить, действительно ли теории Молино верны. Время поставить на карту все, во что он верил до сих пор, ибо он не хотел из-за собственных убеждений подвергать опасности Прю.

Кроме того, ему приходилось признать, хотя бы и про себя, что когда настанет время отведать крови Прю, он должен быть совершенно уверен в том, что не погубит ее. Шапель скорее сгорит в лучах рассветного солнца, чем позволит себе причинить ей вред. Только не ей.

Шапель летел долго, очень долго. Впрочем, его это не беспокоило — вечер только начинался, и он успеет вернуться, чтобы осмотреть погреб до Маркуса. Или же Молино сделает все, чтобы Маркус не проник в погреб без него. Этот священник, несмотря на годы и сан, все еще оставался той еще бестией.

Судя по некоторым фразам, вырвавшимся у молодого человека во время их ночного разговора, он попытается добраться до погреба раньше Шапеля. Разумеется, Маркус не настолько глуп, чтобы предпринять вылазку ночью, однако Шапель опасался, что он попытается сделать это на рассвете, когда, по верованиям людей, вампиры слабее всего.

Заблуждение. Именно в сумеречные часы угасающего дня или уходящей ночи вампиры становились особенно опасными. Темпл мог испытывать утомление, однако это с лихвой возмещалось инстинктом выживания. Рассвет делал вампира раздражительным и непредсказуемым.

Именно поэтому Шапель попросил Молино наблюдать за комнатой Грея. От самого Шапеля, едва солнце начнет подниматься над горизонтом, будет мало толка, однако священник проследит, чтобы Маркус не смог попасть в этот погреб.

Впрочем, сейчас Маркус Грей заботит Шапеля меньше всего. Он сосредоточился исключительно на чувстве голоса. Шапель мог как угодно оправдывать свое поведение, но все в конечном счете сводилось к одному: он собирался нарушить клятву, данную себе в день самоубийства Дре. Впервые за сотни лет он готов был поддаться темной стороне своей натуры. Своей истинной натуры.

Отыскать нужное направление не составило труда. Здание находилось в одной и той же части города из поколения в поколение. Иногда оно переходило от одной семьи к другой, иногда его перепродавали или проигрывали в азартные игры, однако обитатели его всегда оставались теми же. Самому Шапелю никогда не случалось заглядывать внутрь, но он знал, что Райн частенько заходил сюда… для разрядки.

Едва он переступил порог, как хозяйка публичного дома вскинула голову, глаза ее блеснули при виде гостя.

— Добрый вечер, сэр. Чем могу вам служить?

— Мне нужны девушки. — Голос его все еще звучал резковато, хотя и не так, как несколько минут назад.

Женщина улыбнулась:

— Да, конечно. Пройдемте со мной.

Шапель последовал за ней через узкий коридор в гостиную, где удобно расположились около дюжины девиц в тонком, пенистом нижнем белье, словно дорогие конфеты в коробке. Женщина все еще улыбалась, видимо, не без основания гордясь своими питомцами, — все они были молодыми, здоровыми, полными жизненной силы. Этот бордель явно не принадлежал к числу рядовых.

— Вот те дамы, которые еще не заняты на эту ночь. Выбирайте любую, какая вам понравится.

Шапель бросил на нее ленивый взгляд.

— Я хочу всех сразу.

Глаза женщины округлились.

— Всех? — Затем она соблазнительно улыбнулась. — Как вам будет угодно, сэр, если только вы в состоянии платить.

Шапель вынул из кармана пиджака пачку банкнот — за многие годы он приучился повсюду носить с собой деньги, ибо никогда нельзя предугадать, в какую переделку он попадет, — и отдал их хозяйке.

— Этого достаточно?

Ее густо подведенные тенями глаза так и вспыхнули, пока она пересчитывала банкноты.

— Да, конечно, сэр. Здесь хватит денег для всех двенадцати. Дамы, вот этот джентльмен хочет провести время с каждой из вас.

Девушки, разумеется, тут же изобразили бурное оживление. Хозяйка уже собралась уходить, однако Шапель остановил ее, положив ладонь ей на руку.

— Сэр?

Губы Шапеля медленно скривились в улыбке. Десны ныли, мускулы в челюстях словно сами выталкивали клыки наружу, пересохший рот увлажнился слюной. Инстинкт вампира начал мало-помалу овладевать им.

— Мне нужны не двенадцать.

Женщина покраснела — что, как он готов был поручиться, случалось с нею не часто.

— Но, сэр, мне показалось, вы сами только что сказали, что хотите их всех.

Шапель встретил на себе взгляд ее широко открытых, обворожительных глаз с улыбкой кота, которому попалась особенно жирная мышь. Он наклонился к женщине поближе, вбирая в себя запах ее духов и жар ее тела, после чего с намеренной неспешностью выдохнул почти у самого ее уха.

— Да, верно.

Она вздрогнула. Он был уже так близко, что мог заметить гусиную кожу на ее обнаженных руках, обонять запах страха и возбуждения, струившегося по ее венам. Он даже не пытался ее уговорить — она сама вытянула шею, словно приглашая его. Женщины почему-то всегда так поступали, словно в его объятиях находили нечто чрезвычайно соблазнительное. Ему следовало отстраниться, но она находилась совсем рядом, готовая ему угодить, а он успел так сильно изголодаться…

— Полагаю, мадам, что вместе с вами мы доведем общее число до тринадцати.

Глава 12

Либо она действовала на мужчин как яд, либо с Шапелем и впрямь что-то неладно.

Сидя в ночной рубашке перед туалетным столиком и расчесывая перед сном волосы, Прю мрачно обдумывала события минувшего вечера. Роскошное платье, которое ей довелось поносить всего несколько минут, теперь лежало перекинутым через спинку кресла. Завтра его снова уберут в шкаф, и одному лишь Богу ведомо, придется ли ей когда-нибудь надеть этот наряд снова.

Положив расческу на столик, девушка поднялась с места. Что такое случилось с Шапелем, что он так поспешно удалился? Он даже согнулся чуть ли не вдвое, как от острой боли, и затем бегом устремился в непроглядную ночь. Вернулся ли он? Если да, то он не потрудился снова появиться на вечеринке. Даже отец Молино не знал, где он. И Прю так и не осмелилась никому рассказать об их свидании в саду, а также о том, что именно ее поцелуй заставил Шапеля с криком скрыться в темноте. Возможно, слово «крик» было и не вполне уместно, в действительности он не повышал голоса, однако он с тем же успехом мог и завопить. Как она могла надеяться испытать в жизни настоящую страсть, если единственный мужчина, которого она желала, отказывался ей уступать?

Тут в ее мысли проник какой-то слабый звук. В чем дело? Звук раздался снова. Кто-то стучал в дверь, и ее снова охватил прилив надежды. Быть может, это Шапель?

Быстрыми, неслышными шагами Прю проследовала по ковру к двери и открыла ее. Однако сердце в груди упало, когда вместо Шапеля она увидела Маркуса, державшего в руках какой-то сверток с вещами.

— Маркус! Что вы здесь делаете?

Эти слова, однако, вырвались у нее почти шепотом и потому не прозвучали достаточно укоризненно.

Вместо ответа Маркус втолкнул ее назад в комнату, вошел и закрыл за собой дверь. Боже милостивый, что он еще затеял?

Молодой человек швырнул ей сверток с вещами.

— Наденьте вот это и идите со мной.

В свертке находилась мужская одежда.

— Зачем мне это? — Будь у Прю больше тщеславия, она бы вообразила, что он пытается склонить ее к побегу, однако Маркус не производил впечатления отчаянного ловеласа.

— Не можете же вы отправиться к развалинам в таком виде. — Он жестом указал на ее ночную рубашку.

— К развалинам? — От одного упоминания о них сердце в груди Прю подскочило. — Мы отправляемся туда? Прямо сейчас?

Он кивнул:

— Одевайтесь.

Такое нетерпение ему обычно было несвойственно. Прю направилась к гардеробной, однако движения ее казались неспешными.

— Но до рассвета еще по меньшей мере два часа.

— Поэтому-то мы и отправляемся туда немедленно. Священник еще спит, а Шапель исчез.

— Исчез? — Она так и замерла на месте. — Где же он?

Маркус поравнялся с нею, мягко, но настойчиво подталкивая в сторону гардеробной.

— Точно неизвестно. Его не было на месте раскопок, но это лишь вопрос времени. Вот почему нам нужно поторопиться.

Прю уперлась каблучками в ковер.

— А почему мы собираемся туда без него или отца Молино?

Маркус раздраженно вздохнул. Положив руки на плечи девушки, он развернул ее, оказавшись с ней лицом к лицу.

— Да потому, что я хочу, чтобы тот предмет, который находится в погребе, чем бы он ни оказался, достался вам, Прю. Я хочу, чтобы вы сами, и никто другой за вас, сделали свой выбор. Понимаете, о чем я?

Да, кажется, она его поняла, однако взволнованный вид Маркуса ее смущал. По-видимому, его беспокоило, что Молино и Шапель могут попытаться скрыться с Граалем прежде, чем ей представится случай им воспользоваться. Сама Прю не хотела думать так дурно ни о священнике, ни о Шапеле, но, в конце концов, что она знала об их подлинных мотивах? Она доверяла им обоим, однако они служили в первую очередь интересам церкви, а отнюдь не ее собственным.

— Я постараюсь обернуться как можно скорее, — заверила она Маркуса и тут же скрылась в гардеробной.

Единственным предметом одежды, который ей подошел, были чулки. Брюки оказались слишком широкими в талии и узкими в бедрах, к тому же на несколько дюймов длиннее, чем следовало. Рубашка тоже была велика, но она заправила ее в брюки, чтобы те не сползали с талии. Более подходящая по размеру куртка, вероятно, принадлежала какому-нибудь мужчине невысокого роста или же подростку. Девушка надела собственные ботинки и заколола волосы на затылке в небрежный пучок.

Маркус крупными шагами расхаживал по ее комнате, когда Прю наконец появилась.

— Ну, как я выгляжу?

— Смехотворно, — отозвался он с улыбкой. — Вы готовы?

Прю кивнула. Да, она была готова.

Покинув ее комнату, они потихоньку спустились вниз по лестнице. Едва оказавшись снаружи, Маркус проводил ее к конюшне за домом, где их уже поджидали лошади. Подсадив Прю, он сам вскочил в седло и, пришпорив лошадь, поскакал в направлении раскопок.

Было темно, луна стояла низко над горизонтом, и света от нее хватало лишь на то, чтобы видеть в нескольких шагах впереди себя. Однако ни наездникам, ни лошадям ничего другого и не требовалось — животные знали дорогу не хуже Маркуса и Прю. Ночь вокруг шепотом напевала свою нежную мелодию. Где-то ухнула сова, летучая мышь прошмыгнула так близко, что Прю могла расслышать колыхание ее крыльев. Прохладный ветерок, обдувавший кожу, приносил желанное облегчение после влажной жары дня. Сколько тишины и покоя было в этой ночи!

Поездка оказалась не короткой, но и не долгой. Участок примыкал к бывшей южной границе усадьбы, почти в миле от дома, поэтому у Прю хватило времени, чтобы еще раз подумать о Шапеле и поцелуе, которым они обменялись.

«Я не мог думать ни о чем другом», — признался он ей тогда, и от его голоса в душе у нее все таяло. Очевидно, Прю не была для него ядом, но, если он так хотел ее поцелуя, зачем убежал?

Зачем мучить себя подобным образом? Разве у Прю не имелось сейчас множество других — и куда более важных — забот? Без сомнения, когда она увидит Шапеля в следующий раз, он не только извинится за свой поступок, но и попытается как-то его объяснить.

Прю обратилась мыслями к Граалю. Удастся ли им с Маркусом найти его, когда они наконец проникнут в погреб? Да, да. Он должен быть там. Никакой иной мысли Прю в данный момент допускать не хотела.

И как она поступит, получив возможность продлить свою жизнь? Имелось так много мест, которые ей хотелось посетить, так много вещей, которые хотелось испытать, что было трудно решить, с чего же начать. Лишь одно она намеревалась сделать в любом случае — заняться любовью с Шапелем. Ей было совсем не стыдно в этом признаться, каким бы неприличным это ни казалось. И уж меньше всего хотелось возвращаться к тому образу жизни, который ожидало от нее высшее общество. Человеческое существование и, впрямь слишком быстротечно, чтобы растрачивать его понапрасну, и когда час пробьет, ей не придется сожалеть о том, что она сделала или не сделала.

Прю думала о тех местах, где ей хотелось бы побывать, — и тут же представляла рядом с собой Шапеля. Они смогут вместе осматривать красоты Греции, любоваться лунным светом на поверхности моря или захватывающим зрелищем заката над Карпатскими горами.

Такие размышления заняли весь остаток пути до места раскопок, вызывая улыбку на губах Прю. Она чувствовала легкость на сердце, которое забилось чаще от предчувствия, едва она и Маркус сделали первый шаг к входу в погреб. Ступеньки здесь были грубо вытесанными и неровными, но зато широкими, так что она не подвергалась риску упасть. Маркус высоко поднял фонарь, и они начали спуск. Но едва слабый золотистый отблеск света коснулся входа, как Прю остановилась в нерешительности.

Дверь оказалась открытой.

Открылась ли она сама по себе, или же здесь кто-то успел побывать? Прю опустила взгляд. На грязи четко отпечатались чьи-то следы, однако они могли принадлежать не взломщикам, а рабочим или даже самому Маркусу.

Неужели он успел проникнуть в погреб, несмотря на обещание дождаться ее? Или же тут орудовали воры? Прю уже открыла было рот, собираясь задать вопрос, однако молодой человек сам обернулся к ней и покачал головой. Выражение его лица представляло собой сочетание ярости и тревоги. Нет, дверь открыл не Маркус.

Прю нервно осмотрелась вокруг, однако не заметила в ночном мраке никаких признаков или звуков, свидетельствовавших о присутствии незваных гостей.

Разве Маркус не приказал своим людям наблюдать за отверстием? Столь важное открытие, как Грааль, безусловно, требовало охраны. Вряд ли Маркус мог упустить такую важную деталь из виду.

Вероятно, его люди проникли внутрь, чтобы удовлетворить собственное любопытство. Но это вполне мог оказаться и Шапель. Что, если он пришел осмотреть погреб? Что, если он и Молино намеревались украсть у нее чашу? Что, если он покинул ее так внезапно именно потому, что вынашивал планы ее предать и чувствовал себя виноватым?

Довольно вопросов. В конце концов, все ответы на них находились внутри погреба, и они с Маркусом твердо намерены были их найти. И если кто-нибудь попытается отнять у нее Грааль, она не собиралась сдаваться без боя. Не для того она зашла так далеко, чтобы в последнюю минуту отступить.

Воздух заполнил легкие Прю, едва она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Коленки слегка дрожали, когда Маркус передал ей фонарь, вынул из куртки пистолет и открыл дверь достаточно, чтобы они могли пройти внутрь. Неужели он думал, что человек, проникший туда, кем бы он ни был, все еще находился там? И неужели этот человек представлял для них столь серьезную угрозу?

Пожалуйста, только бы это не оказался Шапель.

Кроме фонаря, в сырой, пропахшей грязью комнате не было другого источника света. И ни звука вокруг, если не считать их дыхания, ее собственное, как казалось Прю, производило столько шума, что могло бы разбудить мертвеца.

Фонарь освещал предметы на расстоянии не более нескольких футов. Прю повернула фитиль, чтобы пламя горело ярче. Она и Маркус стояли бок о бок, подмечая взглядом каждую деталь.

Погреб напоминал монашескую келью — койка в углу, рядом ночной столик, на нем лампа. Одеяла на койке выглядели смятыми, словно ее обитатель отдыхал тут совсем недавно. У противоположной стены стоял грубо сколоченный стол, к которому был пододвинут всего один стул. На стене над столом висела картина с изображением средневекового рыцаря и его дамы. В этой комнате явно кто-то жил. Но вот находился ли этот «кто-то» до сих пор здесь?

— Тут никого нет. — Маркус убрал пистолет обратно в карман.

— Но явно кто-то был, — высказала Прю вслух их общую догадку. — Можно ли сказать по виду комнаты, не пропал ли из нее какой-нибудь предмет?

— Не уверен, что могу утверждать это в точности, — отозвался молодой человек. — Ищите те места, где слой пыли потревожен.

Прю так и сделала. Однако либо света фонаря оказалось недостаточно, либо ни один предмет в комнате не был сдвинут с места — или же тот, кто здесь обитал, старался поддерживать порядок в своем жилище.

Тут ее внимание привлек гобелен на стене, и она поднесла к нему фонарь, чтобы лучше рассмотреть. Он показался ей слегка перекошенным, а за ним виднелось нечто напоминавшее потайной ход. Боже правый, что это за место?

С колотящимся от волнения сердцем Прю сделала шаг вперед, затем еще и еще. Грааль мог быть спрятан в глубине коридора. Она была уже почти на месте, по другую сторону от койки, но тут ее нога задела за что-то, и Прю оступилась.

Опустив фонарь, чтобы осветить себе путь, она взглянула под ноги, и сердце в ее груди тут же подскочило к самой гортани.

— О Боже мой!

Грязный пол был усыпан осколками разбитого стекла. Кто-то швырнул прямо в гальку пивную кружку вместе с рубашкой. Однако вовсе не это привело ее в такой ужас.

Это был мертвый человек, уставившийся на нее безжизненными глазами. Вопль застыл в горле Прю, а в груди все сжалось так, что ей показалось, будто она вот-вот лишится чувств.

Лицо мертвеца было совершенно обезображено, словно его растерзал дикий зверь.

Прю почувствовала привкус желчи. Кто мог совершить подобное? И — что важнее — не находился ли убийца до сих пор где-то рядом, готовый напасть?

— Прю? — Голос Маркуса был полон беспокойства. — В чем дело?

Он подошел к Прю, а она развернулась на пятках, стараясь не наступить на труп бедняги, и едва не споткнулась. Будь на ней пышные юбки, Прю бы и не заметила, как что-то уцепилось за ее ногу. Однако она это почувствовала и почти тут же услышала приглушенный звук, похожий на удар по мячу.

Жгучая боль пронзила ее грудь. Прю тихо охнула во тьме, едва не выронив фонарь. Затем опустила глаза и увидела торчащий из груди маленький дротик.

Какого черта?

По-видимому, она попалась в какую-то ловушку, и вполне возможно, что то же самое случилось с несчастным на полу. Неужели и ее ждала та же судьба?

— Прю? — Голос Маркуса прозвучал неразборчиво. — Прю!

У Прю подкосились колени, ее охватил внезапный приступ головокружения. Маркус успел подхватить ее, однако фонарь все же выпал из ее рук прямо на грязный пол, осветив остальную часть тела мужчины в черном. Перед глазами Прю все поплыло, над верхней губой крупными каплями выступил пот.

Яд. Ее отравили.

— Я не хочу умирать! — всхлипнула Прю, ухватившись за плечи Маркуса.

— Я приведу помощь. — Ей еще никогда не приходилось видеть Маркуса в таком ужасе. — Старайтесь не двигаться, Прю. Я сейчас же вернусь.

Молодой человек поднял ее и уложил на койку.

— Лежите спокойно, — приказал он.

Лежать спокойно? Что, черт побери, ей еще оставалось делать? Какой же глупой она оказалась! Нужно было остаться в комнате. Почему она не уговорила Маркуса подождать хотя бы до рассвета? Или до возвращения Шапеля?

Она доверяла Шапелю, понимая в глубине души, что он один способен был оградить ее от беды. Прю и так осталось жить недолго, однако ее опрометчивость стоила ей даже этой малости.

Теперь-то он понимал, что значит находиться в мире с самим собой.

Паря по бледнеющему небосклону, Шапель чувствовал такую легкость, какой не помнил вот уже в течение нескольких столетий. Как будто, совершив один непростительный грех и обрекая себя на вечное проклятие, он тем самым обрел наконец спокойствие.

Хозяйка борделя догадалась, кто он такой, как только он ей улыбнулся. Как ни странно, вид его клыков изгладил последние следы тревоги в ее взгляде. Все, что от него требовалось, — это упомянуть имя Райна, и хозяйка вместе с девушками уже знали, как ему услужить. Ему не приходилось волноваться по поводу утраты контроля над собой, поскольку хозяйка все время находилась рядом, зорко следя за тем, чтобы, как только он получил достаточно от одной девушки, ему тут же дали другую. Он взял от каждой совсем немного крови, так что они не почувствовали никакой слабости — однако этого оказалось достаточно, чтобы он ощутил прилив сил, какого не случалось с ним очень давно. Он не отдал им своей собственной крови, поэтому проклятие не передастся дальше.

Теперь он способен противостоять чарам Прю. Теперь уже не нужно беспокоиться о том, что он может причинить ей вред, если не хуже. Он не станет навязываться ей против воли, как это случилось с Мари. Он может касаться ее, целовать ее, не опасаясь утратить над собой власть — по крайней мере над демоном внутри его. Он не мог гарантировать, однако, что как человек не лишится рассудка, едва дотронувшись до нее.

И он непременно дотронется до нее — а если она ему позволит, то зайдет дальше. Не имеет значения, что Прю принадлежит к благородной фамилии и, судя по всему, до сих пор девственница. Он желал ее, а она была уже достаточно взрослой, чтобы решать самой, чего хочет. Возможно, она и была невинной, но уж никак не невежественной.

Он не станет торопить события. Он сделает все, чтобы Прю чувствовала себя хорошо. Он будет ласкать ее тело, пробовать ее на вкус, всячески ублажать, пока она не окажется, безвольная и пресыщенная, в его объятиях. И тогда он овладеет ею — медленно, без лишних усилий, наблюдая за ее лицом, когда блаженство достигнет вершины. Одна мысль об этом возбуждала Шапеля не на шутку.

Конечно, ему придется извиниться перед нею за то, что сбежал. Он постарается придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение, чтобы не предстать перед ней сумасшедшим или слабаком.

Господи, как же он надеялся, что в погребе действительно находится Грааль, а не Темпл с его чашей проклятия! Шапель желал этого так отчаянно только ради Прю. Ему не хотелось видеть опустошенное выражение ее лица, если все ее надежды рухнут, и вместе с тем он переживал, что не сможет в решающую минуту находиться рядом с ней, поскольку солнечный свет его испепелит. Разве что Маркус сдержит свое слово и позволит ему провести разведку первым — тогда он сможет разделить боль и разочарование Прю в первое же мгновение, как только они обрушатся на нее.

Сменив направление на западное, Шапель подлетел чуть ближе к земле. Тень Роузкорта уже маячила в отдалении. Он был почти на месте. Приземлившись на балконе рядом с комнатой Прю, он легко распахнул двери и сделал шаг внутрь.

Прю там не оказалось.

Как и в библиотеке. Где же она, черт возьми?

Одна простая, но пугающая догадка тотчас пришла ему в голову. Стремительный, безмолвный, Шапель промчался через весь дом к комнате Маркуса Грея. Та тоже оказалась пустой.

Будь они оба неладны с их глупостью и неосторожностью!

Шапель выскочил из дома, готовый лететь к злополучному погребу, но тут до него донесся стук копыт приближающейся лошади. Он сразу устремился в ту сторону. Инстинкт подсказывал, что этим всадником, мчавшимся так, словно за ним гнались все силы ада, был скорее всего Маркус. Но где же Прю?

И лошадь, и всадник встрепенулись, когда Шапель резко остановился перед ними. Похоже, бег нисколько его не утомил. От Маркуса волнами исходил страх, но не перед Шапелем, а перед кем-то — или чем-то — еще.

— Прю ранена. Она в погребе. Ей нужна помощь.

Шапеля охватил ужас, однако он сумел с ним совладать.

— Разбудите Молино. Я сам схожу за ней.

Он даже не стал дожидаться ответа Маркуса, прежде чем снова сорваться с места и умчаться в ночь. Шапель прекрасно видел в темноте и очень скоро заметил впереди груду земли и камней, оставшихся от часовни, рядом с его главной целью — погребом.

Он принюхался и почти тут же почувствовал знакомый, бередящий сердце запах. Не Темпла, хотя воздух все еще хранил следы его присутствия.

Прю.

Она действительно была где-то здесь, однако к ее привычному запаху примешивалось нечто другое, из-за чего страх, который он всеми силами старался держать в узде, грозил вырваться наружу. Он смутно помнил этот запах, однако пока не в состоянии был его определить.

Шапель не колеблясь перепрыгнул через несколько ступенек и приземлился перед самой дверью, рывком распахнул ее, так что она с силой ударилась о стену, и протиснулся в погреб.

Ничего. Ни нападения вампира, ни дружеского приветствия. Совсем ничего.

Впрочем, нет. На полу лежал труп какого-то неизвестного мужчины, а на койке в углу, в слабом свете упавшей лампы, Шапель увидел Прю. Та распласталась на спине совершенно неподвижно, словно брошенная кукла. Шапель слышал ее неровное дыхание и рассмотрел зловещую бледность ее гладкой кожи. Даже не прикасаясь к ней, не имея ни малейшего понятия, что здесь произошло, он понял, что она умирала.

В один миг Шапель оказался рядом с Прю и осторожно поднял ее на руки. Глаза ее так и не открылись, а губы выглядели такими же безжизненными, как и щеки. Кожу девушки покрывали капли пота, делавшие ее липкой на ощупь. Однако он не смог рассмотреть на ее теле никаких отчетливых следов, никаких признаков борьбы. Впрочем, он этого и не ожидал — с того самого момента, когда Шапель уловил в воздухе запах ее крови, он понял, что Темпл не имел к этому отношения, по крайней мере непосредственного. Мертвецу рядом с Прю повезло куда меньше — запах Темпла окутывал его со всех сторон. Его убил вампир.

Хрупкое тело Прю сотрясла дрожь. Она судорожно вздохнула.

Им овладела паника. Она не могла умереть. Только не так. Шапель прижал ладонь к ее груди. Сердце билось — с трудом, но билось.

Звук разрывающейся ткани только подчеркивал зловещую тишину вокруг Шапель вынул дротик из груди Прю. От места ранения во все стороны, словно щупальца, распространялись устрашающего вида кровоподтеки. Нахмурившись, Шапель принюхался к кончику дротика. Знакомый запах вызвал у него приступ тошноты, и он невольно прикрыл глаза.

О Господи.

Он узнал этот яд — редкий, старинный и лишь с трудом поддающийся противоядию. Подобный яд мог лишить вампира или оборотня его способностей, а для человека был смертелен. Точно такой же яд едва не убил Шапеля в ту ночь, когда они нашли Чашу Крови. Против этого яда имелось лишь одно средство — кровь вампира.

Близился рассвет. Если он и дальше будет медлить, Прю умрет прямо здесь, и он будет бессилен это предотвратить.

Ему оставалось лишь молить Бога, чтобы то, что он собирался сейчас сделать, оказалось достаточным для ее спасения.

— Пожалуйста, — прошептал он, наклонив голову и позволив клыкам выскользнуть из десен. — Прошу тебя!

Собрав всю решимость, Шапель погрузил зубы в нежную грудь Прю, в том самом месте, куда вошел дротик. Он действовал с неистовой силой, разорвав ей кожу и образовав на ней рану достаточно большую, чтобы можно было высосать яд как можно быстрее, после чего принялся вбирать в себя ее отравленную кровь. Давясь, он пил и пил до тех пор, пока привкус яда не исчез и осталась лишь сладкая, пьянящая сущность Прю.

Когда Шапель поднял голову, она выглядела еще бледнее, чем раньше. На груди ее зияла уродливая рана, однако он одним движением языка остановил кровотечение. Уже через день на этом месте не будет и следа — то есть в том случае, если он сумеет поскорее доставить ее в усадьбу к Молино, который знал, как надо действовать в таких случаях. Понадобится свежая кровь, так как ему пришлось выпить слишком много ее собственной, а также травы и лекарства. Молино сможет ее спасти.

Подхватив Прю на руки, Шапель поднялся с места. Скоро яд начнет действовать и на него тоже, поэтому нельзя было терять ни минуты. Конечно, убить его этот яд не мог, зато мог причинить боль.

Поддерживая Прю одной рукой, он сорвал с койки одеяло и накрылся им с головой, просунув кончик между собой и Прю, чтобы оно держалось. Затем что было сил устремился вверх по ступенькам навстречу солнечному свету. Яд замедлял его движения, делая их неуклюжими, однако ему каким-то образом удалось удержаться на ногах.

Солнце уже выглянуло из-за горизонта, обжигая и ослепляя его. Шапель пошатнулся, но не упал и бросился бежать.

Каждая секунда казалась адской мукой, пока он пробирался по покрытой росой зеленой траве в безопасное место. Он понятия не имел, где именно занялось это пламя, чувствуя лишь, что даже под одеждой и одеялом его кожа покрылась волдырями. Он боялся не успеть — боялся разлететься при ярком свете солнца на миллион мельчайших хрустальных осколков, как это случилось с Дре. Лишь то обстоятельство, что, погибнув, он унесет с собой в могилу и Прю, придавало ему сил. Лишь мысль о ней побуждала его продолжать путь, даже несмотря на неимоверную боль, грозившую его уничтожить.

Нет. У него все получится.

Каким образом ему удалось подпрыгнуть и оказаться на балконе рядом с комнатой Молино, Шапель так никогда и не узнал. Казалось, будто чья-то невидимая рука подхватила его и поставила на место. Было ли дело в крови, которую он раньше взял у женщин в публичном доме, в его страхе за Прю или даже во вмешательстве Бога — или Сатаны, — но, так или иначе, он сумел добраться до комнаты священника.

Маркус Грей тоже находился здесь, и вдвоем они уже успели приготовить для Прю постель. При виде Шапеля Молино невольно перекрестился, а Маркус в ужасе уставился на него. Наверное, с обожженной кожей и дико сверкавшими глазами вид у него и впрямь был устрашающий.

Маркус подхватил Прю как раз в тот момент, когда Шапель без сил рухнул на ковер.

— Помоги ей, — взмолился он, обращаясь к Молино, а сам пополз на четвереньках в сторону огромного гардероба, стоявшего у противоположной стены. Это было единственное место, где он мог спрятаться от рассвета, лучи которого проникали в комнату, продолжая его обжигать. — Она была отравлена. Ядом Темпла. Ей нужна кровь.

Собрав остатки сил, Шапель протиснулся в шкаф, не обращая внимания на его содержимое, давившее со всех сторон.

— Спаси ее.

Молино кивнул, и Шапель понял, что старый друг его не подведет.

— А кто спасет тебя, мой друг?

Шапель не ответил. Он позволил себе взглянуть напоследок на Прю, такую хрупкую и бледную, лежавшую на постели в комнате священника. Маркус уже закатывал рукава, готовый поделиться с девушкой своей кровью. Когда все останется позади, Шапель непременно задаст Грею хорошую взбучку за то, что тот взял Прю к месту раскопок, не предупредив его. Очевидно, что молодой человек ему не доверял. Или же он хотел, чтобы Прю сама сделала выбор, пить ли ей из Чаши Крови или нет, если именно она находилась в погребе. Глупый, глупый мальчишка. Но с ним придется разбираться позже.

Шапель захлопнул дверь шкафа, погрузившись в благословенную темноту. Голова кружилась, в висках стучало. Все тело содрогалось от боли, но по крайней мере обжигающие лучи рассвета уже не могли его коснуться.

Единственным человеком, способным его спасти, был он сам. Чтобы выздороветь, ему придется полагаться на собственные силы и волю к жизни — в противном случае яд и рассветные лучи убьют его. Он должен был держаться, несмотря на то что смерть казалась сейчас желанным избавлением. И он будет держаться, ибо впервые после долгих столетий, в течение которых он не раз желал себе смерти, у него появилось то, ради чего стоило жить.

И Шапель хотел хотя бы еще один-единственный раз увидеть ее лицо.

Глава 13

— По-видимому, друг мой, в планы Бога входило сохранить тебе жизнь.

Как ни странно, Шапель не только понимал, но и от всего сердца соглашался со словами священника. Он не собирался умирать. Он не желал умирать. Впервые за многие столетия ему страстно хотелось жить, даже если это означало, что некоторое время придется терпеть поистине адскую боль.

Однако сейчас она почти стихла. Шапель провел большую часть дня в шкафу Молино, восстанавливая свои силы при помощи сна и темноты. Обитателям усадьбы сообщили лишь, что Шапель страдал от «аллергии» на солнечные лучи, однако это не могло помешать им то и дело стучать в дверь Молино, осведомляясь о его самочувствии.

Каждый раз, когда в комнату кто-нибудь заходил, его появление тотчас будило Шапеля, заставляя насторожиться, подобно дикому зверю. Это не слишком способствовало исцелению, так что в конце концов Молино на несколько часов покинул комнату. Он не только сообщил всем домочадцам последние новости о состоянии здоровья Шапеля, но и дал указания слугам не заходить в его комнату. Он даже запер дверь на засов, за что Шапель был ему бесконечно признателен. Было бы трудно объяснить окружающим его вид, не говоря уже об убийстве кого-либо из слуг мистера Райленда.

Все это время Молино присматривал за ним, как это часто случалось за долгие годы их знакомства. Иногда вид Франсиса поражал Шапеля — всякий раз, когда он смотрел на него, он ожидал увидеть все того же молодого священника, которого когда-то церковь приставила наблюдать за ним, словно он, Шапель, был каким-нибудь невоспитанным ребенком или экзотическим животным. Молино сумел убедить церковь, что его вместе с его друзьями-вампирами можно держать под контролем — все это время моля Бога, чтобы он оказался прав.

Молино был приставлен к нему сорок пять лет назад — энергичный молодой человек, внутри которого горел огонь Божий. Теперь же его темные волосы покрылись сединой, лицо стало морщинистым и утратило былой свет. Однако для Шапеля он по-прежнему оставался тем же молодым упрямцем, который смотрел на то, что другие считали демоном, сверху вниз, твердо веря, что Господь защитит его. Впрочем, Шапель очень быстро избавил его от этого представления. Он обнажил клыки, поверг юнца на землю и держал так, давая Молино возможность взглянуть в лицо собственной смерти.

Молино лежал под ним, уставившись на него широко открытыми глазами. Сердце его отчаянно трепыхалось. Затем Шапель вдруг почувствовал у своей груди острый конец деревянного колышка. Юноша оказался столь же бесстрашным, сколь и испуганным, и к тому же первым человеком за долгие столетия, который не только мог, но и готов был убить Шапеля, если в том возникнет необходимость. Уже одно это помогло молодому священнику завоевать уважение вампира, а впоследствии и его дружбу. И именно из-за этой дружбы Шапелю порой бывало так тягостно наблюдать за тем, как стареет Молино. Когда-нибудь священнику, как и любому смертному, предстояло покинуть этот мир, и Шапель знал, что ему будет очень не хватать друга. Возможно, конечно, что в его жизни появится другой слуга Божий, стремящийся по молодости лет доказать собственную силу и изгнать из него демона, но в ней никогда не будет второго Молино.

Точно так же, как в ней никогда не будет второй Прю.

Теперь Шапель находился у себя в комнате, почти полностью оправившийся от действия солнца и яда. Молино вернулся с вестью о выздоровлении Прю, а также заверениями, что семейный врач Райлендов не станет даже пытаться осмотреть Шапеля.

— Как она чувствует себя сейчас? — осведомился Шапель, откинув одеяла на кровати. В комнате было темно, но он знал, что солнце уже клонилось к закату; и чувствовал, как блаженный покой постепенно овладевает его телом.

Молино подошел к окну и раздвинул занавески, впуская в комнату последние лучи уходящего дня. Шапель слегка поморщился, так как глаза по-прежнему оставались чувствительными, однако никакой боли не почувствовал.

— Мадемуазель Райленд, как ожидается, скоро полностью оправится после своего недавнего злоключения. Насколько я понимаю, этим вечером она присоединится к нам за ужином.

В груди Шапеля все сжалось. Сможет ли он сам присутствовать за ужином или нет, до сих пор оставалось неясным.

— Думаешь, я выгляжу достаточно представительным, чтобы появиться за обедом?

О том, как он выглядел со стороны, Шапель мог судить лишь по собственным ощущениям, а его высокий порог боли не всегда позволял дать надежную оценку. В зеркало же он смотрелся лишь в случае крайней нужды.

Священник улыбнулся:

— Твои щеки еще розовеют после ожога, но в остальном ты выглядишь вполне здоровым и очень мужественным.

Брови Шапеля изогнулись.

— Мужественным? Думаешь, дамы при моем появлении лишатся чувств?

Молино моргнул:

— Это что, шутка? Видимо, после всего случившегося ты и впрямь не собираешься умирать.

— Ну, тут нет ничего необычного, — отозвался Шапель, проследовав по ковру в сторону небольшой ванной комнаты, примыкавшей к спальне. Роузкорт мог похвастаться всеми самыми современными предметами роскоши, из которых Шапелю особенно пришлась по душе красивая глубокая ванна, в которой можно было принимать и душ.

— Мне хватило бы пальцев одной руки, чтобы сосчитать, сколько раз за последнее время ты снисходил до шутки.

Шапель остановился у дверей ванной комнаты:

— В самом деле? Не может быть.

Он и впрямь не мог поверить, что производил на окружающих такое мрачное, удручающее впечатление.

Молино кивнул:

— О да!

— И как только ты выносишь мое общество?

— Моего остроумия хватит на нас двоих.

Рассмеявшись, Шапель вынужден был с ним согласиться.

— В действительности, — начал его друг, смахивая ворсинки с рукава пиджака и старательно избегая при этом взгляда Шапеля, — с тех пор, как ты приехал в Роузкорт, ты стал сам на себя не похож. И эта перемена в тебе весьма… приятна.

Сорвав с себя запачканный халат, Шапель повернул краны и обнаженным залез в ванну. Вода, бурлившая вокруг его лодыжек, была приятно теплой. Из кувшина рядом с ванной он взял горсть трав, которые должны были способствовать заживлению его ран, и добавил их в воду.

— Ты думаешь, все дело в Прю?

Священник казался самим олицетворением невинности.

— А почему я должен так думать?

Потому, что Шапель знал сам: это было чистой правдой. Потому, что именно благодаря Прю он чувствовал себя живее, чем… чем когда бы то ни было.

— Очень скоро я снова стану прежним, так что не беспокойся. — Хотелось, чтобы эти слова прозвучали как можно беззаботнее, но ничего не вышло.

Молино заметно погрустнел:

— Именно это меня и беспокоит в первую очередь.

У Шапеля не нашлось что ответить.

Приняв ванну, Шапель вернулся в спальню, одетый в чистый халат из плотного черного шелка. Отдых в сочетании с ванной помог ему восстановить силы. Не было причин, почему бы ему не сойти вниз и не присоединиться к Прю — и, разумеется, к остальным — за обедом.

Он тщательно вытер волосы мягким, пушистым полотенцем. Нынешние времена испортили его и часто заставляли чувствовать себя избалованным, словно женщина. Теперь даже мужчины без стеснения пользовались душистым мылом. А ведь он еще помнил те годы, когда приходилось купаться в холодных ручьях, не имея под рукой ничего, кроме песка, чтобы соскрести грязь с кожи.

По правде говоря, ему даже нравилось это душистое мыло — оно пахло сандаловым деревом.

— Ты разговаривал с Маркусом? — осведомился он, заметив, что Молино все еще находится здесь, пристроившись в кресле у окна. Дневной свет уже почти угас, и закат представлял собой огромное оранжевое пятно на фоне фиолетового неба.

Священник с опечаленным видом кивнул:

— Да. Он позаботился о теле убитого человека.

Что ж, хорошо. Меньше всего они сейчас нуждались в том, чтобы местные власти шарили вокруг, задавая вопросы.

— И что он с ним сделал?

— Я не стал его об этом спрашивать потому, что не хочу знать. Он лишь заверил меня, что даже если тело найдут, на нем не осталось никаких улик, позволяющих связать его с Райлендами.

— Это все, что имеет для нас значение. — Раз тело находится за пределами Роузкорта, сыщики скорее всего решат, что несчастный был убит грабителями. — А что еще сказал тебе Маркус? Он его нашел?

— Святой Грааль? Пока нет, но мы с тобой знаем: это вовсе не означает, что его здесь нет. Надеюсь, его просто надежно спрятали.

Чаша Крови? Неужели Молино показалось, будто он спрашивал его о Чаше Крови?

— Нет, я имею в виду Святой Грааль. Маркусу удалось его отыскать?

Молино скрестил ноги. Движение явно причиняло ему боль, еще раз напомнив Шапелю о возрасте друга. Священник выглядел пожилым и очень усталым.

— Нет, мой друг. Боюсь, что нет.

Шапель сжал полотенце в руках с такой силой, что вода потекла по пальцам.

— Она уже знает?

Если это вообще было возможно, Молино постарел у него на глазах еще на несколько лет.

— Скорее всего нет.

Шапель отвернулся. Бедная, бедная Прю. Что же теперь делать?

— Я сам скажу ей. — Решение было принято мгновенно, каким бы неприятным оно ему ни казалось. — У Маркуса просто не хватит на это духа.

Маркус так отчаянно хотел, чтобы Грааль достался Прю, что даже дерзнул бросить вызов самому Шапелю. Без сомнения, юноша скорее предпочел бы умереть, чем сказать о неудаче.

— Это очень великодушно с твоей стороны.

У Шапеля вырвался горький смешок:

— Да, очень.

— Ты же спас ей жизнь, разве не так?

Шапель бросил на священника беглый взгляд через плечо:

— Да, но ради чего? Чтобы отсрочить неизбежную смерть?

Молино улыбнулся:

— Возможно, ей уготована совсем иная судьба. Бог дал тебе возможность избавить ее от гибели, как он когда-то избавил тебя.

Шапель покачал в ответ головой. Неужели взрослый человек может быть настолько наивным?

— Бог не избавил меня от гибели, Франсис.

— Как ты можешь говорить такое? Ты же жив!

— Я жив лишь потому, что отправился в бордель, чтобы насытиться кровью продажных женщин. Я жив лишь потому, что у меня хватило сил находиться несколько минут на солнце. — Он швырнул полотенце через всю комнату и повернулся лицом к старинному другу. — Я жив лишь потому, что не могу позволить ему забрать к себе Прю, прежде чем этого не сделаю я сам. Поэтому-то я и жив.

Молино побледнел:

— Но ты не убил ни одну из этих женщин?

— Конечно, нет, — проворчал Шапель.

На лице священника отразилось явное облегчение.

— Хорошо. В таком случае незачем себя терзать. Если бы ты не сделал этого, то вряд ли смог бы помочь мисс Райленд.

Шапель не решился возразить, что скорее всего именно эти падшие женщины избавили Прю от его непомерного аппетита. И он не сказал Молино, что с радостью убил бы хоть два десятка человек — мужчин или женщин, все равно, — если это означало для Прю возможность прожить полноценную жизнь. О черт, он даже изменил бы ее, если бы это не навлекло вечное проклятие на ее душу.

Но несмотря на все это, Шапель не решался ее изменить, потому что понимал — он сделает это не ради нее, но ради самого себя.

Кровь наполнила рот Маркуса, и он выплюнул ее на ботинок одного из державших его мужчин. Двое вцепились в его руки, чтобы он не попытался снова напасть на их предводителя. Юноша не пытался вырваться, однако все мускулы его были напряжены, готовые к атаке при первой же возможности.

Он явился сюда в поисках ответов, а также в надежде исправить положение, к которому привело его сотрудничество с этими самыми людьми, но не обнаружил ничего, кроме новой лжи и уверток. Маркус был не в состоянии контролировать свой темперамент, в особенности когда думал, как дорого эти люди обошлись ему и Прю. Поэтому он попросту напал на того, кого считал лично ответственным за случившееся.

Он бросил гневный взгляд на того, кто его ударил, после чего посмотрел на самого старшего из всех, как раз в это мгновение вытиравшего уголки рта белоснежным носовым платком. Этот человек — которого сообщники называли Магом — тут же обратил мрачный взгляд на Маркуса.

— А вы отважный человек, мистер Грей. И глупый. Чего вы надеялись добиться, явившись сюда и напав на меня?

— Вы были в погребе. — Челюсть Маркуса была так крепко стиснута, что разболелась. Он в сердцах пнул ногой лежавшее у его ног тело — тело, которое сам же сюда и доставил.

— Он ведь один из ваших людей, верно?

Маг бросил беглый взгляд на труп, однако не стал ничего отрицать.

— Мы не нашли там Святой Грааль, если вас интересует именно это.

Маркус смело встретил на себе взгляд противника, однако по коже поползли мурашки. Вряд ли бы они признались, если бы нашли Грааль.

— И что же тогда вы нашли?

Бескровные губы изогнулись в уклончивой улыбке:

— Только кучу паразитов и старый хлам. Ничего, что могло бы представлять для вас интерес.

Сердце в груди Маркуса подскочило. Что-то в манере Мага говорить наводило на мысль… о да, старик был достаточно умен, чтобы воздержаться от уточнений, однако слишком самодоволен, чтобы не похвастаться. Паразиты. Старый хлам. Темпл. Чаша Крови. Боже, помоги им всем!

— Но вы же обещали мне беседу с Темплом.

Как будто это имело сейчас хоть какое-то значение! Поначалу Маркус с радостью ухватился за возможность узнать больше о Дре Боврэ и том странном существе, в которое он превратился. Ему очень хотелось раскрыть мрачную тайну, касавшуюся прошлого его семьи, и, кроме того, его занимала идея бессмертия. Но сейчас… сейчас все это казалось таким незначительным в сравнении с отчаянной борьбой за жизнь, которую вела Прю.

Что же он наделал! Слава Богу, яд не убил Прю, но и Грааля в погребе не оказалось. Эти люди обещали Маркусу Грааль, а он обещал им молчание — никто не должен был узнать о том, что они замешаны в этом деле.

Что еще важнее, он практически обещал Грааль Прю. Его вера в то, что предмет, спрятанный в этих развалинах, может ее спасти, в действительности едва не убила ее.

Обещания ничего не значили для этих людей. Они признавали только силу. И сейчас сила была на их стороне.

Юноша мог лишь надеяться, что Прю его простит и что Шапель придет ему на помощь, а не убьет на месте. С его помощью он постарается исправить положение, насколько это возможно.

— Хотите, я ударю его еще раз, хозяин? — спросил тем временем человек, который недавно врезал Маркусу кулаком.

Маг подошел к нему поближе, порез на его губе, хотя и свежий, больше не кровоточил.

— Нет. Я займусь им сам.

Маркус, не сумев сдержаться, усмехнулся:

— А ты сможешь со мной справиться, старик?

Едва эти слова сорвались с его губ, как Маркус высвободился из хватки своих тюремщиков, столкнув их лбами. Не успели они свалиться на пол, как он уже с силой ударил третьего сначала в шею, а потом в затылок, отчего тот потерял сознание. Наконец он вынул из кармана револьвер и навел его на старшего из нападавших.

Разумеется, Маркус был ученым, однако обучался борьбе у профессионала, которого нанял для него отец, когда он был еще очень молод. Приемы, усвоенные им в боксерском клубе, были отточены и доведены до совершенства на экзотических и часто смертельно опасных улицах Востока. Так что он не только умел драться, но и не стеснялся использовать в случае нужды недозволенные приемы.

Глаза Мага сузились еще больше, превратившись в две темные щелочки.

Маркус пожал плечами, оправляя пиджак.

— Я просто хотел дать тебе шанс положить этому конец.

— Конец ждет тебя, мой мальчик.

Даже в воздухе вокруг него чувствовалось напряжение, как при приближении сильной грозы. Маркус не был уверен, какими способностями обладал его противник, однако этот человек и в самом деле считал себя магом, способным творить чудеса. Если именно он произвел столь внезапную перемену, то даже с пистолетом Маркус едва ли мог устоять против него.

Юноша сделал шаг назад в сторону балкона, не отводя заряженный пистолет.

— Ты просчитался, Маг. Я расторгаю нашу сделку. И это еще не все. Я не намерен отдавать тебе чашу — святую или нет — и не позволю тебе использовать Темпла, чтобы утолить твою жажду власти.

Самодовольная улыбка на лице старика явно намекала на возможность нового кровопролития.

— И как же вы собираетесь меня остановить, мистер Грей? У вас не хватит сил.

Маркус вышел на балкон. Оттуда по решетке можно было легко соскользнуть на землю, где на улице внизу его уже ждал автомобиль.

— А они мне и не нужны, — отозвался он с усмешкой, перекинув ногу через ограждение. — Ведь у меня есть Шапель.

— Мне очень хотелось бы знать, мистер Шапель, как вы догадались, где искать мою дочь в такой неурочный час?

Если бы не улыбка, игравшая на губах Томаса Райленда, Прю могла бы встревожиться оттого, что подобный вопрос задали такому человеку, как Шапель. Но тот только ухмыльнулся в ответ:

— Мне это показалось вполне логичным, учитывая природное любопытство мисс Райленд.

Даже Прюденс не удержалась от смеха.

— Вы хотите сказать, Шапель, что я сую нос не в свое дело? — То, что он ее поддразнивал, не беспокоило девушку, так рада она была видеть его целым и невредимым.

— Разумеется, нет, мисс Райленд, — ответил он с самым невинным выражением лица. — С моей стороны это было бы крайне неучтиво.

Их взгляды встретились на мгновение, которое тянулось достаточно, чтобы внутри ее все растаяло, после чего отец заговорил снова:

— Что ж, я очень рад, что вы оказались в нужное время в нужном месте. И я благодарен вам за то, что вы рисковали своей собственной жизнью, чтобы вернуть нам Прю.

Казалось, Томас вот-вот расплачется — как, впрочем, и сама Прю. Ее сестры тоже не могли скрыть волнение. Никто из них не был готов расстаться с нею навеки. Только не сейчас.

Шапель, заметно погрустневший, слегка наклонил голову в сторону Томаса:

— Я сделал это с радостью, сэр, и если потребуется, сделаю снова.

Он действительно имел в виду то, что сказал. Этот человек готов был пострадать сам, чтобы ее защитить. Но почему? Спасая ее, он получил солнечные ожоги — и, судя по тому, что слышала Джорджиана, достаточно серьезные. Это было смертельно опасно для него, однако он пошел на такой поступок без колебаний.

Он рисковал ради нее. К глазам Прю подступили слезы признательности и привязанности.

Да, привязанности. Шапель нравился ей — даже больше, чем просто нравился. С каждым заходом солнца ее день словно озарялся от сознания того, что совсем скоро она увидит его снова. Как мужчина, он и привлекал ее, и вызывал интерес, а теперь, когда он проявил себя настоящим героем, ей грозила опасность влюбиться в него без памяти. Разумеется, это не к добру. Испытывать к нему симпатию или даже встречаться с ним наедине — одно дело, но любовь… любовь не сулила никому из них ничего, кроме неприятностей.

Кстати, о неприятностях. Маркус не присоединился к ним за обедом. Со времени ночного происшествия Прю ни разу его не видела. Неужели он винил себя в случившемся? Или, как, по словам Кэролайн, утверждал сам Маркус, он просто был слишком занят? Прю лишь надеялась, что первое предположение окажется неверным. Не его вина в том, что она была ранена. Прю явилась к развалинам по собственной воле, прекрасно понимая всю степень риска.

Или же Маркус просто не хотел признаваться ей в том, что их последняя надежда была утрачена безвозвратно? Это пугало Прю, но, если это так, ничего не останется, как только принять правду. Ей придется умереть задолго до появления первой седины в волосах или морщинок вокруг глаз — тех самых вещей, которые когда-то пугали ее. Теперь Прю отдала бы все на свете, лишь бы испытать их на себе.

Было бы и впрямь чудом, если бы им удалось найти Святой Грааль, подержать легендарный предмет в руках. Впрочем, Прю пока жива, и потому не стоило так падать духом. Она все еще чувствовала усталость, кожа местами саднила, а тело побаливало, однако Прю с удовольствием потягивала крепкое вино, ела ростбиф с кровью и наслаждалась обществом близких и любимых людей. Отец Молино заявил, что еда для нее — лучший способ восстановить силы, и теперь Прю казалось, что с самого утра она только и делала, что ела.

После обеда дамы перешли в салон, где вскоре к ним присоединились джентльмены. Едва Шапель вошел в комнату, как Прюденс подозвала его к себе. Матильда поднялась со своего места рядом с Прю, освобождая его для Шапеля, и оставила их наедине, ласково коснувшись щеки сестры. Шапель, рослый, мускулистый, легко и грациозно опустился на канапе, рассчитанное на то, чтобы на нем свободно могли расположиться двое. Однако девушка чувствовала себя не слишком свободно, находясь в такой близости от Шапеля. Боже правый, до чего же красивым он выглядел в вечернем костюме! Она положила свою руку на его собственную, покоившуюся у него на бедре. Кожа у него была теплой и упругой, а в пальцах явственно ощущалась сила.

— Я хочу лично поблагодарить вас за то, что вы спасли мне жизнь.

Он выглядел смущенным и уставился на ее руку так, словно не был уверен, что перед ним. Однако Прю не стала ее убирать.

— Пожалуйста, не стоит. У меня просто не было другого выбора. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я сделал это не ради похвалы, а потому, что считал это единственно правильным.

Сказал ли он это из скромности или же просто для того, чтобы Прю оставила его в покое? Тон его был не суровым, но далеко не таким теплым, как она надеялась.

— Правильным или нет, для меня ваш поступок очень много значит, и потому я хочу выразить вам свою признательность.

Он кивнул в ответ:

— Что ж, как вам будет угодно.

Последовала пауза, в течение которой они беззвучно уставились друг на друга. Прю могла смотреть в эти золотистые глаза хоть целую вечность.

Она нарушила молчание несколькими мгновениями спустя:

— Я также надеюсь, что вам не придется страдать от долговременных последствий вашего храброго поступка.

Шапель покачал головой:

— Я прекрасно себя чувствую.

И, судя по его виду, это было правдой. Если не считать розоватого оттенка кожи на щеках и переносице, он выглядел не хуже, чем обычно. Впрочем, и сама Прю выглядела на удивление хорошо, учитывая, что ее совсем недавно пытались отравить.

— И каким же образом вы избавили меня от яда? — Этот вопрос вырвался у нее прежде, чем она успела сформулировать его в более деликатной форме.

Шапель даже глазом не моргнул.

— Я его высосал.

О Боже! Жар так и прихлынул к ее щекам, рука невольно взметнулась к прикрытой шелком груди. Рана, хотя до сих пор слегка побаливавшая, уже успела почти полностью зарасти, что само по себе казалось весьма странным. Значит, он высосал яд из ее тела?

Прю отвела от него взгляд. Интересно, заметил ли Шапель, какое сильное впечатление произвели на нее его слова? Они беседовали о спасении ее жизни, и уже один этот разговор не просто ее возбуждал, а поражал до глубины души. Ради нее Шапель не только рискнул появиться на солнце, но и принял в себя смертоносный яд. Это само по себе превосходило любые ожидания Прю, и вряд ли она смогла бы возместить эту жертву.

Взяв себя в руки, Прю снова оказалась с ним лицом к лицу.

— И опять вы рисковали собственной жизнью ради меня.

Перевернув руку, он накрыл ею ладонь Прю. Его пальцы оказались такими длинными, что могли легко сомкнуться вокруг ее руки. Ощущение было интересным и чрезвычайно волнующим.

— Похоже, вы находите это странным.

— Да. Как подсказывает опыт, люди не склонны рисковать собой ради кого-то еще.

— Не ради «кого-то». — Он приподнял голову, словно удивляясь, что приходится объяснять ей очевидное. — Ради вас.

Жар снова прихлынул к щекам Прю. Придавала ли она слишком большое значение его словам, или он действительно считал ее чем-то особенным?

— Вы заставляете меня краснеть.

Его чувственные губы изогнулись в слабом подобии улыбки:

— Вижу, я был излишне дерзок. Простите меня.

— Я не против того, чтобы вы продолжали в том же духе.

Оказывается, при желании и она могла позволить себе дерзость. Возможно, пришло время дать волю собственным чувствам. Какой смысл скрывать от него свое расположение?

Улыбка на лице Шапеля сделалась шире и соблазнительнее:

— Что ж, отлично.

Снова последовало молчание, на сей раз наэлектризованное до предела после их опрометчивых признаний.

— Вы осмотрели погреб? — Этот вопрос, бесспорно, вносил разлад в ощущение близости между ними, однако Прю должна была задать его прежде, чем обратиться к Шапелю с просьбой.

Как она и предполагала, лицо его тут же омрачилось.

— Да, бегло.

Прю выпрямила спину:

— Его там не оказалось, не так ли?

Прошла секунда, показавшаяся ей целой вечностью. Прю не нужно было объяснять, что она имела в виду.

Шапель покачал головой. Сожаление и грусть в его глазах послужили ответом на ее вопрос.

— Нет. Но я осмотрю погреб снова, обещаю вам.

Прю понимала, что он и не рассчитывал найти там Грааль. Для нее его слова не должны были стать сюрпризом — и, уж во всяком случае, не должны были вызвать такое отчаянное желание расплакаться.

— Вы ведь знаете, почему я так стремилась найти его именно сейчас, верно?

На сей раз Шапель кивнул:

— Да.

— Не ради признания, известности или собственного удовольствия. — И зачем только ей понадобилось говорить вещи, в которых не было нужды? Ему и так уже было известно, зачем она искала Грааль, — Прю поняла это по выражению печали в его глазах. Слезы подступили снова, и она моргнула, чтобы их подавить. — Мне не нужны ни бессмертие, ни даже слава. Все, чего я хочу, — это просто прожить нормальную человеческую жизнь.

Теперь пальцы Шапеля сомкнулись вокруг ее собственных. Он, похоже, не заботился ни о приличиях, ни о том, что их могли видеть.

— Это самое малое, чего вы заслуживаете. И если бы в моей власти было исполнить ваше желание, то, поверьте, я бы так и сделал.

И она видела по его глазам, что он говорил чистую правду.

— Вы очень добрый человек, Шапель.

Он убрал руку, отдаляясь от нее как физически, так и эмоционально.

— Нет, я отнюдь не добр. Вы и представить себе не можете, какие поступки я совершал.

Прю, не собираясь его отпускать, сжала его пальцы.

— Меня не заботит, что вы совершили в прошлом. Меня занимает лишь то, что вы сделали для меня. И если вы позволите, я хотела бы попросить вас еще кое о чем.

Темно-золотистые брови сдвинулись.

— Я сделаю для вас все, что в моих силах.

Сердце Прю бешено колотилось. Этот человек не знал, о чем она собиралась просить, однако предоставлял себя в ее полное распоряжение.

— Вы умеете водить, Шапель?

Он удивленно приподнял бровь:

— Вы имеете в виду, водить автомобиль? Да, умею.

— Вы научите меня?

Без сомнения, отец позволит ей прокатиться на «даймлере», если рядом будет Шапель. Отныне в глазах Томаса Шапель просто не мог совершить ничего дурного. Прю же мечтала об этом еще с того дня, когда отец впервые прибыл на «даймлере» домой. Это будет забавным приключением, которое позволит немного отвлечься. Слишком часто в последнее время она уходила в раздумья и слишком редко видела окружающий мир.

Шапель пожал плечами, его лицо разрумянилось от облегчения. Неужели он ожидал от нее иной, более личной просьбы?

— Да, конечно.

Прю улыбнулась:

— Благодарю вас.

Это оказалось не так уж трудно. Возможно, скоро она наберется смелости и попросит его поделиться своими секретами и сокровенными мечтами.

И возможно, к тому времени будет проще предложить ему заняться с ней любовью.

Глава 14

— Ты нашел что-нибудь? — осведомился Молино после затянувшегося на полчаса молчания.

Шапель прикрыл гобеленом вход в подземный коридор и стряхнул с брюк грязь и мелкие камешки.

— Нет, ничего. Темпл явно пользовался этим тоннелем, чтобы проникать в погреб, но больше я ничего сказать не могу.

Тоннель вел на берег моря, к уединенному местечку у подножия утесов. Оно находилось достаточно высоко над землей, чтобы человек не мог туда забраться, и со стороны выглядело достаточно опасным, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Неудивительно, что Темпл выбрал именно это место.

Небольшая келья оказалась на удивление чистой, а это означало, что Темпл еще совсем недавно жил здесь. Запах вампира до сих пор витал в воздухе — следовательно, он находился где-то поблизости, как раз перед отравлением Прю.

Это не было случайностью. Разумеется, яд не обязательно предназначался именно Прю, и сам Шапель в этом сомневался, однако ловушка была специально установлена для того, чтобы отвадить незваных гостей. Уж не устроил ли ее сам Темпл? Не исключено, учитывая, что яд на кончике дротика оказался тем же самым, с которым они уже имели дело столетия назад. Или же тот, кто пришел за Темплом, вел свою родословную от тамплиеров минувших времен и владел их секретами. Оба объяснения казались малоправдоподобными, но отнюдь не невозможными, и одно из них должно было быть правдой.

Шапель присел на корточки рядом с кроватью, чтобы внимательнее осмотреть использованное оружие. Тонкая проволока, протянутая по грязному полу, должна была привести в действие дротик, который и ранил Прю. По-видимому, она наступила на проволоку, когда приблизилась к телу убитого мужчины, чтобы взглянуть на него. Ловушка оказалась не слишком затейливой, но вместе с тем тот, кто оставил тело, сделал это сознательно, зная, что нашедший его станет жертвой яда. И не исключено, что этот яд предназначался именно для него, Шапеля.

— Ты был рядом с Греем, когда он избавился от тела?

Молино, который тем временем осматривал пол в поисках потайного лаза, остановился и опустил уголок ковра, закашлявшись от поднявшейся в воздух пыли.

— Пусть Бог судит меня за это, но буду с тобой откровенным. Меня слишком заботило твое выздоровление, не говоря уже о состоянии здоровья мисс Райленд, чтобы беспокоиться о том, что мистер Грей сделал с телом человека, который, возможно, намеревался убить вас обоих.

Шапель поднялся на ноги:

— Или участвовал в похищении Темпла.

Мысль о том, что кто-то мог похитить вампира, казалась нелепой, однако это было возможно, особенно если преступники знали, с чем придется столкнуться. Поэтому опасения Шапеля были оправданны. Но действительно ли Темпл похищен, или же это он убил незваного гостя, а затем скрылся? Любая из двух теорий могла оказаться справедливой. Тут явно была борьба, однако непохоже, чтобы кто-нибудь пользовался в последнее время потайным коридором или же пытался протащить кого-либо через входное отверстие. Однако вампир, при всем умении прятаться, не мог просто исчезнуть. Если только Темпл не обзавелся новыми навыками.

Однако чутье подсказывало Шапелю, что его друг покинул погреб не по своей воле. А значит, что кто-то сначала обезвредил вампира, а затем вынес его из погреба, словно мешок с картошкой.

— Мне все это не нравится, — заметил Молино, опустившись со вздохом на грубо сколоченный стул.

— Мне тоже.

Тут внимание Шапеля привлекло мерцание золота на столике рядом с кроватью. Он протянул руку к предмету, предварительно удостоверившись в том, что рядом не было другой ловушки, готовой выстрелить в него дротиком. То был простой золотой перстень. Шапель сразу же узнал его — это кольцо когда-то подарила Темплу его жена. Он обернулся к священнику:

— Он никогда не согласился бы уйти по своей воле без вот этого.

Молино дрожащими пальцами потер лоб:

— У кого хватит сил справиться с Темплом?

Перстень легко скользнул на безымянный палец правой руки Шапеля. Он не хотел оставлять его здесь, где кольцо легко могло стать добычей грабителей, решив вернуть Темплу, как только разыщет его.

— Скорее всего тут замешана группа людей, которые понимали, с чем имеют дело. Вопрос лишь в том, откуда они узнали.

— На этот вопрос могу ответить я.

Появление Маркуса Грея не стало для Шапеля неожиданностью, так как он давно услышал его шаги, но вот его слова застали вампира врасплох — так же как запах крови и ярости, приставший к Маркусу. Шапель прищурился при виде молодого человека, который вошел в погреб и остановился прямо в лужице света от лампы. Что-то изменило Грея — кабинетный ученый теперь выглядел настоящим воином.

— Они узнали об этом потому, что я им сказал, — продолжал Маркус. — По сути, большая часть ответственности за случившееся лежит на мне.

Черная пелена ярости заволокла глаза Шапеля. И как только этот щенок посмел заявить ему в лицо, будто именно он виноват в случившемся с Прю! Вампир был до того близок к животному состоянию, что едва не зарычал на Маркуса.

— Приведите мне хоть один довод, почему я не должен убить вас прямо здесь и сейчас.

Голос молодого человека даже не дрогнул:

— Если я умру, то уже вряд ли смогу как-то исправить положение.

Что верно, то верно, однако Шапелю от этого легче не стало.

— И вы думаете, что сможете что-нибудь исправить, если останетесь в живых?

Маркус посмотрел ему прямо в глаза:

— Не знаю. Но хочу попробовать.

— Прю это вряд ли поможет.

Шапель стиснул зубы так, что острые клыки расцарапали нижнюю губу. Одного резкого движения хватило бы, чтобы распороть гаденышу шею, но Прю наверняка возненавидит его за это.

— А я никогда не говорил, что спасу ее. Я обещал помочь ей спасти себя. Попробовать — вот все, что я ей предлагал и о чем просила она сама. — Юноша приподнял подбородок. — А вы, мистер Бессмертное Создание, что вы ей предложили? Уж, конечно, не свою кровь?

— Боже мой, — пробормотал Молино.

Шапель расслышал его, даже несмотря на ужасный шум в ушах.

— Что вы знаете о моей крови? — Уж не намекал ли Маркус на то, что Шапелю следовало изменить Прю? Боже правый, так оно и было. Он ведь и раньше заводил об этом речь.

Маркус пожал плечами, словно ответ казался ему очевидным.

— Я занимался исследованиями вашей породы еще с тех пор, как впервые услышал семейное предание о Дре. И мне известно, что ваша кровь может спасти Прюденс.

— Она не даст ей умереть, но не спасет ее.

Глупый юнец! Не для того ли он привел Прю ночью в погреб? Знал ли он о ловушке?

Шапель шагнул к Маркусу. Молодой человек не двинулся с места, однако Шапель чувствовал его напряжение.

— Вы привели ее сюда в надежде найти Чашу Крови?

— Я привел ее сюда, чтобы она сама могла решить, пить из нее или нет, что бы мы тут ни нашли.

Вряд ли стоило так уж сильно удивляться подобному заявлению.

— Даже из Чаши Крови?

Маркус кивнул:

— Я подумал, раз вы не хотите ее изменить, она захочет спасти себя сама, если такая возможность представится.

— Спасти себя? Вы что, совсем из ума выжили? — И как только Грею вообще могла прийти в голову подобная мысль? — Это же обречет ее душу на вечное проклятие!

Грей посмотрел на него так, словно из них двоих именно Шапель был законченным идиотом.

— Откуда вы вообще взяли эту идею?

— Вампиры — демоническая раса, мой мальчик.

Грей снова пожал плечами:

— Я предпочитаю смотреть на них как на потомков первой жены Адама и падшего ангела, но если вам угодно считать их демонами — что ж, ваше право.

— Какая разница? Падший ангел есть падший ангел, а мы с вами знаем, что и Лилит, и Самаэль пали.

— Кроме того, они оба были созданы Богом, и падение во тьму не может этого изменить, — возразил Маркус. — Даже Люцифер по-прежнему остается ангелом.

Тут в разговор вмешался Молино:

— В любой другой день я с радостью обсудил бы с вами богословские вопросы, мистер Грей, но сейчас у нас нет времени. Пожалуйста, расскажите нам все, что знаете.

Шапель настороженно наблюдал, как молодой человек развернулся и подошел к столу, за которым сидел Молино. Он охотно вцепился бы Грею в горло, однако не осмеливался это сделать — отчасти потому, что Маркус еще мог принести им пользу, и отчасти потому, что ему самому хотелось верить словам юноши. Кто знает, если бы он услышал то же самое из нескольких разных источников, то в конце концов, возможно, снова уверовал бы в возможность спасения.

— Некоторое время назад ко мне подошел человек, который прослышал о моем интересе к Дре Боврэ. Он знал довольно много о вас шестерых. — Маркус кивнул в сторону Шапеля. — Он также был знаком с легендой о Чаше Крови. Более того, он утверждал, будто знает, где эта чаша спрятана.

— И как звали этого человека?

— Я знал его только под прозвищем Маг. Он — глава тайного оккультного общества, называемого орденом Серебряной Ладони.

Орден Серебряной Ладони? Да, Шапель знал об их существовании по слухам и старинным текстам. Они называли себя так в честь тридцати сребреников на ладони Иуды Искариота. Неужели они были как-то связаны с тайным орденом тамплиеров? И не у них ли сейчас находились как чаша, так и Темпл? Шапель сделал над собой усилие, чтобы не выдать охватившей его паники.

— Значит, это он устроил вам встречу с Прю?

— Нет. Это произошло совершенно случайно, хотя именно он поощрял меня внимательнее отнестись к ее теориям. Сначала я подумал, что она попросту заблуждалась, но потом обнаружил, что ее энтузиазм заразителен.

— Без сомнения. — О да, он бы с радостью снес этому юнцу голову прямо сейчас.

Маркус взглянул на Шапеля с беспокойством.

— Я и сам понемногу уверовал в успех. Мы с Прю стали добрыми друзьями, и когда я узнал о ее болезни, то решил сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ей найти Грааль. — Он окинул взглядом маленькую келью. — Я действительно полагал, что мы сможем его отыскать и что именно Маг ошибался относительно того, что спрятано в этих развалинах.

— Нет, он не ошибался. — Тон Шапеля был таким же холодным и ровным, как каменный пол на котором он стоял.

— Я понял это, как только догадался, кто вы такой. Я предположил, что вас специально послали сюда на тот случай, если мы найдем Чашу Крови. Я не стал говорить Магу, как близки мы были к тому, чтобы проникнуть в погреб, поскольку хотел сохранить преимущество за собой, однако, судя по всему, в моей команде оказался шпион, потому что он все равно об этом проведал. Человек, чье тело вы нашли рядом с Прюденс, принадлежал к ордену. — Мускул на его челюсти дернулся. — Маг прислал его, чтобы захватить Темпла, а заодно и Чашу Крови. И они готовы были убить любого, кто попадется им на пути.

Последовало молчание. Шапель внимательнее присмотрелся к Маркусу, снова уловив исходивший от него запах крови.

— А где были вы?

— Я доставил Магу тело его собрата.

Либо он лгал, либо отличался исключительной смелостью или глупостью.

— Вы надеялись, что он убьет вас прежде, чем это сделаю я?

— Нет. — К досаде Шапеля, казалось, что собственная жизнь Маркуса совсем не беспокоила. — Я надеялся, что мне удастся получить от него кое-какие сведения.

От человека по прозвищу Маг, который, весьма вероятно, принадлежал к высшим кругам ордена Серебряной Ладони? Глупость, без сомнения.

— Но вам это не удалось.

— Нет. Если не считать того, что я знаю наверняка: по крайней мере до вчерашнего дня они не покидали Англию.

Он даже не потрудился спросить, каким образом Маркусу удалось уйти после этой встречи живым. Либо Маг отпустил его по своей воле, либо Грей оказался умнее, чем предполагал Шапель.

— А вам известно, куда они собираются отправиться?

— Нет, но предполагаю, перед тем как покинуть страну, они пошлют своих людей убить меня. И я очень надеюсь, что сумею убедить кого-нибудь из них сообщить мне местонахождение ордена.

— И каким образом вы собираетесь это сделать?

Взгляд голубых глаз так и впился в него.

— С вашей помощью.

Шапель рассмеялся — резко, неприятно:

— А почему вдруг я стану вам помогать?

— Да потому, что раз уж вы не хотите избавить Прю от неминуемой смерти, то самое малое, что вы можете сделать, — это отомстить за нее.

В одно мгновение ока Шапель оказался на ногах.

— Довольно читать мне мораль. Вы ничего не знаете ни о том, кто я такой, ни о том, что значит жить целую вечность, видя, как твои близкие умирают. Этого вы хотите для Прю?

Маркус спокойно встретил на себе взгляд вампира.

— Чего хочу я, не имеет значения. Вопрос в том, чего хочет сама Прю. Вы когда-нибудь предлагали ей сделать выбор?

Шапель провел рукой по волосам:

— Разумеется, нет.

Маркус тоже поднялся с места. Шапель был выше, зато Маркус отличался крепкими мускулами. Будь они оба обычными людьми, то вполне могли бы состязаться на равных. Но Шапель не был человеком. А Маркуса Грея это, похоже, совсем не беспокоило.

— Тогда перестаньте запугивать меня и помогите мне найти способ спасти Прю и ее семью еще до рассвета.

До рассвета? Это прозвучало немного мелодраматично.

— Что? Теперь вы хотите, чтобы я изменил не только Прю, но и все семейство Райлендов?

— Нет. Я хочу, чтобы вы помогли мне защитить их от тех людей, которые, без сомнения, в эту самую минуту направляются в Роузкорт. — Маркус протолкнулся мимо него к выходу. — Не думаете же вы, что они намерены оставить кого-либо из Райлендов — а равно и нас с вами — в живых?

Глава 15

В комнате, кроме нее, был кто-то еще.

Когда Прю проснулась, еще не рассвело, но, несмотря на то что она плохо соображала спросонок, девушка сразу почувствовала чье-то присутствие. Не успела эта мысль запечатлеться в ее сознании, как грубые руки схватили ее и вытащили из постели. Она кричала и брыкалась изо всех сил, но нападавшие крепко удерживали ее. Один из них стукнул Прю кулаком в челюсть, и она свалилась на пол, лишившись от шока дара речи. Голова отчаянно пульсировала после удара. Тогда Прю решила прекратить борьбу. В следующий раз они могли избить ее до потери сознания, и она уже никак не сможет себя защитить.

Ее поволокли вниз по лестнице в салон. Там уже находились двое других, нацеливших дула пистолетов на Матильду и ее мужа Фредерика. Матильда выглядела перепуганной до смерти. Прю хотела было приблизиться к сестре, однако человек за спиной остановил ее, вцепившись мертвой хваткой в руку. Прю бросила на Матильду успокаивающий взгляд, и тут вооруженные люди ввели в салон остальных членов семьи, включая отца. Загнанные в угол, они стояли в ночных рубашках, ничего не понимая и дрожа от страха.

— Что вам от нас нужно? — спросил Томас.

Один из мужчин, удерживавших Прю — судя по властному виду, главарь шайки, — взглянул в ее сторону, прежде чем ответить:

— Ваша дочь вмешалась в дело, от которого лучше было держаться в стороне. Мы не можем ни оставить кого-либо из вас в живых, ни допустить разглашения сведений, которыми вы, возможно, располагаете.

Дело? Сведения? О чем идет речь? Не мог же этот человек иметь в виду ее поиски Грааля?

О Боже. Да, так оно и есть. Убитый мужчина в погребе был одет точно так же, как эти люди. Он явно принадлежал к их числу. Они знали о тайнике, и что бы там ни находилось, теперь этот предмет попал к ним в руки. Им мало было убить Прю, сделав ее и без того короткую жизнь еще короче, они хотели возложить на нее бремя вины за гибель всех ее родных. Если бы не ее нелепое стремление во что бы то ни стало перехитрить смерть, ничего бы не произошло.

Прю встретила на себе полный ужаса взгляд Матильды.

— Мне так жаль, — прошептала она, голос ее дрожал от едва сдерживаемых слез.

Тот из преступников, что стоял впереди других, навел пистолет на Томаса. Боже правый, он собирался пристрелить ее отца первым!

Томас прикрыл глаза — само воплощение спокойствия и внутренней силы. Никогда Прю не станет такой же, никогда не сможет принять смерть как она есть.

Невероятно, но один из сообщников бандита остановил его:

— Пока еще рано. Не все они здесь собрались.

Словно в ответ на его слова дверь распахнулась, пропуская нескольких одетых в черное мужчин. Они втолкнули в комнату Маркуса и отца Молино, а затем ввели еще одного человека, в наручниках. Даже не видя его лица, Прю догадалась, кто это — по золотистому шелку волос и гордой осанке. Молино и Маркус, как и ее зятья, носили халаты, однако на Шапеле не было ничего, кроме черных брюк. На его правом плече со стороны спины виднелся шрам в форме креста.

Даже невзирая на грозившую им всем смертельную опасность, Прю не могла удержаться, чтобы не уставиться на великолепный торс Шапеля.

О Господи! Неужели они убьют и его — прямо у нее на глазах? Неужели им суждено предстать перед Создателем вместе?

— Зачем вы это делаете? — Звук собственного голоса поразил Прю.

Во взгляде неизвестного мужчины, обращенного на нее, не было ничего, кроме леденящего холода. Он подтолкнул к ней Маркуса.

— Спросите у него.

Выражение лица Маркуса было таким, какого она никогда прежде за ним не замечала. Куда только делся мягкосердечный юноша, бывший ее другом? На его месте стоял мужчина, готовый, если понадобится, пролить кровь. И откуда взялись багровые пятна на рукаве его халата? Неужели один из нападавших его ранил?

— Маркус?

Он встретился с ней взглядом:

— Простите меня, Прю. Это все моя вина.

— Что?

Прежде чем Маркус успел ответить, человек, удерживавший его, выступил вперед.

— Довольно разговоров. Откройте драпировки. Скоро рассвет, и мне не хочется никаких неприятных сюрпризов со стороны нашего друга.

С этими словами мужчина указал на Шапеля, которого они держали в самом дальнем углу комнаты, и по всему телу Прю пробежал колючий холодок. Откуда этим людям известно о состоянии Шапеля? И, что еще важнее, каким же нужно было быть чудовищем, чтобы обречь его на мучительную смерть?

— Негодяй! — огрызнулась она.

Преступник тотчас обернулся к ней, наведя пистолет на ее грудь.

— Гмм… Поскольку вы, похоже, единственная, кто со мной не согласен, думаю, именно вам и придется раздвинуть драпировки.

— Нет!

Он взвел курок.

— Делайте, что вам говорят.

Впервые за все время с начала этого кошмара Прю ощутила нечто вроде прилива сил.

— Или что? Вы меня пристрелите? Я и так уже умираю, вы, болван. Этого ничем не исправить, так что, если хотите стрелять, стреляйте. Вы просто избавите меня от лишних мучений. Но если вам нужно, чтобы кто-то раздвинул драпировки, делайте это сами.

Взгляд Прю переметнулся на Шапеля. Неужели она действительно уловила в его глазах восхищение? Так или иначе, она ощутила внутри прилив тепла. Впервые за очень долгое время она чувствовала себя сильной и уверенной — настоящей хозяйкой своей судьбы.

Впрочем, это ощущение оказалось недолговечным, так как преступник направил дуло пистолета на Джорджиану.

— В таком случае откройте драпировки, или я пристрелю ее вместо вас.

Прю охватил приступ болезненного и тошнотворного страха, от которого ее едва не вывернуло. Вот что значила полная беспомощность перед лицом врага. Она еще раз взглянула на Шапеля. Простит ли он ее когда-нибудь за боль, причиненную ему в обмен на жизнь ее сестры?

Шапель только кивнул в ответ. Разумеется, он все понимал, но ей от этого было не легче. Прю направилась к ближайшему окну и раздвинула драпировки.

На какое-то мгновение она изумленно уставилась в стекло. Уже должно было рассвести, однако окна были совершенно черными, словно за ними по-прежнему царила глубокая ночь.

Краска. Похоже, кто-то выкрасил окна черной краской. Неужели эти трое заранее ожидали чего-то подобного?

На сей раз, когда девушка снова перевела взгляд на Шапеля, ошибиться в выражении его лица было невозможно. На нем явно читалось удовлетворение, смешанное с жаждой крови. Это давало надежду и вызывало проблеск нескрываемой досады на физиономиях удерживавших их людей.

Все дальнейшее произошло так стремительно, что трудно было что-либо в этом разобрать. Мужчины набросились на Шапеля, выпалив в него несколько раз из пистолетов. Однако Шапель вопреки ее опасениям не рухнул на пол и даже не пошатнулся. Он словно зарядился энергией.

Маркус швырнул Прю на пол, в безопасное место за софой. Прю подползла к краю софы, ей просто необходимо было знать, что стало с Шапелем. Этого требовало ее сердце.

И это самое сердце ударилось что было силы о ребра, когда она увидела, что Шапель все еще твердо стоял на ногах. Его грудь была буквально испещрена ранами, кровь стекала тонкими струйками по загорелой коже. Однако он двигался с быстротой и грацией, производившей почти гипнотическое впечатление, и действовал с убийственной точностью, от которой захватывало дух.

Он перекинул цепь наручников через шею одного из нападавших. Одного резкого поворота руки хватило, чтобы тот упал мертвым. Не успело его тело оказаться на ковре, как Шапель набросился на его сообщника, расправившись с ним столь же ловко и проворно. Он так и мелькал перед глазами, превратившись в одно сплошное пятно.

Краешком сознания Прю понимала, что должна была прийти от увиденного в ужас, однако она не испытывала ничего подобного — напротив, от облегчения у нее кружилась голова. Боже правый, неужели ее семья спасена?

А Шапель? Что с ним? После стольких выстрелов в грудь он должен был умереть. Почему же он до сих пор жив? Когда он успел сорвать с себя наручники? Ведь еще мгновение назад цепь была целой…

Прю наблюдала, как Шапель крушил врагов одного за другим. Затем один из нападавших набросился на него с кинжалом, вонзив его ему глубоко в грудь.

Прю так и ахнула. Ну вот. Теперь он наверняка погиб. О Боже!

Однако Шапель не погиб. Он вынул кинжал из груди и небрежным жестом отбросил его в сторону, попав одному из нападавших прямо в горло. Тот, корчась, рухнул на пол.

У Прю отвисла челюсть. Маркус попытался затащить ее обратно за софу.

— Не смотрите. Вам нельзя это видеть.

Прю обернулась к нему. От изумления у нее немели конечности.

— Что происходит, Маркус?

С мрачной улыбкой Маркус одним движением плеч освободился от халата. Он был одет в брюки и рубашку, правое предплечье украшал бинт в багровых пятнах. По-видимому, халат предназначался для того, чтобы нападавшие поверили, будто их никто не ждал.

Юноша вынул из-за пояса пистолет.

— Вы только что видели, как Северьен де Фонс спас нас всех от неминуемой смерти.

Северьен де Фонс? Но ведь так звали рыцаря из рассказа Шапеля! Шапель никак не мог быть Северьеном, учитывая, что эта история, по его же словам, имела место много веков назад.

Или?..

Прю снова нырнула за софу, когда Маркус вскочил на ноги и принялся стрелять. Ее родные жались друг к другу под защитой мебели, пока Маркус, Шапель и даже отец Молино вели настоящее сражение.

Глаза Шапеля лучились изнутри каким-то сверхъестественным светом, которому Прю не могла найти объяснения. Вот он улыбнулся человеку, пытавшемуся накинуться на него. Неужели это клыки?

Неужели она теряла рассудок? Неужели страх довел ее до безумия?

Затем все вдруг стихло. Не было слышно ни криков, ни выстрелов, ни звуков падающих предметов. Прю осторожно выглянула из своего укрытия и взвизгнула, когда перед ней вдруг предстал Шапель. Он выглядел на удивление неплохо для человека, чья грудь была прострелена насквозь, не говоря уже о ране, нанесенной кинжалом.

— С вами все в порядке? — властно осведомился он.

Прю в ответ лишь уставилась на брызги крови у него на лице и раны на груди.

— Это надо спросить у вас.

— Я отлично себя чувствую.

Она с трудом сглотнула подступивший к горлу комок.

— О нет, Шапель! Не может быть!

Никто после всего этого ужаса не мог чувствовать себя отлично — никто в целом свете.

Тут поверхность его груди начала меняться на глазах. Прю изумленно моргнула и, прищурив глаза, подалась вперед, совершенно не заботясь о том, что она уставилась в упор на обнаженный мужской торс. У нее определенно начались галлюцинации, ибо раны на груди Шапеля никак не могли зажить так быстро. И тем не менее это было так.

Девушка подняла ошеломленный взгляд на Шапеля:

— Кто вы такой?

Он попытался улыбнуться, однако улыбка против его воли вышла печальной.

— Я вампир.

И тут Прю — которая всегда гордилась тем, что не была слабой пустоголовой дамочкой, — упала в обморок.

Шапель подхватил Прю как раз в тот момент, когда она сползла на пол. Его кровь оставляла пятна на ее девственно-белой шали, и его едва не выворачивало от одной мысли, что эта кровь, испортившая тонкую хлопковую ткань, легко могла оказаться ее собственной. Слава Богу, что ее не ранило.

Он поднялся на ноги, прижимая Прю к себе, после чего осторожно опустил ее на софу, даже не пытаясь привести в чувство. Ее родные сгрудились рядом и пристально следили за ним.

— Я не собираюсь причинять вам вред, — заявил Шапель им таким тоном, как будто они готовы были в любую минуту сорваться и бежать за факелами и вилами.

— Думаю, если бы у вас и впрямь имелось такое намерение, вы бы уже давно это сделали, — отозвался Томас.

Матильда взглянула на Шапеля так, словно он выжил из ума, однако остальные дамы, а также их мужья, рассматривали его, как дети рассматривают тигра — словно они хотели его обнять, но побаивались.

— Кто эти люди?

Вопрос был задан Прю. Обернувшись, Шапель увидел, что Молино привел ее в чувство. Пока она говорила, священник держал ее за руку.

Как ни удивительно, Шапель без труда встретил ее взгляд. В нем не было ненависти, лишь недоверие — которое, без сомнения, сменится ненавистью и страхом, как только первое потрясение пройдет.

— Они принадлежат к тайному обществу, известному как орден Серебряной Ладони.

Судя по недоуменному лицу девушки, это название ей ни о чем не говорило. Тем не менее она, по-видимому, начала догадываться, зачем они явились сюда.

— Они намеревались убить всех нас из-за моих поисков Грааля.

В ее тоне было столько боли, что у Шапеля разрывалось сердце.

— Нет, Прю. Вы здесь ни при чем. Совсем ни при чем.

Никто из присутствующих не заметил, что он использовал уменьшительную форму ее имени, — или же это просто никого не заботило. В данную минуту утверждать что-либо было трудно. Райленды по-прежнему смотрели на него так, словно он представлял собой странную помесь дикого зверя и божества.

Все, кроме Прю, разумеется. Она чувствовала себя слишком виноватой и подавленной, чтобы смотреть на него как на божество. Шапель был поражен, до какой степени ему хотелось видеть вместо этого на ее лице восхищение. Даже несмотря на свое собственное чувство вины и отвращения к тому, кем он стал, он все же предпочел бы, чтобы она видела в нем нечто особенное, а не чудовище.

— Они охотились вовсе не за Святым Граалем, — объяснил ей Шапель. Он не собирался вдаваться в подробности, предоставив это Маркусу Грею, однако не мог допустить, чтобы она считала себя причиной кровопролития. — Они искали другой, еще более древний предмет, известный как Чаша Крови. Этот предмет находился под охраной одного из моих друзей, однако они воспользовались вашими раскопками, чтобы добраться до него, и, боюсь, захватили моего друга в плен.

Тут взгляд Шапеля встретился со взглядом Маркуса. Поняв, что Шапель оставляет все дальнейшие объяснения ему, голубоглазый юноша утвердительно кивнул. Он знал Прю и ее семью гораздо лучше Шапеля и никогда не стал бы причинять им лишних страданий. Кроме того, его использовал и ввел в заблуждение орден. Поэтому выглядело вполне логичным, что именно он, а не Шапель, должен был поведать Райлендам оставшуюся часть истории.

На лбу Прю залегла хмурая складка.

— А что стало с вашим другом? Он мертв?

Резкая боль пронзила, словно ножом, грудь Шапеля. Даже в такую минуту она думала о нем и его переживаниях.

— Не думаю. — Он сам не знал почему, но тем не менее был почти уверен в том, что Темпл жив, хотя и находился, без сомнения, в руках ордена Серебряной Ладони. Человека, называвшего себя Магом, среди нападавших не оказалось, а это означало, что он был уже в пути. И что бы ни задумал орден, его главари, по всей видимости, приказали захватить всех вампиров живыми — Шапель сам слышал, как один из преступников напомнил другому, что убивать его нельзя. Наверняка орден рассчитывал, что к моменту их появления он ослабнет с наступлением рассвета и таким образом станет легкой добычей.

— Так, значит, вы — вампир? — наконец обрела голос Кэролайн.

Это прозвучало не совсем как вопрос, но Шапель все равно ответил:

— Да.

Она выступила вперед — достаточно, чтобы оказаться впереди остальных родственников, но все же на должном расстоянии от Шапеля, чтобы чувствовать себя в безопасности. Шапель не осмелился признаться ей в том, что даже вся ее семья не смогла бы его остановить, если бы он решил на нее напасть.

— Вроде графа Дракулы?

Неужели вокруг не осталось никого, кто бы не прочел эту проклятую книгу?

— Нет.

— Тогда, может быть, Варни[4]?

— Нет.

— Или лорда Рутвена[5]?

Безусловно, Кэролайн оказалась весьма начитанной в том, что касалось вампиров.

— До сих пор мне еще ни разу не приходилось встречать точного описания вампира в художественной литературе.

Или же он со своими бывшими спутниками являлись исключением даже среди чудовищ — хотя в данный момент ему хотелось думать совсем не об этом.

Губы Кэролайн сжались в тонкую линию.

— Неужели никто так и не попытался его дать?

Шапель через силу улыбнулся:

— А почему? — Ее тон был любопытным, как у ученого.

— Вероятно, потому, Каро, что они при этом задаются вопросом, какой сорт вина подходит нам лучше всего.

Шапель нахмурился в ответ на саркастическое замечание Прю.

— Красное.

Теперь она смотрела на него как на чудовище. Он ожидал чего-то подобного, но все равно чувствовал себя задетым. Разве он когда-нибудь пытался причинить вред ей или ее семье? Напротив, чтобы их защитить, он использовал кровь многих людей — кровь, которая обостряла все его чувства и до сих пор вызывала ноющую боль в деснах. Все же ему удавалось держать и самого себя, и свои аппетиты в узде. Если бы несколько дней назад он не утолил голод при помощи проституток и не поддерживал силы благодаря крови, которой ежедневно снабжал его Молино, то едва ли сумел бы так хорошо себя контролировать.

— Потому, — сухо ответил он, — что люди склонны реагировать с неприязнью на все, что выше их понимания. Поэтому для нас же безопаснее избегать подобных ситуаций.

Прю покраснела и потупила взор. Вызывал ли он у нее отвращение или только страх? Шапель подобрал халат, который Маркус бросил на пол возле софы, и надел его, как можно крепче затянув пояс.

— Я вовсе и не собиралась подсматривать, — пробормотала Прю, все еще избегая встречаться с ним взглядом.

Шапель пожал плечами. Он и не ожидал, что она примет его таким, как есть.

— Не стоит об этом думать.

У нее вырвался короткий смешок, словно само предложение не думать об этом казалось ей невозможным. Шапель вовсе не хотел предстать перед всеми без рубашки, но та, которую он обычно носил, была испачкана грязью. Он как раз собирался переодеться, когда в его комнату явились люди из Серебряной Ладони. Учитывая его ярость, Шапелю оказалось довольно трудно изобразить схватку, не выйдя из нее победителем, однако им нужно было собрать всех в одном месте, а ему — защитить семью Прю. Поэтому поиски одежды вдруг утратили для него всякую важность.

— А что случилось с окном?

У нее и впрямь накопилось к нему слишком много вопросов для человека, не питавшего к его породе ничего, кроме отвращения. Почему бы ей не спросить о том же самом Молино или Грея?

— Улики, найденные нами в погребе, привели нас к убеждению, что на ваш дом готовится нападение. Тогда у Маркуса возникла идея закрасить окна. В этом случае преступники не смогут использовать мою слабость против меня.

— И что, солнечный свет является вашей единственной слабостью?

— Я человек, и у меня множество слабостей.

Прю фыркнула:

— Ну, мы уже знаем, что уязвимость к пулям и кинжалам не входит в их число.

В ее голосе присутствовал даже некий налет зависти. Возможно, она испытывала к нему отнюдь не отвращение.

— Да, убить меня трудно. Но не невозможно.

— Но вы не можете умереть, скажем, от рака, не так ли?

Вряд ли Шапель был бы поражен больше, если бы она облила его святой водой и приставила к его горлу распятие.

— Нет, — признался он откровенно, хотя и против воли. — Я вообще не подвержен болезням — по крайней мере человеческим.

Теперь выражение ее лица сделалось суровым.

— Значит, ни болезнь, ни рана убить вас не могут. Однако вы утверждаете, что у вас тоже есть слабости. Какие же?

Она явно сердилась, более того, напрашивалась на ссору. Он мог предположить, какой одинокой, преданной, запутавшейся и, самое главное, беспомощной она чувствовала себя сейчас. Все это легко читалось в ее взгляде. И все же ему не нравился ее тон, хотя Шапель допускал, что вполне этого заслуживал.

— Яд может вызвать у меня болезнь, — сообщил он ей, — как, например, тот яд, который я удалил из вашего тела тогда в погребе. А лучи солнца, как в то утро, когда я нес вас на руках, могут меня убить. В действительности, если бы вы находились в тот момент в сознании, один мой вид вызвал бы у вас ночные кошмары. Вам достаточно этих слабостей, Прю, или прикажете продолжать?

— Нет, — прошептала она. — С меня достаточно.

Он зашел слишком далеко. Шапель видел это по ее глазам. Сам того не желая, он причинил ей боль. Нет, не совсем так. Какая-то часть его существа действительно желала причинить боль Прю — дать понять, что ей не стоило ни винить его за собственную болезнь, ни завидовать его бессмертию.

Потому, что жизнь нельзя назвать жизнью, если ты не живешь по-настоящему.

И возможно, та же самая крохотная часть его существа негодовала на Прю из-за того, что именно благодаря ей он увидел в жизни нечто стоящее. Так легко было умереть в то утро, когда он нес ее на руках. Он мог бы сдаться, взмолиться о прощении и уйти навсегда в то место, которое предназначалось в посмертном бытии для его породы. Но он отчаянно цеплялся за жизнь, не желая покидать этот мир. И причиной тому было только его желание увидеть Прю еще раз.

Возможно, когда она обретет покой, он тоже найдет в себе силы уйти, однако Шапель почему-то в этом сомневался. Не часто ему представлялся случай принести себя в жертву ради другого человека — этот был первым за долгие века. Ему удалось спасти Прю и ее семью ценой ее доверия. Он мог жить с этим — до тех пор, пока она дышала. Но что, если орден вернется, едва узнав о том, что Райленды уцелели? В следующий раз они могут выждать до тех пор, пока солнце не поднимется высоко в небо, прежде чем нанести удар. На сей раз им повезло заручиться содействием Маркуса. В следующий раз…

Что ж, придется удостовериться, что следующего раза не будет. Даже если ради этого ему придется выследить и отправить в могилу каждого члена ордена Серебряной Ладони. Очевидно, некоторые из этих кровожадных мыслей отразились на его лице, потому что собравшиеся наблюдали за ним с побледневшими лицами.

Наконец вперед выступил Молино. Если не считать струйки крови, стекавшей по его лбу и вокруг левого глаза, в целом он выглядел неплохо. Пожалуй, этот пожилой священник мог бы бросить вызов самому сатане и в итоге отделаться так же легко.

— Знаю, что вам все это покажется фантастическим. Я провел большую часть жизни рядом с Шапелем, но даже мне порой кажется, что я вот-вот проснусь и обнаружу, что это было просто каким-то странным сном. Возможно, я смогу облегчить вам понимание.

Слова Молино, по-видимому, немного ободрили все семейство, за исключением Прю. Болезненное выражение появилось в ее глазах, когда Молино признался, что провел большую часть своей жизни рядом с Шапелем. Его бессмертие в данный момент оставляло зияющую рану в ее душе. Что хуже: то, что она считала его до сих пор обычным человеком, или то, что он переживет ее, даже если она каким-то чудом исцелится?

— Пожалуйста, извините меня, — пробормотала Прю, поднявшись с софы прежде, чем Молино успел продолжить. — Полагаю, мне лучше удалиться к себе.

Шапель хотел было последовать за ней, однако Маркус остановил его, решительным жестом положив руку ему на рукав. Кивком темноволосый юноша указал ему на коридор, примыкавший к гостиной. Он был освещен так ярко, что у Шапеля защипало в глазах. Солнце.

— Ей нужно некоторое время побыть одной, — тихо сказал Маркус. — А если вы изжаритесь на солнце, это вряд ли поможет делу.

Шапель кивнул, движения его были резкими от еле сдерживаемой досады. Ему придется скрыться в своей темной спальне, как змее под камнем, до тех пор, пока он не сможет без опаски ее покинуть. И тогда малышка Прю снова встретится с ним лицом к лицу. Он вполне мог подождать еще несколько часов.

В конце концов, времени у него имелось в избытке.

Глава 16

Маркус не поднял глаз, когда Прю вошла в гостиную, которую он использовал вместо кабинета. Юноша сидел, склонившись над грудой бумаг и пожелтевших от времени журналов. Волосы его были взъерошены, одной рукой он набрасывал какие-то заметки в записной книжке, а другой водил по темным кудрям.

— Вы знали об этом?

Маркус поднял голову. Его явно удивило, что в комнате кто-то был, но совсем не удивило, что это оказалась именно Прю.

Грей также не стал утруждать себя формальными приветствиями.

— Вы имеете в виду Шапеля?

Прю кивнула:

— Да, конечно.

Убрав руку от волос, Маркус откинулся на спинку кресла. Его рубашка выглядела изрядно помятой, но, к счастью, чистой. По крайней мере у него хватило времени переодеться после кровавой сцены внизу. Теперь он больше походил на того Маркуса, которого она знала и любила, а не на незнакомца, представшего перед ней этим утром.

Подумать только, прошло всего несколько часов с тех пор, как эти люди явились сюда, чтобы убить ее и всю ее семью. Всего несколько часов назад она узнала, что Шапель не был человеком и прожил едва ли не дюжину жизней, тогда как ей не дано было прожить и одну. И еще она узнала, что Маркус подружился с ней потому, что его к этому подтолкнули члены ордена.

И тем не менее Прю не чувствовала себя преданной, хотя у нее и имелись на то веские причины. Маркус не раз доказывал ей искренность своей дружбы, рискуя ради нее жизнью. Он пошел на этот шаг лишь из желания узнать больше о прошлом собственной семьи — поиск, который занял у него многие годы, — и Прю никак не могла укорять его за это.

Что же касается Шапеля, то он спас не только ее саму, но и всех ее родных. Как она могла злиться на него после этого?

Впрочем, во всей этой истории была и ее вина. Именно ее эгоистичное желание во что бы то ни стало продлить свою жизнь сделало нападение возможным Орден никогда не смог бы использовать Маркуса, чтобы добраться до нее, не будь она так одержима поисками Грааля. Ранее, когда этот предмет представлял для Прю чисто исторический интерес, она не стала бы с такой легкостью хвататься за наживку. Однако Прю не испытывала особой горечи и по этому поводу тоже. Все равно в этом не было никакого смысла.

Девушка моргнула и обнаружила, что Маркус молча наблюдает за ней.

— Я знал о Шапеле еще с тех пор, как начал расследовать судьбу моего предка, Дре Боврэ. Хотя тогда он был мне известен под другим именем.

— Северьен де Фонс?

— Да. Его странное отвращение к дневному свету, а также привычка бродить по ночам вызвали мое любопытство, и когда я проверил свои записи, то обнаружил то, что искал, — имена шести рыцарей, которые они взяли себе, когда впервые отдались в руки церкви. Северьен значился в этом списке под прозвищем Шапель.

Получается, он узнал об этом не так давно, но все же он скрывал от нее правду.

— А почему вы мне ничего не сказали?

Его губы изогнулись в робкой улыбке:

— А вы бы мне поверили?

«Скорее всего нет».

— Возможно.

Улыбка на его лице сделалась шире:

— Думаю, вы бы просто приняли меня за сумасшедшего.

Прю возмущенно фыркнула.

— Что ж, допустим, но суть не в этом. — Собравшись с духом, она посмотрела ему прямо в глаза. — Вы лгали мне, Маркус.

— Да.

По крайней мере он не пытался отрицать очевидное. Прю ждала продолжения, но он только молча уставился на нее.

— И вы не хотите попросить у меня прощения? — подсказала она.

— Но я не чувствую себя виноватым. — Только Маркус мог произнести подобные слова и при этом сохранять невинный вид. — Я сожалею лишь, что вы об этом узнали, а также о том, что вы подвергались опасности из-за знакомства со мной.

Раньше он не был полностью честен с ней, зато теперь высказал всю правду.

— Сначала я лгал вам потому, что считал это более полезным для дела, чем признаться в том, что я охочусь за какими-то мифическими созданиями, а потом для того, чтобы защитить вас и вашу семью. Я не предполагал, что дело зайдет так далеко.

— И себя тоже. — Прю едва скрыла насмешку в голосе. — Вы лгали еще и для того, чтобы защитить самого себя.

Маркус даже глазом не моргнул.

— Разумеется. Разве вы сами в первое время не скрывали от меня, зачем вам был нужен Святой Грааль?

Жар прихлынул к ее щекам.

— Это совсем другое.

Маркус скрестил свои загрубевшие от работы руки на животе.

— Если вам удобнее думать так — что ж, превосходно.

Не странно ли, что Прю вдруг нашла его привлекательным именно теперь, когда он раскрылся перед ней с новой, неожиданной стороны? За обычной жаждой знаний, присущей истинному ученому, скрывалась тяга к приключениям. И именно эта сторона его натуры чем-то напомнила ей Шапеля — преданного, надежного и вместе с тем неистового и неустрашимого. Какой бы романтической ни казалась эта мысль, она была чистой правдой. По-видимому, Прю просто влекло к опасным мужчинам, хотя едва ли можно представить кого-то опаснее вампира. Так или иначе, с того самого момента, когда Шапель признался в том, кто он такой, Прю начала задумываться, как бы она себя чувствовала, если бы он вонзил клыки в ее плоть и отведал ее крови. Или мистер Стокер, а равно и другие авторы ошибались? Большинство вампиров на страницах романов выглядели кровожадными монстрами, использовавшими в своих целях впечатлительных молодых женщин. Но Бог тому свидетель — хотя Прю и была впечатлительной, еще никому и никогда не удавалось ее использовать.

Интересно, ошибался ли Стокер, когда утверждал, что вампиры способны превращать обычных людей в себе подобных? Если так, не мог ли Шапель ее изменить? И если он ей это предложит, согласится ли она? Прю хотела всего лишь прожить нормальную жизнь. Бессмертие никак нельзя было назвать чем-то нормальным. Но речь шла о бессмертии рядом с Шапелем, и эта мысль привлекала Прю больше, чем она смела в том признаться, — стоило лишь представить, сколько всего она сможет сделать и увидеть!

О Господи, нельзя позволять таких ужасных мыслей, но Прю ничего не могла с собой поделать. Она же умирала, черт возьми! Как же ей было не думать о вечности? Прю всегда отличалась некоторой долей эгоизма, и, по-видимому, даже смерть бессильна что-либо изменить. Именно ожидавшая Прю судьба отчасти объясняла ее поглощенность собой и собственными чувствами.

— Значит, вы не хотите меня спросить?

Досадливо нахмурившись, Прю посмотрела на Маркуса.

— О чем?

Он посмотрел на нее так, словно она намеренно прикидывалась перед ним скромницей.

— О Шапеле. Разве не за этим вы пришли сюда?

Пожалуй, этот дерзкий малый на самом деле вовсе не был таким уж привлекательным. Кроме того, он был прав, и румянец на ее щеках служил лучшим тому доказательством. Разумеется, Прю хотела выяснить у Маркуса, как и почему он оказался замешанным в эту историю, но, несмотря на то что у молодого человека имелись собственные причины охотиться за Граалем, Прю понимала: в действительности Маркус никогда ее не предавал. Он просто не пожелал делиться с ней тем, что любому могло бы показаться чистой воды фантазией, и ответственность за это лежала не только на его плечах, но и на ее собственных. Не будь Прю в столь отчаянном положении, вряд ли она с такой легкостью уверовала бы в то, что сможет исцелиться, просто выпив из чаши. Что на самом деле привело ее сюда, так это то, что Маркус, похоже, знал о Шапеле больше ее самой. А этого она стерпеть не могла.

Прю сглотнула:

— Не хотите ли рассказать мне о нем еще что-нибудь?

Все еще держа руки скрещенными, Маркус развел большие пальцы в стороны.

— Разумеется, но думаю, что сам Шапель был бы куда более надежным источником.

Прю густо покраснела:

— Мне бы хотелось услышать это сначала от вас.

Правда же заключалась в том, что Прю пока была не готова встретиться с Шапелем лицом к лицу. Сначала требовалось собраться с силами. Обычно знание укрепляло. Прю предпочитала быть хорошо осведомленной обо всем, что касалось ее противников, будь то рак в ее теле или вампир, который поразил ее в самое сердце куда сильнее, чем любой смертный мужчина до него.

Маркус присмотрелся к Прю. Взгляд его проницательных голубых глаз прочел слишком многое, чтобы Прю могла чувствовать себя спокойно.

— Присаживайтесь, и я расскажу вам все, что мне известно.

Прю пристроилась в кресле у окна, и Маркус заговорил. Его история была очень похожа на ту, что поведал Шапель в тот памятный вечер после обеда, однако Маркус добавил в нее больше подробностей. Он рассказал как Шапель и его друзья отправились на поиски сокровищ тамплиеров и как нашли вместо этого Чашу Крови. Когда он упомянул о яде, который и побудил Шапеля выпить из чаши, Прю невольно вздрогнула. Должно быть, когда он отсасывал яд из ее тела, для него это стало ужасным напоминанием о прошлом.

Затем Маркус рассказал, как рыцари вернулись домой в надежде, что их станут превозносить как героев, но вместо этого обнаружили, что семьи считали их погибшими. И еще о Мари. Трудно было поверить, что глупая женщина и впрямь предпочла свести счеты с жизнью, бросившись вниз с балкона, вместо того чтобы обнять человека, которого она якобы любила, и остаться рядом с ним навсегда. Прю и теперь придерживалась того же мнения о Мари. Или, возможно, она не любила Шапеля так сильно. В любом случае Прю не сомневалась, что никогда не бросилась бы вниз, если бы Шапель сказал, что хочет провести с нею целую вечность.

Целую вечность. Эта мысль казалась и волнующей, и пугающей.

— Когда Дре Боврэ, мой предок, совершил самоубийство, остальные члены братства обратились к церкви, предложив им свои услуги ради спасения собственных душ. Только Темпл и Шапель остались там.

— Братство?

Он кивнул:

— Да. Братство Крови.

Глаза Прю округлились. Маркус только махнул рукой.

— Знаю, что это отдает мелодрамой, но именно такое название чаще всего употреблялось по отношению к их группе.

Братство Крови. Название действительно отдавало мелодрамой, и к тому же насилием. До сегодняшнего дня Прю даже не представляла, на что способен Шапель. Однако она собственными глазами видела, с какой легкостью он убивал. Правда, как ей показалось, ему это не доставляло никакого удовольствия.

Он убивал, чтобы спасти ее родных. Уже за одно это Прю готова была простить ему почти все.

— Что бы вы о нем ни думали, Прю, он вовсе не воплощение зла. Он провел последние пять столетий, служа Богу и силам добра. Он прибыл сюда не для того, чтобы обманывать или изворачиваться, но чтобы вас защитить. Точнее, защитить всех нас от потенциальной угрозы, которую могли представлять Темпл и Чаша Крови.

Прю уставилась на Маркуса в упор:

— Как вы могли подвергнуть нас подобной опасности?

Маркус скривил губы, выражая отвращение.

— Я оказался глупцом. У меня хватило глупости поверить ордену, когда они сказали мне, будто я в состоянии справиться с Темплом. Они объяснили, что, когда он ослабнет, над ним легко будет взять верх. И они, судя по всему, знали так много о братстве, что я с готовностью им поверил. Я хотел им верить, поскольку это служило моим собственным целям.

Это уже больше походило на того Маркуса, которого знала Прю, — человека, который никогда не прощал себя за малейшую ошибку или излишнее рвение.

— Сможете ли вы когда-нибудь простить меня? — спросил он после минутной паузы.

Прю кивнула. Как ни странно, ей оказалось легче легкого простить Маркуса. Возможно, сегодня она была особенно снисходительна или же просто поняла, что в порыве чувств Маркус забыл о логике. А может быть, она просто осознала наконец, что жизнь слишком коротка, чтобы держать зуб на кого бы то ни было.

— Да, я прощаю вас, — ответила Прю. — Вы мой друг, и никакая ошибка не в силах этого изменить.

Молодой человек выглядел изумленным.

— Это была очень крупная ошибка.

— Да, но, в конце концов, кто из нас их не совершал?

Лицо юноши смягчилось, сделавшись грустным.

— Мне так жаль, что мы не сумели найти для вас Грааль, Прю.

Прю лишь кивнула в ответ, в горле ее вдруг встал комок. Она не заплачет, нет. Только не здесь и не сейчас.

— И что же теперь? — спросила она, вновь обретя дар речи.

— Молино собирается оповестить церковные круги о том, что произошло, а я жду новостей от своих знакомых, у которых могут иметься сведения о дальнейших планах и шагах ордена. Их ближайшая штаб-квартира, о которой мне известно, теперь опустела, так что скорее всего они собираются перебраться в другую часть Англии, если не в другую страну. Возможно, во Францию, если Темпл с ними, как предполагает Шапель.

Франция.

— Значит, Шапель и Молино скоро должны нас покинуть.

И снова Прю показалось, что молодой человек сумел заглянуть в самые заветные глубины ее души. Будь на месте Маркуса кто-то другой, она бы почувствовала себя крайне неловко.

— Да, возможно, хотя я и сомневаюсь, что они захотят оставить вашу семью без защиты на тот случай, если орден вернется.

Ужас тисками сжал сердце Прю. О Боже, что, если так оно и случится? Что, если они причинят вред ее родным? У нее до сих пор стояло перед глазами лицо человека, целившегося в ее сестру. Без сомнения, если бы она не подчинилась его требованию, он тут же нажал бы на курок. Эти люди без колебаний убили бы всю ее семью.

— Я ни за что не допущу, чтобы вы или ваша семья пострадали, Прю.

Она опустила голову. Безусловно, Маркус всегда оставался верным своим обещаниям. В его тоне чувствовались и твердость, и решимость, но все же он был одним против многих. Нет, на всем свете существовал лишь один человек, способный защитить их от ордена, и он был не совсем человеком — во всяком случае, не обычным человеком, — который к тому же провел большую часть жизни в укрытии, а не в борьбе. Но Шапель показал себя истинным воином. У Прю не оставалось сомнений в том, что он станет защищать ее и ее родных до последнего вздоха.

Только вот кто после всего случившегося сможет защитить его самого?

Прю не удалось проскользнуть в комнату Шапеля незамеченной, как это было в случае с Маркусом. Этот вампир даже не сделал вид, будто не слышит ее шагов. Прю даже задавалась вопросом, не почувствовал ли он ее приближение задолго до того, как она переступила порог библиотеки. Каким-то образом она догадалась, что застанет его именно там.

Он стоял у окна, повернувшись к ней спиной.

— Добрый вечер, Прю.

Добрый? Да, и она сама, и ее родные остались невредимы, однако отец, Маркус и все остальные мужчины в доме, кроме одного, который не мог находиться на солнце, провели все утро, избавляясь от тел людей, явившихся сюда, чтобы их убить. Прю не знала, можно ли назвать вечер добрым, но он определенно был лучше, чем день, который ему предшествовал.

Впрочем, сразу после захода солнца Шапель отправился в погоню за их предводителем. Но об этом Прю собиралась расспросить его позже. Сначала ей нужно было избавиться от горечи в душе.

— Шестьсот лет. — Она осторожно вошла в комнату, в голосе ее чувствовался сарказм. — Слишком длительный срок, чтобы предаваться…

Шапель бросил на нее взгляд через плечо. Резкие линии его гладко выбритого лица в слабом свете казались окруженными ореолом.

— Предаваться чему?

— Жалости к себе, — ответила она, слова у нее на языке отдавали раздражением. — Сомневаюсь, что, будь я на вашем месте, меня бы хватило надолго.

Если ей и удалось пробить брешь в броне, которой Шапель себя окружил, он ничем этого не показал.

— Что именно вас огорчает — что мое существование было слишком долгим или что ваше собственное будет слишком коротким?

Будь он неладен! Этот человек знал наверняка куда нанести удар.

— И то и другое. Неужели вы смотрите на собственную жизнь просто как на существование?

Тут Шапель наконец развернулся. Его красивое лицо выражало усталость и безропотную покорность судьбе. Но Прю не станет жалеть его, нет.

— А как еще прикажете это называть?

— Как насчет жизни? — ответила она, не скрывая удивления. — Или дара? Если бы передо мной простиралась целая вечность, я бы наверняка постаралась воспользоваться этим в полной мере.

Его губы скривились:

— Как тем временем, которое вам уже отведено? Не время имеет значение, Прю, а то, что мы с ним делаем.

Его слова причиняли боль, но Прю не обращала внимания на укоризненный тон и продолжала:

— А что вы сами сделали с отведенным вам временем? Провели его, мечтая о женщине, которая вас отвергла? Прячась за стенами церкви, которая вас презирает?

На какой-то миг в глубине его золотистых глаз промелькнуло неукротимое чувство, еще раз напомнив Прю о том, что перед ней стоял не человек.

— Я искал свое спасение, свой Грааль, если вам угодно. И я всячески старался избегать любых привязанностей, потому что все, кого я любил, рано или поздно покидали этот мир. Бессмертие слишком легко может превратиться в проклятие.

Такая мысль раньше не приходила ей в голову. Да, вряд ли что-то могло быть ужаснее одиночества, но разве оно тоже не являлось частью жизни? Никому не дано знать, сколько ему отведено на этой земле, и Прю понимала это лучше кого бы то ни было. В глазах Шапеля она видела столько нескрываемой боли, столько уязвимости, что даже просто смотреть на него было выше ее сил.

— Можете сколько угодно отвергать мое бессмертие, — продолжал он между тем, — но я охотно поменялся бы с вами местами, лишь бы снова не погрузиться во мрак мира, где вас нет.

— Вы… — Прю запнулась, внутри все затрепетало, даже легкие как будто отреагировали на его слова, отказываясь ей служить. — Вы лжете!

Шапель неспешно приблизился к ней:

— Неужели вам так трудно поверить в искренность моих чувств?

Прю сглотнула. Она хотела отступить на шаг, но не могла — ноги как будто не желали ей повиноваться.

— Да. Вы скажете все, что угодно, лишь бы получить то, что вам нужно.

— Если вы такого низкого мнения обо мне, зачем мне вообще тратить слова? Я и так могу получить почти все, что мне нужно.

Она снова сглотнула:

— Возможно, вы хотите то, что не можете получить просто так.

— Как, например, ваше сердце? — Он подошел к ней еще ближе. — Вашу душу?

Прю кивнула. Шапель только улыбнулся в ответ:

— Тогда вам придется признать, что вы и впрямь много для меня значите и что я питаю к вам искреннюю привязанность. Но ведь вы в это не верите, не так ли?

Будь он неладен!

Теперь Шапель стоял так близко, что мог к ней прикоснуться — что он и сделал, обхватив ее щеку своей теплой, шершавой ладонью. Его красивые глаза всматривались пристально в ее лицо.

— В любом случае, Прю, что бы вы обо мне ни думали, вам придется признать: я к вам неравнодушен.

— Для этого мы слишком мало знакомы. — Голос ее звучал хрипло, в горле встал комок. Чего, ради всего святого, он добивался?

— Я был неравнодушен к вам, Прю, с первого же мгновения, как только увидел. Вы так старались выглядеть храброй в своем красном платье, хотя внутри вас все трепетало.

Его проницательность не могла поколебать ее решимости.

— Наверное, вы тогда подумали, что вам предложили полный обед из нескольких перемен — так много нас там собралось.

Шапель приподнял голову, разглядывая ее не то с укоризной, не то с веселым изумлением.

— Вы были единственной, кого мне и в самом деле хотелось ущипнуть. — Его пальцы скользнули вниз по затылку Прю, привлекая ее к себе. Она могла бы отстраниться от него, если бы хотела, однако не стала. — В тот вечер я укусил вас, помните?

Ее глаза округлились. Такого она даже представить себе не могла.

— Моя рука!

Шапель кивнул:

— Это случилось против моей воли, но вы были… неотразимы.

Прю покраснела. Ей вдруг почему-то оказалось трудно на него сердиться. Она ожидала услышать от него все, что угодно — ложь, мольбы, возможно, даже угрозы, — но не предполагала, что он станет играть на ее чувствах. Пусть даже он притворялся, но вид у него был совершенно искренним. Имелся лишь один способ узнать, действительно ли то, что он ей сказал о своем… состоянии, было правдой.

— Вы можете сделать меня подобной себе?

Он тут же напрягся.

— Что вы имеете в виду?

— Если бессмертие и связанное с ним одиночество вас так тяготит, не могли бы вы изменить меня, взяв у меня кровь и превратив в вампира? Как в «Дракуле»?

Шапель выглядел таким потрясенным, словно Прю нанесла ему рану.

— Да, наверное, могу, но не стану. — Он отнял руку от ее шеи.

Боже правый, по его виду можно было подумать, будто Прю предложила ему убить ее.

— Шапель… — Она хотела было извиниться, однако понятия не имела, что сказать.

— Я не стану менять вас именно потому, что вы мне так дороги, Прю. — Он вдруг покинул ее, направившись к дверям так стремительно, что для обычного человека это показалось бы немыслимым. — Не хочу, чтобы вы превратились в чудовище или хуже. Я бы никогда этого себе не простил.

Даже на расстоянии Прю почувствовала его уязвимость.

— Значит, именно это и случилось с Мари?

Шапель кивнул, красивые черты его лица были искажены раскаянием. Прю почувствовала укол ревности, резкий и неприятный. Мари умерла столетия назад и потому не представляла для нее никакой угрозы. Но без сомнения, в его жизни были и другие женщины. И еще долго после того, как она обратится в прах, Шапель будет бродить по земле и встретит на своем пути другую женщину, которая проживет достаточно долго, чтобы стать для него чем-то большим, чем Прю.

— Мари была глубоко предана вере. — Пальцы Шапеля гладили корешок книги, явно его не занимавшей, взгляд его казался рассеянным, как у человека, погруженного в воспоминания. — Мне казалось, что она проявит такую же преданность по отношению ко мне, но я ошибался.

— Не понимаю, почему она вообще решила, что ей придется делать выбор.

Голова Шапеля тотчас взметнулась вверх, словно он забыл о ее присутствии. Прю снова ощутила приступ ревности.

— Она считала меня мерзостью. Я был прямой противоположностью всему, во что она верила.

Да, эта женщина и впрямь оказалась дурочкой.

— Почему? Разве вы вдруг отреклись от Бога и стали последователем Сатаны?

Он явно чувствовал себя задетым.

— Нет, но едва ли я вел себя, как положено благочестивому католику.

— Вы же когда-то служили наемником. Грех не мог быть для вас чем-то новым.

Он рассмеялся, а Прю удовлетворенно улыбнулась.

— Это верно. Но даже в качестве наемника мне никогда не приходилось охотиться за людьми, чтобы поддержать свое существование.

— Мистер Дарвин наверняка возразил бы, что вы просто эволюционировали. Еще один шаг вверх по цепочке питания, так сказать.

— Церковь не признает теорий мистера Дарвина.

— Церковь с тем же успехом может не признавать саму себя, если присмотреться внимательнее к некоторым из тех чудовищных деяний, которые совершались ею во имя Бога.

Теперь Шапель, похоже, увидел Прю в ином свете, это ей чрезвычайно льстило.

— Вы еретичка, Прю, или просто философ?

Уж не подшучивал ли он над нею?

— То обстоятельство, что вы прожили на этом свете гораздо дольше меня, еще не дает вам право смотреть на меня свысока, Шапель. Видите ли, двадцатый век уже на пороге. И вам лучше присоединиться к нам, кому в нем жить.

Он уставился на нее, скривив губы в улыбке:

— Похоже, вы совершенно меня не боитесь, не так ли?

Прю пожала плечами. Нет, она его не боялась. Пусть это было ошибкой, но она чувствовала себя с ним куда свободнее, чем даже с родными.

— Самое худшее, что вы можете со мной сделать, — это убить меня.

Улыбка исчезла с его лица, сменившись таким ужасом, что Прю тотчас пожалела о своих словах.

— Никогда и ни за что.

— Это не имеет значения. — Она попыталась улыбнуться, однако этого не получилось. — Мое тело позаботится об этом само. Так что у меня нет причин вас бояться.

— Смерть — не самое худшее, что может поджидать человека, Прю.

И опять он говорил с ней как с ребенком или дурочкой.

— Вы имеете в виду изнасилование? Вы не производите впечатления человека, способного на такой дурной поступок.

— Я ведь изнасиловал Мари в некотором смысле.

Тон, которым он это произнес, навел Прю на мысль, что Шапель сожалел о своем поступке больше, чем о чем-либо другом в жизни. Он предал ту, которую любил, и это в его глазах являлось худшим из грехов.

— Вы действовали в порыве отчаяния и никогда не зашли бы так далеко, не будь Мари настолько глупа. Хотите проделать то же самое со мной? Вы на это намекаете?

Он выглядел уязвленным.

— О Господи! Конечно, нет!

— Тогда зачем нам это обсуждать? В конце концов, все произошло шесть веков назад. И думаю, мы оба понимаем, что я бы легко сдалась, приложи вы достаточно усилий.

Боже правый, что она только что сказала? Шапель выглядел даже более потрясенным, чем сама Прю.

— Вы не можете говорить это всерьез.

— Очевидно, чтение чужих мыслей не входит в число способностей вампира.

И что в нем было такого, что подталкивало Прю к дерзостям? Шапель выглядел взволнованным.

Прю нечего было терять, кроме гордости, и сознание этого только подхлестывало ее смелость. Она подошла к Шапелю так близко, что ощутила жар его тела. Мистер Стокер ошибался, утверждая, будто вампиры были холодны от природы.

— Если бы вы пришли ко мне, как когда-то к Мари, я бы вас не отвергла.

Кровь отхлынула от лица Шапеля.

— Не говорите так.

Прю собралась возразить, однако он прервал ее:

— Не так давно вы спрашивали меня о моих слабостях.

— Яд и солнечный свет. — Ее нижняя губа задрожала. До чего же глупо она, должно быть, выглядела! — Тем не менее вы рискнули, испытав действие и того и другого, чтобы меня спасти.

Силы небесные, и что только яд и солнце могли с ним сделать? Она заметила лишь, что его нос и щеки слегка обгорели. Но он сам говорил, что один его вид тогда мог бы вызвать у нее ночные кошмары. Неужели ожоги оказались намного сильнее, чем она думала?

— Я бы сделал все, что угодно, лишь бы вас защитить, потому что вы и есть моя главная слабость, Прю. Без сомнения, мне всю жизнь придется сожалеть о своем признании, но, похоже, я не в силах сдержаться.

У нее перехватило дыхание.

— Какая ирония судьбы, вам не кажется? У вас впереди целая вечность, тогда как мое время на исходе. Похоже, у Бога довольно странное чувство юмора.

Прю печально улыбнулась.

— Не уверен, что он вообще имеет к этому отношение.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Прю не могла определить, что именно пробежало между ними, но это «что-то» ее успокоило, породив в душе теплое чувство признательности за то, что Шапель вошел в ее жизнь. Ей вдруг захотелось воспользоваться в полной мере тем временем, которое у них оставалось.

— Я собираюсь еще кое о чем вас попросить. Вы мне не поможете?

— Конечно.

— Помните, вы обещали научить меня водить машину?

Он улыбнулся:

— Да, верно. Вы готовы учиться?

Чувствуя на душе такую легкость, какой она не испытывала все последние месяцы, Прю ухмыльнулась в ответ:

— Вопрос лишь в том, готовы ли вы учить меня.

Глава 17

— Итак, что вы умеете?

Уверенный, что вопрос Прю был лишь уловкой, призванной отвлечь его внимание от ее слишком быстрой езды, Шапель даже не посмотрел в ее сторону. Он ответил на ее вопрос, не сводя при этом глаз с тускло освещенной дороги впереди.

— Что вы имеете в виду? — Прю намеренно мчалась с такой бешеной скоростью или же просто иначе не могла?

Она взглянула на Шапеля, нимало не заботясь о том, что пришлось отвлечь внимание от дороги.

— Я имею в виду, какими способностями вампира вы обладаете?

— Смотрите лучше на дорогу. — Он мог быть неуязвимым, однако это не относилось ни к ней, ни к любому другому живому созданию поблизости. — И пожалуйста, сбавьте скорость. Впереди кролик.

— Я не вижу никакого кролика. — Однако Прю все же притормозила. Она определенно гнала машину намеренно.

— В таком случае вот вам одна из моих способностей. — Шапель позволил себе улыбку. До чего же непривычное ощущение! — Умение заметить крольчонка на дороге даже в полной темноте.

Прю рассмеялась, однако чуть позже они действительно проехали мимо кролика, и Шапель расслышал, как Прю ахнула. Неужели она ему не поверила?

— А что еще? — продолжала Прю, охваченная внезапным интересом.

Шапель поведал ей о своем обонянии, слухе, интуиции, скорости. За минувшие столетия он никогда не делился ни с кем своими дарованиями в полной мере, но для Прю сделал исключение — и, если бы у них имелось в запасе достаточно времени, поделился бы с ней гораздо большим. Разумеется, то, что он мог переломить шею человеку так же легко, как ветку, объяснялось его сверхъестественной силой.

— А еще я умею летать.

Автомобиль накренился так, что у Шапеля все подскочило внутри.

— Что? В самом деле?

Почему это показалось ей таким чудом после всего, что он успел ей рассказать, Шапель не знал. Возможно, это единственная вещь, которую Прю не могла представить.

— Да. И прошу вас, больше так не делайте.

Теперь Прю вела машину внимательнее и осторожнее, сосредоточившись скорее на дороге впереди, чем на нем.

— В таком случае вам должно быть скучно управлять автомобилем.

— Нет, обычно мне нравится водить.

Она рассмеялась, рискнув бросить на него беглый взгляд.

— Обычно?

— Скажем так: меня радует, что не приходится беспокоиться при этом о собственной смерти.

Проклятие! До чего же бессердечно говорить подобные слова женщине, которой оставалось жить совсем недолго.

Но Прю, похоже, совсем на него не обиделась — по крайней мере не показала этого. Однако она остановила «даймлер», притормозив у обочины. Шапель понял, что попал в переделку, как только мотор перестал вращаться и заглох. Кругом царило безмолвие. Место было тихим, темным и пустынным.

Прю развернулась на сиденье, оказавшись с ним лицом к лицу. Несмотря на то что он видел в темноте куда лучше ее, прямой взгляд девушки обескураживал его.

— Что же тогда вас беспокоит?

Идет ли в счет тот вечер, когда он ее укусил? Заметила ли она, как он нервничал в ее присутствии?

— Меня беспокоит то проклятие, которое я против воли распространяю на окружающих. И еще то, что моя душа никогда не попадет на небеса…

— Вы не можете защитить кого-либо от этого… — Она махнула рукой. — От этого проклятия, как вы предпочитаете его называть.

«Но я могу защитить вас». К счастью, благоразумие не позволило ему произнести это вслух.

— Ну, некоторых я все-таки в состоянии защитить.

Какое-то мгновение Прю размышляла над его словами, не сводя с него взгляда карих глаз. Ему никогда не приходилось морщиться даже под самым пристальным взором, однако сейчас хотелось именно этого.

— Вам когда-либо приходило в голову, каким даром вы наделены?

Он фыркнул:

— Вы рассуждаете в точности как Молино.

Без сомнения, его тон должен был выражать пренебрежение, однако Прю почему-то не чувствовала себя задетой.

— Отец Молино — очень мудрый человек.

В ответ на ее замечание Шапель слабо улыбнулся:

— Он вечный оптимист.

— А вы пессимист?

— Да.

Прю развела руки в стороны, словно пытаясь объять весь мир.

— Вам дано в жизни все, и тем не менее вы считаете это проклятием.

Почему люди так стремятся обмануть смерть?

— А как еще это назвать?

— Христу тоже было даровано бессмертие.

От такого богохульного сравнения у него отвисла челюсть.

— Христос никогда не пил ничьей крови.

— Да, верно, но он предложил свою ученикам.

— Метафорически. Вряд ли это одно и то же.

— Почему? Потому, что вы так считаете?

Прю отказывалась вникать в его доводы.

— Нет. Потому, что дать другим людям выпить мою кровь означает превратить их в вампиров.

— И что в этом такого ужасного?

Неужели ему до сих пор не удалось ее убедить?

— Потому, что мы питаемся людьми.

— Стало быть, вы все кровожадные маньяки? Бессердечные убийцы?

И зачем ей понадобилось так искажать его слова?

— Разумеется, нет.

— Гмм…

За шестьсот лет существования Шапель так и не понял, каким образом женщинам удавалось выразить столь многое при помощи одного короткого звука.

— Полагаю, Прю, у вас имеется и другая теория.

— Возможно, — самодовольно ответила она. — Вам было даровано бессмертие, чтобы вы помогали остальным.

Боже правый, в решимости ей не откажешь. Кровь бурлила в его венах — от досады или от предвкушения?

— Возможно, я был проклят в наказание за ту жизнь, которую вел.

Прю только развела руками и раздраженно вздохнула:

— Что ж, пусть так. Вы прокляты. И Боже упаси меня вторгаться в вашу душу, охваченную жалостью к себе. Если угодно, можете провести еще хоть шесть столетий, упиваясь этой жалостью.

Искушение рассмеяться было слишком велико, однако Шапелю не хотелось раздражать ее еще больше.

— А вы слишком дерзки для женщины.

— А вы слишком упрямы для мужчины. — Вот чего стоили все его усилия не разозлить Прю. Она, кажется, даже стиснула зубы.

— Я вовсе не упрям. — Следовало бы промолчать, но что-то подстрекало его продолжать. — Просто я знаю об этом больше вас.

— Ах вот как. Стало быть, вам известно заранее, что в рай вас не пустят.

— А почему вы считаете иначе?

— Вы вовсе не воплощение зла.

Ее убежденность острой болью пронзила ему грудь.

— Вы понятия не имеете о том, что я собой представляю.

Кончик изящного подбородка Прю надменно приподнялся.

— Я не сомневаюсь, что Бог примет вас в своем Царстве.

— Пока еще нет. Моего покаяния до сих пор недостаточно.

— Ох, ради всего святого!

Она откинулась на спинку кожаного сиденья с такой силой, что едва не раскачала автомобиль. Кто бы мог подумать, что в этой стройной фигурке скрывается столько энергии?

— Вашего покаяния недостаточно? Большинству из нас отпущена для этой цели одна маленькая жизнь. У вас же их за спиной по меньшей мере семь.

О да, ей и впрямь нельзя было отказать в дерзости. Лишь желание продолжить спор помогло Шапелю не рассмеяться.

— Наверное, моя душа слишком порочна.

— А по-моему, вы просто глупец. — Прю смерила его взглядом, способным растопить айсберг. — Кто вам сказал, что от вас требуется покаяние? Церковь?

В ее устах это звучало почти как насмешка.

— Да, и я знаю, что это правда.

— Откуда?

— Так сказал мне архиепископ много веков назад. — Шапель вдруг вспомнил все так живо, как будто это случилось вчера. Крест, выжженный на его плече, снова вызывал зуд. — Моя душа будет отпущена на свободу, когда я искуплю свои грехи.

— Значит, так сказал архиепископ. А ему это откуда известно?

— Он же был архиепископом.

— Ах да. И только по этой причине его слова должны быть правдой.

Шапелю не слишком понравился ее сарказм.

— Послушайте, Прю. Я понимаю, что вам трудно во все это поверить…

— Нет. — Она оборвала его одним резким движением руки, натянутое выражение ее лица заставило его замолчать. — Мне трудно поверить в то, что вы в это верите. Я же с этим категорически не согласна — не больше, чем с утверждением, будто женщина виновна во всех грехах мужчины.

Шапель моргнул, вдруг почувствовав себя глупо.

— А у вас весьма современные взгляды.

— Зато у вас они слишком архаичные.

Она явно была на него разгневана — и не на шутку.

— Это не оскорбление, Прю. Просто наблюдение.

О да. Она почти заставила Шапеля поверить в то, что способна принять его таким, как есть — не как чудовище, но как человека. Никто, кроме него, не смог бы различить в темноте румянец, заливший щеки Прю.

— Извините меня. Как подсказывает опыт, большинство мужчин зачастую пренебрегают мнением женщины только из-за ее пола, а также из-за ложного убеждения, будто мы в чем-то им уступаем.

— Едва ли мне стоит напоминать вам о том, что я не таков, как большинство мужчин. Впрочем, то же самое относится и к вашему отцу, и к Маркусу. — И это несмотря на то что оба они также отличались от него самого.

— Нет, не стоит. Но ни отец, ни Маркус не стали бы так бездумно расточать собственную жизнь.

— Прошу прощения? — Должно быть, Шапель неверно ее расслышал.

Прю не стала колебаться с ответом:

— Мне до сих пор трудно поверить в то, что вы, прожив шесть столетий, так мало можете предъявить миру.

— Мало? — Как она пришла к такому выводу? С одной стороны, его жизнь была богата событиями, но с другой… любой путешественник мог бы составить ему достойную конкуренцию.

— Молино говорил, вы живете в церковном подвале.

— Так для меня безопаснее, к тому же я могу защитить церковь в случае нужды. — Боже правый, его объяснение звучало неубедительно даже для его собственного слуха.

— Это своего рода скала, за которой вы прячетесь, чтобы не оказаться лицом к лицу с миром.

Тут в Шапеле вспыхнула ярость. Он вовсе не нуждался в том, чтобы какая-то живущая в уединении юная особа упрекала его в стремлении спрятаться от мира.

— Вот уж не знаю, откуда у вас в голове взялась мысль, будто я растратил свое бессмертие понапрасну…

— Маркус поведал мне вашу историю. Только подумайте, сколько всего вы могли бы сделать и сколько разных чудес увидеть, если бы не провели целые столетия в укрытии.

Шапель задумался над ее словами. Ему приходилось путешествовать по большинству стран Европы, однако это казалось заурядным достижением в сравнении с тем, что он мог бы увидеть. Большинство знаний, которыми он обладал, были получены из книг и исследований, а не из первых рук.

— Для меня настоящее чудо быть рядом с вами.

Прю возвела глаза к небу:

— Вы говорите так лишь для того, чтобы заставить меня замолчать.

— Неправда!

Она пришпилила его к месту своим немигающим взглядом.

— Неправда! — настаивал он. — Возможно, по вашим меркам я и потратил свою жизнь понапрасну, но встреча с вами стала для меня поистине бесценным опытом.

Прю открыла рот, собираясь возразить, но тут он буквально набросился на нее. К этому моменту Шапель уже настолько проникся ее присутствием, что не в силах был себя сдержать. Он должен был попробовать ее на вкус — тем или иным способом.

Прю только ахнула, когда его язык проник к ней в рот. Шапель прижал ее всем телом к сиденью «даймлера», вздохнув, едва ее мягкая плоть окутала его. Он целовал ее, упивался ею до тех пор, пока напряжение в ее теле не ослабло и Прю не припала к нему безвольно, обвив руками его шею. Шапель застонал. Если он сейчас же не остановится, ничто не помешает ему зайти гораздо дальше, чем он намеревался. Прю могла желать его так же страстно, как он ее — и Шапель это знал, — однако он не мог себе позволить заняться с ней любовью прямо в автомобиле ее отца.

Откинувшись на спинку сиденья, он улыбнулся ей. Прю едва дышала, веки ее отяжелели, а взгляд смягчился.

— А вот это, — обратился к ней Шапель нарочито беззаботным тоном, — для того, чтобы заставить вас замолчать.

Она засмеялась и снова привлекла его к себе.

Когда Шапель проснулся, солнце уже давно клонилось к закату. Дни становились все короче, а ночи — длиннее, так что очень скоро время года будет ему благоприятствовать.

Мысль о Прю вызвала у него на губах улыбку. Минувшей ночью они, безусловно, не тратили свое время зря, обмениваясь поцелуями и беседуя почти целый час, пока не забрезжил рассвет. В груди Шапель чувствовал такую легкость, которой никогда не знал прежде, — и все благодаря Прю. В его сердце снова теплилась надежда.

Присутствие Прю сделало для его спасения больше, чем все испытания, которым подвергла его церковь. С ней Шапель мог оставаться совершенно открытым, делиться всем, чем угодно. Ему никогда не приходилось испытывать ничего подобного.

Шаги в коридоре предупредили его о появлении гостя. Молино, если он не ошибался. Шапель открыл дверь, чтобы приветствовать друга. Пожилой священник удостоил его суховатой улыбкой:

— Ты никогда не утомляешься, не так ли, мой друг?

«Нет, никогда».

— У тебя такое решительное выражение лица. Что случилось?

— Настала пора уезжать.

Шапель кивнул, хотя сердце замерло у него в груди. Он понимал, что священник прав, и мысль о том, чтобы покинуть Прю, причиняла боль.

— Когда? — Голос его звучал хрипло и отчужденно даже для его собственного слуха.

— Завтра.

Так скоро? У него почти не оставалось времени, чтобы попрощаться с Прю. Впрочем, возможно, это и к лучшему. Чем скорее он уедет, тем легче будет им обоим. Он уже успел привязаться к ней сильнее, чем следовало, да и она к нему тоже.

— Во Францию меня будет сопровождать Маркус.

Шапель покачал головой:

— Прошу прощения?

Губы его друга изогнулись в доброй улыбке:

— Полагаю, тебе лучше остаться здесь.

— Почему? — Как бы ни радовала эта новость, Шапель все же был раздосадован тем, что его так легко оставляли в стороне, и злился на себя за то, что так хотел остаться. Именно ему сейчас следовало прочесывать континент в поисках Темпла. Это была его обязанность, а вовсе не Маркуса.

— Маркус старается, как может, искупить свою вину. Мы вместе поедем во Францию и там используем мои связи в церковных кругах, чтобы разыскать Бишопа. Не исключено, что ему уже случалось сталкиваться с орденом.

— Даже если нет, — отозвался Шапель рассеянно, — Сейнт встречался с ними наверняка.

Бишоп был охотником по призванию и выслеживал демонов и злодеев, чтобы вершить над ними правосудие на свой лад. Сейнт[6], с другой стороны, делал все, чтобы превратить собственное имя в насмешку. Он упивался тем, во что превратился, и горе тому, кто осмеливался встать у него на пути.

По-видимому, недоумение Шапеля не скрылось от взора пожилого священника.

— Знаю, что для тебя все это может показаться неожиданным, но, думаю, сейчас это самый лучший выход.

— Почему? Каким образом Грей может защитить вас от ордена, да и от Сейнта, раз уж на то пошло?

Неужели в глазах старика отразилась жалость?

— С ним все будет в порядке. Нам нечего опасаться Сейнта, впрочем, я и не намерен подходить к нему близко, чтобы проверить эту теорию на деле. Ты принесешь нам намного больше пользы, если останешься здесь.

— Но ты же сам говорил, что орден, без сомнения, уже покинул эти места. — Кроме того, друг так и не объяснил, почему хочет оставить его в Роузкорте.

Выражение лица Молино было исполнено мудрости и печали.

— Ты уверен, что способен оставить мисс Райленд и ее семью без защиты?

Эта мысль была подобна удару в солнечное сплетение. О да, Молино знал его слишком хорошо. И он понимал, что Шапель не бросит Прю, если той угрожает хотя бы малейшая опасность.

— Нет. Но вероятность того, что орден вернется сюда, крайне невелика.

— Верно. — Молино не сводил с него глаз. — Но Райленды не единственные, за кого я беспокоюсь.

Шапель изумленно уставился на него:

— Ты беспокоишься обо мне?

Священник кивнул:

— Я же вижу, как много она для тебя значит, мой друг. И мне не трудно догадаться, как бы ты поступил с человеком, который отравил ее и напал на ее семью.

Шапель убил бы его. Медленно и мучительно. Однако церковь явно не желала видеть этого человека мертвым. Ей нужно было выяснить его планы и установить, как глубоко орден пустил свои корни. Шапель это прекрасно понимал, но все равно был недоволен.

— Без твоей крови… — попытался ухватиться он за последний привычный довод.

— Думаю, мы оба знаем, что ты и сам можешь об этом позаботиться. — Тон Молино не был укоризненным, скорее деловым.

Шапель наморщил лоб. У него больше не оставалось возражений.

— Ты будешь держать меня в курсе всех ваших передвижений?

На лице священника читались только доброта и понимание.

— Да. А если в тебе возникнет нужда, я тотчас пошлю за тобой.

— Я буду готов.

— Надеюсь, что нет, мой друг.

Болезненный страх свернулся клубком внутри Шапеля, едва смысл слов друга начал проникать в его сознание. Молино знал правду не хуже его самого. Единственное, что могло бы заставить его покинуть Роузкорт, — это смерть Прю.

— И когда уезжает отец Молино?

Шапель и Прю вместе брели по саду, опустевшему и притихшему. В траве чуть слышно верещали сверчки, где-то вдалеке ухнула сова. Еще дальше за холмами находился пляж, где морские волны мягко плескались о берег, наполняя воздух пряным запахом соли.

— Завтра. — Он остановился, выжидая, пока она откроет дверь в оранжерею, и затем проследовал за ней внутрь.

— Вам будет его не хватать? — Влажный теплый воздух, полный дивных ароматов, приветствовал их. В оранжерее имелась по меньшей мере дюжина столов, уставленных горшками со всевозможными цветами и растениями. Флора более крупных размеров располагалась на полу и вдоль стен.

— Да, конечно. — Внимание Шапеля привлекла шпалера с розами. — Но мы с ним еще увидимся.

— Думаете, нам с вами суждено когда-нибудь встретиться снова?

Шапель обернулся к ней. Прю не смотрела на него, уставившись в какую-то невидимую точку в темноте. Их новая встреча была маловероятна, и они оба это прекрасно понимали. Проклятие!

— Что вы имеете в виду?

Теперь Прю повернулась в его сторону так, что он мог разглядеть на ее лице печальную улыбку:

— Однажды на небесах.

Он с трудом сглотнул, однако комок в горле упорно отказывался двигаться с места.

— Мне бы это было приятно.

Из ее груди вырвался слабый звук, похожий на смешок, однако слишком полный самоиронии, чтобы быть настоящим.

— Я не хочу умирать девственницей.

От ее шокирующего признания Шапель вздрогнул. Его большой палец пронзила резкая боль, едва он оторвал его от розового куста. В оранжерее было еще достаточно светло, чтобы Прю заметила его реакцию. И без сомнения, она услышала его приглушенное шипение.

Прю тотчас преодолела разделявшее их небольшое расстояние. Ее белоснежный лоб пересекла хмурая складка.

— Что случилось?

— Ничего. Просто шип.

Она взяла его руку в свою — маленькую и теплую. Ее прикосновение было столь же нежным и легким, как приход ночи. Эта женщина обращалась с Шапелем так, словно он был для нее чем-то особенным — чем-то бесконечно дорогим, а не созданием тьмы, способным задуть огонь ее жизни так же легко, как пламя свечи.

Затем она вдруг поднесла его руку к своим губам. Шапель тотчас понял ее намерение, и это одновременно и напугало, и разочаровало его. Неужели она спланировала все заранее? И что именно она от него хотела? Его самого или то, что, по ее мнению, он мог ей дать?

— Это не изменит вас. Только не таким образом.

Прю улыбнулась. Кончик его большого пальца покоился на ее пухлой нижней губе.

— Бедный Шапель. Всегда такой подозрительный. Вам когда-нибудь приходило в голову, что я пытаюсь вас соблазнить, а вовсе не использовать?

Прежде чем Шапель успел ее остановить, Прю приоткрыла свой прелестный ротик и втянула кончик его большого пальца внутрь. Прикосновение ее теплого языка к его коже заставило его сердце замереть.

Соблазнить его? Да она просто убивала его — прямо здесь и сейчас.

И это была смерть, которую он готов был с восторгом принять.

Глава 18

Кожа Шапеля была теплой и чуть солоноватой, а кровь — сладкой, с едва заметным медным привкусом. В ней не было ничего неприятного, а тем более внушающего отвращение. Напротив, Прю находила чрезвычайно волнующим то, что ей довелось принять какую-то часть его существа внутрь себя, и этого у нее уже никто не сможет отнять. Знать, кем он был на самом деле — и что его кровь имела такое большое значение для ее собственного выживания, — означало слияние более глубокое и всеохватывающее, чем даже любовная близость.

Затем Прю снова приоткрыла рот и отпустила его. Прошло лишь несколько секунд, но ей они показались вечностью.

Его рука медленно сползла с ее плеча. Шапель следил за движениями Прю так, словно опасался, что она в любое мгновение может вспыхнуть. Обращенные к ней глаза в лунном свете были широко открыты и полны печали. Он выглядел таким уязвимым, глубоко тронутым, но вместе с тем напуганным ее поступком. Как ей объяснить ему, что она осталась бы с ним, даже если бы ей было что терять?

— Зачем? — спросил он прерывистым шепотом.

Приподняв голову, Прю поднесла руку к его щеке. Бедный, бедный Шапель.

— Затем, что я хочу унести частицу вас с собой, когда уйду.

Он слишком хорошо понимал, что она имела в виду под словом «уйду». Его взгляд сделался еще пронзительнее — если это вообще было возможно.

— Я бы не стал просить о большем… если только вы хотите попасть на небеса. — Он нахмурился и с трудом сглотнул.

Сердце Прю дрогнуло. Столько сладкой горечи было в том, что его так волновала ее смерть. Она подошла к нему еще ближе, и теперь их разделяло лишь расстояние одного вздоха да узкая полоска лунного света.

— Я бы хотела оставить вам нечто, что вы могли бы унести с собой, — пробормотала она, положив ладонь ему прямо на грудь и не сводя с него пристального взора. Что, если он ее отвергнет?

Хмурая складка исчезла с его лица, сменившись потрясением. Он покачал головой, так что золотистые волосы растрепались.

— Нет, Прю. Я не стану брать вашу кровь.

Ее пальцы, прижатые к его рту, заглушили его последние слова.

— Вы же сами говорили, что сделаете для меня все, чего бы я ни пожелала, — напомнила Прю, не давая ему возможности отвергнуть ее здесь и сейчас. Она быстро преодолела разделявшее их небольшое расстояние, прижавшись к нему бедрами и грудью.

— Я хочу испытать настоящую страсть, Шапель. Узнать, что значит заниматься любовью. С вами.

В темноте он казался таким бледным. Губы его приоткрылись, однако ни единого слова с них не сорвалось, когда он прикрыл ей рот рукой. Сердце его едва билось, и он смотрел на нее так, словно она вонзила ему кинжал между ребер.

— Не делайте этого со мной. Пожалуйста. Я ни в коем случае не хочу причинить вам боль.

Он уже причинял ей боль, просто позволяя ей видеть страдание на его лице.

— Я тоже не хочу причинять вам боль. Я хочу, чтобы вы любили меня.

— Прю…

Она прервала его:

— Я хочу заняться с вами любовью. Когда вас в последний раз кто-то любил, Шапель?

Действительно ли она заметила слезы в его глазах, или же это было просто игрой лунного света?

— Никогда, — чуть слышным голосом отозвался он.

Нет, на самом деле слезы стояли в ее глазах.

— Тогда позвольте мне это сделать. Пожалуйста.

Его рука приподнялась, обхватив ее щеку. Другая все еще прижимала ее ладонь к его груди.

— Я уверен, что не сделал ничего, чтобы заслужить вас, мой ангел, но у меня не хватает сил вас отвергнуть даже невзирая на то что, вне всякого сомнения, я буду за это проклят.

Прю приоткрыла рот, собираясь возразить, однако не успела. Одна-единственная мысль промелькнула в ее сознании, едва губы Шапеля обрушились на нее. Его ангел. Он назвал ее своим ангелом.

Его губы, накрывшие ее, были жаркими и настойчивыми, но на удивление нежными. Радость овладела всем существом Прю, и она прильнула к его плечам. Колени ее дрожали, сердце отчаянно билось. Она слегка нервничала и в то же время была полна нетерпения, понимая, чем должна была увенчаться эта ночь. Их языки гладили и поддразнивали друг друга — слабое подобие того извечного танца, который вскоре должны были исполнить их тела.

Шапель вынул одну за другой шпильки из ее волос, и они с тихим звоном упали на пол. Теперь ей уже никогда их не найти, но, впрочем, сейчас Прю это совсем не заботило. Вряд ли в такой поздний час кто-нибудь заметит их, когда они вернутся к себе в комнаты. Мгновение спустя Шапель распустил ей волосы, и они волнами упали ей на спину. Пока его пальцы перебирали густые пряди, Прю простонала, запрокинув голову назад и подставив ему шею. Руки Шапеля скользнули вниз по ее спине к талии, обхватив ягодицы, а его губы не спеша опустились к ее подбородку. Прю прижалась к нему бедрами, сразу почувствовав его возбуждение. Сквозь юбки оно казалось приятным давлением, от которого по всему телу пробежали волны удовольствия. Страстная тоска нарастала по мере того, как его губы оставляли обжигающий след на чувствительной коже ее шеи.

Шапель приподнял голову. В тусклом свете Прю могла рассмотреть точеные черты его красивого лица. Золотистые глаза пылали огнем, от которого у нее все таяло внутри, и на сей раз Прю понимала, что это не иллюзия.

— Вы уверены? — спросил Шапель.

В его тоне было столько нежности, что у Прю сжалось сердце. И он еще считал себя чудовищем! Как мог человек, столь мягкий и ранимый, быть чем-либо еще, кроме олицетворения добра и чистоты?

Ее руки между тем высвободили его рубашку из-под пояса. Слава Богу, что в ее присутствии он не заботился о подобающей одежде. Пальцы Прю скользнули под тонкий батист, горя нетерпением осязать теплый бархат его кожи.

— Да, — ответила она.

Он поцеловал ее снова, почти благоговейно, однако с пылом, какого она прежде в нем не замечала. Восторг и предвкушение заставили ее кровь взыграть. На какое-то время, пусть даже всего на одну ночь, она будет держать его в своих объятиях. Она узнает, что значит быть любимой и желанной. Она узнает, что значит стать одним целым с другим человеком.

И она всей душой хотела стать одним целым с Шапелем.

Его язык так и поддразнивал ее, пока его пальцы быстро расправлялись с застежками на спинке ее платья. Мягкий голубой шелк на мгновение осел у нее на плечах, после чего Шапель стянул его вниз по рукам.

Как только платье легло у ног Прю, Шапель приподнял ее и усадил на стоящий поблизости стол. Сквозь тонкую ткань нижнего белья деревянная поверхность казалась чересчур грубой для ее нежной кожи. В нарушение приличий Прю намеренно не стала надевать панталоны, словно надеясь, что вечер завершится именно таким образом. Кроме того, она выбрала свой самый лучший корсет из розового атласа с кружевными оборками и платье с низкой линией декольте, поддерживавшее грудь и едва скрывавшее соски.

Прю вздрогнула, когда грубоватые, но мягкие на ощупь пальцы Шапеля слегка коснулись чувствительных бугорков над розовым кружевом, а затем забрались глубже под корсет, обхватив одну грудь и высвободив ее из атласной клетки.

От холодного воздуха ее сосок стал упругим, и когда большой палец Шапеля коснулся тугого кончика, Прю ахнула.

Губы Шапеля, оторвавшись от нее на миг, скользнули вниз по ее подбородку, шее и груди. С каждым новым поцелуем возбуждение Прю нарастало. Наконец его влажный, жаркий рот сомкнулся вокруг ее соска, заменив собой пальцы. Прю простонала от удовольствия, прогнувшись в его сторону.

Рука Шапеля между тем проникла под гладкую поверхность корсажа, ухватившись за тонкую ткань сорочки. Он не спеша принялся стягивать с нее нижнее белье, пока оно не собралось в складки вокруг ее бедер. Его ладонь ласкала бедро Прю с внутренней стороны, отчего по ее телу разбегались искорки удовольствия. Страстное томление достигло апогея, когда его пальцы приблизились к той сокровенной части ее существа, которая, охваченная жаром, ждала его прикосновения.

Всю жизнь Прю внушали, что порядочные незамужние женщины не ведут себя подобным образом, что интимная близость вне брака — а иногда и в браке! — являлась грехом. Однако ей почему-то и в голову не приходило, что в том, чем они занимались с Шапелем, было нечто порочное.

Его рука скользнула еще ниже, осторожно раздвинув ей ноги. Ее тело встрепенулось, едва он принялся гладить кудрявую поросль, скрывавшую влажную расщелину.

Прю ахнула, вцепившись в его волосы, пока его рот упивался ее грудью. Один из его пальцев тем временем проник в нее, двигаясь с томительной неспешностью между скользкими складками ее плоти. Дрожь наслаждения пробегала снова и снова по ее телу, превратившись в одну сладкую муку, которая требовала утоления — как бы Прю ни хотелось, чтобы она длилась вечно.

Тут его зубы слегка задели ее грудь, вызвав у Прю невольный возглас. Оторвав голову от ее набухшей, лоснящейся плоти, Шапель опустил на нее взгляд. Его безжалостные пальцы все еще поглаживали ее лоно, яркий блеск в его золотистых глазах заставил сердце Прю заколотиться от волнения. О Боже, какую бурю чувств он у нее вызывал!

— Ты хочешь большего? — Голос его был низким и хриплым. Прю только кивнула, не в состоянии выговорить ни слова.

Не сводя с нее взгляда, Шапель принялся расстегивать пуговицы жилета и затем не глядя отшвырнул его. За жилетом последовала рубашка. С пересохшими губами Прю жадно следила за тем, как в тусклом свете ее взору предстали тугие смуглые мускулы на груди и животе. Он был золотоволосым и прекрасным, как греческий бог. Скульптурные формы, рыжеватые волосы, сбегавшие вниз по его груди и исчезавшие за поясом брюк… На теле Шапеля не осталось ни малейших следов недавних ран. Ничто не омрачало его совершенной красоты, если не считать небольшого шрама на предплечье в форме креста.

— Ты получил этот шрам, еще будучи смертным?

— Церковь поставила на каждом из нас клеймо, когда мы отдались в ее руки.

Клеймо? Прю уставилась на него округлившимися от ужаса глазами, едва сдерживая слезы.

— Мне так жаль.

Его глубокий, проникновенный взгляд заметно смягчился, словно ее слова глубоко его тронули.

— Я не человек, Прю. С точки зрения церкви, да и всего остального мира, я — мерзость. И ты по-прежнему хочешь видеть меня своим любовником?

Протянув руку, она откинула с его лица шелковистые пряди.

— Да, я хочу видеть именно тебя своим любовником. Меня не заботит, что думают другие. Для меня ты — чудо.

Он стоял между ее разведенными ногами — так близко, что она могла почувствовать исходивший от него жар.

— Я не хочу причинять тебе боль.

Прю улыбнулась. До чего же милым оказался этот человек, который, как она сама видела, мог убить врага голыми руками.

— Так не делай этого.

Шапель снова поцеловал ее, завладев ее губами с какой-то томительной нежностью. Однако почти тут же отстранился, на мгновение озадачив Прю своим пристальным взглядом, после чего опустился перед нею на колени, оказавшись в том положении, которое смущало ее больше всего.

— Что ты делаешь? — Сердце Прю забилось чаще, когда он, обхватив ее за бедра, притянул поближе к краю стола.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, — ответил он, не сводя с нее золотистых глаз, — а заодно и доставить тебе удовольствие.

И как он собирался это сделать в таком… ох! Прю откинулась на локти, между тем как его язык исследовал глубины ее лона таким же образом, что и чуть раньше его пальцы. Горячий, влажный и твердый, он был подобен грубому шелку на ее чувствительной коже. Подбородок Шапеля был прижат к внутренней поверхности ее бедра, а руки развели ее ноги в стороны, словно он сообразил, что может невзначай ее оцарапать. Пока он держал ее в этой позе, Прю оставалась совершенно беззащитной перед чувственной атакой его рта, который мало-помалу доводил ее до состояния полной, самозабвенной покорности. Пальцы Прю запутались в густых кудрях Шапеля, бедра колыхались под нажимом его рта и языка. Она невольно вскрикнула, когда он отыскал самую тугую, самую чувствительную ее часть и принялся безжалостно проводить по ней языком. Напряжение нарастало по мере того, как бедра Прю то вздымались вверх, то снова опускались. Колени ее приподнялись, чтобы дать ему лучший доступ, и она буквально впилась каблучками в крышку стола, подавшись к Шапелю всем существом. Еще одно движение языка — и волна блаженства накрыла Прю с головой, заставив ее самозабвенно простонать.

Шапель оторвал от нее губы, но она этого даже не заметила — столь сильной была дрожь, до сих пор пробегавшая по ее телу. Затем он встал между ее разведенными в сторону ногами. Она молча наблюдала за тем, как он расстегнул брюки, и те с тихим шелестом упали к его ногам.

Нижняя часть его тела оказалась такой же загорелой, как и верхняя, и тоже была покрыта темно-золотистым пушком. Между его ног, среди густой коричневой поросли, виднелся пенис, вид которого одновременно и пугал, и волновал ее. Совсем скоро Шапель собирался наполнить ее собой. Она видела, как он подвел кончик фаллоса к отверстию ее тела, поглаживая его и затем осторожно ввел в скользкую расщелину. В глубине ее снова вспыхнуло уже знакомое пламя.

— Ты хочешь меня, Прю?

Подняв голову, она заглянула ему прямо в глаза.

— Да, я хочу тебя. Целиком.

Прю ахнула, чувствуя, как он постепенно проникает в нее. Он придерживал ее лодыжки руками, так что ее каблуки оставались прижатыми к столу, а колени — широко разведенными. Слабое ощущение нажима — и вот он уже был полностью внутри ее.

Слишком большой. И чужой. Не совсем то, на что она надеялась. Не так плохо, как, если верить слухам, обычно бывало в первый раз, но едва ли сравнимо с теми ощущениями, которые он вызывал в ней раньше.

— Замри на мгновение и не двигайся, — сказал Шапель, словно читая ее мысли. — Сейчас станет намного лучше.

Прю доверилась ему, усилием воли заставив себя расслабиться. Шапель оказался прав. Спустя несколько мгновений ее тело, по-видимому, приспособилось к нему. Одна рука Шапеля, оторвавшись от ноги Прю, плавно устремилась вверх по ее бедру к тому самому месту, где их тела слились воедино. Его большой палец очень осторожно расширил отверстие, отыскав тот самый набухший узелок, который он раньше терзал языком. Его ласки заставили пламя внутри Прю вспыхнуть, словно от сухого трута, и ее бедра начали двигаться навстречу ему.

Он углублялся в нее плавными, размеренными движениями, стараясь не давить. Ощущение неловкости почти совершенно исчезло, а то, что еще оставалось, казалось мелочью в сравнении с чистым блаженством, которое испытывала Прю.

Но и этого показалось ей недостаточно. Она хотела взять от него как можно больше и дать ему как можно больше самой себя. Прю медленно приподнялась, обхватила Шапеля ногами за талию. Его руки обвили ее спину, а она обняла его за плечи. Шапель привлек ее к себе, чтобы поцеловать, однако Прю запрокинула голову, подставив ему вместо губ свою шею. Она мало знала о вампирах, однако во всем, что она слышала или читала, шея непременно присутствовала.

— Если ты меня укусишь, это может меня изменить?

Его движения прекратились, и на одно короткое мгновение Прю заметила промелькнувшую в глазах Шапеля боль.

— Нет.

— Значит, ничто не мешает тебе попробовать моей крови?

Его глаза округлились. Похоже, он только сейчас понял, что она ничего от него не хотела — напротив, предлагала саму себя, доверив ему собственную жизнь.

— Прю…

Она прижала пальцы к его рту:

— Я так хочу.

Затем она прильнула к нему, снова крепко обняв его и запрокинув голову.

Руки Шапеля нежно поглаживали ей спину, одна из них обхватила Прю за плечо. Его дыхание обдувало ей шею, а прикосновение губ было мягким, словно крыло бабочки.

— Ах! — Его клыки вонзились в нее, подобно жалу пчелы, но боль тут же сменилась удовольствием, едва Прю почувствовала, как он вбирает ее сущность в себя. Струя огня хлынула по ее жилам, наполняя душу Прю поистине непередаваемыми ощущениями. Пока его рот находился у ее горла, бедра оставались прижатыми к ней, двигаясь в учащенном ритме.

Прю прижалась к Шапелю, податливая и чрезвычайно чувствительная, извиваясь в его объятиях. Напряжение между ее ног нарастало, подводя ее все ближе и ближе ко второму оргазму. Обхватив его бедрами, она выгнула спину дугой. Судя по тому, как глубоко он вбирал в себя ее кровь, Шапель был близок к разрядке — как, впрочем, и она сама.

Нет, теперь уже Прю была не просто близка к ней. Внезапно ее подхватил водоворот, в который ее вовлекли его губы и тело. Она ухватилась за голову Шапеля, прижимая его к себе, когда оргазм пронзил все ее существо, содрогавшееся от невыразимого удовлетворения.

Лишь краешком сознания Прю почувствовала, как напрягся Шапель, когда достиг вершины. Он простонал у самой ее шеи, его горячий язык скользнул по ее надкусанной коже. Легкое ощущение зуда, и Прю поняла, что уже завтра от ранки не останется и следа.

Какое-то время Шапель не отпускал Прю, спрятав лицо у нее на плече.

— Посмотри на меня, — произнесла наконец Прю, едва поняв, что он не собирался этого делать.

— Я не хочу, чтобы ты увидела мою демоническую сторону.

Демоническую сторону? После их любовного экстаза Прю чувствовала себя настолько пресыщенной и у нее так кружилась голова, что одна мысль об этом вызывала желание рассмеяться.

— Шапель, тебе никогда не удастся меня запугать. Посмотри на меня.

Он медленно поднял голову. Прю всмотрелась в его лицо, но не увидела ничего, кроме своего прекрасного вампира. Глаза его были яркими, но не сверкали в темноте, как раньше. Губы казались чуть темнее обычного, и когда она его поцеловала, то могла ощутить на них свой собственный привкус — тела и крови. Однако ничего пугающего во внешности Шапеля она не заметила.

Прю улыбнулась, откинув волосы с его искаженного страданием лица:

— Благодарю тебя.

— За что?

— За то, что ты позволил мне это испытать.

— Значит, ты думаешь, что я занимался с тобой любовью только из жалости?

— Я вовсе не это имела в виду. — Прю погладила руку Шапеля. — Я просто хотела дать тебе понять, как много для меня это значит. Как много ты значишь для меня.

Довольно долго Шапель молча присматривался к ней, так что Прю уже начала беспокоиться, не сказала ли лишнего. Затем он нежно погладил ее по щеке.

— Думаю, это я должен быть тебе благодарен, — пробормотал он. — Ты первая женщина, которая приняла меня таким, как есть, и за одно это я буду тебе вечно признателен. Я никогда тебя не забуду, Прю Райленд.

Она позволила ему заключить себя в объятия. На глазах ее выступили слезы, однако она их подавила. Сейчас не время плакать. Ей хотелось просто наслаждаться счастливым мгновением.

Да, возможно, он ее и не забудет, но когда-нибудь — спустя два года или двести лет — ее место займет другая женщина, которая проживет достаточно долго, чтобы стать неотъемлемой частью его жизни. Она окажется какой-нибудь действительно особенной, и тогда Прю станет для него не более чем приятным воспоминанием.

По крайней мере ее уже не будет рядом, чтобы это видеть.

Шапель понимал, что из всех вещей, которые он когда-либо делал, ему придется сожалеть о близости с Прю более всего. Забрать у этой девушки одновременно и ее невинность, и ее кровь казалось ему тягчайшим из грехов. Он сознавал, что это было ошибкой, однако никак не мог заставить себя раскаяться в содеянном. В действительности он едва ли мог припомнить, когда еще за все свое многовековое существование чувствовал себя настолько свободным от чувства вины.

Молино и Маркус уехали, а вместе с ними исчезли и те ограничения, которые Шапель сам наложил на себя. В отсутствие Молино ничто не напоминало ему о прежней жизни и о лежавшем на нем проклятии. С Прю он мог оставаться самим собой — до такой степени, что порой просто забывал, что не был обычным человеком. Когда влюбленные проводили время вместе, все прочее утрачивало значение — даже исчезновение Темпла превратилось не более чем в тень, затаившуюся в уголке сознания Шапеля. Этой мысли было достаточно, чтобы наполнить душу Шапеля угрызениями совести. Так оно и случалось, но лишь в те мгновения, когда он об этом задумывался.

Что же касается Прю, то он думал о ней все то время, которое они не проводили вместе, а такое случалось не часто. С самого момента его пробуждения и до тех пор, пока он уже не в силах был побороть сон, они находились в обществе друг друга. Иногда при этом присутствовали члены ее семьи, и тогда они вместе предавались обычным вечерним развлечениям. Судя по всему, большая часть семьи Прю уже приняла Шапеля как родного, хотя Матильда все еще казалась слегка напуганной.

Шапель так не хотел покидать этот уголок рая на земле, хотя и понимал, что рано или поздно ему придется это сделать. И как бы ему ни претила мысль покинуть Прю, он не сможет находиться с ней рядом, когда она умрет.

Пока же он всеми силами старался не думать о ее смерти, предпочитая вместо этого сосредоточиться на настоящем и на том, как лучше использовать то время, которое им было отведено.

— Ты уверена, что хочешь именно этого? — осведомился Шапель, глядя сверху вниз на Прю.

Она подняла голову. Глаза ее в темноте казались черными, а зрачки — такими огромными, что за ними почти не было видно радужной оболочки.

— Да, уверена. Просто я боюсь.

Шапель рассмеялся. Они оба стояли на балконе ее комнаты, одетые в вечерние наряды.

— Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Прю кивнула, оправив шарф, повязанный вокруг ее волос.

— Знаю. Просто я задаюсь вопросом, кто же позаботится о том, чтобы с тобой ничего не случилось.

То, что она полностью доверяла Шапелю, зная, что он сумеет уберечь ее от любых неприятностей, согрело его душу до таких глубин, которые, казалось, уже давно пребывали в холоде и запустении.

— Ни с кем из нас ничего дурного произойти не может. А теперь держись за меня покрепче.

Прежде чем исполнить его просьбу, Прю усмехнулась:

— Мне бы следовало догадаться, что для тебя это только предлог. Неужели ты и на самом деле умеешь летать?

Вместо ответа Шапель только крепко обхватил ее и пулей взмыл в темнеющее небо. Визг Прю растаял в ночи, когда они поднялись высоко к облакам. При виде выражения ее лица и того, как она цеплялась за него, Шапель рассмеялся и перевернулся на бок, так чтобы они оба могли хорошо видеть и землю внизу, и небо над ними. Прю, однако, не в силах была отвести от него взгляда.

— Мы летим! — крикнула она.

Ветер трепал волосы Шапеля и угрожал сорвать аккуратно повязанный шарф с головы Прю. Там, куда они направлялись, вряд ли кто-нибудь станет обращать внимание на ее прическу, однако ей в любом случае хотелось выглядеть как можно лучше — и, само собой разумеется, только человек недюжинной силы осмелился бы отказать Прю в ее желаниях.

В ту ночь они направлялись на одно сомнительное шоу со стриптизом в лондонском заведении, известном в узких кругах такого рода представлениями. Прошло довольно много времени с тех пор, как Шапель в последний раз был свидетелем подобного зрелища, однако Прю пожелала увидеть все собственными глазами, а он был не в состоянии ей отказать. Разумеется, ею владело чистое любопытство. Современный мир, с одной стороны, старательно делал вид, будто секса не существует, а с другой — стремился довести любой сопряженный с ним вид порока до совершенства.

Едва они вошли в помещение, им вручили маски — на тот случай, если они хотели остаться неузнанными. Шапель сначала не хотел брать маску, но потом передумал. Имелась, пусть и ничтожная, вероятность того, что кто-то из знакомых Прю мог оказаться здесь, а позже увидеть их вместе в более приемлемой с точки зрения света обстановке. Шапель не хотел, чтобы кто-то узнал о том, что он брал с собой Прю в подобное место, иначе ее репутация будет запятнана навсегда.

Все время представления Прю держала Шапеля за руку, то и дело задавая вопросы, которые не переставали забавлять или возбуждать его. Шоу ей явно понравилось. Шапель тоже наслаждался зрелищем — было бы трудно реагировать на него иначе. В конце концов, весь смысл подобных игрищ заключался в том, чтобы пощекотать нервы и побудить зрителей пуститься в свои собственные рискованные предприятия.

Спустя какое-то время внимание Прю переключилось со сцены на зрителей. Всего в нескольких футах от них дама в маске опустилась на колени перед джентльменом, держа его половой орган во рту. Другая пара занималась совокуплением на софе рядом, пока остальные словами и жестами подбадривали их. Еще дальше две женщины страстно целовались и предавались ласкам, к восторгу похотливо взиравших на них мужчин.

— Нам пора уходить, — сказал Шапель, подхватив Прю под руку.

— Почему? — Она позволила ему увлечь себя из зала, однако все время озиралась через плечо.

— Потому, что здесь вот-вот начнется оргия, а я никогда не питал склонность к свальному греху.

Прю мельком взглянула в его сторону:

— А тебе когда-нибудь случалось быть частью такой группы?

— Да, — ответил он откровенно, сняв маску и швырнув ее на стол. — Однако я мало об этом помню. В тот момент я был мертвецки пьян.

Кроме того, имелись еще проститутки, чьей кровью он воспользовался в ту самую ночь, когда Прю отравили. Но это совсем другое дело. Он не занимался любовью ни с одной из них, а лишь питался ими. Иначе он чувствовал бы, что изменяет Прю, используя другую женщину, а этого ему ни в коем случае не хотелось.

Прю молчала до тех пор, пока они не оказались снаружи и не отдалились от здания на достаточное расстояние. На какое-то мгновение Шапелю показалось, будто она расстроена тем, что ему раньше доводилось принимать участие в оргии.

— Ты когда-нибудь занимался любовью там, где рисковал быть пойманным?

— Да, но, опять же, это было очень давно. — Век назад, если не больше.

Ее губы изогнулись в улыбке:

— И ты тогда был трезв?

Шапель невольно усмехнулся:

— Да.

— Ты бы хотел заняться со мной любовью на публике?

Его усмешка сменилась ошеломленным выражением лица.

— Боже правый! Ты никогда не перестаешь меня поражать!

Прю рассмеялась, и этот тихий звук был подобен сладчайшей музыке. Она обернулась к Шапелю, прижавшись к нему всем своим хрупким телом и легко вызывая в нем ответное желание.

— Возьми меня. — Голос ее был низким и соблазнительным. — Прямо сейчас.

Шапель не нуждался в дальнейших поощрениях. Схватив Прю за руку, он увлек ее в сторону темной аллеи за театром. О нет, он вовсе не собирался овладеть ею в какой-то грязной аллее, однако готов был найти подходящее место, чтобы с радостью удовлетворить все ее капризы.

Прю охотно устремилась в его объятия. Ее тело, мягкое и податливое, было уже полно предвкушения. Шапель крепко прижал ее к себе и взмыл в небо, зажав ее бедра своими, чтобы она почувствовала, как сильно он ее желал. Она поцеловала его, припав к нему нежными алчными губами, и оторвала их лишь после того, как спустя несколько мгновений они коснулись земли.

Прю оглянулась, осматривая окрестности, а Шапель терпеливо ждал, пока она сообразит, где именно они находились. Они приземлились в каком-то саду, на самой границе между светом и тенью. Позади них расположились охранники — недостаточно близко, чтобы их заметить, однако достаточно, чтобы представлять угрозу.

Момент, когда Прю догадалась, где они, запечатлелся в памяти Шапеля навсегда. Она подняла на него огромные от удивления глаза.

— Букингемский дворец! — чуть не взвизгнула она.

Он хихикнул:

— Ну что, с тебя достаточно острых ощущений?

— Шапель…

Однако он уже незаметно прижал ее к темному углу одной из дворцовых стен и, едва убедившись, что подвел ее к нужной точке, одной рукой задрал юбки, а другой обхватил ее ягодицы, приподняв так, чтобы Прю могла обхватить ногами его талию. Без малейших колебаний она подчинилась, и он довольно ухмыльнулся. Вот чего стоили все ее протесты.

Шапель просунул пальцы между ее ног, отыскав дырочку в тонкой ткани ее панталон. Дорогая ткань была влажной, как и разгоряченная плоть под ней.

— Ты готова меня принять, — пробормотал он прямо ей в губы, проникая между тем пальцем в ее промежность. Свободная рука Шапеля высвобождала из-под брюк его восставший мужской орган.

Прю со вздохом улыбнулась, потершись о его руку.

— Я была готова принять тебя уже давно.

Чуть наклонившись, она обхватила пальцами его член, поглаживая твердую поверхность по всей длине уверенными, решительными движениями, а затем потерла пальцем кончик, смазывая его со всех сторон. Едва рука ее опустилась, Шапель вздрогнул. Боже правый, еще немного, и он не выдержит.

Он вытащил палец, позволив Прю подвести его к отверстию в ее теле — такому влажному и невероятно жаркому. Ему не хотелось спешить, но с Прю это казалось совершенно невозможным.

Одним быстрым движением Шапель вошел в нее, заставив их обоих ахнуть одновременно. Затем он бросил беглый взгляд через плечо, чтобы убедиться, что их не заметили. Один из охранников взглянул в их сторону, но тотчас отвернулся.

— С тобой все в порядке? — спросил Шапель Прю.

— Да, все отлично. — Ее бедра продолжали двигаться. — Перестань разговаривать, не то они могут нас услышать.

Шапель овладевал ею, с каждым новым выпадом отодвигая Прю все дальше в тень и прижимая ее к гладкому камню стены. Наконец он накрыл ее рот своим, заглушив все возгласы и стоны.

Его руки обхватили ее зад, пальцы впились в мягкую плоть, пока она стонала в его объятиях. Ее бедра плотно сомкнулись вокруг него, то поднимаясь, то опускаясь, давая ему насытиться соками ее тела. Шапель позволил Прю контролировать их движения, пока их обоих не охватил трепет невыразимого наслаждения.

Боже, что за удивительная женщина! Он прожил многие века, однако не встречал никого, подобного ей — бесстрашная, но вместе с тем уязвимая, сильная, но женственная. Она приняла его таким, как есть, и получала удовольствие именно от тех его качеств, которые делали его больше чем просто человеком. Прю почти все время оставалась с ним рядом, и все же у него не возникало ощущения, будто она пытается навязать ему себя. Она не хотела его менять.

Она просто хотела, чтобы он изменил ее.

Нет, он не будет об этом думать. Только не сейчас. Бог свидетель, Шапель и сам этого хотел. Мысль о том, чтобы провести вечность рядом с Прю, посещала его все чаще и чаще, однако он не станет обрекать свою прекрасную возлюбленную на вечное проклятие.

Разумеется, Прю не стала упоминать об этом снова, однако Шапель понимал, что она все равно не забыла их разговор. Если они не будут осторожны, то один из них в конце концов полюбит другого, и тогда разлука станет для обоих еще тяжелее. Шапель сознавал это, однако не собирался покидать Прю, пока в том не возникнет крайней необходимости. Было ли это эгоизмом с его стороны? Да, черт побери! Заботило ли его это? Нисколько.

Прю подводила его раз за разом к самой границе экстаза, пока у него на лбу не выступил пот, а тело не напряглось до предела. Шапель начисто забыл и о дворце, и об охранниках, и о холодном ночном воздухе. Ничто не имело сейчас значения, кроме Прю — ее вкуса у него на губах и ее тела вокруг него.

Она также была близка к разрядке — он чувствовал это по напряжению в ее ногах и участившимся движениям. Это было уже выше его сил — ведь он и так ждал слишком долго. Держа ее за бедра, Шапель взял инициативу на себя, двигаясь глубоко внутри Прю, и пока томительно-сладкое ощущение давления нарастало между его ног, движения сделались резче. Прю крепко обхватила руками его шею и простонала в знак одобрения.

Выгнув бедра, Шапель едва не приподнялся на цыпочки, чтобы сделать последний выпад. Ноги Прю застыли на месте, а спина выгнулась дугой, когда она, достигнув вершины блаженства, чуть ли не прокричала об этом ему в рот.

Ее оргазм стал последней каплей, заставившей Шапеля потерять над собой контроль. Одно яростное движение — и вот он уже устремлялся вслед за ней по спирали в бездонную пучину, пока по его телу пробегали волны неописуемого наслаждения. Слава Богу, что их губы все еще оставались слитыми в поцелуе, иначе Шапель непременно дал бы знать стражникам об их присутствии — если только он уже не сделал этого раньше.

Проходили минуты, а они все еще стояли, обнявшись и чувствуя на щеках теплое дыхание друг друга. Наконец Шапель медленно высвободился из ее объятий и осторожно опустил Прю на землю, после чего принялся заправлять рубашку в брюки.

Все еще нетвердо держась на ногах, она рассмеялась — довольным, гортанным смехом:

— Не могу поверить, что нам это удалось.

— Кто здесь?

Теперь уже настала очередь Шапеля рассмеяться, когда один из стражников дворца направился в сторону угла, где они прятались. Еще несколько мгновений, и он, без сомнения, их увидит.

Прю тут же выступила вперед, прижавшись поудобнее к Шапелю и снова крепко обхватив его руками.

Когда стражник достиг угла, они уже летели в сторону дома.

Глава 19

Она умирала.

Прю уже давно научилась смотреть в лицо неизбежности собственной смерти. Еще с тех пор как достигла возраста, в котором могла понять сущность смерти, она знала, что ей, как и любому другому человеку, рано или поздно придется уйти. Доктора просто объяснили ей, что это произойдет раньше, чем она предполагала. А растущая опухоль в нижней части живота доказывала, что это и впрямь должно было случиться очень скоро. Время, отведенное ей на земле, было на исходе, как и нынешний век. Прю сомневалась, что ей суждено увидеть зарю нового, двадцатого столетия. В действительности она не была уверена даже в том, что в этом году ей посчастливится украшать елку на Рождество.

Все эти мысли, приходившие ей на ум, казались на удивление будничными. Не было смысла отрицать правду, но даже правда не могла помешать Прю мечтать о лучшей доле — о чудодейственном средстве, которое позволит ей прожить нормальную жизнь рядом со своей семьей и Шапелем. Раз уж она собиралась быть честной с собой относительно своей смертной участи, стоило проявить такую же откровенность и во всем остальном.

Она хотела жить — в большей степени ради Шапеля, чем ради семьи. Но не поступала ли Прю дурно? Не было ли грехом представлять себе, как он придет к ней и даст ей кровь, как она однажды дала ему свою, и превратит ее в бессмертное создание, подобное себе?

Но что могло быть дурного в желании провести вечность рядом с человеком, которому она отдала свою девственность? С человеком, которого она любила.

Принять последнее ей оказалось, пожалуй, даже труднее, чем свою собственную печальную судьбу. Да, Прю любила человека, который будет существовать еще долго после того, как она покинет этот мир. Человека, рожденного за много веков до нее. И даже если бы она хотела иметь детей, он никогда не смог бы дать их ей. Умом Прю понимала все это, но ничто не имело для нее значения. Всякий раз, когда она думала о Шапеле, она думала не о вампире, но о человеке, которому доставляло такое удовольствие вызывать улыбку у нее на лице и который не обращался с ней как со стеклянной. Шапель заставлял ее чувствовать себя особенной — единственной женщиной в мире.

И она будет любить его всегда — кем бы он ни был.

Прошла уже неделя с тех пор, как они занимались любовью у Букингемского дворца, а Прю до сих пор улыбалась при мысли об этой ночи. Шапель будет помнить о ней еще очень долго, возможно даже, целую вечность. И у них останется немало таких воспоминаний о времени, проведенном вместе.

Шапель так старался удовлетворить любой каприз Прю. Он давал ей все, чего бы она ни пожелала, стоило лишь попросить. Иногда по ночам они летали — летали! — в другой конец страны, чтобы познакомиться с какой-нибудь частью английской культуры, о которой Прю не знала, а иногда предпочитали держаться поближе к усадьбе, катаясь на отцовском «даймлере». Прю уже неплохо выучилась водить машину, и даже сам Шапель так считал. Ему уже не приходилось напоминать ей о необходимости сбавить скорость или внимательнее следить за дорогой.

Родные Прю не уставали ее поражать, когда дело касалось Шапеля. Они обходились с ним, как с любым другим человеком. Ее сестры, которые к этому времени уже должны были разъехаться по своим домам, до сих пор находились в Роузкорте. Возможно, они не уезжали потому, что хотели находиться рядом с Прю, когда придет ее час умереть, а возможно, потому, что не хотели, чтобы она подумала, будто им не нравится, что их младшая сестра проводит так много времени с Шапелем. Так или иначе, Прю было приятно видеть их здесь. Она и сама хотела проводить как можно больше времени с родными, отдавая отцу и сестрам дневные часы. Ночи предназначались для Шапеля. Такой распорядок немного утомлял, однако Прю не собиралась его менять.

В тот день Прю стоило немалого труда даже подняться с постели. Ей ничего так не хотелось, как снова лечь, время от времени погружаясь в сон. В действительности для этого хватило бы одного глотка тоника, который она использовала вместо обезболивающего. Небольшой отдых пошел бы ей только на пользу. Но это означало бы пропустить целый день в обществе сестер — а также целую ночь в обществе Шапеля, — а она не могла позволить ни того ни другого. Еще будет достаточно времени, чтобы провести его в постели, когда рак окончательно возьмет над ней верх.

Пока же он не взял над ней верх.

Да, Прю скоро умрет. Ей так и не удалось найти Святой Грааль, которого, возможно, никогда и не существовало. Она и Маркус лишь пешки в руках Серебряной Ладони, и орден использовал их в своих целях. Пора перестать гоняться за чудесами. Даже чудо имело свою цену — достаточно взглянуть на Шапеля. Ему были дарованы сверхъестественные способности и вечная жизнь — и тем не менее он считал это проклятием, ибо был вынужден питаться людьми. Какая-то часть существа Прю находила это отталкивающим, но другая напоминала, каким блаженством было чувствовать его рот у своей шеи. Очевидно, ему так же понравилось брать у нее кровь, как ей — давать ее. Что тут было дурного? Прю легко могла представить себя пьющей кровь — до того приятным это показалось. Она даже представляла себя подобной Шапелю, наделенной всеми теми же способностями. Единственной отрицательной стороной было то, что ей придется видеть смерть родных.

И такая цена казалась Прю поистине ужасной.

Тем не менее внутренний голос подсказывал, что вечность рядом с Шапелем того стоила. Пока они вместе, Прю могла смело взглянуть в лицо чему угодно.

Разумеется, этого никогда не случится. Ее романтические настроения никогда не заходили так далеко. И все же это звучало приятно для слуха Прю. Она легко могла представить, как проведет следующие четыреста лет или даже больше, исследуя вечно меняющийся мир вместе с ним. Пусть даже временами она станет тосковать по солнечному свету или захочет убить Шапеля, но все же идея казалась такой заманчивой.

Но абсолютно невозможной. Поэтому Прю решительно отставила ее в сторону, позвонив горничной. Близилось время ленча, а Прю, как предполагалось, должна была завтракать в обществе своих сестер.

Вымывшись и облачившись в платье нежно-розового цвета, Прю тут же почувствовала себя лучше. Она сошла вниз как раз вовремя, чтобы присоединиться к сестрам в гостиной.

— Я уже думала, нам придется самим привести тебя, — слегка укорила ее Матильда, едва Прю уселась за стол. — Вот что получается, если не ложиться спать до самого рассвета.

Она не ложилась спать до рассвета потому, что находилась в какой-нибудь другой части страны или занималась любовью с Шапелем — иногда и то и другое вместе. Но конечно, Прю не собиралась рассказывать об этом сестрам. Они только станут беспокоиться и обвинят Шапеля в том, что он ее использует.

— Что ж, пожалуй, я могу позволить себе быть медлительной. — Прю улыбнулась сестрам. — Извините, что заставила вас ждать.

— Что ты! — отозвалась Кэролайн. — Нисколько. Мы сами только что спустились. Не обращай внимания на Матти. Она всегда огрызается, когда голодна.

Сестры дружно рассмеялись и уселись вокруг стола, где их уже ждал завтрак из разных сортов мяса, салата, хлеба и сыра.

— Ты выглядишь усталой, Прю. — Джорджиана положила себе крупный ломоть холодной буженины. — Тебе нездоровится?

Три пары зеленых глаз разных оттенков, полные тревоги, наблюдали за Прю и ждали ответа.

Прю покачала головой:

— Нет, просто вчера я слишком долго бодрствовала, только и всего. — Она не собиралась говорить сестрам, что ее состояние ухудшалось день ото дня. Однако она ощущала почти физически, как растущая внутри опухоль понемногу высасывала из нее жизнь.

Как бы назло самой себе Прю положила на тарелку большой кусок ветчины. Она должна есть, черт побери! Раз уж рак отнимал силы, следовало позаботиться о том, чтобы у нее всегда оставался достаточный запас.

Сестры болтали о разных повседневных делах — их отце, последних происшествиях и местных сплетнях. За столом царили оживление и смех, и пока они ели и беседовали, то одна, то другая из сестер время от времени повышала голос.

Затем, когда они не спеша наслаждались чашкой чая, Кэролайн смерила Прю неуверенным взглядом.

— Дорогая моя, могу ли я задать вопрос, который может показаться тебе слишком дерзким?

Прю усмехнулась:

— Не помню, чтобы ты когда-нибудь задавала мне другие вопросы.

Джорджиана и Матильда хихикнули, однако Кэролайн даже не улыбнулась.

— Как тебе известно, я прочла довольно много книг о вампирах.

— Какой ужас! — воскликнула Джорджиана нарочито громко и закашлялась. Остальные дружно рассмеялись. Пристрастие Кэролайн к готическим романам ни для кого не являлось секретом.

Добросердечная Кэролайн бросила на младшую сестру взгляд, от которого мог бы замерзнуть целый пруд. Джорджиана задела ее больное место.

— По крайней мере я читаю.

Сестры снова дружно рассмеялись. Джорджиана закатила глаза. Прю покачала головой:

— Так что там насчет вампиров, Каро?

Кэролайн наморщила бледный лоб:

— Если верить тому, что я прочла, они могут превращать людей в себе подобных, забирая их кровь и заменяя ее своей.

У Прю не было причин скрывать от нее правду.

— Да, по-видимому, так оно и есть.

Кэролайн прочистила горло, в ее взгляде чувствовалась нерешительность.

— Не это ли делает с тобой Шапель?

Матильда так и ахнула:

— Кэролайн!

Матильда вела себя так, словно их это не касалось — или им страшно было даже подумать о подобных вещах, — тогда как на самом деле они имели полное право задать Прю подобный вопрос.

— Нет, Каро.

Однако Кэролайн не закончила. Она подалась вперед, словно опасаясь, что кто-то может зайти в комнату и подслушать ее.

— Но он хотя бы собирается это сделать? — спросила она, понизив голос.

И тут Прю не было никакого смысла лгать. Она поднесла чашку к губам.

— Нет. По его словам, он не хочет, чтобы проклятие пало и на меня.

— Под проклятием ты имеешь в виду, что он сделает тебя подобной себе? — Глаза Матильды округлились, она изобразила дрожь. — Существом, которое пьет человеческую кровь?

— Не называй его так. — Прю нахмурилась, смело встретив взгляд старшей сестры. — По сути, он не так уж сильно отличается от нас.

Матильда приподняла темно-рыжие брови:

— Он ведь вампир, Прюденс. Нравится ли это тебе или нет, но он другой.

В словах Матильды, безусловно, был смысл.

— Он не отличается от нас тем, что имеет для меня значение. Не будем забывать, что именно он спас жизнь нам всем.

— Я никогда об этом не забуду, — отозвалась Матильда, — и буду признательна ему до конца своих дней. Поверь мне, дорогая, я вовсе не собираюсь осуждать мистера Шапеля. Просто не хочу, чтобы ты думала, будто, став такой, как он, ты решишь все вопросы.

Конечно, не все, но большую их часть.

— А я так и не думаю.

Тут настала очередь Джорджианы вступить в разговор:

— А ты хотела бы стать такой, как он?

О Господи. Этот спор явно затянулся. Прю вздохнула и поставила чашку на блюдечко.

— Не знаю. Эгоистическая часть моей натуры ничего так не хочет, как жить, но я не могу представить, что мне будет дарована целая вечность, тогда как все… — Она запнулась, не в силах закончить фразу. Слишком болезненной казалась ей мысль, что сестры будут стариться и умирать у нее на глазах. Прю не хотела этого видеть. Не хотела потерять тех, кого так любила.

Кэролайн погладила свой округлившийся живот, сосредоточив на нем взгляд, словно могла видеть растущую там новую жизнь.

— Но ты всегда будешь рядом, если моя малышка будет нуждаться в тебе — или ее дети, или дети ее детей. — Она подняла на Прю блестевшие от слез глаза. — Мне такая мысль по душе.

Глаза Джорджианы сделались шире от радостного удивления.

— Какая-то часть нас будет оставаться с тобой всегда — из поколения в поколение.

Матильда сдвинула брови, глаза ее увлажнились.

— Наши праправнуки узнают о нас благодаря Прю. Она будет рассказывать им о том, какими мы были. Боже правый, я почему-то об этом не подумала!

— И защищать их, — добавила Кэролайн. — Оберегать от всех бед.

Сестры строили планы на будущее, которые самой Прю даже не приходили в голову. С одной стороны, это глубоко трогало ее, вызывая благоговейный трепет, а с другой — пугало.

— Нет, это невозможно, — отрезала она, не желая, чтобы они заходили в своих надеждах еще дальше. — Шапель никогда такого не допустит. Я скоро умру, и нам всем придется с этим смириться.

— Возможно, — жестко произнесла Кэролайн. — Но это не должно нам нравиться.

Прю усмехнулась — резко и с горечью:

— Поверь мне, Каро, мне это нравится меньше всех.

Шапель чувствовал себя после ванны свежим, бодрым и полным предвкушения, когда крупными шагами переступил порог библиотеки, надеясь застать там Прю. Он только что получил послание от Молино. Священник сообщал, что благодаря нескольким нужным связям ему и Маркусу удалось напасть на след ордена Серебряной Ладони. Молино также надеялся привлечь к их поискам Бишопа. Тот уже несколько столетий занимался поисками чудовищ как среди людей, так и среди нечисти, и если кто-то мог выследить членов ордена, то только он.

Получив эти новости, которые не только принесли ему удовлетворение, но и сняли немалую долю бремени с его плеч, Шапель подошел к любимой женщине, которая уже поджидала его, расположившись на софе.

— Чем бы ты хотела заняться сегодня вечером?

Впервые за очень долгое время Шапелю хотелось быть среди людей. Когда Прю находилась рядом, он не боялся толпы. Когда кровь Прю текла в его жилах, он не чувствовал, что задыхается от окружавших его запахов жизни, надежды и страха.

Указав Шапелю место на подушке рядом с собой, Прю подняла на него глаза. Она выглядела уставшей, на тонкой коже под глазами проступали темные круги.

— Полагаю, сегодня нам лучше просто остаться дома.

Даже если бы она не выглядела такой хрупкой и утомленной, Шапель бы сразу догадался о состоянии ее здоровья по ее тихому голосу. Обычно Прю никогда не выражала желания «просто остаться дома». Напротив, при любой возможности она рвалась наружу, стремясь сделать и увидеть как можно больше. Ей нравилось наслаждаться жизнью во всей ее полноте, вызывая у него желание все время быть рядом с ней. Сердце и легкие Шапеля функционировали не так, как у обычных людей, но их реакция оказалась весьма схожей. Сознание того, что Прю была смертельно больна и, по всей вероятности, доживала свои последние дни, заставило грудь Шапеля болезненно сжаться, а сердце замереть. Шапелю показалось, что и ему самому осталось жить на этой земле совсем недолго. Если бы имелась хотя бы малейшая возможность, что в посмертном существовании они окажутся в одном и том же месте, он бы не колеблясь умер вместе с Прю.

Усевшись рядом с Прю, он взял ее стройную руку в свою. Пальцы у нее были холодными, и это немало его испугало.

— У тебя сегодня опять был приступ?

Как он сожалел сейчас, что не мог наблюдать за ней дни и ночи напролет!

Прю покачала головой. Темно-рыжие пряди вились локонами вокруг ее щек.

— Нет, просто я немного устала. Думаю, за последние недели я слишком переволновалась. Я к этому не привыкла.

Так ли это, или же тут крылось нечто большее? Шапель не почувствовал лжи в голосе Прю, но и совершенно правдивым его тоже нельзя было назвать. Ее запах также не выдавал ничего необычного.

— Ты уверена, что это все?

Ее пальцы сомкнулись вокруг его.

— Со мной все в порядке, Шапель. Честное слово.

Шапель предпочел ей поверить.

Он окинул взглядом полки в поисках книги, которая могла бы понравиться Прю. Его острый взгляд безошибочно различал названия даже с того места, где они сидели.

— Хочешь, я тебе почитаю?

Прю положила голову ему на колени. Все это время она не выпускала его руки, словно опасаясь, что он может ее покинуть. Однако Шапель не собирался этого делать еще очень долго. Если она пожелает, он останется до конца ее дней.

— Расскажи мне о своей жизни, — потребовала Прю, прикрыв глаза. — Это гораздо интереснее, чем любая книга.

Свободной рукой Шапель принялся вынимать шпильки из тугого пучка темно-рыжих волос. Ему нравилось любоваться ее распущенными волосами, когда они ниспадали на лицо и плечи. Их оттенок был таким ярким, таким живым — словно драгоценный шелк или тлеющие угольки.

— Я уже успел поведать тебе большую ее часть, — произнес он, вынимая очередную шпильку из пучка.

Прю улыбнулась, все еще держа глаза закрытыми.

— Пожалуй, маловато для шестисот лет.

Шапель тоже улыбнулся, хотя Прю и не могла этого видеть.

— Пожалуй. Поверишь ли ты, если я скажу, что тут особо нечего рассказывать?

— Да.

В ответ на ее дерзкое замечание у него вырвался смешок:

— Вот плутовка. И что же еще тебе угодно знать?

— Ты был близок со своими родными?

— Да, очень. — Он и сейчас хорошо помнил их лица, хотя с тех пор прошли века.

Тут глаза Прю открылись, и Шапель заметил в них печаль.

— Наверное, тебе было больно видеть, как они страдают и умирают.

— Да. — Он не собирался ей лгать. — Но тем более удивительно было наблюдать, как все новые и новые поколения вступали в жизнь и взрослели за ними следом.

— И тебе становилось от этого легче?

— В то время — нет, однако с годами боль ослабевает. Сейчас я вспоминаю о них только с нежностью.

— Но ты сам мне говорил, что видеть, как твои близкие уходят из жизни, было для тебя одним из самых тяжких испытаний.

— Да, верно. Эта боль предназначена для нас, Прю, а не для тех, кто уже покинул этот мир. Она должна ослабнуть со временем, иначе может довести до безумия.

Похоже, его ответ на какое-то время принес покой в ее душу. Прю умолкла, размышляя над его словами. Возможно, не стоило быть с ней столь откровенным, ведь это могло сделать мысль о превращении в вампира еще более привлекательной в ее глазах. Прю не понимала всех последствий подобного шага. Все, что она видела, — это возможность избежать смерти. Впрочем, разве не о том же думал сам Шапель, когда впервые обнаружил Чашу Крови?

— Ты боишься смерти?

Либо она умела читать мысли, либо их в ту минуту занимало одно и то же.

— Иногда, — признался он. — В то утро, когда я принес тебя из погреба, меня мучил страх, что я могу умереть прежде, чем представится случай увидеть тебя снова.

Его слова вызвали слабую улыбку на нежных губах Прю:

— Я тоже боялась, что умру прежде, чем снова увижу тебя. Я не боюсь умирать. Просто не хочется, чтобы это случилось так скоро.

Шапель не мог ничего придумать, чтобы утешить ее. Вместо этого он вынул последнюю шпильку из ее волос и провел пальцами по густым прядям, расплетая их до тех пор, пока кудри не рассыпались по его бедрам, ниспадая на софу.

Прю прикрыла глаза:

— Мм… Как приятно!

Шапель не спеша продолжал свое занятие, массируя Прю голову. Она вздохнула, когда он принялся выводить кончиком пальца круги у нее на лбу.

— А каким ты был в молодые годы?

Выражение «молодые годы» значило для него теперь нечто совершенно иное, чем когда-то.

— Ты имеешь в виду, когда я еще был человеком?

Не открывая глаз, Прю пожала плечами:

— Как тебе угодно.

Шапель задумался на мгновение, вспоминая себя в те времена.

— Импульсивным. Своевольным. Высокомерным.

— В самом деле?

— Почему ты так удивлена?

Она снова пожала плечами, слегка подтолкнув его локтем в бедро.

— Потому, что сейчас, глядя на тебя, ничего подобного не скажешь.

Неужели?

— Вполне возможно, я таким и остаюсь, только проявляются эти качества по-другому.

Ее губы изогнулись в доброй улыбке:

— Я этого не вижу.

— Все дело в вечной задумчивости. Она скрывает все остальное.

— Ты заставляешь меня смеяться.

Шапель широко улыбнулся. Прю обладала способностью говорить такие вещи, которые он никогда не слышал от других. Никто и никогда не находил его забавным.

— Если бы это зависело только от меня, ты бы смеялась не переставая.

— Но если я не перестану смеяться, у нас больше ни на что не останется времени.

Шапель почувствовал жар в крови, едва до него дошел смысл ее слов.

— Ничего, мы найдем выход.

Взгляд Прю, прикованный к нему, смягчился. Он сделает все от него зависящее, чтобы темные круги у нее под глазами как можно скорее исчезли.

— Ты тоскуешь по Мари?

Мари по-прежнему оставалась для Шапеля болезненным воспоминанием, с которым было связано чувство вины. Но тосковать по ней?

— Я не уверен.

Ее тонкая бровь изогнулась.

— Я думала, тут хватит простого «да» или «нет».

— Вот как? Что ж, в таком случае — да, иногда. — Вряд ли его ответ был исчерпывающим, зато честным.

— И ты сожалеешь?

— О чем? О Мари или о моей жизни в целом?

— Обо всем.

Так часто, что он уже потерял счет.

— Я очень сожалею о Мари и еще больше о своей жизни, но ведь в том и состоит ее суть, не так ли?

Уголки губ Прю дернулись:

— Мне еще никогда не приходилось наблюдать галльскую невозмутимость.

Шапель усмехнулся:

— Не уверен, что ты хочешь от меня именно этого.

— Только правду.

Но в его словах и не было ничего, кроме правды.

— Когда я говорю тебе правду, ты тут же просишь меня о большем.

Все следы веселья исчезли с лица Прю.

— Пожалуй, мне хотелось бы знать, действительно ли игра стоит свеч.

— О чем ты?

— Выпить из Чаши Крови. Стать вампиром. — Прю нахмурилась, а Шапель между тем принялся разглаживать ее морщинки кончиком пальца. — Скажи, ты бы сделал это снова, будь у тебя выбор?

Инстинкт подсказывал ответить «нет», но почему-то Шапель не мог этого сделать. Если бы он не стал вампиром, выпив из Чаши Крови, его бы здесь не было. Он не сидел бы в теплой и уютной библиотеке рядом с этой удивительной женщиной. Он обратился бы в прах столетия назад, умерев от яда на кончике лезвия или от старости.

Конечно, он мог бы жениться на Мари, но принесло бы это счастье им обоим? Шесть столетий опыта подсказывали, что Шапель был не тем человеком, который мог дать Мари то, что ей было нужно, — а она, в свою очередь, была не той женщиной.

— Да, — ответил Шапель. — Я бы сделал то же самое снова.

Прю слабо улыбнулась:

— Это все, что я хотела знать.

Шапель всмотрелся в глаза Прю, пытаясь понять образ ее мыслей, однако для этого явно потребовалось бы несколько столетий, которых у Прю не было.

— Как действуют твои клыки?

Шапель уже не раз находил ее вопросы детскими, и этот случай не стал исключением.

— Они выдвигаются, как у змеи.

— Ты можешь высунуть их сейчас?

— Да.

— Покажи.

Шапель исполнил ее просьбу, надеясь, что не слишком ее напугал. Прю наблюдала за ним со смешанным чувством удивления и восхищения. Затем она подняла палец и слегка нажала на один из клыков.

— Так вот каким образом ты меня укусил.

Усилием воли Шапель убрал клыки.

— Да.

— Мне бы хотелось иметь такие же.

— Зачем?

— Чтобы я могла стать частью тебя — подобно тому, как ты стал частью меня.

У него разрывалось сердце.

— Да, Прю, ты — часть меня. — Он был едва в силах говорить, до такой степени перехватывало горло. — И всегда ею останешься.

Прю коснулась похолодевшими пальцами его подбородка. До чего же хрупкой и болезненной она выглядела!

— Шапель?

— Да, любимая?

— Прости, но я надеюсь, что пройдет много времени, прежде чем твоя боль от потери меня утихнет.

Она убивала его прямо на месте.

Шапель не мог заставить себя признаться Прю в том, что эта боль не утихнет никогда, ведь тогда придется дать ей понять, как много она для него значит. Именно Прю побудила его выйти из укрытия, и он даже не представлял, как вернется назад во тьму, когда ее не станет.

Глава 20

К полудню следующего дня Прю чувствовала себя гораздо лучше, хотя была все еще немного уставшей. Она пообедала, как обычно, в обществе сестер, а затем отец предложил взять ее с собой на прогулку в автомобиле, поскольку погода в тот день выдалась прекрасная. Удивленная, Прю охотно согласилась. Она поразилась еще больше, когда отец предложил ей самой сесть за руль.

— Но почему? — Прю сразу насторожилась. — Что-нибудь не так, папа? Ты заболел?

При виде ее нахмурившегося лица Томас только усмехнулся:

— Нет. Я просто подумал, тебе захочется показать мне, чему научил тебя Шапель.

Прю побледнела:

— Так ты знал?

На его любящем лице отразилось веселье.

— Я же твой отец. И это мой автомобиль. Конечно, я знал обо всем. Кроме того, Шапель попросил у меня разрешения, прежде чем начал давать тебе уроки. Видишь ли, этот молодой человек должным образом воспитан и не станет действовать окольными путями.

Прю закатила глаза:

— Ну, во-первых, он не так уж молод. Он старше, чем ты, я и девочки, вместе взятые. А во-вторых, не стоит делать из него святого только потому, что он попросил у тебя разрешения поводить твой драгоценный «даймлер».

Радостное выражение исчезло с лица Томаса.

— Он спас жизнь всем нам, а тебе — даже дважды. Поэтому в моих глазах он волен делать все, что захочет.

Прю даже приподняла брови от изумления. Смысл слов отца поразил ее больше, чем его резкий тон. Все, что захочет?

Прю взяла отца под руку:

— А тебя не заботит, что он не человек, папа?

Они не спеша прогуливались по дому.

— Как ни странно, нет, — ответил Томас. — Возможно, я еще не до конца проникся этим, хотя видел собственными глазами, на какие проделки он способен. Но ведь он так много сделал для нашей семьи. В особенности для тебя.

Прю резко подняла голову:

— Для меня?

На лице Томаса снова появилась улыбка. Отец выглядел таким молодым и красивым, когда улыбался, — совсем как портрет Девлина Райленда, висевший в главном вестибюле.

— Он спас тебя.

— Да, два раза. Ты уже говорил. — Прю не хотела показаться резкой, однако до сих пор не понимала, к чему он клонит.

— Не только физически. Я думаю, он спас тебя и эмоционально.

Прю хотела было воздеть глаза к небу, но какая-то часть ее сознания понимала, что отец был прав. Вместо этого она улыбнулась:

— Неужели ты сделался философом, папа?

— Пока не появился Шапель, ты думала только о поисках Грааля.

— Да, но теперь мы оба знаем, что все напрасно, не так ли?

В глубине души Прю до сих пор надеялась отыскать Грааль. Мечта, пусть и безнадежная, все же остается мечтой.

— Теперь ты проводишь больше времени с семьей. И твои сестры получают бездну удовольствия от ваших обычных встреч за ленчем.

Неужели? Они ничего ей не говорили, но, впрочем, в этом и не было нужды.

— Мне это тоже доставляет удовольствие.

Однако Томас еще не закончил:

— Кроме того, ты стала чаще улыбаться и вести себя гораздо непринужденнее.

— Возможно, я просто смирилась со своей участью и хочу использовать оставшееся время наилучшим образом.

Это было самым честным признанием, какое Прю когда-либо делала. Пусть судьба и оказалась к ней жестока, оставалось только смириться с этим.

Ее слова, по-видимому, потрясли Томаса так, что Прю тут же захотелось взять их обратно.

— Возможно. А возможно, ты просто влюблена.

То, что ее отец мог так легко заглянуть к ней в душу, поразило Прю. Неужели ее чувства так заметны? Кто еще, кроме Томаса, знал об этом? Сестры почти наверняка обо всем догадались. А Шапель?

О Боже, только не это. Умоляю, не дай ему узнать. Меньше всего Прю хотела, чтобы Шапель догадался о ее чувствах. Она уже знала его достаточно хорошо, чтобы понять: он тотчас начнет терзаться угрызениями совести. Он не должен сожалеть о ней в течение последующих шести веков, как это случилось с Мари. Прю не хотела, чтобы в будущем какая-нибудь женщина назвала бы ее дурочкой, как она Мари. Ей вообще не хотелось, чтобы в жизни Шапеля появилась другая женщина.

— Он любит тебя? — спросил отец, когда молчание затянулось.

— Скажи это сам. Ты ведь, кажется, разбираешься в моих чувствах лучше меня самой. Возможно, ты сможешь с тем же успехом разобраться и в чувствах Шапеля.

Прю пыталась изобразить сарказм, но крайне неудачно.

— Я бы рискнул высказать догадку, что он испытывает к тебе те же чувства, хотя вряд ли я могу быть беспристрастным в таких вопросах. Мне трудно представить, чтобы кто-то относился к тебе иначе, нежели с любовью, хотя порой ты и задаешь всем жару.

Склонившись к отцу, Прю тепло пожала ему руку и на миг приникла головой к его плечу. Кажется, она вот-вот расплачется.

— Я солгала, папа. Я утверждала, будто смирилась со своей судьбой, но это неправда, вернее, не совсем правда. Я еще не готова умереть.

— Дорогая моя девочка, я тем более не готов тебя потерять. Если бы Бог мне позволил, я бы тут же поменялся с тобой местами.

Слова Томаса разбивали ей сердце.

— Нет, он не позволит. Да и я тоже.

Когда они вышли из дома, «даймлер» уже ждал их на подъездной аллее. Отец остановился в нескольких футах от автомобиля, рядом с которым стоял лакей, готовый им помочь, и обернулся к Прю:

— Я ничего не знаю о таких вещах, но Кэролайн… твоя сестра, судя по всему, думает, будто Шапель способен тебя исцелить. Это правда?

Сколько надежды было в его голосе. И сколько грусти. Слезы обжигали Прю глаза, застилая взор.

— Да, но это означает превратить меня в вампира, папа. Я уже больше не буду человеком.

Однако это, похоже, совсем не беспокоило Томаса.

— Да, знаю. Но все же смею предположить, что преимущества от такой перемены перевешивают.

Прю вздохнула. Ей всегда было неприятно объяснять родным истинное положение вещей, расстраивая их еще больше.

— Шапель считает себя чудовищем. Он скорее умрет, чем сделает меня подобной себе.

— Чудовищем? — Томас был явно разгневан. — Но ведь он же вел себя как настоящий герой!

Это с какой стороны посмотреть.

— Только не в своих собственных глазах.

Отец нахмурился:

— Чепуха!

Прю пожала плечами, словно пытаясь стряхнуть обиду. Какая-то крохотная частица существа Прю хотела верить, что она значит для Шапеля так много, что он отбросит свои убеждения и изменит ее и они смогут остаться вместе навсегда, потому что он не мыслит жизни без нее.

Однако, судя по всему, эта крохотная частица заблуждалась. Прю не значила для него достаточно, чтобы он отказался от своих убеждений. Кроме того, Шапель не мог понять, насколько нелепыми были эти убеждения. Он был упрям, как все мужчины, и готов отказаться от будущего рядом с Прю только потому, что считал себя монстром.

— Мне непременно следует поговорить с этим молодым человеком, — заявил отец, надменно выпятив подбородок.

— Папа, нет! — Прю нисколько не заботило, что в ту минуту она больше всего напоминала капризного ребенка. Она бы надула губы и топнула ногой, если бы это помогло. — Ты не можешь заставить его передумать.

Лицо отца выражало твердую решимость.

— Но я могу попробовать.

Прежде чем Прю успела продолжить спор, Томас подвел ее к сиденью шофера в «даймлере», чтобы лакей открыл перед ней дверь. Едва ли можно было обсуждать подобные темы в присутствии слуги, поэтому пришлось молчать до тех пор, пока автомобиль не покатил по подъездной аллее. Впрочем, и тогда отец не стал и дальше обсуждать этот вопрос, посоветовав Прю сосредоточиться на дороге. Так она и сделала — вернее, постаралась. По правде говоря, прошло совсем немного времени, прежде чем все мысли об этом разговоре отошли в ее сознании на второй план. Вождение давало Прю ни с чем не сравнимое чувство свободы! Даже Томас похвалил ее. Где уж тут думать о чем-то другом?

Однако Прю вспомнила об обещании отца час спустя, когда они вернулись домой. Впрочем, это едва ли имело значение, так как почти сразу же после их возвращения к Томасу прибыли гости. Поэтому Прю волей-неволей пришлось подождать, прежде чем взять с него обещание не говорить с Шапелем. Оставалось лишь надеяться, что за это время отец не решит взять дело в собственные руки.

Самое малое, что Прю могла сделать, — это предупредить Шапеля. Вряд ли ему придется по вкусу, что Томас Райленд сует свой нос в вещи, в которых ничего не понимает. Впрочем, Прю тоже в них ничего не понимала, а ведь она любила этого человека. Она не понимала, почему такой храбрый, чудесный и заботливый человек считает себя недостойным.

Зачем Шапелю понадобилось выставлять себя злодеем? Может быть, дело во времени его рождения? Кроме того, церковь была и до сих пор оставалась важной частью его жизни, а ведь именно церковь объявила его чудовищем.

Вполне возможно, в этом мире и существовали чудовища, однако Прю никак не могла поверить, что Шапель принадлежал к их числу.

Приподняв юбки бледно-зеленого утреннего платья, чтобы не оступиться, Прю поспешила вверх по лестнице. Ей просто необходимо было увидеть Шапеля. Взглянуть ему в лицо, почувствовать его прикосновение. Еще до того, как она умрет, нужно найти какой-нибудь способ доказать ему, что он был гораздо лучше, чем думал. Мысль о том, что ее не станет, а он по-прежнему будет считать себя злодеем, внезапно показалась Прю невыносимой.

Коридор был пустым и погруженным в полумрак. Кроме Шапеля, в этом крыле усадьбы никто не проживал, поэтому ради него там намеренно поддерживали днем темноту — на всякий случай. Если слуги и находили их гостя странным, то предпочитали хранить молчание. Возможно, они, как и отец Прю, готовы были на многое закрыть глаза, помня, что именно Шапель фактически в одиночку спас их всех от неминуемой смерти.

Прю не спеша приоткрыла дверь и прищурилась, когда та чуть слышно скрипнула. Придется попросить лакея смазать петли. Они не могли допустить, чтобы дверь скрипела, когда кто-нибудь из них вздумает ночью тайком бродить по дому.

В комнате было очень темно. Прю тотчас нырнула туда, надеясь, что ее никто не заметил. Когда она увидела спящего Шапеля, то сначала решила, что ее меры предосторожности оказались напрасными. Он зарылся в одеяла, словно кролик в норе. Только огромный, красивый и смелый.

Прю на цыпочках подошла к кровати. Зачем понадобилось соблюдать тишину, когда она собиралась разбудить Шапеля, Прю не имела ни малейшего понятия.

Она как раз протянула к нему руку, когда Шапель вскочил с приглушенным рычанием и диким оскалом на лице.

— Шапель! — Сердце Прю так и подскочило от ужаса. Она отпрянула и упала, больно ударившись крестцом.

Следовало быть осмотрительнее и не тревожить его. Разве он не предупредил всех домочадцев, чтобы те ни в коем случае не пытались его будить? Почему Прю решила, что для нее он сделает исключение?

К счастью, Шапель не убил ее. Напротив, заметно успокоился. Он сидел на постели, обнаженный и растрепанный, уставившись на нее, как на сумасшедшую, что, конечно же, было справедливо. Затем он провел рукой по взъерошенным волосам.

— Прю, с тобой все в порядке?

Все ли? Сердце готово было выскочить из груди, но в остальном она осталась невредимой.

— Да.

Наверное, следовало ответить «нет». Тогда Шапель не стал бы смотреть на нее с таким хмурым видом. По крайней мере показалось, что он хмурится. В темноте можно было различить черты его лица.

— О чем ты думала, черт побери?

Так быстро, как только позволяли дрожащие конечности, Прю расправила юбки и поднялась на ноги.

— Судя по всему, ни о чем.

— Я мог убить тебя.

— Но не убил же.

Однако огорченное выражение не исчезло с лица Шапеля.

— Нет, каким-то образом я вовремя сообразил, что это ты. Слава Богу!

Слезы подступили к глазам Прю. Боже правый, еще немного, и она превратится в плаксу.

— Я просто хотела побыть с тобой.

Он протянул к ней руки:

— Иди сюда.

Шапель приподнял одеяла, и Прю скользнула под них, прижавшись к его прекрасной наготе.

Его руки поглаживали ей спину.

— Что-нибудь случилось?

— Нет. — Прю уткнулась в теплую волосатую грудь Шапеля. Она могла оставаться в такой позе целую вечность, чтобы черпать утешение в его тепле.

— Ты действительно не побоялась рискнуть, лишь бы быть рядом со мной?

Она крепче обвила его руками. Шапеля почему-то удивили ее слова.

— Да. — Прю скажет ему об отце позже, а сейчас хотелось просто быть с ним, наслаждаться его близостью. Рядом с Шапелем Прю чувствовала себя такой живой, такой смелой и вместе с тем надежно защищенной от любых опасностей.

— Шапель?

Он поцеловал ее в лоб:

— Что, моя маленькая?

Судя по голосу, его опять клонило в сон, и Прю тут же это почувствовала.

— Так, ничего. Спи спокойно.

Она не собиралась признаваться, что любит его.

По крайней мере сейчас.

— Прюденс сегодня взяла меня с собой на прогулку в автомобиле.

Шапель изумленно взглянул на Томаса Райленда:

— Вот как?

Райленд усмехнулся:

— Похоже, вас эта идея поразила не меньше, чем меня, но именно мне она пришла в голову первой. — Он наморщил лоб. — Прю так долго просила меня об этом, а мне не нравится в чем-либо ей отказывать.

Удивление уступило место понимающей улыбке:

— Я прекрасно понимаю ваши чувства.

— В самом деле? — Райленд резко обернулся, намеренно оказавшись с ним лицом к лицу.

Шапель окинул беглым взглядом комнату. Никто в салоне не обращал на них внимания. Даже Прю, обычно такая любопытная, была всецело поглощена историей, которой делился с остальными муж Кэролайн.

— Вы что-то хотите сказать, сэр?

Шапель был на много столетий старше Томаса Райленда, однако считал своим долгом выразить ему уважение как старшему.

Райленд взял его за руку:

— Мы можем поговорить откровенно, Шапель? С глазу на глаз?

— Да, конечно.

Отец Прю отпустил его руку и проводил к дверям на террасу. Снаружи царила прохладная ночь, полная манящих ароматов цветов и запаха моря, приносимого легким ветерком. Они остановились у самых дверей, преградив путь, чтобы никто не смог их потревожить. Из окон салона лился свет, позволяя Томасу Райленду заглянуть собеседнику прямо в глаза. И от этого взгляда Шапелю почему-то становилось неловко.

— Перейду прямо к делу, — начал Райленд, не сводя глаз с Шапеля. — Мне говорили, что вы можете излечить Прю от ее… недомогания.

— При всем уважении, сэр, рак нельзя назвать просто «недомоганием».

Райленд раздраженно покачал головой:

— Так вы можете ее излечить или нет?

Шапель скрестил руки на груди:

— Да, могу, но не стану.

— Почему?

— Разве не очевидно? Ведь это значит превратить вашу дочь в вампира.

— Да, знаю. — Его натянутый тон подсказывал Шапелю, что Райленд воспринял его слова неодобрительно.

— Она больше не будет человеком.

— Но внешне она останется человеком.

Какого дьявола?

— Да, но…

— Она будет жить. — Райленд, похоже, решил сосредоточиться только на одной стороне вопроса.

— Да, возможно, она будет жить вечно, но для этого ей придется питаться кровью других.

Подбородок Райленда надменно выдался вперед — Шапелю часто приходилось наблюдать точно такое же выражение на лице Прю.

— Я охотно предложил бы ей свою.

— А когда вас не станет? — Он так хотел, чтобы Райленд оценил ситуацию со всех сторон, а не только с той, которую предпочитал видеть. — Вы смиритесь с тем, что она будет пить кровь невинных людей?

— Прю не жестока и не безрассудна. — Похоже, мысль о том, что Шапель может думать иначе, казалась Томасу оскорбительной. — Она никого не станет убивать.

— Что ж, возможно, и не станет. — По крайней мере умышленно, однако жажда крови обладает огромной силой, в особенности над новичками, и противиться ей очень трудно. Правда, Прю всегда сможет положиться на помощь Шапеля…

Нет, нельзя думать об этом. Он не станет превращать Прю в вампира только для того, чтобы удержать рядом с собой.

— Я не хочу хоронить дочь, Шапель.

О Боже. Неужели в глазах Райленда блеснули слезы?

— Не надо, сэр. Вам вовсе ни к чему видеть, как ваша дочь превратится в создание, которое при любых других обстоятельствах привело бы вас в ужас.

— Не знаю, за кого вы нас принимаете, Шапель, но мы не какие-нибудь невежественные крестьяне. Я бы не стал гоняться за человеком с вилами только потому, что в нем есть нечто выходящее за рамки моего понимания. По правде говоря, я считаю, что в данном случае именно вы выказываете свое невежество.

— Прошу прощения?

Шапель чувствовал нараставшую досаду — и на самого Райленда, и на весь этот разговор. Неужели никто в этой злополучной семье не понимал, что превращение Прю в вампира означало нечто большее, чем просто конец ее борьбы с раком? Или они не понимают, к чему это приведет?

— Вы наделены силой, способной спасти человеку жизнь, однако отказываетесь это сделать лишь потому, что считаете, будто разбираетесь в таких вещах лучше. Вы полагаете, что Прю в конце концов превратится в какое-то чудовище. Однако моя дочь никогда им не станет. Она не такая.

— Я тоже думал, что не такой, однако вышло иначе. — В течение первого столетия своей новой жизни Шапель нередко вел себя как бездушный убийца, стремившийся получить свое когда угодно и от кого угодно — причем во всех смыслах и гораздо чаще, чем он сам готов был признать. Однако ему никогда не доводилось подчинять людей своей воле. В этом просто не было нужды.

— О да. Кто, как не чудовище, будет рисковать собственной жизнью, чтобы спасти едва знакомую девушку и ее семью. Если моя дочь превратится в такое чудовище, меня это только обрадует.

— Сэр…

Райленд поднял руку:

— Вы разочаровываете меня, Шапель. Я считал вас великим человеком, настоящим героем. Однако, похоже, я ошибался. Вы готовы рисковать собой лишь тогда, когда думаете, будто вам нечего терять, а теперь не хотите помочь моей дочери потому, что боитесь.

Теперь настала очередь Шапеля встать в надменную позу.

— Я вовсе не боюсь.

— А мне кажется, что боитесь. Вам ведь нравится моя дочь, не так ли?

— Да. — Шапель сунул руки под мышки, чтобы ненароком не пустить их в ход, пытаясь вбить немного здравого смысла в голову отца Прю. Едва ли ей это понравится. — Именно поэтому я и не хочу делать то, о чем ей впоследствии придется пожалеть.

— Тогда почему вы не делаете все, что в вашей власти, чтобы ее удержать?

Шапель не мог ответить на этот вопрос. В самом деле, почему он не делает все, что в его власти, чтобы удержать Прю? Только потому, что Мари его не захотела? Но Мари умерла много веков назад.

Когда Шапель снова повернулся к двери и бросил взгляд на Томаса Райленда, то заметил, что плечи его поникли, а глаза выражали одновременно печаль и покорность судьбе. То были глаза человека, который сознавал, что вот-вот потеряет любимое дитя, но бессилен это предотвратить.

— Ваше присутствие делает Прюденс такой счастливой. Вне зависимости от моего мнения о вас я надеюсь, что вы задержитесь здесь подольше — хотя бы ради нее.

Шапель кивнул:

— Да, я так и сделаю.

— Благодарю вас. — Райленд вернулся в дом, а Шапель так и остался стоять на террасе.

Его присутствие делало Прю счастливой. От такого заявления пошла кругом голова. Когда еще Шапель приносил кому бы то ни было счастье? С тех пор прошли века. Но еще поразительнее было то, что и Прю делала его счастливым. А ведь Шапель утратил всякую надежду на счастье с тех пор, как Дре покончил с собой. И тем не менее, находясь в обществе Прю, Шапель нередко испытывал именно это чувство. Но мысль о том, что скоро она должна его покинуть, омрачала это счастье. Стоило представить, что в мире больше не будет Прю, как в душе возникало ощущение пустоты, и даже смерть в лучах рассвета казалась по сравнению с ним блаженством.

Ошибался ли он? По-видимому, все вокруг считали именно так. Вполне возможно, они правы, однако сам Шапель так не думал. Превращение Прю в вампира сделает счастливым самого Шапеля, а не ее. Как же в таком случае он мог ошибаться?

Словно в ответ на невысказанный вопрос, дверь террасы снова приоткрылась, однако вместо Томаса Райленда в ночь вышла Прю.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

Шапель рассмеялся бы, если бы только мог. Милая Прю! Он бессмертен, а она беспокоится за него.

— Да, я отлично себя чувствую.

— О чем вы тут говорили с папой?

— О тебе.

— А!

Шапель не стал рассказывать подробности разговора. Меньше всего сейчас ей требовалось знать, что между ним и ее отцом произошла размолвка. И ему совсем не хотелось объяснять, почему он отказался «спасти» Прю, как выразился бы Томас.

Вместо этого Шапель протянул ей руку:

— Не желаешь ли прогуляться со мной?

Она вложила в его пальцы свои, одновременно одарив улыбкой. Рука ее была обнажена — уж не умышленно ли она пренебрегла перчатками, ожидая его прикосновения? Возможно, он заходил в своих надеждах слишком далеко, но почему-то это походило на правду. Все можно было прочесть по ее лицу — его Прю была подобна раскрытой книге, и требовалось лишь взглянуть на нее.

Его Прю.

Они покинули открытую, ярко освещенную террасу и вышли в сад по обрамленной фонарями тропинке, где было больше тени, чем света. Шапель указывал путь, безошибочно различая любое препятствие, таившееся в густой траве, — будь то небольшой участок дерна, вокруг которого он обвел Прю, чтобы та не подвернула ногу, или отрезок живой изгороди, за который могло зацепиться ее платье.

Оказавшись в центре сада, они остановились. Здесь находился круг из каменных скамеек с фонтаном посредине. По обеим его сторонам стояли два фонаря, заставляя воду в фонтане играть и переливаться в потоке полупрозрачного света, словно кусочки горного хрусталя.

Приподняв плафон, Шапель погасил сначала один фонарь, затем другой, так что единственным источником света теперь была растущая луна.

— Что ты делаешь? — с любопытством спросила Прю. Он мог переломить ее, как веточку, но она не испытывала ни малейшего страха.

Мари когда-то пришла от него в ужас.

Мари, как красноречиво заметила Прю, была просто дурочкой.

— Даю нам возможность уединиться, — ответил он.

Ее губы изогнулись в нарочито скромной улыбке:

— А нам нужно уединение?

Шапель привлек ее к себе:

— Я хочу тебя.

Тон его показался Прю таким странным, что улыбка замерла на ее лице:

— Что случилось?

Он поцелуем заставил ее замолчать. Его губы упивались ею до тех пор, пока Шапель не почувствовал, что напряжение в теле Прю ослабло и она прильнула к нему, мягкая и податливая.

— Я хочу тебя, — повторил он шепотом прямо ей в губы. — Здесь. Сейчас.

Ресницы Прю дрогнули, большие темные глаза уставились на него из-под отяжелевших век.

Он опустился на траву, держа Прю сверху, чтобы не запачкать платье, затем высвободил ее груди из-под декольте и принялся ласкать их языком до тех пор, пока нижняя часть живота Прю не оказалась плотно прижатой к нему. Многочисленные слои ткани препятствовали телесному контакту, которого он так жаждал, поэтому Шапель задрал ее юбки до самой талии, обхватив руками теплую округлость ее ягодиц сквозь тонкий шелк панталон.

Прю уселась, помогая ему расправить ее платье, и когда оно лужицей легло на траву вокруг них, оседлала его бедра, двигаясь в невероятно соблазнительном ритме.

Под покровом ее юбок Шапель расстегнул брюки, высвобождая из плена свой изголодавшийся орган.

— Я твой, — произнес он, и голос его был подобен шелесту гальки для ее слуха. — Возьми меня.

Шапель наблюдал за ней, не сводя глаз с ее прекрасного лица, а Прю между тем просунула руку под платье, и ее пальцы взяли Шапеля в бархатные тиски. Медленно, но верно она направляла его к разрезу в панталонах — к тому влажному, теплому, соблазнительному месту между ее ног. Приподнявшись, она поместила его у скользкой щели и затем опустилась всем телом, буквально обдав Шапеля своим жаром.

Шапель вздохнул. Он поднял руки к ее грудям, поглаживая и потягивая ее соски, однако не пытался контролировать ее движения, предоставив это Прю. Он хотел, чтобы она взяла от него как можно больше и сама подвела себя к вершине наслаждения, дав ему увидеть все по ее лицу.

Прю развязала ему галстук и расстегнула воротник рубашки, одновременно то слегка приподнимаясь над ним, то снова опускаясь. Затем, когда ее движения ускорились, на удивление быстро подведя их обоих к оргазму, она вдруг опустила голову к его груди и укусила под ключицей, как раз в том месте, где мускулы были особенно тугими и массивными. Зубы ее были острыми, а их давление резким — не таким сильным, чтобы поранить кожу, но вполне достаточным, чтобы оставить на ней отметину. Которая, разумеется, исчезнет к утру, так что Шапель даже не сможет полюбоваться ею.

Шапель сразу понял, что делала Прю, и это буквально убивало его. Смешанная с удовольствием боль от ее зубов вызывала слезы на его глазах — не потому, что она его мучила, а потому, что пыталась повторить то, что он сделал с ней раньше, и не могла.

Ведь он сам ей этого не позволил.

Глава 21

— Сколько мне еще осталось?

Застегнув пряжку на кожаном саквояже, доктор Хиггинс остановился на мгновение, словно собираясь с силами, после чего обратил потухший взор на Прю.

Она сидела на краю кровати, завернувшись в шаль. Доктору Хиггинсу не понравилось, когда его попросили осмотреть ее без ведома отца, однако Прю не хотела, чтобы Томас узнал правду. По крайней мере пока.

— Я могу дать вам лишь приблизительную оценку, мисс Райленд. Рак прогрессирует очень быстро.

— Вы же знаете меня всю мою жизнь, сэр. Уж конечно, можете сказать мне больше.

Доктор вздохнул:

— Прюденс…

— Я не ребенок и не слабая женщина, которая после вашего прогноза может впасть в истерику. — Она стиснула зубы, пытаясь побороть раздражение. — Так сколько?

Выражение лица Хиггинса смягчилось.

— Возможно, месяц.

Возможно.

— Или меньше, вы хотите сказать.

Как ни странно, его слова не вызвали у нее никакой реакции.

Доктор кивнул, смущенно отведя взгляд в сторону.

— Да, или меньше.

Итак, Прю оставалось жить, самое большее, тридцать дней. Это был один из тех случаев, когда действительно хотелось знать наверняка, что происходит с душой человека после смерти. Она надеялась, что рай существует, однако не хотела наблюдать оттуда за своей семьей. По крайней мере до тех пор, пока не закончится траур.

О Господи, как тщеславно это прозвучало! Она еще не умерла, а уже задумывается о том, сколько времени потребуется ее родным, чтобы оправиться от горя.

— Мне так жаль, Прюденс.

Да, Хиггинс, безусловно, произнес это совершенно искренне, раз назвал ее по имени.

— Благодарю вас, доктор.

Он выглядел постаревшим и печальным.

— Я принял вас, когда вы появились на свет, и мне бесконечно горько видеть, как вы его покидаете.

Слезы жгли Прю глаза.

— Спасибо.

Он вручил ей бутылочку с лекарством.

— Болеутоляющее, на случай если оно вам понадобится.

Прю взяла бутылочку — то был лауданум или нечто подобное. Она примет лекарство лишь при крайней необходимости. Не хотелось провести последние немногие дни своей жизни в забытьи. Она предпочитала быть вместе с Шапелем. Даже не с семьей или теми немногочисленными друзьями, которые у нее еще оставались — прошло уже немало времени с тех пор, как Прю видела их в последний раз, — но именно с Шапелем.

Она попросила горничную проводить доктора Хиггинса и вышла из комнаты. Была уже вторая половина дня, и не стоило разгуливать по дому в рубашке и шали, но вокруг не было никого, кроме прислуги, так как все ее родные отправились на короткую прогулку до ближайшего города. Мысль о корсете вызывала у Прю дурноту — давление на нижнюю часть живота будет слишком сильным.

Прю больше всего на свете хотелось остановить время. Будущее казалось ей слишком коротким и пугающим. Смерть, Великий Неизвестный. Ей внушал страх не столько сам процесс умирания, сколько то, что ожидало после. Прю всегда считала себя доброй христианкой, но сейчас не была в этом уверена. Что, если рая не существует? Или же она туда не попадет? Что, если по ту сторону вообще ничего нет?

И какая польза от рая, если придется навсегда разлучиться с Шапелем? Рядом с ним, в его объятиях Прю чувствовала себя как на седьмом небе.

Прю направилась к комнате Шапеля и вошла без стука. Он едва очнулся, когда она уютно устроилась на постели рядом с ним. Теперь он уже привык и не вскакивал в испуге при ее появлении, а вид у него был не более диким, чем у котенка. Даже сквозь самый глубокий сон, в полной темноте он мог распознать Прю по запаху и звуку шагов.

Слеза скатилась с уголка ее глаза, когда Прю обняла Шапеля, наслаждаясь его теплом. Его вечным теплом. Он будет жить еще долгое время после ее ухода. Ее тело давно охладеет, а он по-прежнему будет странствовать по миру. Прю хотелось рассердиться на него за то, что он не любил ее достаточно сильно, чтобы желать провести рядом с ней целую вечность, однако почему-то не могла. Ведь его решение не имело никакого отношения к глубине его чувств. Хотя Шапель никогда в том не признавался, Прю подозревала, что он, вполне возможно, и сам влюбился в нее. Ее смерть должна была причинить ему страшную боль, и если он не желал ее изменить, то не от недостатка чувств, но, напротив, от их избытка. Он слишком любил ее, чтобы превратить ее в то, что сам считал мерзостью.

Эта мысль грела Прю душу, пусть даже она и считала ее абсурдной. Однако Шапель так долго считал себя чудовищем, что Прю почти утратила надежду его переубедить — да и времени на это у нее не осталось. Он успел сделать для Прю так много, что ей хотелось дать ему что-то взамен. Если бы только он мог взглянуть на себя хоть раз ее глазами и понять, каким чудесным он был!

— Что-нибудь не так? — с беспокойством спросил Шапель.

Все было не так. Она не должна умирать такой молодой. Она не должна влюбляться в человека, который помог ей испытать всю полноту жизни и страсти. А если это все-таки случилось, они должны прожить вместе долго и счастливо. Все не должно окончиться так плачевно.

— Обещай, что, когда меня не станет, ты не отправишься обратно в укрытие. — Еще одна слеза покатилась по щеке Прю, несмотря на все ее усилия сдержаться. — Дай мне слово, что будешь жить за нас обоих.

Шапель приподнялся на локте, теперь уже совершенно проснувшись. Волосы его были взъерошены, веки слегка отяжелели после сна, однако во всем теле ощущалась настороженность.

— Прю, к чему все это? — В его интонации явно присутствовал страх.

— Обещай мне. — Сейчас это значило для нее больше, чем что-либо еще. Если он и дальше будет наслаждаться всеми благами мира — ради нее, — она сможет умереть спокойно.

Шапель погладил ей щеку кончиками пальцев. Наверняка он почувствовал, какой влажной она была.

— Обещаю.

— Хорошо.

Прю положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Неприятное ощущение в нижней части живота немного ослабло. Возможно, ей удастся немного вздремнуть.

— Расскажи мне, в чем дело.

Теперь Шапель полностью очнулся ото сна и недоумевал, что, ради всего святого, могло с ней случиться. Прю могла бы солгать ему, заявив, что все в порядке, просто ею на время овладела меланхолия, но ради чего? Он заслуживал правды: время, отведенное им, на исходе.

— Доктор Хиггинс сегодня заходил осмотреть меня.

— Кто послал за ним? Твой отец?

— Нет, я сама.

Шапель замер. Прю не чувствовала под щекой ни вздоха, ни биения сердца. Если бы не его тепло, она испугалась бы.

— В последние дни я неважно себя чувствовала.

Конечно, он об этом знал. Прю уже давно никуда не выходила, а в последние два дня они даже не могли заниматься любовью, не причиняя ей боли. Когда у Прю открылось кровотечение, за которым последовали другие тревожные симптомы, она поняла, что настало время послать за Хиггинсом.

— Значит, ты дождалась, когда я засну, а твоих родных не будет дома, и послала за доктором?

Шапель понял, зачем Прю сделала это. Она не хотела, чтобы кто-то об этом узнал. Прю собиралась рассказать обо всем сама, если только вообще захочет что-либо рассказывать.

— Да. — Слезы на ее лице уже высохли. — Он только что уехал.

Руки Шапеля нежно гладили ей щеку.

— И что он сказал?

— Что рак… быстро прогрессирует.

Его пальцы замерли на мгновение.

— Что еще сказал доктор Хиггинс?

Прю закрыла глаза:

— По его словам, мне осталось совсем немного.

Прю почувствовала, как сердце Шапеля ударилось о ребра. В горле у нее встал комок.

— А он… он не уточнил, сколько именно?

— В лучшем случае месяц.

Шапель не произнес ни слова, только крепче прижал Прю к себе — осторожно, чтобы не причинить ей боль.

Прю коснулась длинными тонкими пальцами его щеки. Ей так нужно было чувствовать в это мгновение его тепло, его живую плоть.

— Я хочу, чтобы ты уехал.

— Что? — Он был поражен ее словами не меньше, чем она сама.

Прю погладила его щеку, нащупав пробивающуюся щетину.

— Ты должен покинуть Роузкорт.

— И тебя? Нет. — Кажется, это обидело его.

— Ты же знаешь, что орден сюда не вернется. Они уже получили, что искали.

— К черту орден! — Прю едва не подскочила от его резкого тона. — Меня он совершенно не заботит. Я ни за что тебя не брошу.

— Я не хочу, чтобы ты был здесь, когда я… уйду. — Одна из тетушек Прю умерла от рака много лет назад, и она хорошо помнила, какой та стала из-за болезни. — Не хочу, чтобы ты видел, во что я превращусь.

— Я уже это видел.

— Это еще не самое худшее, что может быть.

— Мне все равно. — Будь оно неладно, его непробиваемое упрямство. — Я не покину тебя, Прю.

Слезы снова струились по ее щекам.

— Но я не хочу, чтобы ты запомнил меня такой.

Он погладил ее по щеке:

— Ты навсегда останешься в моей памяти прекрасной, удивительной, восхитительной Прю. Навсегда.

И тут она расплакалась. Это нежное прикосновение выпустило на волю целый поток слез, которые Прю так отчаянно старалась подавить. Все ее тело сотрясали рыдания. Шапель не пытался их заглушить, а просто дал ей возможность выплакать свое горе, уткнувшись лицом в его грудь.

Капелька теплой влаги упала почти рядом с мочкой ее уха, оторвав на мгновение Прю от грустных мыслей. За ней последовала другая, затем еще и еще. Шапель не издал ни звука, но, даже не взглянув на него, она поняла, что он тоже плакал.

Матильда — платья.

Кэролайн — все книги, кроме тех, которые имеют отношение к легендам о короле Артуре.

Джорджиана — украшения и статуэтки.

Шапель…

Перо замерло над бумагой. Почему внести его имя в список оказалось труднее, чем все остальные? Прю уже знала, что именно собиралась ему оставить. Сестры в любом случае будут дорожить ее наследством, но Шапелю ей просто больше нечего было предложить. Поэтому Прю ухватилась за то, что, как она полагала, должно было ему понравиться. Как жаль, что она не могла оставить ему заодно и свое сердце.

Шапель — книги о короле Артуре.

Артур был одной из самых первых тем, которую они обсуждали с Шапелем после его прибытия в Роузкорт. Когда эта мысль пришла Прю в голову, подарок показался ей как нельзя более подходящим, однако сейчас она уже не была в этом уверена. Смогут ли книги объяснить Шапелю, как много он значил для нее? И когда Шапель будет перелистывать их страницы, поймет ли он, что она его любила?

В последнее время Шапель не отходил от Прю ни на минуту. Со времени визита доктора Хиггинса минуло уже почти три недели. Иногда она чувствовала себя немного лучше и даже умудрялась ненадолго покидать дом по ночам — впрочем, они никогда не отдалялись от Роузкорта больше чем на двадцать или тридцать минут полета. Большую же часть времени они проводили за разговорами. Шапель поведал ей множество историй о своей жизни в молодости и местах, в которых ему случалось бывать. Прю также делилась с ним счастливыми — и горькими — мгновениями своей жизни: первым поцелуем или смертью матери. Шапель слушал с вниманием, которое она находила до странности трогательным, так, словно пытался запечатлеть в памяти каждое ее слово.

Шапель сообщил ей о письмах, которые получил от отца Молино. Прю не сомневалась, что священник и Маркус рано или поздно сумеют напасть на след Серебряной Ладони, однако спрашивала себя, удастся ли ей еще раз увидеть этих двоих до своей смерти. Дорогой Маркус, по-видимому, все еще надеялся отыскать для нее Святой Грааль. Пусть Бог благословит его.

Все свои дни — вернее, послеполуденное время — Прю проводила в кругу семьи. Несколько друзей, живших по соседству, приезжали навестить ее, когда разнесся слух о том, что она «угасает». Кто именно пустил этот слух, Прю не знала — возможно, слуги или одна из сестер. Ей было все равно, что они знают, но было нестерпимо видеть жалость в их глазах.

И с сестрами также становилось все труднее общаться. У всех трех был такой удрученный вид, что у Прю падало настроение, стоило лишь с ними встретиться. Только Шапель умудрялся смотреть на нее без видимой печали. Он, похоже, наслаждался тем коротким временем, которое у них еще оставалось.

Она также наслаждалась минутами рядом с ним. Это так много для нее значило. Днем раньше Прю охватило странное чувство спокойствия, и совершенно неожиданно мысль о смерти перестала представляться такой ужасной. Да, было горько оставлять тех, кого она любила, однако смерти Прю больше не боялась — хотя все еще не была к ней готова.

Прю опустила глаза на руку, державшую перо. Кости отчетливо проступали сквозь бледную кожу. В последнее время она сильно исхудала и выглядела костлявой, так как не могла заставить себя съесть больше одной булочки и выпить больше чашки чая. Ее живот как будто принадлежал другому, более крупному человеческому существу, и Прю понимала, что виной тому была растущая раковая опухоль.

Она чувствовала себя уставшей настолько, что временами хотелось заснуть и никогда не просыпаться. И это должно было случиться уже скоро. А пока что следовало привести свои дела в порядок. К счастью, их не так уж много.

За окном постепенно темнело. Скоро придет горничная, чтобы принести ужин. Ее семья должна присоединиться к ней, как и Шапель. Обычно сразу после пробуждения он отправлялся на поиски пищи. Прю не спрашивала его, где он бывал и кем питался, потому что не хотела этого знать. Он отказывался и дальше брать ее кровь, опасаясь, что это ослабит Прю еще больше. Похоже, он не понимал, что уже сам факт, что он питался кем-то еще, казался Прю едва ли не изменой. Конечно, это было глупостью, однако Прю ничего не могла с собой поделать. Видно, от нее и впрямь не было никакого толка, если она не могла дать своему возлюбленному то, в чем он так нуждался.

Поток ее печальных мыслей прервал стук в дверь. Шапель выглядел на удивление свежим и красивым в одной рубашке без пиджака. Галстук он держал в руке, перекинув через нее пиджак, который собирался надеть к обеду.

— Что такое? — спросила Прю.

Он улыбнулся и закрыл за собой дверь.

— Мы тут подумали, что сегодня вечером ты захочешь пообедать с нами внизу.

Сделав над собой усилие, Прю уселась на постели и откинулась на подушки.

— Мы?

— Твои родные и я.

— Что ж, в таком случае «мы» — самое верное слово. — Она провела ладонью по спутанным волосам. — Я бы с радостью спустилась вниз, но, наверное, выгляжу ужасно.

Улыбка на его лице сделалась шире:

— Именно поэтому я и здесь. Чтобы помочь тебе принять ванну.

Ее брови приподнялись.

— А мой отец знает об этом?

— Разумеется, нет! — Похоже, мысль об этом приводила Шапеля в ужас, словно ее отец мог представлять для него угрозу. — Он думает, что я приведу тебя позже. Сейчас я включу воду.

— Шапель… — Прю остановилась, охваченная смущением.

Его хорошее настроение тут же исчезло.

— В чем дело?

— Я… я не думаю, что это удачная мысль.

— Но почему? Скоро ты убедишься, что я не только сам регулярно принимаю ванну, но и умею купать других.

Он намеренно делал вид, будто не понимает Прю, однако получалось плохо.

— Я не хочу, чтобы ты видел меня обнаженной.

От деланного смущения на лице его проступил румянец.

— Но ведь я уже видел тебя обнаженной, и не раз.

— Но не так.

Вздохнув, Шапель повесил галстук и пиджак на спинку кресла рядом с туалетным столиком, затем, закатав рукава, обернулся к Прю.

— Тебе незачем меня стесняться.

— А я и не стесняюсь. — В ее голосе было больше досады, чем жалости к себе. — Просто я не хочу, чтобы ты видел, какой уродливой я стала.

— Уродливой? — Шапель уселся на краешек постели рядом с ней. — Моя милая Прю, для меня ты всегда останешься самой прекрасной женщиной на свете.

— Но…

— Мы это уже обсуждали. — Его тон ясно давал понять, что спор окончен. Поднявшись, он откинул одеяла, подхватил Прю на руки и, не обращая внимания на протесты, отнес ее в ванную комнату. Затем усадил ее в обложенное подушками плетеное кресло. А сам тем временем повернул краны — и в ванну потекла горячая вода. Шапель вынул затычки из нескольких флакончиков, принюхиваясь к каждому, пока не подобрал аромат, показавшийся ему идеальным, и воздух не наполнился запахом жасмина.

Когда ванна была уже почти полна, Шапель помог Прю снять рубашку и шаль. Она в ужасе увидела на белой ткани рубашки кровь, однако Шапель этого не заметил или же сделал вид. И в том и в другом случае Прю любила его за это еще больше.

Она также любила его за то, что он продолжал смотреть на нее как на прекраснейшую женщину, которую когда-либо видел. Уже одного этого было достаточно, чтобы у нее защипало глаза от слез. Как он мог ею любоваться, когда Прю сама понимала, что выглядит ужасно?

Шапель между тем снял рубашку, открывая одобрительному взору Прю совершенный торс. Вот уже много дней она не испытывала ни малейшего желания заниматься любовью, однако от одного этого вида по телу пробежала легкая дрожь.

— Я могу и сама залезть в ванну, — заявила Прю, когда Шапель снова поднял ее на руки.

— Зачем, когда я могу сделать это за тебя? — Его губы изогнулись в улыбке, когда он опустил ее в благоухающую воду. У Прю вырвался удовлетворенный вздох. Ощущение было таким приятным. Прю вытянула ноги, положив голову на полированную эмаль и прикрыв глаза.

Однако Шапель, судя по всему, решил, что его работа еще не завершена. Прошло менее минуты, и Прю почувствовала легкое прикосновение намыленной ткани к своей груди. Она открыла глаза.

— Уж не собираешься ли ты сам меня мыть? Знаешь, я ведь не инвалид.

Это прозвучало резче, чем ей самой того хотелось. Лицо Шапеля осталось невозмутимым.

— Да, знаю. Я делаю это ради себя.

— Что ты имеешь в виду?

— Я — крайне эгоистичное создание. Я хочу, чтобы ты хотя бы ненадолго принадлежала мне одному. Теперь же ты полностью в моей власти.

Прю устало улыбнулась:

— Опять ты со своими недостойными замыслами!

Шапель провел следующие полчаса, старательно отмывая каждый дюйм ее тела. Если вид Прю и вызывал у него тревогу, он ничем этого не выдал. Затем он вымыл ее волосы, и они снова показались ей легкими и живыми. Он насухо вытер Прю и помог облачиться в чистую рубашку, полукорсет и более плотную шаль. Прю уже давно не могла носить обычный корсет или вечернее платье. Даже если бы не растущая опухоль, для большинства своих нарядов она стала слишком худой. Но родные вряд ли станут обращать внимание на то, во что она одета.

Шапель удивил Прю еще больше, уложив ее волосы на затылке в пучок и заколов их шпильками.

— Пожалуй, я уволю горничную и возьму на ее место тебя, — заявила Прю в восхищении.

Он запечатлел короткий, но жаркий поцелуй на ее шее, одновременно заканчивая застегивать свой пиджак.

— Что ж, я согласен.

Прю все еще улыбалась, когда Шапель отнес ее в столовую, где уже ждали остальные. Все были настолько счастливы видеть ее, что не обращали внимания ни на ее одежду, ни даже на ее слабость, заставившую прибегнуть к помощи Шапеля. В тот момент Прю чувствовала себя лучше, чем когда-либо, и жизнь казалась на удивление прекрасной.

Обед оказался очень вкусным, и Прю постаралась съесть сколько возможно, хотя и не очень много. Большую же часть времени она прислушивалась к разговорам за столом. Возможно, почти все они не отличалась глубиной, а веселье могло показаться напускным, но Прю понимала, что родные старались ради нее, и еще больше любила их за это. Даже ее зятья поддались общему настроению, рассказывая разные забавные истории и отпуская шутки, часто в адрес самой Прю. Шапель присоединился к ним, и хотя между ним и отцом Прю все еще проскальзывало некоторое напряжение, оба старались по мере сил исправить положение. Шапель тоже не избежал насмешек, и Прю было приятно сознавать, что семья приняла его как родного. Возможно, если она его попросит, он будет присматривать за ребенком Кэролайн, чтобы тот рос в безопасности.

Какая сентиментальная, но все же романтическая мысль — что Шапель будет присматривать за семьей Прю в течение последующих пяти поколений или больше, потому что его сердце будет все еще полно ею. Эта мысль наверняка заставила бы Прю рассмеяться, если бы она принадлежала кому-то еще. Сейчас же вместо этого она смеялась над каким-то замечанием своего зятя Джеймса по поводу маленького роста Джорджианы долго и заразительно, чего с ней не случалось уже очень давно.

Прю все еще хохотала, когда внезапная острая боль пронзила ее, словно лезвием бритвы. Приступ оказался настолько сильным, что он буквально выбил ее из кресла, она не успела ухватиться за краешек стола и рухнула на пол.

Шапель подскочил первым, хотя и сидел по другую сторону стола. Без сомнения, он преодолел разделявшее их расстояние одним прыжком. Заметили ли это ее родные или же были слишком потрясены и подавлены, глядя, как она корчится на полу?

Шапель подхватил Прю на руки — осторожно, но она все же слабо вскрикнула.

— Прю?

Боже, до чего же тягостно ей было слышать столько уязвимости в его голосе. Он был ее защитником, ее вампиром. Ему следовало быть сильным. Гораздо сильнее ее самой.

Знакомые черты Шапеля расплывались перед взором Прю.

— Отнеси меня в мою комнату.

Глава 22

Три дня.

Три дня ожидания, в течение которых Прю то приходила в себя, то снова погружалась в бессознательное состояние. Она умирала, и Шапель не знал, успеет ли попрощаться с ней и суждено ли ему снова услышать ее голос.

Он явно заслуживал пощечины за то, что в такую минуту думал о себе. Сейчас имело значение лишь то, что Прю не чувствовала боли, остальное было не важно.

Разумеется, ее родные страдали, и очень. Шапелю трудно было даже взглянуть в их сторону. Все они старались заботиться о нем и поддерживать его, насколько хватало сил, но Шапель понимал, что им было за что его упрекать. Вряд ли в глубине души они испытывали к нему добрые чувства, и он задавался вопросом — уж не возненавидели ли они его за то, что он отказался «спасти» Прю, превратив ее в вампира? Такого же как и он сам.

Пришла телеграмма от Молино, который был весьма расстроен последними известиями о здоровье Прю. Он и Маркус посылали ей свои молитвы и наилучшие пожелания, обещая вернуться в Англию как можно скорее. Им пока еще не удалось напасть на след Бишопа, однако Шапеля сейчас совершенно не беспокоили ни Бишоп, ни Сейнт, ни Райн, ни даже Темпл. Да и как могло быть иначе, если женщина, которую он любил, умирала.

Женщина, которую он любил.

Шапель сидел на полу рядом с комнатой Прю, ожидая своей очереди ухаживать за ней. Ее семья распределила между собой дневные часы, однако ночи принадлежали ему одному. Он просыпался как можно раньше, и каждый раз на столе его поджидала маленькая бутылочка с кровью. Шапель не спрашивал, откуда она бралась, и никто не вызвался ему объяснить. Вопреки утверждениям мистера Стокера вампирам вовсе не обязательно наедаться до бесчувствия, чтобы поддержать существование. До тех пор пока в их организме присутствовала человеческая кровь, все было в порядке. Одной пинты обычно хватало на пару дней, если вампир не тратил слишком много энергии. А для того чтобы дежурить у постели Прю, вообще не требовалась энергия.

Шапель подозревал, что бутылочки с кровью приносила Кэролайн, оказавшаяся наиболее восприимчивой к его натуре и потребностям из всей родни Прю, однако ему не хотелось, чтобы она подвергала опасности не только свое здоровье, но и здоровье своего будущего ребенка, делясь с Шапелем своей кровью. Впрочем, Кэролайн вовсе не выглядела ослабевшей, а только глубоко опечаленной.

Дверь в комнату Прю распахнулась, и Шапель тут же вскочил на ноги. Матильда уставилась на него широко открытыми карими глазами.

— Пожалуйста, не надо больше так делать, — произнесла она, поднеся руку к сердцу.

— Извините меня.

Матильда кивнула. Он услышал, как ее пульс постепенно возвращается к норме.

— Да, конечно. Прю зовет вас.

Внутри Шапеля все встрепенулось от радости.

— Она пришла в себя?

Еще один кивок.

— Да. Она очень слаба, но говорит, что не сможет заснуть, пока не повидается с вами. — Глаза Матильды наполнились слезами. — Мне кажется, она… Только не переутомляйте ее, прошу вас.

Она тотчас отвернулась, однако Шапель все же успел заметить, как сестра Прю украдкой вытерла глаза. Ее страх эхом отозвался в его собственной душе. Неужели это конец? Неужели время, отведенное Прю, на исходе?

Он медленно открыл дверь в ее комнату и вошел. Было темно, если не считать лампы на туалетном столике.

— Шапель? — Голос Прю был тихим и тонким. — Это ты?

— Да, — хриплым шепотом отозвался он. — Это я.

Призрачная рука приподнялась вверх.

— Пожалуйста, посиди рядом со мной.

Прю выглядела такой маленькой и хрупкой, лежа в огромной кровати. Ее густые волосы разметались по белоснежной подушке, лицо было почти столь же бледным, с впалыми щеками и темными кругами под глазами. И куда только подевалась его прежняя Прю? Не так давно она говорила, что не хочет, чтобы он увидел, во что превратит ее болезнь, и Шапель ответил, что его это не заботит и он никуда от нее не уедет. Он говорил тогда совершенно искренне, но, Боже правый, как же ему хотелось остановить время — не ради себя, но ради Прю и ее семьи.

Он взял ее руку в свою. Пальцы Прю, крепко вцепившиеся в него, показались ему холодными и костлявыми, и он обхватил их другой ладонью, чтобы согреть.

— Тебе следует отдохнуть, мое сердечко.

Улыбка коснулась ее губ:

— Ты только что назвал меня «мое сердечко»?

Шапель кивнул:

— Да.

— Это так приятно.

В глубине ее карих глаз он увидел прежнюю Прю. Она все еще скрывалась там, внутри иссохшей оболочки.

— Оно всегда будет принадлежать тебе, Прю. Мое сердце.

Ее пальцы крепче сжали его собственные.

— Не всегда. Рано или поздно ты встретишь кого-то еще, кому сможешь его отдать.

В ее тоне не было ни капли укоризны, однако Шапель тут же возразил:

— Нет. Этого никогда не случится.

Она уставилась на него, как мать на непослушного ребенка.

— Ты же бессмертен, Шапель. И неужели больше никому не отдашь свое сердце?

Он наклонился и коснулся ее щеки.

— Не важно, сколько еще я проживу, Прю. Я не перестану любить тебя до тех пор, пока Бог не призовет меня домой.

— Домой. Мне нравится эта мысль. Я возвращаюсь домой, Шапель.

В горле у него встал комок, глаза блеснули.

— Я знаю, любимая.

Слеза скатилась с уголка ее глаза.

— Как бы мне хотелось, чтобы у нас с тобой было больше времени, Шапель. Чтобы мое сердце могло принадлежать тебе подольше.

Шапель только кивнул. Говорить он был не в состоянии.

Прю облизнула губы. Похоже, слова отнимали у нее слишком много сил.

— Я хочу, чтобы ты знал, как много значили для меня эти недели рядом с тобой.

— Не надо слов. — Он не хотел потерять ее ни на миг раньше неизбежного срока.

— Нет, я должна сказать тебе об этом, — с жаром настояла Прю. — Я хочу, чтобы ты знал, как много ты значишь для меня — и какой счастливой ты меня сделал.

— Да, и я тоже был счастлив с тобой, — признался он. — Счастливее, чем за всю свою жизнь.

Ответом ему послужила еще одна улыбка.

— Что ж, я рада это слышать Ты заслуживаешь счастья, Шапель. Гораздо больше, чем сам полагаешь. Бог избрал тебя для особой цели.

По его спине пробежала дрожь.

— Что ты имеешь в виду?

Холодной рукой Прю коснулась его щеки.

— Ты — воин, Шапель. Воин добра и света. Никогда об этом не забывай.

— Прю… — Он мог бы возразить, но какой был в том толк? Пусть она верит в то, что сказала. Он и сам хотел в это верить.

— Ты был послан ко мне не случайно, — продолжала она. — Не знаю, что такого я сделала, чтобы заслужить твою любовь, но я рада, что так получилось.

— Что ты сделала? Прю, это мне несказанно повезло встретить тебя.

В ее глазах вспыхнул огонек, и Шапель понял, что его поймали на слове.

— Тогда почему Бог, который хотел тебя покарать, вместо этого посылает тебе благословение?

Ее слова пронзили душу Шапеля, подобно клинку.

— Я не знаю, — прошептал он, и это было чистой правдой. Почему Бог послал ему встречу с Прю? Он просто не мог думать о ней иначе, чем как о даре небес. И что такого он совершил в жизни, чтобы удостоиться подобной награды?

— Думаю, он знал, что мы нужны друг другу. — Ее голос звучал так тихо, что Шапель едва мог ее расслышать. — Он хотел, чтобы мы оба — и ты, и я — познали любовь. Я люблю тебя, Шапель. Всем сердцем.

Слезы струились по щекам Шапеля.

— Я тоже люблю тебя, моя прекрасная Прю.

Ее пальцы чуть сжались, и затем из груди вырвался судорожный вздох.

Шапель в отчаянии стиснул ее пальцы, припав ухом к губам. Она покидала его. Последние силы оставляли ее тело. Прю умирала.

— Прю?

Она не ответила.

Нет. Только не сейчас. Она принадлежала ему, черт возьми! Она любила его. Ни одна другая женщина в его жизни не дала ему то, что дала Прю. Еще ни одна женщина не принимала его таким как есть. Она не просила у него ничего, кроме одного — чтобы он жил. Так неужели Шапель готов был отказаться от всего этого лишь потому, что мнил себя чудовищем?

— А если даже и так, что с того? — вдруг спросил он себя вслух. Даже если он был чудовищем, разве он не обладал свободной волей? Разве он не мог выбирать, как действовать? Вот уже многие столетия он пребывал в унынии, коря себя за одну нелепую ошибку, хотя уже успел расплатиться за нее сполна. Впервые в жизни Шапель почувствовал, что может наконец простить себя и принять свою судьбу. Теперь он мог смело смотреть в лицо чему угодно, зная, что Прю любила его.

Что, если Молино и Прю оказались правы, а он сам заблуждался? Что, если проклятие стало для него даром?

Так оно или нет, но он в любом случае не собирался разлучаться с Прю. Вот уже более пяти столетий он работал на церковь, делал все, что хотели от него они, безропотно слушал, как они втаптывали его в грязь, приравнивая к демону.

Но Шапель не был демоном. Он был потомком первой жены Адама и падшего ангела — могущественным созданием, способным самим избирать свою участь. Он не был воплощением зла. Он был хозяином собственной судьбы.

Шапель опустил голову к груди Прю. Сердце ее все еще билось, хотя удары были слабыми и неровными. Надежда еще не угасла.

Времени на раздумья не оставалось. Шапель тотчас начал действовать. Клыки выскользнули из десен, выдавая всю силу его переживаний. Он осторожно раздвинул воротничок ночной рубашки Прю, открывая взору верхнюю часть ее груди. Под бледной тонкой кожей виднелась голубая жилка. Его губы накрыли ее. Вонзив в нее клыки, он принялся пить.

Теплый, сладкий вкус Прю заструился по телу, наполняя его ощущением покоя и близости. Теперь она воистину принадлежала ему, а он — ей. Они были созданы друг для друга, как луна и звезды. Она заполонила его рот, завладела его чувствами, и все же он не в силах был остановиться. Он вбирал ее в себя до тех пор, пока не почувствовал, как ее сердце встрепенулось.

Только после этого Шапель поднял голову. Одним осторожным движением языка он зализал ее рану и затем укусил себя за запястье, даже не поморщившись. Он прижал ранку к ее рту, побуждая Прю выпить из нее. Она слабо пыталась это сделать. Ее шея задвигалась от усилия.

Потом — ничего. Только ее губы были по-прежнему прижаты к его коже.

Слишком поздно. Он явился слишком поздно.

Оставалось лишь молиться.

Глава 23

Ее похороны состоялись два дня спустя.

День выдался солнечным и ярким, какие часто случаются в конце лета или в начале осени — ясный и слегка морозный, но все еще хранящий последнее тепло солнечных лучей, озарявших фамильную усыпальницу недалеко от усадьбы. Как раз такую погоду Прю особенно любила.

В часовне Роузкорта, где обычно проходили все погребальные церемонии с тех пор, как дом перешел к семье Томаса, состоялась поминальная служба. Как и подобало столь богатой и влиятельной фамилии, как Райленды, на ней присутствовало множество скорбящих родственников и знакомых. Люди, не видевшие Прю месяцами или даже годами, пришли отдать ей последнюю дань уважения, а заодно и подкрепиться закусками и освежающими напитками, которые были позже приготовлены для них в Роузкорте.

Многие выглядели совершенно искренними в своем сочувствии, и Томас Райленд был признателен им за добрые слова, хотя больше всего ему сейчас хотелось остаться наедине со своей семьей. Были и такие, кто рассматривал похороны как еще одно событие светской жизни, удобный случай поделиться сплетнями об удачах и неудачах других. Эти люди благоразумно старались не попадаться на глаза Томасу без необходимости.

Прюденс так долго болела, говорили наиболее искренние из них, поэтому только к лучшему, что она наконец-то обрела покой. Да, соглашался Томас. По крайней мере она не оставила после себя детей. И то верно, вторил им он. Со временем боль утраты утихнет, и он снова сможет радоваться жизни. В конце концов, Прю теперь находилась в лучшем из миров.

С этим Томас соглашался от всего сердца.

Было уже поздно, когда последние из скорбящих покинули усадьбу. Оставшись наконец в обществе домочадцев, Томас отпустил слуг, дав им по случаю траура лишний выходной и предупредив, что семья не хочет, чтобы ее беспокоили. Слуги, многие из которых знали Прю еще ребенком, принесли ее отцу свои соболезнования и выслушали в ответ слова сочувствия с его стороны. Затем Томас присоединился к своим родным в библиотеке. Уже почти совсем стемнело, и он дал знак Джеймсу раздвинуть драпировки. Кэролайн налила отцу вина и передала ему рюмку, когда тот опустился в свое любимое кресло.

— Слава Богу, все уже позади. Когда я умру, то прошу не устраивать никаких похорон. Просто заройте меня в землю, и этого будет достаточно.

Со стороны двери раздался тихий смешок:

— Не думаю, что деревенским кумушкам это придется по душе.

Едва Шапель и Прю вошли в комнату, как все головы тут же повернулись в их сторону.

— Ну наконец-то вы проснулись! До чего же приятно, должно быть, проспать собственные похороны.

Это шутливое замечание принадлежало Маркусу. Он и отец Молино специально вернулись в Англию ради этого дня.

Прю в ответ только с добродушным видом махнула рукой.

— Не сомневаюсь, что вы тоже проспите свои, Маркус. — Теперь, когда ее жизни ничто не угрожало, казалось так легко шутить по поводу смерти.

Кэролайн поднесла им обоим по бокалу вина. Беременность скоро не позволит ей появляться на публике, однако сейчас было приятно смотреть на ее округлившийся живот.

— Я знала, твои похороны станут испытанием тем более тяжким, дорогая, что в действительности ты не умерла.

Прю искоса взглянула на Шапеля:

— Да. Забавно, не правда ли?

Неужели его щеки покрылись при этих словах румянцем? И неужели возможно, чтобы он выглядел в ее глазах еще блистательнее, чем в тот вечер, когда они встретились впервые? Наверное, дело было в ее обострившихся до предела чувствах или же в том, что она любила его так горячо, что готова была кричать об этом с вершины самой высокой скалы.

— Вот уж никогда не думал, что этот день когда-нибудь настанет, — заявил отец Молино, расположившийся в кресле у камина. — И я очень рад, что ошибся.

— Так ты готов, мой друг? — спросил у него Шапель.

Священник кивнул.

Молино встал и занял место перед ними обоими. Они стояли лицом к лицу, повернувшись боком к остальным собравшимся в комнате. Улыбнувшись, Шапель взял ее руки в свои. Он, судя по всему, нимало не нервничал, негодяй! Прю же дрожала, будто осиновый лист. Даже умирая, она так не боялась. Не каждый день девушка приносила клятву вечной любви, которая и правда была вечной.

Шапель, похоже, нимало не смущался, принося ту же самую клятву. Это согрело душу Прю и успокоило ее.

То, что он сделал, было настоящим чудом. Шапель не объяснил ей, что именно заставило его вдруг изменить решение, и сказал лишь, что не сможет прожить еще шесть столетий без нее. Тогда Прю в шутку ответила, что, если его намерения настолько серьезны, ему лучше опуститься перед ней на одно колено и сделать предложение по всей форме.

Так он и поступил. И конечно, она ответила ему согласием.

Затем Шапель сообщил, что им придется устроить ей мнимые похороны, поскольку весь приход ожидал со дня на день ее кончины. Доктор Хиггинс мог счесть ее внезапное и полное выздоровление более чем странным, в особенности учитывая, что он, как никто другой, понимал всю тяжесть ее состояния. К моменту «смерти» от Прю оставались лишь кожа да кости, а теперь ее фигура снова приобрела приятную округлость, как до болезни. Такую перемену нельзя было объяснить даже чудом.

Поэтому пришлось убедить всех, даже слуг, в том, что она умерла, и устроить пышное погребение — разумеется, без доступа к телу. Все это время Прю и Шапель были заперты в его комнате, где проводили часы бодрствования, предаваясь всем мыслимым плотским наслаждениям. Это было так чудесно, что Прю не испытывала ни малейшего чувства вины.

Она также узнала, что они были способны питаться друг другом. Пусть это и не могло поддержать их долго, но зато существенно урезало потребность пить ради выживания человеческую кровь. Кроме того, Шапель взял ее с собой в лондонский бордель, владелица которого знала об их породе, и научил, как правильно питаться.

Обитательницы борделя, по-видимому, были рады его видеть — обстоятельство, которое одновременно и забавляло Прю, и вызывало досаду. Тогда Шапель рассказал ей о своем визите в это место в ту самую ночь, когда он спас ее от яда. Если бы не кровь этих женщин, ни одному из них не удалось бы выбраться из погреба живым. Этого было достаточно, чтобы исправить дело. К тому же у Прю не было повода для ревности. Она знала, как много значила для этого человека, и никакая другая женщина не могла сравниться с ней в этом отношении. Однако вместо самодовольства это вызывало лишь чувство смирения.

Питаться оказалось проще, чем предполагала Прю, ибо по большей части ею двигал инстинкт. Как только она перестала об этом думать, все остальное пришло само собой.

— Согласен ли ты, Северьен де Фонс, взять эту женщину в законные жены? — продолжал тем временем Молино. — Пока смерть не разлучит вас?

— Смерть уже пыталась это сделать, — сострил Шапель, с улыбкой глядя на Прю. — Но у нее ничего не вышло.

Прю рассмеялась, а Молино воздел глаза к небу.

— Я бы предпочел, чтобы ты пока воздержался от шуток, мой друг. Отвечай на вопрос.

Шапель устремил на Прю взгляд такой теплый и проникновенный, что у нее сладко заныло в груди.

— Да.

Боже правый, да она и впрямь затаила дыхание! Неужели опасалась, что он скажет «нет»?

Затем отец Молино задал тот же вопрос ей. Прю не стала шутить, а просто согласилась.

Наконец Шапель поцеловал ее, и все прочее в мире утратило для нее значение.

— Значит, теперь я должна называть тебя мадам де Фонс? — осведомилась Джорджиана позже, когда они сели ужинать.

Прю поморщила носик:

— Не стоит.

— Тебе не нравится мое имя? — рассмеялся ее новоиспеченный муж.

— Ты же сам никогда своим именем не пользуешься. Так почему же это должна делать я?

Подхватив вилкой маленький помидор, Прю отправила его в рот. Помидор был просто восхитительным. Вообще пища казалась ей сейчас намного вкуснее, чем прежде, словно чувство вкуса наряду со всеми прочими обострилось после случившейся с ней перемены.

После обеда они попрощались с родными — по большей части со слезами на глазах — и затем отбыли в Лондон, где должны были провести остаток ночи и весь следующий день перед тем, как отправиться в Париж. Там они будут в полной безопасности, никто не узнает в Прю женщину, которую все считают умершей. Однако она пообещала Кэролайн вернуться к рождению ее ребенка и сообщила всем остальным, что постарается навещать их при любой возможности и, конечно же, с нетерпением ждет их в Париже. Матильде эта мысль особенно понравилась — на всем свете не существовало лучшего места для покупок, чем Париж.

— Пожалуйста, позаботьтесь о моей девочке, — обратился ее отец к Шапелю, пожимая ему на прощание руку. От их прежнего разлада не осталось и следа. И хотя Томасу было немного трудно принять тот факт, что отныне Прю бессмертна, счастье видеть дочь живой и здоровой отодвигало все прочие чувства на задний план. Прю знала, что отец был счастлив за нее.

Рано или поздно ее родные умрут, но еще очень и очень не скоро. Это было неизбежной частью человеческого существования, однако Прю еще посчастливится увидеть их продолжение в детях и внуках, которые будут напоминать ей о тех, кого она любила. Рано или поздно она познакомится с ними, даже если для этого придется раскрыть им свою тайну.

— Да, конечно, — пообещал Томасу Шапель. — Хотя не сомневаюсь, что большая часть моего времени уйдет на то, чтобы сдерживать ее любопытство.

— Я вовсе не любопытна! — настаивала Прю.

Шапель только ухмыльнулся, глядя в ее сторону.

— У меня есть для тебя подарок.

Она чуть не всплеснула руками.

— Какой?

Все ее родные дружно рассмеялись, видя, как ловко Шапель доказал собственную правоту.

— Вы правы, — сухо заметила Прю, обращаясь к отцу Молино. — Мне он тоже нравится гораздо больше, когда воздерживается от шуток.

Они добрались до Парижа раньше, чем Прю наконец получила свой подарок. Это был небольшой, но прелестный особняк в самом модном районе Парижа, недалеко от Эйфелевой башни, которая поразила ее воображение.

Ей очень понравился их новый дом, их гнездышко. Он уже был богато обставлен, однако еще предстояло добавить несколько новых штрихов к интерьеру по своему вкусу. Пожалуй, именно это стало для Прю самым трудным — делать покупки по ночам. Ей еще придется привыкнуть к невозможности выходить на улицу при свете дня — пожалуй, единственному крупному недостатку ее новой жизни. Но и здесь перемену облегчало то, что за шесть столетий Шапель успел скопить солидное состояние. Прю не слишком ценила материальные блага, однако приятно было сознавать, что они могли без труда получить все, что желали. Кроме того, Шапель обращался со средствами настолько умело, что они могли продолжать жить в свое удовольствие еще многие столетия.

— Если у тебя достаточно денег, люди обычно легко приспосабливаются к твоему образу жизни, — сообщил Шапель, пока они распаковывали отправленные вперед чемоданы. — Ты будешь поражена тем, сколько торговцев вокруг будут только рады угодить эксцентричным де Фонсам.

— Эксцентричным де Фонсам. Как приятно звучит!

Шапель заключил ее в объятия и поцеловал, а Прю смеялась и чуть ли не взвизгивала от счастья. Да и он сам чувствовал себя счастливее, чем когда бы то ни было, благодаря ей.

— Я люблю тебя, — сообщила она ему.

Он крепче сжал ее в объятиях, глаза его блестели, как расплавленное золото.

— Я тоже люблю тебя.

Тут она заметила краешком глаза небольшой сверток, лежавший на столе.

— А это еще что такое?

Шапель подошел к столу и взял посылку в руки.

— Сам не знаю. Эту посылку принесли, когда меня здесь не было.

— Не хочешь заняться ею сейчас?

Он бросил на нее взгляд, способный ввести в искушение святого.

— Сначала мне следует заняться тобой.

С довольным смешком Прю выхватила посылку из его рук и устремилась вверх по лестнице, едва не налетев при этом на стену. Она еще не привыкла к своей новой способности стремительно передвигаться. Она вбежала в их спальню и, обернувшись, взглянула с лукавой улыбкой на Шапеля.

Он снова сжал ее в объятиях и страстно поцеловал. Его губы и язык волновали и дразнили ее, вовлекая все глубже в водоворот чувств, исполненных такой нежности и радости, что ей показалось, будто сердце вот-вот выскочит из груди.

Боже, как Прю любила этого человека! Рядом с ним она чувствовала себя полной жизни и сил в большей степени, чем когда-либо смела мечтать. Трепет желания, охвативший Шапеля, передался и ей. Пальцы отказывались ему повиноваться, пока он возился с пуговицами на корсаже ее платья. В конце концов он просто разорвал злосчастное одеяние пополам, отчего пуговицы разлетелись в разные стороны. Прю только рассмеялась в ответ, после чего таким же образом разорвала на нем рубашку. Вслед за платьем и рубашкой на пол упали и остальные предметы одежды — некоторым из них повезло меньше, чем остальным. Впрочем, Шапеля это ничуть не беспокоило. У них всегда будет новая одежда.

И рядом с ним всегда будет Прю.

Она принадлежала ему — отныне и навсегда. Захочет ли она оставаться рядом с ним так долго? Лучше, если так, ибо она была неразрывно связана с ним. Он намеревался провести весь остаток отведенной ему вечности, любя ее, ублажая ее и служа ей, так чтобы сама мысль о жизни без него стала для нее невообразимой. Если верить Прю, в их отношениях он был дающей стороной, но в действительности именно она дала ему очень многое — жизнь вместо беспросветного существования, свет вместо мрака.

Обнаженный, Шапель поднял Прю и уложил на постель. Ее бледная кожа на фоне темно-синего одеяла отливала перламутром. Их новый дом был так богат всевозможными красками и оттенками — не то что его прежняя келья в церкви. Окна в спальне, разумеется, закрывали тяжелые драпировки, однако с наступлением темноты их можно было раздвинуть, впуская в комнату красоту ночи.

Прю распласталась на постели, вытянув руки и привлекая Шапеля к себе. Она была так несказанно прекрасна. Шапель всегда считал ее красивой, однако перерождение в вампира изменило ее. Там, где прежде болезнь сделала ее тонкой и хрупкой, вновь обретенная жизненная сила вернула ей мягкость и крепость. Шрамы на животе бесследно исчезли, а тело, снова ставшее приятно округлым, словно светилось изнутри. Он и представить себе не мог, что Прю может стать еще прелестнее, чем в ночь их первой встречи, однако именно это и произошло. Она казалась настолько восхитительной, что его невольно охватывал благоговейный трепет.

Он не мог и дальше лишать ее удовольствия — да и зачем? Шапель забрался на постель рядом с ней, и его охватила волна блаженства при виде ее взгляда, блуждавшего по его нагому телу. В глазах Прю он заметил то же восхищение, то же желание, которое испытывал он сам всякий раз, когда смотрел на нее.

Зажав ее бедра между колен и обхватив ладонями голову Прю, Шапель покрывал поцелуями ее шею — теплую ложбинку на горле, чувствуя под языком биение ее пульса. Он наслаждался исходившим от нее слабым запахом роз и чистого тела, после чего опустился ниже, к тонкой и нежной, как у младенца, коже между ее грудями. Совсем скоро он погрузит в ее мягкую плоть свои клыки — в тот самый момент, когда почувствует приближение оргазма.

И она тоже укусит его. Они станут единым целым — плотью, кровью и дыханием. Ни один смертный, ни даже бессмертный, не мог разорвать подобный союз. Только смерть, но и тогда Шапель сумеет разыскать Прю.

Шапель обхватил руками ее груди, проведя кончиками больших пальцев по тугим соскам. По его телу пробежала дрожь, когда Прю ахнула от удовольствия. Ее соски были такими чувствительными, такими отзывчивыми на малейшее прикосновение. Шапель коснулся одного губами. Прю извивалась под ним, приподнимая бедра.

Боже, как же ему нравилось ощущать во рту ее вкус! В какой восторг приводил его ее запах и жар, исходивший от нежного, податливого женского тела.

Он постепенно опускался все ниже и ниже, запечатлевая поцелуи на тонкой коже ее груди, щекоча ей пупок и живот свежевыбритым подбородком. Теперь у нее был заметен животик, и Шапелю это только нравилось.

Встав на колени между ее ног, лаская руками пышные изгибы ее бедер, Шапель уставился на рыжеватую поросль в промежности Прю с нетерпением, от которого у него колотилось сердце. Он чувствовал теплый, мускусный запах ее возбуждения, от которого его собственное желание раздувалось, как пламя, а клыки ныли от потребности овладеть ею.

Он осторожно, не спеша раздвинул губы ее лона, наслаждаясь влагой внутри. Ему хотелось услышать ее стоны удовольствия, чувствовать, как все ее тело содрогается от удовольствия. Он хотел знать, что был единственным мужчиной в жизни Прю, с которым она когда-либо испытывала подобное блаженство.

И единственным мужчиной в ее жизни, с которым ей суждено его испытать.

Первое движение его языка было быстрым, чтобы раздразнить Прю, второе — уже более уверенным и целенаправленным. Прю простонала, впившись коленями в матрац и приподнявшись, чтобы быть ближе к его губам. Шапель умело лизнул ее еще раз, упиваясь солоноватым мускусом ее лона. Мысль о том, что он способен даровать ей это блаженство, когда в его власти было заставить ее рассыпаться на мириады мельчайших кусочков, возбуждала его, как ничто другое. Он уже готов был проникнуть в нее, однако не поддался этому порыву, а вместо этого неистово ласкал ее языком, сосредоточившись на плотном бугорке, который в конце концов приведет Прю к кульминации. Лишь на миг он остановился, чтобы слегка укусить кожу на ее бедре — крохотная царапина едва не заставила ее подскочить от удовольствия. Каждый крик, каждый стон, вырывавшийся из ее груди, только делал его действия решительнее и безжалостнее.

Шапель мог бы довести Прю до оргазма прямо сейчас, вонзив клыки в мягкую плоть на внутренней поверхности ее бедра, однако не стал этого делать. Он стремился растянуть удовольствие насколько возможно.

Еще одно безжалостное движение языка, и Прю содрогнулась, испустив громкий крик. Все ее тело выгнулось дугой, а пальцы вцепились в волосы Шапеля, притягивая его к себе.

Он выждал, пока она успокоится, прежде чем снова приподняться над нею на локтях. Глаза Прю сияли от удовольствия и нараставшего возбуждения.

— Перевернись на спину, — скомандовал Шапель, голос его казался низким и грубоватым даже для его собственного слуха. Сначала на ее лице отразилась неуверенность, однако его Прю всегда отличалась любопытством и стремилась узнать нечто новое. Она послушно перевернулась, открывая его взору изящный изгиб спины и пышные, округлые ягодицы. Шапель провел рукой по ее спине цвета слоновой кости, слегка потрепал румяные ягодицы, после чего не спеша двинулся дальше вниз.

Его Прю. Теперь она принадлежала ему. Его любовь, его жизнь, его спасение.

Раздвинув ей ноги коленом, он скользнул между ее бедрами и просунул руку дальше, к животу. Она оказалась столь же мягкой на ощупь, как лучший бархат. Он осторожно приподнял ей бедра и подсунул под живот подушку для удобства.

Как только он почувствовал, что довел ее до нужного состояния, Шапель, опираясь на локоть, направил головку члена к отверстию в ее теле, сразу отыскав самое чувствительное место. Прю так и ахнула, столь же готовая принять его, как он — овладеть ею.

Когда он проник в нее, она прикрыла в экстазе веки. Он двигался медленно, слившись с ней всем телом — его чресла с ее ягодицами, его грудь с ее спиной. Даже если ему никогда не суждено попасть на небеса, он понимал, как должны себя чувствовать их обитатели.

Шапель ясно ощутил, как напряглось тело Прю, как задрожали руки и бедра при приближении к вершине. Прю уже была рядом. Совсем рядом.

Откинув ее волосы в сторону, Шапель опустил голову к теплой ложбинке между ее шеей и плечом. Клыки выступили из его десен, и одновременно он подставил Прю свое запястье. Ее губы на его коже казались теплыми и влажными, и, едва почувствовав мягкое, но настойчивое давление ее клыков, он тут же погрузил свои в ее плечо.

Она была у цели.

Ее оргазм ускорил его собственный. Его тело сначала напряглось, а затем словно взорвалось изнутри. Их тела двигались еще несколько мгновений и затем замерли, давая последним судорогам блаженства утихнуть.

Шапель перевернулся на бок, увлекая за собой Прю. Они сплелись друг с другом. Он накрыл их обоих одеялом и обнял Прю, позволив спокойному, умиротворенному сну овладеть ими.

Прошло несколько часов, прежде чем он проснулся. Уже близился рассвет, и Шапель ощущал это. Впрочем, у себя в спальне они находились в полной безопасности. Тяжелые драпировки на окнах и балдахин кровати скроют их от обжигающих лучей солнца, окутав коконом тьмы.

— Ты собираешься наконец открыть эту посылку или нет? — Голос Прю спросонок звучал хрипло.

Шапель хихикнул и отстранился от нее.

— Какая ты любопытная! — Он перегнулся через край кровати и достал посылку, которую Прю уронила на пол перед тем, как Шапель ее поцеловал.

Когда он выпрямился, Прю уже уселась на постели, откинув с лица густую массу волос. Даже полусонная, она не переставала его поражать.

Шапель протянул ей посылку.

— Не хочешь ли сама ее открыть?

Обрадовавшись, словно ребенок, Прю выхватила у него посылку и принялась срывать обертку с таким рвением, что Шапель решил, что впредь станет упаковывать все свои подарки в две или три оболочки, чтобы усложнить ей задачу.

Это оказалась маленькая коробочка вроде тех, которые обычно используют для своих товаров ювелиры. На вид в ней не было ничего необычного — чего, однако, нельзя было сказать о ее содержимом. Там, на подкладке из черного бархата, лежал серебряный медальон трех дюймов в диаметре, не идеально круглый и не слишком тщательно выделанный, однако гравировка на его поверхности различалась безошибочно. Это был крест, формой напоминавший клеймо на плече у Шапеля. С одной стороны от него виднелось изображение клинка, а с другой — чаши.

— Что это? — спросила Прю. — Какой-нибудь подарок от отца Молино?

— Нет. — Шапель догадался, что перед ним. — Его прислал не Молино.

Тепло согрело его пальцы, едва он поднял тяжелый предмет. Казалось, будто по коже пробегали электрические разряды.

Да, это была Чаша Крови.

Шапель понятия не имел, где и как, но каким-то образом его друг Темпл ухитрился переплавить чашу и сделать из нее медальон — без сомнения, один из пары. Вампир догадывался, что за Чашей Крови велась охота, и потому решил принять все меры предосторожности, чтобы она не попала в недостойные руки.

Но откуда Темпл узнал, где он? И почему не предупредил его?

— Это действительно то, о чем я подумала? — осведомилась Прю.

Шапель кивнул:

— Ты можешь это почувствовать?

Глаза ее округлились.

— Кажется, будто волосы на голове встали дыбом.

— Это от Темпла.

— Тут есть что-то еще. — Прю вынула из коробки клочок бумаги. — Похоже на какой-то адрес в Риме.

Темпл всегда любил этот город, и если ему действительно удалось вырваться из рук похитителей, то именно туда он скорее всего и должен был уехать. Так или иначе, он хотел, чтобы Шапель отправился в Рим и там сложил недостающие части головоломки в единое целое.

— Ты когда-нибудь бывала в Риме? — спросил он у Прю с улыбкой.

Она ухмыльнулась в ответ:

— Мы собираемся туда?

Шапель кивнул, снова вытянувшись на кровати.

— Как тебе угодно. Я не ожидаю, что ты захочешь следовать за мной через всю Европу, пока я занимаюсь поисками Темпла.

Она перебила его:

— Разумеется, я еду с тобой. Только попробуй отправиться в путь без меня. Я теперь точно так же замешана в этой истории, как и ты. Если бы не я, орден никогда бы не добрался до Темпла.

— Ошибаешься, — ответил Шапель. — Впрочем, я не собираюсь с тобой спорить. Мы уезжаем этой же ночью.

Больше им ничего не оставалось делать. Позже, когда на город снова опустится тьма, они отправятся в путь, уготованный для них Темплом. С наступлением ночи их ждут новые приключения. Но не сейчас. Сейчас Шапель был счастлив оставаться в постели рядом с Прю, пока снаружи небо постепенно светлело в преддверии нового дня. Это ощущение счастья все еще оставалось для него новым, и он собирался наслаждаться им так долго, как только возможно.

Не то чтобы судьба друга не заботила Шапеля, нет. Но он знал Темпла достаточно хорошо, чтобы понять: если тот послал медальон ему, то отправил такие же и остальным троим. А это значило, что по крайней мере Бишоп и, возможно, Райн уже разыскивали его. Присоединится ли к ним Сейнт или нет, оставалось вопросом, ответить на который мог только сам Сейнт. Темпл был где-то там, в Риме, и Шапель непременно найдет его, сколько бы времени это ни заняло, — одно из неоспоримых преимуществ бессмертия.

Пока же Шапель собирался немного вздремнуть, держа в объятиях свою жену, свою изумительную Прю. Ему действительно требовался отдых, учитывая, какая долгая жизнь им предстояла.

Примечания

1

Англ. Chapel, фр. Chapelle — часовня.

2

Колоратка (польск. koloratka, от фр. collerette — «воротничок»; итал. collare; оба от лат. collum — «шея»), или римский воротник, — элемент облачения клириков и иных священнослужителей в западных церквях и церковных общинах, представляющий собой жесткий белый воротничок с подшитой к нему манишкой, застегивающийся сзади и надевающийся под сутану.

3

Prudence (англ.) — благоразумие, сдержанность, осмотрительность.

4

Персонаж серии готических романов ужасов «Вампир Варни, или Празднество крови», приписываемых Джеймсу Малькольму Раймеру.

5

Главный герой рассказа «Вампир» Джона Уильяма Полидори.

6

Святой (англ.).

Content

Кэтрин Смит
Будь моим этой ночью

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания