Валентин Черных

НОЧНЫЕ СЕСТРЫ

СБОРНИК

НОЧНЫЕ СЕСТРЫ

Повесть

Белоснежная, туго накрахмаленная материя расправлялась под утюгом. Марина закончила гладить короткие, с отворотами рукава, полюбовалась на свою работу и аккуратно положила хрустящий, как подарочная бумага, рабочий халатик поверх стопки отцовских рубах. Сдунула прилипшую ко лбу челку. Жарко было и от утюга, и от скатывающегося в жаркий вечер июльского дня. В раскрытые окна веранды тянуло дымком. Суббота, народ бани затопил. Тишина в поселке. Только в небе, в самой его уже меркнущей сердцевине, верещал, как заведенный, жаворонок.

Марина высунулась в окно. За последние двадцать три года картина не изменилась. По крайней мере, ничего новенького увидеть ей не удалось. Разве что кусты и деревья на противоположной стороне улицы разрослись так, что бесстыжий сосед — одноклассник Толик, не смог бы уже подсматривать в дедовский трофейный бинокль, как она переодевается перед школой. Впрочем, Толик после армии на свою малую родину не вернулся, подсматривать за ней теперь стало решительно некому, а любопытный сосед так и не узнал, какой красоткой стала «долговязая Маруська».

Марина без всякого удовольствия обозревала родной до боли пейзаж. Новой в нем была разве что одна вполне городская деталь: расставленные наискосок от их дома, возле чайной, усиленно маскирующейся под кафе, пластиковые столы. Фирменные, красные, с синими словом «Beer» на оборочке красных зонтиков. За столами сидели мужики, пили пиво и лениво провожали глазами случайные в субботний день, пылящие грузовики.

На заднем крыльце стукнула дверь. Марина, плеснув блестящим темными волосами, резко отвернулась от окна, сдернула со спинки стула легкую кофточку и пошла в комнату.

Егор топтался в сенях, слушал, как напевает дочь Маринка, собираясь на работу. Потом опять вышел на крыльцо. Безрадостно и с досадой даже оглядел свое ладное хозяйство: свежесрубленную баньку, огород с раскрытыми парниками, фруктовый сад, хлев и поветь с дровами, которых не на одну зиму заготовлено.

Вон помидоры какие нынче уродились, величиной с кулак. Егор посмотрел на свой красный после бани кулачище. Потом перевел глаза на яблони. Белый налив висел уже прозрачный. Кусни, так и хрустнет, так и брызнет соком. Но снимать еще рано. Надо ждать Спаса. А нынче только середина июля. Егор вздохнул и вернулся в дом.

Маринка продолжала напевать за дверью, точно и дела ей, козе, не было до отцовых забот. Егор немного послушал, потом стукнул в дверь и зашел.

Дочь стояла спиной к двери и, подпрыгивая, застегивала джинсы в облипку. Кофточка на ней тоже была в облипку. И даже не закрывала живот. Этого Егор не видел, но догадывался. Иначе теперь в деревне ни одна девка не ходила. Егор опять вздохнул и уселся на стул. Говорить не хотелось, а говорить надо было.

— Звонил?

Марина передернула плечами, и от этого жеста волосы взметнулись над ее спиной.

— Не звонил.

Как сверкнули: при этом темно-карие, цыганские, с кошачьим разрезом глаза дочери, Егор тоже не видел. В какой-то момент ему захотелось встать, стукнуть пудовым кулаком по столу, так, чтоб все эти шпильки-заколки-помады слетели на пол, плюнуть и уйти. Но дело было важнее. И Егор уперся тяжелым упрямым взглядом в Маринкину спину.

Фигура у Маринки была такая же, как у ее матери двадцать с лишком лет назад. Вот только штанов в облипку деревенские девки тогда еще носить не додумались. А какая фигура была бы у его Александры теперь, Егор не знал, потому что померла Александра вторыми родами пятнадцать лет назад. И мальчонку не спасли в районной больнице. А дочь Маринку он в одиночку растил. Да вроде не дорастил еще. Девка дорощенной считается, когда ее замуж выдадут. Егор опять вздохнул.

Марина зыркнула через плечо. Потом развернулась к отцу и еще раз сказала, как отрезала:

— Не звонил.

Так и есть. Пупок голый. Точно замуж пора. В деревне, если девке за двадцать, считай, уже старая дева. А Маринке этой зимой двадцать три стукнуло. Перестарок по здешним понятиям.

Стало быть, не звонил. Егор положил тяжелые ладони на колени.

— Может, он сбавит цену на приданое?

Егор сидел, опустив седеющую кудрявую голову, и внимательно разглядывал свои руки. Не хотел видеть выражение дочерних глаз.

Но Маринка на отца уже не смотрела. Накладывала перед настенным зеркалом макияж.

— Может, и сбавит.

В голосе ее теперь звучало деланное безразличие.

Егор упрямо мотнул головой:

— Тогда звони сама. Вот повезем овощи на рынок, заедем к нему.

Марина с досадой бросила тушь на стол, достала из сумки мобильник и нажала нужную кнопку. Егор поднялся, взял из рук дочери телефон, отменил вызов:

— С работы позвонишь. Нечего тратить свои деньги.

И, тяжело ступая, вышел из комнаты.

* * *

Старухе с утра явно нездоровилось. Люба собиралась на работу и одним глазом косилась на бабку Серафиму. Будет нездоровиться, когда тебе под девяносто. Серафима сидела, нахохлившись, в кресле-каталке и, несмотря на жару, куталась в свой неразлучный пуховый платок. В хорошие дни Серафима, шутя, называла этот платок «мой любовничек». И еще добавляла многозначительно: «Это что ж, другим можно, а мне нельзя, что ли?»

Люба натягивала тесные джинсы. Надевала легкую открытую кофточку. Укладывала перед зеркалом непослушные после завивки светлые волосы. Припудривала веснушки на вздернутом носике и щеках. Все это время бабка одобрительно поглядывала на Любины стати, жевала беззубым ртом и ждала, когда начнется обычный инструктаж.

Вообще-то бабка Серафима была Любе не бабкой, а прабабкой. Любина же собственно бабка, дочь Серафимы, жила на другом конце деревни со своей дочерью — Любиной матерью, и своей внучкой — Любиной старшей сестрой. И нянчила троих Любиных малолетних племянников, Серафиминых праправнуков. А Серафима «досталась» одинокой Любе. И теперь тоже стала вроде как маленький ребенок.

Когда Серафима думала о своих многочисленных потомках, ей приходила на ум давно еще читанная глава из Книги Бытия, та, где Сиф родил Еноса. Но не всегда приходила, а только если не болела голова и память была на месте. А сегодня голова как раз болела. По телевизору еще утром передавали про магнитную бурю. Раньше Серафима в эти невидимые бури не верила. Но когда стала неходячей и уже не могла делать по дому никакую, даже самую легкую работу, а могла только сидеть и смотреть телевизор, то поверила. Вот и сегодня все сходилось: днем — обещанная буря, к вечеру — головная боль.

Люба налила в термос горячий чай, поставила на стол рядом с Серафимой. Достала из холодильника банку с творогом, отложила в тарелку, накрыла тарелку крышкой от кастрюли и тоже поставила на стол.

Серафиме все и так было предельно ясно. Однако без инструкций Любка не уйдет, Серафима это хорошо знала. А теперь самое время для инструкций. Серафима сидела в кресле и снизу вверх выжидательно поглядывала на правнучку.

— На ужин творог. Чай в термосе. Когда будешь смотреть новости по телевизору, то нажми вот на эту кнопку.

И Люба положила перед бабкой пульт.

Серафима ехидно прищурилась:

— Я пока еще из ума не выжила. Знаю, что надо нажать на «слип».

Она взяла пульт плохо гнущимися пальцами и вытянула обе руки в сторону телевизора.

Люба засмеялась:

— Бабуля, не надо руки вытягивать. Он и так включится.

— А вот и надо. Мне вчера докторша твоя, Лариса Петровна, что велела? Двигаться. Вот я и двигаюсь. Так что ты, Любка, меня не учи. Ты иди, а я новости буду смотреть. Новости теперь интересные: и про убийства, и про пожары, и про наводнения. На новостях я никогда не засыпаю…

Но телевизор Серафима так и не включила. Опустила руки, пожевала беззубым ртом и сказала:

— Я давно с тобой поговорить хочу.

— Поговори.

Судя по интонации, с которой Люба произнесла это, о предмете разговора она догадывалась. И ничего хорошего от этого разговора не ждала.

— Пусть он больше не приезжает, — попросила Серафима и с сочувствием посмотрела на Любу на всю ее высокую тонкую фигурку.

В телевизоре во время этих, как их там, дефиле девки-то ничуть не лучше ее Любаньки ходят. А некоторые и вовсе в подметки ей не годятся. Серафима так увлеклась своими мыслями, что не расслышала, как Люба тихо ответила на ее просьбу:

— Пусть…

Люба бросила собирать сумку, отвернулась и стала смотреть в окно. Там ничего нового не было. А был только солнечный вечер субботнего дня, их палисадник с отцветшей сиренью, давно не крашенный забор, а за ним дорога, по которой, пыля, проехал грузовик. А потом еще один.

Серафима вспомнила, о чем начала говорить, прежде чем отвлеклась на Любину красоту. Вспомнила и даже по столу сухоньким кулачком ударила в сердцах.

— У него ни стыда, ни совести.

— И что ты предлагаешь?

Люба отошла от окна. Глаза у нее блестели, а курносое прелестное лицо порозовело так, что веснушки стали еще виднее. Но ничего этого Серафима не заметила. Или сделала вид, что не заметила, потому что на Любкин бесполезный вопрос рассердилась:

— Да что ж я-то могу предложить?..

Пока Серафима собиралась с мыслями для ответа, Люба резко перекинула сумку через плечо, схватила с бабкиных колен пульт и щелкнула кнопкой:

— Ну, тогда сиди и…

Поскольку последние слова потонули в оглушительной музыке, Серафима так и не узнала, что же посоветовала ей Люба.

Когда стукнула на крыльце дверь, Серафима, опять держа пульт в вытянутых руках, начала переключать каналы. Остановилась на очередных новостях. Какое-то время, подозрительно щурясь и жуя ртом, смотрела и про убийства, и про пожары, и про наводнения. Потом плюнула с досадой, перекрестилась, нашла какой-то сериал и через десять минут уже мирно дремала перед телевизором.

* * *

Земля позади панельного пятиэтажного дома шла немного под уклон. И грядки тоже шли немного под уклон. И поливать такой огород было чистой мукой: вода стекала к меже чужого участка. И электрический насос опять не работал. Воду для полива приходилось таскать из колодца ведром.

Вера распрямилась, потерла поясницу и откинула с лица светлые, а на солнце и вовсе до цвета соломы выгоревшие пряди. Оглянулась на сына. Семилетний Илья заканчивал поливать капустную грядку.

Илья поставил лейку, ладошкой заслонил от солнца глаза и посмотрел на мать. Против низкого вечернего солнца смотреть было трудно. Хотя можно было и не смотреть. Он и так знал, что у его мамы глаза теплые, карие и что сейчас она глядит на него и улыбается. А у него, Ильи, глаза были синие. Но зато волосы — такие же, как у мамы: прямые и очень светлые. И еще он знал, что фигура у его мамки классная. Это он слышал от мужиков в магазине. А когда она в джинсах или слаксах, то мужики и вовсе шеи сворачивают. Ничего, пусть завидуют.

Вера махнула сыну, бросила взгляд на часы, охнула и побежала к дому. Илья солидно вытер о штаны руки, подобрал трансформер, который здесь, на огороде, был трактором. А может, танком. Теперь это было трудно понять: трансформер был старый, несколько его деталей потерял еще предыдущий владелец, их сосед пятиклассник Димка, внук бабки Кати. Димка вырастал, а его игрушки и кое-какая одежка доставались по наследству ему, Илье.

Илья подошел к забору, отодвинул держащуюся на одном гвозде доску, посмотрел. На задах Димкиного дома дымилась баня. У соседей слева тоже дымилась баня. А у них бани не было. Мама мылась в маленькой ванной, стены которой были выкрашены облупившейся тоскливой зеленой краской, а в баню они ходили к бабке Кате. Илья вернул доску на место и пошел в дом.

Вера одевалась за открытой дверцей зеркального шкафа. Илья сидел на стуле, болтал загорелыми ногами в сандалиях, сбитых на носках. В основном он видел то, что отражалось в зеркале: себя самого, окно за своей спиной и верхушку дерева в этом окне. Во дворе соседней школы мальчишки играли в футбол. Но это он уже не видел, а слышал. И, судя по тому, что он слышал, команда их дома опять продувала соседям.

Илья попробовал собрать из трансформера терминатора, но ничего не получилось. Руки и головы не хватало. Он опять стал смотреть в зеркало.

Из-за дверцы шкафа появлялось то голое Верино плечо, то рука, то прядь взметнувшихся светлых волос. Илья сполз на край стула. Ему не нравилось, что ноги у него в зеркале не достают до пола и болтаются, как у маленького. А он не маленький. Этой осенью — в школу Хотя… Вот сегодня опять… Мать в ночь уходит, а присмотреть за ним придет соседка бабка Катя. Но это все же лучше, чем соседка тетя Настя. Тетя Настя только прибежит, накормит ужином и убежит к своим семерым по лавкам. А с бабкой Катей можно и про жизнь поговорить, про всякие прошлые времена. Или вместе посмотреть видак.

Тут он вспомнил с огорчением, что старый видак уже второй день барахлит. А потом вспомнил, как та же бабка Катя говорила другой соседке, толстой Нюрке, про своего зятя, Димкиного отца, что он «примак». Что это слово значило, Илья толком не понял. Было оно, конечно, немного сомнительное, похожее на обидные слова «дурак» или «слабак», которыми обзывались во дворе мальчишки… Но с другой стороны, оно было похоже и на слово «принимать». А если один человек принимает, значит, другой дает. Вон у Димки сколько всего есть. Даже компьютер.

Илья вздохнул:

— Мам, может, возьмем в дом примака, если работящий…

Вера закрыла дверцу шкафа. На ней теперь вместо домашнего выцветшего сарафана были надеты джинсы в обтяжку и светлая кофточка, подчеркивающая тонкую талию и высокую красивую грудь. Собирая волосы в пучок на затылке, Вера внимательно глянула в глаза сыну:

— А тебе что, со мной плохо?

Неужели она из-за «примака» обиделась? Илья категорически замотал головой:

— Не-е-е, не плохо. Но денег-то не хватает. Хорошо бы видак поменять. И чтобы дивиди можно было крутить. Изображение на дисках очень даже качественное. — Илья помолчал, посоображал в уме: — И ролики хорошо бы…

Теперь Вера подкрашивала губы и смотрела на сына через отражение в зеркале. Она перехватила его взгляд и улыбнулась. Но Илья улыбки матери не заметил, потому что в этот момент губы у Веры и так были растянуты, и она старательно водила по ним помадой. И он снова повторил:

— Ролики хорошо бы…

Хорошо бы. Вера повернулась к сыну и потрепала его по светлым пушистым волосам. Господи, какой же он маленький и худющий, и плечики покатые. Вера опять подбадривающе улыбнулась. Только непонятно было, кому она больше адресовала эту улыбку — себе или сыну.

— Конечно, Илюшка, хорошо бы… Но нет предложений от примаков.

— Жаль…

— Конечно, жаль. — Вера нажала Илье пальцем на кончик носа: — Ну, остаешься за главного. — Бросила взгляд на часы. — Всё! Карету сейчас подадут!

«Карета» была из старого, не цветного даже, со смешными спецэффектами фильма про Золушку. Кассету в прошлом году подарила ему на день рождения мамина подруга тетя Люба. Вообще-то он, Илья, считал, что чепуха про фей, балы и кареты из тыквы — для девчонок и малышни. В тот день, когда основные гости ушли, тетя Люба и мама перемыли посуду и, включив видик с подаренной кассетой, пили чай. А он сидел на полу, мастерил машину из нового конструктора и видик смотрел вполглаза. Не то что мама с тетей Любой, которые просто прилипли к экрану. А когда фильм закончился, мама грустно сказала: «Вот и у меня жизнь такая: приберись в комнатах, вымой окна, выполи грядки, посади семь розовых кустов, познай самое себя… А где же принц?» Поскольку вместо ответа донесся только тети Любин глубокий вздох, ясно было — где принц, она тоже не знает…

Вера поцеловала сына, велела запереть дверь покрепче и побежала вниз по лестнице. А Илья встал коленями на стул возле окна и принялся считать, сколько мужиков остановятся, чтобы поглазеть на нее.

* * *

Соседи за глаза уважительно называли Ларису Петровну «наша докторша». А еще — «наша красавица» или «рыжая». «Нашей докторшей» называли Ларису пожилые пенсионерки, которые бегали к Ларисе то давление измерить, то пульс пощупать, то насчет лекарства посоветоваться. «Нашей красавицей» называли Ларису они же и их дочери, которых Лариса безотказно пользовала и по поводу их собственных болячек, и по поводу болячек их малолетних детей и внуков. «Рыжей», с известным оттенком зависти, называла Ларису молодежь женского пола и, с изрядной долей восхищения, — мужского. Она и вправду была красавицей: статная, высокая, кареглазая.

Добавочную привлекательность в глазах односельчан Ларисе добавляло то, что была она хоть и не местная, а из московских, но совсем не гордилась ни столичностью, ни институтским, редким в их поселке, образованием. И за те шесть лет, что прошли с тех пор, как Лариса поселилась здесь вместе с матерью и тогда еще трехмесячной дочкой Анюткой, все к ней привыкли и стали считать за свою. Да и одним пустым заколоченным домом в древне стало меньше.

Лариса придирчиво осматривала себя в зеркале: узкие брючки до щиколотки, светлая блузка с отложным воротничком, легкие открытые туфельки. Она подняла с шеи тяжелые, теплой медью отливающие волосы, ловко скрутила их и прихватила на затылке ореховым гребнем.

Анютка с обожанием следила за каждым движением матери и, когда Лариса, закончив одеваться, подсела к маленькому туалетному столику, принялась в заученной давно последовательности подавать матери сначала карандаш для глаз, потом тушь, потом губную помаду.

Анна-старшая гремела на кухне кастрюлями. Непонятно было, просто так она гремит или это что-то означает. Лариса подмигнула правым, уже накрашенным глазом дочери:

— Смотри, Анютка, бабушку не изводи.

— А я и не извожу, — Анютка счастливо вздохнула и продолжила с обожанием следить за тем, как мать собирается на работу.

Из кухни появилась Анна-старшая, села на стул и, вытирая передником покрасневшие от горячей воды руки, тоже принялась смотреть на дочь. Критический ее взгляд остановился на ловко сшитых, сидящих на Ларисе как влитые брючках.

— Ты бы, Лариса, посолиднее, что ли, одевалась. А то равняешься на пигалиц своих, Любу с Маринкой. Ведь не молоденькая уже.

Лариса обернулась, с веселой укоризной посмотрела на мать.

— Это в мои-то тридцать пять — и не молоденькая?

— Тридцать шесть через полгода стукнет.

Видно было, что настроение у Анны-старшей сегодня плохое. Но Лариса миролюбиво улыбнулась:

— И вполне строго — светлый верх, темный низ. Как для офиса. А солидности на мой век еще хватит.

Спора тут не получалось, и Анна-старшая сменила тему.

— Не задерживайся с ночи. Я в который раз уже на работу опаздываю. Наш не любит, когда опаздывают.

То, что Анна-старшая в пенсионном своем возрасте нашла работу, да еще на частной птицеводческой ферме, было по здешним меркам большой удачей. Тем более что никаких других ферм, кроме этой, в обозримой округе не наблюдалось, и на работу остатки местного, еще не разбежавшегося трудоспособного населения ездили либо в город, либо в соседние села. А с другой стороны, где бы еще хозяин фермы нашел в этой дыре такого бухгалтера со стажем?

— Не волнуйся, мама, они за тебя руками и ногами держатся.

Губы Анны-старшей чуть дрогнули в довольной улыбке. Она и не волновалась насчет работы. Просто лишний раз давала понять, как нелегко приходится ей с непоседой Анюткой.

Лариса перекинула через плечо сумку:

— Ну, все, мои дорогие! Что на ужин — знаете. Живите мирно!

И пока Лариса шла через палисадник к калитке, обе Анны, обнявшись, стояли возле окна, и две пары глаз, одни — поблекшие и усталые, другие — горящие и обожающие, неотрывно следили за ней.

* * *

Егор стоял во дворе, наблюдая, как Маринка ловко выводит из-под навеса машину. Старенькая узкоглазая «фелиция» сверкнула начищенным синим боком. «Фелиция» предназначалась для поездок на работу и в город. На рынок же ездили обычно на еще более старой, но вполне ходкой серой «волге».

Марина кивнула отцу и так же ловко, за один прием, вырулила со двора на дорогу.

Отвесное вечернее солнце брызнуло в глаза, и Марина опустила щиток. Впрочем, дорогу она давно выучила наизусть, могла бы ехать и с закрытыми глазами, тем паче что давить на субботней вечерней улице было некого.

Сначала она подобрала Любу, которая, по-девчоночьи нетерпеливо подпрыгивая, уже махала ей рукой от калитки. Любаша едва успела плюхнуться на заднее сиденье, как Марина нажала на газ, и они с хохотом рванули дальше, лихо притормозив уже возле Вериного подъезда. Села и Вера, махнув на прощанье торчащему в окне Ильюшке. Последней в очереди была Лариса. Вскоре и она элегантно впорхнула на свое привычное место рядом с Мариной, и через минуту машина, подскакивая на ухабах и пыля, выехала за поселок.

Они ехали молча, наслаждаясь июльским вечерним солнцем, движением и ветром, врывавшимся в открытые окна машины. По обеим сторонам дороги плыли холмы, перелески, поля — пейзаж, давно выученный до мельчайших подробностей, так же как и все рытвины на этой сельской дороге. И, казалось, конца и края нет этому простору, раз и навсегда вобравшему в себя и поля, и деревни, и леса… И все они четверо — и рассеянно глядящая на дорогу Марина, и Лариса, подставившая красивое лицо ветру, и улыбающаяся чему-то Вера, и Люба, смешно скосившая глаза на пузырик жвачки, — думали, похоже, об одном: захоти они вырваться из этого, точно круги по воде, расходящегося вокруг них простора — ничего уже, наверно, не получится, удержит он их, затянет в себя, точно омут.

Марина в зеркало заднего вида глянула на притихших подруг и, качнув головой, включила на полную громкость радиоприемник, — благо, настроен он был всегда на одну и ту же веселую музыкальную волну.

* * *

Чем дальше отъезжали девушки от дома, тем более рабочим делалось у них настроение. Марина убавила звук радио и прислушалась к тому, о чем тихо переговаривались на заднем сиденье Люба и Вера.

— Как там дедок из восьмой палаты?

— А так, что надо им серьезно заниматься. Урологу хорошему показать. Что мы-то в санатории можем? Его в город надо везти. Деньги платить. А родственникам его всё по фигу, — в голосе Веры слышалось неподдельное возмущение.

— Да уж… Не санаторий у нас, а чистая богадельня. Ни одного объекта, на который можно глаз положить, — вздохнула Люба.

— Так уж и ни одного? — весело откликнулась Марина и покосилась на Ларису. — Может, один все же нашелся?

Это был прозрачный намек на прошлогоднего капитана дальнего плавания, которого невесть какими судьбами занесло в их захолустный санаторий. Капитан этот, кажется, не на шутку в Ларису влюбился, год писал письма, и вот не сегодня-завтра должен был приехать. И на этот приезд были у Ларисы большие надежды.

— Исключение только подтверждает правило, — подвела черту под полемикой Люба.

Лариса рассмеялась, повернулась к девушкам:

— Любашка, так у тебя ж вроде бы есть этот самый объект, на который можно глаз положить…

— Именно что «положить». Лечь этот объект всегда готов, как пионер. А вот жениться… Серафима видеть его уже не может, трясется вся и шипит.

— Ишь чего захотела — жениться! — Марина хохотнула и резко прибавила газ. Машину под общие вопли и смех несколько раз мотануло на повороте, а впереди уже показалась пятидесятых годов, когда-то помпезная, а теперь вполне облупленная грязно-желтая арка с надписью: «Санаторий „Удельное“», намалеванной поверх старой — «Санаторий „Красные сосны“». И такую актуальную, животрепещущую, можно сказать, тему про замужество пришлось свернуть.

Через минуту-другую старый охранник дядя Степан поднял шлагбаум и шутливо козырнул улыбнувшейся Ларисе.

* * *

В комнате для медицинских сестер процесс переодевания шел теперь в обратном направлении: девушки, смеясь и прыгая то на одной, то на другой ноге, стягивали узкие джинсы, снимали кофточки, поправляли перед зеркалом прически. В трусиках и лифчиках, молодые, с прекрасными фигурами, они были похожи на сестер, принявших участие в конкурсе красоты. Вот сейчас наденут бальные платья, а еще лучше — белые платья невест и выйдут на сцену, под лучи прожекторов и восхищенные взгляды зрителей. Но вместо белых платьев девушки надели белые, туго накрахмаленные коротенькие халатики медсестер и выпорхнули в коридор. Правда, восхищенные взгляды им все же достались. Ведь пациенты, даже если они пожилые и не очень здоровые мужчины и женщины, — какая-никакая, а публика.

Лариса переодевалась в кабинете старшей медсестры. Сняла и аккуратно повесила в шкаф брючки и блузку, надела такой же, как у девушек, безукоризненно белый, разве что немного подлиннее, халат.

Возле процедурной выстроилась очередь: к Любе — на уколы, к Вере — на измерение давления, к Марине — за лекарствами. Когда в коридоре показалась Лариса, все внимание переключилось на нее. Пациенты одобрительно посматривали на молодую докторшу Ларису Петровну и почтительно здоровались. Но долго разглядывать Ларису у них не получилось, потому что их по очереди выкликали из процедурной.

Мужчины, даже если укол делали им в сотый раз, терялись, спускали штаны и зачем-то пытались взгромоздиться на процедурный стол. Люба терпеливо пресекала эти попытки и, прежде чем пациенты успевали что-либо понять, вкалывала шприц в их тощие, толстые, плоские, круглые — на любой вкус — зады. Даже охнуть не успев, старики благодарили Любочку и с облегчением покидали кабинет.

Вера, ловко закручивая манжеты и следя за стрелкой тонометра, почти механически произносила немудреные, в сущности, фразы, которые лечили стариков лучше всяких таблеток:

— Все хорошо! Можете жениться!

(Это старикам.)

И:

— Все хорошо! Можете замуж выходить!

(Это старушкам.)

Те довольно улыбались, опускали рукава халатов и рубах и шли к Марине: доброе слово, особенно про пошатнувшееся здоровье, оно, конечно, и кошке приятно, но отказываться от прописанных «хорошей докторшей Ларисой Петровной» лекарств никому бы и в голову не пришло.

Лариса обходила лежачих больных. Предварительно разогрев дыханием металлический холодный кружок фонендоскопа, она внимательно выслушивала сердце и хрипы в легких, измеряла пульс и давление, делала новые назначения, успокаивала, подбадривала.

За всеми этими привычными, повторяющимися из дежурства в дежурство делами незаметно прошло часа три. И так же незаметно сгустились сумерки. К десяти вечера в санатории наступило затишье. А в одиннадцать, после отбоя, коридор совсем опустел. И свет в палатах погас. Теперь можно было наконец-то расслабиться: пациенты обихожены, острых никого нет, впереди долгая теплая июльская ночь с одуряющим запахом цветущих лип за раскрытыми окнами.

Около двенадцати все собрались у Ларисы.

* * *

— Картошка-то нынче — как горох. — Люба дочистила последнюю картошину и включила электрическую плитку.

Марина хозяйским взглядом заглянула в кастрюлю:

— С чего ей быть крупной? Рано еще копать. Да и сухо все лето. Дождей почти не было, — она достала из холодильника малосольные огурчики, сыр, колбасу, подсоленное сало, а из тумбочки — хлеб, подсолнечное масло, тарелки, вилки и стаканы. — Эх, посидим сейчас!

— Неужели! Еще как посидим-то, девочки! — Вера развела в медицинской колбе спирт, вопросительно глянула на Ларису. Та кивнула, но показала пальцами: «Чуть-чуть». Марина достала из холодильника бутылку пива. Налила себе и Любе. Только собрались выпить и закусить, зазвонил телефон.

— Ну нет счастья на земле! — Лариса взяла трубку, и через секунду лицо ее сделалось сосредоточенно-строгим. Послушав недолго возбужденное бухтенье на другом конце провода, она прикрыла мембрану ладонью: — Участковый Зилев, по мобиле звонит, — и включила на телефоне кнопку громкой связи.

Теперь все смогли слышать взволнованный басок Витьки Зилева:

— …сам то приходит в сознание, то отключается. По документам московский. И номера на мерине московские. Присылайте Кольку, надо его к вам привезти и осмотреть, у него голова не по-хорошему скособочена, может, шейные позвонки сломаны.

Зилев говорил почти скороговоркой. Ясно было, что ему там, в ночи, с этим уже, может быть, трупом совсем не по себе, даром что милиционер и при оружии.

Лариса и хотела бы Зилева успокоить, но ничего кроме уверенного и спокойного тона предложить в это время суток не могла.

— Во-первых, у Кольки на «УАЗе» сцепление полетело. Во-вторых, суббота. И после бани он наверняка пьяный. Так что звони в район, пусть они свою «скорую» вышлют. Это самое быстрое.

Зилев с баса перешел на почти фальцет:

— Да ты чо, Лариса Петровна! Не слыхала, что ли? Вчера военные своей техникой мост просадили, в понедельник только дорожников обещали прислать. И никакая «скорая» из района не проедет. Бросайте там своих пенсионеров и дуйте сюда!

— Жди. Соображать будем. — Лариса опустила руку с трубкой и посмотрела на медсестер. — Ну, девочки, быстро принимаем решение.

— А «мерин» — это «мерседес»? — как бы не к месту поинтересовалась Вера.

— «Мерседес».

Вера взяла у Ларисы трубку.

— Вить, а «мерседес» сильно разбит?

— Правое крыло, бампер точно надо менять, и подвеску, и радиатор. Что вы про автомобиль? Это только железо, а водитель скрючен, и голова набок. Я его ножом кольнул, вроде дергается.

— Если дергается, значит, позвоночник не сломан, но ты с ножом-то поосторожнее, не проткни со страху лишнего. А то мы уже точно ничем помочь не сможем. Жди, в общем. Сейчас приедем.

Вера тут же набрала другой номер. Несколько секунд ждала, пока возьмут трубку, а потом голосом, не терпящим возражений, сказала:

— Это я. Перед Скордами «мерседес» московский перевернулся. Водителя надо к нам привезти, а потом ты на тракторе этот «мерседес» к себе в мастерскую привезешь. Подработаешь на ремонте. Никаких там людей нет, там милиционер Зилев. — Вера послушала неуверенные возражения на другом конце провода. — Ничего страшного. После бани все выпившие, не ты один. Выезжай к нам, я с тобой поеду, а Зилеву перезвоню, что едем.

Вера перевела дух и набрала номер Зилева.

— Вить, Мишка выпивши и говорит, что поедет, только если ты ему разрешишь официально.

Зилев обрадованно хохотнул в громкую связь:

— А как будто Мишка когда трезвый ездит! — И тут же испуганно добавил: — Девки, быстрее собирайтесь. Он опять отключился.

Пока Вера говорила с участковым, Лариса быстро собирала аптечку: ампулы с обезболивающими, сердечные, антисептики, бинты.

Марина, наблюдая, как Вера быстро скидывает халат и влезает в джинсы, заметила не то с укором, не то с одобрением:

— Ну, Верка, ты и даешь! Там, может, человек погибает, а ты думаешь, как бы Мишка подработал на ремонте. Он же на несчастьях других зарабатывает, и тебе он, кстати, ничего хорошего не сделал.

Вера, надев кофточку, поправляла перед зеркалом волосы.

— Во-первых, чтобы Мишку в этот час и в этом состоянии вытащить из дома, нужен веский довод. Для него перспектива подзаработать — это довод. И плохого он мне ничего особенного не сделал. А на счастье других мало кто зарабатывает, основной приработок на несчастьях. И мы с тобой, между прочим, нужны не молодым и здоровым, а старым и больным. Тоже, значит, на несчастьях других зарабатываем. Если то, что мы зарабатываем, можно назвать деньгами, конечно. — Вера высунулась в окно, посмотрела в ночную темень, прислушалась. — Все. Вроде Мишка подъехал. Давайте носилки и фиксаторы, его же придется из кювета тащить.

* * *

Ночь была совсем черной, безлунной. Только крупные звезды усыпали небо. Даже огоньки домов не светились. Машина двигалась быстро, подпрыгивая на ухабах. Фары выхватывали то куст, то дерево вдоль дороги.

Сначала ехали молча. Когда машину очередной раз тряхнуло и Вера ткнулась плечом в плечо Михаила, тот спросил:

— Как жизнь-то?

Вера весело мотнула головой:

— Хорошо жизнь! А у тебя как?

Михаил помедлил с ответом, соображая на всякий случай, что означает Верин веселый тон, и как-то не к месту ответил:

— Валентину Ивановну вот часто вспоминаю. Жалко ее.

— А что это ты маму вспомнил?

Выражения Вериных глаз Мишка, к счастью своему, не видел, а в тоне ее разбираться так и не научился.

Валентина Ивановна, Верина мать, умерла три года назад. Умирала она нестарой совсем, пятидесятидвухлетней женщиной, тяжело, от запущенного рака легких. За раковыми больными без специальных навыков трудно ухаживать. Тогда Верино медсестринское образование особенно пригодилось. Правда, из Пскова, из своего медицинского училища, вернулась Вера за три года до смерти матери не только с образованием, но и двухмесячным сыном Илюшкой.

Валентина Ивановна внука у дочери с рук на руки приняла. Веру и словом не укорила. И даже когда два года спустя стал заруливать к Вере разбитной шофер Мишка Жихарев, тоже смолчала. Но, видно, перед смертью и собственная несложившаяся женская судьба, и судьба дочери особенно мучили ее. Она подзывала к себе Веру, гладила ее нежные руки своими морщинистыми, иссушенными болезнью руками и тихо, с сожалением и глухой обидой в голосе говорила, не замечая безостановочно катящихся слез:

— Не возьмет он тебя, доченька, с ребенком, не возьмет… Как же ты без меня будешь-то, милая…

Так что в тяжелое умирание Валентины Ивановны и Мишка внес свою лепту. И мог бы он сейчас ее не вспоминать и тем более вслух не жалеть.

Мишка на Верин вопрос про мать не ответил. Потому что и отвечать было, наверное, нечего. Ляпнул так, от балды. Чтобы посмотреть, зацепит или нет.

Мишка крутил баранку и время от времени косился в темноте на Веру. Но когда машину опять тряхнуло, его рука с переключателя скорости как-то невзначай оказалась на Верином колене. Вера, не поворачивая головы, Мишкину руку с колена стряхнула, отодвинулась подальше, к окну, и все так же весело опять спросила про жизнь:

— Ты-то как, Миша?

— А ничего тоже. Только у Катьки родить все никак не получается. Конечно, может, и я виноват.

— Это вряд ли. Я же от тебя два аборта сделала. Миш, слушай, — Вера развернулась, поглядела почти с интересом на скуластое, вытянутое, с нависающими надбровными дугами лицо Михаила, подумала: «И чего ж это я в тебе, дура, тогда нашла?», а вслух продолжила: — Слушай, так если Катька не может, давай я тебе рожу, а? — Вера почувствовала, как Мишка точно одеревенел. Выдержала паузу и добавила самым невинным тоном: — Жениться совсем не обязательно, будешь платить алименты, ты же хорошо зарабатываешь! Идет?

До Мишки только тут что-то дошло. Он обиженно засопел и всю остальную дорогу ехал уже молча.

* * *

Первое, что они увидели, подъехав к месту аварии, это участкового Зилева и зилевский мотоцикл на обочине. К Вере и Михаилу Зилев бросился, точно к родным. При свете фар его конопатое лицо выглядело совсем бледным.

Рассмотрев уткнувшуюся в кювет разбитую машину и скрюченную фигуру водителя в ней, Мишка присвистнул: «Эк его угораздило!»

Пока Зилев с Михаилом обсуждали траекторию полета московского гостя, Вера осторожно стянула с левого плеча пострадавшего пиджак, закатала рукав рубашки, наполнила шприц.

Почувствовав укол, мужчина дернулся. Вера осторожно повернула к себе его голову, хотела поднять веки, проверить зрачки. Но мужчина сам раскрыл глаза. Посмотрел на Веру. Удивленно поднял брови, улыбнулся и тут же опять выключился.

«А он ничего, симпатичный. Но головой приложился капитально», — подумала Вера и, повернувшись, крикнула в темноту:

— Мальчики, хватит трепаться! Быстро носилки!

* * *

— Принимайте вашего нехудого! — Мишка с Зилевым с трудом внесли носилки в процедурную и переложили мужчину на стол. — Видно, что пешком редко ходит.

— Чего ворчите? «Мерседесу» его небось позавидовали? Мужчина что надо, в теле, — Люба осторожно приподняла пострадавшего за плечи, а Марина ловко стянула с него пиджак и рубашку. — Что надо мужчина, — повторила Люба. — Наш гардеробчик.

Вера тем временем подкатила к столу допотопный кардиограф. А Лариса принялась внимательно осматривать мужчину.

— Ладно. Мишка, спасибо тебе. Свободен. А ты, Витюша, иди в мой кабинет. Потом будем протокол составлять. Девочки, осторожнее. Открытых переломов нет. Зато на голове, слева, вон какая гематома, — Лариса склонилась над пострадавшим. — Три на пять сантиметров. Сотрясение мозга. Куда ж без этого.

Марина аккуратно раскладывала вещи водителя и одновременно читала названия фирм. На внутренней стороне кожаных ботинок было написано «Lloyd».

— «Ллойд». Крутая фирма. Немецкая. Это на сколько ж тянут такие мокроступы?

Лариса мельком глянула на ботинки.

— На пятьсот баксов, не меньше.

Люба, вкатывая в руку мужчины противостолбнячную сыворотку, только ахнула:

— Ботинки могут стоить пятьсот долларов?!

— Могут и больше, — отозвалась Лариса.

Люба уважительно погладила рукой шелковистую темно-синюю в мелкую полоску ткань галстука, прочитала вслух:

— «Armani».

Вопросительно посмотрела на Ларису. Та прокомментировала:

— Этот «Armani» не больше двухсот.

Люба, точно продолжая игру, посмотрела лейбл на пиджаке:

— А этот — «Brioni». Почем это чудо?

— Это — не больше двух тысяч.

Марина потрогала часы на руке мужчины:

— Какой-то «Филиппе».

— «Patek Philippe». Произносится без «е» в конце.

Марина посмотрела на Ларису почти с восхищением:

— Ну, ты у нас просто ходячая энциклопедия.

— Ага. Причем русской жизни. А тянет этот Филя тысячи на две. Если это вас интересует, конечно.

— Рублей? — с тихой и почти отрешенной мечтательностью ахнула Люба.

Марина оглядела развешенные по всем стульям вещи:

— Насколько я понимаю, на нем ничего рублевого нет.

— Правильно понимаешь.

— Девчонки, ну просто картина маслом. Ночь. Все спят кругом, а у нас полуголый симпатичный и очень небедный мужик на столе. В полной отключке. И что с ним делать?

— Для начала, Люба, его надо прикрыть, чтоб не простыл. — И Лариса пошла доставать из шкафа простыню.

В этот момент мужчина открыл глаза. Удивленно присмотрелся к яркой лампе прямо над собой. Не поворачивая головы, но с выражением непрекращающегося удивления посмотрел по очереди на Веру, Марину, Любу. Увидев Ларису с простыней, удивился еще больше и даже хотел что-то сказать, но только поднял руку и показал на Ларису пальцем. Тут взгляд его помутился, и рука безвольно упала.

Лариса недовольно покачала головой:

— Опять сознание потерял. Вера, звони в район, вызывай невропатолога. И везите каталку.

Девушки вчетвером осторожно переложили тяжелого полуголого мужчину с процедурного стола на каталку, а потом с каталки на кровать в одноместной палате для районных VIPов.

* * *

Шел четвертый час утра. В Ларисином кабинете Зилев заканчивал составлять протокол. Лариса зашла, устало села на диван. Лицо ее побледнело, под глазами обозначились тени, но от этого она стала только еще притягательнее. Зилев посмотрел на Ларису и с сожалением вздохнул. «Хороша Маша, да не наша», — говорил и его взгляд, и его вздох. Клеиться к строгой красавице докторше простоватому, но не глупому Зилеву и в голову не пришло бы, даром что холостой.

На полу, у ног Зилева, лежал лопнувший от удара чемодан пострадавшего. На столе — паспорт и кожаный дорогой бумажник. Зилев кивнул на деньги:

— Слышь, Лариса Петровна, долларов здесь — пятьсот пятьдесят. Рублей — двадцать три тысячи. Непонятной какой-то валюты — триста.

Лариса посмотрела на бумажку, которую озадаченный Зилев крутил и так и сяк.

— Это евро.

Зилев уважительно покачал головой:

— Так вот оно какое, это евро. Этого евра я еще ни разу не видел.

Лариса улыбнулась, потянулась к паспорту, взяла, перелистала странички.

— Москвич. Живет на Севастопольском проспекте…

— Это где?

Лариса неопределенно пожала плечами:

— А кто его знает. Москва-то большая. — Она вздохнула, посмотрела на стол. — Вить, а кроме паспорта еще какие-нибудь документы у него есть? Удостоверение или пропуск?

Зилев значительно поднял брови и даже оглянулся на дверь, всем видом давая понять, что сообщит сейчас нечто важное.

— То-то и оно, что есть. — Зилев перешел на шепот. — Удостоверение помощника советника Президента РФ… Важная птица. И что ему понадобилось в наших краях? — Зилев достал не первой свежести носовой платок и вытер вспотевший лоб. — А еще водительские права и мобильный телефон, но с секретом, не открывается.

— А ну-ка, покажи. — Лариса покрутила телефон в руках, что-то нажала, и он раскрылся. — Так. Дальше рассуждаем логически. Обычно программируют девять самых нужных и экстренных номеров. Нажимаем на номер два. Понятно. Абонент недоступен. Номер три. Вне зоны досягаемости. Абонент номер четыре.

Лариса глазами показала Зилеву, что номер четыре сработал. Да в ночной тишине он и сам слышал длинные гудки, доносившиеся из трубки. Вдруг гудки закончились, и заспанный женский голос довольно недружелюбно поинтересовался:

— Кто это охренел, чтобы звонить в четыре часа ночи?

Лариса ответила совершенно невозмутимо:

— Меня зовут Лариса Петровна. Я врач. Шнек Кирилл Иванович попал в аварию, находится без сознания. Мы хотели бы…

С женщины на другом конце провода сон как рукой сняло. Ясно и четко она произнесла:

— Диктуйте адрес больницы. Так. Пишу. Повторяю: Псковская область, Опочецкий район, санаторий «Удельное». Поняла. Мы позвоним в Псков и попросим оказать всю возможную помощь. Ваш контактный телефон.

В том, как говорила женщина, чувствовался определенный класс. «Если это секретарша, то пострадавшему Шнеку определенно повезло. А может, и не просто секретарша…» — подумала Лариса, диктуя номера телефонов. Женщина закончила писать.

— Утром решение будет принято. Вам позвонят после девяти. Как его состояние?

«Нет, пожалуй, просто секретарша», — определилась Лариса и ответила таким же телеграфным стилем:

— Сотрясение головного мозга. Пока без сознания, травм и переломов не выявлено.

— Удачи вам. Мы отсюда, из Москвы, окажем всю возможную помощь. До свидания.

Когда Лариса повесила трубку, Зилев поинтересовался:

— Жена?

Лариса задумчиво покачала головой:

— Нет. В паспорте штамп о разводе.

— Тогда, наверное, любовница.

— Тоже нет. Какая-то руководящая дама.

Зилев понимающе и одновременно значительно кивнул, хотел еще что-то спросить, но тут дверь в кабинет распахнулась и запыхавшаяся Люба сообщила с порога:

— Вроде пришел в сознание. Говорит, но непонятно про что!

Лариса мгновенно подхватилась с дивана и побежала вслед за Любой.

* * *

Мужчина сидел на кровати и с некоторым недоумением оглядывал помещение. На строгое замечание Ларисы: «Вам надо лежать!» — он добродушно и счастливо отреагировал неадекватным сообщением:

— Красивая. Рыжая. У рыжих очень нежная кожа, особенно на попе.

Лариса присела рядом на кровать и, надевая на руку мужчины манжетку для измерения давления, совершенно невозмутимо ответила:

— Интересное наблюдение.

— Рост сто восемьдесят, — тем же счастливым голосом констатировал больной, скользнув глазами по Ларисиной фигуре. — Вес семьдесят. Попка… — Больной опять приподнял голову, но Лариса легким нажатием ладонью на лоб вернула ее и исходное положение. — Попка очень хорошей формы. Сейчас поглажу.

И мужчина счастливо рассмеялся.

— Вот еще! — Лариса недовольно нахмурилась. — Неприятностей захотелось на свою и так больную голову?

— Дура ты, что ли! — искренне удивился больной. — У тебя такая красивая попка! А погладить — это, так сказать, комплимент. — Он опять оглянулся. В глазах его показалось беспокойство. — А где это я? — Он перевел взгляд с Веры на Любу, потом на Марину. — Все еще в Псковской области или уже в Тверской?

— В Псковской, миленький, — не выдержав, рассмеялась Вера. — Но для тебя сейчас главное не то, в какой ты области, а то, на каком ты свете.

— Ну и?.. — осторожно поинтересовался больной.

— На этом.

— Хорошо-то как, — мужчина явно расслабился и с удовольствием оглядел Веру с головы до пят. — Семьдесят пять В.

— Чего это он опять? — не поняла Люба.

— Как чего? Это размер моего лифчика.

Мужчина продолжал с интересом разглядывать Веру. Потом улыбнулся широкой обезоруживающей улыбкой и сообщил:

— Хочу потрогать!

— Хочешь — потрогай.

Вера как ни в чем не бывало наклонилась к мужчине, а тот протянул руки к ее груди.

— Ты без лифчика?

— Так ведь жарко. — Вера невозмутимо отстранилась. — Лариса Петровна, у него полная чувствительность пальцев.

— И ручонки шаловливые. Но у него серьезный ушиб мозга. Вера, вколи ему снотворное, а то он у нас перевозбудился уже.

— Что это ты, рыжая, командуешь, будто меня тут и нет? — обиделся мужчина. — Не хочу я снотворного. — Он с отвращением смотрел, как Вера наполняет шприц.

После укола мужчина минут пять безостановочно рассказывал анекдоты, потом зевнул и закрыл глаза.

— Всё. Пусть спит. И вы сами тоже поспите хоть немного. Три часа до подъема. — И Лариса направилась к двери.

Но тут мужчина опять открыл глаза и, еле ворочая языком, сказал, глядя в спину уходящей Ларисы:

— Рыжая, высокая, красивая. И почему это она мне так запомнилась? Я с ней спал или не спал?

— Опять бредит. — Лариса вернулась к кровати. — Пострадавший, назовите свою фамилию.

— Фамилия? Сейчас никто не спрашивает фамилий, сразу ложатся. Бесфамильно. Но я постараюсь вспомнить. Вспомнить всё. Как в фильме. И фамилию тоже.

— А имя свое помните?

Не реагируя на вопрос Ларисы, мужчина заплетающимся языком продолжал говорить сам с собой:

— Кровать и тумбочка покрашены масляной краской. Значит, это сельская больница. Нет, не больница. Когда мент с шофером меня тащили, они говорили что-то о санатории. Но если это санаторий, то какой-то засратый. А мент говорил, что убила красивая, высокая, рыжая. Я это запомнил. Но та, которая убила, была не доктор.

Девушки стояли и молча слушали этот бред.

Через пару минут мужчина опять зевнул. А перед тем, как наконец-то заснуть, оповестил:

— У меня только пять дней. — Он еще раз оглядел девушек с ног до головы каждую. Улыбнулся: — Это ж сколько надо успеть. — И приветливо махнул им рукой: — Кирилл. Меня зовут Кирилл. Всё. Конец связи.

* * *

До подъема оставалось меньше получаса. Девушки сидели в кабинете Ларисы, пили чай, переговаривались. Беспокойная и бессонная ночь не оставила, казалось, никаких следов на их лицах. И только у Ларисы под глазами лежали темные тени. В открытые окна вливалась недолгая утренняя прохлада. Солнце поднималось над верхушками лип, в кронах которых уже добрых два часа щебетала какая-то птичья мелочь. И девушки ловили последние спокойные минуты перед началом нового рабочего дня.

— Симпатичный. Лицо доброе. Заговаривается, правда. — Марина задумчиво мешала ложечкой чай. — Это от сотрясения, Лариса Петровна?

— При ушибах мозга и контузиях такое бывает. После травмы пострадавший не может разделить, о чем думает и что говорит. Люба, а что у тебя вид такой, будто ты в уме задачку решаешь?

— Конечно задачку. Если судить по прикиду — один его галстук как две моих зарплаты на полторы ставки. Значит, ответ у задачки такой: наш потерпевший — из олигархов.

— Он помощник советника. Значит, из чиновников.

— А может, он на службе для видимости. И говорят, одно другого не отменяет. В Государственной думе среди депутатов много олигархов. Читайте прессу. И в администрации тоже могут быть олигархи. Лариса Петровна, а что у него там в паспорте про семейное положение сказано?

— Семейное положение у него самое интересное. Он разведен. И пока еще не женат. Так что, девушки, у вас есть шанс. Почему головой качаешь, Мариша?

— Это у Верки есть шанс. Он ее грудь выделил из всех наших грудей.

— А вот и нет. Он больше всех Ларису Петровну выделил.

— Да ты что, Люба! С ней он побоится. Не слышала, что сказанул? Она же кого-то там убила! — Марина рассмеялась и пошла к раковине мыть чашку. — Сознавайтесь, Лариса Петровна!

— Это называется «сцепленные признаки». Он накануне слышал, что какая-то рыжая женщина кого-то убила, а я рыжая. Если бы его мать была рыжей, он бы меня назвал своей мамой…

— Ну да. И попросил бы приложить к груди, — прыснула Люба.

Но Лариса только устало вздохнула и скомандовала:

— Всё, кончаем базар. Нам сегодня еще работать. Вон уже наши пенсионеры зашевелились, — и пошла на утренний обход.

* * *

Вера измеряла давление очередному пациенту, когда у нее в кармане заиграл рингтон мобильника. Она попыталась раскрыть телефон, но ничего у нее не получалось. А тот знай себе наяривал куплеты тореадора. В сопровождении бравурного припева «Тореадор, смелее в бой!» Вера влетела в палату Кирилла.

От непрекращающейся музыки тот проснулся, резко сел на кровати, но тут же схватился за голову и лег обратно, уже с открытым телефоном в руке. Некоторое время слушал, потом начал спрашивать, умолкая только, чтобы дать ответить собеседнице.

— А кто звонил? Доктор? Рыжая? По телефону, говоришь, не видно? А я вот по голосу отличаю блондинок от брюнеток. Ты с утра сегодня брюнетка. Нет. Не надо посылать перевозку, сам приеду. Что ты ей сказала? Никакой информации. А в администрацию области позвони. Лучше всего вице-губернатору, тому, который курирует здравоохранение. И мне перезвони, как его фамилия. Если мне что понадобится, я сам буду связываться с вами.

Вера, засунув руки в карманы короткого белого халатика, стояла возле кровати и ждала, когда Кирилл закончит разговор. Он положил телефон на тумбочку возле кровати. Оглядел палату. Заметил вслух с непонятной интонацией:

— Скромненько, но чистенько. Вот тебе и путешествие в Опочку. — Потом перевел взгляд на Веру. — Ты — Вера. Точно? А я Кирилл. Будем знакомы.

— Давай будем.

Кирилл потянул Веру за руку и усадил рядом с собой на кровать. Вера попыталась встать, но он удержал.

— Что с машиной?

— Надо менять бампер, переднее правое крыло, амортизатор, радиатор. Так ты, оказывается, помнишь, что это я тебя с Мишкой везла? Ты же вроде без сознания был?

— А я и сейчас без сознания.

Глаза Кирилла смеялись. И рука у него была теплая, удобная. Классная мужская рука.

Вера опять попыталась встать, но Кирилл опять удержал ее.

— Автомеханик тебе кто? Муж, брат, сват?

Вера совсем не собиралась давать отчет о своей личной жизни этому неугомонному москвичу, но вдруг так просто и легко ответила, что даже сама удивилась:

— Мишка-то? Бывший хахаль. Но это ни при чем. Автомеханик он знатный. Все сделает. У нас здесь с латышами связи установлены, если сегодня запчасти или что по жестянке заказать, завтра уже привезут.

Взгляд у Кирилла сделался опять отвлеченным.

— Очень удобная, не большая и не маленькая. Сколько же ей лет? — Казалось, он говорил сам с собой.

«Снова бредит!» — подумала Вера, но на всякий случай ответила:

— Если мне, то двадцать девять. А тебе, если паспорт не врет, тридцать четыре?

Но Кирилл, казалось, ее не слушал, а продолжал говорить свое, блуждая рассеянным взглядом по потолку:

— Очень хочется. Только где? А кто у нее дома? Дети, муж?

Вера усмехнулась и, высвободив свою руку из руки Кирилла, встала:

— Потерпевший, да вы не стесняйтесь, спрашивайте напрямую. Мы же тут девушки простые, чего с нами церемониться… Мужа нет, я не замужем. Дети есть. Один. Сын. Квартира отдельная, однокомнатная, в блочном доме, двадцать три квадратных метра…

Кирилл закрыл глаза и поморщился. Вера испуганно взяла его за руку:

— Голова болит? Тошнит?

Кирилл, воспользовавшись моментом, снова усадил ее рядом с собой на кровать.

— И голова болит. И тошнит.

— Ты не волнуйся только. Скоро невропатолога привезут. Консилиум будет.

— Не нужен мне консилиум. И вообще, я здесь не за этим. Спроси Мишку, сможет он поставить машину на колеса за пять дней, и перезвони мне.

Вера снова высвободила руку и встала.

— А ты привык командовать. — Она стояла и сверху вниз смотрела на Кирилла. — И чтобы слушались, тоже привык? — Кирилл сделал протестующий жест рукой, но Вера не заметила и продолжала: — Не перезвоню. Нет у меня телефона.

— Так я куплю тебе телефон, — быстро сказал Кирилл. Точно извинился.

— С чего бы это? — Вера смотрела на него недоверчиво.

— Понравилась.

— Всем, которые нравятся, покупаешь?

— Всем. — Кирилл обезоруживающе улыбнулся. — Мне давно еще одна женщина сказала, что нет ничего поганее жадного мужика.

— Она тебе правду сказала. Лежи. Завтрак тебе сюда принесут.

На тумбочке зазвонил телефон. Вера отдернула шторы, раскрыла окно, стала аккуратно перекладывать вещи из раскрытого чемодана Кирилла в шкаф.

Кирилл говорил по телефону и следил за каждым движением Веры.

— Да. Как-как? Вице-губернатор Кислюк? Давно в этой должности? Недавно? Ладно, разберусь по ходу. Я помню, что он приезжает через пять дней. — Разговаривая, Кирилл жестом показал Вере, что пиджак и брюки надо повесить на вешалку. А Вера жестом показала ему, что и сама догадалась. — Я думаю, успеют машину дня за четыре поставить на колеса. Если ночью выеду, я отсюда до Москвы часов за шесть доберусь. Пока. Не балуйтесь на работе без меня.

В коридоре послышались шаги и голоса.

— Главный идет. Сейчас консилиум будет. Хорошо, что я порядок успела навести. — Вера оглядела палату.

— А мне плевать на консилиум. Я спать хочу. — Кирилл натянул простыню до подбородка и закрыл глаза.

Дверь распахнулась. В палату в сопровождении Ларисы вошли пышных форм дама лет сорока и невысокий рыхлый мужчина в белом халате, накинутом поверх костюма, не слишком уместного и этой июльской жаре. Лицо у него было ничем не примечательным лицом пятидесятилетнего лысеющего мужчины, страдающего, сообразно возрасту и образу жизни, целым букетом хронических заболеваний. И выражение собственной значительности вперемешку с некоторой обеспокоенностью совсем это лицо не красило.

— Не просыпался? — Лариса вопросительно смотрела на Веру.

Та неопределенно пожала плечами и, выходя из палаты, успела на ходу шепнуть Ларисе, что больному, кажется, лучше.

Кирилл продолжал лежать с закрытыми глазами, а главврач стоял над ним, явно не зная, что предпринять. Видно было, что чувствует он себя и присутствии неопознанного москвича откровенно неуютно. Потоптавшись с минуту возле кровати, он вопросительно посмотрел на Ларису.

Кирилл наблюдал за ними из-под ресниц. Вдруг он сел и, не обращая внимания на остальных врачей, обратился к Ларисе:

— Ты почему на моем мобильнике нажала на четвертую клавишу, а не на вторую или третью?

Главврач вздрогнул и приосанился. Пышная дама-врачиха с интересом взглянула сначала на больного, а потом на Ларису. Но та и бровью не повела, а только поинтересовалась спокойно:

— Разве мы перешли на «ты»?

— Я перешел.

— Тогда и я перехожу. На все твои вопросы я отвечу после консилиума.

— Слова какие ученые — консилиум! — Кирилл перевел взгляд на главврача. Выдержал паузу, потом поинтересовался: — Кто этот толстый? Заходят, не представляются.

Главврач с максимальным достоинством заметил:

— Если вы обо мне, то я главный врач санатория. Кардиолог. Грачев. — И, ежась под неприязненным взглядом Кирилла, добавил уже менее уверенно: — Вячеслав Германович.

— Какой еще кардиолог? — Кирилл насмешливо смотрел на мужчину. — Курит «Яву», я чувствую по запаху В Америке к кардиологу, который курит, никто бы на прием не пришел.

— Но вы-то пришли! — В голосе мужчины слышались одновременно обида и плохо сдерживаемая язвительность.

— Я не пришел, меня привезли. А это кто? — Кирилл перевел взгляд на полную даму.

— А это мой зам. Нонна Викторовна.

Нонна Викторовна умостила свое большое тело на табуретке возле кровати. Посмотрела на пациента, опасливо отодвинулась и попросила:

— Кирилл Иванович, спустите, пожалуйста, ноги с кровати.

Кирилл послушно спустил ноги и оказался лицом к лицу с докторшей. Внимательно оглядел ее. Дал ударить себя молоточком по колену. Заметил отрешенно:

— Ничего тетеха. Толстовата, зато прическа нормальная, без лака и начеса. Сейчас заставит попасть пальцем по кончику носа, потом зажмурить глаза и вытянуть руки.

Врачиха мягко, но со значением улыбнулась:

— Вы знаете эти тесты? — И добавила: — Где вы лечились, какой диагноз?

Кирилл продолжал почти в упор рассматривать ее:

— Не скажу.

— Почему?

Врачиха говорила с ним, как с ребенком: ласково и чуть укоризненно.

— Потому что все сказанное может быть использовано против меня.

Главврач настороженно дернул плечом. Разносторонняя эрудиция пациента была ему явно не по душе.

— Вам придется отвечать. Иначе мы вас выпишем.

Кирилл рукой отодвинул докторшу и уставился на главного, точно впервые его увидел.

— Куда выпишете? Неоказание помощи медицинским работником пострадавшему — статья 139 Уголовного кодекса Российской Федерации, до трех лет лишения свободы. А если на меня что-то накатит? А если мне захочется кого-нибудь убить? Вы меня выписываете, а я убиваю.

— Кого? — быстро поинтересовалась Нонна Викторовна.

— Медсестру Веру!

— Только ее или еще кого-нибудь тоже хотите убить?

— Кого еще хочу? Всех медсестер хочу, — ответил Кирилл, не задумываясь. И добавил мечтательно: — Они все такие разные.

— Всех сестер или только тех, кого вы видели? — уточнила Нонна Викторовна.

— Пока только ночных сестер. Их трое, а у меня всего пять дней, а из-за вашей болтовни уже почти четыре. Я едва управлюсь с тремя, мне же нужна будет передышка хотя бы на день, я ведь не секс-машина.

Главврач поморщился с осторожным недовольством и попытался свернуть пациента со скользкой темы:

— Где вы работаете? Из вашей организации обещали позвонить. — Он сделал упор на слово «организация», давая деликатно понять, что именно организация, в которой работает Кирилл, весьма его интересует.

Кирилл перевел взгляд на Ларису и сообщил почти доверительно:

— Нет, не нравится мне твой главный. Кому из областного начальства подчиняется этот сраный санаторий? Наверное, вице-губернатору Кислюку. Надо звонить ему и снимать этого толстого главного врача. Если врач не может похудеть, он не может быть главным врачом и вообще врачом.

Главврач мгновенно покрылся испариной и втянул живот:

— Вам надо успокоиться. Мы посовещаемся и сообщим вам о нашем решении.

— Плевал я на ваши решения! Общий привет. А ты, рыжая, останься для уточнения.

Нонна Викторовна обиженно поджала губы:

— Выздоравливайте, больной.

Кирилл кивнул:

— Выздоровею, куда денусь. Спасибо за лечение.

Он подождал, пока за врачами закроется дверь, а потом указал Ларисе на табуретку рядом с собой.

Но Лариса осталась стоять и только спокойно попросила:

— Перестань валять дурака.

— Так почему четвертая клавиша?

— Потому что оператор на второй и третьей кнопке ответил, что абоненты вне зоны досягаемости. Отдыхай. Запишем тебя на томограф и свозим в областной центр.

— Мы с тобой знакомы?

— Я с тобой не знакома.

Кирилл откинулся на подушку. Взгляд его стал отрешенным.

— Рыжая… Высокая… Мы тогда с другом Пашкой поехали на Ленинградку. Меня в увольнительную пустили за полгода до дембеля. Рыжая. А кожа прямо светилась…

Лариса села на табуретку, усмехнулась:

— Это у тебя искры из глаз сыпались с отвычки. Вот все и светилось.

— С какой еще отвычки? Я в армию девственником уходил. Представляешь?

— Ничего, это пройдет, — ответила Лариса, имея в виду очередной приступ бреда у пациента.

— Тогда и прошло. — Кирилл продолжал говорить о своем. — С твоей помощью и прошло. Причем раз и навсегда.

Лариса засмеялась:

— Ты себе это внушаешь. Ничего. Сцепленные признаки исчезнут. Пока ни о чем не думай и отдыхай. Еду сегодня тебе принесут в палату.

— Я не внушаемый. А главврач ваш меня здорово разозлил. Изъясняется в лучших традициях мелкой советской номенклатуры.

— А ты, чтоб злость отпустила, пройди по палате и каждый шаг повторяй: «Козел! Козел!» Или другое какое ругательство, по вкусу. Кстати, сколько тут в твоей палате шагов от двери до окна?

Кирилл скинул простыню, прямо в трусах пошел считать шаги. И при этом крыл главврача на чем свет стоит.

От окна обернулся и уведомил:

— Восемь шагов.

— Ну вот. — Лариса улыбнулась. — А говорил, что не внушаемый.

Она помахала Кириллу рукой и вышла из палаты.

* * *

Ему снилась молодая, почти юная, красивая женщина. Она склонялась над ним, и ее рыжие волосы касались его лица. Он смеялся и прижимал ее к себе. Комната, в которой они находились, была холодной и обшарпанной. На потолке виднелись желтые подтеки, обои местами были порваны и свисали со стен. Но им, и ему, и той молодой женщине, было все равно хорошо. Он прижимал ее к себе, а она смеялась, вырывалась из его рук. А потом комната становилась вдруг необъятной и бесконечной, как ночное небо, и ветер подхватывал женщину, втягивал ее в темноту, точно в воронку. Ему становилось жутко, а женщина стремительно удалялась, ее рыжие волосы развевались, и она махала ему рукой и кричала: «До завтра! До завтра!»

— На завтрак! На завтрак! — кричала женщина.

Кирилл проснулся и несколько секунд смотрел в потолок, ничего не соображая. Сердце колотилось где-то в горле, и голова немного побаливала. Голос из его сна был совершенно не похож на тот истошный женский крик, который он теперь слышал въяве.

— На завтрак! На завтрак!

Кирилл зашел в ванную, попытался принять душ, но вода из крана текла еле-еле. Пришлось ограничиться умыванием.

Через пятнадцать минут в столовую санатория, пропахшую позабытыми запахами обычных советских столовок, вошел чисто выбритый, благоухающий нездешним парфюмом красивый мужчина в белоснежной сорочке, дорогом костюме и при галстуке.

Далее последовала немая сцена: бряцание ложек о тарелки прекратилось, стаканы с жидким чаем застыли в поднятых руках, точно бокалы с вином, и поэтому казалось, что сидящие за столами пациенты собираются провозгласить тост в честь вошедшего.

На фоне мужчин в футболках и спортивных шароварах с отвисшими коленками Кирилл выглядел так необычно, что даже у вечно полусонной и медлительной дежурной медсестры Раечки глаза сделались огромными.

Не отрывая сияющих, как стосвечовые лампочки, глаз от подошедшего к ней Кирилла и трепеща ресницами, Раечка не то пропела, не то спросила слабеющим голосом:

— Фамилия?

Кирилл, вполне насладившись эффектом, произведенным своим появлением, склонился к Раечке и негромко отрекомендовался:

— Шнек, Кирилл Иванович.

Раечка вздохнула всей своей полной грудью, точно хотела вдохнуть в себя целиком прекрасного незнакомца, и опять полупропела, сияя глазами и совсем теряя голову:

— А Шнек — это что-то от мясорубки?

Кирилл еще ниже склонился к Раечке. Сообщил доверительно:

— От швейной машинки…

Раечка издала что-то вроде всхлипа и принялась судорожно рыться в бумажках. Через минуту она проговорила чуть ли не со слезами в голосе:

— Вас нет в списке, — и тут же быстро поинтересовалась: — А вы на какой срок?

— Дней на пять, не больше. — И поскольку Раечка молчала и только зачарованно на него смотрела, задал наводящий вопрос: — Платить я должен вам?

Раечка опять затрепетала ресницами:

— Это к бухгалтеру. На второй этаж. Туда.

И Раечка махнула обеими руками сразу.

Несмотря на Раечкины противоречивые указания, Кирилл сразу нашел кабинет с полустершейся табличкой «Бухгалтер». Но дверь была заперта. Элегантный, в идеально чистых дорогих ботинках, он прохаживался по коридору возле двери, ловя на себе восхищенные и заинтересованные взгляды санаторской обслуги, состоящей почти сплошь из молодых симпатичных женщин. Почему-то в этот утренний час у всех оказалось дело именно на втором этаже. Женщины рассматривали Кирилла, а Кирилл рассматривал женщин. Все равно заняться ему больше было нечем.

Наконец появилась бухгалтерша, тоже вполне симпатичная женщина лет под тридцать. Даже если Кирилл своим видом и произвел на нее впечатление, виду она не подала: все же человек, постоянно имеющий дело с наличкой, безналом, платежными документами, финансовыми отчетами и налоговой инспекцией, должен обладать известной долей самообладания.

Бухгалтерша пропустила Кирилла в кабинет и закрыла дверь под завистливыми взглядами остального женского персонала.

— Вы опоздали на двадцать пять минут, — Кирилл выжидательно смотрел на бухгалтершу.

Лицо женщины порозовело от праведного гнева:

— А могла бы опоздать на час двадцать пять минут. И вообще могла бы работать всего час двадцать пять минут. Меня за это не уволят, потому что на такую зарплату другую идиотку не найдут.

Слова заученно отлетали от зубов бухгалтерши. Ясно было, что этот текст ей случается повторять вслух не один раз на дню.

Кирилл с интересом наблюдал за женщиной и вдруг спросил:

— А на сколько надо повысить зарплату, чтобы вы, дорогуша, приходили вовремя и хорошо работали?

Если бы перед ней стоял кто-то другой, а не этот прекрасно одетый мужчина с проницательными и немного насмешливыми глазами, она сочла бы вопрос пустым трепом, а ответ — простой тратой времени. Но это был другой случай.

— Примерно на треть. Столько получает бухгалтер на рембазе. — Она говорила так, точно не сомневалась, что Кириллу должно быть доподлинно известно, сколько получает бухгалтер на ремонтной базе. — Тогда бы я приходила даже на десять минут раньше, потому что сразу появилась бы конкуренция. На такие деньги сюда многие пошли бы, я бы боялась потерять место, где, помимо хорошей зарплаты, рядом врачи и лекарства, почти бесплатные, и питание по сниженным ценам.

Похоже было, что этот текст она тоже произносила неоднократно. По крайней мере, мысленно.

— Вы будете приходить вовремя, если я добьюсь повышения вам зарплаты?

— Прибегать буду! — Наверное, впервые за все годы работы в санатории глаза бухгалтерши горели настоящим служебным рвением.

Кирилл удовлетворенно кивнул, заплатил за талоны на питание и вышел. А бухгалтерша высунула голову в дверь и смотрела, как он идет по коридору.

* * *

Кирилл вышел из здания санатория, свернул к пруду. Пруд, конечно, был небольшой, но чистый. И для купания в жаркий день годился вполне. Потом пересек парк, по заброшенным аллейкам которого бродили старики и старушки, в основном — старушки парами, потому что большая часть мужского населения кучковалась возле облезлых садовых скамеек, играя или наблюдая за игрой в шашки и шахматы.

Охранник Степан даже с насиженного места привстал при виде Кирилла, признав в нем начальство из-за белой рубашки и галстука — редкого в этих местах аксессуара. Кирилл поздоровался со Степаном за руку и поинтересовался, в какой стороне находится поселок, где живут ночные сестры. Выслушав ответ и бросив на ходу растроганному чуть не до слез Степану: «Спасибо, отец!» — Кирилл вышел на дорогу и остановил первую же попутку. Впрочем, попутка остановилась, кажется, еще до того, как он поднял руку.

На боковых улочках поселка мальчишки играли в футбол, и только по центральной пылили в обе стороны грузовики и, реже, легковушки.

Увидев вошедшего во двор мастерской Кирилла в белой сорочке, при галстуке, с переброшенным через плечо пиджаком, Михаил не сразу признал в нем вчерашнего ночного потерпевшего. Он прищурился, оценивающе оглядел Кирилла, довольно сдвинул на затылок кепку и стал вытирать замасленной тряпкой руки.

Кирилл стоял посреди двора и смотрел на разбитые «жигули» и «нивы», среди которых его «мерседес» выглядел если не инопланетным, то уж точно иноземным пришельцем.

— Ну что, посчитаем? — Кирилл поздоровался с Мишкой за руку, достал мобильник и нажал на кнопку калькулятора.

— А чего ж не посчитать. — Мишка в свою очередь достал засаленный блокнот и принялся строчить со скоростью хорошо обученной стенографистки, записывая стоимость запчастей и ремонта. Судя по темпу, сложение и умножение были его любимыми математическими действиями.

Кирилл мельком глянул в протянутый блокнот.

— Лишних накрутил долларов на триста. Не пройдет.

Мишка всем своим видом постарался показать, что такое недоверие клиента его незаслуженно оскорбляет.

— Это же иномарка. А знаешь, какие цены на запчасти к иномаркам?!

Кирилл бросил пиджак на капот и стоял теперь перед Мишкой, сунув руки в карманы. Он смотрел в Мишкины честные бледно-голубые, глубоко посаженные глазки и спокойно улыбался.

— Знаю, потому что езжу только на иномарках. Считай снова.

Мишка написал в блокноте очередную цифру. Кирилл, едва глянув, цифру эту перечеркнул и написал свою.

Мишка с уважением посмотрел на Кирилла и согласился, пробурчав для порядка что-то про «обираловку».

Подхватив с капота пиджак, Кирилл поинтересовался:

— Ты когда в райцентре будешь?

— Сегодня поеду, — с готовностью отозвался Мишка.

— Купи мне сотовый телефон.

— У тебя же есть.

— Мне нужен дешевый, для местных переговоров.

Кирилл протянул Мишке деньги и прошелся к воротам. Остановился, с интересом посмотрел кругом и тут увидел в конце улицы Веру. Держа за руку худенького белобрысого мальчонку, она шла в сторону деревянного сельского магазина. Кирилл быстро оглянулся на Мишку, который, удивленно почесывая затылок, опять что-то считал в своем блокноте, крикнул ему: «Я отлучусь ненадолго!» — и быстро двинулся вслед за Верой.

* * *

Покуда Кирилл бежал по улице, вогнав в ступор двух старушек, сидевших на скамейке у забора, и стайку старшеклассниц, лузгавших семечки на ступеньках закрытой школы, Вера с сыном вошли в магазин.

Кирилл остановился, через большое запыленное окно-витрину заглянул внутрь. Сначала он видел только ведра, косы, тазы и рыболовные снасти, выставленные в витрине, а за ними — прилавок и скучающую продавщицу. Потом он увидел мальчика, который показывал пальцем на роликовые коньки. Подошедшая Вера отрицательно качала головой, а мальчик все стоял у прилавка, смотрел на коньки и что-то говорил и говорил Вере. А та всё качала и качала головой. Потом взяла сына за руку, но тот словно прилип к прилавку.

Кирилл вошел в магазин и, прежде чем продавщица успела отреагировать на его появление, попросил:

— Девушка, покажите, пожалуйста, коньки. Да-да, те, на которые указывает молодой человек.

Вера и Илья синхронно обернулись и уставились на Кирилла. Вера — с изумлением, потому что никак не ожидала встретить здесь пациента, которому предписан постельный режим. Илья — с восхищением, потому что этот высокий красивый мужчина назвал его «молодым человеком», а еще потому, что почувствовал: сейчас с ним случится то, что бывает только в сказках. Ну, хотя бы в той, девчоночьей, где тыква превращается в карету а крыса — в кучера.

Продавщица метнулась к полке, и через секунду коньки стояли на прилавке.

— Примерь, — кивнул на коньки Кирилл.

Илья шлепнулся на пол и стал быстро-быстро шнуровать ботинки.

Кирилл наклонился, постучал костяшками пальцев по твердой блестящей пластмассе.

— Великоваты малость.

— Это ничего, — как можно более убедительно проговорил Илья. — Можно бумажки подложить. Обувь всегда ведь берут навырост. — Тут голос у него задрожал, и на глаза готовы были уже навернуться слезы: неужели из-за того, что в магазине нет нужного размера, никакого чуда с ним не произойдет?

Кирилл понимающе подмигнул:

— Ты прав. Берем.

Илья, не веря своему счастью, шумно выдохнул.

— Не берем, — Вера строго посмотрела на Илью, потом так же строго на Кирилла.

Мальчик сидел на полу, прижимая коньки к груди, и, задрав голову, смотрел попеременно то на мать, то на мужчину.

— Я твой должник. Ты мне жизнь спасла. — В голосе Кирилла звучали примирительные нотки.

А Илья тем временем сложил коньки в коробку и тихонько вышел из магазина. Под осуждающим взглядом Веры Кирилл расплатился с довольной продавщицей — стоимость коньков составляла ее трехдневную выручку.

Выяснять отношения при многозначительно улыбавшейся продавщице не хотелось. Вера и Кирилл вышли на улицу. Совершенно счастливый Илья встретил обоих обожающим взглядом.

— А что надо сказать? — теперь уже непонятно было, сердится мама или нет.

От избытка чувств Илья хотел обнять незнакомого мужчину, но вместо этого только сильнее прижал к груди коробку с коньками.

— Спасибо! Теперь мы с тобой друзья на всю жизнь. Меня зовут Илья.

— Меня Кирилл.

— А, знаю. Ты тот, который разбился.

— Взрослым надо говорить не «ты разбился», а «вы разбились», — поспешно вставила Вера, боясь, как бы Илюшка по простоте душевной не выложил сейчас всё, что она вчера днем, развешивая во дворе белье, рассказала соседке Насте о невероятном появлении в их санатории московского олигарха.

— Я с ним на «ты», значит, и он может со мной на «ты». Ты меня в гости приглашаешь? — Кирилл присел перед мальчиком на корточки. — Ну, раз уж мы с тобой теперь такие друзья.

Илья вопросительно посмотрел на Веру.

— Мам, я могу его пригласить к нам в гости?

Но мама все еще, кажется, сердилась. Поэтому напрямую не ответила, а опять стала, как говорила соседка баба Катя, «читать мораль».

— О присутствующих не говорят в третьем лице.

— А что такое «третье лицо»? — не унимался Илья.

— Я, мы — первое лицо. Ты, вы — второе лицо. А он, они — третье лицо. Это про тех, кто отсутствует, а присутствующих всегда называют по имени.

На всякий случай Илья понимающе кивнул и тут же выпалил:

— Кирилл, я вас приглашаю.

Кирилл торжествующе посмотрел на Веру:

— Приглашение принято с благодарностью.

Решив, что теперь с занудством про всякие первые, вторые и третьи лица наконец-то покончено, Илья спросил, переминаясь от нетерпения:

— Мам, я могу прокатиться?

— Только на волейбольной площадке. И сразу домой.

Повизгивая от счастья, Илья бросился вдоль улицы, а Вера с Кириллом не спеша двинулись следом. Те, кто в это время оказался на улице или случайно выглянул из окна, провожали их любопытствующими взглядами.

Вера независимо подняла голову, показывая всем своим видом, что такое повышенное внимание односельчан к нестандартной ситуации с импозантным незнакомцем ей совершенно безразлично.

— А я скучал. Днем вместо тебя и девчонок какие-то непонятные тетки дежурили, а ночью мне вкололи что-то, и я спал.

— Мы в ночь через ночь. А сегодня в день Люба дежурит. Так что зря ты сюда сорвался. — Вера покосилась на Кирилла. Сейчас ей представился случай в неформальной, так сказать, обстановке задать вопрос, который со вчерашнего дня мучил не только ее, но и весь персонал санатория: — А в наших краях ты что делал?

Ответ прозвучал невероятно. Во всяком случае, ничего подобного Вера услышать не ожидала.

— Жениться хотел. Я разведенный. Моя мать псковская. Она мне и говорит: поезжай в мои родные места и выбери себе фигуристую девку из наших, местных, чтобы и жопастая, и сисястая была и чтобы готовить умела.

Вера недоверчиво посмотрела на Кирилла, однако на его лице не было и тени насмешки.

— Выбрал?

В голосе ее звучала ирония, но Кирилл ответил опять серьезно.

— Не успел. Из фирмы позвонили, без меня не могут обойтись. А тут еще эта авария. Через четыре дня совет директоров, и я должен быть в Москве, обязательно.

Кирилл остановился, поморщился и потер поясницу.

— У тебя что, радикулит? Или из-за аварии?

— Может, радикулит. Может, из-за аварии.

— И простату тебе надо проверить, — заметила Вера.

— А вот с простатой у меня все в порядке, — Кирилл насмешливо покосился на Веру и добавил, интимно понизив голос: — Не изволь беспокоиться, сестричка.

* * *

В открытые окна опять вливался запах цветущих лип, и опять пели птицы.

Санаторий постепенно отходил ко сну. В палатах гас свет. Дежурный вахтер запирал центральную дверь.

В сестринской Люба накрывала на стол. Опять, как и в позапрошлую ночь, выставлялась нехитрая закуска: огурчики, сало, картошка… Вера принесла пол-литровую бутылку разведенного медицинского спирта, Марина — помидоры со своего огорода. Только Лариса в эту ночь не дежурила, потому что днем приехал ее капитан дальнего плавания.

— Приехал. — Задумчиво произнесла Вера и разлила по стаканам спирт. — Надо же…

Никто не спросил, кто приехал. Все поняли и без дополнительных уточнений, потому что сами об этом думали.

— Повезло Ларисе. Женится он на ней и увезет ее отсюда в даль светлую, — мечтательно протянула Люба.

— А может, здесь останется, осядет, так сказать. Чай, наплавался уже, — выдвинула свое предположение Марина.

— Нет. Это вряд ли. — Версия с «далью светлой» Любе нравилась больше.

— Вот и наш олигарх жениться приехал, — Вера покачала головой. — С ума все посходили, что ли…

Марина чуть не поперхнулась огурцом:

— Это что-то новенькое. А ну-ка, подруга, выкладывай.

Вера пересказала девушкам свой дневной разговор с Кириллом.

— Так и сказал, что приехал жениться на местной? — Марина недоверчиво подняла тонкую бровь.

— Так и сказал.

— В прошлом году мы с папашкой в Москву ездили, к его родственникам. Идем, значит, по Тверской, а он мне и говорит: вот ты красивая и фигуристая, и одета модно. Можно сказать, первая девка на деревне. А в Москве все такие же: и красивые, и фигуристые, и с хорошими прическами… Спрашивается, наш пострадавший что, в Москве не мог найти девушку? Мало ли что мама велела.

Очевидно, кроме маминых пожеланий у московского бизнесмена должны были иметься какие-то более веские и логически объяснимые причины для того, чтобы ехать за триста верст киселя хлебать. И Вера попыталась эти причины выявить.

— Рассуждаем логично. В газетах пишут, что иностранцы очень ценят русских женщин и тысячами приезжают в Россию жениться. А наши олигархи не глупее же их. Если иностранцы ищут жен в русских городах, то наши теперь ищут в деревнях, потому что мы, так сказать, экологически чистый продукт.

Марине этот ход мысли понравился. Но слишком уж хорошо и гладко все у Веры получалось. Так хорошо, как в жизни не бывает. Какой-то тут должен был иметься подвох. Она опять подняла тонкую бровь:

— А почему ты решила, что он олигарх?

— Ты же сама знаешь, сколько его прикид стоит. И по всем другим параметрам подходит. Я читала журнал про московских олигархов. Им всем за тридцать, ближе к сорока, и они все с техническим образованием.

— А не слишком ли он молод для олигарха-то? И какое у него образование, мы тоже не знаем. Может, он Институт культуры кончал и диплом ему выдали за два прихлопа, три притопа.

— Да не похоже. Я Мишку сегодня днем встретила. Так он мне рассказал, что наш олигарх даже лучше его, может быть, разбирается в автомобилях. Я думаю, он из инженеров. Доктора, учителя, культработники так в технике не разбираются. Но мы можем спросить его об образовании.

— А на чем эти олигархи свои денежки заработали, в журнале про это написано? — Марина продолжала гнуть свою линию и задавать неприятные вопросы, которые так и норовили разрушить благостный образ красавца олигарха.

Но Вера с толку себя сбить не позволила, а невозмутимо, точно речь шла о совершенно обыденном деле, сказала:

— Написано. В основном на нефти и газе.

— Вот-вот! У нас нет ни нефти, ни газа, поэтому и олигархов нет, — Марина победоносно обвела глазами подруг: теперь наконец-то нашлось логическое объяснение тому, что они все не замужем. — Ни тебе нефти, ни тебе газа!

— Некоторые заработали на электронике, на торговле продуктами питания. А мы сейчас его пригласим на чай и спросим. Что скажешь, Маруся?

— Он главного врача послал, а нас пошлет еще дальше.

— А какие еще приметы у московских олигархов? — Люба мечтательно накручивала на палец белокурый локон.

— Все женаты вторым браком. В журнале так и написано.

— Сегодня все мужики после тридцати, а не только олигархи, женаты вторым браком. — Люба выдернула палец, и локон, пружиня, стал раскачиваться у нее надо лбом. Люба, скосив глаза к носу, наблюдала за ним и загадочно улыбалась.

Вера внимательно присмотрелась к подруге.

— Люб, ты чего это? Ты сегодня и в день работала. К нему в палату заходила?

— Лучше бы не заходила, — Люба опять закрутила и отпустила над своим носом локон.

Теперь и Марина с любопытством посмотрела на нее.

— По попе погладил? Быстро колись.

— Если бы! — Люба перестала напускать на себя загадочность и выпалила: — Говорит, Люба, Люба, какая у тебя замечательная фигура. Сними халат и пройдись по палате голой, а я тебе за показ пятьдесят долларов дам. — Люба обвела взглядом подруг, оценивая эффект, произведенный ее признанием, и констатировала: — Он псих.

Какое впечатление история про показ произвела на Веру, было не совсем понятно, потому что она хоть и поморщилась с досадой, но ответила спокойно и резонно:

— По моим наблюдениям, он если и псих, то деловой псих. А отказалась зря. Когда человек хочет найти жену, он имеет право, чтобы ему показали объект. Люба, пока есть на что посмотреть, это надо показывать.

— Девочки, ему сейчас не до показов. У него запор. Признался, что давно стула нет. Я ему касторового масла дала, и то не помогло, — буднично произнесла Марина.

— А вот это уже серьезно. — Вера допила рюмку и встала: — Пойду посмотрю, как он там.

Кирилл лежал на кровати и при свете ночника читал оставленный кем-то в тумбочке потрепанный детектив. Остановившись в дверях, Вера поинтересовалась:

— Стул был сегодня?

Кирилл поверх книги взглянул на Веру:

— Стул не был, — и продолжил чтение.

— Пойдем, клизму поставлю.

Кирилл опустил книгу на лицо и сложил руки поверх одеяла.

— Не пойду.

— Стесняешься? К стоматологу ходишь, рот раскрываешь и не стесняешься. А рот — тот же зад, в один входит, из другого выходит. Это миллионами лет отработанная технология жизни. — Кирилл продолжал лежать с книгой на лице, делая вид, что спит. — Пойдем в процедурную, сам себе клизму поставишь.

Кирилл снял с лица книгу. Недоверчиво поинтересовался:

— Это как же я сам себе поставлю?

Вере хотелось рассмеяться, но ни один мускул на ее лице не дрогнул.

— Так и поставишь. Ляжешь на левый бок и воткнешь себе в задницу наконечник. А я выйду, чтобы тебя не смущать.

Кирилл понял, что отступать ему некуда.

— Точно выйдешь? — Он смотрел на Веру снизу вверх, как провинившийся школьник на учительницу. Вера кивнула с максимальной серьезностью. Кирилл обреченно вздохнул: — Ну, тогда пошли.

Сидя на топчане в процедурной, Кирилл мрачно наблюдал, как Вера наполняет водой и вешает на штатив кружку Эсмарха.

Закончив приготовления, она повернулась к Кириллу и молча, жестом показала ему, что надо делать. Тот тоже молча, глазами показал ей на выход. Пожелав ему удачи, Вера вышла.

Кирилл настороженно посмотрел на дверь, приспустил спортивные штаны, лег на левый бок лицом к стене и попытался сделать все так, как ему было велено.

Вера некоторое время стояла под дверью и слушала, как чертыхается в процедурной Кирилл. Потом решительно открыла дверь и вошла.

Пока Кирилл протестующе мычал, пытаясь натянуть штаны, и даже два раза стукнулся лбом о холодную кафельную стену процедурной, Вера быстро ввела ему наконечник клизмы.

— Спокойно… Дыши глубже. Небольшой геморрой. Это нормально. У всех начальников, шоферов, а теперь и у бизнесменов в твоем возрасте есть геморрой.

— И у шоферов тоже? — уже не оказывая никакого сопротивления, пробурчал Кирилл.

— У шоферов, как и у начальников и бизнесменов, сидячая работа… Так. Хорошо. А теперь медленно, по стеночке к своей палате и в туалет.

Она похлопала по плечу все еще уткнувшегося в стену Кирилла и вышла из процедурной.

— Ну как? Не пытался он тебя по попе гладить? — Марина насмешливо посмотрела на Веру.

— Сегодня по попе его гладила я. Минут через сорок, девочки, он будет готов к полноценному общению. Тогда и расспросим его, каким образом куют современных олигархов и где она, эта всесоюзная кузница кадров.

Когда через час Вера заглянула в палату Кирилла, тот опять читал, лежа поверх одеяла. Смеющимися глазами он снова посмотрел на Веру поверх книги.

— Кажется, все вопросы излишни. — Вера отметила, что ее пациент заметно повеселел.

— Я такого блаженства давно не испытывал.

Вера подошла к Кириллу, села на край кровати.

— Вот-вот! Ценить надо и радоваться, что получается. У нас один мужчина недавно отдыхал. Утром проснулся, а пописать не может. Аденома простаты. Сделали ему бужирование. Он и говорит: я такого счастья даже с женщиной не испытывал. Когда можешь легко пописать и опорожнить кишечник, говорит, это даже лучше, чем оргазм.

Кирилл смеющимися глазами рассматривал Веру.

— Тот мужик был явно не романтик. Но в чем-то он прав. А раз так, за удовольствие надо платить.

Кирилл встал, открыл холодильник, под удивленным взглядом Веры достал две бутылки шампанского, икру красную и черную, шпроты, нарезки колбасы, буженины, ветчины.

— Когда успел запастись?

— Заплатил буфетчице, она и заполнила холодильник. Зови девчонок. Я накрываю поляну.

За окнами санатория была глубокая ночь, а в сестринской тихо играла музыка. На полу стояла пустая бутылка из-под шампанского. Настольная лампа освещала стол с остатками ночного пиршества. Марина разлила по стаканам шампанское из второй бутылки. Они с Верой чокнулись и продолжили исподволь наблюдать за танцующими в полумраке Любой и Кириллом.

Заметив, что Кирилл попытался крепче прижать Любу к себе и даже положить руки ей ниже поясницы, Вера отвернулась и стала смотреть на стакан, в котором поднимались и с нежным шорохом лопались пузырьки шампанского.

От стола хорошо было слышно, о чем тихо переговаривались танцующие.

Подняв к Кириллу прелестное полудетское веснушчатое лицо, Люба говорила:

— Я дважды поступала в медицинский институт и дважды заваливалась. Могли зачислить на коммерческое, но откуда у меня такие деньги?! И вообще сейчас без денег ничего не делается.

Кирилл продолжал настойчиво прижимать Любу к себе, а Люба настойчиво отстранялась.

— То, что молодая, — рассуждал вслух Кирилл, — это достоинство, то, что претенциозная, — недостаток.

Вера одним глотком допила шампанское и спросила у Марины:

— «Претенциозная» — как точно перевести?

Марина усмехнулась.

— Выдрючивается, значит.

Кирилл продолжал танцевать, а взгляд его сделался отсутствующим. Люба беспокойно оглянулась на Веру и Марину. Но Кирилл, разговаривая точно сам с собой, крепко держал ее за талию.

— Поступала в институт и завалилась. А может быть, она тупая? Или правда не повезло? Но я могу оплатить ее учебу на коммерческом отделении. Пока учится, она родит ребенка или двух, или трех. К диплому дети подрастут, и ее можно будет направить на стажировку в Институт сердца в Германии, в Мюнхен… Но без показа не возьму. Ни за что. Показ тела — это принципиально…

Люба слушала как зачарованная. Она уже не пыталась отодвинуться от Кирилла, и его руки спокойно разгуливали по всему ее теперь совсем податливому телу.

Кирилл склонился к Любиному ушку и тихо сказал, глядя при этом почему-то на Веру, на ее освещенный лампой нежный профиль:

— Когда все разойдутся, приходи ко мне, обсудим кое-что…

Люба подняла на Кирилла прозрачные глаза и неуверенно возразила:

— Вам вредно напряжение.

Кирилл засмеялся и еще плотнее прижал ее к себе.

— Наоборот. Напряжение положительными эмоциями способствует выздоровлению.

Тут музыка закончилась, и Люба с Кириллом вернулись к столу.

Решив, что после танца с Любой клиент достаточно размяк, бдительность его притуплена и он готов отвечать на любые вопросы, Марина приступила к основному пункту этого мероприятия.

— А можно спросить? У вас какое образование: гуманитарное или техническое?

Кирилл, поставив локти на стол и положив подбородок на сцепленные ладони, внимательно рассматривал лицо Марины. Задержал взгляд на ее полных, красиво очерченных губах. Дождался, когда Марина покраснеет, и серьезно ответил:

— Образование у нас техническое.

— А какой у вас бизнес?

Теперь Кирилл смотрел на Марину сквозь стакан с шампанским, ответил уклончиво:

— Электроника, телекоммуникации.

Марина понимающе кивнула, бросила довольный взгляд на Веру с Любой и продолжила:

— А жилплощадь?

Вера не выдержала, хлопнула по столу ладонью, как бы говоря: «Кончай, Маруська! Совесть надо иметь».

Но Кирилл, похоже, не испытывал неудобства и был готов отвечать на все поставленные вопросы.

— Я живу один после развода. В основном за городом. У меня коттедж на Николиной горе…

— Я читала про Николину гору. Там Никита Михалков живет, — слабым эхом отозвалась со своего места Люба.

Но Марину сейчас никакие подробности из жизни звезд не интересовали. Ее интересовали вполне конкретные, земные, приземленные даже вещи.

— А жена на коттедж не претендовала при разводе?

Глаза Кирилла мерцали в полутьме, и понять их выражение становилось все труднее.

— Ей осталась хорошая большая квартира в центре, а мне — коттедж.

— А дети у вас есть?

Тут Вера демонстративно поднялась со своего места и пошла ставить чайник.

Кирилл проводил ее взглядом:

— Дочь. Еще будут вопросы. Нет? Тогда, может, потанцуем?

Кирилл основательно приобнял Марину. Взгляд его опять сделался отрешенным.

— Она мне нравится. Она замечательно танцует. Они обе мне нравятся. Но у меня может быть только одна жена. Значит, только через показ. — Кирилл склонился к Марине: — Приходи ко мне, когда все закончится.

— На показ? — в голосе Марины звучали почти деловые нотки.

Кирилл коснулся губами ее шеи:

— Показ может быть взаимным…

От чая Кирилл отказался. Отвесив общий галантный поклон и еще раз пообещав решить все имеющиеся проблемы, он отправился в свою палату, заметив попутно что-то про печальную холостяцкую участь.

Некоторое время спустя дверь тихо скрипнула, и в палату Кирилла снова зашла Вера. И он снова посмотрел на нее поверх затрепанной книжки.

Вера подошла. Села на кровать. Взяла из его рук книгу. Кирилл закинул руки за голову, смотрел на Веру и улыбался. Она тоже смотрела на него, но без улыбки.

— Не спится?

— Я жду гостей.

Вера быстро опустила и снова подняла глаза. Кирилл внимательно наблюдал за ней.

— Не жди. Девки не придут.

Кирилл приподнялся на локте. Заглянул Вере прямо в лицо.

— Поспорим?

Вера с деланным равнодушием отвернулась. Теперь Кирилл видел ее тонкую нежную шею с пульсирующей жилкой возле ключицы и прядь светлых волос, выбившуюся из прически. Он хотел протянуть руку к этой светлой пряди, но удержался.

Все так же глядя в сторону, Вера сказала почти безразлично:

— Проспоришь. Марина не будет рисковать. У нее жених стоматолог. Там, правда, есть проблемы. Но Маринкин отец над ними работает. А Любе вот-вот могут сделать предложение. Правда, уже два года не делают, но тоже все шансы есть. Если серьезные намерения, то и у тебя, конечно, есть шанс. А если за просто так, то не получится. — Теперь Вера смотрела прямо в глаза Кириллу: — Девки они хорошие, и женами будут хорошими.

Кирилл кивнул, мол, допускаю. Подумал и спросил:

— А рыжая врачиха? Чего ее, кстати, нет сегодня?

— Лариса Петровна… Опоздал. Утром к ней жених приезжает. Капитан третьего ранга дальнего плавания. Вот ей сегодня отгул и дали.

— Ах, рыжая, рыжая… Бедовый цвет. И давно она в ваши места перебралась?

— А ты откуда знаешь, что она не местная? Или свояк свояка чует издалека? Правильно угадал. Она москвичка.

— Ничего я не знаю. И не гадал. Просто так спросил. А муж у нее где?

— Муж ее бросил. Еще беременную. Но ты у нее сам лучше спроси, если так интересно.

— Спрошу. Обязательно спрошу. Я вообще люблю задавать вопросы. Почти как Маруся.

Кирилл взял Верину ладонь, приложил к губам внутренней стороной, поцеловал в самую серединку. Вера попыталась освободить руку, но ничего у нее не получилось. А может, не очень-то она и старалась. Исподлобья она смотрела на Кирилла.

— А мне почему ты показ не предлагаешь?

Кирилл взял вторую Верину руку. Положил на свою грудь, прямо против сердца. Накрыл своей ладонью. Улыбнулся.

— Боюсь, что откажешь.

Вера с сомнением покачала головой. Кирилл не был похож на мужчину, который боится отказа. Такие вообще не знают, что такое отказ.

— По первому разу все отказывают. — Она чувствовала, как его сердце колотится почти у нее в руке.

— А у меня мало времени осталось, могу не дождаться.

Вера потянула свои руки из рук Кирилла.

— Дождешься.

— Обещаешь? — Кирилл разжал свои ладони, выпустил ее руки на волю. Вера вздохнула не то с облегчением, не то с сожалением. Улыбнулась:

— Обещаю. А пока, может, тебе снотворного дать? У нас девки нравственные, не придут, я редко ошибаюсь.

Кирилл ничего на это не ответил, подождал, пока за Верой закроется дверь, взял книжку и снова стал читать.

Минут через двадцать в коридоре послышались легкие быстрые шаги. Дверь тихонько отворилась, и в палату проскользнула Люба.

Она стояла у двери и теребила кушак своего короткого белого халатика.

— Как вы себя чувствуете? — ее хорошенькое личико побледнело от волнения, и веснушки проступили на нем еще ярче.

Кирилл отложил книгу, сел на кровати, подсунув под спину подушку.

— К показу готов.

Люба продолжала стоять поодаль. Она быстро-быстро перебирала тонкими пальчиками концы кушака и так же быстро, с придыханием, говорила:

— Я не понимаю ваших странностей. Я спрашивала у замужних женщин. Никто из них показа не делал. А многие из них уже по нескольку лет замужем и раздеваются только при потушенном свете.

Кирилл всплеснул руками:

— Теперь ясно, почему в стране так много разводов.

— Разве из-за этого разводы? — наивно удивилась Люба, перестала мучить свой кушак и подошла поближе к кровати.

— В основном из-за этого. — Кирилл говорил совершенно серьезно. А выражения его глаз Люба не видела, потому что ночник находился над головой Кирилла и освещал только его макушку. — И пьянство из-за этого, и импотенция. Мужчины не видят женщину, не возбуждаются. У мужчин пропадает стимул к работе, к деньгам, они начинают пить. — Кирилл говорил все более убедительно. А мужчина должен знать, что, просыпаясь, каждое утро он будет видеть замечательное тело, и мужчина с нетерпением будет ждать вечера, чтобы снова увидеть это тело. А я мужчина, я такой же, как все… Ты смущаешься, я тебя понимаю, но через смущение надо перешагнуть. Хорошо бы немного подождать, скоро станет совсем светло. Обнаженная женщина в утренних лучах солнца… Что может быть прекраснее?

— Я не могу ждать. — Люба оглянулась на дверь и заморгала. — Я должна быть в своем отделении.

Люба глубоко вздохнула, зажмурилась, точно собиралась прыгнуть в холодную воду, быстро расстегнула и сбросила халат, потом, после секундного колебания, лифчик.

— Пожалуйста, сними и трусики. И пройдись.

Быстрым движением ног Люба переступила через трусики и осталась стоять на месте. Она смотрела на Кирилла прозрачными глазами и прикрывалась ладонями жестом Венеры Милосской, если предположить, что у той вообще были когда-то руки.

— Подойди ко мне, — тихо попросил Кирилл.

Люба послушно, как ребенок, исполнила его просьбу. Кирилл схватил Любу за руку, потянул к кровати. Ойкнула, в считанные секунды оделась и выскочила из палаты.

Прошло еще минут двадцать, и дверь снова скрипнула. Кирилл снова отложил книгу. Он, собственно, и не рассчитывал узнать этой ночью, чем закончится незатейливая история известной детективной писательницы. У него на эту ночь были другие планы.

Марина смотрела на него от двери горячими, чуть раскосыми цыганскими глазами.

— Нарушение санаторного режима, Кирилл Иванович. Ночью надо спать.

В Марине уже не было почти ничего девического, незавершенного, как в Любе. Весь ее облик дышал силой, состоявшейся, но невостребованной женской красотой.

Кирилл любовался ею, сидя по-турецки в кровати:

— Только вместе с тобой.

Марина расстегнула верхнюю пуговичку на халате.

— В оплату санаторной путевки эти услуги не включены.

— Оплатим дополнительно.

Кирилл потянулся к Марине, но она сделала предостерегающий жест рукой и улыбнулась своим красиво очерченным ртом.

— Ваше предложение будет рассмотрено позже.

Кирилл рассмеялся и обхватил себя обеими руками за плечи, точно добровольно влез в смирительную рубашку.

— О’кей! Пока я согласен на показ.

— Показ так показ.

Марина повернулась спиной к Кириллу и сбросила халатик, под которым уже не было ни лифчика, ни трусиков. Легким движением рук она распустила волосы, медленно повернулась и прошлась по палате, как ходят манекенщицы по подиуму — то ли по телевизору насмотрелась, то ли от природы была в ней эта грация.

Марина исполняла что-то вроде танца. Кирилл, не двигаясь с места, наблюдал за ней.

— Ты прекрасна. Иди ко мне.

Но Марина кончиком ноги подцепила с пола халат, мгновенно оделась, сверкнула насмешливыми глазами.

— Утром деньги, вечером стулья.

Кирилл достал из нагрудного кармана рубашки пятьдесят долларов. Марина двумя пальчиками выхватила деньги, послала Кириллу воздушный поцелуй и выскочила из палаты.

Кирилл тихо рассмеялся и несколько раз ткнул кулаком подушку. Довольно оглядел палату, которая все еще была, казалось, наполнена присутствием молодых прекрасных женщин, сладко потянулся и погасил ночник — было уже почти светло.

В липах напротив его окна проснулась и защебетала птица. Потом другая. Потом еще одна. А через несколько минут взошло солнце. Но этого Кирилл уже не видел. Он крепко спал и во сне продолжал улыбаться чему-то.

* * *

…Ему снова снилась молодая рыжая женщина. Они шли, обнявшись, через какую-то темную подворотню, и он, воспользовавшись тем, что никто не видит, хотел поцеловать ее. Но она смеялась и отворачивала лицо. Потом они входили в темный подъезд, поднимались по лестнице, оказывались в неубранной грязной квартире, где были еще какие-то мужчины и женщины. Потом была комната с обшарпанными обоями, и светящееся тело рыжеволосой молодой женщины, и родинка под ее левой грудью. Женщина склонялась над ним, и сияние от ее тела становилось совершенно нестерпимым, горячим.

…Кирилл проснулся от того, что солнце било ему прямо в глаза. Он натянул на голову простыню и лежал не шевелясь, переживая заново то, что минуту назад пережил во сне. Потом резко сел на кровати, огляделся, поднял с пола так и не дочитанный детектив. Рядом с книгой валялась заколка. Кирилл поднял и ее. Подумал: «Марусина. Выронила, когда волосы распускала во время показа», улыбнулся и заложил этой заколкой страницу. Потом быстро оделся и через несколько минут уже ловил на дороге попутку.

В поселке все было точно так же, как вчера. Пыльные пустые улицы. Из дворов пятиэтажек — вопли мальчишек, играющих в футбол. Редкие прохожие, все больше пожилые женщины в линялых юбках и кофтах.

Ворота во двор Мишкиной мастерской были раскрыты настежь, а сам он лежал по пояс под черным «мерседесом». Кирилл стоял посреди двора и молча наблюдал, как работает Мишка. А работал Мишка медленно. Кирилл не выдержал, зашел в мастерскую, снял с крючка какую-то старую ремонтную робу, переоделся и тоже забрался под машину.

Два часа спустя они сидели за грубо сколоченным столом. На газете лежали остатки соленого леща, Кирилл разлил по стаканам последнюю бутылку пива.

Разговор шел о недостатках отечественного автопрома. Потом Мишка вспомнил и о местных проблемах: проехался по адресу районного начальства, мол, дороги в таком состоянии, а никому вроде и дела нет. Говорил он все это с некоторым прицелом: по деревне уже прошел слух, что попавший в аварию москвич — не то какой-то крупный чиновник, не то еще круче — олигарх. Значит, в любом случае, мог он или словечко на верху замолвить, или деньгами помочь. А денег, говорят, у этих олигархов — куры не клюют. Мишка был доволен собой: все же он сумел воспользоваться своим знакомством с пользой для общего дела. И гость к их проблемам отнесся вроде как с пониманием — сидел, потягивал пивко и головой задумчиво кивал.

Когда разговор совсем себя исчерпал, Мишка достал с полки и положил на стол коробку с сотовым телефоном.

— Они потребовали уплатить за будущие переговоры. Квитанция в коробке.

Кирилл достал деньги.

— Спасибо. Отслужу. — Подбросил в руке коробку и спросил, не глядя на Мишку: — Как думаешь, она дома?

Мишка уставился маленькими белесыми глазками на Кирилла. Ответил с усмешкой, даже не поинтересовавшись, о ком идет речь:

— Дома, где ж еще-то. — Мишка откинулся на спинку стула, огляделся, развел руками, приглашая и Кирилла посмотреть кругом себя: — У нас ходить некуда, кроме магазина. А у продавщицы сейчас обеденный перерыв. Значит, все бабы в поселке дома.

Кирилл допил пиво. Переодеваясь в гараже, поинтересовался из-за открытой двери:

— Так, может, к подруге в гости зашла?

Мишка с досадой мотнул головой. Он-то думал, что разбередил душу богатому москвичу местными проблемами, а того, оказывается, вон что интересует. Отрезал грубовато:

— В деревне днем по гостям не ходят. — Помолчал, подумал и добавил не совсем к месту: — Хорошая она баба, а я дурак. — И, не прощаясь, опять полез под машину.

Вера таскала воду из колодца. Это было уже десятое ведро, а железная двухсотлитровая бочка была еще наполовину пуста. Вера вздохнула и вспомнила покойницу мать. Та бы сейчас сказала не «наполовину пуста», а «наполовину полна». Вера посмотрела на Илюшку, который возился между грядками со своим трансформером. Он, точно почувствовав взгляд матери, поднял голову и улыбнулся от уха до уха. И Вера тоже улыбнулась, решив, что, если тебе так улыбаются, — бочка все же наполовину полна. Она потерла поясницу и снова забросила ведро. Вдруг на рукоять ворота рядом с ее рукой легла мужская рука, и Кирилл осторожно оттеснил Веру от колодца.

Через несколько минут бочка была заполнена до краев. Кирилл подмигнул Илье, а Веру спросил, кивнув на разобранный насос:

— Почему уродуемся, а не пользуемся насосом?

— Мишка разобрал, а собрать все не соберется. Днем ко мне заходить побаивается, а ночью он мне сам не нужен. — Вера покосилась на Илью, который вился возле них, точно хвостик. Кирилл тоже посмотрел на Илью, опять подмигнул:

— А мы не боязливые, правда? Давай помогай.

Илюшка счастливо выдохнул и кинулся собирать разбросанные части насоса.

Вера, сунув руки в кармашки пестрого сарафана, разглядывала сидящих на земле Кирилла и Илью. Потом спохватилась:

— Есть будешь?

— С удовольствием.

— Ну, тогда заканчивайте и поднимайтесь.

Вера взлетела на пятый этаж. Сдернула со стула и убрала в шкаф кофточку, собрала с пола Илюшкины игрушки. Огляделась. Увидела свое жилище глазами красивого, привыкшего к роскоши мужчины, который должен был подняться сюда с минуты на минуту. Собственная бедность поразила ее. То, о чем она приучила себя не думать, воспринимать как данность, просто не замечать, стало вдруг особенно очевидным. Шкаф и две кровати из ДСП, тахта, на которой умирала мать, материн же еще трельяж, таких давно не делают, — «мой антиквариат», говорила про него Вера, — книжная полка, возле окна — маленький письменный стол, для Илюшки, ведь в школу в этом году… А ели они за угловым столиком в шестиметровой кухне.

Вера стояла посреди комнаты и растерянно озиралась. Но тут увидела свое отражение в дверце шкафа: стройная, молодая, с нежным овалом лица, светящимися глазами… Вера пригладила волосы, улыбнулась подбадривающе своему отражению, опять подумала: «А все же бочка наполовину полна» — и пошла накрывать на стол.

Когда через полчаса Кирилл с Ильей позвонили в дверь, на плите уже стоял разогретый борщ, в сковородке шкворчали котлеты, а на столе сверкали капельками воды вымытые огурцы, редиска, помидоры и листья салата.

— Ну, мальчики, мыть руки и за стол!

Кирилл достал из сумки телефон.

— Я с подарком. На второй кнопке мой номер, можешь звонить всегда. Остальные нужные телефоны Илья запрограммирует.

На Верины хоромы Кирилл и не глянул. А в кухню ее вписался так, точно всю жизнь здесь сидел. Вера вытирала полотенцем мокрые руки и смотрела на Кирилла. Тот подхватил с тарелки огурец, поинтересовался:

— Выпить не найдется?

Вера точно из ступора вышла, заговорила быстро:

— Конечно, найдется. У меня всегда есть неприкосновенный запас в виде бутылки. Мало ли надо что-то по хозяйству, за бутылку всё делают.

Кирилл рассмеялся:

— Ну так доставай свой энзе. Я как раз тот, кто за бутылку всё делает. — Он улыбнулся Илье, который давно уже все смолотил, а теперь сидел и, открыв рот, смотрел на Кирилла. — А ты, дружище, раз поел, хватай ролики и — на улицу. Мне с твоей мамой поговорить надо.

Кирилл разлил по рюмкам водку. Он выпил, а Вера только пригубила. Теперь она сидела на Илюшкином месте и ладонью собирала хлебные крошки со стола.

— После таких подарков я не знаю, как себя вести. Я сразу оказалась в неравном положении. Я же отдарить не смогу.

— Мне приятно, что ты радуешься, мне этого вполне достаточно.

Кирилл снова наполнил свою рюмку. Перехватил взгляд Веры.

— Обычно я пью немного, так, для расслабления. У меня весь день в напряжении. А сейчас я почти на отдыхе, могу себе позволить. — Он быстро опрокинул рюмку, закусил огурцом. Почувствовал, как голова его сделалась легкой, даже тупая боль, которая то и дело беспокоила его после аварии, теперь отпустила. — А знаешь, что я решил? — глаза у Кирилла загорелись. — Надо тебя ставить старшей медсестрой санатория. Надо разрушать этот стереотип: как главная, так хамка. Ты умная, в меру интеллигентная и способная к компромиссам, потому что руководить — это значит находить компромиссы между желаниями одних и нежеланиями других.

Вера удивленно подняла брови. Ясно было, что к такому повороту разговора она совсем не готова. А комплимент про интеллигентность и компромисс вообще показался ей довольно сомнительным.

— Объясни-ка более популярно про мой компромисс.

И Кирилл принялся объяснять. Ему вдруг ужасно захотелось сделать что-то хорошее и для Веры, и для Марины с Любой. Сделать что-то такое, чего эти девушки были достойны, но по какой-то несправедливости не имели.

— Понимаешь, когда меня привезли к вам, первое, что я увидел, — это склоненное надо мной прелестное лицо. Перевожу взгляд ниже, заглядываю под халат, вижу замечательную грудь и высказываю естественное мужское желание: хочу потрогать. Девяносто процентов женщин сказали бы «Еще чего!», или «Хам!», или «Пошел вон, идиот!». А ты ответила: «Потрогай». И сразу купила меня на всю жизнь. И я тогда подумал, что такие женщины, как ты, склонные к компромиссам, могут быть и хорошими женами, и успешными руководительницами.

Ясно было, что за Веру он все уже решил. Но Вера не привыкла, чтобы кто-то, пусть это даже московский олигарх, вот так распоряжался ее судьбой. Взгляд ее сделался отчужденным.

— Поняла. Ты меня делаешь старшей сестрой санатория. — Вера поставила на стол локти, подперла кулачками подбородок. — А как насчет женитьбы? Я ведь женщина свободная. — Она вызывающе смотрела на Кирилла.

Кирилл не стушевался.

— Этот вопрос у меня в стадии обдумывания. Но если я ставлю цель, я ее добиваюсь.

Вера скептически подняла брови:

— Ну да. Это мы знаем. Через показ. А я решила, что тебе рыжие нравятся.

— Насчет рыжих ты хорошо подметила. Только это уже в прошлой жизни. А кстати, зря я с тобой не поспорил. Девочки пришли, и показ был. — Лицо у Веры вспыхнуло. Но Кирилл этого не заметил, потому что сидел против солнца и видел в основном не саму Веру, а теплое сияние вокруг нее. — Маруся пришла за деньги. Люба за так. А может, это я замешкался — она сразу после показа выскочила. Но я деньги ей отдам.

Вера встала из-за стола. Повернулась спиной к Кириллу. Сказала с обидой:

— Это все от нищеты.

А про себя подумала: «И еще от униженности».

За девочек ей было обидно. А может, еще больше за то, что Кирилл — умный вроде, а таких очевидных вещей не понимает.

— Но, насколько я знаю, у Маруси отец богатый, да и жених не бедный, стоматологи ведь хорошо зарабатывают. Почему они пошли на показ? Это же моя дурость. Могу купить, показывайте! Нет, ну ты ответь, зачем они это сделали?

Вера повернулась к Кириллу. Теперь он видел ее темный силуэт на фоне солнца.

— Слушай, Шнек, ты Гоголя в школе учил? Про птицу-тройку читал? «Куда же несешься ты, птица-тройка? Дай ответ! Не дает ответа». Великий писатель ответа не дал, а ты хочешь, чтобы дала ответ сельская медсестра?

По Вериному тону ясно было, что она рассердилась не на шутку. Кирилл поднял руки в знак капитуляции. Сказал примирительно, но как о деле уже решенном:

— Ты уже не просто медсестра, ты уже почти старшая медсестра!

* * *

Торговля, как всегда, закончилась быстро. Приехали к восьми утра, заняли свое место на рынке, Марина повязала белоснежную косынку, надела такой же фартук поверх открытой блузки и шортиков (кипятила и крахмалила вместе со своим сестринским халатом), и первые покупатели потянулись именно к ней: молодой, красивой, сияющей чистотой. И вот в начале одиннадцатого Егор уже складывал ящики из-под помидоров, огурцов, редиски и картошки в прицеп старой «волги». Пенсионерки, торгующие по соседству, вздохнули с облегчением: наконец-то удачливые конкуренты собираются восвояси.

В машине Егор пересчитал выручку. Мельком взглянув на руки отца, Марина с внезапной досадой представила, как вечером тот понесет эти деньги в сберкассу. Резко нажала на сцепление. Машину дернуло. Егор удивленно поднял глаза, но Марина уже выруливала на главную улицу райцентра.

Ехали молча. Егору не хотелось портить такой славный денек: ясный, нежаркий, полный сверкающей листвы за окнами машины.

Потом не выдержал, спросил:

— Заезжать будем?

Марина смотрела на дорогу, и выражения ее глаз Егор не видел.

— Почему не заехать…

Голос Марины звучал равнодушно, но это равнодушие как раз и не нравилось Егору. Он сердито засопел и, увидев нужный поворот, рявкнул:

— Ну тогда сворачивай, что ли!

Новая стоматологическая поликлиника стояла на самой окраине райцентра. Марина припарковалась. Хлопнула дверцей. Даже в зеркало заднего обзора не посмотрела, поправляя прическу и макияж, как делала обычно, выходя из машины. Это Егору тоже не понравилось. Он нахмурился и вслед за дочерью зашел внутрь поликлиники.

Марина шла мимо сидящих в очередях пенсионеров. Остановилась возле двери с надписью «Протезирование». Под недовольный ропот очереди заглянула в кабинет. Егор, опустив голову, топтался рядом, точно собравшийся боднуть старый бык.

Через несколько минут из кабинета вышел мужчина, в чьей наружности, кроме высокого роста, примечательными были разве что тонкие губы, настороженные серые глаза и уши, как-то по особенному торчащие из-под врачебной шапочки. Рядом с яркой цветущей Мариной он выглядел совсем бледно. «Под пятую копирку его сделали», — в сердцах сказал однажды про жениха дочери Егор.

И голос у стоматолога был тоже бесцветный, ровный. И когда он здоровался, то смотрел не в глаза, а куда-то поверх плеча. С Мариной жених тоже поздоровался за руку. При этом его уши слегка порозовели.

Под любопытствующими взглядами очереди и перешептывания пожилых теток они прошли на лестничную площадку. Мужчины стояли и молча курили. Марина тоже стояла, облокотившись о лестничные перила, и тоже молча смотрела на них.

Мимо то и дело шныряли симпатичные молоденькие медсестры в коротких халатиках, таких же, какой носила на своей работе Марина. Девушки здоровались с Марининым женихом, бросали придирчивый взгляд на саму Марину и вопросительный на Егора. «А старый хрыч что здесь делает?» — читалось в этих мимолетных взглядах.

Первым не выдержал Егор.

— Ты хотя бы тысячу сбросить можешь?

В грубоватом голосе Егора звучали просительные нотки. Марина с сочувствием посмотрела на отца. Перевела помрачневший взгляд на жениха. Но тот ровным голосом, точно объясняя незадачливому ученику задачку, проговорил:

— Не могу. Я хочу купить списанное оборудование, подремонтировать и поставить на «газель». До этого еще никто не додумался: передвижной кабинет протезирования. Приезжаю в деревню, снимаю слепки, в следующий раз подгоняю. Эта идея окупится в дальнейшем.

Егор вздохнул:

— То-то и оно, что в дальнейшем. А деньги я тебе должен выложить сейчас. Когда я женился, мы над приданым смеялись. Не только в долларах, в рублях ничего не брали. Кроватное — одеяла, подушки, простыни — за невестой, конечно, причиталось.

Жених улыбнулся тонким ртом. Изрек назидательно:

— Такова участь отцов дочерей. Они всегда вкладывались в приданое.

Глаза Егора потемнели. Но он сдержался.

— Пока вкладываюсь только я. А что твои родители?

Жених опять улыбнулся тонким ртом. Ответил невозмутимо:

— Они вложились в мое образование.

Марина вздохнула и закатила глаза. Эта история про белого бычка ей давно уже надоела.

Егор крякнул и, не прощаясь, пошел вниз по лестнице.

Марина улыбнулась жениху. Взяла его за руку. Но в этот момент как раз мимо пробегала медсестричка, и жених руку свою из Марининой руки осторожно вынул.

Марина сделала вид, что ничего не заметила.

— В субботу приедешь?

Жених опять улыбнулся тонким ртом.

— Не получится. Мне сдают под стоматологический кабинет в аренду подвальное помещение. Надо начинать ремонт.

Марина понимающе кивнула. Надо было прощаться. На площадку выскочила очередная молоденькая медсестричка. Под ее насмешливым взглядом Марина демонстративно поцеловала жениха. Тот лишь бледно улыбнулся в ответ.

…Ехали молча. Только завидев первые дома поселка, Егор сказал:

— Придется соглашаться на его условия. Других женихов у нас нет.

Голос у Марины зазвенел:

— Не скажи. В санатории сейчас олигарх московский лечится. Я ему очень приглянулась. Он даже мне за показ пятьдесят долларов предложил.

Егор с беспокойством посмотрел на дочь.

— Не дури, Маринка. Что еще за показ?

Марина прибавила газу.

— А чтобы как манекенщица пройтись, показаться!

Егор удивленно охнул:

— За пройтись — пятьдесят долларов? Он что, дурачок?

Больше Егор до самого дома вопросов не задавал, только косился на дочь. Переваривал информацию, наверное.

* * *

Люба услышала шум подъезжающего грузовика, грохнула утюг на подставку, метнулась к окошку. Серафима неодобрительно посмотрела на нее, но смолчала. Ругаться с Любой ей сегодня не хотелось: голова и без того была тяжелая. Утром по телевизору пообещали и бурю магнитную и дождь одновременно.

Люба с досадой отошла от окна. Тимур опять остановил машину за два дома от них. И теперь шел по улице, украдкой оглядываясь, не видит ли кто. Возле калитки остановился, согнулся, будто бы зашнуровывал развязавшийся шнурок. Потом скользнул в их палисадник.

Тимур еще и стукнуть не успел, а Люба уже открыла дверь.

— Здравствуйте, девочки!

— Здравствуй, мальчонка! — Серафима даже не повернулась от телевизора. А что, разве три дня назад она Тимура не видела? Он что, подрос за эти три дня или волос на его башке прибавилось? Нет. Всё такой же мелкий, шустрый, с залысинами. И смотрит быстрыми глазками, чуть склонив вбок голову, точно воробей, который норовит клюнуть. Разве он пара ее Любаньке? Дура девка, и что она в нем нашла? Ухватилась, как утопающий за соломинку. Это при ее-то красоте.

Люба стояла беленькая, ладная, теребила пуговки на халатике. Тимур жадно на нее глянул, потер руки. Повернулся к Серафиме.

— Чего это вы в помещениях сидите, бабушка? На воздух пора.

Подхватил Серафиму, перекинул через плечо, точно свернутый ковер, и понес во двор.

— Не хочу на воздух, не хочу! — Серафима молотила сухими кулачками в спину Тимура. — Дождь сегодня обещали! — Скрюченным пальцем Серафима успела подцепить со спинки стула свой любимый платок. — Не хочу я на воздух!

Тимур бабкины вопли не слушал, усадил ее и саду на скамейку. Серафима ловко схватила его за майку.

— Чего я, как идиотка, буду зря сидеть. Принеси вязанье.

Тимур забежал в дом, вынес вязанье и бросился назад, не услышав или сделав вид, что не услышал, как Серафима пробурчала ему в след:

— У-у-у! Басурманин!

Через окно Люба бросила виноватый взгляд на Серафиму и задернула занавески. Тимур влетел, быстрый, суетливый, принялся нетерпеливыми пальцами расстегивать на ней халатик, горячо дышал в шею. Люба улыбалась его нетерпению, и быстрому лопотанию, которого она, впрочем, не понимала. Главным был для нее был тот факт, что Тимур ее любит, что она ему нужна, пусть даже так, наспех. Хотя и эта радость давно уже была отравлена.

Тимур привычно опрокинул Любу на кровать, тоже радуясь, что именно ему принадлежат эти рассыпавшиеся по подушке белокурые локоны, подрагивающие при каждом его резком движении, это податливое молодое тело, усыпанное по плечам и груди мелкими нежными веснушками.

Тимур откинулся, радостно и бессмысленно улыбнулся в потолок. Люба отвернулась от него, загородилась полудетским плечиком, вздохнула. Тимур понял это по-своему: ловко прижался к белой Любиной спине своим сухим вертким телом, опять залопотал что-то в шею. Но Люба Тимура плечом от себя отодвинула и сама от него отстранилась.

— Не приходи больше, я в Москву уезжаю.

Тимуру вникать в суть сказанного было сейчас совершенно ни к чему. Другое было у него на уме. Поэтому ответил он быстро и легко:

— Я и в Москву к тебе буду приезжать. — И снова к Любе придвинулся.

Но Люба снова отодвинулась и произнесла тихо, по-детски обиженно:

— Ты лучше сюда приехал бы не в белый день. На ночь остался бы.

Наконец Тимур смекнул, к чему эти вздохи и обиженный тон. Но сделал вид, что не понял. Сработал под дурачка:

— Так ты же в ночь дежуришь!

Люба повернулась к нему, зашептала, сглатывая горячие слезы обиды:

— Не каждую же ночь, а в ночь через ночь. А ты, а ты… — И слезы покатились по ее щекам. — А ты своей мамаши боишься. — Тимур присвистнул, вон ты, мол, куда опять гнешь. Выпустил Любу из своих жилистых рук. Лицо у него сделалось скучным. Тогда Люба обхватила Тимура руками за шею, опять зашептала горячо: — Ну ладно. Боишься регистрироваться — не надо. Давай поживем так. Но чтоб не прятаться.

Тимур быстро шарил глазами по потолку, подбирал веские аргументы для ответа. Нашел, вздохнул облегченно:

— Да ведь ты все собираешься уйти учиться на доктора, а выучишься и бросишь меня, простого работягу.

Теперь получалось вроде так, что это Люба Тимура обидеть норовит, что в ней вся проблема. Но Люба приподнялась на локте, заглянула Тимуру в лицо и с готовностью выпалила:

— А тогда я не пойду учиться!

Тимур такого поворота событий не ожидал. И жертвы такие ему тоже не требовались. Теперь он от Любы отодвинулся, молчал вроде как расстроенно, а сам думал, чем крыть. Крыть было нечем. Поэтому спросил с деланным равнодушием:

— А в Москву собираешься, есть предложения, что ли?

Теперь Люба не спешила с ответом. Смотрела в потолок, нанизывала на пальчик и отпускала упругий белокурый локон.

— Да так… Один отдыхающий из Москвы предлагает. — Люба покосилась на Тимура. Увидела, как настороженно сузились у того глаза. Продолжила, сама все больше уверяясь в том, что говорит. — Обещает даже оплачивать учебу на коммерческом отделении, если я завалюсь на бюджетное в медицинский институт.

— А взамен чего просит? — Голос у Тимура звучал равнодушно, но плечо одеревенело. Это Люба ясно почувствовала.

— Чего просит-то? — Она опять покосилась на Тимура. Ответила спокойно, как само собой разумеющееся: — А то же, что вы, мужики, всегда просите.

Тимур хохотнул, цикнул зубом:

— Если только это, то этих радостей у него в Москве даже больше, чем у нас. В Москве женщин больше, чем мужчин.

По голосу Тимура ясно было, что он злится. И это Любе сейчас нравилось. Она опять накрутила на пальчик локон, потом, скосив глаза, следила, как он пружинит перед ее носом.

— Так, может, влюбился.

Тимур посмотрел на Любу, на ее такое желанное, ладное, едва прикрытое простыней тело: как же в это да не влюбиться? Тимур сглотнул слюну, отвел с деланным равнодушием глаза:

— Может быть, конечно, все. Но сколько москвичей к нам ни приезжало, и дачи снимали, и в командировку, — и что-то никого из наших девок в Москву не увезли.

— Значит, я первой буду, — упрямо ответила Люба, села в кровати и тут только заметила, что в комнате потемнело, а в окошко стучит мелкий дождик. — Ой, дождь пошел! — Она схватила халатик. — Скорей Серафиму заноси!

Серафима, нахохлившись, сидела на скамейке и куталась в свой платок. Сейчас она была похожа на старую мокрую ворону с обвисшими крыльями. Тимур подхватил ее на руки, как ребенка. Понес в дом. Серафима ни слова не сказала. Только лицо отвернула. Люба тут же засуетилась, стала переодевать Серафиму в сухое.

Тимур помялся на пороге. Почувствовал, что он здесь совершенно лишний. Сказал неуверенно:

— Ну, я тогда поехал.

Ни Люба, ни Серафима ему не ответили, точно его тут уже и не было.

* * *

В советские времена главный врач санатория Грачев Вячеслав Германович никакими особыми врачебными достижениями не блистал, а двигался в основном по комсомольско-партийной линии. Сначала в институте в качестве секретаря комсомольской организации факультета, потом в районной больнице в качестве не столько кардиолога, сколько секретаря парторганизации.

В начале девяностых, когда наступили совсем уж лихие времена, его старый друг еще по институтским временам, а тогда крупный чиновник районного масштаба, отвечающий за местное здравоохранение, устроил Вячеславу Германовичу место зама главного врача заштатного санатория «Красные сосны». Место было, в сущности, дрянь. Но пришлось оно как нельзя кстати, потому что оказалось первым и последним хоть сколь-нибудь стоящим в карьере Вячеслава Германовича, который лечить хорошо не умел, а вот руководить людьми с грехом пополам научился.

Дело в том, что вскоре после его нового назначения компартию отменили, и друг Вячеслава Германовича из начальства сделался какой-то совсем уж мелкой и никому не нужной сошкой. Санаторий из «Красных сосен» переименовали в «Удельное». Впрочем, старожилы говорили, что именно так называлось имение местных графов, еще в гражданскую национализированное и отданное под военный госпиталь.

А Вячеслав Германович на новом месте укрепился. И через несколько лет, с почетом отправив на пенсию главного врача, своего шефа, занял его место. По прежним своим мелкоаппаратным играм он знал, что менять надо всю команду. В результате нескольких нехитрых ходов с инвентаризацией он сменил прежнюю старшую медсестру на новую, с литыми икрами и тугой грудью громкоголосую ухватистую Полину. Полина стала исправно выполнять обязанности старшей медсестры. А заодно очень кстати дала Вячеславу Германовичу, не слишком счастливому в браке, утвердиться в его мужской состоятельности. И потом неоднократно эту уверенность в нем укрепила.

Уже более десяти лет Вячеслав Германович был полновластным хозяином в своей маленькой вотчине. Даже чехарда «наверху», бесконечные перестановки в районном руководстве не касались Вячеслава Германовича. Представители районной власти редко вспоминали о санатории «Удельное». А на случай, когда вспомнят, Вячеслав Германович оборудовал специальную палату повышенной комфортности и построил два VIP-коттеджа. Поэтому власть уезжала из «Удельного» в самом приятном расположении духа, обычно даже не заглядывая в основной корпус.

И вот теперь, с появлением в санатории неопознанного московского потерпевшего, Вячеслав Германович потерял покой. Потерпевший, конечно, здорово приложился головой и нес временами полную, с точки зрения Вячеслава Германовича, околесицу. Но и помимо последствий ушиба головы чувствовалось в его манере общаться что-то безбашенное, настораживающее, внушающее мелкому функционеру Вячеславу Германовичу безотчетное чувство тревоги.

Именно новому пациенту и было посвящено очередное утреннее совещание в кабинете главного врача. Он даже вызвал из отгула Ларису, поскольку именно в ее дежурство поступил к ним этот московский не то олигарх, не то чиновник.

И сейчас, на совещании, он обращался в основном к ней. А на остальных врачей, все больше плотных теток предпенсионного возраста, он если и поглядывал строго, так для того только, чтобы они понимали: тема этого совещания важна и касается решительно всех.

Вячеслав Германович значительно поднял брови:

— Что в милиции выяснили про этого сумасшедшего?

Лариса злилась. Что за срочность такая? Зачем потребовалось отрывать ее от почти состоявшегося жениха, который и приехал-то всего на несколько дней. А сколько на эти несколько дней было возложено ожиданий!

Она молча рассматривала бугристую, в пегих заплешинах голову Вячеслава Германовича. Наслаждалась его нетерпением. Когда главврач уже начал нервно ерзать на стуле, спокойно отчиталась:

— Владельцем машины является он сам, наш пациент Шнек. В аварии никто не пострадал. Ничего противозаконного не произошло, и милиция отказывается делать запросы о личности пострадавшего. Наша милиция вообще не любит связываться с москвичами, мало ли какие у них там родственники или знакомые. — Лариса полюбовалась бледностью, залившей щеки главного, вбила последний гвоздь: — По документам он помощник советника Президента РФ.

— А что такое помощник советника Президента РФ? — Вячеслав Германович вытер вспотевший лоб ладонью.

— Это помощник советника президента.

Вячеслав Германович нахмурился. Он не понял, что значит этот ответ, — шутит Лариса Петровна или говорит серьезно. Но ругаться с ней было ему сейчас совсем не с руки. Из всех присутствующих у нее одной был уже налажен контакт с этим непонятным Шнеком.

Вячеслав Германович достал из стола лист бумаги, заполненный размашистым уверенным почерком.

— Этот Шнек написал мне предложение, чтобы я увеличил зарплату бухгалтеру. Как я на это предложение должен реагировать?

Он обвел присутствующих вопросительно-удивленным взглядом, приглашая вместе подивиться таким чудесам. Красивое, чуть надменное лицо Ларисы Петровны было, как назло, совершенно непроницаемым.

— Разумное предложение. Она хороший бухгалтер.

Вячеслав Германович пропустил, казалось, это соображение мимо ушей. Помялся немного, спросил:

— Шнек — еврейская фамилия?

— А это что-то меняет? — невозмутимо поинтересовалась Лариса.

— В правительстве опять много евреев, — доверительно понизив голос, сообщил коллективу Вячеслав Германович. — И они опять оказывают влияние. — Вячеслав Германович значительно поднял брови.

Лариса перестала сдерживаться. Сказала раздраженно:

— Фамилия Шнек может быть и немецкой. Сейчас в паспортах национальность не пишут. Честно говоря, национальность пострадавшего меня мало волнует. Меня волнует, что без томографа и консультаций с опытным невропатологом мы не можем поставить диагноз.

Ларисин тон подействовал на главврача отрезвляюще. Он сразу же вспомнил о своих прямых обязанностях, но и тут не упустил случая брызнуть ядом в пациента Шнека, который никак не хотел поддаваться идентификации.

— Я звонил. Этого Шнека в областном центре поставили в очередь на томограф. Но это не меньше недели. Если он такой влиятельный, пусть насчет него из Москвы позвонят. Нонна Викторовна, — Вячеслав Германович обратился к врачихе, с которой в первый день так неудачно зашел в палату к потерпевшему, — вам вопрос как к невропатологу, заслуженному врачу и, в конце концов, моему заместителю: в вашей практике было, чтобы больной не отличал, о чем он думает и что говорит?

Нонна Викторовна колыхнулась своим большим телом и пошла красными пятнами. Бремя ответственности давило на нее. В такой ситуации нужно было взвешивать каждое слово.

— В моей практике такого не было, но в медицинской литературе подобные случаи описаны. — Нонна Викторовна обвела коллег беспокойным взглядом. — В народе про таких говорят: заговаривается! — В кабинете повисла тишина. Нонна Викторовна и сама чувствовала, что такая формулировка диагноза, мягко говоря, далека от научной. — Но я же не невропатолог, я физиотерапевт и только исполняю обязанности невропатолога. — Она оправдывалась, и теперь пятнами пошло не только ее испуганное лицо, но и шея.

Старые врачихи обменивались многозначительными взглядами и криво улыбались. Каждая из них считала, что именно она достойна занимать место зама главного врача, а не более молодая, но, как выяснилось, менее компетентная Нонка.

Вячеслав Германович чутко уловил настроение коллектива. Сдвинул строго брови. Только междоусобиц ему сейчас и не хватало.

— Спасибо. Все свободны.

Лариса с облегчением вздохнула. Но тут главврач придержал ее за рукав.

— А вы, Лариса Петровна, останьтесь.

Вячеслав Германович подождал, пока все покинут кабинет. Указал Ларисе на стул возле своего стола. Лариса села так, чтобы главврач видел ее целиком. Положила ногу на ногу. Короткий халатик поднялся еще выше. Лариса знала, что к женской красоте Вячеслав Германович весьма неравнодушен, и сейчас ее точеные ноги в изящных туфельках будут сбивать его с толку. Это была ее маленькая женская месть главврачу за испорченный отгул.

Вячеслав Германович несколько раз чиркнул глазами по ее гладким коленкам. Попытался собраться с мыслями. Лариса глумливо покачала носком туфельки. Перехватила взгляд главврача. Невинно улыбнулась.

Вячеслав Германович вытер пот со лба и заговорил:

— Пребывание этого Шнека в санатории сказывается разлагающе на персонале. Мне сообщили, что он устроил вечеринку с ночными сестрами. — Он выжидательно смотрел на Ларису. Но та молчала. — И вообще с ним много непонятного. Откуда он знает про вице-губернатора Кислюка, который стал куратором здравоохранения только три дня назад? Значит, его проинформировали еще в Москве. — Теперь в голосе главврача звучали просительные нотки: — Лариса, вы же в Москве жили, он тоже москвич. Поговорите с ним, как с земляком.

Лариса смотрела на Вячеслава Германовича без всякого сочувствия.

— У меня не получится. Он утверждает, что я кого-то убила.

— Только этого нам не хватало. — Сообщение Ларисы подтверждало его подозрения относительно психического состояния потерпевшего. — Я опасаюсь его видеть, потому что он хамит мне прямо в лицо. Ему же вполне может показаться, что и я кого-нибудь убил!

— А вы поручите его старшей медсестре. Она его так обхамит, что все остальные ему покажутся ангелами.

Вячеслав Германович строго сдвинул брови. Он понял, куда клонит Лариса. Раньше бы она себе такого не позволила. А вот теперь, с появлением этого Шнека, — пожалуйста.

— Не надо наговаривать на Полину. Она хороший работник. Да, хамовата немного, но и такая категория работников нужна. Кого-то должны бояться. Меня вот что беспокоит. Мне докладывают, что он разговаривает с нашими пациентами и сотрудниками и многое узнает от них. А что, если работникам администрации президента РФ поручено, когда они выезжают в регионы, собирать материал о том, что происходит на местах?

Вячеслав Германович выжидательно смотрел на Ларису. Но та совсем не собиралась облегчать главврачу жизнь.

— Значит, в Москве будут знать, чем народ живет.

— Да что им народ! Народ ведь не уволишь. А руководство можно уволить. — Вячеслав Германович страдальчески закатил глаза, но в ответном прямом взгляде Ларисы взаимопонимания он не встретил. — Я доложил в администрацию района о появлении на моей территории этого Шнека. Мне рекомендовали максимально изолировать его от пациентов.

— Не можем же мы его закрыть в палате.

— Закрывать не надо. Его надо переселить в один из коттеджей. И уважение окажем, и выполним указание районной администрации об изоляции. И хорошо бы его перевести на постельный режим. — Главврач понял, что хватил лишку. И тут же к месту вспомнил про желание московского гостя иметь всех сестер санатория, а ночных особенно. Так что этот постельный режим мог выйти главному врачу совсем уж боком. Вячеслав Германович целомудренно потупил глаза. — Но это, конечно, вам решать, Лариса Петровна. — Лариса поняла главврача. Опять качнула носком туфельки, но промолчала. Ждала, что еще скажет шеф. — А что же мне делать с повышением зарплаты бухгалтеру? Повышать или не повышать?

— Лучше всегда повышать.

Не этой подсказки ждал Вячеслав Германович от Ларисы. Стал рассуждать вслух:

— Может начаться цепная реакция. И в других службах начнут требовать, ссылаясь на данный прецедент. А может, мне с ним переговорить и понять, чего от него еще ждать? Лариса, вы могли бы присутствовать при этом разговоре?

— Я в отгуле. Ко мне жених приехал.

Вячеслав Германович поморщился. Этот Ларисин жених был сейчас совсем некстати.

— Да-да. Я помню. Это тот моряк, который у нас в прошлом году отдыхал. Капитан-лейтенант, кажется?

— Он теперь капитан третьего ранга.

— Поздравляю. — Вячеслав Германович отреагировал совсем вяло. Перспектива общения с московским пациентом его совсем не радовала. — Придется мне говорить с этим Шнеком один на один. Может, это и лучше: если хамить будет, никто не услышит хоть. — Вячеслав Германович даже повеселел немного, приняв наконец-то решение. — А в коттедж мы его все-таки переселим. Сегодня же!

К концу дня старшая медсестра уже не могла скрывать своего раздражения. Ей было поручено переселить пациента из Москвы в один из коттеджей, а его самого с утра ни в санатории, ни на прилегающей к нему территории не было. И Полина закипала все больше и больше. Две молоденькие медсестры уже плакали по углам. А отдыхающие, знакомые с крутым нравом Полины, предусмотрительно обходили ее стороной.

Утром, после совещания, когда врачихи разошлись по своим кабинетам и эта гордячка Лариса тоже вышла из кабинета главного, сильнее, чем обычно, хлопнув дверью, Вячеслав Германович специально Полину вызвал. Говорил доверительно и со значением. И на ее распирающую халат грудь он смотрел, как в старые добрые времена. Полина ностальгически вздохнула, порозовела под слоем тонального крема и подалась грудью вперед. Но Вячеслав Германович быстренько глаза опустил. Полина опять вздохнула, поджала губы и сказала, что все сделает в лучшем виде.

Шнек появился ближе к ужину. Он шел по главной аллее санаторского парка, а встречные старики и старушки привставали со скамеек и с ним почтительно здоровались. Полина несколько секунд наблюдала триумфальное шествие Шнека из окна своего кабинета. Потом уверенным шагом армейского прапорщика двинулась наперехват.

Кирилла она встретила уже на подступах к главному зданию. Перегородила вход грудью. Кирилл остановился, удивленно, сверху вниз разглядывая мощную грудь низкорослой Полины. Точнее, ее лопающийся на груди халат.

Информацию о готовящемся переселении он воспринял спокойно и даже с некоторым интересом. Он позволил Полине отконвоировать себя в сторону одного из коттеджей, того, что стоял совсем на отшибе. Там он молча и вполне добродушно осмотрел наличествующие удобства. Полина снисходительно за ним наблюдала. Задание шефа по депортации Шнека оказалось совсем несложным.

Шнек закончил осмотр. С приветливой улыбкой посмотрел на старшую медсестру.

— И это номер повышенной комфортности? — Глаза москвича из приветливо-улыбающихся вдруг сделались ледяными. — Поселяться и оплачивать такие апартаменты отказываюсь!

Полина была немного сбита с толку, но быстро сориентировалась. За то ее и держали.

— Мотивируйте! — И она стукнула пухлой рукой с облупленным маникюром по спинке потертого диванчика.

Поднялось маленькое облачко пыли. Кирилл подождал, пока оно осядет обратно на диван.

— Повышенная комфортность — это дополнительные услуги. Таких услуг нет. Холодильник — явный антиквариат, без морозильной камеры. Телевизор черно-белый. В туалете нет ни мыла, ни туалетной бумаги, я и в корпусе все время одалживаюсь мылом и бумагой у медсестер. Нет полотенец для ног. Нет купального халата и одноразовых тапочек. Нет туалетного набора, куда входят шампуни, крем для бритья, одноразовая бритва.

Лицо Полины осталось непроницаемым. Некоторое время она молча смотрела на потерпевшего Шнека. Такое поведение могло объяснить только одно: этот Шнек действительно здорово повредился головой. И к тому же он нахал редкостный.

Сунув руки в карманы халата, Полина отчеканила:

— Может, у вас в Москве и меняют бритвы каждый день, но здесь не Москва. Здесь Россия.

Полина замолкла, сама подивившись значительности, даже афористичности сказанного. Грудь ее от полноты чувств опять всколыхнулась.

Кирилл покосился на грудь медсестры. И тут же так ловко перевернул последние слова Полины, что та пожалела о сказанном.

— А вы что, не хотите поднять Россию до уровня цивилизованного государства? Тогда вам не место на государственной службе! — И Шнек сделал шаг в сторону Полины. Та слегка попятилась. И даже оглянулась испуганно, потому что взгляд потерпевшего Шнека сделался вдруг отсутствующим, а сам потерпевший заговорил точно сам с собой. — В первую очередь, конечно, надо увольнять главного врача и вместе с ним, естественно, старшую медсестру. Кто заменит? — На этом месте Полина начала задом пятиться к двери и скоро оказалась на крыльце коттеджа. А Шнек, наступая, продолжал. — Как кто? Главным врачом может стать Лариса Петровна. А кстати, в каких отношениях старшая медсестра с главным врачом? Наверняка в интимных. Сообщить об этом его жене и ее мужу. Пусть разбираются. Надо ее немедленно увольнять. С обязанностями старшей медсестры отлично справится Вера Брусничкина.

Полину бросило в жар. Сдерживаться она больше не могла.

— Ты говори, да не заговаривайся! Не моему мужу, а твоей жене напишем. Бордель ночью кто устроил? Кого назначать и кого снимать, без тебя разберемся!

Кирилл увидел на дорожке возле коттеджа пожилую семейную пару. Это было как раз то, что нужно. Он шлепнул старшую сестру по упругому заду.

От этого удара Полина подскочила с готовностью резинового мячика:

— Даже если ты чокнутый, я тебе этого не спущу! Меня и в девках никто за задницу не трогал!

Это спорное утверждение Кирилл оставил на совести Полины, а сам едва успел увернуться от тумака. Размахивая короткими толстыми руками, Полина шла на Кирилла тараном. Он пятился и громко призывал Полину одуматься.

Пожилая семейная пара с тревогой наблюдала за этой сценой. Кирилл соскочил с крыльца, бросился к ним, почти умоляя:

— Помогите, ради бога! Она требует интимных отношений, а я в данный момент не в форме. — Кирилл сделал вид, что хочет спрятаться за их спинами. — Вы ведь сможете подтвердить, что меня преследуют?

Полина наконец-то сообразила, в какую ловушку попала, охнула и, сыпля проклятьями, бросилась к главному корпусу.

* * *

Очередной день подходил к концу. Пациенты разбредались по палатам. Кирилл лежал поверх одеяла, читал детектив. Отложил книгу. Прислушался. Из коридора доносились тихие всхлипывания и Верин успокаивающий голос.

Кирилл вышел в коридор. На сестринском посту сидели Вера и Люба. По Любиному хорошенькому личику катились слезы, а Вера что-то тихо увещевающее говорила ей.

Кирилл облокотился на стойку.

— Добрый вечер, девушки! Чем могу помочь?

Люба мотнула кудрявой головой, поспешно вытерла слезы и убежала. Кирилл сел на ее место, рядом с Верой. Заглянул ей в лицо: сердится ли еще на сегодняшнюю дневную перепалку? По выражению Вериного лица получалось, что уже не сердится.

— Что все-таки случилось?

— Старшая медсестра ее облаяла. Когда-то она была любовницей главного врача и с тех пор считает, что ей все дозволено.

— Я так и думал! Есть у меня интуиция! Такие жопастые крашеные блондинки с перманентом всегда нравились начальству среднего звена.

Вера покосилась насмешливо. Сказала, желая подразнить:

— А я? У меня по габаритам те же самые достоинства.

— И ты тоже нравишься, хоть и некрашеная. И без этого мерзкого перманента.

— Вот-вот. Мы нравимся, а жениться на нас не хотите. Полина — это только повод поплакать. Не в ней дело. К Полине привыкли давно. А дело в том, что к Любе один шофер-татарин уже два года ходит. Помнишь, я рассказывала тебе? Перед показом. Ну вот. Ходит он, ходит, а предложение не делает.

— То, что татарин, это принципиально?

Вера удивилась. Потом поняла, к чему вопрос.

— Да нет. Просто шоферов много, а из татар он один. Скажешь «татарин», и больше объяснять ничего не надо.

— Татарин так татарин. А чем мотивирует, что не женится?

— Его мать не разрешает. У них, у татар, принято на своих татарках жениться.

— Ладно, я проанализирую ситуацию и помогу решить эту проблему.

Вера рассмеялась. В своих силах потерпевший Шнек сомневаться не привык. Но было это, похоже, не от самоуверенности, а от полудетского романтического желания восстановить справедливость. Интересно. Донкихоты в их края еще не забредали.

— Тогда и Марине помоги. Ее жених-стоматолог требует с Маринкиного отца пять тысяч баксов приданого, иначе не хочет жениться. Ты же вроде богатенький, одолжи денег.

Но Кирилл эту наживку не заглотил. Ответил серьезно:

— А ты одолжила бы денег человеку, которого знаешь два дня? Не одолжила бы! И я не одолжу. Давно сказано: не давай голодному рыбу, а дай удочку, чтобы он ее поймал. И я дам девочкам удочки, чтобы они ловили свою рыбку.

— И что же это за удочки?

— А ты скажи Любе, чтобы она устроила мне встречу с этим татарином. Скажи ей, что завтра во второй половине дня приеду.

— Предположим. А с Мариной что?

— И с ее стоматологом мне тоже нужна встреча.

Вера с сомнением покачала головой:

— А если он сюда не захочет ехать?

— Тогда я поеду к нему.

— Поняла. Если гора не идет к Магомету…

— Тогда пусть идет к ебеной матери.

Вера поморщилась:

— Не матерись больше при мне, иначе испортишь хорошее впечатление, которое на меня произвел.

Кирилл наклонился к Вере. Почти коснулся губами светлой прядки волос на шее.

— Если произвел, то не буду. — Взял Верину руку в свою. Заглянул в глаза. — А ты помнишь, что мне обещала?

Вера внимательно рассматривала лицо Кирилла. Будто изучала. Провела указательным пальцем по бровям, по губам.

— Ну, если обещала… — Хлопнула дверь. В конце коридора показалась санитарка Раечка. Вера отодвинулась от Кирилла. Поправила волосы. Сказала: — Больной Шнек, идите в палату. Лекарство я принесу.

Время тянулось на удивление медленно. Кирилл слышал, как дважды прошаркал до туалета и обратно старик из восьмой палаты. Попробовал читать, но ничего у него не получалось. И, кажется, это тоже длилось бесконечно долго. Настолько долго, что звук постепенно перестал быть звуком, а превратился в маленькую светящуюся точку. Точка эта все приближалась, росла и наконец превратилась в отверстие в конце длинного тоннеля. И он бежал вместе с молодой рыжеволосой женщиной в сторону этого света. Они спасались от погони, и там, в конце тоннеля, было спасение. Бежать уже не было сил. Кирилл остановился, спросил женщину:

— Зачем ты убила его?

Она только молча покачала головой. Взяла его разгоряченное бегом лицо в свои прохладные руки. Вдруг отверстие в конце тоннеля стало стремительно отдаляться. Оно делалось все меньше и меньше, пока не превратилось в светящуюся точку.

Кирилл открыл глаза и увидел Веру. Она сидела возле него на кровати и гладила его по лицу прохладной ладонью.

— Заснул?

Кирилл обнял Веру, потянул к себе. Она осторожно высвободилась.

— Подожди. Я спросить хочу. Вот ты подарил мне мобильный, Илье — ролики. Хочешь устроить меня на новую должность. А что дальше?

Кирилл сел на постели. Стал загибать пальцы.

— Может быть три варианта. Первый! У нас с тобой возникает страстный роман. Потом я уезжаю, и ты меня тут же забываешь.

— А ты?

Кирилл развел руками:

— И я тоже.

Этот вариант Вере, похоже, не понравился.

— А второй вариант?

— У нас возникает роман. Мы влюбляемся друг в друга, женимся, живем долго и счастливо и умираем в один и тот же день.

Это было значительно лучше. Но оставался еще один.

— А третий?

— Третий вариант такой. Никакого романа нет. Мишка заканчивает ремонт «мерседеса», я уезжаю и никогда о тебе даже не вспоминаю.

Кирилл выжидательно смотрел на Веру. В парке пел соловей, а запах лип наполнял палату ароматом сладким и одновременно томительным.

— Третий вариант самый неинтересный, — тихо сказала Вера.

— Но в наших силах сделать его интересным.

Кирилл снова притянул Веру к себе. Одной рукой начал расстегивать на ней халат, другой — снимать трусики.

— Не надо. У меня есть принципы… — Кирилл разжал руки. Лицо его поскучнело. Сейчас Вера скажет что-нибудь вроде: «Сначала штамп в паспорт, а потом все остальное». Что поделать. Даже лучшие представители прекрасной половины человечества в ответственные минуты иногда говорят пошлости. Вера вполне насладилась выражением его лица. Закончила фразу: — …трусики я всегда снимаю сама.

Кирилл засмеялся, снова обхватил ее.

— Так снимай! Ты же обещала! У меня осталось всего два дня.

— Подожди. Я должна кого-нибудь посадить на своем посту. У одного отдыхающего мерцательная аритмия. Мало ли что, чтобы меня позвали.

— Тогда, может быть, пока небольшой показ, минуты на две-три, а?

Вера встала с постели, поправила волосы, одернула халатик.

— А может, мне интересен взаимный показ.

Следующий вопрос Кирилла застал ее почти в дверях.

— Вер, а ты замуж хочешь выйти?

Вера обернулась, прислонилась к косяку. Ответила обескураживающее прямо.

— Я же не глупая. В моем возрасте да с ребенком у меня шансы почти нулевые. — Потом улыбнулась. — Но ты все же определись. Девки уже шеи вымыли. Если они на показ пошли, то пойдут на все остальное.

Кирилл быстро замотал головой:

— Не хочу я от них остального. У Марины стоматолог есть, у Любы татарин, а я хочу быть у тебя. Я тебя умоляю, уходи быстрей и приходи быстрей.

Санитарка Тонечка, положив голову на руки, дремала на сестринском посту. Вера подлетела, схватила зеркальце, помаду, расческу. Тонечка открыла сонные глаза. Понимающе ухмыльнулась. Но на эту ухмылку Вере было сейчас наплевать. Подкрашивая губы, она давала Тоне четкие указания:

— Если у деда из двадцать второй палаты начнется приступ, таблетку нитроглицерина сразу под язык и быстро за мной.

— Врача будить?

— Конечно. Но я быстрее прибегу.

Вера распустила волосы, расчесала, потом снова сколола на затылке гребнем. Теперь, когда Кирилл вынет гребень, волосы рассыплются по ее плечам блестящей светлой волной.

Тонечка оценивающе оглядела Веру.

— К дурачку собираешься?

— А для этого дела ума особого не надо.

Тонечка примирительно кивнула:

— Я тоже заметила. Чем мужик глупее, тем он еблее. Но врачи говорят, что экспериментально это не доказано. А ты как считаешь?

— А я пока нахожусь в процессе осмысления.

Руки у Кирилла были сухими и теплыми. И очень удобными. Она поместилась в них вся и сразу. Одежда как-то сама собой тут же исчезла с ее тела. Кирилл одну руку завел ей за спину, другую под поясницу. Прижал к себе. Поцеловал. Классно поцеловал. Про то, что олигархи умеют так целоваться, ни в одном журнале написано не было. У большинства из этих олигархов вид вообще был такой, точно целоваться они не умеют. И девочки их не любят. Видимо, Кирилл принадлежал к небольшому исключению из правил. И действовал он с отменным знанием дела.

Вера уперлась в грудь Кирилла ладонями:

— Пожалуйста, подожди.

Кирилл приподнялся на локте. Ласково Верины руки отвел.

— И почему вы всегда оттягиваете этот момент?

— Потому что в этот момент мы — принцессы.

— А мы в этот момент из принцесс хотим сделать королев, — и он погасил ночник.

Вера долго не возвращалась. Марина выглянула в коридор. Увидела на сестринском посту дремлющую Тонечку. Это было странно. На месте Тони должна была сидеть Вера. А на нынешнюю ночь у Марины были некоторые планы. В эту ночь очень ей хотелось по-своему поквитаться с лопоухим женихом-стоматологом. И эти ее мстительные планы были связаны с московским олигархом.

Марина сняла туфельки, взяла их в руку и тихонько двинулась по коридору мимо поста.

Тонечка приоткрыла сонный глаз. Сказала тихо и ехидно:

— Маруся, если ты к московскому дурачку, то это место занято другой абитуриенткой.

Марина остановилась, надела туфли, посмотрела на Тонечку.

— Любкой?

— Веркой.

— Не по Сеньке шапка.

— Не скажи. Помнишь, в прошлом году в поселке марафон проводили, когда участвовали все возрастные группы, и победили не самые молодые. А Верка старше вас всего ненамного. Марусь, посиди на посту малость, я в туалет сбегаю.

Марина кивнула, но, как только Тонечка исчезла в конце коридора, бросилась на цыпочках к палате Кирилла. Приложила ухо к двери. Услышала голоса. Тихий Верин смех. Потом только дыхание двух людей. Звуки, доносящиеся из палаты, были настолько красноречивы, что изображение дорисовывалось само собой.

Немного задыхающийся голос Кирилла сказал:

— Что ты делаешь?

— Считаю пульс под нагрузкой.

— И ты во время любви можешь заниматься посторонними вещами?

— Какие же посторонние, если это забота о тебе. — Верин голос тоже звучал прерывисто. — Твоя травма еще не диагностирована.

— И как пульс? Просчитала?

— Сердце у тебя в норме, наполнение хорошее. Ты молодец! Ты замечательный любовник.

В конце коридора раздались шаги Тонечки. Марина отскочила от двери и продолжения разговора уже не слышала. Впрочем, ей и без того все было предельно ясно.

Кирилл затянулся сигаретой. Отогнал рукой дым от Вериного лица. Она потянулась. Поцеловала его в плечо.

— Кури. Мне не мешает. Мне нравится, как ты куришь.

— Ты сказала, что я хороший любовник. Это правда?

— Конечно правда.

— А чего ты меня хвалила, как ребенка?

— А вы, мужики, как дети. Если вас не похвалишь, вы все быстренько заканчиваете. А у нас потом от недополучения голова болит. Поэтому вас надо хвалить, чтобы вы старались.

— Какие вы циничные.

— Мы практичные.

Кирилл затушил сигарету, прижал Веру к себе.

— Ты ко мне в Москву приедешь?

— Конечно приеду. Я сама хотела попросить твой адрес. Мне Илье надо Красную площадь, Кремль и Третьяковскую галерею показать.

Кирилл засмеялся тихо:

— Вот уж правда, простота хуже воровства. Женщина на крыльях летит не к любовнику, а чтобы показать сыну Красную площадь.

— Конечно, мы летим на крыльях к любовникам. Но до любовника или после любовника мы показываем сыновьям исторические места. Сыновей надо развивать. Ты нам Москву будешь показывать?

— Буду. Куда денусь.

Кирилл хотел снова обнять Веру, но она села в постели.

— Вытяни руку, я тебе померю давление.

— А ты и аппарат с собой захватила?

— Я же тебе сказала, что мы практичные. А ты мне нужен живой и здоровый.

Кирилл послушно протянул Вере руку. Наблюдал, как она шевелит губами, сосредоточенно следя за ртутным столбиком. Улыбнулся, когда Вера, довольно кивнув, сняла с его руки манжету.

— Ну что?

— Норма. Выздоравливаешь. И заговариваться стал меньше. — Вера поцеловала Кирилла, скинула простыню, встала. — Извини, мне надо на пост возвращаться. — И несколько секунд, пока Вера распрямлялась, брала со стула халат, поправляла волосы, Кирилл любовался ее прекрасным телом, освещенным первыми солнечными лучами. Казалось, сама ее кожа излучает теплый, животворный свет.

— Вер, а ты бы за меня замуж пошла?

Вера застегнула халат. Глянула на Кирилла через плечо. Сказала как само собой разумеющееся:

— Нет, конечно.

— Это почему же? — Кирилл даже привстал на локте.

— Выходить надо за равных себе. Чтобы никакого мезальянса не было. Теоретически, Мишка мне подошел бы. Или еще кто, из ремонтников.

Кирилл упал на подушку.

— Ах, ах! Мезальянс! Какие слова знаете. Но это несправедливо. Почему обязательно за шоферов или слесарей? А если в тебя влюбится шикарный мужчина: и высокий, и красивый, и богатый!

Вера хотела сказать Кириллу, что такое, конечно, бывает. Но не в реальной жизни, а в сказке про Золушку, например. И еще в фильме с Джулией Робертс. Она этот фильм посмотрела восемь раз. Два раза одна. Два с Любой. Два с Марусей. И еще два раза с обеими вместе. Но огорчать Кирилла своим скептицизмом ей сейчас не хотелось.

— Если высокий, красивый и богатый, то с крючка не соскользнет. Не сомневайся. — Она посмотрела на часы. — Все. Больше не могу. Сейчас отдыхающие начнут из палат выползать.

— Подожди.

Кирилл взял с тумбочки бумажник. Достал пятьдесят долларов.

— Это за показ.

Сначала Верино лицо выразило крайнюю степень удивления. Потом словно окаменело, замкнулось.

— А что, все остальное не считается?

Кирилл достал еще пятьдесят долларов.

— Сельская интеллигенция хоть и нищая, но любит не за деньги. — И Вера с сожалением посмотрела на Кирилла.

Когда дверь за Верой закрылась, Кирилл рухнул на постель. Ударил себя ладонью по лбу. Беззвучно выругался. Еще раз ударил. Кому и что он решил доказать? Если когда-то его обманула одна женщина, зачем подозревать остальных, к тому же — заочно?

Некоторое время он просто лежал, закрыв глаза. Потом заснул, и никаких снов ему в это утро не снилось.

* * *

Когда в кабинете зазвонил телефон, Вячеслав Германович вздрогнул. «Надо выпить успокоительного, — подумал он. — Последние дни нервы ни к черту. А все из-за этого Шнека, принесла же его нелегкая на мою голову».

Он потер левую сторону груди. Взял трубку. Хотел сесть в кресло, но остался стоять.

— Да-да. Шнек. Простите, его фамилия Шнек, а не Штек. Конечно, не имеет значения. У нас… А кто он? Вас понял… Ждем очередь на томограф. Спасибо. Настоятельно просят из Москвы? Хорошо. У нас есть транспорт. Спасибо. Сделаем все возможное!

Вячеслав Германович вытер вспотевший лоб. Нажал на кнопку звонка. В кабинет тут же зашла секретарша. Кладя под язык таблетку валидола. Вячеслав Германович сказал:

— Ларису Петровну ко мне, срочно.

Лариса заканчивала утренний обход. Делала назначения, выслушивала жалобы отдыхающих. Пожилые ветераны, даже поверх пижам цепляющие свои орденские колодки, молодцевато выпячивали грудь и трогательно заигрывали с красивой докторшей. Женщины, неизменно выделявшие Ларису Петровну из остального медперсонала санатория, с болячками сегодня не надоедали, потому что видели на всегда свежем, светящемся лице молодой докторши следы усталости. И еще с сочувствием отмечали, что взгляд у нее сегодня беспокойный, а под глазами лежат темные тени.

«Надо отпроситься и уйти пораньше. Что там Виталию одному сидеть в четырех стенах, со старой и малой. Да как бы мать чего лишнего ему не ляпнула по простоте душевной. Хотя что она может ляпнуть, когда я сама все ему рассказала. — Лариса вышла из последней палаты в коридор. Пошла в сторону кабинета главврача. — Пусть только попробует не отпустить. Вчера и так отгул мне сорвал».

Лариса еще не успела дойти до кабинета, как навстречу ей вылетела взволнованная секретарша.

— Вячеслав Германович вас срочно просит! Лариса с тоской подумала, что ничем хорошим такие утренние вызовы обычно не кончаются. А увидев осунувшееся лицо главврача, только утвердилась в своих подозрениях.

— Звонили из приемной вице-губернатора Кислюка. — Вячеслав Германович начал с места в карьер, даже забыл поздороваться. — Просили оказать всяческое содействие этому Шнеку.

Лариса села напротив главврача. Ни поддразнивать, ни злить Вячеслава Германовича ей сегодня не хотелось. Поинтересовалась:

— А Кислюк этого Шнека знает лично? Вячеслав Германович раздраженно передернул плечами.

— Не могу же я вице-губернатору задавать такие вопросы.

— Я бы задала, — и подумала: «Стоит ли прогибаться? Сегодня этот вице-губернатор, завтра — другой. Никакой спины не хватит».

— Вот когда будете на моем месте, тогда и будете задавать вопросы. — Если речь шла о начальстве, Вячеслав Германович фамильярного тона не признавал. — Кстати, — он подозрительно покосился на Ларису. — Этот Шнек грозился снять меня с работы и на мое место поставить вас.

— А какие еще преобразования этот Шнек собирается сделать в санатории?

— Убрать старшую медсестру и поставить на ее место Веру Брусничкину.

Лариса спокойно изучала лицо главврача.

— А это разумное предложение.

— Мотивируйте, — в голосе Вячеслава Германовича послышалась угроза.

— Вера — знающая, контактная, обучаемая еще, толковая, обязательная. С ней все бы работали с удовольствием. А Полина — хабалка и хамка.

В другой день Лариса, может, и не позволила бы себе такой откровенности с главным, но сегодня ей было решительно наплевать на всяческий политес.

В другой день и Вячеслав Германович, может, одернул бы молодую, красивую и явно зарвавшуюся докторшу. Но сегодня ссориться с Ларисой ему было совсем не с руки. Сегодня в его голосе зазвучали просительные нотки.

— Лариса, может быть, вы разговорите этого Шнека. Откуда у него информация по санаторию? Откуда у него данные о деловых качествах Веры? И откуда у него данные о моих интимных отношениях с Полиной? Это было десять лет назад. Он собирается сообщить об этом моей жене и ее мужу. Полина вчера прибегала, вся в слезах. — Лариса попыталась представить себе плачущую Полину. Получалось слабо. Скорее, заплакать готов был сам Вячеслав Германович. — Может быть, ему поручили устроить скандал, чтобы был повод освободить меня от работы? Скажите откровенно: вы хотите занять мое место?

— Откровенно? — Лариса помедлила с ответом. Не отказала себе в удовольствии понаблюдать, как на лице главврача отразилась вся гамма чувств, от испуга до возмущения.

— Не хочу. У меня дочь маленькая. Хочу больше бывать дома. Не мучайтесь сомнениями. Поговорите с этим Шнеком.

Вячеслав Германович, кажется, поверил. Стал говорить спокойнее.

— Лариса, как вы считаете, может ли перенесенная им травма повлиять на его умственные способности?

— Не мучайте себя, Вячеслав Германович. Просто поговорите с ним…

Главврач сидел за своим столом маленький, сжавшийся. «Шарик сдулся, — подумала Лариса. — Ничего, уедет этот Шнек, и ты опять расправишь крылья, как петух в своем курятнике».

— Удачи вам, Вячеслав Германович. А я можно домой пойду? У меня же гость. А сегодня еще ночное дежурство.

Главврач только рассеянно махнул рукой в знак согласия.

Лариса шла по коридору в сторону выхода. Постепенно шаги ее замедлялись. Наконец она развернулась и решительно направилась к палате Кирилла.

Когда Лариса, постучав, вошла, Кирилл поверх белой рубашки повязывал перед зеркалом галстук. Тот самый, от Армани.

— В поселок?

— А, рыжая, ну здравствуй! Да, в поселок. Сегодня меня ждут великие дела.

— И какие же, если не секрет?

— Сегодня Вера обещала устроить мне встречу с Любиным женихом.

— А что тебе надо от Тимура?

— Хочу ускорить процесс. Обидно, как такая замечательная во всех отношениях девушка страдает.

— Деньги за показ по-прежнему даешь?

Кирилл покачал головой. Ответил не совсем понятно:

— Да, с деньгами я погорячился. Глупость вышла с этими деньгами.

Лариса прошла в палату. Села в кресло.

— Ну что, вспомнил, где мы с тобой виделись?

— Еще не вспомнил, но уже вошел в процесс воспоминаний. Слушай, рыжая, ты хочешь стать главным врачом? Я тут уже подал эту мысль вашему обмылку пузатому.

— Лучше заместителем. А ты его здорово напугал. Только зачем все это?

— В целях справедливости. А что замом, это разумно. Главный врач — номенклатура, много согласований. Беготни по начальству. Считай, что операция по внедрению тебя в заместители главного врача уже началась. А про тебя знаешь, что я вспомнил? Ты ведь та самая, с Каширки, я тогда поразился: какая высокая и рыжая!

Ларисино лицо осталось непроницаемым. Кажется, пациент Шнек опять начал заговариваться.

— Крашеная, наверное?

— Нет, крашеной была подруга. Полненькая такая брюнеточка, с сиськами. На нее еще Пашка глаз положил. А у той… — Кирилл тоже сел на кровать, рядом с Ларисой. Взгляд у него сделался отсутствующим. — А у той родинка была. На левой груди, звездочкой, возле самого соска.

— Нет у меня родинки. Показать?

И Лариса начала медленно расстегивать халат.

— Не надо. — Кирилл остановил ее руки. — А то меня постигнет разочарование.

Лариса улыбнулась.

— Все очаровываются, а почему ты должен разочароваться? Смотри.

Кирилл покачал головой, сам застегнул верхние пуговицы Ларисиного халата.

— Пока не надо. Подожди, а вдруг я что-нибудь еще вспомню…

— А может, та твоя рыжая никого не убивала?

— Тогда не убивала. Потом. Нескольких девчонок подозревали, а рыжую особенно, но она исчезла.

— Может, ее тоже убили?

— Нет. Она исчезла. А потом в городе случайно кого-то из девчонок встретил. Сказали, что рыжая замуж вышла. Это радует.

— Ну, видишь, как все хорошо закончилось. — Лариса почти по-матерински погладила Кирилла по голове. — Завтра тебя повезут на томограф. А сегодня не мотался бы ты со своими глупостями в поселок. Местных не переделаешь. Как все должно случиться, так и будет. Это я уже поняла.

— Пессимизм твой, рыжая, мне непонятен. У тебя-то все классно, как я понимаю. Вон, капитан, говорят, приехал к тебе.

— Приехал, — как-то неопределенно подтвердила Лариса.

— А я, может, и не совсем в форме, но в поселок поеду. Искусство требует жертв.

По случаю визита московского олигарха Серафима затребовала новый халат. Правда, поверх халата накинула своего «любовничка», потому что мерзла и в самые жаркие дни лета.

Люба, нарядно одетая, порозовевшая от волнения, накрывала на стол. С самого утра обе жили в режиме напряженного ожидания. Каждые пять минут Люба подбегала к окошку посмотреть, не едет ли Тимур.

— А ну как сегодня не приедет? — Серафима поправила загнувшийся край туго накрахмаленной скатерти.

— Приедет, сегодня его день. Этот не пропустит, — Люба посмотрела на свет и протерла очередную рюмку. — Лишь бы не сдрейфил и не убежал.

Наконец послышался гул автомобильного мотора. Люба опять подскочила к окошку. Теперь это был Тимур. На улице он исправно выполнил свой ритуальный номер с развязавшимся шнурком. Потом хлопнула калитка, потом входная дверь.

— Здравствуйте, девочки! Опа-на! По какому случаю такой королевский прием? Ждем кого-то?

Серафима молчала, глядя в телевизор, а Люба быстро ответила:

— Так тебя и ждем.

— Вот и правильно. — Тимур подмигнул Любе, потер руки. — Сейчас бабульку отнесем на свежий воздух!

Люба быстро встала между ним и Серафимой.

— Подожди. Разговор есть.

Серафима из-за Любиной спины показала Тимуру тощий кукиш.

— При свидетелях? — в голосе жениха послышались раздраженные нотки.

Люба еще сильнее заволновалась. Принялась быстро, скороговоркой объяснять:

— Не мой разговор, а к тебе разговор одного важного человека. Он сейчас отдыхает в нашем санатории. Даже не разговор, а предложение по бизнесу. Он помощник советника Президента РФ.

— А мне ничего от президента РФ не надо, — Тимур развалился на стуле.

— Может, этот человек поможет тебе с кредитом на новую машину. Сейчас он зайдет к нам. Но я тебя должна предупредить. Он побывал в аварии, и у него появились «сцепленные признаки». Он что думает, то и говорит. Он не может отделить, что прилично говорить, а что неприлично.

— Это как?

— Он увидел Веру и говорит: «Какая замечательная грудь! Хочу потрогать!»

— А что Вера?

— Говорит: «Потрогай!» Он же больной! Так что ты не обижайся, если он скажет, чего говорить не положено.

— Это тот самый, который в Москву тебя сманивал?

Люба ответить не успела. В дверях стоял Кирилл.

— Вероятно, тот самый. — Кирилл прошел в комнату. Бросил кожаную папку для документов на диван. Снял пиджак безупречного кроя, повесил его на спинку стула. Поправил узел фирменного галстука. Представился: — Шнек Кирилл Иванович.

Тимур медленно встал. И тут же сел. Кириллу Тимур едва доставал до плеча. Да и замасленная его маечка рядом с белоснежной рубашкой Кирилла выглядела совсем скверно.

— Рахматулин Тимур.

Серафима срочно нацепила на нос очки. Ей хотелось получше рассмотреть знатного московского гостя. Кирилл подошел к Серафиме, поздоровался с ней за руку. Потом оглянулся по сторонам. Взгляд его сделался отрешенным.

— Чего она в нем нашла? — ровным счетом ни к кому не обращаясь, поинтересовался Кирилл. — Ни кожи ни рожи. И криволапенький к тому же. А она красавица, умница, спортсменка! Каким видом спорта занимается, я не знаю, надо спросить, когда останемся наедине.

Люба испуганно посмотрела на побагровевшего Тимура, быстро сказала:

— Прошу всех к столу!

Кинулась к холодильнику, достала водку, закуски. Из кухни бегом принесла кастрюлю с дымящейся картошкой.

Кирилл ловко, по-хозяйски, откупорил бутылку. Разлил водку по рюмкам.

— За дам! — поднял он первый тост и быстро выпил. Люба, испуганно переводя глаза с Кирилла на Тимура и обратно, только пригубила. Серафима тоже только пригубила. На Тимура она и вовсе не смотрела. А смотрела исключительно на завораживающего своей столичной элегантностью гостя.

Тимур к рюмке даже не притронулся. Мотивировал просто:

— Я за рулем.

Кирилл понимающе кивнул и озвучил второй тост:

— За родителей! — снова выпил.

Люба с Серафимой пригубили. Тимур к рюмке опять не притронулся.

Люба стала поспешно накладывать на тарелку Кирилла картошку, маринованные грибочки, салат. Но, кажется, закуска в планы Кирилла сегодня не входила. Он провозгласил следующий тост:

— За присутствующих!

А спустя минуту:

— За тех, кто в море!

Люба не выдержала:

— Может, пока хватит?

Кирилл послушно кивнул:

— Пока хватит… Перехожу к сути дела. В округе говорят, что у вас, господин Рахматулин Тимур, близкие отношения с Любой.

— В округе и не такое говорят…

Кирилл на недовольство Любиного жениха внимания не обратил, а продолжал гнуть свою линию:

— Дыма без огня не бывает. Значит, она вам нравится. Как порядочный человек и государственный служащий я обязан вас проинформировать, что Люба мне тоже нравится. Она молода, красива, медицинский работник, поэтому не надо будет по каждому пустяку бегать в поликлинику. А какие у нее формы! Даже этот идиот Рахматулин должен понять, что с такими бедрами она выносит хоть дюжину детей, а такой грудью дюжину выкормит. Насчет дюжины я хватил, конечно, но троих детей от нее я бы хотел.

Тимур пошел пятнами, но смолчал. А Люба, видя, что Кирилл опять наполнил свою рюмку, тихонько попросила:

— Вы, пожалуйста, закусывайте…

Но Кирилл Любу уже не слышал. Он поймал кураж, лицо его светилось подлинным вдохновением. Серафима смотрела на него, не скрывая обожания.

— Перехожу к конкретным предложениям. Если в ближайшее время в ваши планы не входит женитьба на Любе, то, с вашего разрешения, это сделал бы я. — В этом месте Серафима тихо ахнула и закивала согласно. — Я вас об этом честно предупреждаю, чтобы вы потом на меня не жаловались как на государственного служащего. Я слышал, что вы не хотите, чтобы Люба училась дальше. А я рад, что она хочет учиться, потому что самое выгодное помещение денег — это помещение денег в образование детей, а еще лучше в образование молодых жен. — Тут Кирилл снова обратился к кому-то в пространстве: — Этот придурок явно не понимает, о чем я говорю.

— Этот придурок понимает, — мрачно заметил Тимур.

— Тогда пусть отвечает.

— И не подумаю.

— Почему? — искренне удивился Кирилл.

— По кочану, — Тимур был немногословен.

Поскольку ответ Кириллу не понравился, он встал для дальнейших уточнений. Люба и Серафима испуганно зажмурились: слишком уж разные весовые категории были у Кирилла и Тимура. Но тут Кирилл пошатнулся. Люба едва успела подставить ему свое хрупкое плечо.

— Ну зачем же вы столько пьете с ушибленной головой-то? — Люба чуть не плакала.

Кирилл собрался с мыслями и взял направление на диван.

— Извините. Я немного перебрал. Можно я полежу?

Серафима жалостливо запричитала из своего кресла:

— Полежи, полежи, миленький!

Тимур нахмурился, с шумом отодвинул стул.

— Не надо ему лежать. Я его отвезу.

Он сунул в руки Кириллу папочку и пиджак и почти на себе выволок его на улицу. Там он с трудом усадил Кирилла в кабину грузовика, завел двигатель, прислушался к его работе. Наконец машина тронулась.

С минуту ехали молча. Можно было подумать, что Кирилл задремал. Вдруг совершенно отчетливо он произнес:

— Третий цилиндр. Свечи надо менять. И сцепление на соплях.

Тимур уже вырулил за село и теперь мчал на большой скорости по довольно ухабистой дороге. Кирилла сильно мотало из стороны в сторону.

— Ты и в этом понимаешь вроде?

Кирилла очередной раз подбросило. Чертыхнувшись, он ухватился руками за дверцу.

— Я понимающий. Ты давно в наших краях?

Тимур усмехнулся.

— Эти края такие же наши, как и ваши.

Кирилл замотал головой отрицательно. Отпустил руку, и его опять здорово подбросило.

— Ничего подобного. Татары до Пскова не дошли.

Тимур присвистнул и поехал еще быстрее.

— Вы были под нашим игом триста лет, и мы за триста лет не дошли до Пскова? Смешно!

Кирилл протестующе махнул свободной рукой. Ответил на удивление членораздельно:

— Современная история ига не подтверждает. Да, мы, чтобы не содержать огромную армию, сам знаешь, какие у нас обширные территории, — и Кирилл для наглядности все той же свободной рукой обвел бескрайние поля, холмы и леса, через которые они ехали, — …так вот, мы нанимали татар для охраны.

— Для охраны? А кто ясак нам платил?

Похоже, быстрая езда по ухабам здорово обострила у обоих историческую память.

— За армию всегда приходится платить. И сейчас нам родная армия дорого обходится. — На лице Кирилла была написана крайняя степень недоумения: как это можно таких очевидных вещей не понимать?

— Да вы без нас, татар, ни одной битвы не выиграли! Если бы не татарская конница, ты думаешь, Александр Невский осилил бы немцев на Чудском озере? У вас же в основном пехота была. А сколько раз мы Москву поджигали, когда вы дань задерживали!

— Да. Вы несколько раз Москву поджигали. А мы Казань один раз взяли и уже несколько столетий…

— …не знаете, что с ней делать. — Тимур резко затормозил в километре от арки с надписью «Санаторий „Удельное“». — Всё. Приехали. — И выскочил из машины.

Дверца открылась, и Кирилл буквально вывалился из кабины прямо в не слишком приветливые объятия Тимура. Они стояли посреди дороги, слегка покачиваясь: Кирилл под собственной тяжестью, Тимур — под тяжестью Кирилла. Потом Тимуру это вынужденное братание надоело, и он Кирилла легонько от себя оттолкнул. Тот мягко осел своими дорогими брюками прямо в пыль. Укоризненно покачал головой:

— Нехорошо так поступать с пьяным, а следовательно, беспомощным человеком.

Тимур равнодушно наблюдал, как Кирилл пытается подняться.

— А не надо пить на войне.

— Мы разве уже в состоянии войны?

— А как ты думал? Ты хочешь увести мою женщину. Значит, вступил со мной в войну.

Кирилл наконец-то встал на ноги. Поднял с земли пиджак и кожаную папку. Подивился их жалкому виду. Уставил на Тимура смеющиеся и почему-то совершенно трезвые глаза.

— Воевать так воевать! Десант не отступает.

Оказавшись в позиции, когда смотреть на Кирилла опять приходилось снизу вверх, Тимур чувствовал себя менее уверенно.

— Ты в десанте служил?

— Старший лейтенант. Командир взвода.

Тимур ухмыльнулся тонким ртом. Все же его взяла.

— А я капитан. Командир танковый роты.

Кирилл рассмеялся и шутливо взял под козырек:

— Встретимся на поле боя! — И, перекинув пиджак через плечо, двинулся в сторону санатория.

Охранник Степан только руками развел, пробормотал удивленно: «Совсем в лоскуты пьяные!» От московского начальства он такого явно не ожидал. Тем более среди белого дня.

Под недоумевающими, сочувствующими и удивленными взглядами отдыхающих и персонала Кирилл шел к своей палате и при этом не забывал учтиво раскланиваться направо и налево.

В палате Кирилл сбросил дорогие и совершенно потерявшие вид брюки и пиджак. Долго стоял под контрастным душем, приходил в себя. Вышел, обернутый вокруг бедер в махровое полотенце. Поинтересовался у своего отражения в зеркале: «И какого же черта?» Достал из чемодана тюбик с лекарством. Растворил воде какую-то шипучую таблетку. Выпил. Потом улегся на кровать поверх одеяла. Надо прийти в форму: на повестке дня стояло еще одно мероприятие. Теперь по устройству личной жизни еще одной ночной сестры, кареглазой красавицы Маруси.

В голове значительно просветлело. Кирилл лежал и мысленно прокручивал события полуторачасовой давности. Конечно, с этим Батыем, или Мамаем, — или на кого там больше смахивал воинственный Тимур Рахматулин — получилось все и не слишком складно, но, может, он теперь одумается? Такую девушку у него из-под носа уводят! Должна же быть на это нормальная мужская реакция: не отдам!

Ответ на свой вопрос Кирилл получил ровно через час, когда раздался осторожный стук в дверь и в палату вошел Мишка. Вот кого Кирилл совсем не ожидал видеть: только завтра к вечеру машина должна быть готова.

Мишка топтался у дверей, теребил в руках засаленную кепочку. Маленькие его бесцветные глаза упорно избегали взгляда Кирилла.

— Тут такое дело…

— Да ты проходи, Мишаня! — Кирилл приглашающе махнул рукой. Он поднялся с кровати, достал из шкафа джинсы, темно-синюю рубашку. Начал одеваться. Голова уже совсем не кружилась.

Мишка уселся, повесив на спинку стула авоську, из которой торчала двухлитровая пластиковая бутылка пива и завернутый в газету лещ. В глаза Кириллу он по-прежнему не смотрел. Повторил:

— Тут такое дело… Можешь вечером трогаться. Машина будет готова. А я тебе тут поправиться принес.

Он мотнул головой на авоську.

Кирилл подсел к столу.

— Мне спешить некуда, У меня еще день есть. И поправляться мне сейчас ни к чему. Я сегодня еще с Марусиным стоматологом в ресторане буду поправляться. Причем в самом скором времени. Не тяни. Чего случилось-то?

Мишка тоскливо посмотрел в окно. Ему совсем не хотелось так вот за здорово живешь рушить наметившуюся было дружбу с московским олигархом, хорошим, в общем-то, парнем.

— Тимур настаивает, чтобы ты уезжал немедленно. Очень он на тебя за Любку рассердился. Бегает по поселку как бешеный.

Кирилл удовлетворенно кивнул. Кажется, его метод оказался действенным.

— Передай этому татарскому воину что я готов с ним встретиться на любой территории.

— Не надо с ним встречаться. — Мишка даже руками замахал… — У нас ребята крутые. Или стрельнут, или взорвут.

— А что, у них есть оружие?

— Навалом. В наших местах в войну сильные бои были. По сей день черные копатели оружие находят. И что удивительно: немецкое с трудом восстанавливают, а у нашего ржавчину снимают, и уже готово к употреблению. Не связывайся ты с ними. Уезжай.

— Не могу. У меня тут остался еще ряд нерешенных вопросов. — Кирилл встал, хлопнул Мишку по плечу. Лицо у бывшего Вериного хахаля стало совсем расстроенным… — Все нормально, Мишань! Подбрось меня по старой дружбе до поселка.

Мишка высадил Кирилла возле Марининого дома и быстренько рванул с места, от греха подальше. Ему совсем не хотелось, чтобы Тимур или кто-то из его дружков видел его вместе с Кириллом.

Пока Марина одевалась, Егор, стоя с олигархом на крыльце, успел высказать несколько своих соображений касательно внутренней и внешней политики государства. А что? Должны же и наверху знать, что думает народ.

Уважительно поглядывая на Кирилла, Егор собрался уже перейти к актуальной теме цен на нефть, но тут Марина вывернула из-под навеса на старенькой «фелиции» и притормозила возле крыльца.

Вообще-то, на встречу упертого стоматолога со столичным олигархом Егор никаких особых надежд не возлагал. Но лишний шанс на урегулирование финансовых вопросов с будущим зятем упускать было бы неправильно. Егор смотрел вслед удаляющейся машине и даже мысленно перекрестил ее. На всякий случай.

Движение на загородной трассе было довольно оживленным. Марина вела машину осторожно, никого не обгоняя. Кирилл нетерпеливо ерзал на сиденье, посматривал по сторонам, мученически вздыхал. Всячески давал понять, что такой метод передвижения ему совсем не по нутру. Что там Вера вспоминала про Гоголя? «Куда же несешься ты, птица-тройка?» Бесполезный вопрос, безответный. Вопрос должен быть риторическим, чтоб не терзаться потом столетиями в поисках ответа. «Какой русский не любит быстрой езды!» — вот это вопрос.

Наконец Кирилл не выдержал:

— Пересядем. Я поведу.

Марина самолюбиво дернула плечиком.

— Свою машину я вожу всегда сама.

— Тогда я выйду и доберусь на попутной. Я не могу, когда меня все обгоняют.

Марина выехала на обочину. Неохотно поменялась местами с Кириллом.

Теперь старенькая «фелиция» обгоняла все попутные машины, рассекала по полной программе. Наконец впереди остался только бог весть какими судьбами оказавшийся в этих краях «мерседес».

Некоторое время Кирилл ехал, терпеливо пристроившись сзади. Потом начал мигать фарами и сигналить, чтобы «мерседес» уступил дорогу. От неожиданности «мерседес» посторонился вправо. Увидев, кого пропустил вперед себя, водитель «мерседеса» тоже начал сигналить и мигать фарами. Поведение старенькой «фелиции» казалось ему верхом наглости. Несколько секунд Кирилл выдержал соревнование, на которое возмущенными сигналами реагировали встречные машины, потом вынужденно подался вправо.

Еще в начале этого соревнования Марина пристегнулась ремнем и теперь сидела бледная, вцепившись руками в кресло. Нервировать Кирилла замечаниями она не решалась. Тем более что Кирилл опять пошел на обгон.

«Мерседес» опять увеличил скорость, но Кирилл не отставал.

— Вы водите машину как настоящий профессионал.

Наконец водитель «мерседеса» не выдержал, посторонился, и «фелиция» оказалась на совершенно пустой дороге. Никто теперь им не мешал. Кирилл довольно подмигнул Марине:

— На том и стоим. И почему «как профессионал»? Я просто профессионал… В смысле, я все делаю профессионально, за что бы ни брался. Кстати, что ты сказала своему жениху, для чего мы встречаемся?

— Я сказала, что, может быть, спонсор вложит деньги в его стоматологический бизнес. Про удочку и рыбу я ему не говорила…

Кирилл опять увидел впереди машину. Прибавил газу.

— Ладно, разберемся на месте!

Посетителей в ресторане было мало. Кирилл выбрал столик возле окна. Отодвинул тяжелый стул. Усадил Марину. Заметил, как та озирается неуверенно. Ясно было, что и в таких заштатных злачных местах она гость не частый. К тому же и предстоящий разговор с женихом ее беспокоил.

Подошел немного заспанный официант, но Кирилл жестом отослал его. Они ждали Марининого жениха, а тот задерживался.

Марина обеспокоенно взглянул на часики. Нарядное платье с большим, открывающим плечи вырезом удивительно шло ей. Темные волосы были подняты с затылка и красиво уложены. На точеной шее посверкивала тоненькая золотая цепочка. Марина перехватила взгляд Кирилла. Потрогала цепочку.

— Мамина память.

Кирилл понимающе кивнул. Перевел глаза на вошедшего мужчину. Марина вспыхнула и обернулась. Но это был не жених.

— Ты его предупредила, что у меня вслух непроизвольно выскакивает все, о чем я думаю? Что на уме, то и на языке, так сказать.

— Конечно. Но он доктор, хоть и стоматолог, и в медицине понимает. Он высказал сомнения в вашем заболевании.

Кирилл усмехнулся.

— Мы развеем его сомнения.

Марина опять оглянулась на стукнувшую дверь. На сей раз это был ее жених-стоматолог.

Жених подошел к столику, протянул вставшему Кириллу вялую и влажную ладонь лодочкой. Чуть поморщился на сильное рукопожатие Кирилла. Так же вяло сунул ладонь Марине. Та от волнения сильно ее тряхнула. Стоматолог недоуменно поднял белесые брови. На просвет уши его казались еще больше. Марина поспешно опустила глаза.

Стоматолог чинно уселся рядом с Мариной.

— И чего она в нем нашла? — заговорил вдруг Кирилл, отрешенно глядя в окно поверх головы стоматолога. — Сморчок какой-то! Цвет лица серый. Наверное, язвенник, галстук безвкусный, такие раньше только председатели колхозов носили. Сидит, пузо вывалил. — Уши стоматолога немедленно покраснели, но живот он втянул. А Кирилл подытожил свои наблюдения: — Не надо ей за него выходить замуж.

Стоматолог удивленно поджал тонкие губы.

— Этот вопрос мы решим без вас.

Кирилл, очнувшись, с удивлением посмотрел на стоматолога.

— Простите, какой вопрос?

Марина под столом ткнула жениха ногой и тихо напомнила: «Заговаривается!» Жених понимающе ухмыльнулся.

— Это я так. Тоже мысли вслух. — И посмотрел на часы. — У меня сорок минут, нет, уже тридцать пять.

Официант безо всякого воодушевления топтался поодаль, наблюдая за происходящим.

— Успеем. Кто платит за обед? — Кирилл с удовольствием закурил. Выпустил колечко дыма. Заинтересованно проследил за его движением.

Бесцветный взгляд жениха шарил по лицу Кирилла, старательно обходя глаза.

— В каком смысле «кто платит»?

— В прямом. Обычно кто приглашает, тот и платит.

Жених тонко улыбнулся.

— Так вы же и пригласили.

— Как я мог пригласить в незнакомый мне ресторан в ста километрах от моего нынешнего месторасположения?

Официант, прислушиваясь к этой словесной перепалке, совсем затосковал. Ничего хорошего для себя он от этих клиентов уже не ждал.

Марина перехватила скучный, презрительный взгляд официанта и решительно прекратила словопрения.

— Я пригласила, я и оплачу.

Жених удовлетворенно кивнул.

— Я предлагаю заплатить пополам.

— Пополам вы и Марина? — Кириллу явно хотелось ясности в этом вопросе.

Жених поправил тонкими пальцами узел галстука. Ответил с достоинством:

— Пополам вы и я.

— Согласен. — Кирилл знаком подозвал официанта.

Жених не без злорадства продиктовал заказ.

— Мне кофе и ватрушку с творогом.

Кирилл довольно потер руки.

— А мне несите грибки соленые, селедочку с лучком, сыр, овощной букет. — И невинно глянул в бегающие глазки стоматолога: — Я думаю, бутылочку мы усидим?

Жених пошел пятнами.

— Я на работе не пью.

— А я усижу бутылочку «Русского стандарта» и осетрину по-московски.

Утренний хмель из Кирилла давно выветрился, и он чувствовал себя вполне готовым к продолжению банкета.

Жених улыбнулся Марине:

— Что тебе заказать?

Марина, тоже вполне в духе известного романа, пробормотала что-то про «вегетарианское». Но Кирилл извинился перед девушкой и предложил ей немного погулять.

— Когда речь идет о деньгах, обычно договариваются двое. Третий всегда лишний.

Марина только облегченно вздохнула:

— Я погуляю, — и подумала про себя, что с гораздо большим удовольствием переждет «мужской разговор» Кирилла с женихом в машине, все равно кусок в горло в этой довольно напряженной обстановке ей не лез.

Марина вышла. Официант начал быстро расставлять на столе закуски. Получалось, что день этот мог оказаться для него не таким уж плохим.

Кирилл налил себе водки, выпил, закусил грибочками. Еще выпил. Закусил селедочкой.

Жених пил кофе из толстой тяжелой чашки и почти демонстративно посматривал на часы. Кирилл понял эти взгляды и перешел к делу.

— Я здесь недавно. Всего четыре дня. Но Марина сразу произвела на меня неизгладимое впечатление.

— Я рад за Марину. — Жених надкусил ватрушку, и сухой творог осыпался ему на пиджак. Жених не заметил этого, а Кирилл заметил, но ничего не сказал. Так жених и сидел: в темном кондовом пиджаке, обсыпанном творогом.

— Я тоже рад за Марину. — Кирилл с удовольствием хрустнул соленым огурчиком. — Так вот. После недолговременного общения я понял… — Тут уши жениха настороженно дрогнули и покраснели. Кирилл заметил это и неспешно продолжил речь: — Я понял, что Марина — идеальная партнерша по жизни. О такой можно только мечтать. Красива! А какая замечательная фигура! А у ее отца замечательный дом, в котором можно проводить отпуск, и не надо никакой дачи. Она водит машину. Это же замечательно! Можно выпить, и она отвезет домой, можно поручить любое дело, она привезет и отвезет, и самому не надо ездить на рынок, она съездит и все закупит, не надо с ней посылать шофера. И что самое удивительное для провинции — она знает компьютер, значит, она сможет помогать мне в бизнесе.

— Почему вам помогать, а не мне? — Сухая ватрушка опять посыпалась мимо рта стоматолога. Стоматолог покосился на свою грудь, начал отряхиваться, но только размазал творог по лацканам пиджака. Кирилл, равнодушно наблюдая за его манипуляциями, ответил:

— Потому что у вас проблемы более высокого порядка. Вы хотите основать свой бизнес, для этого вам нужен капитал, этот капитал я вам дам, ровно пять тысяч, которые вы просите в качестве приданого.

Жених перевел взгляд со своего пиджака на Кирилла. Кажется, первый раз за все время встречи он смотрел собеседнику прямо в глаза. И при этом что-то в уме просчитывал.

— Я у вас ничего не прошу.

— А я все равно даю. Даю деньги за ваш отказ жениться на Марине. Я женюсь на ней сам. Она мне очень нравится, очень. — Кирилл выпил и снова закусил.

— Вначале ее надо спросить, захочет ли она за вас выходить замуж. — Взгляд стоматолога снова скользнул в сторону.

— От такого предложения ей будет трудно отказаться — сразу переезд в Москву и последующее устройство на работу в лучшую поликлинику.

Все, что говорил Кирилл, явно не укладывалось в привычные жизненные схемы стоматолога. Он нервничал, постукивал ложечкой о край чашки. Потом в глазах его промелькнула насмешка. Кажется, он нашел ответ.

— У вас проблемы? Вы не можете найти себе женщину в Москве?

— Такую не могу. У нее одни достоинства. Я хотел бы получить ответ в самое ближайшее время, потому что прямо завтра я могу уехать и забрать ее с собой.

— К сожалению, должен вам отказать. Для меня ваше предложение не выгодно. Пять тысяч я и так получу в качестве приданого, никуда ее отец не денется, заплатит.

— Хорошо. Десять тысяч отступного вас устроят?

Уши стоматолога нервно дернулись, но сам он сохранял полное спокойствие.

— Двадцать тысяч. Я лишаюсь Марины, мне придется снова искать невесту, а это опять расходы.

— Пятнадцать тысяч.

Официант поставил перед Кириллом дымящуюся осетрину. Стоматолог сглотнул слюну.

— Семнадцать. Вы же получаете женщину с такими достоинствами. Как сказал бы мой друг, готовую к употреблению буквально уже сегодня.

Кирилл доел осетрину, положил нож и вилку на тарелку.

— Отлично! Я привожу деньги, мы встречаемся у нотариуса, и вы пишете расписку о получении денег за отказ жениться на Марине.

— Естественно.

По лицу стоматолога нельзя было понять, действительно он согласен или блефует.

Кирилл заказал себе кофе и сидел, молча разглядывая Марининого жениха. Так продолжалось несколько минут, пока официант не принес счет. Стоматолог расплатился за свой заказ копейка в копейку, тихо поднялся из-за стола и ушел не прощаясь.

Назад ехали молча. Вела Марина. Окна машины были раскрыты, и ветер трепал Маринины волосы.

— Все-таки все мужики сволочи!

Марина обогнала грузовик. И тут же еще один. Кирилл пристегнулся. Ответил уклончиво:

— В твоих словах много правды.

Доказывать обратное на такой скорости не было никакого смысла.

Солнце постепенно садилось, и в его закатных лучах Маринины волосы горели темным огнем. В гневе она была еще красивее.

— А почему вы должны платить этому козлу? — голос у нее дрожал. — Я с вами поеду в Москву и без денег, чтобы только ему отомстить. — Тыльной стороной ладони Марина отерла горячие злые слезы.

— К сожалению, это невозможно.

Марина поняла слова Кирилла по-своему.

— И жениться на мне совсем не обязательно.

— Не в этом дело. — Кирилл старался говорить как можно мягче. — Мне нравится другая женщина.

Марина ничего не ответила, но еще прибавила скорость. Теперь она обгоняла не только грузовики, но и легковушки. Когда впереди показалась арка санатория, Кирилл вздохнул с облегчением.

Они молча поднялись по ступенькам главного корпуса, молча зашли в него и молча разошлись в разные стороны. Кирилл отправился в свою палату, а Марина в сестринскую, у нее было ночное дежурство.

В палате Кирилл упал на кровать. Лежал, смотрел в потолок. Потом достал телефон, позвонил в Москву, подтвердил, что выезжает завтра вечером, машина готова. Попробовал читать, но ничего не вышло. Просто лежал, глядя в окно. Смотрел, как зажигаются в небе первые звезды. Поймал себя на том, что прислушивается к голосам за дверью. Но голоса, который он хотел услышать, среди них не было. Значит, Вера сегодня не дежурила. Потом раздался тихий стук. Дверь открылась, и в палату вошла Лариса.

— Рыжая… Ты пришла. Это хорошо. — Он подвинулся на кровати, и Лариса села рядом. — Что скажешь?

— Вот. Пришла проведать. Главный уже спит и во сне видит твой отъезд. Говорит, ты держишь его в напряжении.

— Только его? — Кирилл внимательно посмотрел Ларисе в глаза. Потом отвернулся и стал смотреть в окно, за которым сгущались июльские сумерки.

Некоторое время они оба молчали. Потом Кирилл отрешенно и тихо заговорил:

— Сейчас лето. А тогда была ранняя весна. Было холодно, и шел дождь вперемешку со снегом. Девчонки продрогли. Юбки короткие. Колготки в сеточку. Рыжая стояла у обочины. Ее лицо наполовину скрывали темные очки, хотя денек был довольно хмурый. Она дула на озябшие ладони и, отвернувшись от дороги, смотрела куда-то в сторону. А вторая, полненькая, на которую еще Пашка запал, смешно так подпрыгивала на месте, грелась и делала знаки проезжавшим машинам.

Теперь и Лариса отрешенно смотрела в окно, за которым совсем стемнело.

— Светка. Она всегда жутко мерзла. Особенно снизу. Потому что ничего, кроме ажурных колготок, у нее под юбкой не было. Трусики, видишь ли, еще больше толстили. Так она думала. Светка хорошая была. — Лариса долго молчала, потом показала рукой на свою грудь. — Есть звездочка.

Кирилл зажег ночник, сел на кровати, взял ее руку, теплую, чуть подрагивающую.

— Но та рыжая не была доктором. Она была… — Кирилл замялся, подбирая слово. — Обычной девочкой по вызовам…

— Назовем вещи своими именами. Она была обычной проституткой. — Лариса осторожно отняла руку, сказала, внимательно глядя в лицо Кириллу. — А я тебя вспомнить не могу. Был похожий парень, который то приходил, то уходил.

— Так и было. Я и приходил, и уходил.

— Говоришь, на Ленинградке нас подобрали? Да-да… А потом к нам поехали, на Лесную, в район Белорусского.

— Точно. Там еще лестница такая жуткая была, без лифта, и лампочки не горели…

Одна все же горела. На последнем этаже четырехэтажного дома барачного типа. Тогда еще были такие, почти в центре Москвы. И ту единственную лампочку хозяйка покрасила страшной синей краской, чтоб не вывинчивали.

Подъезд был грязный, деревянная дверь плотно не закрывалась и натужно скрипела, когда кто-то входил или выходил. Внутри пахло кошками и мочой. Близость вокзала сказывалась.

От света синей лампочки лицо ее спутника, почти каждый раз нового, казалось нереальным, нездешним. Правда, за дверью, обитой коричневой клеенкой в какой-то мерзкий мелкий цветочек, это лицо становилось обычным несытым лицом озабоченного мужчины, пришедшего за быстрой и дешевой лаской.

Но не эти мужики, и не запущенная нищая квартира, и не сварливая неряшливая хозяйка с полупарализованным сыном-подростком в старой инвалидной коляске были ужаснее всего.

Ужаснее всего была эта синяя лампочка. Потому что напоминала лечебную, синего цвета, ввинченную в зеркальную полусферу на деревянной ручке. Ту лампочку которой в детстве мать прогревала ей вечно болевшее ухо или заложенный нос.

Дальнюю комнату занимала хозяйка с сыном. Муж ее погиб в Афганистане, незадолго до вывода войск. Она осталась одна, с сыном-инвалидом с детства.

Две комнаты в этой квартире она сдавала девочкам. Тогда это были Лариса и Светка. Помимо платы за комнаты они отдавали хозяйке и треть полученных от клиентов денег. Бывало, их клиенты становились клиентами хозяйки.

А еще часть денег они отдавали участковому милиционеру Петру Семеновичу — с толстым бритым затылком и потными руками. Про то, что руки у Семеныча имеют обыкновение потеть в самые ответственные минуты, они знали точно: Семеныч любил, чтобы девочки иногда расплачивались с ним натурой.

Стараясь не видеть красных лиц мужчин, одышливо и поспешно делавших свое дело, Лариса закрывала глаза и думала о том, что тело, которое сейчас сотрясается на несвежей простыне, вовсе не ее тело. И тогда она словно покидала собственную плоть. И начинала слышать и даже видеть, что происходит рядом и снаружи. Она слышала, как объявляют на вокзале прибытие очередного поезда дальнего следования, слышала его тонкий гудок, видела лица приезжих, почему-то в основном мужчин. Может быть, потому, что некоторые из них, командированные или приехавшие в Москву из нищей провинции на заработки, становились иногда ее клиентами. И еще она слышала, как в соседней комнате характерно скрипит кровать и прерывисто смеется Светка. А потом во все эти звуки вплетался тихий скрип инвалидной коляски. Звук замедлялся сначала возле Светкиной двери, потом возле ее. Она видела судорожно сжимавшееся и разжимавшееся тело хозяйского сына, и ей делалось так тошно, что она возвращалась в себя, вовремя увертывалась от влажного рта клиента, норовившего поцеловать ее в самые губы, хватала полотенце и бежала в старую ванную со старой газовой колонкой. И несчастный подросток едва успевал откатить коляску от двери.

— А после убийства ты купила диплом врача и уехала сюда?

— Диплом у меня настоящий. Я же тогда на медицинском училась. На третьем курсе. А первая древнейшая профессия… Понимаешь, я в девятом классе была, когда отец нас бросил. Перестроился, так сказать, на самом излете Перестройки. Мать сначала крепилась. Меня тянула, как могла. Между двумя работами моталась: на шинном заводе бухгалтером и еще в какой-то частной фирме. В то время они росли как грибы. Потом я в институт поступила. Фирма, в которой мать подрабатывала, накрылась. А потом и завод стал накрываться. Помнишь конец восьмидесятых — начало девяностых? Тогда же все производство останавливалось. Мать заболела — тяжелая форма депрессии. Сидела на стуле, смотрела в одну точку и покачивалась. Все, что можно было продать, было продано или снесено в комиссионки — и шуба, и ложки серебряные… Лекарства были нужны для матери, и есть надо было на что-то. Не на крошечную же стипендию, которую к тому же все время задерживали…

Утром Лариса ставила на столик рядом с кроватью Анны тарелку с геркулесовой кашей и стакан горячего чаю. Иногда вместо чая был кофе из цикория. Сама съедала на кухне кусок булки, политый постным маслом и посыпанный сверху сахарным песком, и бежала в институт.

Однажды она потеряла сознание прямо на лекции. Оказалось — голодный обморок. В конце учебного дня к Ларисе подошла однокурсница, полненькая и смешливая Светка. Цепко взяла Ларису за руку, отвела в сторону и тихо сказала, заглядывая в глаза:

— Ларка, ты же так загнешься. Есть способ подработать. — И Светка для наглядности качнула туда-сюда своими нехудыми бедрами.

Увидев смятение на Ларисином лице, Светка придвинулась еще ближе и доверительным тоном сообщила, что из их института так подрабатывают несколько девчонок. И это только из тех, кого она знает. А уж с университетского филфака… Про это Лариса тоже кое-что слышала. Но отправиться вот так, на улицу, где ходит много людей…

— Светка, может, лучше куда-то в гостиницу… — тоже тихо сказала Лариса и даже зажмурилась оттого, что не отказалась сразу от Светкиного предложения, а стала на полном серьезе обсуждать варианты.

— В гостиницу? — Светка посмотрела на Ларису, как на совершенную дурочку, и переливчато засмеялась. — Ты что, подруга? Да нас швейцар и на порог не пустит! Там же валютные. Все схвачено. А крышует их знаешь кто?

Кто крышует валютных, Ларисе уточнять не хотелось. Получалось, что все равно в гостиницы им со Светкой ходу не было. Оставалась улица.

На другой день Светка привела ее в ту самую квартиру за Белорусским вокзалом. Там как раз освободилась комната: миловидную и длинноногую Таню, блондиночку из Перми, заприметил на улице хозяин какого-то общепитовского заведения, и она перешла в разряд так называемых «ресторанных фей». Выходило, что и первая древнейшая профессия подразумевала некий карьерный рост. Но это при удачном раскладе.

Светка велела Ларисе не дрейфить, сказала, что приведет с вокзала «кого-нибудь приличного». Потом натянула на свои полные ножки высокие сапоги-ботфорты (о фильме «Красотка» тогда еще и слыхом не слыхивали) и вышла из дому.

Так началась Ларисина двойная жизнь.

Иногда они приводили клиентов с улицы, иногда клиенты звонили, назначали время и приходили сами. Если приходилось ловить клиентов на улице, Лариса надевала темные очки: ей все время казалось, что она видит знакомых. А Светка ничего не боялась. Она была из Саратова, и, кроме однокурсников и преподавателей, знакомых в Москве у нее не было.

Жить материально стало легче. Во всяком случае, с матерью дело пошло на поправку, потому что все нужные лекарства Лариса теперь доставала. Про свои частые, помимо института, отлучки говорила, что подрабатывает в больнице медсестрой. Мать верила.

Потянулась череда однообразных мужчин. А может, они казались ей таковыми, потому что ни у одного из них она даже имени не спросила, не то чтобы поинтересовалась, что там у них за душой.

Несколько раз они со Светкой нарывались на мелких бандитов. Но едва дело доходило до шума и угроз, хозяйка вызывала участкового Семеныча, и тот наводил порядок.

Порой случались чудеса. Однажды клиент, совсем мальчишка, принес охапку подснежников и разбросал их по кровати. Дело весной было. А потом, кажется, тот же парень, только уже по осени…

— Я притащил целый мешок апельсинов и яблок. Рассыпал их по комнате. А несколько апельсинов выкатились в коридор. Хозяйский сын на инвалидной коляске стал собирать их и надкусывать каждый, чтобы я не отнял, — прервал воспоминания Ларисы Кирилл.

— Так это был ты?

— Я. С апельсинами — это когда уже из армии вернулся. Меня в те годы тоже здорово поколбасило. В институт решил не поступать, не заморачиваться, так сказать. Тогда образование потеряло престиж. Неучи зарабатывали в сто раз больше. А Пашка с друзьями как раз занялся бизнесом: частным ремонтом автомобилей. Ну, и меня подключил. — Кирилл закурил. Откинулся на подушку и положил руку на глаза. В коридоре все давно затихло. И дед из восьмой палаты уже свои положенные два раза прошаркал до туалета и обратно. — А ты что домой не идешь, капитан-то небось заждался. — Кирилл убрал с глаз руку, посмотрел на Ларису усталым, точно состарившимся взглядом.

— Я сегодня в ночь. И к тому же поговорить с тобой хотела.

— Вот и говорим.

— Ты ходил-ходил, а потом исчез.

— Потом я женился. — Лариса понимающе кивнула, думала, что Кирилл сейчас расскажет про жену. Но он заговорил о другом. — Сначала дело с шинной мастерской шло хорошо. Потом наехали братки и все порушили. Остался я с молодой женой и без работы. А тут война, чеченская. Пошел я контрактником. Наш взвод почти весь погиб. Мы втроем с пацанами неделю по горам ползали. Лягушек с голодухи ели. Контрактникам живыми боевикам сдаваться нельзя было. Это все на той войне знали. Так что у нас у каждого энзе был — граната. На случай окружения. А свои на подмогу что-то не спешили. — Кирилл опять закурил. — Эх, я бы того министра обороны, однофамильца твоего главврача. Я бы его… Ты думаешь, чего я так на Германовича взъелся? Похожи они чем-то… Обтекаемые оба такие… Ну, мне мой НЗ тогда не пригодился. Через неделю вышли мы к своим. Вернулся я, стало быть, домой. К жене. Денег тех, чеченских, едва хватило, чтобы долги раздать. Но тут Пашка опять выручил. Он, пока я по горам бегал, начал работать в одной компании по доставке продуктов питания.

— Судя по всему, вы здорово преуспели.

Но это Ларисино замечание Кирилл оставил без ответа. Только рукой махнул. И жест этот можно было понимать как угодно. Закурив третью подряд сигарету, он спросил:

— А бизнесмена зачем убила?

— Не убивала я этого бизнесмена. Он сам умер. Практически прямо на мне.

…В тот летний вечер Лариса отправилась на Ленинградку одна. Света поехала в Саратов навестить родителей. Девочек вдоль дороги прохаживалось немало. Скоро она увидела медленно едущий черный «БМВ». Ясно было, что мужчина за рулем присматривается, выбирает. Девочки оживленно заигрывали с богатым клиентом, делали характерные жесты, но машина медленно ехала дальше. Пока не притормозила возле Ларисы. Дверца распахнулась, и толстая рука с золотым перстнем похлопала по сиденью рядом с водительским. Лица мужчины Лариса не видела по цене договариваться не стала. Просто села и захлопнула дверцу.

В квартире на Патриарших Лариса застряла почти на полгода. Иногда бизнесмен просил ее привести еще девочек, из тех, что покрасивее. И тогда в дом приходили мужчины, такие же плотные и приземистые, как сам бизнесмен, и с такими же красными бритыми затылками. Чаще Лариса бывала там одна. До той самой ночи, когда он, побагровев толстым лицом и захрипев, упал на нее тяжелым голым телом. Сердечный приступ. С трудом Лариса выбралась из-под мужчины. Он еще дышал. Никаких лекарств в квартире не оказалось.

— …Обычная сердечная недостаточность. Я сделала, что смогла. Оказала первую помощь. Вызвала кардиологическую неотложку. Увидела в окно, что машина подъехала, вышла и спряталась за лифтом, этажом выше. Когда врачи зашли в квартиру, я быстро сбежала вниз. Села в забегаловке на противоположной стороне дороги. Через полчаса приехала милиция. Ясно, что бизнесмена спасти не удалось. Две недели я не выходила из дому. Страшно было. Мать ничего понять не могла. Светка звонила. Кажется, она догадывалась о чем-то. Тем более что слух прошел: «Рыжая убила бизнесмена». Но ничего никому она не сказала. Молодец.

В палате было тепло, но Ларису била мелкая дрожь. Кирилл встал, вынул из шкафа свитер, накинул ей на плечи. Лариса благодарно кивнула. Попросила осевшим голосом:

— Дай-ка и мне закурить.

Руки у Ларисы дрожали. Кирилл сам прикурил, протянул ей сигарету.

— А потом что?

— На улицу я больше не пошла. Светка поприставала немного, потом отстала. А потом она бросила институт, поехала в Турцию на заработки. Якобы в массажный салон. С тех пор ничего я о Светке не знаю. Тогда многие девочки клюнули. А я доучилась. Сначала в медицинском кооперативе работала. Потом он накрылся. Устроилась работать в районную поликлинику. Мать работу найти не смогла. А потом я вышла замуж. Сашка в той же поликлинике, где и я, терапевтом работал. Сначала все ничего было. А через какое-то время наступила такая беспросветная нищета… Сам знаешь, какие зарплаты у врачей. Или вы там, наверху, обо всем уже позабыть успели? — Но поскольку Кирилл и на этот вопрос не отреагировал, а только закурил следующую сигарету, Лариса продолжила свой рассказ: — Сначала Сашка крутился. На «скорой» подрабатывал. Но денег все равно не было. Народ кругом подыматься начал, машины покупать, за границу ездить. А у нас — ничего. Никак не вырваться из нищеты. Сашка запил. И вот однажды… — Лариса встала, кутаясь в свитер, прошла к окну. Потом обернулась к Кириллу. При неярком свете ночника лицо ее было совсем молодым. И прекрасным.

— И что было «однажды»? — как-то безнадежно поинтересовался Кирилл. Кажется, он и сам обо всем догадался.

— И вот однажды я решила подработать. Как в студенческие времена. Это продолжалось полгода. А потом кто-то из поликлиники случайно увидел, как я с посторонним мужиком сажусь в иномарку. Капнули Сашке. Он стал следить. Вдруг заинтересовался, на какие это деньги мы новый телевизор и видеоплеер купили. Хотя раньше ему было на это наплевать… Я тут же со своим приработком завязала. Семья была дороже. А через полгода забеременела. И тут Сашку повело. Не мой, говорит, это ребенок. Запил еще сильнее. И руки начал распускать. А потом подал на развод, собрал вещи и заехал к своей матери. — Лариса прошла в палату, села на край кровати, вымученно улыбнулась. — Вот так бесславно и кончилась моя семейная жизнь.

— Ты же молодая была. И красавица. Можно было все начать по новой.

— Нельзя было по новой. На работе скандал был. Мать узнала. Я думала, у нее опять срыв будет нервный. Но обошлось. Наоборот, она бешеную активность развила, когда узнала, что бабушкой станет. Выяснила, где и как можно дом купить. И еще так, чтобы я без работы не осталась. В общем, квартиру мы продали. Переехали сюда. Тут и Анна-младшая родилась. Тут я и начала все по новой. А год назад появился капитан дальнего плавания. Влюбился в меня. Письма писал. И я подумала: как здорово, стану офицерской женой, уеду с мужем на Тихий океан… Но на флоте случилось очередное сокращение, и, кажется, придется ему устраиваться здесь, в мирной жизни.

— И устроится. — Кирилл постарался придать голосу максимум уверенности. — Я же устроился в мирной жизни. И как видишь, совсем неплохо. Все у вас будет в порядке.

Но Лариса уверенности Кирилла почему-то не разделила. Покачала с сомнением головой.

— Я решила ничего не скрывать, все рассказать ему про себя…

Кирилл протестующе замахал руками:

— А вот этого не надо. По себе знаю. — Видя, что Лариса опустила голову, Кирилл взял ее рукой за подбородок, посмотрел в глаза. — Эх ты, рыжая, рыжая… Неужели рассказала? — Кирилл откинулся на подушку. Выпустил в потолок колечко дыма. Поймал его рукой. Вздохнул. Посмотрел на пустую ладонь. — Мне жена изменила. Случайно, как она выразилась. С бывшим своим одноклассником. Это пока я в зеленке, как заяц, прятался. И, дура, спустя несколько лет, когда уже дочь родилась, обо всем мне рассказала. Я вроде бы вначале простил, но потом все равно отношения разладились. Пришлось развестись. Так что если еще не рассказала, то и не рассказывай. Послушайся совета бывалого мужика. И сама забудь. А насчет того, чтобы тебя перевели заместителем главного, я вопрос поставлю ребром. Чем я тебе еще могу помочь?

— Я боюсь, что ты только навредишь, вдруг проговоришься? Ты же себя не можешь контролировать. Тогда мне и отсюда надо будет уезжать, а ехать мне уже некуда…

— Короче, и ты хочешь, чтобы я скорее отсюда убирался?

* * *

Под утро Кириллу снились женщины. Сон был несуразный и чем-то напоминал сцену с освобожденными женщинами Востока из фильма «Белое солнце пустыни». Только дело происходило не среди песков, а в комнате, напоминавшей больничную палату. Лица женщин были закрыты чем-то вроде чадры. Но при этом Кирилл знал, что все они настоящие красавицы. В этом сне Кирилл искал себе невесту. Он подходил к каждой из женщин и поднимал чадру. И каждый раз под чадрой оказывалось прекрасное лицо, но совсем не то, которое Кирилл хотел увидеть. Осталась последняя женщина. Кирилл уже собрался было поднять чадру, как в дверь постучали, и женщины мгновенно испарились, точно и не было их вовсе. Женщин не было, а стук повторялся и повторялся. До тех пор, пока Кирилл не проснулся.

Кирилл открыл глаза. В дверях стояла Лариса и настойчиво стучала о деревянный косяк. Увидев, что Кирилл проснулся, она улыбнулась.

— Вставай. Главный хочет тебя видеть. Соскучился, наверное.

Выглядела Лариса прекрасно. Так, словно и не было бессонной ночи и тяжелого, выматывающего душу разговора. «Молодец, рыжая!» — подумал Кирилл.

— Классно выглядишь. А к начальству со мной пойдешь?

— Нет уж, хватит. Отдувайся сам. А у меня смена кончилась и дома ждут.

— Эх! — Кирилл взъерошил пятерней волосы. — А кто обещал, что будет легко. Верно? — И, не дожидаясь Ларисиного ответа, начал быстро одеваться.

Вячеслав Германович приподнялся из кресла навстречу Кириллу, кисло улыбнулся и указал пухлой белой рукой на стул.

— Еще раз рад поприветствовать вас в родных местах. Ваша матушка ведь проживает в соседнем районе нашей области?

Кирилл молча рассматривал Вячеслава Германовича. Подождал, пока тот начал беспокойно ерзать в своем кресле.

— Так я тебе и скажу. Если ты будешь недоволен, что я на тебя напишу телегу, в Москве ты меня не достанешь, а матери можешь кур потравить.

Вячеслав Германович покраснел от возмущения.

— Как вы можете такое даже подумать?

Кирилл невозмутимо пожал плечами.

— А что делать, если такие мысли в голову лезут?

— Мы всегда будем вам рады. Приезжайте с семьей. У нас можно прекрасно отдохнуть. Вы ведь будете еще в наших краях?

— Буду. Куда денусь, — заверил Кирилл голосом, не предвещающим ничего хорошего. — А ты грамотно подводку делаешь. Сейчас спросишь, это почему же бухгалтеру надо зарплату повышать? А я, мол, повышать не могу. Так?

Вячеслав Германович даже повеселел немного. Разговор, хоть и неприятный, начался как бы сам собой и сразу пошел в нужном направлении.

— Так. Мы государственное унитарное предприятие. — Он пошарил быстрыми беспокойными глазами по безмятежному лицу Кирилла. — А еще я слышал, что вы предлагаете назначить главной медсестрой Веру Брусничкину, а главным врачом санатория — доктора Ларису Петровну. И как это вы так быстро разобрались, кого на какие места ставить?

— А я вообще сообразительный. — Кирилл приветливо улыбнулся. Что тут сложного? Старшая сестра Полина хамка, ничего не понимает в лекарствах нового поколения. К тому же выпивает. — Кирилл закурил, не предлагая Вячеславу Германовичу. Подождал, пока тот подвинет к нему пепельницу. — Как мужчину я вас понимаю. Конечно, с женщиной, с которой спишь, надо расплачиваться. Но необязательно должностью, лучше разово, деньгами. Должностями расплачивались только при советской власти. — Кирилл поднял невинный взгляд на стену чуть выше кресла Вячеслава Германовича. Там все еще сохранялся темный, не выгоревший на солнце прямоугольник от некогда висевшего портрета. — А сейчас все рыночные отношения строятся на денежных эквивалентах. Тебе сделали одолжение — ты расплатился. Хорошая работа может быть только при хороших работниках. А Вера замечательный работник. Она молода, красива, она милосердна. Вы знаете, как в кино выбирают актрис на главную роль?

— Как?

— Главную героиню в фильме должны хотеть все мужчины, которые сидят в кинозалах Российской Федерации. Посмотрите на Веру, когда она идет. На нее оглядываются все пациенты: и молодые, и ветераны. Ее бы утвердили с ходу на главную роль. А уж на роль, то бишь на должность старшей медсестры тем более. На этом варианте я настаиваю.

Кирилл с удовольствием наблюдал за выражением лица главврача. Точнее, за тем, как тот пытался сохранить это самое «лицо».

— Вы ни на чем не можете настаивать… — начал было Вячеслав Германович. Но Кирилл перебил его:

— Настаивать не могу, но могу воздействовать. Вам оно надо, если в Москве чиновнику из Псковской области, да хотя бы вице-губернатору Кислюку, кто-нибудь скажет: ну и монстр же у вас в санатории «Удельное» главный врач. Пьет!

— Я не пью. — Вячеслав Германович растерянно оглянулся по сторонам, словно ища свидетеля, который мог бы подтвердить его слова.

— Да кто в это поверит, что главный врач санатория не пьет и не спит с медсестрами? Тогда это полный урод. А вы не полный!

— Понял. — Вячеслав Германович начал медленно оседать в кресле. — Я не полный, но тем не менее на мое место главного врача вы планируете Ларису Петровну?

— Нет! — Кирилл подбадривающе улыбнулся главврачу. Видно было, что вся эта мизансцена доставляет ему удовольствие. — Нет! Уже планируется другой вариант. Лариса Петровна должна стать вашим заместителем. Нынешний ваш заместитель, простите, имени-отчества не упомнил, уже достигла ста двадцати килограммов веса. Когда вы рядом, вы можете представить, что о вас думают?

— Что? — поинтересовался Вячеслав Германович, не ждущий от Кирилла абсолютно ничего хорошего.

— Ну и отъелись же врачи на санаторских харчах. Но даже не это главное. Вы же посылаете эту даму решать санаторские проблемы в район и даже в область. А кому интересно смотреть на толстую потную женщину? Ей хочется сразу отказать, чтобы только ее не видеть. А Лариса Петровна молода, красива, умна. На нее просто хочется смотреть. Смотреть и делать приятное. Таким образом любой вопрос будет решен.

— Но мой зам заслуженный врач Российской Федерации, — неуверенно проговорил Вячеслав Германович.

— Заслужила — уступи место молодым, уйди на заслуженную пенсию. А молодые, полные сил пусть работают на руководящих работников, как вы. Когда я достигну вашего возраста, на меня будут работать только молодые. — Кирилл шумно отодвинулся вместе со стулом от стола, давая понять, что беседа ему явно наскучила. — Итак, что мне передать вице-губернатору Кислюку, если я его увижу в ближайшее время?

— Передайте, что в «Удельном» порядок. А вы и ваши знакомые всегда можете рассчитывать на отдых в нашем санатории и даже на разрешенную законом скидку на путевку.

— А сейчас скидку мне можно сделать?

Вячеслав Германович почувствовал подвох, но отступать было некуда.

— Я распоряжусь.

— Эту скидку, как я понимаю, будет оформлять бухгалтер. Я могу сказать ей, что вопрос о повышении ей зарплаты уже решен?

— Я сообщу ей сам…

— Вот и славненько. А насчет матушки моей вам разведка ваша устаревшие сведения представила. Плохо у вас, Грачевых, дело поставлено с оперативными данными. — Вячеслав Германович нервно дернулся, решив, что у этой столичной штучки не только «сцепленные признаки» не прошли, но и зрительные галлюцинации развились. По крайней мере, двоилось в глазах у Шнека точно. — Матушка моя давно со мной в Москве живет. — Кирилл с сочувствием посмотрел на Вячеслава Германовича. — А сюда, в родные пенаты, я иногда в выходные наезжаю. Подышать, так сказать, дымом отечества после столичной суеты. — Кирилл встал, потянулся. — Кстати, у меня еще пара дел имеется за стенами вашего богоугодного заведения. А пока пойду в вашем пруду искупаюсь. Долго ли еще осталось наслаждаться здешними красотами?

Солнце стояло в самом зените, и вода в пруду сверкала тысячами солнечных зайчиков. И глянцевая листва тополей тоже сверкала на солнце. Чудный выдался денек. Жаль, что последний. День был, с одной стороны, последний. Но с другой — он был еще почти весь впереди. И предстояло Кириллу в этот день кое-что еще совершить на благо местной общественности. Да и со своими кое-какими делами разобраться. Как там в песне пелось: «Вставайте, граф! Рассвет уже полощется, из-за озерной вынырнув воды…» Кирилл скинул спортивный костюм и с разбегу бросился в пруд. Тысячи сверкающих брызг поднялись вверх. А дальше как там было? «И может быть, прелестная молочница уже проснулась, полная беды…» Кирилл рассмеялся и в несколько махов достиг противоположного берега. Потом перевернулся на спину и несколько минут смотрел на солнце, посверкивающее сквозь нависшие ветви прибрежной ивы.

Вдруг его внимание привлекли мужские голоса. Трое парней стояли на другом берегу пруда и громко переговаривались. Один из них пнул ногой вещи Кирилла.

Кирилл развернулся и поплыл к берегу. Когда он приблизился, двое парней вошли в воду и двинулись ему навстречу.

Первый удар настиг Кирилла, когда он уже почувствовал дно под ногами. И тут же второй парень ударил его под дых. А потом схватил за руку и попытался притопить. Кирилл руку высвободил и ударил парня в челюсть. Второй парень снова попытался его притопить, но Кирилл вывернулся и оказался на берегу прежде, чем те двое поняли, что к чему, и кинулись за ним.

Третий парень, нервно переминавшийся на берегу, завидев выходящего из воды Кирилла, бросился наутек. Кирилл схватил валявшийся под ногами обрезок железной трубы и бросился следом. Догнал и ударил наотмашь. Парень упал, в это время подбежали остальные двое. Тяжело дыша, они стояли друг против друга. Обрезок трубы Кирилл из рук не выпускал. В это время третий парень поднялся на ноги, сплюнул на землю кровью. Он нервно озирался, а в руке у него подрагивал наган. Несколько секунд все стояли молча. Потом Кирилл опустил трубу.

— Может быть, объяснитесь?

Тот, что с наганом, так и стоял, вытянув вперед дрожащую руку. Другой, с разбитой губой, ответил:

— А нечего к нашим девкам приставать.

Кирилл усмехнулся.

— А что же ваш этот Ренат, или как его там, Тимур, что ли, сам не пожаловал? Боится, что не допрыгнет?

Парень сделал шаг к Кириллу, и тот опять поднял трубу.

Тогда парень с наганом ответил:

— Уезжай прямо сейчас. Мишка твой «мерседес» починил. Не уедешь — стрельнем…

В том, что могут и стрельнуть, сомневаться не приходилось. Наган у парнишки был настоящий.

На аллее послышался крик, и Кирилл увидел бегущих в их сторону мужчин во главе с охранником дядей Степаном. Ну вот, только отдыхающих пенсионеров под предводительством сторожа тут не хватало.

Парни поспешно скрылись в лесу за санаторием. Кирилл бросил трубу. Вытер кровь с рассеченной скулы, вернулся к пруду за одеждой. Потом принялся успокаивать воинственных пенсионеров.

Скула болела, и голова немного кружилась. Кирилл шел по центральной улице поселка и ловил на себе сочувствующие взгляды. «Небось смотрят на мою попорченную физиономию и жалеют. А жалеть надо совсем за другое». — Кирилл свернул, увидел Верин дом, замедлил шаги. Потом решительно толкнул калитку.

Вера поливала из большой лейки свой огород. Рядом с маленькой лейкой помогал матери Илья. Увидев Кирилла, мальчик обрадованно замахал руками. С воплем: «Кирилл пришел!» — бросился к гостю. Подбежал, повис на шее у склонившегося Кирилла. Увидел рану на его скуле, поинтересовался:

— Бандитская пуля?

Кирилл присел на корточки, обнял мальчика, посмотрел через его плечо на Веру. Та не спешила ему навстречу. Просто стояла в своем ситцевом домашнем сарафане и смотрела, щурясь от солнца и прикрывая глаза рукой.

Кирилл потрепал мальчика по светлым волосам, шагнул к Вере. Наконец она разглядела лицо Кирилла, немного смущенное, с рассеченной скулой и глазом, все больше и больше заплывающим синевой.

Кирилл ободряюще подмигнул Илье, кивнул на лейки.

— Почему насос не используете?

— Шланг не дотягивается до дальнего угла. — Илья подпрыгивал от нетерпения. Ему хотелось еще повисеть на шее у Кирилла. Во-первых, это само по себе было здорово. Во-вторых, увеличивало площадь обзора: сразу становились видны мальчишки, играющие в футбол во дворе соседней школы. И в-третьих, эти самые мальчишки могли видеть его, Илью, вместе с Кириллом.

— Что случилось? — тихо спросила Вера.

Кирилл ничего не ответил, махнул Илюшке:

— Передвигаем бочку.

Илья радостно кинулся помогать. Вдвоем они передвинули бочку. Кирилл вставил в шланг рожок от лейки. Теперь Илья дотягивается шлангом до самого дальнего края огорода.

— Илюха, пошли в футбол! — Соседские мальчишки звали Илью, а сами рассматривали через забор Кирилла.

Илюшка поднял в руке шланг, ответил степенно:

— Мы же поливаем. Не видите, что ли? — и он покосился на Кирилла. Этим «мы» Илюшка хотел подчеркнуть, что этот высокий, сильный мужчина к нему и к хозяйственному процессу полива огорода имеет самое непосредственное отношение.

Кирилл шутливо приложил ладонь к виску, отдал честь мальчишкам. Довольные мальчишки тоже отсалютовали Кириллу. Илюшка смотрел на Кирилла снизу вверх влюбленными глазами. Потом спросил у Веры:

— Мам, можно я погуляю?

— Погуляй.

Это даже хорошо, что мальчишки позвали Илью. Ясно было, что при нем Кирилл говорить не станет.

От калитки Илья счастливо помахал Кириллу рукой.

— Не уходи без меня, обещаешь? — И убежал, не дождавшись ответа.

Кирилл улыбнулся Вере:

— Может вырасти хорошим мужиком.

— Я уж постараюсь, чтобы в нем было все, чего мне в мужиках всегда не хватало.

Слова извинения, которые Кирилл репетировал по дороге, он так и не произнес. Вместо этого сказал:

— Мне нужна твоя помощь.

Вера быстро отнесла лейки в сарай рядом с домом. Вернулась к Кириллу, взяла его за руку и повела в дом.

— Я готова…

На кухне Вера первым делом поставила на плиту борщ. Потом села, положила подбородок на сцепленные руки.

— Говори.

— Мне надо прикупить оружия. — Верины брови поползли вверх, и Кирилл быстро продолжил: — Ты же местных знаешь, у кого сохранилось что-то с военных времен или от черных копателей.

— Прикупить оружие, говоришь? — Вера протянула руку, повернула лицо Кирилла к свету. Осмотрела рассеченную скулу. — А зачем тебе оружие? Сейчас за оружие строго.

Она достала из домашней аптечки перекись, пластырь. Начала обрабатывать рану. Кирилл поморщился.

— Ничего. Терпи. До свадьбы доживет, — Кирилл что-то нечленораздельно промычал в ответ. — Так что же случилось?

— Понимаешь, Тимур на меня наезжает. Я же хотел как лучше. И при рыночных отношениях я принял верное решение. — Вера хмыкнула. — Так мне, по крайней мере, кажется, — добавил Кирилл, косясь на тампон с перекисью. — Если покупатель колеблется, ему надо внушить, что лучше покупать сегодня, иначе завтра цена повысится вдвое. А покупатель вместо того, чтобы покупать, пытается прибить продавца.

— Это ты про Тимура и Любку? С этим понятно. У маленьких мужчин большое самолюбие. И деньги тут ни при чем. — Вера закончила обрабатывать рану. Налила борщ в тарелку Кирилла. — Со стоматологом тоже не все гладко, да?

— Я предложил ему деньги…

— Ах, вот как! И этому деньги? Ты все свои проблемы решаешь посредством денег?

Кирилл примирительно погладил Верину руку.

— Ну всё. Кто старое помянет… А деньги я этой бледной моли предложил те, которые он просил за Маринино приданое. Я ведь тоже местный, хотя бы и по матери, прошу прощения за каламбур. И мне казалось, что я все правильно рассчитал. Стоматолог из наших, из псковских, и никогда москвичу не уступит. Москве псковские поддались последними, только при царе Иване Третьем. Москва уже подмяла и Новгород, и Смоленск, и Тверь, не говоря уже о Владимире и Рязани. А мы все бодались с Москвою. — Кирилл огорченно вздохнул. — Я думал, он меня пошлет, а он стал торговаться, назначив цену в четыре раза больше первоначальной. В этом же никакой логики!

— Это вы в Москве все по логике решаете, а на местах — это как получится.

Внизу раздался автомобильный гудок. Вера выглянула в окно.

— Надо же. Мишка. На твоем «мерседесе». Как это он тебя вычислил?

Через минуту Мишка вошел в кухню.

— Есть будешь? — Вера поставила еще одну тарелку.

Мишка отрицательно мотнул головой, сел. Сказал, отводя глаза от глаз Кирилла:

— Забирай машину. Меня предупредили, если увидят «мерс», то мастерскую сожгут, а у меня еще три машины в ремонте. Я за всю жизнь не расплачусь. — Мишка засопел, поковырял пальцем трещинку в клеенке. — Не надо было тебе в наши дела влезать. Уезжай, паря, не рискуй. В санатории охраняемой стоянки нет, да и на охраняемой подожгут. Уезжай сейчас же. А то в темноте могут перехватить.

Мишка отодвинул тарелку. Всем своим расстроенным видом он давал понять, что и хотел бы помочь, да не может. Вздохнул, виновато посмотрел на Веру и вышел. Ключи от машины Кирилла он оставил на столе.

Некоторое время Вера и Кирилл сидели молча. Потом Вера ушла в комнату и через несколько минут вышла, одетая в джинсы и кофточку. Кирилл откинулся на стуле, с удовольствием любуясь ее фигурой. Но Вера его благодушно-игривого настроения не разделяла. Она выглядела расстроенной.

— Наши шутить не любят. Тебе надо ехать. Я тебя провожу до федерального шоссе. Если я буду рядом, они не рискнут к тебе приставать.

— Вообще-то я никогда не отступал.

Вера с досадой махнула рукой.

— Это не отступление. Это маневр. Как говорил мой дед: «Чтобы наступать, надо иногда и отступить».

Они вышли из подъезда. Кирилл остановился и показал Вере глазами на дорогу. Посмотреть и правда было на что. Высокая красивая Лариса не спеша шла под руку с высоким мужчиной в парадном морском кителе, фуражке и с кортиком.

За этим проходом с интересом наблюдали все оказавшиеся на тот момент на улице жители поселка. И еще бабки, высунувшиеся из окошек. Очень уж хороша была пара.

Увидев выражение лица капитана дальнего плавания, Кирилл поскучнел. Выражение это было ровно таким, как у военных на старых плакатах советских времен. «Будем бороться за мир до последнего патрона!» — вот что читалось в этих лицах. Но делать было нечего. И Кирилл шагнул из калитки на дорогу.

Лариса, увидев Кирилла, беспокойно оглянулась и замедлила шаги. К счастью, следом за Кириллом из калитки вышла Вера.

Кирилл с самым радушным видом протянул капитану руку.

— Здравия желаю, товарищ капитан третьего ранга! Я пациент вашей жены. Она великолепный доктор, вам очень повезло.

Лариса облегченно вздохнула, а капитан с удивлением посмотрел на Кирилла. Он задержал взгляд на его залепленной пластырем скуле и без всякого воодушевления ответил на рукопожатие. Кирилл подбадривающе улыбнулся Ларисе, и пара продолжила свое триумфальное шествие по поселку.

— Хорошо, что я встретил этого капитана. А то у меня осталось бы чувство чего-то незавершенного.

— Лариса выглядит как королева. — Вера смотрела вслед уходящим Ларисе и капитану.

— Он вроде ничего. В офицерах, даже когда они уходят в запас, еще долго мужское остается. — И закончил не совсем понятно для Веры: — Вся надежда на это.

Через полчаса они подъехали к санаторию.

— Ты собирай вещи, а я возьму выписку из истории твоей болезни.

Кирилл послушно кивнул. Отдыхающие и персонал здоровались с ним, как со старым знакомым. Некоторые мужчины пожимали руку. Ясно было, что сегодняшнее утреннее приключение на пруду, из которого Кирилл вышел победителем, уже стало достоянием всего санаторского сообщества. Только старшая медсестра Полина, завидев Кирилла, поспешила закрыться в своем кабинете.

В сестринской Марина, взглянув на сосредоточенное Верино лицо, поинтересовалась не то с сочувствием, не то с легкой завистью:

— Провожаешь?

— Приходится. Ты же знаешь наших, могут по дороге накостылять.

— Уж что-что, а это наши точно могут. А вот и он, возмутитель местного спокойствия. Идет себе как ни в чем не бывало. — Марина кивнула в сторону лестницы, по которой в санаторский двор сбегал Кирилл с чемоданом и сумкой. — Ну, что ж, подруга, идем, посажу вас в машину.

Как только выехали из санатория, Кирилл заметил, что за его «мерседесом» пристроилась довольно потрепанная «волга» с тремя парнями, теми самыми, что напали на него сегодня утром. Вера тоже заметила этот сопровождающий эскорт, но виду не подала, что испугалась. Наоборот. Положила руку на плечо Кирилла и стала рассказывать какую-то смешную и милую чепуху из их с сыном жизни. Пусть видят, недоумки, что Тимурова Люба москвичу совсем не нужна.

Через несколько минут соревнование на узкой дороге районного значения закончилось не в пользу «волги».

Вера перевела дух. Сняла руку с плеча Кирилла. Некоторое время они ехали молча. Потом Вера спросила:

— Откуда у тебя такая не псковская фамилия?

— Вроде бы мой прадед из немцев. Осел в наших краях, чинил сепараторы и мясорубки. Может, потому что мясорубки чинил, и прозвали Шнеком, а потом прозвище закрепилось как фамилия. — Кирилл достал из нагрудного кармана листок бумаги. — Вот мой московский телефон. Извини, визитные карточки закончились. Будешь в Москве, позвони, пообедаем.

— Ладно. Может, и пообедаем. А ты хоть и москвич, но хороший мужик вроде.

Вера отвернулась и смотрела в окно, поэтому лица ее Кирилл видеть не мог. А лицо у Веры было совсем грустным, и даже слезы на глаза навернулись. А может, слезы эти были из-за ветра, который задувал прямо в открытое окно машины. Или из-за солнца, которое било прямо в глаза.

Кирилл рассмеялся.

— Да за что ж вы, псковские, так москвичей не любите? Ты не права. Среди них тоже много хороших людей.

— Согласна, что не права. Вот мы и приехали.

Кирилл вырулил на шоссе, остановился возле автобусной остановки. Они с Верой вышли из машины. Постояли молча. Мимо них с шумом проезжали машины. Ослепительно сияло солнце. Ветер трепал светлые Верины волосы, и она то и дело убирала их с лица.

— Ну, будь здоров, Шнек!

— Буду. Куда денусь.

Кирилл хотел еще что-то сказать, но в это время рейсовый автобус, подошедший к остановке, начал сигналить, чтобы ему освободили место. Кирилл быстро обнял Веру, поцеловал и вскочил в машину.

В считанные секунды «мерседес» набрал скорость за сотню километров и скрылся из виду.

* * *

Осень выдалась поздней и ясной. В первых числах ноября листва еще не облетела. Здание санатория почти сливалось с ней — желтое на желтом фоне. По дорожкам парка бродили отдыхающие. В основном женщины, одетые в теплые шерстяные кофты ручной вязки. Мужчины играли кто в шашки, кто в шахматы.

Кажется, ничего здесь не изменилось, кроме времени года.

Вера закончила писать заявление. Положила ручку и оглядела кабинет. К нему она еще привыкнуть не успела. Хотя изменила в нем, кажется, все, что могла. Искусственные цветы были убраны со шкафов и с подоконников, так же как и безвкусная накидка с кошечками — с дивана. Аляповатые, в крупный цветочек, шторы больше не болтались на окнах. «Богатую» настольную лампу с псевдозолотыми завиточками на ножке Вера заменила на обычную, офисную. И стол она передвинула. Теперь он стоял не перед окном, а возле стены. И пациенты не должны были щуриться, сидя против яркого света и пытаясь разглядеть выражение лица старшей медсестры. Возле стола Вера поставила не жесткую крашеную табуретку, а небольшое кресло. Чтобы посетитель мог чувствовать себя удобно.

Вера закрыла за собой дверь с табличкой «Старшая сестра». Она шла по коридору, привычно ловя восхищенные взгляды мужского контингента санатория и грустные — женского. Приветливо здороваясь с отдыхающими, отвечая на ходу на вопросы «пить ли еще ту красненькую таблеточку», она прошла к другому кабинету. Легонько стукнула в дверь, заглянула, нет ли посетителей.

Лариса приветливо махнула рукой:

— Заходи. Присаживайся. Что это у тебя за бумажка?

— Подпиши за свой счет на неделю. У Ильи первые каникулы. Хочу ему Москву показать: Кремль, Третьяковскую галерею, в детский театр сходим.

Лариса поставила на заявлении свою подпись.

— Возьми телефон того Шнека. Может, в гости пригласит. Посмотришь, как живут московские олигархи. Что смеешься? А ну-ка, рассказывай.

— Телефон у меня есть. Это он меня и пригласил. — Вера слегка порозовела под пристальным взглядом Ларисы. — Из Москвы привезти что-нибудь?

— Хотела сказать, себя привези, но уж не знаю, как будет лучше. — Лариса грустно покачала головой: — Молодец, Верка. Получается, из всех нас только ты и выиграла.

— И я не выиграла, и девки играли не всерьез.

— Возвращайся скорей, я без тебя как без рук. Люба учится. Звонит, вся в счастье. Но говорит, что скучает. — Лариса рассуждала вслух, прикидывая, как жить ближайшую неделю без Веры. — Правда, Марина должна вернуться. Но это не сегодня и не завтра. Тоже звонила. Надо ей ставку найти.

— Найдем, куда денемся… — Вера рассмеялась, потому что невольно повторила присловье, которое любил повторять и Кирилл. — Ну ладно. Пойду. Надо вещи складывать.

Вера ушла, а Лариса отодвинула в сторону стопку заложенных историй болезни и стала смотреть в окно, на желто-красную нарядную листву. Вот один лист полетел, потом еще один, и еще… Лариса вынула из волос гребень. Устало тряхнула головой. Волосы цвета расплавленной меди рассыпались по плечам. Как там Шнек говорил: «Эх, рыжая, рыжая…» Лариса почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Это сколько ж чего произошло за последние три с лишком месяца?

Тогда, в июле, капитан дальнего плавания, не доотдыхав намеченных десяти дней, собрал чемодан и уехал. Правда, обещал вернуться. «Как Карлсон», — съязвила тогда Марина. Но, увидев Ларисины глаза, осеклась и шуток на эту тему больше себе не позволяла. А капитан не только не вернулся, но и ни одного письма не написал. Прав оказался Шнек, зря она все о себе рассказала, никому эта честность оказалась не нужна…

Марина в конце августа вышла замуж за своего стоматолога. Гуляли всем поселком. Егор выложился по полной. А через месяц позвонила и сказала, что всё, хватит с нее семейной жизни. И пусть стоматолог вместе со своим передвижным протезным кабинетом катится куда подальше. Это значило, что плакали Егоровы денежки. Мужик с горя пил неделю, потом ничего, смирился. А куда тут денешься?

Тимур, как только пострадавший Шнек уехал, заявился к Любе. Стал права качать. Хорохориться. Тут Люба не выдержала и сказала, что, если бы этот самый Шнек ее хоть пальцем поманил, она бы за ним и на край света пошла. Тимур, услыхав такое, стал кричать совсем не по-хорошему. Тогда Люба схватила со стола скалку и Тимура натурально из дому погнала. И гнала до самой калитки с криком: «Чтобы духу твоего здесь не было!» При этом Серафима тоже кричала старческим дребезжащим голосом: «Так, Любка, молодец! Гони его в шею!» И даже несколько раз взмахнула над головой своим изрядно потрепанным «любовничком».

Люба вернулась в дом, села и заплакала слезами не то облегчения, не то досады. А Серафима всю оставшуюся часть дня пребывала в крайнем возбуждении и даже на телевизор не отвлекалась, а только все рассуждала, как хорошо это у них получилось с изгнанием Тимурки, который Любиного «и мизинца не стоит». К вечеру Серафимина беспрестанная говорливость и красный, разгоряченный цвет лица не на шутку Любу встревожили. А после того, как Серафима несколько раз назвала ее по имени своей дочери, Любиной бабки, Люба окончательно перепугалась, дала старухе сорок капель валерьянки и побежала за Ларисой.

Когда двадцать минут спустя они вернулись, то застали Серафиму сидящей в своем кресле с совершенно блаженной улыбкой на лице, но при этом и совершенно мертвой. Счастья изгнания Тимурки она не пережила.

Серафиму похоронили, а Люба поехала в Питер и поступила в институт. Правда, не в Первый мед, куда уже два раза проваливалась, а в Санитарно-гигиенический, на лечебное отделение, что тоже было совсем неплохо.

…От воспоминаний Ларису оторвал рингтон мобильного телефона. Звонила Анна-младшая с сообщением, что они с бабушкой скучают. Заявила, что уроков делать не будет, пока Лариса не вернется домой.

Лариса рассмеялась, взглянула на расписание рейсового автобуса и сказала, что через час будет дома.

Солнце садилось за сквозящими кронами лип. Отдыхающие разбредались после ужина: кто к телевизору в холле, кто в бильярдную, кто на диван — с шахматами. Вечером было прохладно, и никто уже не спешил в парк.

Лариса сняла белый крахмальный халат, переоделась в брючки и легкий джемпер. Хотела надеть висевшую в шкафу на всякий случай куртку, но вспомнила, что Анна-старшая просила ее «быть солиднее». Улыбнулась, надела элегантное пальто и вышла, заперев за собой дверь с табличкой «Главный врач».

Через минуту-другую старый охранник дядя Степан приподнялся со стула в своей будке и шутливо козырнул улыбнувшейся Ларисе.

* * *

Кирилл откинулся на сиденье джипа. Банальная пробка на Садовом в конце дня. Следующая будет на Рублевке. И ничего тут не поделаешь. Малая плата за право жить на Николиной горе. Кирилл посмотрел в зеркальце. Массивная фигура мужчины на заднем сиденье почти заслоняла обзор.

— Шеф, меня завтра с утра Виктор подменит. Мне надо встретить кое-кого на Ленинградском вокзале.

— Родственников? — отозвался мужчина на заднем сиденье, продолжая перебирать бумаги.

— Не совсем. Женщину с ребенком. Я с ней познакомился, когда на родину ездил.

— Это когда в аварию попал?

— Тогда.

— Замужем?

— Не замужем.

Машины тронулись, Кирилл мастерски перестроился. Шеф одобрительно хмыкнул. Продолжил расспрашивать:

— Сколько лет?

— Лет на пять меня младше.

— Хорошая разница. И хороший женский возраст. Уже ничему учить не надо. Другие мужчины научили. Кто по профессии?

— Медицинская сестра. А по должности — старшая медицинская сестра санатория.

Пробки на Рублевке против ожидания не оказалось. Шеф повеселел. Колыхнулся на заднем сиденье.

— Полезное знакомство. Постарайся не поссориться. Может, на следующее лето съездим туда отдохнуть. Рыбалка, охота есть?

Кирилл усмехнулся:

— Охота точно есть.

Они подъехали к одному из особняков на Николиной горе.

— Где ее поселишь?

Кирилл посветил фарами на ворота.

— У себя поселю.

Охранник убедился, что за рулем Кирилл, а на заднем сиденье — шеф, и дал отмашку на пульт. Ворота начали медленно открываться.

— Поднимись ко мне. Возьми костюмы. А если меня разнесет до ста килограммов? Что будешь делать? Ты же не можешь полнеть до такого скотского состояния, как я.

Кирилл посмотрел в зеркало заднего вида, увидел хитрые глаза шефа.

— Какие проблемы? Охранник на пульте вашей комплекции. Будете ему отдавать.

— Буду. Куда денусь. Ты так любишь говорить?

Кирилл рассмеялся:

— Так.

Поезд медленно тормозил у перрона Ленинградского вокзала. Наконец из вагонов начали выходить пассажиры. Кирилл стоял за колонной и всматривался в толпу. Вид у него был взволнованный и немного смущенный. От волнения он не сразу увидел Веру с Ильей. Они шли, взявшись за руки, точно боялись потеряться. Вера несла большую дорожную сумку. За плечами Илюшки висел маленький рюкзак.

Вера озиралась, ища глазами Кирилла. Вдруг заметила похожего мужчину, улыбнулась и даже сделала шаг навстречу. Но потом поняла свою ошибку и с досадой поморщилась. Дойдя до конца перрона, Вера остановилась, поставила сумку и стала читать указатели: «В метро», «Выход в город», «Зал ожидания». Илья нетерпеливо подпрыгивал рядом.

Кирилл вышел из-за колонны, быстро прошел мимо Веры, незаметно подхватив сумку. Вера и Илюшка синхронно вцепились в сумку и тут увидели Кирилла.

Илья бросился ему на шею. Вера стояла рядом, смотрела, улыбаясь. Потом обняла Кирилла за шею, поцеловала.

Она тоже была смущена. В каком качестве она приехала к Кириллу? Кто она? Просто гостья? Или это очередной «показ»? И почему у Кирилла такой неуверенный вид? Как будто он хочет что-то сказать и не решается.

Пока Вера пыталась что-либо понять, Кирилл вел их к стоянке. Распахнул дверцу черного джипа, шутливым жестом пригласил в машину.

Илья перевел восхищенный взгляд с высотки на площади трех вокзалов на машину.

— «Мицубиси-паджеро». Классная машина.

Кирилл усадил Илью на заднее сиденье, пристегнул.

— Хорошая машина.

Пока ехали по Садовому кольцу, Илья вертел головой, как заведенный, определяя марки машин, читая рекламу на щитах, разглядывая большие здания, которые раньше видел только в кино.

Кирилл молчал. Вера тоже не начинала разговор.

Только когда остановились в пробке, Кирилл спросил:

— Как девочки?

Вера как будто ждала этого вопроса. Начала быстро рассказывать:

— Маруся замуж вышла за стоматолога. Хорошая работа, хорошая квартира, у нее все хорошо.

Кирилл покачал головой:

— Надо же. Значит, я ошибся, считая его мудаком. — И тут же обернулся к Илье: — Илья, «мудак» слово нехорошее. Но наименее нехорошее среди нехороших слов.

— Не переживай. Нормальное слово, — утешил Илья с заднего сиденья.

— То, что Лариса теперь главный врач, я знаю. А как на личном фронте?

— Тоже ничего. — Вера вздохнула. — Капитан, правда, уехал, но обещал вернуться.

— Этого следовало ожидать. Тоже мне Терминатор.

— Ты ему польстил. Марина сравнила с Карлсоном. А почему «следовало ожидать»?

Кирилл не ответил, продолжил расспрашивать:

— А куда прежнего главного дели?

— Прежний теперь областной депутат. У нас учителей и врачей хорошо в депутаты выбирают. Считают, что интеллигенция меньше ворует.

— Это Грачев-то интеллигенция? Ну, положим. А как у Любы дела?

— И у Любы хорошо. Татарин на Любе женился. Правда, Серафима померла. От радости. — Вера покосилась на Кирилла. — А в целом твои планы сработали.

— А мои планы всегда срабатывают.

Кирилл довольно, совсем по-мальчишески, рассмеялся и затормозил возле новой современной высотки.

Илья с восхищением прилип к окну, а Вера внутренне ахнула: она явно не предполагала, что будет жить в такой красоте.

— Подождите. Я сейчас только сигарет куплю.

И Кирилл исчез за стеклянными дверьми супермаркета, расположенного на первом этаже небоскреба.

Потом они снова ехали по Москве. Причем все дальше и дальше удаляясь от центра. Вера ни о чем не спрашивала, просто ехала, доверившись обстоятельствам и Кириллу.

Наконец они въехали в район, застроенный блочными пятиэтажными домами. Возле одной такой «хрущевки» Кирилл и припарковал машину. Пока Кирилл доставал из багажника вещи, Вера с удивлением смотрела на дом, который был почти точной копией ее собственного.

Кирилл, не обращая внимания на замешательство Веры, взял Илью за руку и двинулся к подъезду. Вера пошла следом. Пешком они поднялись на пятый этаж.

Кирилл открыл дверь, и они оказались в двухкомнатной малогабаритной квартире со стандартной мебелью.

— Ой, а диван как у нас! — обрадовался Илья и стал доставать из своего рюкзачка игрушки.

— Это я специально купил, чтобы ты чувствовал себя как дома. — Кирилл помог Вере снять куртку и провел ее в комнату. — Тебя это тоже касается.

Они стояли друг против друга и молчали. Кирилл взъерошил пятерней волосы, набрал в грудь воздуха, собираясь что-то сказать, но в это время раздался звонок.

В комнату вошла молодая симпатичная женщина в пальто, наброшенном поверх домашнего халатика. Она протягивала Кириллу миксер, а сама с любопытством разглядывала Веру.

— Возвращаю миксер. Может, молодой хозяйке понадобится в первый же день.

— Это Настя, — представил Кирилл женщину. — Невестка, жена брата. Живет в соседнем подъезде. Любопытна, как сорока, любит занимать деньги, но всегда отдает в срок.

Женщина протянула Вере узкую руку. В раскрытую дверь квартиры заглянул мальчишка, ровесник Ильи. Кирилла, кажется, даже обрадовало это нашествие родственников. Теперь все без слов становилось на свои места.

— А это Никита, мой племянник. Черный пояс по карате. Если что, защитит. Знакомься, Никита. Это Илья. Разбирается в автомобилях, может быть, даже лучше, чем я.

Никита оценивающе оглядел Илью.

— Во дворе наши пацаны собрались. Я Илью им представлю. Пусть знают, что он наш, и не наезжают.

— Что скажешь?

Кирилл смотрел на Веру.

— Пусть идет. Не больше чем на два часа, чтобы вернуться к обеду.

— Ну, тогда и я пойду, — Настя еще раз посмотрела на Веру.

Кирилл добродушно рассмеялся.

— Ну, если все осмотрела и узнала, можешь идти. И разносить эту новость по всем родственникам.

Уже в дверях Настя доверительно сообщила, не понижая голоса:

— Мне она понравилась.

— В присутствии человека о нем в третьем лице не говорят.

— А как говорят?

— Вера, вы мне понравились, — сказал Кирилл, глядя на Веру. Потом повернулся к Насте, которая с все большим любопытством наблюдала за этой мизансценой. — Я рад, Настя, что тебе Вера понравилась. Но главное все-таки, чтобы она мне нравилась.

…Когда невестка ушла, Кирилл и Вера некоторое время сидели молча. Наконец Кирилл заговорил:

— Ты все поняла?

— Вроде поняла, но лучше бы ты все своими словами объяснил.

Кирилл отставил стул, начал расхаживать по комнате.

— Ты же хотела, чтобы все было на равных. Он шофер, она медсестра. — Кирилл остановился перед Верой. — Твоя мечта осуществилась.

— Значит, ты не олигарх. С этим понятно. А шикарные костюмы?

— Понимаешь, я с шефом одной комплекции почти. Он мне свои костюмы отдает. Костюмы хороших фирм, — добавил он, почти оправдываясь, — чего добру пропадать.

— А часы за две тысячи долларов он тебе тоже отдал?

Кирилл вздохнул:

— Часы «Патек Филипп» — нормальная китайская подделка. Их в каждом киоске можно купить за пятьсот рублей. — Он сидел рядом с Верой, смотрел ей в глаза, близко-близко. — Теперь ты знаешь всю правду. Так что решай.

— А чего решать? — Верины глаза смеялись.

— Ты за меня замуж пойдешь?

Вера приблизила свое лицо к лицу Кирилла, ответила тихо:

— Пойду, конечно, если позовешь.

— Я зову.

— Спасибо, — все так же тихо ответила Вера.

— За что спасибо-то? — Кирилл тоже понизил голос.

— За то, что замуж зовешь.

Кирилл пересел на диван, рядом с Верой.

— Я возьму микроавтобус на фирме и на следующей неделе перевезу вас в Москву.

Вера улыбнулась и немного отодвинулась.

— Подождем до лета.

Кирилл придвинулся.

— Почему?

Вера снова немного отодвинулась.

— Это романтично. Я к тебе буду приезжать, ты ко мне. А я тебя буду ждать.

— Ждать будешь у нас дома, — опять придвинулся Кирилл.

— Лучше, если Илья первый класс в поселке закончит.

Вера снова попыталась отодвинуться, но уперлась в спинку. Дальше пятиться было некуда. Кирилл обнял ее, притянул к себе. Одну руку завел ей за спину, другой начал расстегивать кофточку.

— Здесь закончит. Пусть привыкает к Москве…

Сорок минут спустя Вера распаковывала вещи, а Кирилл переодевался в другой комнате. Дорогой костюм. Дорогой галстук. Белая рубашка.

— У тебя на сегодня какие планы? Кремль? Третьяковка? Лучше Третьяковка. Оказывается, Никита в Третьяковке ни разу не был тоже. Пусть с вами сходит. Помоги завязать галстук. Ненавижу узлы завязывать. — Вера подошла к Кириллу. Глаза ее сияли. Он снова обнял Веру, сделал шаг в направлении дивана, но посмотрел на часы и с сожалением вздохнул. — Ты парней оставишь в галерее, а сама зайдешь ко мне в офис, это рядом, на Ордынке, Никита покажет. Мой начальник хочет с тобой познакомиться.

— Это пожелание или указание?

— Ему интересно, кого это я нашел в провинции.

— А он сам-то москвич в каком поколении?

Кирилл с сожалением отпустил Веру.

— В первом. Он тамбовский.

Вера поцеловала Кирилла и подтолкнула его к двери.

— Тогда договоримся.

Вера стояла у входа в здание и читала вывески многочисленных фирм. Нашла нужную, прошла через вертящиеся двери в бюро пропусков. Потом поднялась в лифте на десятый этаж.

По внешнему виду ее вполне можно было принять за одну из молодых и успешных служащих: стильные брючки, элегантная блузка, красиво уложенные волосы.

Она зашла в приемную президента компании. Оторвав глаза от монитора компьютера, ей приветливо улыбнулась секретарша, худенькая брюнетка ее лет.

— Я так и думала. Все мужики одинаковы. Говорят, что любят миниатюрных брюнеток, а женятся на задастых блондинках.

— Простите, вы это о вашей знакомой?

— Проходи, проходи. Это я о тебе. Тебя уже назначили старшей медсестрой санатория?

Секретарша в полной мере насладилась Вериным удивлением. Но тут Веру осенило:

— А вы…

— Конечно. Это я звонила вашему вице-губернатору. В регионах стараются выполнять не только указания, а даже пожелания из Москвы. Да ты присаживайся.

Вера огляделась по сторонам.

— А где я могу найти Кирилла Ивановича?

— Скоро будет. За канцтоварами поехал твой Кирилл Иванович. Тебе что: чай или кофе?

— Чай.

Секретарша нажала на кнопку электрического чайника, достала из шкафа заварку, печенье. В это время дверь отрылась и в приемную зашел бизнесмен лет сорока, с портфелем.

Секретарша приветливо улыбнулась.

— Петр Петрович вас уже ждет. Простите, вы с ним раньше встречались?

Бизнесмен достал носовой платок и вытер вспотевшую лысину.

— Это наша первая встреча.

Секретарша посмотрела на бизнесмена с сочувствием.

— Тогда информация для размышления. Наш президент некоторое время назад попал в автокатастрофу, и иногда у него случаются рецидивы. То есть человек не всегда говорит вслух то, о чем думает. А наш президент не разделяет, о чем думает и что говорит. У него все идет одним потоком.

— Простите, я не очень понимаю…

— Объясняю на конкретном примере. Вы заходите, он с вами здоровается. И вдруг ни с того ни с сего вы слышите: «А чего это он в финском костюме, которые финские лесорубы носят в выходные дни? Это же не костюмы, а шкафы какие-то. И часы Первого московского часового завода, а приличные бизнесмены носят только швейцарские. И запрашивает он за свой товар не по-божески. Скинет пятнадцать процентов — заключу сделку, нет — возьму товар у других». В общем, у него что на уме, то на языке. Травма. Не могут пока вылечить.

И секретарша вскочила и распахнула дверь в кабинет начальника. Бизнесмену теперь не оставалось ничего другого, кроме как войти.

Вера кивком показала на кабинет.

— Такие рецидивы остались после аварии или он прикидывается?

— Я думаю, прикидывается. Удобно. Сразу человека ошарашивает и впаривает ему ту информацию, какая ему выгодна.

— Ах вот оно что… Интересно… Похоже, этот пример оказался заразительным.

На этих словах в приемную вошел Кирилл. Сгрузил на секретарский стол пачки бумаги, коробки с порошком для принтеров, рулоны бумаги для факсов.

Улыбнулся Вере.

— Познакомились?

Секретарша тоже улыбнулась Вере.

— Мне кажется, что она даже поумнее тебя.

— Ну, у женщин это с возрастом проходит, — обнадежил ее Кирилл.

Пока они пикировались таким образом, из кабинета вышел несколько ошарашенный бизнесмен, покрутил пальцем у виска и молча удалился из приемной.

— Всё. Шеф свободен. — Секретарша помахала вслед ретировавшемуся бизнесмену ручкой. — Иди, представляй.

Навстречу Вере и Кириллу из-за стола поднялся высокий плотный мужчина с темными проницательными глазами и совершенно лысой головой.

— Хороша! Очень хороша. — Петр Петрович оглядел Веру со всех сторон, довольно потер лысину и хитро улыбнулся. — Напоминает мою первую любовь. За Кирилла она ведь еще не вышла замуж? — поинтересовался Петр Петрович у кого-то в пустоте. И тут же махнул рукой: — А если бы даже и вышла. За такую стоит побороться. — Он указал Вере и Кириллу на кресла рядом со своим столом. — Конечно, Кирилл станет моим врагом, — рассуждал вслух Петр Петрович. — Подумаешь! Одним врагом больше, одним меньше, разница небольшая. Я ей предложу выйти за меня замуж. — Он мечтательно закатил глаза. — Вначале откажет. Предложу во второй раз, в третий. За такую стоит побороться!

Кирилл подождал, пока шеф закончит монолог.

— Петр Петрович, да я на ней ваши примочки уже использовал, в санатории.

— Использовал, и получилось ведь!!! Может, и у меня получится? — Вера рассмеялась, а шеф достал из шкафа коньяк и две рюмки. — Ты за рулем, тебе не полагается. А за такую красавицу надо выпить. И береги ее, слышишь? А не то и впрямь отобью.

— Ладно, Петр Петрович! Вы ведь женились недавно, у вас еще медовый месяц!

Вера смотрела на шефа и улыбалась, как улыбалась, когда увидела его, спокойно и отрешенно. Он не знал, что тогда она решила все в несколько секунд. Да, мне он нравится, и у нас будет роман, пусть однодневный, но роман. Мне нравятся такие сухощавые, жилистые парни.

Она ему об этом рассказала, когда этот роман случился. Она ни на что не рассчитывала, знала, что московские мужчины не женятся на сельских медсестрах.

Оказывается, женятся. Но и олигархи женятся на моделях и секретаршах, и, наверное, на медсестрах тоже.

Кирилл почувствовал, что у него учащенно забилось сердце, как на гонках, когда он входил в крутой поворот.

Теперь они на равных. Она молода, красива и будет нравиться мужчинам более успешным, чем он. А Москва — не их поселок, здесь много преуспевших в жизни мужчин.

Вера пила коньяк, улыбалась шефу.

И Кирилл подумал, что у него кончается спокойная жизнь.

ЖЕНЩИН ОБИЖАТЬ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ

Роман

Я просыпаюсь рано, мать и дочь еще спят. Мне необходимо несколько минут полного одиночества. Я принимаю душ и смотрю на себя. Когда-то мой бывший муж стену ванной комнаты почти закрыл огромным зеркалом. Он любил мыться со мной. Вернее, мыться он не любил, но ему нравилось рассматривать нас обнаженных. Мне тоже нравилось смотреть на него, но заниматься любовью в ванной я не любила. А чего любить, если постоянно думаешь, как бы не хлебнуть мыльной воды и не удариться о бортик ванны?

Я уже два года одна и за эти два года переспала всего с одним мужчиной — математиком из Мордовии. В Москве проводили математическую олимпиаду, мордвин занял первое место, а мой ученик из десятого класса Веселов — второе. Мы устроили в гостинице «Юность», где жили участники и учителя, нормальную учительскую вечеринку, когда женщины приносят еду, а мужчины спиртное. Я, наверное, выпила лишнего и оказалась с мордвином в его номере. Он стал быстро раздеваться, а я не торопилась. Когда я не знаю, хочу или не хочу или хочу, но не очень, я не тороплюсь. Он уже стоял передо мной голый, в одних носках, и я едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться, потому что нет ничего смешнее голого мужчины в носках. И вообще он был малопривлекательный: узкоплечий, поросший — у меня язык не поворачивается назвать шерстью редкие рыжие волосики. Все кончилось очень быстро. Нас могли хватиться в конференц-зале, где продолжалась вечеринка, в номер мог войти сосед мордвина, учитель из Рязани. Я пошла в душ, вытерлась своим носовым платком, — не могла заставить себя воспользоваться полотенцем мордвина и рязанца, мятым и несвежим. Потом выбросила платок в мусорную корзину.

Сейчас я рассматривала себя в зеркале. Невысокая, но с хорошей ладной фигурой, с небольшой, но и не маленькой попкой, с грудью на третий размер лифчика, замечательный стандарт: не маленькие яблочки, но и не вымя. «Ты очень удобная в употреблении», — говорил мой бывший муж Милёхин. Моя подруга Римма большая — у нее все большое: ноги, задница, грудь, — говорила: «Какая несправедливость! Такое обилие, такой замечательный агрегат месяцами простаивает. Я бы за эти дни простоя могла доставить удовольствие десяткам мужчин и себе самой, конечно». Я о себе тоже иногда так думала. Но сейчас я думала о другом. Экзамены в школе закончены. На отпускные, то есть зарплату за два месяца, и я могу отправить мать и дочь в деревню к дальним родственникам матери, но самой придется идти торговать овощами. Я уже торговала в прошлом году, и те, кто меня не видели за лотком, потом спрашивали: где ты так загорела — в Анталии или на Кипре? Я загорела в Москве. Когда стоишь за лотком не меньше десяти-двенадцати часов, загоришь даже и не в солнечный день. Овощи поставляли азербайджанцы. Раньше они сами стояли за весами. Но их путали с чеченцами, к тому же считалось, что азербайджанцы всегда обсчитывают, и у них постоянно возникали скандалы с покупателями. Это и заставило их поменять тактику. Теперь они нанимали продавцами русских женщин. И хотя все знали, что мы торгуем азербайджанским товаром, к нам относились лояльнее, если, конечно, мы не обсчитывали покупателей внаглую. Я не обсчитывала, но зарабатывала не меньше других: ко мне всегда были очереди.

На этот раз я договорилась с Нугзаром. Не знаю почему, но я больше любила работать с грузинами.

— Они, как и мы, христиане, — объясняла Римма.

Я не разделяю мужчин по их религиозной принадлежности. Грузины элегантнее относились к женщинам и говорили комплименты — стандартные, банальные, но все равно приятно.

Я вышла из душа, набросила халат и спустилась вниз за газетой. Мать, хотя она со вчерашнего дня тоже была в отпуске, уже гремела посудой на кухне.

Мать поджарила хлеб, я намазала его легким норвежским маслом, то есть нормальным маргарином, только приятным на вкус и в два раза дешевле масла, налила себе чашку кофе, добавила молока и раскрыла газету «Московский комсомолец». Я выписывала эту газету еще школьницей. Начинала я обычно с первой страницы, с хроники происшествий: кого убили, взорвали, подожгли, где и кого ограбили.

Я читала заметку:

«Вчера на Варшавском шоссе глава судоходной компании известный бизнесмен Иван Бурцев на „Мерседесе-600“ не справился с управлением и врезался в мачту освещения. В результате столкновения жена Бурцева — известная фотомодель, „мисс Россия-92“ Полина Вахрушева скончалась на месте аварии, бизнесмен находится в отделении реанимации института им. Склифософского в критическом состоянии. Как считают в милицейских кругах, это не криминальная разборка, а банальное дорожно-транспортное происшествие».

Сердце при упоминании фамилии Бурцева сразу увеличило количество ударов. Это моя фамилия. Только через несколько секунд я поняла, что это написано про моего отца. Он ушел от матери больше десяти лет назад, я была еще студенткой. Ушел к своей секретарше, потом появилась эта «мисс Россия». Ее фотографии я видела в модных журналах. Красивая, с классическими формами — 90–60–90 — совсем молодая женщина.

Мать ненавидела отца, я приняла ее сторону. Отец расстроил мое замужество. Он считал невозможным, чтобы я вышла замуж за еврея, который собирается эмигрировать в Израиль. Отец не был антисемитом, но управлял главком в Министерстве морского флота. Тогда не поощрялось, если дочери ответственных работников выходили замуж за иностранцев или евреев, которые могли эмигрировать на свою историческую родину.

Я вышла замуж за русского, Милёхина, хорошего парня и хорошего инженера, и не пригласила отца на свадьбу. Он обиделся. О рождении моей дочери, своей внучки, он узнал от общих знакомых. Он прислал роскошную коляску, десятки пакетов бумажных пеленок, распашонок и детскую одежду года на три вперед. Я была в школе, и моя мать не приняла отцовских подарков, отослав их отцу с той же машиной, на которой подарки привезли. Мать сообщила мне об этом с гордостью. Я позвонила отцу и извинилась. Когда отец узнал, что я развелась с Милёхиным, он приехал в школу и там впервые увидел свою внучку Анюту. Мы втроем пообедали в ресторане «Баку». Он дал мне денег. Много денег. На эти деньги я отремонтировала квартиру, купила новый холодильник, японский телевизор и стиральную машину. Я все ждала, что мать спросит, откуда у меня такие деньги. Но она не спросила.

На кухонном столе в фарфоровой вазочке стояли карандаши и фломастеры: я часто проверяла на кухне тетради.

Я обвела фломастером заметку в газете и протянула матери:

— Прочти.

— Потом.

— Это касается нас, прочти сейчас.

Мать надела очки и, как мне показалось, читала очень долго. Наконец она сказала:

— Доигрался.

— Надо к нему ехать.

— Я и на его похороны не поеду!

Мать, узнав о романе отца с секретаршей, потребовала, чтобы он собрал вещи и убрался из квартиры, которую, между прочим, получил он. Небольшую, двухкомнатную, в блочной пятиэтажке, и мы должны были вскоре переехать в дом улучшенной планировки. Но когда отец ушел от нас, он отказался от новой квартиры, потому что у секретарши была большая трехкомнатная квартира в центре Москвы. А мы с матерью так и остались в пятиэтажке. Потом, женившись на «мисс Россия-92», он построил коттедж на Рублевском шоссе. За последний год я несколько раз была у отца в его доме. «Мисс-92» мне нравилась, она занималась бизнесом, готовилась к открытию своей школы фотомоделей.

Я быстро оделась: юбка, ситцевая кофта, удобные босоножки. Я всегда ждала лета, потому что девять месяцев в Москве каждый выход из дома — это как сбор в небольшую экспедицию — утепляешься в морозы, страхуешься на случай дождя…

Вначале подорожало такси, потом кофе и, наконец, сигареты.

— Я им этого никогда не прощу, — сказала Римма и теперь всегда голосовала против президента, мэра, депутатов Государственной думы.

Я подняла руку. Первой остановилась «Нива».

— В центр, к институту Склифосовского.

Водитель задумался на две секунды, просчитал, вероятно, пробки на Тверской, на Садовом кольце, отрицательно качнул головой и резко рванул с места.

Шофер «Волги» с государственным флагом на номерах, значит, обслуживает правительство или администрацию президента, осмотрел меня. По-видимому, моя одежда не гарантировала высокой оплаты, и он, даже не спросив, сколько я заплачу, мягко тронулся.

Еще трое отказали мне. «Шкода» — еще с каплями воды на ветровом стекле, значит, выехал не больше двух-трех минут назад, из нашего микрорайона, — притормозила, и водитель, большой, полный белесый мужик, назвал сумму:

— Пятьдесят.

Я молча захлопнула дверцу «шкоды». От раздражения хлопнула чуть сильнее, чем требовалось. Водителя будто подбросило на сиденье.

— Ты чего хлопаешь? Чего хлопаешь?

В таких случаях отвечать бессмысленно. Я снова подняла руку, но водитель уже выскочил из машины, перехватил мою руку. Я почувствовала силу зажима и поняла, что надо гасить: этот может и стукнуть, и просто толкнуть, и я отлечу на железные ограждения за тротуаром, и хорошо, если отделаюсь синяками. Он уедет, а мне придется обращаться в травмпункт.

— Ну извини, — сказала я. — У меня отец в реанимации. Достал ты меня. За двадцать минут — пятьдесят тысяч. Я за эти пятьдесят тысяч три дня в школе должна горбатиться, не пить и не есть. Ты ведь из нашего района? Твои дети в пятьсот сороковой учатся?

Водитель отпустил мою руку. Не сразу, несколько секунд он переваривал полученную информацию.

— Не дети, а сын, — наконец сказал он.

Водителю было под сорок, значит, сын уже в старших классах. Я знаю всех старшеклассников.

— Вениамин Бобков из десятого?

— Ну считай, теперь в одиннадцатый перешел.

— Не очень он у тебя по математике. Не в первой десятке. Ну, извини, больше хлопать не буду.

— А ты что, математику преподаешь? — спросил водитель.

— Преподаю.

— Ладно, садись. Довезу.

— За сколько?

— Ни за сколько. Мне по дороге.

Некоторое время мы ехали молча. Ленинградское шоссе в эти утренние часы еще не забито машинами. Я курила немного — четыре-пять сигарет в день, пачки мне хватало дня на четыре, могла бы позволить себе и хорошие сигареты, но я курила «Пегас» — курево люмпенов и пенсионеров. Плохая сигарета — это как кратковременная боль, слишком часто испытывать не хочется. Но за сегодняшнее утро я уже пережила два стресса.

— Можно я закурю? — спросила я водителя.

— Можно.

Я достала «Пегас». У Бобкова в лотке рядом с рукояткой переключения скорости лежала пачка «Мальборо». Он молча протянул мне сигареты, мы по очереди прикурили от прикуривателя.

— А как ты узнала, что я — Бобков? — спросил он.

— Сын на тебя похож. Такой же здоровый.

— Это есть, — улыбнулся Бобков. — Оттянуться может. Значит, ему по математике дополнительно заниматься надо? Ты сколько за урок берешь?

— Пятьдесят.

— Не много?

— Так я за час беру, а ты — за двадцать минут.

— А бензин? А амортизация машины?

— У меня то же самое: еда, одежда и амортизация нервной системы.

— Ладно, я согласен.

— Тогда считай, что ты первый урок оплатил.

— А ты деловая!

— Не очень, — честно призналась я. — Деловые — богатые.

Бобков развернулся, подвез меня к зданию института и сказал:

— Дай Бог здоровья твоему отцу.

— Спасибо.

Мне Бобков уже почти нравился. Мне легко понравиться.

Больше часа я выстояла в очереди, чтобы узнать, что отец уже не в реанимации, а в обычной палате.

Я шла по коридору и вдруг увидела Гузмана. Моя мать когда-то работала у него операционной сестрой. Гузман, ровесник моего отца, стоял в окружении молодых мужчин. Я услышала фамилию своего отца и поняла, что это он вызвал Гузмана. Мужчины были хорошего роста, перекрывали невысокого Гузмана, и я видела только их крепкие и хорошо подстриженные затылки и их спины в льняных и шелковых летних костюмах.

— Илья Моисеевич! — позвала я.

Мужчины расступились. Гузман взял меня за руку и представил:

— Это Вера. Дочь Ивана Кирилловича.

Я оказалась в центре. Все рассматривали меня, но я не могла рассматривать всех. Трое мужчин от тридцати до тридцати пяти лет, наш контингент, как говорила Римма. Двоих я почти не запомнила, потому что смотрела на третьего. Говорит, блондинкам нравятся брюнеты. Я блондинка, но мне может понравиться и брюнет, и блондин, и рыжий, и высокий, и среднего роста. Главное, чтобы я почувствовала в нем мужчину. Такой сейчас смотрел на меня. Мне нравилось, что он хорошо выбрит, мне нравились его серо-синие глаза, одного цвета с рубашкой, которая виднелась под вишневым пиджаком. В его лице не было ничего лишнего, как, наверное, и в его теле с плотными плечами спортсмена и без единой складки жира на животе.

— Вера, — сказал Гузман, — есть проблемы, но все не так уж и плохо. Ты мне вечером позвони, и мы обсудим эти проблемы. Мой телефон сохранился?

— Конечно, — ответила я. Мать поздравляла Гузмана по праздникам.

— Извините, я должен идти, у меня через сорок минут операция. — И Гузман пошел, уверенный, что перед ним расступятся. И они расступились и снова сомкнулись. Я почувствовала беспокойство. Меня рассматривали женщины. Одна совсем молодая, моложе меня, другая — за сорок, рыжеватая, с веснушками. Они рассматривали мои волосы, стянутые в пучок, мою кофточку, мои стоптанные босоножки снисходительно: я им не конкурентка, я первоклашка среди прим. Я посмотрела на него, понимая, что он здесь главный. Я хотела, чтобы он сказал: «Успокойся, дорогая. Я рядом». Но он сказал:

— Примите наше сочувствие и будьте уверены, что для вашего отца и нашего шефа мы сделаем все возможное и даже невозможное. Уже к вечеру из Лондона доставят самые лучшие лекарства.

Вероятно, он сказал все, что хотел сказать, слегка наклонил голову и пошел к выходу. К нему присоединились двое мужчин, они были выше его, но он занимал больше пространства — широкой спиной и мощными ягодицами. Я, еще учась в школе, заметила, что таких ребят с мощным задом трудно свалить в потасовках и они незаменимы, когда надо таскать школьные шкафы. К мужчинам попыталась пристроиться молодая женщина, но она замешкалась и вынужденно пошла сзади, иначе они заняли бы весь коридор.

— Значит, ты — Вера? — спросила меня та, что не пошла с ними. Я вдруг ее вспомнила: она сидела в приемной отца в министерстве.

— А вы? — спросила я.

— А я — Настя.

— Значит, это вы увели мужа у моей матери и это у вас его увела «мисс-92»?

— Эта мисс — большая сука, — сказала Настя.

— Не большая, а высокая. Метр восемьдесят пять, — поправила я ее.

— Ладно, высокая, но и сука большая, прости меня Господи, что плохо говорю о покойнице. — Настя перекрестилась. — Пошли, тут за углом есть бар, мне надо выпить.

— Я останусь здесь, с отцом.

Мне, конечно, хотелось поговорить с Настей, но я уже давно не соглашаюсь сразу. Я очень гордилась тем, что научилась говорить «нет».

— Еще наостаешься. Им сегодня врачи занимаются. Нас сейчас выгонят и даже тебя не пустят. Попытайся после пяти, когда врачи уйдут по домам. С дежурными легче договориться. Пошли!

И я пошла. Мы зашли в совсем пустой бар. Бармен, а может быть ученик бармена, парень лет восемнадцати в белой рубашке и галстуке-бабочке, читал за стойкой газету «Сегодня».

Настя выбрала столик в углу, из которого просматривался весь бар. Молодой человек не торопился.

— Эй, подними задницу, — сказала Настя. — Дамы пришли.

Бармен отложил газету, подошел к нашему столику и положил меню перед Настей. Он в ней сразу признал главную и платежеспособную. Настя отодвинула меню ко мне. Я быстро пробежала его по цифрам: не по карману!..

— Мне только минеральную, — сказала я.

— Я пригласила — я плачу. Что будешь пить? Виски с содовой или джин с тоником?

— Минеральную.

— Два джина с тоником, два салата из крабов, орешки.

Бармен смотрел на Настю, как смотрят ученики, если у тебя что-то не в порядке с одеждой. Я тоже посмотрела на нее. Лучи солнца освещали ее, свободная кофта просвечивала ее довольно большую грудь.

— Как тебе моя грудь? — поинтересовалась Настя.

— Класс! — тут же ответил бармен.

— Ну, может быть, не совсем классической формы, но еще вполне.

— Вполне, — подтвердил бармен.

— Топай, — приказала Настя. — Каждая минута задержки — это уменьшение чаевых.

Бармен быстро двинулся к стойке.

Мне все больше нравилась Настя.

— Насколько серьезно с отцом? — спросила я.

— Твой отец — сукин сын, — ответила Настя.

— И он тоже? — спросила я.

— Да. Я вызвала Гузмана. Иван доверяет только своим. Гузман говорит, что будет операция на позвоночнике. У Ивана травма позвоночника и отнялись ноги. Гузман ему говорит, если не будет осложнений, через полгода встанешь на ноги.

— А если будут осложнения? — спросила я.

— То же самое спросил и твой отец. Гузман ему ответил: «Рузвельт, передвигаясь в коляске, три срока был президентом США, а твоя компания — не Соединенные Штаты». И знаешь, что спросил Иван?

— Что?

— Ладно, говорит, пусть ноги не двигаются, а член будет двигаться? Сукин сын. Еще жену не похоронил, а уже о своем члене думает.

Я не заметила, как выпила джин с тоником, но почувствовала, что у меня уже появилась плавность в движениях: я утром выпила только кофе, и алкоголь уже начал действовать.

— И что ответил Гузман? — спросила я.

— Что будет двигаться!

— А что ответил отец?

— Что тогда нет проблем.

— Может быть, так оно и есть.

— Может быть, — согласилась Настя. — Давай еще по одному джину!

— Я уже плыву. Пропущу.

— Сынок! Принеси еще один джин, — попросила Настя. — Может, в последний раз гуляю. Будильник меня уволит первой.

— А кто такой Будильник?

— Первый, он же главный заместитель Ивана. Это он выразил тебе сочувствие. Я его ненавижу.

— А мне он понравился.

— А ты заметила, как он на тебя смотрел?

— Как?

— А никак. Как на табуретку. Такие на учительницах не женятся.

— И зря. Многое теряют. А почему он Будильник? Он всех будит?

— Потому что он точен, как будильник. Он не человек. Он механизм. У него все по расписанию. Понедельник — теннис и сауна. Вторник и среда — театр или Консерватория. Четверг — библиотека.

— Он и читает? — вставила я.

— Он пишет диссертацию. Пятница — ночной клуб. Субботу и воскресенье он проводит за городом, но никто не знает где и с кем. Он меня ненавидит.

— За что?

Бармен принес джин с тоником. Я попросила бутерброды. Бармен принес с осетриной. Я считала быстро — на кофе у меня денег уже не оставалось.

— За что? — повторила я.

— Потому что я когда-то спала с Иваном, потому что я с Иваном на «ты», потому что, прежде чем принять решение, Иван советуется со мной.

— И поступает, как советуете вы? — спросила я.

— Да.

— Тогда посоветуйте, чтобы отец уволил Будильника, и никаких проблем.

Настя внимательно посмотрела на меня. Я ей улыбнулась. Я всегда улыбаюсь, когда говорю гадости.

— А ты, наверное, сучонка? — предположила Настя после небольшой паузы.

— Конечно, — согласилась я. — Но немного. А вы?

— Когда-то я была большой сукой…

Меня заносило, я этого совсем не хотела, Настя мне нравилась, и я ей об этом сказала:

— А вы мне понравились.

— Не скажу, что я от тебя в восторге, — ответила Настя, — но дело с тобою, наверное, можно иметь. Ты не такая уж мышка, как показалось вначале.

— Это вы об одежде?

— И об одежде тоже.

— Учительницы, как разведчики, не должны выделяться, иначе ученики будут не слушать тебя, а разглядывать. От меня очень пахнет алкоголем?

Настя открыла сумочку, достала коробочку и вытряхнула из нее небольшую пастилку.

— Пососи. Отбивает запах. Держу для ГАИ.

— А вы за рулем?

— Всегда, — ответила Настя.

— Сейчас, может быть, не стоит садиться за руль? — предположила я.

— Два джина — это меньше моей нормы. Я не сажусь за руль после пяти.

Я достала кошелек и начала отсчитывать половину.

— В следующий раз заплатишь, — сказала Настя.

— Следующего раза может и не быть.

— Будет. И не один.

Мы вышли из прохладного бара в уже нагретые московские улицы. Я дошла с Настей до ее «девятки». Она села, вставила ключ в замок зажигания, тронулась с места, посигналила мне, перестроилась во второй, потом в третий ряд. На все это ей потребовалось не больше семи секунд.

Я вернулась в институт Склифосовского, но попасть к отцу мне не удалось. Так всегда бывает, когда я выпиваю. Вначале я энергична и даже нахальна, потом наступает апатия, хочется спать, и я теряю кураж. Можно было, конечно, подождать, когда заступит вечерняя смена, но ждать придется часов пять, и я решила вернуться домой. Я обещала Нугзару, что приду на переговоры.

Нугзар, пятидесятилетний грузин, уже больше тридцати лет жил в Москве, был женат на русской, но сохранил вкусы мальчика с проспекта Руставели в Тбилиси. Он носил кепки, которые были шире общепринятых, по-прежнему любил яркие галстуки и лаковые ботинки.

Он меня встретил во дворе многоэтажного дома, в котором снимал подвал для хранения овощей, хотя обычно овощи привозили на грузовиках и сразу распределяли по точкам, по маленьким муниципальным рынкам, палаткам у станций метро. Скоропортящийся товар надо было продавать как можно быстрее.

— Нугзар, — сказала я, — у меня отец попал в автомобильную аварию. Сейчас в реанимации. Раньше чем через неделю я не смогу выйти на работу.

— Отец — это святое. — Нугзар вздохнул. — Придется взять шалаву.

Шалавами Нугзар называл женщин, которые жили за счет кавказцев. Они сдавали им квартиры, спали с ними и торговали их товаром, обсчитывая покупателей, сбивая весы.

Покупатели жаловались. Общество потребителей устраивало контрольные закупки, выписывали штрафы. Приходилось еще снабжать овощами милицию, особенно муниципальную, потому что, при всех правильно оформленных документах и оплаченных налогах, они могли придраться к чему угодно. На разбирательство уходило время, овощи гнили, Нугзар давно подсчитал, что выгоднее давать взятки, чем ссориться с представителями власти.

В прошлом году в первый же день моей торговли подъехала машина муниципалов, из нее вышли двое здоровых, уже ожиревших парней с автоматами, в полувоенной-полуспортивной форме. Они ничего не требовали, ни к кому не придирались, просто шли вдоль рядов торговцев. И Ахмет, в обязанности которого входили контакты с властями и разбирательства с обиженными покупателями, быстро обошел нас, набил два огромных целлофановых пакета огурцами, помидорами, горячим лавашом, маринованным луком и погрузил их в багажник милицейской машины. Муниципалы уехали, но за день приезжали еще две патрульные милицейские группы. Все эти поборы увеличивали стоимость продуктов.

Вечером я позвонила в Управление муниципальной милиции отцу одного из своих учеников, рассказала о посетителях и назвала ему номер милицейской машины. Я знала о традиционном антагонизме между обычной милицией и муниципальной. Муниципалы больше получали и меньше работали. Милицию традиционно презирало КГБ, нынешнее ФСБ — Федеральная служба безопасности, сотрудники которой не брали взяток, во всяком случае не мелочились, как в районных отделениях милиции.

— Куда мне обратиться, — спросила я, — в ФСБ или в Управление по организованной преступности?

— Никуда не надо обращаться. Я разберусь.

И муниципалы перестали делать поборы возле универсама. Но Нугзар предупредил меня:

— Спасибо, но не надо больше. Теперь с других берут больше. Они на меня держат обиду, хотят, чтобы я тебя уволил.

— Это совет глупых людей, — сказала я Нугзару.

— Они не глупые, они опасные, — возразил Нугзар.

— Глупые! — не согласилась я. — Умный, прежде чем взять на работу или уволить, все узнает о человеке. Если меня уволить, вреда будет еще больше.

— Почему?

— Пусть они сходят в школу и все про меня узнают.

Я знала, что обо мне скажут в школе: она тихая, но не гнется, лучше с нею не связываться. Я вошла в конфликт с директором школы, он больше занимался коммерцией, чем процессом обучения. Директор не заключил со мною контракта, я подала в суд. Директора уволили, а я осталась.

Через несколько дней Нугзар подошел ко мне с предложением:

— Эти неглупые люди все про тебя узнали и предлагают, чтобы ты заняла место Ахмета. У весов стоять не будешь, а получать будешь в десять раз больше.

— Спасибо, но я временный работник. Я через два месяца уйду, а Ахмет работает круглый год.

— И ты работай. Будешь получать в двадцать раз больше, чем учительница. Сейчас и профессора торгуют.

Я добилась своего: с меня не стали брать поборов, и я могла торговать, не обвешивая и не обсчитывая.

— Я тебя буду ждать, — сказал Нугзар, — а шалаву возьму временно.

Я поблагодарила Нугзара еще раз и поехала в госпиталь Бурденко, где, по моим расчетам, Гузман уже должен был закончить операцию.

Гузман пил чай в своем кабинете. Он налил мне чаю в чашку из тонкого фарфора, хорошего английского чая с бергамотом.

— Как мать? — спросил он.

— Здорова.

— Агрессивна по-прежнему?

— По-прежнему.

— Русские женщины хороши в обороне — не сдаются и не предают. Но они так привыкли защищаться, что, когда наступит мирное время, не могут перестроиться.

— Илья Моисеевич, но ведь у вас жена тоже русская.

— Но моя жена из великих русских женщин!

— А вы знаете, как бы она повела себя, узнав о вашей измене?

— Знаю, — сказал Гузман. — Лет десять назад у меня был роман, небольшой, на полгода, так она мне только недавно сказала, что знала о нем.

— Знала десять лет и не проговорилась?

— Да.

— Тогда она действительно великая женщина.

— Конечно. Я ее так и зову: Евдокия Великая.

— А что с отцом? — перевела я разговор, заметив, что Гузман посмотрел на часы.

— Травма позвоночника, не опасная. Я не исключаю, что мосле несложной операции он встанет на ноги. Но сегодня ему сделали томографию мозга и обнаружили опухоль. Я вначале думал, что врачи ошибаются, он проходил у меня через томограф полгода назад. Поехал, посмотрел сам. Опухоль есть. Перед этой катастрофой он три месяца провел в Бразилии, процесс, вероятно, только начался, солнце могло активизировать его: он же никогда не прикрывает голову. Если это злокачественная, то последствия могут быть самые разные.

— Какие?

— Иногда одной операцией не обходимся. Бывают и две, и три, и пять. А сердце у него… Ты же знаешь, у него был инфаркт.

Об инфаркте я ничего не знала.

— Так что, если ты собираешься ехать отдыхать, лучше тебе все отложить. Может, придется выхаживать.

— Операцию будете делать вы?

— Обычно хирурги стараются не оперировать родственников и друзей. Посмотрим. Я знаю только одно: Иван надолго вываливается из тележки.

— Он знает об этом?

— Да. Я ему сказал.

— А что он?

— Ничего. Попросил сигарету.

— Я бы тоже закурила.

Это была уже пятая сигарета за день. Мы с Гузманом выкурили по сигарете.

— Не затягивайся, когда куришь, — порекомендовал Гузман. — Это называется быстрое курение, которое наносит удар по сосудам сердца и мозга. Курить, как и жевать, надо медленно, получая удовольствие и не нанося вреда.

Ни Анюты, ни матери дома не оказалось. Я приняла душ и проспала до ужина. Мать явно хотела что-то сообщить, ожидая вопроса, как у нее прошел день. Она любила рассказывать с подробностями. Я не спрашивала. Наконец она не выдержала и сказала:

— Я взяла билеты, выезжаем через три дня.

Сама виновата. Могла сказать ей, что не еду с ними, раньше. Теперь, пока не будет сдан мой билет, я двое суток буду выслушивать упреки. И все-таки надо начинать этот неизбежный разговор.

— Извини, я задержусь на неделю.

— Я бы тоже задержалась, — тут же включилась Анюта. — И вообще, мне ваша деревня вот так настоебенила.

Мать отложила вилку.

— Что за выражение? Это же подзаборный мат!..

— Подзаборного не бывает. Пишут только на заборах, — возразила Анюта.

— Ты что, не понимаешь, что сказала плохое слово? — спросила мать.

— Слова — это только слова. Они не могут быть ни хорошими, ни плохими.

От кого она эту формулировку могла услышать? Мать молчала, не находя нужного слова. Значит, сейчас эту дискуссию о хороших и плохих словах перекинет на меня. Так и случилось.

— Может быть, ты объяснишь ей, какие слова можно говорить девушке, а какие нельзя? — предложила мне мать.

— Только вначале уточни, — улыбаясь, попросила Анюта, — я еще девочка или уже девушка? Или я нимфетка?

— Ты прочла «Лолиту» Набокова? — спросила я.

— Еще в прошлом году, — ответила Анюта. — Но меня ждут подруги во дворе. Можно мы с тобой хорошие и нехорошие слова обсудим перед сном? И по «Лолите» у меня к тебе будут вопросы. Я надеюсь, ты на них мне ответишь.

— Постараюсь. Ладно, иди гуляй.

— Ты запускаешь дочь, — предупредила меня мать, когда Анюта вышла.

Я промолчала, потому что знала, что все равно я получу следующий и главный для матери на сегодня вопрос:

— Так почему же ты не можешь выехать с нами вместе?

— Я устроилась на временную работу. Через месяц я приеду.

— Какая же это работа? Опять торговать овощами?

— Да, опять. Другим способом я деньги заработать не могу.

— Твою прошлогоднюю торговлю полгода вся поликлиника обсуждала.

— Мне плевать, что обсуждает поликлиника.

— А мне не плевать.

— Ты знаешь, какие траты нам предстоят осенью? И может быть, ты знаешь, как эти деньги заработать другим способом?

— Да не будешь ты торговать, ты будешь ему носить бульон.

— Вряд ли. Он, наверное, умрет.

— Ничего с ним не будет. Как ты могла пойти к нему? Ты забыла, что он нас бросил?

— Насколько я помню, это ты его выгнала!

— Да, выгнала! — гордо подтвердила мать. — Он стал спать с собственной секретаршей. Какая пошлость!

— Мать, а ты никогда не задумывалась, почему мужчина уходит от одной женщины к другой?

У меня была фора: Милёхин от меня не уходил, я сама подала на развод.

— И почему же? — спросила мать.

— Потому что он из двух зануд выбирает меньшую. Я пошла спать. Мне завтра рано вставать.

По тишине на кухне я поняла, что мать плачет. Можно было обойтись и без последней плюхи. Но надоело.

Утром я выехала с теми, кто рабочий день начинает с восьми утра, чтобы попасть в палату отца хотя бы за час до прихода врачей. К тому же я подготовилась: у матери сохранился зеленый халат операционной сестры и такие же брюки. Вчера я заметила, что в институте больше зеленых, чем белых халатов.

Я переоделась и оставила свои вещи под лестницей, надеясь, что вряд ли кто сюда заглянет, пока я буду в палате у отца.

Конечно, мой операционный наряд был мешковат, но никто не обращал на меня внимания. Я зашла в палату отца и увидела Настю и очень высокого молодого мужчину, оба были в белых халатах.

Отец и Настя переглянулись. Отец попытался улыбнуться, но у него не очень получилось. Подклеенный угол рта мешал. Судя по наклейкам, его лицо было зашито еще в пяти местах.

— Спасибо, что приехала. Настя мне рассказала. У тебя сейчас каникулы?

— Да.

— Ты не хотела бы поработать? Ты, кажется, на прошлых каникулах работала?

— Да. Я уже договорилась и на этот раз.

— У меня к тебе есть другое предложение.

Высокий мужчина сделал плавное движение рукой сверху вниз, почти дирижерский жест.

— Это Малый Иван, — представила его Настя.

Я протянула ему руку и встала. Мужчина оказался очень высоким. Я могла пройти у него подмышкой.

— Не очень уж и малый, — сказала я.

— Он тоже Иван Кириллович, поэтому, чтобы не путать, твой отец проходит как Большой Иван, а он — как Малый.

— Ребята, — прервал ее отец, — времени мало, перейдем к делу. Вер, мне нужна твоя помощь.

— Я готова помогать.

— Дай слово, что выполнишь мою просьбу! — потребовал отец.

— Даю. Честное пионерское не подходит по возрасту, слово коммуниста тоже — в рядах не состояла. Честное учительское подойдет?

— Подойдет, — ответил отец. — Некоторое время я не смогу бывать в компании. Не исключено, что мне придется выехать за границу.

— Сейчас решается вопрос, оперироваться ему здесь или и Швейцарии, — уточнила Настя.

— Мне некого оставить вместо себя. Полины нет. Ты — единственная и самая моя близкая родственница.

— Я не родственница, я дочь, — поправила я его.

— Тем более. Пока меня не будет, ты поработаешь в компании.

— В качестве кого?

— Как кого? — не понял отец. — Президента компании. Я ведь президент, а не хер собачий.

— Как скажешь.

Отец замолчал. Молчали и Настя, и Малый Иван.

— А вы говорили: не согласится, не согласится! Вы не знаете нас, Бурцевых! — Отец закрыл глаза.

У него, наверное, появились какие-то мозговые отклонения. И Малый Иван, и Настя соглашаются с ним, потому что он травмирован, его не надо раздражать, его надо успокаивать.

В палату вошла медсестра.

— Вы кто? — спросила она.

— Мы — консилиум, — ответила Настя. — Я — профессор Петрова.

— Ты такая же профессор, как я — английская королева.

Медсестра и Настя были примерно одного возраста.

— Уходите, — продолжала медсестра. — Заведующая отделением начинает обход. А ты, если их еще раз проведешь, получишь по полной, — обратилась ко мне медсестра.

— Всё, уходим, — тут же согласилась я.

— Мне надо еще пятнадцать минут, — сказал отец.

— Нам надо больше, — ответила медсестра.

— На профессора вы не потянули, — сказала я Насте, когда мы вышли в коридор.

— А ты только на медсестру, — ответила Настя. — Пошли. Надо все обсудить.

— Где будем обсуждать? — поинтересовался Малый Иван.

— В баре, за углом в переулке.

— Предложение принято.

Мы зашли в уже знакомый бар, по-прежнему пустой. Бармен улыбнулся нам, как старым знакомым.

— Два джина с тоником, креветки, бутерброды с рыбкой, три виски в один стакан, — заказывала Настя. Я, по-видимому, не могла скрыть своего удивления, и она пояснила: — Если Иван выпивает меньше ста пятидесяти, он засыпает.

— А мне еще сосиски, — добавил Малый Иван, — три, нет, лучше пять штук, с кетчупом.

— Продолжим, — сказала Настя, когда бармен принес все заказанное. — По твоему выражению лица я поняла, что ты подумала: отец заговаривается, так?

— Да, — подтвердила я.

— Так он в полном и здравом уме. А теперь дай мне слово, что обо всем, что ты сейчас услышишь, ты нигде и никому не скажешь.

— Что-то я сегодня непрерывно даю честное слово, — не удержалась я.

— Не ёрничай, — предупредила Настя. — И слушай. Твой отец вел переговоры с одним из наших партнеров. Закончив, он вместе с Полиной сел в «мерседес». Водителя он отпустил раньше. Отец ездит быстро, на скорости в сто двадцать километров он почувствовал хлопок, и его занесло влево. Он выскочил на встречную полосу и врезался в мачту освещения. ГАИ определило, что у «мерседеса» на ходу отвалилось колесо. У «мерседеса» просто так колеса не отваливаются. Сейчас ФСБ разбирается. Этот хлопок мог быть небольшим радиоуправляемым взрывом. А может быть, в то время пока отец вел переговоры и шофера не было, вывели из строя рулевое управление: авария произошла через три минуты после его отъезда. Может быть, это было предупреждение, но, может быть, его просто хотели уничтожить.

— А кому это надо?

— Не знаем. У нас есть несколько конкурентов. Уже год, как из компании происходит утечка информации, о каждом нашем решении становится известно нашим конкурентам. Кто-то стучит, но кто — наша служба безопасности определить не может. Они добились своего. И хотя отец жив, он временно отходит от дел.

— А что, в компании нет ни одного человека, который смог бы заменить отца на время его болезни?

— Есть, но нет гарантии, что именно этот человек не работает против компании.

— Но все, наверное, не могут быть против?

— Но и не все могут руководить компанией…

— А я, значит, могу? Но я в этих тендерах, фрахтах — ни уха ни рыла. Я эти слова слышала с детства, но я их не понимаю.

— А тебе и понимать не надо. Компании нужна передышка. Пусть они успокоятся, потеряют бдительность, тебя им бояться нечего. Чего бояться учительницу? И они раскроются.

— Это, кажется, называется подсадной уткой?

— Да. Подсадная утка. Иван, объясни ей технологию, я уже не могу: мне надо выпить.

— Компания учреждена вашим отцом и еще двумя стариками. Все они учредители и акционеры. Сегодня утром он провел собрание акционеров.

— Как он мог провести собрание в палате?

— Как-как? А вот так, — вклинилась Настя. — По телефону. Позвонил, сказал, что это собрание и что обязанности президента будет исполнять его дочь, Бурцева Вера Ивановна. Протокол собрания привезут завтра в компанию.

— А что, эти акционеры — полные идиоты? Как они могли проголосовать за меня? — спросила я совершенно искренне.

— А куда им было деваться? — Настя ухмыльнулась. — Контрольный пакет акций у Большого Ивана. Даже если бы они проголосовали против, у отца ведь практически частная компания, он и без них мог назначить тебя исполняющей обязанности президента компании.

— Поняла. Вам нужен зиц-президент, а все будет решать заместитель отца.

— Значит, не поняла, — ответила Настя. — Решать будем мы трое.

— Учительница, секретарша, а вы, простите, кто? — спросила я у Малого Ивана.

— Аналитик.

— А что это такое?

— Анализ, прогноз…

— Понятно. Это как прогноз погоды: то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет. Предположим, вы что-то понимаете…

— Мы понимаем все, — вставила Настя.

— Но я не понимаю.

— Поймешь. Ничего сложного нет. Женщина с высшим, а к тому же математическим образованием, со здравым смыслом и некоторым жизненным опытом может руководить любой организацией. Ты же справляешься с классом, а в нем не меньше, наверное, тридцати человек?

— Да, до тридцати.

— В компании работают двадцать семь человек, есть еще филиал, но там решения не принимают.

— Я уже договорилась о работе на время каникул.

— Сколько ты будешь получать?

Я сказала им, сколько могу заработать, завысив, конечно, сумму. Настя назвала, сколько я буду получать в компании. Я быстро подсчитала. Мой месячный оклад в компании равняется сумме всех моих окладов в школе за два года.

Я еще не согласилась, но уже знала, что соглашусь. Даже месяц работы в компании решал все накопившиеся проблемы. И еще — я каждый день буду видеть заместителя. Наверняка он женат. Но, как говорит моя подруга Римма, мужчина — эстафетная палочка, которую женщины передают друг другу, не всегда добровольно, но это уже технология, а не принцип.

— Хорошо. Я согласна. Когда выходить на работу?

— Завтра. — Настя облегченно вздохнула.

Утром я встала в семь часов. Приняла душ и открыла шкаф. Кофточек, юбок, платьев у меня накопилось достаточно, я не полнела и не худела уже давно. Но костюмов у меня было всего два. Один парадный, для заседаний педагогического совета и праздников, выпускных вечеров и поездок в руководящие органы, темно-синий, строгий английский, из тонкой шерсти. И попроще — ярко-красный, шестьдесят процентов шерсти, сорок — лавсана. Но он был несвежим, я его не успела сдать в химчистку.

Я надела темно-синий костюм, синие лаковые лодочки, в черную лаковую сумочку положила зеркало, помаду и пудру, которыми практически не пользовалась, достала из шкатулки золотые материнские часы «краб». Отец подарил их матери, когда я родилась. Мы договорились с Настей, что я приеду раньше и она меня подробно проинструктирует.

Я вышла из дому и, дойдя до остановки троллейбуса, поняла, что оделась не по сезону. Женщины шли в летних платьях, легких брюках и шортах.

В троллейбусе было уже достаточно жарко. Я вывалилась из него распаленной, немного охладилась в метро, но потом, проехав пять остановок в переполненном автобусе, вышла, чувствуя мокрую от пота кофту. Я достала зеркало, посмотрела на себя и поняла, что в таком виде появляться среди своих якобы подчиненных явно неразумно.

Перед офисом компании был небольшой сквер. Я выбрала самую отдаленную скамейку, рядом с контейнерами для мусора, сняла пиджак и туфли, поставила ноги на холодный асфальт и надела темные очки.

Подъехала черная «Волга». Из нее вышел высокий старик в пестрой рубахе навыпуск, мятых брюках и сандалиях на босу ногу. Если бы Настя не предупредила меня, я бы не узнала в нем Семена Петровича Воронца. Он, как и отец, руководил когда-то главком в министерстве.

Входить в офис вместе с ним мне показалось легче, и я бросилась к нему.

— Семен Петрович, здравствуйте! Я Вера Ивановна Бурцева.

— Тоже мне Ивановна. Я тебя на горшок сажал. Сними очки, а то сразу кличку «Пиночет» пришпандорят. Пошли!

Два молодых парня, с дубинками у пояса и пистолетными кобурами, подчеркнуто щелкнули каблуками и приложили ладони к вискам.

— К босой голове руку не прикладывают, — проворчал Воронец.

— А вы к кому? — спросил меня один из охранников. Я для него только посетительница, потому что старше его лет на десять.

— Она со мною, — сказал Воронец.

Мы вошли в приемную отца. Пахло свежим кофе и горячими булочками.

— Здорово, Настя! — сказал Воронец. — Худеть тебе пора.

— Тебе, Сеня, давно пора. Я тебя помню еще стройным.

Воронцу было под семьдесят.

— Я тебя тоже. Извиняюсь, пройду в туалет.

— Кофе будешь? — спросила меня Настя и потребовала: — Сними пиджак!

— Несолидно как-то. — Я сопротивлялась вяло, понимая, что выгляжу глупо.

— Очень хорошо. Значит, всерьез не примут.

— А я настроилась всерьез.

— Не получится. Сегодня тебя махнут несколько раз обязательно. Ты, главное, не вякай. Сиди и слушай с умным видом.

— А какая повестка дня? — Я все-таки решила хоть немного подготовиться.

— Повестки нет. Это оперативка. Где какие суда, какие грузы, отклонения от графика. Пойдем, я покажу твое рабочее место.

Мы пришли в большой кабинет. Нормальный кабинет большого начальника с массивным столом, к которому примыкал стол для совещаний. Я насчитала по шесть кресел с каждой стороны.

На одной стене висела огромная карта мира с коричневой сушей, голубыми океанами и морями, с красными корабликами на голубом. Я потрогала один из корабликов, он легко отделился от карты, а когда я вернула его на прежнее место, он так же легко приклеился. Карта, а может быть, только моря и океаны на ней были намагничены.

В углу кабинета стояли флаги неизвестных мне государств и большой российский флаг.

В кабинете был огромный телевизор и большая аудиосистема «Сони», но особенно поразил меня стол — большой, сияющий темным лаком, с компьютером «Макинтош» с лазерным принтером. Устройство, напоминающее пульт управления какой-нибудь очень сложной машины, оказалось телефоном с факсом и модемом.

И еще было вращающееся вокруг своей оси устройство, в котором размещались ручки, карандаши, нож для разрезания бумаг, цветные скрепки, скотч, — целая канцелярия! Я видела такую же, только меньших размеров, в писчебумажном магазине. Меня поразила цена: на такое устройство не хватало месячной зарплаты учителя средней школы.

Возле стола — вращающееся кресло. Я села в него.

— Мне надо подушку подложить. А то они меня не увидят.

— Твой отец высокий, и кресло было оборудовано под него.

Настя что-то сделала, и кресло поднялось так, что я зависла над столом. Настя сдвинула кресло чуть ниже. Я посмотрела на часы. У меня оставалось совсем мало времени до совещания, а я еще не решила ни одного вопроса.

— Кто в совете директоров? — спросила я.

— Список фамилий с адресами, рабочими и домашними номерами телефонов справа от тебя. Слева — кабинетное переговорное устройство. На этой клавише я — номер один, номер два — заместитель, три — юрист, четыре — главный бухгалтер.

— Я сейчас запишу.

— Ничего не записывай. Запомни номер один, красная клавиша — это я. Будешь вызывать через меня, а я решу, кого тебе надо вызвать, а кого не надо.

— Понятно. Я буду играть роль не только подсадной утки, но и попугая.

— Этого мало! — усмехнулась Настя. — Тебе еще придется быть и зайчихой, и лисицей, и кабанихой, и волчицей, и даже кошкой. Пойдем, я покажу тебе комнату отдыха.

Настя толкнула одну из деревянных панелей, которыми были обшиты стены, и я вошла в небольшую комнату с диваном, застеленным пледом, холодильником, телевизором, буфетом с набором посуды.

— Туалет и душ. — Настя распахнула еще одну дверь. На подзеркальной полке стояли кремы для бритья и после бритья, бритвы «Жилетт», нераспечатанные зубные щетки, крем для рук и еще флаконы с неизвестными мне жидкостями. — Все, — сказала Настя, — я пошла на свое рабочее место. Главное, молчи с умным видом.

Я осталась в комнате отдыха, села в удобное кресло. Самое странное, что я была абсолютно спокойна. За десять лет работы в школе я оказывалась в таких ситуациях, в какие нормальная женщина не попадает за всю жизнь. Меня не слушали, меня пытались выгонять, мне не подчинялись и даже издевались. И я поняла: главное — не суетиться. Можно даже пропустить первые удары, но не терять чувства юмора. Высмеять всегда эффектнее, чем ударить. Я научилась балансировать и точно определять — когда надо реагировать сразу, а когда выслушать все и ответить в конце, потому что завершающий всегда в преимуществе: у оппонента не остается времени на ответ.

На журнальном столике лежала открытая пачка английских сигарет «Данхилл». Эти сигареты курила покойная Полина. Я не удержалась и закурила. Курила, как курят школьники, торопливо затягиваясь, ведь в эту комнату, пока нет отца, мог войти кто угодно.

На переговорном устройстве, которое, наверное, дублировало то, что было в кабинете, зажглась красная лампочка, и раздался голос Насти:

— В кабинете первый заместитель и Семен. Выходи, не дай им сговориться.

И я вышла. Заместитель и Семен Петрович говорили у двери, в противоположном конце кабинета. Кабинет, конечно, большой, но не настолько, чтобы меня не заметить. Заместитель смотрел на меня и не видел. Это я в школе уже проходила, как все молоденькие учительницы. Обычно старшеклассники, якобы не замечая учительницы, разбирают ее достоинства и недостатки. Выглядит это примерно так: «А у Маши, что ведет физику, хорошая задница». — «Нет, зависает». — «А грудь у нее есть?» — «Чего-то вроде пузырится спереди».

Маша якобы не слышит, старается как можно быстрее пройти мимо. Я, однажды услышав такое обсуждение, подошла и высказала свои соображения о мужских достоинствах десятиклассников. Больше меня не обсуждали.

Я прислушалась. Обсуждали не меня. Обычный деловой разговор, и я вдруг поняла, что школьные правила здесь не подходят и вряд ли пригодятся. В тех правилах было записано, что я — учитель, и они обязаны мне подчиняться, они могут взбунтоваться и объявить мне бойкот, но не сразу. Но здесь, вероятнее всего, бойкот будет объявлен уже через несколько минут.

В кабинет входили члены совета директоров, молодые мужчины до или слегка за тридцать. И никто не замечал меня. И даже те, кому я была представлена Гузманом в институте Склифосовского, меня тоже не видели. Только женщина, юрист компании, как и в прошлый раз, глянула на мои ноги, но на этот раз на мне были приличные лаковые лодочки, а не стоптанные босоножки. Но с туфлями юристки — летними, открытыми, на удобном широком каблучке, очень модными в этом сезоне — мои лодочки тягаться не могли.

Директора, рассевшись по своим местам, открывали папки из мягкой кожи. Персональные папки с вытисненными золотом фамилиями. Ничего, я себе тоже закажу такую!

Наверное, мне надо уже садиться в кресло и, как мы договорились, Семен Петрович представит меня совету директоров. Но я вдруг испугалась. Для этого надо было оторваться от стены, сделать несколько шагов и сразу оказаться, что называется, в центре внимания.

И тут старик наконец отошел от заместителя, сел в мое кресло, чертыхнулся: кресло оказалось слишком высоко поднятым для него, и начал:

— Здравствуйте, товарищи… извиняюсь, господа! Ситуацию с Большим Иваном вы знаете…

И сразу наступила тишина.

— В общем, Иван выпал из тележки и, возможно, надолго… ну, предположительно месяца на три. Вчера состоялось экстренное собрание акционеров. Были и особые мнения, но большинством голосов исполняющим… исполняющей, — поправился он, — обязанности президента компании и председателя совета директоров назначена Бурцева Вера Ивановна — дочь Ивана Кирилловича. Вера, занимай место.

Я надеялась, что старик останется, но он тут же вышел из кабинета. Я знала, что сейчас все рассматривают меня. Они ждут, с чего же я начну. Тогда подождите. Я выдержу паузу, и, если мне повезет, они начнут первыми, отвечать всегда легче. Я вынула из своей пластиковой папки чистый лист бумаги и начала писать:

Наверх, вы, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает…

И отметила, что выбрала слова из морской песни: я ведь находилась в морской компании… Молчание затягивалось. Здесь нельзя перебирать, еще несколько секунд — и начнется шум, смешки, комментарии.

— Александр Петрович, — сказала я как бы между прочим заместителю, — ваше слово.

Я даже не посмотрела в его сторону.

— Совет ведет президент или исполняющий его обязанности, — ответил заместитель. И улыбнулся.

— Я прошу вас провести совет. Я еще не знаю всех правил и могу ошибиться.

Я просила помощи, и нормальный мужчина не должен был отказать.

— Если вы ошибетесь, мы вас поправим. — И заместитель снова улыбнулся. Ну что же, попробую переломить. Я тоже улыбнулась.

— Если вы отказываетесь вести совет, то с сегодняшнего дня я предлагаю следующее правило: заседания будут вести по очереди все члены совета директоров. Ржавичев, начинайте!

Я не знала, кто есть кто, но со своего места поднялся молодой полноватый мужчина в светлом костюме. Он явно растерялся, не готовый к такому повороту. И хотя, вероятно, процедура бойкота была оговорена, варианты явно не просчитывались.

— Извините. В отсутствие президента совет ведет первый заместитель, в его отсутствие — другие заместители. Это записано в уставе компании. Я не заместитель.

— С сегодняшнего дня я назначаю вас заместителем, — сказала я. Я уже шла на автопилоте, стараясь как можно быстрее закончить этот базар.

— Простите, я понимаю, что произошел переворот. Решению собрания акционеров мы обязаны подчиняться, но мы не знаем, кто вы, кроме того, что вы дочь Ивана Кирилловича. Может быть, вы представитесь?

— Фамилия Бурцева, имя Вера Ивановна. Национальность русская. Образование высшее.

Я следила за реакцией заместителя. Он посмотрел в сторону молодого человека с аккуратно подстриженной бородкой в шелковом пиджаке.

— Простите, а кто вы по образованию? — спросил тот.

— А вы? — спросила я.

— Экономист. Финансовая академия.

— А фамилия?

— Бессонов.

— А имя и отчество?

— Петр Петрович.

— Рада познакомиться. Отвечаю на ваш вопрос. По образованию я педагог.

— Значит, учительница. А какой предмет вы преподаете?

— Математику.

— Математику или арифметику в младших классах?

— Если у ваших детей плохо с арифметикой, я могу вам порекомендовать репетитора. А теперь давайте кончать базар. Вы хорошо понимаете, что я сейчас не могу провести совет, и решили поизгаляться. И вам, взрослым мужикам, не стыдно?

— Мне лично не стыдно, — тут же ответил заместитель. — Скорее должно быть стыдно вам, что вы согласились заниматься проблемами, в которых ничего не понимаете и, вероятнее всего, никогда не поймете.

— Думаю, что кое-что пойму уже к концу заседания совета, если оно состоится. А если не состоится, то не по моей вине.

Я смотрела на заместителя. Тоже вполне школьный прием. Когда выявлен зачинщик, вся ответственность перекладывается уже на него. Директора смотрели на заместителя, ожидая его ответа.

— Ладно, — сказал он. — Дело есть дело. Начнем совет. — Заместитель встал и со своей папкой подошел ко мне: — Если уж я веду совет, давайте поменяемся местами.

По опыту я знала, что даже если бунтарь в классе заколебался, он попытается сохранить лицо, как говорят японцы. Заместитель претендовал хоть на временное, но председательское кресло во главе стола. Мальчишке бы я уступила, пусть потешит свое самолюбие, но возле меня стоял не мальчик. Уступлю сегодня, завтра он сядет в это кресло без моего разрешения.

— Извините, Александр Петрович. Это место президента, а вы его заместитель. Так что ведите совет со своего места.

Заместитель вернулся на свое место, усмехнулся и сказал:

— Предлагаю начать с разного. Пять минут на разборку мелочей, и приступим к главному.

Тогда я не придала значения его словам. Заместитель вел обычное оперативное совещание. Члены совета директоров заявляли о возникших за последние дни проблемах: платежи, страховки, оплата адвокатов, простой судов, задержка сроков доставки грузов.

Вначале я пыталась записывать, я даже понимала, о чем говорят, но на какие-то секунды отвлеклась, рассматривая, как Бессонов делает пометки на миниатюрном компьютере, а один из директоров записывает их на «ноутбук», остальные пользовались пухлыми блокнотами «органайзерами». Я мечтала завести себе такой же, но, подумав, отказалась, нечего особенно записывать. Купить картошки, луку, свеклы, сдать белье в прачечную — это я помнила и без «органайзера». Школьные проблемы я решала «по возникновению». Возник, скажем, Дима Пегов, и я про него помнила все и без «органайзера»: и о чем ему надо напомнить, и что передать его родителям через школьную буфетчицу, которая дружила с его матерью, и чего передавать не следует.

Я смотрела на директоров, мужчин моего возраста и даже чуть моложе, и не могла понять, откуда они вдруг появились. Их не было еще пять лет назад. Все сдвинулось. Раньше, впрочем, как и сейчас, заканчивали институт к двадцати двум годам, девушки к этому моменту выходили замуж. Жили у родителей жены или мужа. Обычно родители вносили первый взнос за кооперативную квартиру, и целое десятилетие уходило на покупку мебели, телевизора, стиральной машины. Автомобиль появлялся годам к сорока, иногда чуть раньше, если отец отдавал свои старые «Жигули» и покупал себе новые. Бывали туристические поездки в Польшу, Венгрию, Болгарию. Дубленку носили по двадцать лет, как прабабушки, которым полушубка хватало на всю жизнь.

К сорока мужчины заведовали лабораториями, в пятьдесят — отделами, к шестидесяти становились заместителями директоров. Женщины-врачи лет по десять ходили участковыми врачами, потом становились заведующими отделениями, а там уж как повезет. Конечно, были и стремительные карьеры, но обычно если удачно женился или вышла замуж или твой тесть работал в той же или близкой к твоей профессиональной сфере. Существовали и неудачники: вечные старшие инженеры и младшие научные сотрудники, кто-то спивался, садился в тюрьму, но резких перемен в жизни не было ни у кого, все перемены и просчитывались, и объяснялись.

И вдруг все изменилось. Появились частные фирмы. Управлять банками стали двадцатилетние, сроки карьер сократились вдвое, втрое. Молодые люди завели себе дорогие машины, поездка за рубеж перестала быть событием, став рабочей нормой: в неделю приходилось вылетать или выезжать в две-три страны, без возвращения домой и многодневных оформлений выездных документов.

Одни приспособились или приспособили жизнь для себя, другие остались без работы, они могли делать только одну привычную работу, а если таковой не оказывалось, другую они делать не могли. Старшее поколение не могло переменить профессию, потому что не умело переучиваться. Одни молодые могли работать по двадцать часов в сутки, другие не выдерживали и восьми. Из девок моего поколения, с которыми я училась в школе, одна открыла частную нотариальную контору, одна стала брокером на бирже. Это из семнадцати. Остальные торговали цветами, консервами, сигаретами, работали медицинскими сестрами, учительницами, участковыми врачами, бухгалтерами. Из пятнадцати ребят двое погибли — один в Абхазии, другой в подъезде своего дома, один торговал подержанными автомашинами, двое сидели в тюрьме, один стал милиционером, двое инженерами, сейчас сидели без работы, еще двое стали наркоманами, и только один, химик по образованию, купил две химчистки-прачечные, ездил на «Мерседесе-930», построил трехэтажную дачу и купил пятикомнатную квартиру.

Я смотрела на Заместителя. Он, вероятно, был из удачливых, спокойный, неторопливый.

Первое, что я даже не услышала, а почувствовала, — какое-то изменение в голосах, они не стали говорить громче, появилась многозначительность, увеличились паузы. Что-то изменилось в выражениях лиц. Один усмехнулся, на лице другого явно выразился преувеличенный интерес к обсуждаемому. Я стала слушать очень внимательно.

— На переходе в Дуржан намечается ЕГН прихода двадцать пятого июля, — сообщил Ржавичев.

Директора смотрят на меня. И мне ничего не оставалось, как спросить:

— Это точно?

— Капитан дает нотис на двадцать пять.

— Что у нас по харе? — спросил Заместитель.

— Хара бигенгует объекты, — ответил Ржавичев.

— Когда закончится бигенгование? — поинтересовался Заместитель.

— Высокая вода до двадцати семи.

— Что дальше? — Заместитель задавал вопросы быстро и мгновенно получал ответы.

— Идет за объектом в Какинаду.

— Что с демориджем по Джамрату?

— Фрахтователи затягивают.

— Какие меры предлагаете принять?

— Поменять на диспог.

— Один диспог за деморидж маловато будет. Предлагаю добавить стании и запросить два диспога.

— Категорически не согласен. Стания сакшн нужна, — заявил Ржавичев.

Директора едва сдерживали смех. Но Заместитель был серьезен. Я сама не заметила, как стала мысленно писать его с заглавной буквы.

— Мнение юриста? — спросил он.

— Я считаю, что пиендай с лхойдом нас поддержат.

И тут я окончательно поняла, что меня разыгрывают.

— Кто за то, чтобы станию оставить себе? — спросил Заместитель.

Проголосовали трое директоров.

— Кто за то, чтобы добавить станию к двум диспогам?

Проголосовали двое директоров и Заместитель.

— Мнения разделились, — подвел итог Заместитель. — Решение за президентом.

Теперь все смотрели на меня. Только один сидел потупив голову, у него, как у школьника, краснели уши. По-видимому, это был Нехорошев.

Я знала, что отвечу, и поэтому не торопилась. Я всматривалась в лица директоров. Заместитель мне улыбнулся. На лице Ржавичева читалось почтительное ожидание моего решения. Бессонов едва сдерживал усмешку, во взгляде юристки была даже жалостливая снисходительность.

— Очень интересная дискуссия, — начала я. — Считайте, что попытка повесить мне лапшу на уши не удалась. Вы, как плохие актеры, все время переигрывали. В следующий раз отрепетируйте более тщательно. Мои школьники, готовя розыгрыш, подходят серьезнее.

— Вы о чем? — спросил Ржавичев. — Простите, я не понял.

— Я вам объясню отдельно. Все свободны.

Все вышли из кабинета. Я продолжала сидеть, на мгновение показалось, что у меня отнялись ноги. Мне хотелось одного: пройти в комнату отдыха, лечь на тахту, укрыться пледом и уснуть. Не у одной меня такая особенность. Когда переживаешь стресс и вроде бы надо действовать, принимать решение, большинство людей хочет лечь, уснуть и забыть о неприятном. Потом — будь что будет, но сейчас нужна передышка.

В кабинет вошла Настя, подняла большой палец.

— Молодец! Блестяще!

Я нашла в себе силы встать, прошла в комнату отдыха, легла на тахту и укрылась пледом.

— Тебе плохо? — спросила Настя.

— Мне надо поспать хотя бы пятнадцать минут.

И я уснула. Проспала почти два часа.

Я приняла душ. Проверяя ящики шкафа, обнаружила утюг, подгладила юбку и блузку. Мне очень хотелось есть. Я приготовила бутерброд с ветчиной, открыла банку холодного пива. Одного бутерброда оказалось мало, в микроволновой печи подогрела консервированный горошек, вскипятила воду, выпила кофе и решила, что надо поговорить с отцом, прежде чем принять решение. Когда я читаю в романах о долгих и мучительных раздумьях героев — все это глупости. Решение обычно принимается сразу: увидела мужика — и он или нравится, или не нравится, хорошая тряпка — нравится или не нравится. Нерешительность с мужиком бывает оттого, что он сам нерешителен, а с покупкой потому, что всегда не хватает денег.

Конечно, я хотела бы остаться в компании, и даже неважно, в какой должности. Мне нравился Заместитель, хотя, конечно, вел он себя как сука, пусть даже определение «сука» применимо больше к женщине. Сказать «как кобель» — не точно, потому что «кобель» — сексуальная категория, а не нравственная. Но не это было главным. Я хотела получить деньги: даже двухмесячная зарплата президента компании решила бы мои проблемы года на два или даже на три. То, что сегодня меня макнули, можно пережить. Но даже за очень хорошие деньги терпеть унижения каждый день я не хотела.

Я сразу вспомнила Ржавичева, его вопросы, его усмешку и с каким упоением он исполнял свою роль в этом розыгрыше. Ничего, ты свое получишь, — решила я тогда. И без всяких колебаний и сомнений.

Через кабинет я прошла в приемную.

— Кофточку подгладила, — сказала Настя. — Кстати, в ящике справа есть фен.

— Какие новости от отца? — спросила я. Именно в этот момент я решила сделать поводок, который связывал бы меня и Настю, покороче. Я не буду во всем слушаться ее.

— Решили отложить операцию. Сегодня его отправят в санаторий. Уже вызвали швейцарского хирурга, и они с, Гузманом решат, оперировать его здесь или провести операцию там.

— Я поеду к нему сейчас.

Настя посмотрела на часы.

— Тогда только завтра. Он уже не в институте, но еще и не в санатории.

— Я поеду в санаторий. Где он находится?

— Нет, — сказала Настя. — Ему после дороги нужен отдых. Завтра приходи, и решим.

— Решать буду я. Я не девочка, чтобы за меня решали, когда мне видеться с отцом.

— Ты с ним не виделась годами, — сказала Настя.

— А сейчас хочу видеть каждый день. Пожалуйста, адрес санатория.

Настя молча написала на бланке компании адрес санатория.

— Каким транспортом можно туда добраться?

— Не знаю.

Я поняла, что перебрала и надо отступать.

— Прости, — сказала я.

— Прощаю.

— Не знаешь, что говорят после этого совета?

— Говорят, что ты не полная идиотка. Считай это за комплимент. Завтра за тобой прислать машину?

— Доеду сама. До свидания.

— Будь здорова.

Теперь мне предстояло пройти по довольно длинному коридору. И я пошла, боясь только одного: чтобы ко мне не обратились с каким-нибудь вопросом. Я приближалась к охране. Обычно для прохода в учреждение выписывают пропуск, а при выходе его сдают. Если у меня спросят пропуск, что я должна ответить? Я решила, что отвечу: «С сегодняшнего дня я — президент компании и прошу это запомнить».

Но два парня ничего не спросили, а почтительно приложили ладони к беретам. Я им кивнула.

Окна были распахнуты, меня провожали взгляды не менее десятка мужчин. Я завернула за угол, облегченно вздохнула и бросилась к приближающемуся троллейбусу. Конечно, президенту компании не пристало бегать за троллейбусом, но и стоять на остановке мне тоже не хотелось. Президент, пробивающийся в переполненный троллейбус на виду сотрудников компании, — не президент, а пассажир, такой же как и они, хотя, судя по количеству машин на стоянке против офиса компании, очень немногие сотрудники ездили общественным транспортом.

Я довольно быстро добралась до дома, час пик еще не наступил. В этом микрорайоне, который когда-то называли Химки-Ховрино, я прожила из тридцати двух лет своей жизни двадцать. За эти двадцать лет выросли деревья, которые мы сажали по субботникам. Я знала здесь многих, а еще больше знали меня: не только соседи, но и родители учеников.

На детских площадках из песка малыши строили замки, те, что постарше, гоняли между домами на роликовых коньках, на скамейках в тени деревьев сидели старухи, грузные, с больными ногами. Меня всегда поражала разница между зарубежными старухами и нашими. В Москву приезжало много туристов, в основном пенсионеров. И французские, и американские, и немецкие старухи были сухопарые, подтянутые и деятельные. Наши старухи были почему-то разбухшие, медлительные. Я как-то поделилась своими наблюдениями с Риммой.

— А другими они и быть не могут, — ответила Римма. — Всю жизнь на картошке, капусте и макаронах. Они уже к тридцати становятся тумбами, а когда рождаются внуки, они вообще перестают быть женщинами. Все. Финита ля комедия. Они бабки. Все маршруты закончены. Раньше — из дому на работу, три раза за жизнь в дом отдыха или в санаторий по профсоюзной путевке со скидкой. А теперь — только из дому в магазин, прачечную и поликлинику. Все их путешествия.

Единственной старухой в форме была Олимпиада Васильевна Разумовская. Она мне преподавала географию в школе, не скрывала, что из дворян, каждый год ездила в Париж к родственникам, которые детьми вместе с родителями эмигрировали сразу после революции.

Она сидела одна, старухи со своими разговорами о ценах на фрукты ее раздражали. Она курила длинную тонкую черную сигарету, из дорогих, судя по приятному запаху, и была одета в легкий, в яркую клетку, шелковый костюмчик. Я поздоровалась с ней и сказала:

— Какая вы всегда элегантная и модная.

— Гуманитарная помощь, — ответила низким прокуренным голосом Олимпиада. — Внучатые племянницы отдали свои вышедшие из моды тряпки. У них в Париже мода заканчивается, а к нам она только приходит, поэтому я самая модная старуха в нашем микрорайоне. А у тебя что, неприятности?

— А разве заметно? — Я удивилась вполне искренне.

— Поживешь с мое, все будешь замечать.

— Ничего особенного. Я временно на левую работу устроилась. И один козел, в общем, в первый же день поизгалялся.

— Ответила?

— Не очень…

— Надо бить сразу, — заметила Олимпиада.

— Буквально?

— И буквально, и фигурально. Все мужики закомплексованы. По этим комплексам и надо врезать. Привожу пример. Сегодня стою в очереди за дешевым луком, из совхоза привезли, и один мужичонка — маленький, пьяный, вонючий — матерится через каждые два слова. Я ему сделала замечание. А он мне: да пошла ты на… Я ему тут же: на твой, что ли? Да он у тебя не больше трех сантиметров, на нем не удержишься.

— А он что?

— А ничего. Кругом хохот, он как рыба, рот открывает, а сказать ничего не может. Ты своему козлу не спускай, завтра же врежь! Мужика надо бить по его комплексам.

— Я еще не знаю его комплексов.

— А чего их знать? Он или толстый, или худой, или галстук носит как слюнявчик, или ходит в костюме с засаленным воротником, потому что чистит один раз в год, или по-русски двух слов связать не может, вечно прибавляет «как бы», «значит», «хотел бы сказать». Или начальника боится, или бездельник, или тупой…

— Другое поколение приходит, — возразила я.

— А психология остается. Если решают, то только через силу, а больше надеются на авось. Полные идиоты. Давно не битые. Сейчас, может быть, начнут умнеть. Но не сразу. Не врежешь этому козлу, все время будешь об этом думать. Обязательно врежь. Завтра же. Послезавтра уже настроение улучшится.

Весь вечер я стирала, готовя мать и Анюту к поездке и деревню, и думала, как врезать Ржавичеву, и почти придумала, надо было только получить некоторые данные от Насти.

Утром, когда я шла мимо охраны, молодые парни вытянулись и щелкнули каблуками. Было еще рано.

— Кофе будешь? — спросила Настя.

— Буду.

Мы с ней в комнате отдыха выпили по чашечке кофе, в приемной осталась вторая секретарша, из тех, что, не поступив в институт, идут в секретарши, чтобы перебиться год, а перебиваются всю оставшуюся жизнь, если сразу не выходят замуж за одного из сотрудников.

— Успокоилась? — спросила Настя.

— Пока нет. Этого козла Ржавичева я должна наказать. Что он не сделал в последнее время?

— Он хороший работник. Немного медлительный. Англичанам не ответил, они сегодня второй факс прислали.

— Ты его вызови ко мне.

— Тебя юрист спрашивала.

— После Ржавичева.

— Не пори горячку, — предупредила Настя.

— Я слегка.

— Ну, как знаешь…

Я сидела в кабинете и читала факсы из Сингапура, Лондона, Гамбурга с непонятными мне запросами. В переговорном устройстве раздался голос Насти:

— Господин Ржавичев в приемной.

Ржавичев вошел, поздоровался, улыбнулся и сел.

— Почему англичане по одному и тому же вопросу присылают второй факс?

— Видите ли, этот вопрос требует глубокой проработки, — начал Ржавичев.

— Если требует, надо извиниться перед партнером и сообщить ему о сроке ответа.

Ржавичев развел руками:

— Вы правы.

— Я вам выношу выговор!

— Вера Ивановна, вы меня наказываете за вчерашний розыгрыш?

— Разыгрывать можете своих друзей, а вы мой подчиненный, работой которого я не удовлетворена.

— Тогда, может быть, вы меня сразу уволите?

— У вас есть место, куда вы могли бы перейти?

— Пока нет, но могу найти.

— Тогда поищите.

И я снова начала читать факсы, не обращая на него внимания. Ржавичев вышел, я слышала, как закрылась дверь. А что делать дальше, я не знала. И звонить некому. Римма еще наверняка спала, мать ушла в магазин закупать крупы в деревню. Я не выдержала и нажала на красную клавишу, услышала голос Насти:

— Слушаю, Вера Ивановна.

— Зайдите ко мне.

Настя вошла в кабинет, закрыла дверь на защелку и почему-то шепотом спросила:

— Ты знаешь, что сейчас будет?

— Что?

— Ржавичев направился к Будильнику. Ржавичев — один из лучших работников компании. Будильник сейчас тебе устроит такой скандал!

— Не устроит. Я его слушать не буду.

— Тогда он соберет акционеров и потребует пересмотра решения. Не высовывайся! Сейчас к тебе зайдет юрист с договорами. Ничего не подписывай. Подпишешь только после того, как посмотрит Малый Иван.

— А что мне дальше делать?

— Ничего. Я тебе принесла несколько новых видеокассет. Сиди и смотри кино, только звук не врубай на полную мощность. После обеда поедем к отцу и все обсудим. До обеда продержишься?

— Продержусь, — пообещала я.

— С юристкой никаких разговоров.

Юрист, я уже знала, что ее зовут Ирэна, вошла, улыбнулась. Я еще не привыкла, что все в этой компании улыбаются. И тоже улыбнулась.

— На договорах есть визы всех служб, они обсуждались на прошлом совете директоров при Иване Кирилловиче.

— Оставьте, я посмотрю.

— Да, конечно, — согласилась юристка. — Но этот договор надо подписать срочно. Наш субподрядчик приехал и ждет в приемной.

Я не думала, что меня подставят, но привычка читать все, что я подписываю, все-таки сработала. Я стала читать договор.

— Мне не понятен пункт пять «б».

— Он подкрепляет пункт четыре «б».

— А пункт семь обязателен?

— Вера Ивановна, я юрист очень высокой квалификации, и компания мне платит за это очень хорошую зарплату. Для ликвидации элементарной юридической безграмотности мы для вас лично возьмем начинающего юриста. Я думаю, компания на это пойдет. А пока подпишите хотя бы этот договор, субподрядчик ждет.

— А я его не вызывала. Оставьте все договоры, я их изучу и подпишу в конце дня. Вы свободны.

Юрист сморщилась, как от приступа зубной боли, и вышла. И тут же в кабинет вошла Настя:

— Что ты ей сказала? Она обозвала тебя идиоткой и пошла к Будильнику.

На пульте загорелась лампочка над второй клавишей. Это был Заместитель. Я нажала клавишу и услышала его голос:

— Вера Ивановна, мне надо с вами срочно переговорить!

Настя замахала руками.

— Извините, чуть позже, сейчас я уезжаю в правительство.

Не знаю, почему я сказала «правительство».

— У тебя есть знакомые в правительстве? — спросила Настя.

— Откуда? Я их только по телевизору вижу, — вынуждена была я признаться.

На переговорном устройстве зажглась лампочка, я отжала клавишу и услышала раскатистый баритон:

— Вера Ивановна, машина у подъезда.

— Кто это?

— Викулов, начальник службы безопасности, — пояснила Настя. — Я так и знала: они будут проверять, куда ты поедешь. Викулов из чекистов. Они умеют раскапывать. Сиди и молчи. Я сейчас позвоню приятельнице в Белый дом, она тебе выпишет пропуск. — Настя написала на бумажке название главка Министерства экономики. — Викулов туда не пройдет.

— А что я буду делать в правительстве?

— Покатайся на лифтах, пообедай. Протяни время. Я сейчас с Малым Иваном выеду в санаторий, и оттуда отец тебя срочно вызовет к себе. Но ни с кем не заговаривай больше, опять чего-нибудь ляпнешь.

— А что я, собственно, ляпнула? Вчера меня попытались разыграть. Я сделала замечание. Это нормально. Если юрист не считает возможным проконсультировать своего руководителя, значит, меня будет консультировать другой юрист.

— Ты это серьезно? — спросила Настя.

— Конечно.

— Но мы же договорились, что ты только будешь делать вид, что президент.

— Тогда я не поняла. Я считаю, что могу с вами советоваться, но решения буду принимать сама.

— Ладно, мы это обсудим в санатории. А пока поезжай в правительство. Но если хочешь что-то решать сама, то сама и выпутывайся.

— Естественно, — ответила я.

Возле подъезда стоял «Мерседес-190Е». Я разбиралась в марках автомобилей, потому что Анюта не увлекалась куклами Барби, а собирала игрушечные автомобильчики. «Мерседес-190Е» я ей купила три года назад.

К машине подошел крупный загорелый мужчина в сером легком костюме, синем галстуке и ослепительно сияющих черных ботинках. Он улыбнулся мне и представился:

— Викулов Юрий Иванович, начальник службы безопасности компании. — И открыл переднюю дверцу.

Я сама открыла заднюю. В зеркале заднего обзора я все время видела внимательные глаза Викулова.

— Как вам понравились наши директора? — спросил он.

Я промолчала.

— Наша компания вам понравится. — Сделал еще одну попытку заговорить Викулов.

Мне хотелось ему ответить: «Это не ваша компания, потому что на восемьдесят процентов принадлежит отцу, это — частная компания, а вы в ней — наемный работник», но, помня предупреждения Насти, промолчала. И вообще, сегодня в разговоре с отцом надо все расставить по своим местам, хотя если рассматривать сложившуюся ситуацию объективно, то мне место в школьном классе или за овощным прилавком.

Раздался зуммер сотового телефона. Викулов взял трубку, выслушал и спросил:

— Вы сколько времени будете в Белом доме?

— Сколько мне будет необходимо. Кто интересуется моим времяпрепровождением?

— Первый заместитель.

— Передайте ему, что это в высшей степени некорректный вопрос и элементарное нарушение субординации. Я могу задать вопрос своему подчиненному, сколько времени и где он будет находиться, а он мне таких вопросов задавать не может.

Викулов положил сотовый телефон.

— Почему вы ему об этом не сказали?

— Он слышал.

Остальную часть пути мы ехали молча. Я вышла у Дома правительства. Пропуск мне уже был заказан. Я не стала кататься на лифтах, а походила по коридорам, обнаружила холл с кофеваркой и удобными креслами, купила журнал «Космополитен», выпила чашечку кофе с пирожным, прочла статью о сексе после тридцати. Правда, с моим минимальным опытом мне надо было читать о сексе до тридцати, но эта статья была опубликована в предыдущем номере. Я забыла, что нахожусь в правительственном здании, скинула туфли и уснула. А если я засыпала, то спала обычно не меньше двух часов. Так и получилось. Я выпила еще чашку кофе и вышла из Дома правительства.

— На Малую Бронную, — сказала я Викулову. На этой улице была частная нотариальная контора моей школьной подруги Алевтины.

Я вошла в нотариальную контору, посмотрела с площадки второго этажа на припаркованный «мерседес». Викулов разговаривал по сотовому телефону, вероятно докладывал о моем передвижении.

Офис Алевтины оказался обыкновенной двухкомнатной квартирой, но перестроенной. Из большой комнаты, кухни и прихожей получился небольшой зал, в котором за стеклянными перегородками сидели девушки за компьютерами, для посетителей поставили удобные кресла, столик с журналами.

Алевтина за чуть затемненной, тоже стеклянной стеной разговаривала с посетителем, полная изоляция не пропускала ни единого слова, но Алевтина заметила, когда я вошла, кивнув мне. Как только ее клиент вышел, она пригласила меня, сказав ожидающим:

— Извините, госпожа Бурцева по предварительной записи.

Алевтина закрыла дверь, достала сигареты. Я взяла предложенную сигарету, подумав, что если не буду себя сдерживать, то начну курить, как все, не меньше пачки в день.

— Какие проблемы? — спросила Алевтина. Располневшая, с хорошо уложенной прической, с дорогими кольцами и браслетами, она выглядела лет на пять старше меня, а мы были ровесницами.

Я ей сжато изложила, как стала президентом компании и какая ситуация у меня с юристом.

— Короче, тебе нужен юрисконсульт по морскому праву?

— Да.

— Сколько будешь платить?

Алевтина задала мне еще несколько вопросов, на которые я не могла ответить с определенностью, пообещав дать ответ через сутки: эту и другие проблемы мне предстояло обсудить с отцом.

— Есть одна девица, которая в аспирантуре, как раз по морскому праву, ей нужны деньги. Договоры с тобою?

— Конечно.

Алевтина набрала номер по диктофону и сказала:

— Офелия, когда сможешь приехать ко мне в контору? Надо посмотреть договоры и поговорить с президентом компании. Не ему, а ей — тридцать два года. Жду. Она будет у меня через полтора часа, — сообщила Алевтина. — Полчаса ей надо на договоры, так что приезжай часа через два.

— Она армянка?

— А как ты угадала?

— Армяне часто называют своих детей именами из классической мифологии, литературы. У меня учились армянские Гамлет, Рамзес.

— Она армянка московского разлива. Но Офелия настоящая.

Мне предстояло перебиться где-то два часа. Конечно, я могла выйти в центре и походить по магазинам, но, вспомнив, что днем Марина обычно дома, позвонила и договорилась, что заеду к ней.

— На Поварскую, — сказала я.

Я вышла на Поварской, бывшей улице Воровского. Я выросла при советской власти и с трудом привыкала к старинным названиям московских улиц, о которых читала только в старых романах.

Марина, тоже моя школьная подруга, закончила режиссерское отделение Театрального института, но ни одного спектакля в настоящем московском театре ей пока поставить не удалось. Она ставила экспериментальные спектакли в театрах-студиях, которые обычно располагались в подвалах. Последний ее спектакль я смотрела в бывшем бомбоубежище. Спектакль эротический, с голыми девушками и парнями. Прошло всего несколько спектаклей, жители ближайших домов возмущались, и домоуправление расторгло договор на аренду бомбоубежища. Марина уже несколько месяцев сидела без работы, но не бедствовала. Одна комната ее двухкомнатной квартиры, почему-то постоянно закрытая, обеспечивала ее. Я не знаю, что хранилось в этой комнате, но храниться могло все что угодно. Я только один раз видела, как днем зашли к ней парни в кожаных куртках и вышли с большими сумками, в которых могли поместиться даже автоматы Калашникова.

Марина, еще в халате, предложила мне позавтракать, хотя для служащих людей уже наступило время обеда.

В микроволновой печи она поджарила ломти ветчины, сварила кофе и только после этого сказала:

— Рассказывай.

Я начала рассказывать коротко, как рассказывала в нотариальной конторе, но Марина меня перебила:

— С подробностями. В любой ситуации важны подробности. И не так даже важно, что происходило, а как.

Я рассказала об отце, об оперативке с моим розыгрышем, о Ржавичеве и юристке.

— Теперь ты все знаешь. Представь, что я — героиня твоей пьесы.

— Спектакля, — поправила Марина.

— Хорошо, спектакля, — согласилась я. — И вот героиня попадает в нелепую, дурацкую, абсурдную ситуацию. Была никем, школьной учительницей, а стала главой компании. И все над ней смеются, она же ничего не понимает. Что делать героине? Ты — режиссерша, подскажи.

— Во-первых, пьеса дурацкая, — начала Марина.

— Дурацкая, но реальная, — возразила я.

— Реальная — нереальная, какая разница…

— Как это? — не поняла я.

— Если по системе Станиславского, да и по любой другой, тебя должны отстранить от должности или, как сейчас модно, объявить тебе импичмент. Это им ничего не стоит. Собственно, процедура импичмента уже началась. Тебя надо объявить недееспособной, для этого тебе достаточно наделать ошибок, которые ты начала ляпать в первый же день.

— Во второй, — поправила я ее.

— К моменту отрешения от власти соберут все твои просчеты скопом.

— Но компания практически частная, — возразила я. — Уволить они меня не могут. Уволить меня может только отец.

— Он это и сделает. Ему докажут, что ты полная дилетантка, ты ведь дилетантка в этом пароходном хозяйстве? Согласна?

— Согласна.

— И вообще в пьесе нет драматургии и точного характера героини. Согласна?

— Может, и согласна. Пока не понимаю.

— Драматургия — это всегда преодоление препятствий. Рассмотрим, какие препятствия перед противниками героини. Да никаких! Им надо доказать только, что ты дилетантка. Они это докажут в течение недели, подставляя и макая тебя ежедневно, докажут это акционерам, те нажмут на отца, и тот уберет тебя. У твоих противников нет препятствий, которые они не могут преодолеть хотя бы некоторое время.

— Значит, мне нужно время? — спросила я.

— В любом случае тебе надо время, чтобы подготовить противодействия на их действия.

— Поняла.

— Потом тебе их надо ввести в заблуждение. Сейчас твоя героиня — строгая, даже злобная и не очень умная учительница.

— Ну, и не дурочка, — возразила я. — Кое-какой умишко у меня есть.

— А вот этого героине показывать в первый же день совсем не обязательно. Только дурочки в неясной ситуации хотят показаться умными. Умные в таких случаях играют под дурачка или дурочку, если это касается женщины. И все успокаиваются. Дурочки не страшны, дурочек не боятся.

— Но я все-таки учительница, и что я — полная идиотка? Не поверят же!

— Ты не права. Очень много учительниц — полных идиоток. Не раскрывайся раньше времени. Против тебя умные и беспощадные мужики. А мужики — как кобели — если на их территории появляется другой кобель, они дерутся без пощады, до победы.

— Но кобели никогда не трогают сук.

— Это в собачьем мире, а в человеческом — нет этого табу. Тебе сколько положили как президенту в месяц?

— Как учительнице мне за эти деньги надо работать полтора года.

— Да за такие деньги самая умная согласится, чтобы над ней смеялись. Да за такие деньги может быть только один принцип: тебе плюют в глаза, а ты говоришь: «Божья роса». Время сейчас такое. Главное — выжить.

Пока мы говорили, я выпила две чашки кофе и выкурила три сигареты. В разговоре с Мариной я уже скорректировала свое положение на будущее, если, конечно, меня поддержит отец. Марина предложила мне две итальянские блузки, и, хотя я никогда не брала в долг и покупала, только когда у меня появлялись деньги, я не выдержала и взяла их. Марина уложила блузки в фирменный пакет, и я вернулась к «мерседесу».

— На Малую Бронную, — сказала я Викулову.

Офелия оказалась девушкой баскетбольного роста — под метр девяносто, в мини-юбке и майке. Даже Римма уступала ей в обилии женских достоинств. Я смотрела на нее снизу вверх.

— Ну, извините. — Офелия улыбнулась. — Все сначала удивляются, потом привыкают.

— У нее черный пояс по карате, — сказала Алевтина. — Она телохранителем работала.

— Договоры составлены безупречно. — Офелия протянула мне договоры. — Я бы поучилась у вашего юриста.

— Спасибо. Я вам позвоню завтра. Вашу работу компания оплатит.

— Да ладно, — махнула Офелия своей огромной рукой. — Это не работа, а услуга Алевтине. Я ее постоянная должница. Если вам потребуется помощь, я готова соответствовать, диссертацию я уже написала, защита осенью, на море я уже была.

Я подумала, что Офелии вряд ли пригодится в жизни ее диссертация. Выйдет замуж за какого-нибудь крутого бизнесмена, это же идеально для не очень сильного мужчины иметь в женах такую роскошную женщину да еще с черным поясом по карате.

Я распрощалась с юристками, в очередной раз пожалев, что после средней школы меня не приняли в высшую школу милиции, скорее всего, из-за моего маленького роста, хотя у меня был первый разряд по стрельбе из пистолета. Я была странной девочкой. Мне нравились женщины в форме, милицейской или прокурорской, я любила читать детективные романы и почти всегда угадывала, кто убийца, еще я хотела стать космонавтом. Я поступала в Высшее техническое училище имени Баумана, ректором которого был космонавт Елисеев, не добрала двух баллов, поступила в Педагогический и стала учительницей математики. В школе я лучше других девчонок понимала в математике, физике и химии и не любила историю и литературу, которые, на мой взгляд, не имели практического применения в жизни и поэтому не могли стать моей профессией.

Викулову, вероятно, надоело сидеть в «мерседесе», и он прохаживался по тротуару, оглядываясь на молоденьких девушек.

— Позвоните в приемную офиса, — попросила я Викулова, — есть ли для меня сообщения.

Викулов молча набрал номер и сказал:

— Это Викулов. Есть ли сообщения для Веры Ивановны? — И, выслушав, сказал мне: — Вас просит срочно приехать в санаторий Иван Кириллович.

— Поехали! — сказала я.

— Извините, у меня есть основные обязанности, — ответил Викулов, как мне показалось с раздражением. Обидчивый дурак, подумала я. Продемонстрировал, что он не шофер, а начальник службы безопасности. Я давно заметила, что люди, которые афишируют свою должность, или закомплексованы, или, мягко говоря, не очень умны.

Викулов договорился по телефону с шофером, который подъехал к Белорусскому вокзалу на небольшой «хонде».

— Это Коля. — Викулов представил мне молодого крепкого парня. — Он отвезет вас к отцу. — Но из «мерседеса» не вышел, явно предлагая мне пересесть в «хонду».

— Коля, — сказала я, — мы поедем в «мерседесе».

— Извините, — сказал Викулов, — но у меня нет доверенности на вождение «хонды».

— Это ваши проблемы, — ответила я. — Вызовите другого водителя. — Я уже знала, что в компании работают три водителя.

Викулов вышел из машины. Я нажила еще одного врага. Я понимала, что меня несет, но не могла остановиться. Хотя в сложившейся ситуации мои поступки могли быть единственно верными. Мне бросили вызов, я его приняла. Свою роль желчной, мстительной, упрямой хамки я сыграла неплохо, хотя никакой роли я не играла, я была сама собой в том худшем виде, в каком могла быть, если себя не сдерживала. Во всяком случае, если в совете директоров будут анализировать мои действия, они обнаружат последовательность и попробуют спланировать следующую акцию, которая у них не получится, потому что завтра я буду абсолютно другой.

«Мерседес» несся по подмосковной дороге среди леса. Иногда возникали дома-крепости, двухэтажные, с подземными гаражами, с соляриями на крыше. В большинстве домов были узкие окна, иногда бойницы, через которые невозможно рассмотреть, что внутри дома, но удобно отстреливаться из гранатомета. «Новые русские» строили дачи, напоминающие то старые замки, то современные бетонные доты, а дот — это долговременная огневая точка, в переводе с инженерно-военного.

Попадались и старые дачные поселки, заложенные в тридцатые и сороковые годы: деревянные дома с верандами, флигелями, домиками для прислуги на участке.

На всех новых дачах были установлены спутниковые тарелки. Раньше дачи строили годами. Одно лето уходило на подвал и фундамент, следующее на стены, потом крышу. Сегодня кирпичные крепости возводились от весны до осени. Я никогда не мечтала о такой крепости, но от финского одноэтажного домика я бы не отказалась. И сидела б сейчас в шезлонге в тени или варила варенье и ждала мужа с работы. Насчет мужа я, конечно, зря, даже в мечтах ему не находилось места. А если я когда-нибудь снова выйду замуж, то наверняка он будет старше меня. Значит, кроме его родителей будут жить еще и его дети, моя мать и Анюта, да все это на меня одну, то лучше не надо. Я исходила из опыта своих подруг, которые после дачного сезона возвращались в Москву с облегчением. Вместо летнего отдыха была тяжелая летняя работа, когда надо готовить на десяток человек, убирать, солить, мариновать, квасить.

Но замужество и дачная жизнь во всяком случае в этом сезоне мне не угрожали. Я попыталась сформулировать вопросы, на которые мог дать ответ только отец, но уснула от сегодняшних переживаний и проснулась, когда водитель разбудил меня.

Это был санаторий Четвертого управления при Совете Министров бывшей Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Второй разряд, как пояснил мне шофер. Более комфортабельными считались санатории, где лечились и отдыхали союзные министры, члены ЦК КПСС и Политбюро. В прежней иерархии существовал свой табель о рангах, в котором инструктор ЦК КПСС имел больше привилегий, чем республиканский министр.

Сегодня все смешалось. Тот, кто имел деньги, мог жить в апартаментах членов Политбюро. Это все равно что купец поселился бы в царских покоях. В начале года в санатории для самых избранных убили бизнесмена, и администрация президента распорядилась не продавать путевки в санатории экстракласса бизнесменам, чтобы не нервировать новую привилегированную элиту.

Но даже этот санаторий второго разряда поразил меня огромным десятиэтажным корпусом, который тянулся метров на двести. В парке были еще и коттеджи, старые, деревянные, с пятидесятых годов, и новые, кирпичные. К одному из них подрулил шофер.

Двое молодых парней сидели под тентом возле коттеджа. Третий находился в холле первого этажа и смотрел по телевизору футбол. Короткое помповое ружье стояло в углу. Ситуация вполне для американского фильма. Ты мертвец, подумала я тогда про парня, потому что, чтобы дотянуться до ружья и взять его в руки, потребуется не меньше трех секунд. Во всех фильмах стреляли через секунду, уже при входе.

И вдруг я услышала свой голос, потом возражения Ржавичева. Мой голос мне не понравился: раздраженный и даже чуть плаксивый.

Иногда мне снится такое, что в жизни происходить не может, я даже не пугаюсь, потому что понимаю: это сон, надо сделать усилие и проснуться. Я вдохнула, выдохнула, закрыла и открыла глаза, но голос мой звучал и даже раздражал меня.

Я прошла к веранде, откуда доносился голос, и увидела отца, Настю и Малого Ивана, которые слушали на портативном магнитофоне пленку с записанным разговором.

— Записывают персонально меня? — спросила я.

— Прослушиваются все члены совета директоров. Идет утечка информации. У меня нет другого выхода, — ответил отец.

— Если они узнают об этом, то могут подать в суд, это нарушение прав человека и вторжение в личную жизнь. Сколько человек знают о прослушивании?

— Трое: я, Настя и Малый Иван.

— А служба безопасности? Викулов, например?

— Нет.

— Хороша же служба безопасности, которая не знает, что в организации установлены жучки.

— Да, не хороша, — согласился отец. — Будем менять. Но ты в принципе провела эти два дня замечательно. Мы проанализировали. Ты практически не допустила ни одной ошибки. Небольшой перебор только с Ржавичевым.

— Но на корабле бунт. Команда вышла из подчинения. Они сделают все, чтобы меня убрать.

— Им это будет сделать довольно трудно.

— Не так уж и трудно, — не согласилась я. — Мне нужен гарантированный запас времени.

— Не понял, — сказал отец.

— Ты издаешь приказ, что я исполняю обязанности и если не справлюсь, то во главе компании станет твой первый заместитель. Один месяц они решат потерпеть, а за месяц я во многом разберусь.

Настя и Малый Иван переглянулись.

— С вашей помощью, — добавила я. — Но быть полностью пешкой мне противно.

— Хорошо, — согласился отец. Он закрыл глаза, и я поняла, что он согласился не потому, что я права, а потому, что устал. Сегодня он был бледнее, чем вчера. — Вы погуляйте с Настей, а я с Малым Иваном обговорю технологию принятия решений.

Мы с Настей вышли. Охранник по-прежнему смотрел футбол по телевизору. Настя, проходя мимо, взяла помповое ружье.

— Эй! — сказал охранник. — Не балуй!

Настя резко передернула затвор и направила ружье на охранника.

— Считай, что ты своих детей сиротами оставил. — Настя в несколько движений разрядила ружье, патроны разлетелись по холлу, и бросила ружье на диван.

Тот, кто занимался стрелковым спортом, мгновенно вычисляет профессионала. Настя разрядила ружье, как профессионал. Охранник, кряхтя, собирал патроны. Настя посмотрела на него и вышла на веранду.

— Терпеть не могу дилетантов, — сказала она. Предложила мне сигарету и закурила сама.

Коттедж был построен на окраине парка. С веранды просматривалось поле, засеянное овсом, который уже начинал желтеть. Вдалеке виднелась колокольня разрушенной церкви, за полем, на лугу у речки, паслись коровы. Родной российский пейзаж.

— Сколько до этой колокольни? — вдруг спросила меня Настя.

— Не меньше километра, — прикинула я.

— Тысяча восемьсот метров, — определила Настя и спросила охранника: — Шеф на этой веранде бывает?

— Бывает, — ответил парень постарше, по-видимому главный здесь. — Он любит сидеть и смотреть на поля.

— Сюда его не вывозите, — сказала Настя.

— Извините, мадам, — ответил охранник. — Мы подчиняемся только товарищу Викулову. А он приказал выполнять все пожелания шефа.

— Идиот, — прокомментировала Настя, когда охранник отошел. — Страна непрофессионалов. Ну, чего вытаращилась? Не понимаешь?

— Не понимаю, — призналась я.

— Веранда просматривается с колокольни и с того пригорка. Если просматривается, значит, и простреливается.

— Вы думаете?

— Я не думаю, я фиксирую. И вообще, мы на «вы» или на «ты»? Давай на «ты». Нечего подчеркивать мой возраст.

Медсестра, женщина лет пятидесяти, по-видимому знакомая Насти, вышла на веранду.

— Вас зовут, Настя, — попросила она. — И вообще, на сегодня хватит. У него давление поднялось.

— Принято к исполнению, — заверила Настя.

Мы с Настей вернулись в спальню. Малый Иван на компактном компьютере «Кенон» со встроенным принтером закончил печатать и включил принтер. Лист бумаги начал медленно выползать. Принтер работал с каким-то кряхтением, будто выполнял работу не по силам. Наконец отпечатанный лист вышел из щели. Отец просмотрел его, подписал и протянул мне.

На бланке компании был напечатан приказ, что обязанности президента компании временно, на два месяца, выполняет Бурцева Вера Ивановна. Если за это время Бурцев И. К. не сможет приступить к своим служебным обязанностям, то обязанности президента компании автоматически переходят к Заместителю.

— Мы проанализировали ситуацию и пришли к выводу, что ты права. Но все-таки нужно два месяца. Это тоже срок небольшой. Перетерпят. Им нет смысла задираться из-за двух месяцев. Как дома, как Анюта?

— Отправляю в деревню к родне.

— Если потребуются деньги, возьми в бухгалтерии, Настя все оформит.

Медсестра сделала круговые движения, что могло означать только — «закругляйтесь»!

Я подошла к отцу, поцеловала его. Он слабо улыбнулся и закрыл глаза.

— Поедем на моей, поговорим по дороге, — сказала Настя, направляясь к своей красной «восьмерке».

— Шофера, может быть, отпустить? — предложила я.

— Отвыкай от советских привычек, — ответила Настя. — Шофер должен рулить — хорошо и молча, уборщица — убирать хорошо и как тень. Все убрано, а ее никто не видел.

— А секретарша? — спросила я.

— Секретарша должна помогать и учить учительниц, которые решили, что они запросто могут стать президентами компаний.

— Но незаметно и с тактом, — добавил Малый Иван.

— А уж это исходя из индивидуального восприятия: некоторых — незаметно и с тактом, другие быстрее понимают, когда их бьют в лоб или по лбу. Мы поедем не торопясь, с заездами, — сказала Настя водителю, проходя мимо «хонды». — А ты рули в привычной манере и жди нас в офисе.

Малый Иван с трудом разместился на заднем сиденье, я села рядом с ним. Настя мгновенно проскочила по территории санатория и понеслась по шоссе, обгоняя слишком медлительных водителей.

— У меня есть несколько вопросов, — сказала я.

— Несколько — это хорошо, — прокомментировала Настя. — У нормальных женщин всю жизнь только два вопроса: как жить и с кем спать? Давай твои вопросы.

— Разве обязательно информацию передавать по телефону? Я с детства слышу — это не телефонный разговор. И во всех фильмах про шпионов никто не пользуется телефоном, а есть всякие тайники, передача информации на ходу. И если к нам конкурентами заслан стукач, то он об этом не скажет ни по телефону, ни в своем кабинете.

— Ваня, у тебя появился сторонник, — сказала Настя.

— Я тоже так считаю, — согласился Малый Иван. — Но шеф и Настя придерживаются другой концепции. Они считают, что мы можем определить информатора не впрямую, а косвенно, прослушивая все разговоры и анализируя их.

— Послушай про себя, Вера, — сказала Настя. Она выщелкнула кассету с записями джаза из магнитолы и вставила другую. Я услышала голоса Заместителя и юриста.

— Вначале по учительнице. — Это начал Заместитель.

Юрист: В школе работает тринадцать лет. Первый ее жених — студент консерватории Рапопорт, еврей.

Заместитель: С такой фамилией национальность можно не называть.

Юрист: Иван развалил намечающийся брак.

Заместитель: Не очень понятно. Иван — не антисемит.

Юрист: В это время семья Рапопортов собиралась эмигрировать в Израиль. Для начальника главка министерства это могло иметь нежелательные последствия.

Заместитель: Они эмигрировали?

Юрист: Да. Через год, как только сын закончил учебу в Консерватории. Сейчас он — гражданин США. Богат, знаменит, живет в основном в Европе, дома в Лондоне и в Женеве. Женат. Двое детей.

Заместитель: За кого вышла замуж учительница?

Юрист: За младшего научного сотрудника Милёхина. Через три года развелась. Сейчас не замужем.

Заместитель: Причина развода?

Юрист: Развод был тихий. В школе даже ее подруги о разводе узнали через полгода.

Заместитель: Значит, тихушница. Как ее характеризуют в школе?

Юрист: Отзывы самые положительные. К административной карьере не стремится. Неоднократно предлагали стать заведующей учебной частью — всегда отказывалась.

Заместитель: Истерична, скандальна или склонна к компромиссам?

Юрист: Характеризуют как спокойную и уравновешенную.

Заместитель: Не верю! По этим данным она чуть ли не тихая идиотка. Она умна, и очень. В разводе несколько лет. Кто ее любовник?

Юрист: Даже ближайшие подруги утверждают, что любовника нет.

Заместитель: Этого не может быть. Она очень привлекательна. Надо найти ее любовника, ее врагов. Нам надо знать, на чем ее можно сломать.

Настя выключила автомагнитолу.

— Это утренняя запись, еще до скандала с Ржавичевым. Они будут делать все, чтобы тебя убрать.

— И все-таки объясните мне, — попросила я, — зачем нужна я? Если им что-то надо сделать, они все равно сделают.

— Не сделают, — не согласилась Настя. — Все документы подписываешь ты.

— Ничего в этом не понимая.

— Тебе и понимать не надо. В твою задачу входит задержать принятие решения, пока Малый Иван не проанализирует все последствия того или другого решения. Задача очень простая: тянуть кота за хвост.

— А кто кот?

— Первый заместитель. Сейчас мы приедем в офис. Он наверняка тебя ждет. Не иди на разговор с ним. Скажи, что болит голова. Перенеси разговор на завтра. Извинись, скажи, что погорячилась.

Что я скажу, я знала и без Насти. Как только я прошла к себе в кабинет, я услышала голос Насти:

— Первый заместитель просит его принять.

— Александра Петровича жду с нетерпением. Мне надо о многом с ним посоветоваться.

Я знала, что через усилитель он слышит мой ответ в приемной.

Он вошел, но не сел, ожидая приглашения.

— Садитесь, — сказала я и улыбнулась.

Ему ничего не оставалось, как тоже улыбнуться.

— Как отец? — спросил он.

— Все не очень понятно. Будут еще консилиумы, чтобы решить, где делать операцию. Вот приказ, который он подписал.

И я протянула бумагу, составленную отцом и Малым Иваном. Он внимательно прочел приказ и спросил:

— Вы думаете, что за два месяца что-либо поймете?

— Нет, я так не думаю.

— Тогда зачем вам это надо? Вы же ставите себя в унизительное положение.

— Я вам сейчас все объясню. — Я взяла карандаш. — Я работаю в школе. Денег не хватает. А здесь я два месяца буду получать зарплату президента компании. Я уже все подсчитала. Я себе могу купить шубу из крашеного кролика или козленка и пальто матери. Основные траты, конечно, на дочь. Нужна теплая куртка, кроссовки, леггинсы, джинсы, сапожки под брюки, она мечтает о роликах. Ну, и у меня нет теплых сапог, есть проблемы с летней обувью. За два месяца я что-то пойму в деятельности компании. Ведь можно изучать, начиная с самого низа, с курьера, как в кино или романах, но можно и наоборот, с самого верха. Если я чего-нибудь пойму, то когда выйдет отец или когда управление компанией перейдет к вам, то меня ведь можно использовать на какой-нибудь должности.

— На какой? — спросил Заместитель.

— Ну, это вы решите сами. Я знаю только одно: отец обеспокоен моим положением и хочет мне помочь. Может быть, он выбрал не самый верный путь, но это его выбор. И два месяца очень быстро кончаются. — Я вздохнула почти искренне.

— У меня к вам есть предложение, — сказал Заместитель. — У вас каникулы, отдыхайте. И приезжайте только за зарплатой.

— Не могу. — Я снова вздохнула. — Отец сказал: изучай, может на что-то и сгодишься.

— Хорошо, — согласился Заместитель. — Тогда уточним некоторые приоритеты.

А вот уточнение приоритетов и обязанностей в мои планы сегодня не входило.

— Если вы насчет Ржавичева, то я приношу извинения. Я готова извиниться и перед ним. Но поймите и меня. Ржавичев меня достал. Он меня обидел.

— Это не Ржавичев, а я вас обидел. Вы же понимаете, что без моего согласия никакого розыгрыша не было бы.

— Я понимаю. Но вас я боюсь. Я боюсь только двух человек: директрису своей школы, ну, она крокодил, и вас.

— Я тоже из крокодилов? — спросил Заместитель.

Даже в коротком разговоре можно определить основные черты человека, его симпатии, антипатии, комплексы. Я это давно заметила на своих учениках. Мальчишки лет семи — уже почти сформировавшиеся личности. Они хотят быть мужчинами. И горды, когда их сравнивают с хищниками. Тихие, интеллигентные мальчики хотят казаться агрессивными и напористыми.

— Вы из симпатичных крокодилов, — ответила я. Он должен был ответить: я добрая собака, или я заяц, или — извините, у меня такая работа, и я вынужден быть крокодилом. Но мой прогноз не оправдался. Заместитель ничего не ответил. Моя просчитанная лесть не сработала.

— Давайте договоримся, — ответил он, — если вам захочется поиграть в руководительницу, советуйтесь со мною. Вам, наверное, объяснили, что у компании сейчас не самые лучшие времена.

— Я это знаю.

Заместитель встал. Я ему улыбнулась одной из самых лучших своих улыбок.

— У вас проблемы с Госимуществом? — спросил Заместитель.

Пропуск в Дом правительства мне выписали в одно из управлений Госкомимущества. Викулов, наверное, все-таки выяснил это через свои старые чекистские связи.

— У меня много проблем.

Это был единственно верный ответ. После ухода Заместителя я позвонила в нотариальную контору. Туда тоже приходили расспрашивать обо мне, но оттуда их послали. Другую мою приятельницу они, по-видимому, не выяснили.

— Как поговорили? — спросила Настя.

— Нормально, — ответила я. Если бы Настя попыталась выяснить подробности, я бы ей сказала: прослушай пленку, но Настя не стала расспрашивать.

— Во сколько прислать машину? — спросила она. — Ты же завтра отправляешь своих в деревню.

— А это удобно, — спросила я, — использовать машину в не служебных целях?

— К президенту компании машина прикреплена на две рабочие смены, — пояснила Настя. — Отправить на отдых мать и дочь президента — это служебная цель, потому что сохраняется время президента, которое стоит в сотни раз больше зарплат шоферов, стоимости бензина и амортизации техники. Шоферу я адрес сообщила.

— Тогда к восьми утра. Поезд в девять двадцать.

Настя кивнула и сделала пометку в блокноте.

— Машина у подъезда. Шофера зовут Коля.

На «мерседесе» Коля, слишком полный для своих двадцати с небольшим лет, вез меня домой.

— Остановитесь здесь, — попросила я его.

— А почему не к подъезду? — спросил он.

— Я не хочу, чтобы соседи считали меня валютной проституткой.

— Сейчас нет валютных, — пояснил Коля. — Берут и в рублях, но по курсу доллара, естественно.

— По личному опыту знаешь?

— От знакомых. Я, как только мне исполнилось восемнадцать, сразу женился. Боялся СПИД подхватить. Но сейчас в этом бизнесе цены очень упали. Конкуренция. Украинские дивчины цены сбивают. Для них сто долларов — деньги.

«Для меня тоже, — подумала я. — И очень большие».

Часть ночи у меня ушла, чтобы погладить выстиранные матерью кофты, блузки, шорты Анюты. Кое-что пришлось подштопать. Бедность, конечно, не порок, но и радости не доставляет. Мне повезло. Когда Анюта начала взрослеть, молодежная мода переменилась, и джинсы, майки, свитеры, кроссовки стали униформой для подростков. Но года через два мне придется туго, когда потребуются туфли, сапоги, кожаные юбки.

Я легла в три ночи, встала в шесть, в семь подняла Анюту, и мы начали собирать вещи.

— Не набирайте много, — предупредила мать. — Самим придется таскать.

— На вокзал я отвезу вас на машине, — успокоила я мать.

— А какая марка? — спросила Анюта.

— «Мерседес-190Е».

— Жаль, что никто из девчонок не увидит, на какой машине я уезжаю. Ладно, выйду замуж за какого-нибудь крутого и буду ездить только на «мерседесе», ну, может быть, на «опеле».

— Не будешь. У тебя две тройки. Крутые на троечницах не женятся.

— Ну, мать, у тебя и взгляды! Нашу соседку Люську из девятого класса исключили, а за ней приезжает парень на «альфа-ромео». Замуж берут не за пятерки, а за красоту и обаяние. Я смотрюсь очень даже ничего и очень обаятельная. Я в первой пятерке красавиц школы.

— У вас пятибалльная система?

— И десятибалльная тоже, чтобы было меньше интриг.

— А учительницы тоже разбиты на пятерки и десятки?

— Да, — подтвердила Анюта. — Ты в десятке. Между восьмым и девятым местом.

— А кто на первом? И кто эти места определяет?

— На первом твоя подруга Римма. А определяют мальчишки-выпускники. Хотя странный у них вкус. Римма не отвечает международным стандартам: задница у нее ниже коленок, грудь — как у дойной коровы. Нет, не понимаю я пока мужчин.

— Идите завтракать, — позвала мать.

Мать приготовила мне и Анюте привычную яичницу с колбасой. Закупала продукты и готовила мать. Не знаю как, но ей удавалось уложиться в свою зарплату старшей медсестры. Моя зарплата и случайные подработки откладывались на летний отдых и самые необходимые покупки. Включая телевизор и открывая холодильник, я всегда боялась, что однажды экран не засветится, а холодильник окажется размороженным. На деньги, которые я получила от отца, я купила когда-то телевизор и холодильник. И в будущем ничего хорошего не просматривалось, на увеличение зарплаты учителям я не рассчитывала, а в чудеса не верила. Боже мой, какая тоска откладывать годами деньги на мебель, на хороший утюг, на видеомагнитофон. Молодые учительницы мечтали найти работу в преуспевающей фирме, выйти замуж за преуспевающего бизнесмена. Я тоже мечтала, но после тридцати стараюсь об этом не думать.

О том, что случилось в эти три дня, я тоже стараюсь не думать, чтобы не сглазить.

Я уже давно жила по принципу: делай все, что можешь, и будь то, что будет.

— Синий «мерседес» у подъезда, — сообщила Анюта, выглянув в окно.

Пока Коля помогал грузить вещи, Анюта прохаживалась возле машины, поглядывая на окна, надеясь, что подруги увидят, на каком автомобиле она уезжает, но подруги в это раннее утро еще спали.

Мать села на переднее сиденье. Все эти дни она не спрашивала об отце. Если бы я рассказала, она могла бы высказать свое мнение, но ее мнение меня не интересовало.

На вокзале Коля взял носильщика, который внес вещи в вагон. Я попыталась расплатиться, но Коля сказал:

— Не надо. Фирма оплатит. — И потребовал у носильщика квитанцию, которой у того не оказалось.

— Потеряешь работу, — спокойно сказал Коля на возражения носильщика о его жлобстве.

Уже в вагоне мать напомнила мне:

— Я жду тебя через неделю.

— Не жди, — ответила я ей. — Я или буду помогать отцу, или пойду торговать овощами, иначе мы эту зиму не сведем концы с концами.

— Ну, а за помощь-то он тебе платить будет?

— Мать, — сказала я ей, — если бы ты заболела, неужели бы ты платила мне за то, что я ухаживаю за тобой?

Мать не нашлась, что ответить.

Я попрощалась, и мы с Колей пошли к платной стоянке, на которой Коля поставил «мерседес». Носильщик прибежал, когда мы выезжали.

— Подавись. — Он протянул квитанцию.

— Извинись, или не возьму, — ответил Коля. — А то, что я не взял, ты не докажешь, свидетелей у тебя нет, а у меня есть. — И тронул машину.

— Извини, командир, — выдавил из себя носильщик.

— Где ты этому научился? — спросила я.

— У Ивана Кирилловича, вашего отца. Я у него многому научился.

Я тогда впервые подумала, что я-то сама у отца научилась немногому, хотя, как выяснилось потом, я взяла у него главное — характер.

В офисе меня уже ждали Настя и Малый Иван. Мы прошли в комнату отдыха, и Малый Иван вложил мне в ухо крохотный наушник, спрятал шнур в волосы и начал объяснять:

— Ты слушай и молчи. Когда тебе будет нужно что-то сказать, я подскажу. Но в объяснения не вдавайся. Только реплики.

— А если они услышат твои подсказки?

— Это услышать невозможно. Проверим.

Малый Иван ушел в свой кабинет. Я пока поправила бант на блузке, причесала волосы и услышала голос Ивана:

— Так слышно или усилить громкость?

— Слышно. А если это устройство отключится?

— Извинись. Объяви перерыв. Или нажми красную клавишу, и Настя тут же тебя вызовет вроде бы к телефону. Система немецкая и хорошо отлаженная.

Я сидела в комнате отдыха и ждала сигнала Насти. Наконец загорелась красная клавиша.

— Все собрались, — сообщила Настя.

Я досчитала до тридцати и вошла в кабинет. Совет директоров был в полном составе.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе утро, — ответили мне.

Некоторые добавляли: Вера Ивановна или госпожа президент. Я видела на лицах усмешки, иронию, снисходительность.

— С этого дня, — сказала я, — несколько меняется начало утреннего ритуала. Вы привыкли, что вами руководит мужчина, теперь перед вами женщина. Когда входит женщина, мужчины обычно встают. Отрепетируем раз и навсегда.

Я вернулась в комнату отдыха, вышла снова и сказала:

— Доброе утро.

Все встали, но ответил только Заместитель:

— Доброе утро, Вера Ивановна.

— Доброе утро, Александр Петрович! Начинайте совет.

Я добросовестно пыталась понять суть спора, который тут же возник между Ржавичевым и Бессоновым, но ничего понять не могла. Заместитель делал пометки и не вмешивался в спор. И тут в наушнике я услышала голос Малого Ивана:

— Чего они топчутся на одном месте? Этими разработками службы займутся в рабочем порядке.

— Не будем топтаться на одном месте, — сказала я. — Этими разработками службы займутся в рабочем порядке.

И сразу возникла пауза. Теперь все смотрели на Заместителя.

— Я согласен с Верой Ивановной, — спокойно отреагировал Заместитель. — Продолжим.

Вставали и говорили директора. Некоторые отделывались короткими фразами: что сделано и что будет сделано в ближайшее время.

Длиннее и пространнее всех говорил Бессонов.

— Полная херня, — услышала я в наушник.

— Полная херня, — повторила я, спохватилась и сделала попытку поправиться: — Извините, я хотела сказать — полная ерунда. Бессонов, что вы предлагаете конкретно?

И снова повисла тишина, все смотрели на меня.

— Я все сказал, — ответил Бессонов поспешно.

— Даже я, полная дилетантка, поняла это, — сказала я, забыв о предостережении Малого Ивана отделываться только репликами. Я не знала, что говорить дальше. Но меня выручил Нехорошев.

— Когда член совета директоров уже в течение года несет полную херню, здесь я согласен и по сути, и терминологически с исполняющей обязанности президента компании, ему надо сказать об этом прямо. Очень жаль, что никто из нас на это не решился раньше.

Заместитель молча выслушал Нехорошева и, будто ничего не произошло, сказал:

— Переходим ко второму вопросу о договорах.

Офелия должна была появиться уже минут двадцать назад.

Я нажала красную клавишу, и раздался голос Насти:

— Слушаю вас, Вера Ивановна.

— Юрист появился?

— Да.

— Попроси ее.

Офелия в кофточке на бретельках, с открытыми загорелыми плечами, в мини-юбке вошла в кабинет, улыбнулась и села у стены.

— Представляю, — сказала я. — Офелия Кочарян, специалист по морскому праву. Кандидат юридических наук.

Насчет кандидата я слегка преувеличила, защита диссертации Офелии должна быть только в сентябре. Директора молча рассматривали обилие женской плоти.

— Простите, — сказал Заместитель, — в компании есть юрист.

— Она очень занята, — ответила я. — Вчера я попросила объяснить мне некоторые пункты договора, и мне, исполняющей обязанности президента компании, юрист ответила, что она не консультант по ликвидации моей юридической безграмотности. Не думаю, что в первые дни своей работы каждый из здесь присутствующих сразу разбирался в договорах, а мне придется в них разбираться, поэтому я пригласила консультанта. Юристы стоят нынче дорого, так что компании придется потратиться.

Заместитель посмотрел на юриста компании. Тяжелый был у него взгляд, нехороший. Я приготовила несколько заготовок на случай, если юрист компании попробует совету директоров сообщить о моей полной юридической беспомощности, но юрист встала и сказала:

— Вера Ивановна, примите мои извинения, я была не права.

— Да, вы были не правы, — подтвердила я. — В подобном конфликте кто-то из конфликтующих должен уйти. Я два месяца, согласно приказу, уйти не могу, но мне двух месяцев вполне хватит, чтобы уволить вас, если мы не сработаемся. И следующее! Вопрос о договорах обсуждать всему совету директоров слишком расточительно. Я попрошу остаться Ржавичева и Нехорошева. Все свободны.

Директора выходили из кабинета молча, остались Нехорошее, Ржавичев и оба юриста.

— Вы тоже свободны, — сказала я юристу компании.

— Но я составляла договоры, и могут потребоваться мои пояснения.

— Если потребуются, я вас приглашу.

За этот день я поняла, что хорошо составленный договор — это почти гениальная драматургическая заготовка, в которой учтены, предусмотрены и перекрыты сотни возможных ходов партнера. Я еще раз пожалела, что не стала юристом. В конце рабочего дня я предупредила Настю и Малого Ивана, чтобы они задержались на работе. По сегодняшнему заседанию совета директоров я поняла, что Заместитель в эти два месяца будет ко мне относиться по принципу: чем бы дите ни тешилось, лишь бы не плакало. Помощи я от него не получу. Но за два месяца могут быть упущены возможности, которые компания не восполнит и за годы. И я прямо спросила Малого Ивана:

— Что же случилось с компанией, которая из преуспевающей за два последние года начала балансировать на грани катастрофы?

— Так просто не объяснишь, — начала Настя.

— Объяснения всегда простые, — не согласилась я. — Иван, вы, аналитик, может быть, объясните мне?

— Мы недоучли, что конкуренты начали действовать нецивилизованными методами, переманивая наших клиентов, к тому же наша команда в этом составе не способна решать стратегические задачи, она хороша только в тактических решениях.

— Чего не хватает команде?

— Как ни странно, стариков. Организация дееспособна, когда в ней есть старики с их опытом, профессиональное среднее поколение и энергичное, инициативное молодое. Большой Иван сделал ставку на молодежь.

— Это разве плохо? — спросила я.

— Да, — подтвердил Малый Иван. — Энергией и инициативой не заменишь связи, которые нарабатываются десятилетиями. Сегодня ведь у власти пока еще стоит старшее поколение. Они принимают решения. Теперь, когда в компании нет Большого Ивана, нам будет еще труднее.

— Кто этот необходимый компании старик?

— Еще не знаю, но попробую вычислить.

— Завтра эту кандидатуру мы должны предложить отцу.

Настя подливала кофе и помалкивала.

Коля подвез меня к подъезду. Старухи со всех четырех лавочек зафиксировали мое появление на «мерседесе». К завтрашнему дню об этом будет знать большая часть микрорайона.

Я, хотя и понимала, что от старух ничего не утаишь, все-таки поспешнее, чем следовало, вышла из машины и проскочила в подъезд. Обычно на четвертый этаж я взбегала, если не была перегружена сумками с продуктами, но на этот раз что-то остановило меня, может быть отфиксированные две мужские фигуры на площадке пятого этажа. На пятом этаже в нашем подъезде мужчин не было, в трех квартирах жили две вдовы-пенсионерки и разведенка с двумя малолетними детьми.

Я постояла на площадке первого этажа.

— Вроде, она, — услышала я сверху. Много раз я представляла себе ситуацию, как кто-то за мной гонится. Для этого на площадке четвертого этажа, у мусоропровода, я положила кирпич. Иногда кирпич пропадал, и я приносила новый. Кирпич оказался на месте, и я взяла его. Я чувствовала запах хороших сигарет, наверное выкурили не меньше десятка. Ноги вдруг стали тяжелыми. Я поняла, что два замка я все равно не успею открыть, и приняла решение. Быстро взбежала на лестничную площадку, открыла один замок и услышала:

— Девушка!

На второй замок у меня ушла еще секунда. Они наверняка рассчитывали, что я обернусь, но я, не оборачиваясь, понимая, что стоящий за спиной выше меня, ударила кирпичом с полуоборота как можно выше. Я успела увидеть рыжеватого, коротко стриженного парня в спортивном костюме, второго я не рассмотрела. Захлопнув дверь, накинула цепочку, задвинула щеколду, прислонила к двери вешалку и подтащила стиральную машину.

В дверь ударили с такой силой, что второго такого удара она вряд ли выдержала бы. Я взяла лыжную палку с заточенным напильником наконечником и рядом поставила вторую палку.

Я услышала, как несколько раз сказали: «сука!», — и все стихло. Не выпуская из рук лыжной палки, я подошла к окну, отодвинула штору. Из подъезда наконец вышли двое парней, один прикрывал лицо платком. Он оказался выше, чем я рассчитала, поэтому удар пришелся по подбородку, рту и носу.

Я подтащила к двери кресло, поставила на него два стула, кастрюлю и села перед телефоном. И поняла, что звонить некому. У меня не было мужчины, который бросился бы мне на помощь. Я нашла в записной книжке домашний телефон Насти и позвонила ей.

— На меня напали в подъезде, — сказала я.

— Как? — спросила Настя.

Я рассказала и спросила ее:

— Вызвать милицию?

— А что ты им скажешь? Что какие-то два парня попытались с тобой заговорить, и ты ударила кирпичом? Они что, хватали тебя, угрожали, пытались изнасиловать?

— А что, надо ждать, когда начнут насиловать?

— На этот вопрос судья задаст тебе встречный вопрос: а что, надо бить кирпичом, если у тебя хотели спросить, как пройти в какой-нибудь Задрищенский переулок? Жди, я буду у тебя через сорок минут.

Настя приехала на три минуты раньше. Я разбаррикадировала дверь.

— Если подожгут, сама не выберешься, — прокомментировала Настя.

Мы сидели на кухне и пили чай.

— Это связано с компанией или случайность? — спросила я.

— Случайностей не бывает, есть только закономерности, — ответила Настя и набрала номер телефона. — Час назад на Бурцеву напали в подъезде дома. Пытались выбить дверь. Ты завтра пришли с утра кого-нибудь подежурить, и завтра же ей надо поставить железную дверь. А эту проблему я решу. — Настя положила телефонную трубку и пояснила: — Викулову звонила. Поедешь ко мне или переночуешь у кого-нибудь из своих подруг? — спросила Настя.

— Дома буду ночевать.

— Тогда возьми эту погремушку. — Настя достала из сумочки короткоствольный револьвер и пояснила: — Это газовый револьвер девятого калибра, но заряжен патронами с усиленным пороховым зарядом и дробью. Есть дробовые патроны, заряженные металлическими опилками, здесь — дробь типа бекасиной, чуть мельче. Убить не убьешь, но болевой шок достаточно сильный. В лицо лучше не стрелять — выбьешь глаза. Если в грудь в упор, даже самого крепкого мужика сажает на задницу. Сейчас лето, поэтому стреляй по яйцам. Наикается, пока будет выковыривать дробь из мошонки. Можно по ногам, только не в лицо, изуродуешь наверняка.

Я откинула барабан и высыпала патроны на стол. Каждый патрон был тяжеленьким.

— У меня нет на него разрешения.

— А кто будет спрашивать разрешение у учительницы? Учительницы револьверов не носят. Обычно они пользуются заточенными шпильками или ножницами из маникюрного набора. Это про запас. — И Настя высыпала из сумки горсть патронов. Их было, как потом я подсчитала, двенадцать, на две полных перезарядки.

— Я тебя провожу.

— Не надо, — сказала Настя, — на таких, как я, не нападают, такие нападают сами. К тому же, кому нужна секретарша, которая даже не спит со своим начальником? Завтра во всем разберемся.

Из окна я видела, как Настя обошла вокруг своей «восьмерки», заглянула под днище, села и мгновенно рванула с места.

Я подперла дверь гладильной доской, восстановила всю баррикаду и, как ни странно, сразу уснула, положив револьвер под подушку, как это делали гангстеры в кино.

Утром я проснулась раньше обычного, надела спортивный костюм, положила в косметичку револьвер и вышла на свою обычную утреннюю пробежку. Лесопарк начинался в трехстах метрах от моего дома. Бегающие выходили почти на час позже, женщины с детьми гуляли, когда наступала жара. Я сбежала с протоптанной дорожки и вошла в чащу из кустов, сюда не заходили даже местные алкоголики. Я нашла кусок фанеры, прислонила фанеру к дереву, отступила метров на пять и выстрелила, чтобы определить, с каким усилием придется нажимать на спусковую скобу, если придется стрелять мгновенно, не взводя курка. Выстрел оказался настолько громким, что с ближайших деревьев, каркая, поднялось не меньше сотни ворон. Я осмотрела фанеру. С пяти метров разброс дроби был не меньше полуметра. Моему будущему противнику почти ничего не угрожало. Теперь я выстрелила с трех метров. Дробь легла кучно. Последний раз я выстрелила почти в упор, и в фанере оказалась дыра размером с небольшое яблоко. Я уложила револьвер в косметичку, выбралась на дорожку и побежала своим обычным маршрутом.

Дома я успела дозарядить револьвер, принять душ и позавтракать, пока приехал Викулов уже с железной дверью, рабочими и одним из охранников.

— А если не подойдет? — усомнилась я.

— Подойдет. Во всех «хрущобах» стандартные дверные проемы, — успокоил меня Викулов.

Он прошел по моей квартире и заметил все: старую мебель, которую я помнила с рождения, старый ковер, сервиз «Мадонна» в серванте.

— Вот ключи от двери. — Я протянула ключи Викулову.

— Не надо. Теперь будут другие ключи. Я вам снял номер в гостинице «Союз», это недалеко от вашего дома.

— Я буду жить дома.

— Номер оплачен до конца месяца, и вы им можете воспользоваться в любое время. — Викулов информировал меня, как подчиненный, а решать уже мне. Я и решила, и даже быстрее, чем предполагала.

В офисе я предупредила своего Первого Заместителя, что еду к отцу в санаторий.

— Едете одна или с малым советом директоров?

— Есть еще и малый совет?

— Да. Вы, секретарша и алкоголик, который считается аналитиком, но не в состоянии проанализировать отношения с собственной женой. Почему вы их выбрали?

— Я же не спрашиваю вас, почему вы выбрали, предположим, Бессонова, Нехорошева и Ржавичева.

— Бессонова не я выбирал, это выбор вашего отца, а с Ржавичевым и Нехорошевым я учился вместе в Финансовой академии. Они блестящие экономисты. Я ответил на ваш вопрос и готов выслушать ваш ответ.

— Я вам отвечу чуть позже.

— Мне надо поговорить с Иваном Кирилловичем. Складывается впечатление, что он мне не доверяет. Настя сказала, что этот вопрос можете решить только вы.

— Я его решу тоже. Отец еще недостаточно здоров.

— Но он в здравом уме и принимает решения сам или за него это делает Настя?

— Вы не любите Настю? За что?

— Не точно сформулирован вопрос. Я просто не очень доверяю людям, служившим в определенных организациях.

— А в какой организации служила Настя?

— Спросите у нее сами.

— Обязательно спрошу, — пообещала я. — В офисе я буду во второй половине дня.

— Буду рад вас видеть. — Заместитель улыбнулся.

Я не понимала, решил ли он смириться со мной на эти два месяца, или, может быть, уже не связывает свою жизнь с компанией, которая может прекратить существование.

Настя отказалась от шофера, и мы приехали в санаторий на ее машине. Отец сидел на веранде в кресле и смотрел на разрушенную колокольню, на простирающееся перед ним поле. Он обрадовался нам.

Мы сидели на веранде, пили чай и со стороны, наверное, казались счастливой семьей. Но я отметила, что Настя села так, что перекрыла отца.

— Пересядь, — попросил отец. — Я хочу смотреть на природу.

— Смотри на меня, — ответила Настя. — Я тоже природа.

Уже выработался определенный ритуал наших встреч. Вначале отец уединялся с Малым Иваном, потом присоединялись к ним я и Настя.

— Я ведь предупредила, чтобы шефа на веранду не вывозить, — с раздражением сказала Настя охраннику.

— Мы это передали товарищу Викулову, и он сказал, что выполняются только его распоряжения и никого другого, — ответил охранник. — У него свой начальник, и какая-то секретарша ему не указчик.

Я удивилась, что Настя промолчала.

— А ты Викулову сказала о своих опасениях? — спросила я, когда мы остались одни.

— Сказала.

— А он что?

— Ответил, что подумает. Его надо убирать. Я сейчас подбираю новую кандидатуру.

А вот это она сказала напрасно. Я, конечно, не знаю, откуда берутся начальники служб безопасности многочисленных фирм и компаний, но отбирать их из нескольких кандидатур буду я, а не Настя, хотя обижаться в сложившейся ситуации, по крайней мере, глупо.

Медсестра позвала нас к отцу.

— Иван изложил твои соображения по поводу стариков, — сказал отец. — Я согласен.

Иван свои соображения выдал за мои, его не волновало, кто автор идеи, главное — добиться необходимого решения.

— В совет директоров введем адмирала. Ты его знаешь и даже в детстве была в него влюблена.

Это было правдой, если можно назвать любовью восхищение золотым шитьем мундира, золотыми погонами и кортиком. Адмирал был военным представителем на судостроительном заводе, потом они работали вместе с отцом в министерстве. Я тогда училась в пятом классе и была уверена, что выйду замуж за такого высокого сильного мужчину в белом мундире. Он будет играть на гитаре, и от него будет пахнуть «Шипром». Почему-то большинство состоятельных мужчин пользовались этим одеколоном — то ли тогда было мало хороших одеколонов для мужчин, то ли он был самым дорогим.

— Я бы хотела, чтобы в совете директоров был и Малый Иван, так мне будет проще.

Это была уже моя идея, и я ее не обсуждала ни с Настей, ни с Малым Иваном.

— Согласен, — сказал отец.

— Что Гузман решил с операцией? — спросила Настя.

— Он ведет переговоры с клиникой в Женеве. Я думаю, за неделю все решится. Пока я здесь, съезди к Анюте в деревню, — сказал мне отец. — Это три часа на машине, за день обернешься.

— Спасибо.

— Пора ставить капельницу. — Медсестра вкатила капельницу и начала заполнять ее раствором.

Уже в машине Малый Иван спросил:

— Адмирал настоящий или у него такая кличка?

— Самый настоящий. Последняя должность — заместитель министра среднего машиностроения. Отправили в отставку, когда во втором путче поддержал не ту сторону. Курировал строительство военных судов, — пояснила Настя.

Ночь я провела в своей квартире. Когда я приехала из офиса, уже стояла железная дверь. Внутри дверь перекрывалась железным брусом, который поворачивался колесом, каким задраивают люки на подводных лодках. Легче было разрушить стену, чем эту дверь.

До двери меня сопровождал огромный парень из охраны офиса. Наверное, существовала инструкция сопровождения клиента. Он вошел в квартиру, осмотрел, заглянув в стенные шкафы, отдал мне ключи и сказал, что я могу открывать, только увидев его в глазок, вмонтированный в дверь. Это было какое-то особое устройство: я видела всю площадку, лестницу вверх, на чердак, и лестницу вниз, на четвертый этаж.

Я посмотрела по телевизору фильм, снятый еще до моего рождения.

На комсомольском собрании обсуждали жалобу молодой жены, которая обвиняла в измене своего мужа. Я пережила подобную ситуацию, застав своего мужа Милёхина в постели со своей же подругой. Банальная, почти анекдотическая ситуация. Только в анекдотах обычно муж раньше времени возвращается из командировки и застает жену с любовником. В моем случае отменили уроки в школе, потому что встречали какого-то американского президента. Наша школа была ближайшей к аэропорту, и, хотя из всех классов отбирали самых дисциплинарно проверенных учеников, занятия отменили во всей школе.

Я тогда вошла в квартиру и увидела в супружеской постели своего мужа и свою подругу. Они даже не заметили, как я вошла. Я никогда и никому это не рассказывала, но мне было интересно наблюдать со стороны, как муж и подруга занимаются тем, что называется любовью. И еще я запомнила, что возбудилась и с удовольствием приняла бы участие в этом третьей, в конце концов это был мой муж. Она увидела меня первой и закрыла лицо ладонями. Может быть, ей казалось, что, после того как она откроет глаза, меня уже не будет.

— Одевайтесь, — сказала я, — и поговорим.

Я поставила чай и слышала какой-то шепот, по-видимому они вырабатывали совместную версию для объяснения, хотя в подобной ситуации объяснения бессмысленны. А я, как типичная молодая советская женщина и учительница, вместо того чтобы просто уйти из дома, жаждала объяснения.

Мы сели за стол, я разлила чай и даже выставила коробку с хорошими шоколадными конфетами.

Первое, что сказала моя подруга, было:

— Хорошие конфеты, свежие.

— А как мой муж? — спросила я.

— Да так себе, — ответила подруга. — Один раз можно, но замуж я за него не пошла бы.

Милёхин посмотрел на нее, закурил, по-видимому подруга говорила совсем не то, о чем они договорились.

— Вы решайте, — сказал Милёхин, — а я пошел на работу.

Мы остались вдвоем.

— Будешь устраивать в школе скандал? — спросила подруга.

— Нет, конечно, — ответила я.

— И правильно, — сказала подруга.

— Только ответь мне на один вопрос, — попросила я. — Кто был инициатором — ты или он?

— Он, конечно, — ответила подруга. — Я же ленивая, ты знаешь. Он мне переспать предложил еще на твоем дне рождения.

— Значит, ты с ним спишь уже полгода?

— Нет, третий раз. Я же, как и ты, с матерью живу. Я ему говорила: сними квартиру. А он — денег нет. Да и не роман это, а так, глупость и голая физиология.

То, что голая, я в этом убедилась несколько минут назад. Милёхин в этот же вечер собрал свои вещи и переехал к своей матери. До сих пор они так и живут — в такой же двухкомнатной квартире, в такой же панельной «хрущобе». Я не подавала на алименты, некоторое время Милёхин приносил деньги, ровно четвертую часть своей зарплаты младшего научного сотрудника, но уже больше двух лет не появляется, звонил только на день рождения Анюты. Говорят, что стал пить, из своего научно-исследовательского института он то ли сам ушел, то ли его выгнали. Я о нем вспоминала редко.

Впереди был еще целый вечер, можно было сходить к Римме. Но я не пошла не потому, что боялась, а потому, что не была уверена, что, открыв эту железную махину, смогу ее закрыть.

В этот вечер я переговорила со всеми подругами и знакомыми, кому собиралась позвонить неделями.

Утром я проснулась в привычное время, надела спортивный костюм, положила револьвер в косметичку, пробежала по привычному маршруту, приняла душ, и, когда раздался звонок в дверь, я была готова. В глазок рассмотрела своего телохранителя и вышла из квартиры.

Я на «мерседесе» и Семен Петрович на своей черной «Волге» подъехали одновременно.

— Подождем адмирала, — сказал Семен Петрович.

Адмирал приехал на «Волге» первой модели с никелированным оленем на радиаторе. Он вышел из машины, ткнул носком ярко начищенного ботинка по баллонам и направился к нам. В белой рубашке с адмиральскими погонами, белых брюках он был по-прежнему стройным, только подсох и поседел. Но на такого седого загорелого, с мощными плечами, наверное, все еще обращали внимание женщины. Я его не видела почти двадцать лет.

— Вера, — сказал он мне, — а ты хорошенькая. В полной зрелости. Так и хочется потрогать.

— Потрогайте, — сказала я.

— Не могу. Теперь ты моя начальница.

— Пошли, — сказал Семен Петрович.

Мы шли по коридору, и те из сотрудников, кто видел члена-учредителя Семена Петровича, настораживались: его появление в офисе означало перемены.

Адмирал, увидев Настю, попытался поцеловать ей руку, Настя обняла его, и они поцеловались троекратно. Я отметила, что адмирал целовался с удовольствием.

— А ты в хорошей форме, — отметила Настя.

— А твои формы стали еще лучше, — ответил адмирал.

В приемную уже входили члены совета директоров, и я прошла в кабинет.

Заместитель, увидев Семена Петровича, посмотрел на меня, я сделала вид, что не заметила его вопросительного взгляда.

Семен Петрович сел в мое кресло, чертыхнулся и начал:

— Вчера прошло собрание акционеров. В помощь исполняющей обязанности президента компании решили ввести еще двух членов совета директоров. С сегодняшнего дня ими становятся: адмирал Юрий Петрович Рогозин и Малый Иван, извините, Иван Кириллович Дубов. Общий привет! — И старик вышел из кабинета поспешнее, чем следовало, ему явно не хотелось отвечать на вопросы.

Я нажала на клавишу переговорного устройства и сказала:

— Иван Кириллович, вы утверждены членом совета директоров. Заходите. Совет ждет вас.

Малый Иван вошел через несколько секунд и сел в конце стола. Настя заранее поставила еще два кресла к столу заседаний.

— Начинайте совет, Александр Петрович, — сказала я.

Заместитель молчал. Может быть, его молчание было сигналом к атаке или Бессонов проявил собственную инициативу, но начал он:

— У меня вопрос. Мы что, переходим на военное положение и будем ходить в форме?

И Заместитель, и я молчали. Адмирал ответил сам:

— В форме может ходить тот, кому она положена, тебе она не положена.

— Тогда бы я хотел уточнить, — сказал Бессонов, — к вам как обращаться — господин адмирал или товарищ адмирал?

— Вопрос понял, — ответил Адмирал. — Задаю встречный. Ты член совета директоров. Как к тебе обращаться — господин член или товарищ член?

— Я, между прочим, еще и кандидат экономических наук, — сказал Бессонов.

— Договорились, — ответил Адмирал. — Ты ко мне обращаешься просто — адмирал. Адмирал — он всегда и везде адмирал. А я к тебе — кандидат! Потому что кандидат — это всегда, везде и только кандидат!

Заместитель не выдержал, улыбнулся и сказал:

— После взаимного представления начнем заседание совета директоров.

И тут вошла Настя, наклонилась ко мне и шепотом сказала:

— Мать и Анюта приехали. Мать звонит тебе из поликлиники.

Я была готова к чему угодно, но только не к этому. Что-то случилось с Анютой? Почему они в поликлинике?

— Александр Петрович, продолжайте заседание совета, я должна переговорить по телефону.

Мне хотелось бежать, но я прошла медленно и в приемной взяла телефонную трубку.

— Что случилось? — спросила я.

— Кто-то хотел выкрасть Анюту, — ответила мать и добавила: — дважды. Мы уехали и сейчас в поликлинике. С тобою все в порядке?

— Все нормально. Ждите меня. Где вы?

— В рентгенкабинете у Ирины.

— Никуда не выходите, я скоро приеду.

Только теперь я поняла, что все серьезно. И катастрофа с отцом, и нападение на меня в подъезде. Это как болезнь: не веришь, не хочешь верить, пока тебе не скажут, что через час операция. У меня так было: что-то болело внизу живота, я думала — и мне хотелось думать, — что отравилась, пока в поликлинике хирург не надавил мне на живот, и через пятнадцать минут меня уже везли в больницу, взяли экспресс-анализ крови, и, только когда меня уложили на каталку и повезли в операционную, я поверила, что это серьезно.

В критических ситуациях я всегда действовала решительно. И еще я понимала, что никто, кроме меня, не поможет матери и дочери. Когда надо решать быстро, я быстро соображаю. Сейчас мне был нужен верный помощник, лучше мужчина. Наверное, в две-три секунды я перебрала всех знакомых и близких мне мужчин и поняла, что помочь мне может только Игорь. Я ему не звонила несколько лет, но домашний телефон вспомнила сразу. Только бы он оказался дома. Не ответит по телефону, поеду к нему, узнаю у соседей, если он в Москве, я найду его. Я набрала телефон Игоря.

— Паршин, — ответил Игорь.

— Игорь, это Вера. Мне нужна твоя помощь. Срочно. Сейчас.

В телефонной трубке молчали. Понятно, вычисляет, какая Вера? У мужчины, который в разводе больше пяти лет, есть как минимум три знакомых Веры, пять Ирин и так далее.

— Вера Бурцева, — подсказала я.

— Приятно иметь дело с интеллигентной женщиной, — ответил Игорь. — Никаких там: «Ты разве меня не узнаешь»?

— Ты можешь быть у поликлиники через полчаса? — спросила я его.

— Один или с охраной? — спросил Игорь.

— Лучше с охраной.

— Тогда предельно коротко: что случилось?

— Пытались выкрасть мою дочь. Сейчас она в поликлинике с моей матерью.

— Ты что, разбогатела?

— Я тебе все расскажу. — И я положила трубку.

— Кто он? — спросила Настя.

— Мой школьный друг.

— Надо подключить Викулова и нашу службу безопасности.

— Нет уж, — сказала я достаточно твердо. — Служба, которая не знает, что офис прослушивается, — не служба. Охрана отца ни к черту. Между прочим, Викулов даже не поинтересовался, куда я отправила дочь и мать. Хотя бы так, на всякий случай спросил адрес. Мне нужна машина.

— Я поеду с тобой, — сказала Настя, набрала номер по внутреннему телефону и приказала: — Дуня, спускайся, займешь мое командное место.

У отца было две секретарши. Основная — Настя, и молодая, недавняя выпускница школы. Всех абитуриенток, которых родители пристраивали на службу, чтобы перебиться год до следующего поступления в институт, Настя называла Дунями. Ее Дуня хорошо знала компьютер и поэтому больше сидела в компьютерной группе, чем в приемной.

— Позови Будильника, — попросила я Настю.

Настя вышла из кабинета и вернулась вместе с Заместителем.

— Александр Петрович, у меня проблемы. Возможно, меня не будет ни сегодня, ни завтра.

— Чем я могу помочь? — спросил Заместитель.

— Еще не знаю.

— Можете рассчитывать на меня. На любое мое участие и всяческую помощь. В конторе все будет в порядке. Что-нибудь случилось с Иваном Кирилловичем?

— Нет. На этот раз с матерью и дочерью.

— Вы подключили Викулова?

— Она подключила меня, — сказала Настя.

— Тогда будет сделано все возможное. Вера, — Заместитель не добавил «Ивановна», — рассчитывайте на меня. Я из тех, кто не оставляет в беде.

— Спасибо. — Мне вдруг захотелось заплакать.

Настя отказалась от шофера компании, и мы поехали в ее «восьмерке». Уже в машине Настя спросила:

— Пожалуйста, подробнее об этом Игоре. Он учитель?

— Он из КГБ.

— Звание?

— Вроде одна звезда на погонах.

— Одна звезда — это младший лейтенант или генерал.

— Майор.

— В каком управлении?

— Он сейчас там не работает. Сократили.

— Сокращают не обязательно худших, — прокомментировала Настя. — Ладно. Сориентируемся на местности.

Она перестроилась в левый крайний. Мы неслись со скоростью сто километров.

Игорь обратил на меня внимание, когда я училась в восьмом классе, а он в десятом. В восьмом классе внимание десятиклассника льстило. Он провожал меня домой. Я танцевала с ним на школьных вечерах. Я не была в него влюблена, наверное и он тоже не был влюблен в меня, но мы целовались. Он закончил школу и исчез. Я узнала, что он поступил в Высшую школу КГБ. Меня это удивило. В кино чекистов играли самые красивые артисты. Игорь был незаметным, стертым, по выходным дням он приезжал из своей школы домой, надевал джинсовую куртку и был похож на каждого второго парня из нашего микрорайона. Он ничем не выделялся. Нормальное лицо, нормальный рост — не высокий и не маленький. Он женился на своей однокласснице, у меня в это время был бурный роман с Борисом Рапопортом, студентом консерватории. Мне всегда нравились парни старше меня. Я только поступила в Педагогический, а Борис заканчивал Консерваторию. Я только один раз обратилась к Игорю за помощью. В нашей школе после Университета начала преподавать историю некрасивая, нескладная девица. Из некрасивых очень часто получаются диссидентки и революционерки. Когда нет романов, увлечений, разочарований, остается слишком много времени на размышления. Я тоже понимала, что наш строй далек от демократии, но она свои размышления передавала ученикам. И пятиклассники вдруг заговорили, что Ленин не только великий революционер, но и великий авантюрист. И что нехорошо, когда голосуют только за одного кандидата, а у человека должен быть выбор.

Ее несколько раз вызывали на Лубянку, оттуда позвонили в районный отдел народного образования. Просто уволить уже не могли, шла перестройка, но директор школы начал историчке выносить выговоры. После двух выговоров можно было увольнять.

Тогда я позвонила Игорю, и мы встретились. Он выслушал мой рассказ и сказал:

— Нормальная идиотка.

— Она просто нормальная в отличие от всех нас. Мы все так думаем, но молчим.

— И правильно делаете, — сказал Игорь. — У нас тоталитарный строй. Диктатура. Только не пролетариата, а партии. Ни диссиденты, ни террористы никогда не побеждали. Ты думаешь, победили большевики? Они ведь тоже были диссидентами. Надо было проиграть войну с Японией и Германией, довести страну до хаоса, и вот тогда большевики оказались проворнее и захватили власть. Неужели она, как историк, не понимает, что осталось недолго. Два-три года. И все рухнет. Только неизвестно, что будет. У демократов нет лидера, который бы знал, что делать.

Как ни странно, после моего разговора с Игорем историчку оставили в покое. Теперь она заседает в Московской городской думе и отвечает за образование.

— Как подъехать к поликлинике? — спросила Настя. Я показала.

Игорь уже ждал нас в скверике у поликлиники.

— Здравствуй, майор. — Настя протянула Игорю руку и спросила: — Ты в каком управлении работал?

Игорь внимательно посмотрел на Настю:

— В первом, если вам это о чем-то говорит.

— Говорит.

— Я бы хотел послушать Веру. По сути.

— Вера, — сказала Настя, — ты Аньку пока оставь в поликлинике, а сюда приведи мать. А я пока расскажу майору о ситуации.

Кабинет рентгеноскопии не работал. Мать и Анюта пили чай с медсестрой Ириной, моей одноклассницей, мы три года сидели с ней за одной партой.

— Анюта, ты оставайся пока у Ирины, а мы с матерью выйдем на несколько минут.

— Ни тебе «здрасте», ни тебе «до свидания», — заметила Анюта.

Я обняла худенькое тело девочки, поцеловала ее.

— Мама, мне страшно, — прошептала она. — Но я виду не подаю. Совсем как ты.

— Молодец, — сказала я и подумала, что кое-чему дочь все-таки научила.

Настя и Игорь сидели на скамейке и курили. Мать, увидев Настю, остановилась.

— Ты зачем ее позвала? Я при ней рассказывать не буду.

— Еще как будешь, — сказала я, и мать тут же замолчала.

Вчетвером на скамейке разместиться не получилось, поэтому мать и Игорь сидели, Игорь задавал вопросы, мать отвечала, а мы с Настей стояли в стороне, но так, чтобы все слышать.

— Меня в деревне все знают. Половина деревни моя родня. И когда позавчера в деревне появилась иномарка, — мать заглянула в бумажку, — «ланчия» и нашу дурочку пригласили покататься, она тут же согласилась. Но эта «ланчия» забуксовала в луже перед сельсоветом. Мне сообщили, я тут же ее вытащила. А парни мне не понравились.

— Почему? — спросил Игорь.

— Стриженные коротко, в кожанках, шароварах спортивных, как наша шпана. Да еще мне и возражать начали. А назавтра они появились на другой машине, — мать снова заглянула в бумажку, — «лэндровере». Мой свояк вышел с ружьем, они достали пистолеты и сказали, что подожгут его дом. И мы уехали.

— Вы так хорошо разбираетесь в моделях иностранных автомобилей? — то ли похвалил, то ли усомнился Игорь.

— Анюта разбирается. Она помешана на автомобилях, — пояснила я.

— Может быть, вы и номера машин запомнили? — спросил Игорь.

— Не запомнили, а записали, — поправила мать и протянула Игорю лист из школьной тетради.

— Значит, так, — сказал Игорь, — твою мать и дочь сейчас отправим в Капустино, это по Дмитровке, недалеко от Москвы. Пусть пока поживут там, а мы здесь начнем разбираться. Связь с ними пока по телефону. Все. Забирай Анюту и поехали.

И только тут я заметила джип и парня, который прохаживался рядом.

— Вещи с вами? — спросил Игорь мать.

— Конечно.

— Тогда пошли. Я помогу вам их донести.

Мать и Игорь ушли в поликлинику.

— Ему можно верить, — сказала Настя.

— Почему? — спросила я.

— Мы поговорили. Я знаю его начальника.

— «Джип-чероки», — обрадовалась Анюта, увидев машину. — На такой я еще не ездила.

Игорь погрузил вещи.

— Созвонимся, — сказал Игорь, садясь в машину.

— Может быть, мне все-таки поехать с ними? — Я засомневалась.

— Пока не надо.

— Вы работали с Игорем в одной организации? — спросила я Настю, когда мы уже ехали по Ленинградскому шоссе.

— Нет, мы не работали вместе. Почему ты об этом подумала?

— Вы как-то сразу поняли друг друга.

— Умные люди обычно сразу понимают друг друга. А он толковый. За сорок минут он сделал почти невозможное.

— Или был готов к этому.

— Быть готовым — не самое худшее качество. И все-таки, почему ты подумала, что я работала в КГБ?

— Первый раз мне это пришло в голову, когда ты профессионально управилась с помповым ружьем. Потом, когда я спросила Будильника, почему он плохо к тебе относится, тот сказал, что не любит людей, которые работали в соответствующих организациях.

Настя включила магнитолу и молчала.

— Потом я посмотрела личные дела сотрудников. — Я все-таки решила довести этот разговор до какого-нибудь результата. — В твоем записано, что ты закончила Институт военных переводчиков, жила с мужем в Лондоне, Амстердаме, Рио-де-Жанейро. А в трудовой книжке только две записи. Секретарь-референт в Министерстве морского флота и секретарь-референт в компании отца. А пятнадцать лет до этого ты нигде не работала?

— Глупый вопрос, — вздохнула Настя. — Миллионы женщин удачно выходят замуж и нигде не работают. Хотя ты сама знаешь: профессия жены — это очень тяжелая профессия. Но ты упорная и все равно все узнаешь. Поэтому лучше я сама тебе расскажу. В институте я вышла замуж за парня с нашего курса. После института он стал работать в ГРУ, Главном разведывательном управлении, а это военная разведка. Вначале я была только женой, потом мы стали работать вместе.

— Значит, ты и звание имеешь?

— Я все имею, и звание тоже. Но однажды в Амстердаме появился твой отец. Я в него влюбилась, он тоже, как утверждал раньше. Я разошлась с мужем, вернулась в Москву и стала работать с отцом. Потом появилась эта «мисс Россия». Вот и все.

— И ты не ушла от отца? — спросила я.

— С чего бы это? — хмыкнула Настя. — Я знала, что он все равно вернется ко мне.

И только сейчас я заметила, что Настя уже выехала на кольцевую дорогу.

— А мы куда едем? — спросила я.

— К отцу. Мне сегодня приснился неприятный сон.

— Ты веришь в сны? — удивилась я.

— Я верю в сны, в экстрасенсов, в черную и белую магии, в гороскопы и колдунов.

— А что тебе приснилось?

— Что в него стреляли.

— Ты об этом думала перед сном, тебе это и приснилось. — У меня была своя теория снов.

— Бог, создавая человека, вложил в него мозг с возможностями, которые в миллион раз больше возможностей любого суперкомпьютера.

— Ты веришь, что человека создал Бог?

— Конечно. Теория эволюции слишком примитивна и не может объяснить миллионной доли сомнений и загадок. Так вот: мозг перерабатывает такое количество сознательной и подсознательной информации, что может выдать не только логическое решение, он еще может и предвидеть. Есть вещие сны, которые предугадывают будущее. На сутки, на год, на жизнь человека, на сотню лет вперед. Я хотела уехать к отцу сразу после начала совета, потому что в него или стреляли вчера, или выстрелят сегодня или завтра. Завтра — последний срок.

— А ты не ведьма? — спросила я, и мне вдруг стало страшно.

— Еще нет, — ответила Настя. — Стану, когда выйду на пенсию.

Когда мы приехали в санаторий, отец спал после массажа.

— Будить не буду, — предупредила нас медсестра.

— Мы подождем, когда он проснется, — сказала Настя.

Мы вышли с ней на веранду. Настя осмотрела стену, обшитую дубовыми досками, достала из своей сумки нож с десятком лезвий и начала расковыривать одну из досок. Она расковыряла довольно большую дыру, и ей на ладонь упал сплющенный кусочек металла.

— Что это? — спросила Настя и подала мне кусочек металла.

— Похоже на свинец.

— Пять и шесть десятых миллиметра, — сказала Настя. — Малокалиберная винтовка «маузер». Стреляли с расстояния двести метров.

— Он проснулся, — сообщила медсестра.

— Будем говорить об этом отцу? — спросила я.

— Конечно. Когда у него есть информация, то он принимает самое быстрое и оптимальное решение.

— Но решение должны принять мы. Надо срочно заменять Викулова.

— Я ищу кандидатуру.

— Кандидатура есть, — сказала я.

— Игорь? — спросила Настя.

— Да.

— Надо его представить отцу и рассказать о нем.

— Отец его знает.

Настя достала сотовый телефон, набрала номер.

— Приезжай, как управишься, к тебе есть интересное предложение. Это я Игорю, — пояснила мне Настя.

Мы пили чай, и Настя рассказывала отцу о нападении на меня и о случае с Анютой и, наконец, выложила перед отцом кусочек свинца. Отец молчал.

— Надо менять Викулова, — сказала Настя.

— Меняй, — согласился отец. И я поняла, что по-настоящему отец верит только Насте. — Что будем делать дальше? — спросил ее отец. — В третий раз они не промахнутся.

— Если получится, то сегодня мы тебя отправим в Швейцарию, в крайнем случае завтра. Подождешь операцию там.

И вдруг я заметила, что отец спит.

— Все нормально, — шепотом пояснила Настя. — У него это бывает. После напряжения он засыпает минут на десять и потом снова готов к труду и обороне.

Мы вышли на веранду.

Джип Игоря подъехал к коттеджу, но встал в стороне, за деревьями.

— Профессионалы, — прокомментировала Настя. — Заметь, как они поставили машину. Они могут выехать и через эту проходную, и через вторую. В этом положении их не перекрыть даже двумя машинами.

Отец узнал Игоря.

— Игорь, сколько мы не виделись?

— Лет десять.

— Ты все еще в своей конторе глубокого бурения?

— Временно ушел, пока там все утрясается.

— Уйти из вашей конторы трудно, — заметил отец. — Но вернуться еще труднее.

— Сейчас все переменилось, Иван Кириллович. И уйти не трудно, и вернуться тоже.

— Мы еще не говорили с Игорем, — вклинилась Настя, — но он — лучшая замена Викулову.

— Тогда оставьте нас вдвоем, — попросил отец.

Потом уже мы втроем — я, Игорь и Настя — обговорили все детали. Игорь работал в охране офиса «нового русского» через два дня на третий.

— А почему не телохранителем? — спросила Настя. — Хранителям тела платят раз в пять больше.

— Я их не настолько ценю, чтобы охранять, — ответил Игорь. — К тому же они не подчиняются правилам безопасности. Живут по принципу: я делаю что хочу, а ты охраняй. В такой ситуации шансы выжить и у охраняемого, и у охранника ничтожны.

— Здесь тебе тоже придется охранять, — заметила Настя.

— При абсолютном выполнении правил, которые я выработаю, — ответил Игорь. — Только на этих условиях я согласен. Мы с Иваном Кирилловичем не обсуждали предполагаемых противников. Он сказал, что вы знаете столько же, сколько и он.

— Грубо говоря, почти ничего. — Настя закурила. — Есть два конкурента, наиболее вероятных. Один — уголовный авторитет, с ним компания отказалась сотрудничать, и один конкурент, который расширяет свою деятельность и который готов нас выбить, тем более что мы зашатались. Этот готов на все.

— Мне нужны исходные данные об этом авторитете и о руководителе конкурирующей компании. Я бы уже сегодня начал.

— Начнешь завтра, — сказала Настя Игорю. — Но чтобы начать завтра, тебе придется сегодня сделать некоторые приготовления. И можешь ли ты уже сегодня усилить охрану своими людьми?

— Смогу, — подтвердил Игорь.

В офис я приехала на час раньше. Заместитель обычно приезжал за полчаса до начала работы, и нам надо было обговорить с Игорем окончательный сценарий до его появления. Меня беспокоило, что опаздывал Малый Иван, хотя Настя его предупредила еще вечером.

— Начнем без него, — решилась я.

— У меня все готово. — Игорь достал прибор, провел его по моему столу, и, когда прибор оказался над кабинетным переговорным устройством, лампочка на приборе вспыхнула.

— Вполне убедительно, — отметила Настя. — А теперь по сценарию. Билеты на Женеву я заказала на сегодня. Вылет в тринадцать по московскому из Шереметьева-2. Там его будет ждать машина из клиники. Главное — вывезти его из санатория. Наверняка за коттеджем установлено наблюдение.

— Это мои проблемы, — сказал Игорь. — У наблюдения, судя по всему, одна машина, мы ее отсечем. Пока они вызовут другую, мы будем в аэропорту. Кстати, я проверил номера «ланчии» и «лэндровера». Это машины ребят Мустафы. Они занимаются выбиванием долгов, перегоном краденых машин из Европы, но на мокрые дела не идут. Мустафа — авторитет, который на вас обижен?

— Нет, — ответила Настя.

— Значит, кем-то нанят. А на тех, кто его нанял, выйдем дня через два. Кстати, никто не должен знать, что в шефа стреляли.

— Элементарных истин изрекать не надо, — заметила Настя. — Об этом не знает даже охрана. Мы тоже немножко думаем.

— Извините. — Игорь не выдержал и улыбнулся.

— А ты не смейся. Как говорит генерал Лебедь, смеется последним тот, кто первым стреляет. А пока они стреляют первыми.

— Ничего, — утешил Игорь, — скоро наступит наша очередь. Да, мне уже сегодня в службу безопасности надо ввести двух своих людей.

— Нет проблем, — ответила Настя. — Двух наших самых тупых сегодня отправим в отпуск. Кажется, приехал.

Я выглянула в окно. На стоянку служебных машин въехал «мерседес» Заместителя. Он вышел из машины, нажал на кнопку брелока, мигнули фары, машина встала на охрану. Заместитель шел к офису не торопясь. Он был в легкой куртке, замечательных мокасинах. Я ни разу за все эти дни не видела его в одном и том же пиджаке или куртке два дня подряд. Этот мужчина был не из жизни таких, как я. Все окружающие меня мужчины подолгу ходили в одних и тех же костюмах или пиджаках, меняя их с наступлением нового сезона. Я постоянно сравнивала эту жизнь и свою и понимала, что вряд ли перейду из одной в другую. Как говорят на олимпиадах, главное — не победа, главное — участие. Я участвовала, но решения пока принимали другие. И Викулова сменили бы и без меня, я лишь ускорила его уход.

— Он уже у себя в кабинете, — напомнила мне Настя.

Я нажала вторую клавишу и услышала:

— Доброе утро, Вера Ивановна! Вы приходите даже раньше меня.

— Есть причины. Зайдите ко мне. — Я подумала, что сказала суше, чем хотелось.

Заместитель вошел, улыбнулся и сел на свое место.

— Я не успел покурить, — сказал он. — Вы разрешаете курить в своем кабинете?

— Давайте покурим. — Я вынула из сумочки пачку «Пегаса».

— Вы не меняете своих студенческих привычек? — спросил Заместитель. — Я студентом курил «Приму».

— Я не курю, скорее подкуриваю. Люблю сигареты с ментолом, но это слишком большой удар по моей учительской зарплате. Я решила с вами посоветоваться. Меня беспокоит Викулов.

— Он хороший работник, — ответил Заместитель.

— Тогда вопрос к вам. Это вы дали указание поставить электронные жучки для прослушивания в моем кабинете и в кабинетах членов совета директоров? Хотя, нет, ведь и ваш кабинет прослушивается, и снимается вся информация.

— У вас есть доказательства? — спросил Заместитель.

Я нажала первую клавишу, и Настя впустила в кабинет Игоря. Игорь поднес прибор к переговорному устройству, и лампочка на приборе загорелась.

Мы вышли в приемную, и лампочка замигала у стола Насти.

— Можем пройти в ваш кабинет, — предложил Игорь.

Заместитель молча открыл свой кабинет. Лампочка замигала у стола Заместителя. Игорь перевернул настольную лампу и вынул из подставки небольшой предмет, действительно похожий на майского жука по размерам.

— Можем прослушать кассету о вашем вчерашнем дне, — предложил Игорь.

— Здесь будет сбой, — сказал Заместитель. — После совета директоров меня весь день не было в офисе.

— Значит, есть запись того времени, когда вы были, — ответил Игорь и вставил кассету в магнитофон. Зазвучали голоса Заместителя и женщины.

Заместитель: Я буду дома через пятнадцать минут.

Женщина: Я выезжаю. Сейчас пробки, час пик, но через полчаса я уже буду. Приготовь мне ванну. Мне хочется, как в прошлый раз. Я только нагнулась, чтобы попробовать воду, и почувствовала, что ты входишь в меня. Это было замечательно. Твоя агрессия, и моя полная беспомощность, ты меня так прижал…

— Остальные разговоры так же интересны? — спросил Заместитель.

Игорь поставил кассету с заседания совета директоров, потом кассету разговора Бессонова с нашим гамбургским представителем. Этот разговор Заместитель слушал особенно внимательно. Бессонов просил привезти запасные части для его автомобиля «ауди» и долго диктовал номера агрегатов.

— Я бы хотел поговорить с Викуловым, — сказал Заместитель.

— Я тоже. Вы не возражаете, если мы поговорим с ним вместе?

— Не возражаю.

Я вызвала Викулова. Он вошел, улыбнулся, поздоровался с Заместителем и сел напротив меня. Я почувствовала запах хорошего мужского одеколона.

— Вы знаете, что в кабинетах офиса поставлены подслушивающие жучки? — спросил Заместитель.

— Этого не может быть, — тут же ответил Викулов.

— А когда вы проверяли, есть ли они в офисе?

— Регулярно проверяем, — ответил Викулов. — Три дня назад — последний раз.

И здесь Викулов допустил ошибку. Первое заседание совета директоров было намного раньше, и Заместитель это знал. Я видела, как Заместитель теряет интерес к Викулову, женщина это всегда чувствует особенно остро, потому что когда тебе нравится мужчина и ты боишься его потерять, то становишься особенно внимательной к интонациям, взглядам.

Заместитель не смотрел на Викулова и делал пометки в своей электронной записной книжке. Он мог бы мне помочь, но молчал.

— Вы уходите в отпуск, — сказала я Викулову. — С последующим увольнением, естественно. Согласно контракту мы вам выплатим еще одну зарплату.

— Извините, — сказал Викулов, — но вам еще придется доказать мою профессиональную непригодность.

— Вам дадут прослушать пленки, — ответила я. — В их числе и ваше обсуждение с любовницей, где вы собираетесь проводить отпуск.

Я поняла давно, что Викулов не принимал меня всерьез, не то чтобы оскорблял, но выказывал некоторое мне пренебрежение. И я это запомнила. Конечно, он плохой работник, но, наверное, можно было найти и оправдательные причины. Дать шанс исправиться. Я понимала, что с Викуловым мы поступаем подло, я так и сказала, когда обсуждалось его увольнение.

— А в чем наша подлость? — удивилась Настя. — Да, мы поставили подслушивающие устройства и не предупредили его об этом. Но он же профессионал. Он должен был обнаружить их, да еще и высечь нас за непрофессиональную работу. Он этого не сделал. Все! Кончилось время непрофессионалов. А учить его поздно, да и дорого. Можешь — работай, не можешь — уходи.

И я согласилась с Настей. Могла бы, конечно, и возразить, и оттянуть решение, если бы он был мне хотя бы симпатичен. Я слышала, что американская доброжелательность, постоянная улыбка и готовность помочь вам — все это неискренне. Пусть неискренне, но хотя бы не раздражающе. Когда входишь в учительскую, то видишь раздраженных женщин, сварливых, крикливых, потому что поругались с мужьями или любовниками, потому что протекает потолок, не хватает денег на сапоги, порвались колготки, слишком дорогие лекарства для матери… Но зачем мне все это знать? Мне и своих забот хватает.

Викулов, узнав о моем двухмесячном назначении, решил для себя, что я декоративный предмет, и перестал брать меня в расчет. Может быть, он знает больше, чем я, у него была информация, что отец может не вернуться на свое место, и он стал служить Заместителю.

— Вы свободны, — сказала я. — Можете пока послушать пленки.

— С интересом послушаю, — сказал Викулов и вышел.

— Насколько я понимаю, — сказал Заместитель, — Настя уже подобрала нового начальника службы безопасности. Но я почти уверен, что все эти жучки — дело рук Насти. Она давно не любит Викулова и нашла способ от него избавиться, сама же их поставив. Вера Ивановна, вами манипулируют.

— Вы ошибаетесь, Александр Петрович. Начальника службы безопасности нашла я. Это мой соученик по школе. Так что если кто и манипулирует, то только я, — ответила я.

— Вы совершаете ошибку. — В голосе Заместителя было сожаление. — Викулов, конечно, бурбон и не самого высокого ума, но он профессионал.

И я не выдержала. Наверное, мне не надо было это говорить, но я сказала:

— Профессионал? Профессионала автомобильная авария, наверное, заинтересовала бы не как банальная авария. Он из этого не сделал выводов, а вчера в отца уже стреляли. Мою дочь пытались похитить.

— Это все правда? — спросил Заместитель.

— Да.

— Я должен поговорить с вашим отцом.

— Его нет. После вчерашнего покушения его вывезли за границу.

— Значит… — Заместитель был явно растерян.

— Да. Значит, есть вы и я. И если вы будете ждать два месяца, когда я завалюсь — а вы в этом можете не сомневаться, я завалюсь обязательно, — будет поздно. У компании есть конкурент, и справиться с ним можете только вы, только вы можете найти выход из создавшегося положения, потому что я уже точно этого выхода не найду. Я вам, Александр Петрович, сказала все…

— Вера, извините меня, — сказал Заместитель. — Я не знал, что все настолько серьезно. Мне нужно два-три часа, чтобы все это проанализировать, и мне нужен Малый Иван.

— Он почему-то не вышел на работу…

— Значит, запил?

— Как запил?

— Элементарно. С местными алкоголиками. С ним это бывает. Через три часа я буду готов к разговору с вами.

Меня это устраивало. Мне уже надо было ехать к отцу.

Судя по тому, что за столом Насти сидела Дуня, Настя уже уехала в санаторий.

Уже в джипе Игорь объяснил мне сценарий операции.

— Настя и санитарная «Волга» уже выехали в санаторий. Мы их обгоним, подготовим отца и, как только подъедет санитарная перевозка, грузим его и едем в аэропорт.

— А если они все-таки узнают, куда мы вывозим отца? — спросила я.

— Чтобы это сделать, им как минимум нужны три машины. Русский бизнесмен, поняв, что деньги надо экономить, не понял, что не надо экономить на мелочах. При любом раскладе у нас фора минут в двадцать. Я еще не знаю, кто они, но они введены в заблуждение. Всему персоналу, охране, врачам мы еще вчера сообщили, что везем шефа на консультацию в Институт неврологии. И это все по правде. Гузман действительно договорился с институтом о консультации. Во дворе института уже пасутся двое моих парней, поэтому если есть утечка информации, то она уже попала к ним.

Все произошло, как и планировал Игорь. Как только мы выехали из санатория, в хвост нашей колонне пристроилась «ланчия».

Игорь с водителем выскочили из машины, раскатали металлическую ленту с шипами, уложили ее поперек дороги и тут же резко рванули вперед. На всю операцию у них ушло не более семи секунд.

Из-за поворота показалась «ланчия» и тоже резко увеличила скорость, стараясь догнать нас, но вдруг замедлила ход, прижалась к обочине и остановилась.

— Все четыре баллона, — прокомментировал Игорь. — А у него одна запаска, максимум — две.

Мы выехали сразу на летное поле к небольшому реактивному самолету.

— Частный, — пояснила Настя. — Наших партнеров из Гамбурга.

Пограничники и таможенники проверили документы и багаж. Настя протянула таможеннику конверт.

— Они берут взятки? — удивилась я.

— Это не взятка, — усмехнулась Настя. — Это плата за то, что они подняли задницы и проехали триста метров к самолету. Услуги, не указанные в инструкции, оплачиваются отдельно.

Я и Настя подошли к отцу.

— Простите меня, девочки, — сказал он и заплакал.

— Ты ни в чем не виноват. — Я обняла его.

— Виноват, но прощен. — Настя поцеловала отца.

— Девочки, пора. — Игорь посмотрел на часы, и каталку внесли в самолет.

Загудели двигатели, шум нарастал, самолет медленно двинулся, вырулил на одну из полос и, по-видимому получив разрешение на взлет, стал быстро набирать скорость, оторвался от земли и начал круто набирать высоту. Зазвонил мобильный телефон Игоря. Он послушал и сказал:

— Быки Мустафы уже собрались у Института неврологии. Кстати, я выяснил, кто нанял Мустафу. Ваш бывший партнер Шахов. Можем возвращаться и приступать к труду и обороне. Вера Ивановна, прошу в машину.

И я окончательно поняла, что осталась одна. У меня была команда, как сейчас говорят, но решение придется принимать самой. К тому же Игорь предупредил, что первые две недели лучше не связываться с отцом никакими видами связи. Еще в санатории, когда мы с отцом на несколько минут остались вдвоем, он предупредил меня:

— Слушай Малого Ивана. У него светлая голова.

— А Настю? — спросила я.

— И Настю, — ответил отец, — но ее иногда заносит.

— Будильник сказал, что Малый Иван запил, — сказала я Насте.

— Может быть и такое, — ответила Настя. — Но обычно он пьет двое суток и сутки отходит. К концу недели появится.

— Мне он нужен сейчас.

— Бесполезно.

— У тебя есть его адрес?

— Я давно тебе сказала: у меня есть все. Поэтому в дальнейшем сразу говори: дай мне адрес Малого Ивана.

Настя написала адрес на листке из блокнота и нарисовала схему подъезда к дому.

При въезде в Москву Настя пересела в «Ниву», которая с ребятами Игоря сопровождала нас, а Игорь повернул в сторону Минского шоссе. Малый Иван жил на Юго-Западе, недалеко от метро «Проспект Вернадского».

Настя настолько точно все изобразила на схеме, что дом Малого Ивана мы нашли, никого не спрашивая. Он жил в точно такой же пятиэтажной «хрущобе», как моя. Здесь тоже между домов выросли деревья, которые поднялись выше домов, значит, этим домам было больше пятнадцати лет.

Я позвонила в дверь квартиры Малого Ивана, ответа не было. Игорь несколько раз ударил кулаком по двери и ударил так, что выглянула соседка из квартиры напротив. Несмотря на жару, она была в опорках от валенок и в теплом байковом халате.

— Чего ломитесь? — прикрикнула она. — Кого надо?

— Ивана, — ответила я. — Мы с его работы.

— Во дворе он, — сказала соседка. — Не ругайте его, а то мужики выпивши, могут и по шее накостылять или фары твоего иностранного авто побить.

Мы спустились вниз, и я попросила Игоря:

— Ты отъедь подальше, но чтобы меня видеть.

— Я буду рядом, — успокоил Игорь, — но меня они видеть не будут.

Малый Иван в майке, шароварах и сандалиях на босу ногу ничем не отличался от трех других мужиков, только они были постарше. Все сидели за столом, врытым в землю среди деревьев, и хлопали костяшками домино.

Мне казалось, что они меня не видят, но по их репликам я поняла, что не только увидели, но и уже составили обо мне мнение.

— Мелковата.

— Вполне. Все при ней.

— Но Иван-то любит, чтобы грудью можно было укрыться.

— Я пойду, — сказал Малый Иван, — она меня увидела.

— Не ходи. Пусть сама подойдет. Ты ей нужен или она тебе?

— Вроде бы я ей, — сказал Иван.

— Значит, она первой должна подойти. А как подойдет, ты ей сразу: Марья Ивановна, одолжи пятерку на два пузыря.

— Она — Вера Ивановна.

— И не отходи, пока не даст денег. Мы тебя поддержим.

Я подошла к столу и сказала:

— Здравствуйте, господа.

— Здравствуйте, миссис, — ответил самый обросший, с наколками на плечах и груди и, по-видимому, очень сильный физически.

— Я мисс, а не миссис.

Мое заявление вызвало легкое замешательство, как минимум двое из компании не понимали разницы.

— Вера Ивановна, — пришел мне на помощь Малый Иван, — я потом вам все объясню, но я прошу одолжить мне пятерку. — И, увидев мое непонимание, разъяснил: — Пятьдесят тысяч. Я вам отдам через три дня, как только выйду на работу.

— На работе ты нужен завтра.

— Завтра не получится…

— Еще как получится! Господа, у меня нет рублей, есть несколько долларов.

Это было правдой. Настя выдала мне на расходы триста долларов. Я быстро перевела рубли по курсу доллара и протянула Ивану десятидолларовую купюру. Ее тут же перехватил мужик с наколками, сложил пополам, подергал.

— Извините, — сказал он мне, — появилась фальшивая зелень именно в десятках, а в нашем безработном положении засветиться с фальшивой совсем ни к чему.

По двору катались на роликах мальчишки.

— Витька, — мужик с наколками перехватил ближайшего мальчишку, — где «новый русский»?

— Сейчас позовем, — пообещали ему. И вскоре на роликах подкатил малорослый мальчишка лет тринадцати в кожаной жилетке, несмотря на жару, и в ковбойской шляпе.

— Поменяй зелень, — попросил его мужик в наколках.

Мальчишка помял купюру, вслушиваясь в хруст бумаги, посмотрел на свет, послюнявил и начал отсчитывать рубли.

— Ты чего это такие проценты берешь? — возмутился мужик в наколках.

— За доставку на дом на пять процентов больше, — ответил мальчишка.

— Так и мы тебе доставили на дом.

— Не хотите — не надо. — Мальчишка отдал десять долларов и забрал рубли.

— Извини, согласен.

И уже один из должников, взяв деньги и целлофановый пакет, бежал, по-видимому, к ближайшему ларьку.

— Чашку кофе или чаю? — предложил мне Малый Иван.

— Чаю, — сказала я.

Мы пришли с ним в его однокомнатную квартиру, в которой вдоль стены на специально сделанном стеллаже стояли телевизор, видеомагнитофон, компьютер, два принтера, видеокассеты и коробки с дискетами. Еще была груда журналов в основном по компьютерам, справочники, словари.

Чай у Малого Ивана оказался хорошим, нашлась даже начатая коробка с шоколадными конфетами.

— С тобою можно говорить? — спросила я. — Ты соображаешь?

— Спиртное действует только на координацию моих движений, но сознание полностью под контролем.

— Что случилось? Почему ты запил? Ты был очень нужен сегодня утром. И ты обещал. Вечером обещал.

— После того как я обещал, ко мне приехала жена.

— Но ведь вы разведены?

— Да, мы разведены. Но она иногда приезжает, никогда не предупреждая. Да и чего ей предупреждать? Она знает, что у меня никого нет.

— А зачем приезжает?

— Поговорить.

— И только?

— Нет… Иногда мы с нею ложимся. А потом я жду, когда она снова приедет. Я стараюсь все вечера проводить дома. Это унизительно. Я сижу и будто жду милостыню. И от этого запиваю.

— Но ты же аналитик! Попробуй разобраться.

— Это не поддается анализу. Это на уровне подсознания.

— Объясни, что такое подсознание?

— Я ее давно не люблю, я ее даже ненавижу, но спать хочу только с нею.

— А разве такое бывает? — Мое удивление было искренним. — Я если не люблю, то у меня и в мыслях нет про то, чтобы переспать.

— А я постоянно об этом думаю. Но только с нею.

— Может быть, это приворот?

— Ничего не могу сказать. Привороты я не анализировал. Я думаю, все проще. У меня было всего три женщины, и только с ней одной мне было хорошо.

— Тут я тебе не советчица. У меня мужиков и того меньше. Только двое. Один, который хотел на мне жениться, но не женился, и второй, который женился. Но, честно говоря, я не заметила особой разницы. Как говорят мои подруги, надо переспать не меньше, чем с десятью, чтобы понять, кто нужен тебе и кому нужна ты. Может быть, тебе расширить круг абитуриенток?

— Я пробовал. Не получается. У меня не встает на других теперь, нет эрекции. С другими я импотент, а мужчина только с нею.

— Что же это за чудо природы?

— Да, это чудо.

Иван достал несколько цветных фотографий. На них я увидела совершенно голую высокую полногрудую блондинку с большой задницей.

— Она не стесняется сниматься голой? — спросила я.

— Она ничего не стесняется. У нее нет комплексов.

И я приняла решение. Меня всегда поражало, что мозг в сотые доли секунды сопоставлял полученную и заложенную ранее информацию и предлагал решение. Его надо было принять или не принять. Я приняла. Мы, несколько девчонок — хотя, какие девчонки: нам по тридцать два года! — одновременно пришли в школу после окончания Педагогического института. Трое из нас в этой же школе учились. Уж если идти работать в школу, то лучше в свою: и старых учителей знаешь, и близко от дома, что немаловажно. Мы все выходили замуж, кроме Натальи, и развелись, но ни у кого, кроме меня, не было детей. Это беспокоило подруг: уходило время, поздно будет рожать. На последнем нашем девичнике Людмила сказала:

— Все. Решено. Подниму и одна.

Людмила жила в однокомнатной кооперативной квартире. У ее матери и отца была двухкомнатная квартира в этом же доме.

Римма жила в двухкомнатной. Она переехала в наш район еще студенткой с мужем, доцентом нашего института. Доцента она выгнала, он одно время пытался разменять квартиру, ему это все не удавалось, а потом он женился на женщине, у которой была квартира.

Чаще всего мы собирались у Людмилы, Римма не любила звать к себе.

— Нет, — сказала она категорично, когда я однажды предложила собраться у нее, — не люблю мыть посуду.

Когда я увидела фотографию бывшей жены Малого Ивана, я подумала о Римме. Это был тот же тип женщины. Я не исключала, что именно Римма выведет Малого Ивана из депрессии. Очень часто у женщин, которые неоднократно выходят замуж, каждый последующий муж многим напоминает предыдущего. Меня это всегда удивляло: зачем менять-то. Так и мужчины зацикливаются на одном-двух стереотипах. Мой сосед по лестничной площадке, рыхлый светлоглазый сорокалетний блондин, за последние десять лет сменил четырех жен или кандидаток в жены. Он предпочитал худых, тощих и длинноносых евреек. Теперь, когда в Москве появилось много беженок — армянок из Баку, он жил с тощей длинноносой армянкой.

— Ваня, — сказала я Ивану, — мы сегодня отца отправили в Женеву. Я осталась одна. Мне нужна твоя помощь.

— Я готов. Мне нужны еще сутки.

— Нет, — я была категорична, — ты мне нужен сегодня вечером, и завтра ровно в восемь я собираю самых близких. Сколько тебе надо времени, чтобы протрезветь сегодня к вечеру?

— Два часа двадцать пять минут, — ответил Малый Иван и пояснил: — Два часа, чтобы поспать, двадцать пять минут — чтобы принять душ, выпить две чашки кофе и выкурить сигарету.

Я прибросила ему еще пятнадцать минут и предупредила:

— Машина за тобой будет ровно в семь. Не протрезвеешь — повезут пьяного. Мне бы этого не хотелось.

— Мне тоже, — почти трезвым голосом ответил Малый Иван.

На девичник, учитывая мои связи с грузинами, я должна была привезти помидоры, огурцы, маринованный чеснок, кинзу. Наталья пекла торт и печенье. Римма и Людмила покупали вино.

Я попросила Игоря остановиться в стороне, чтобы девочки, которые торговали овощами, не увидели, что я подъехала на джипе. Я купила все, что необходимо, и поехала к Людмиле.

Игорь вошел вместе со мною в подъезд. Он прошел первым, оставив меня в тамбуре между двумя дверьми, проверил площадку второго этажа и вызвал лифт. Учитывая пробки на дорогах в летнее вечернее время, он тут же выехал за Малым Иваном.

В школе и институте мы собирались компаниями, когда из дому уходили родители. Приглашались мальчики, целовались в подъездах, на лестничных площадках. И с Борисом я познакомилась в компании. Я была на первом курсе Педагогического, он на последнем Консерватории. Большой, рыжий и очень сильный, он мне понравился сразу. Когда мы танцевали, он вдруг поднял меня, как девочку. Я лежала у него на руках, он танцевал, и у него даже не сбилось дыхание. Среди подруг я после первой сессии в институте осталась единственной девственницей. Людмила ее потеряла еще в школе, у Натальи появился любовник, она говорила, что дипломат, но потом выяснилось, что спекулянт. Она вдруг сразу стала хорошо одеваться, а это были годы, когда одежду и обувь, особенно импортную, привозили на предприятия и устраивали распродажи. Однажды Наталья пришла в шубе из норки, и девчонки даже притихли. В этот день двое поссорились со своими институтскими поклонниками, они не могли им купить не только шубы, но даже колготки.

Когда однажды Борис пригласил меня к своему приятелю и приятель вдруг вспомнил о назначенной встрече, я поняла: это произойдет сегодня. Борис все старался, чтобы я выпила побольше, но я даже и тогда была девушкой разумной, вино меня не возбуждало, от выпитого я хотела только спать.

— Я хочу быть трезвой. Я хочу все запомнить, — сказала я Борису и пошла в ванную, спросив на всякий случай: — А постельное белье чистое?

— Конечно! — заверил меня Борис.

Теоретически я уже многое знала. У Натальи был видеомагнитофон, а по Москве передавались из рук в руки переписанные по многу раз кассеты с порнографическими фильмами.

Борис оказался опытным и нежным. Я читала в книжках по сексологии, что должна быть прелюдия, ласки. Борис, наверное, читал те же самые книжки. Он целовал мои грудь, живот, а я ждала, когда же это произойдет. Я этого хотела. Правда, я немного испугалась, когда увидела, что у Бориса это намного больше, чем на скульптурах греческих юношей, которые я видела в Пушкинском музее. Когда Борис стал медленно, небольшими толчками входить в меня, я не выдержала и подалась ему навстречу. А когда увидела кровь, спросила Бориса:

— А йодом или зеленкой прижигать не надо?

В книгах по сексологии об этом не писали, но мать мне с детства внушила: если оцарапаешь палец до крови, немедленно залей йодом или зеленкой, а если сильное кровотечение, вначале обработай перекисью. Крови было совсем немного, поэтому про перекись я не спросила.

— Не надо ничего прижигать, — успокоил меня Борис. — Дня три будешь немного чувствовать, а потом все пройдет.

— Это ты от других девушек знаешь, с которыми спал? — спросила я.

— Это мне товарищи рассказывали.

Мне нравилось заниматься любовью с Борисом. Я и сейчас не могу произнести слово «трахаться». Борис звонил мне домой и диктовал адрес очередного приятеля. У нас никогда не было больше трех часов. Борис тут же вынимал из старого кожаного портфеля простыни и наволочки, сам стелил, а после сам собирал белье и укладывал в портфель. Каждый раз белье было свежим и пахло крахмалом.

— Откуда каждый раз ты берешь чистое белье? — спросила я Бориса.

— Как откуда? — удивился Борис. — Из дому.

— А если мать хватится, — спросила я, — что не хватает белья?

— Не хватится, — ответил Борис. — Белья много. К тому же в мои обязанности входит сдавать белье в прачечную.

— А если? — настаивала я.

— Тогда я скажу, что это белье для нас, мы же скоро поженимся.

Но с его женитьбой и моим замужеством ничего не получилось. Мой отец был против. Конечно, я могла уйти из дому и жить с Борисом и его родителями. Но его родители уже два года ждали разрешения на выезд в Израиль, и Борис тоже собирался уезжать после окончания Консерватории. Я тогда не могла даже представить, что могу уехать из своей страны. Сейчас я, наверное, не была бы столь категоричной.

Учительницам надо выходить замуж, пока они не стали учительницами и не пришли работать в школу. Обычно в школе не больше двух-трех учителей мужчин. Остаются знакомства на улицах и в компаниях. А компании становятся все более женскими.

На прошлом девичнике, когда Людмила сообщила, что собирается рожать, мы перебрали всех возможных клиентов, но ни один не подошел.

— Если уж я собираюсь рожать и воспитывать без мужа, то самец должен быть эталонным. И красивым, и физически мощным, и умным, а может быть, даже и талантливым.

Такие пока не находились. Наталья после старого богатого любовника не могла переключиться на нормальных мужчин ее возраста. Римма спала со всеми, кто хотел с нею спать. В школе были двое мужчин-учителей — преподаватель физкультуры и завхоз. У нее не было постоянного любовника, пока на презентации одного из новых банков, куда ее пригласил ее бывший муж, она не познакомилась с депутатом Думы, и теперь после каждой презентации он приезжал к Римме. Иногда, когда его жена, известный модельер по мехам, не могла быть на презентации вместе с ним, он приглашал Римму. Ее даже несколько раз показывали по телевизору, операторы среди тощих людей выделяли ее, особенно если она надевала декольтированное платье. Не заметить ее роскошных плеч и груди было невозможно.

Я приехала первой и помогала Людмиле готовить салаты, потом пришла Наталья и, наконец, явилась Римма в майке и обтягивающих леггинсах.

Когда в дверь позвонили, мои подруги переглянулись, — вроде никого больше не ждали. Людмила открыла дверь и увидела Малого Ивана. В светлой рубашке с короткими рукавами, но с темным галстуком, в темных брюках и хорошо начищенных черных ботинках, он, наверное, произвел впечатление на моих девушек.

— Простите, — сказала Людмила, — вы к кому?

Малый Иван молчал, кроме меня его рассматривали еще три молодые и привлекательные женщины.

— Это Иван Кириллович, — представила я его, — начальник аналитического центра компании, где я сейчас работаю. Не женат, вернее, разведен и страдает от одиночества. К сожалению, я не в его вкусе, но я надеюсь, что в нашей компании он убедится, что есть еще женщины в русских селениях. — Я понимала, что несу какую-то нескладуху, и закруглилась.

— Есть-есть, — подтвердила Людмила. И Наталья подобралась. Но Малый Иван смотрел только на Римму.

— Если все в сборе, — распорядилась Людмила, — садимся за стол.

Ивана посадили в центре, и, пока подруги раздумывали, как сесть, Римма села рядом с ним, наклонилась и шепотом спросила:

— Я тебе нравлюсь?

— Да, — ответил Иван.

— Ты мне тоже, — подтвердила Римма.

Я отвлеклась, потому что думала, как избежать скандала. Пусть Иван и Римма договорятся, но Римма не должна уводить его с вечеринки.

— Первый тост произносит мужчина, — объявила Людмила.

— За прекрасных дам! — Иван встал. — Я даже не знаю, кто вы, но вы прекрасны.

— Мы — подруги Веры, — уточнила Людмила.

— Вы учительницы?

— A у вас остался страх перед учительницами еще со школы? — спросила Наталья.

— Страха не было, — ответил Иван, — но хотите, я раскрою вам мальчишескую школьную тайну, о которой, может быть, вы не знаете?

— Хотим, — подтвердила Наталья.

— Каждый мальчишка начиная с класса седьмого мечтает переспать со своей молодой учительницей, потому что хотя вокруг и много девчонок-школьниц, но они девчонки, а молодая учительница — это девушка со всеми прелестями.

— И вы осуществили свою мечту? — спросила Наталья.

— Увы! Учительница так и осталась моей мечтой.

— Может быть, вы здесь получите возможность осуществить свою мечту? — вклинилась вдруг Римма. — Вы хотите с одной или со всеми сразу?

— Со всеми сразу, — не задумываясь ответил Иван.

Мои подруги зашлись в хохоте. Вряд ли такой разговор был бы возможен даже пять лет назад. Менялось время, менялись и учительницы. Я смотрела на оживленные лица своих подруг и думала о несправедливостях судьбы. Почему умные, привлекательные, молодые женщины, которые могли бы составить счастье самого взыскательного мужчины, оставались одинокими? А женясь на учительнице, мужчина все-таки имел больше шансов получить хорошую воспитательницу детей.

Иван уже выпил, и ему снова налили, я молча отодвинула от него стакан, завтра он мне будет нужен в своем лучшем состоянии, потому что придется просчитывать варианты, предвидя последствия решений на недели и месяцы, пока не будет отца.

— Почему она вами командует, ведь вы ее начальник, а не она? — возмутилась Людмила.

— Я работаю в компьютерной группе, которая не подчиняется Ивану Кирилловичу, — ответила я.

Я девочкам сказала, что меня взяли работать на компьютере, это выглядело правдоподобно. Компьютерное обучение в школе начинала я, окончив месячные курсы. Мне этого вполне хватило, чтобы обучать школьников основам.

Ивану налили снова, но он отодвинул фужер. Наталья включила магнитофон.

— Дамы приглашают кавалеров, — тут же объявила Людмила и пригласила Ивана. Как хозяйка квартиры, она, наверное, считала, что имеет больше прав на гостя. Потом Иван танцевал с Натальей, я пропустила свою очередь. Римма оттанцевала Ивана в прихожую и, когда закончилась музыка, сообщила нам:

— Мы покурим на площадке.

Людмила не разрешала курить в квартире. Мы начали обсуждать поездку Людмилы в Сочи. Каждая поездка на юг становилась задачей со многими неизвестными. Рядом была мятежная Чечня, да и в Абхазии балансировали на грани войны. И вдруг Наталья сказала:

— Они не вернутся.

— Как это? — не поняла Людмила.

— Как всегда. — Наталья вздохнула. — Их уже нет на площадке. Римка ведет его к себе домой. Жаль. Вроде бы хороший парнишка. Не из крутых.

Людмила вышла из квартиры и вернулась через несколько секунд.

— А ты права, — сообщила она. — Они даже не курили. Она становится блядью.

— Почему — становится? — усмехнулась Наталья. — Она давно ею стала.

— Она такой родилась. — Я попыталась снять напряжение. Напряжения, собственно, и не было, скорее, наступила апатия. Так бывает почти всегда, когда команда уже знает, что проиграла и отыграться невозможно, во всяком случае сегодня.

Мы молча вымыли посуду.

— Курите, — разрешила Людмила. Мы с Натальей выкурили по сигарете.

— Извините меня, что так получилось, — сказала я.

— Ты не виновата, — утешила меня Людмила. — Когда приз один, он всегда достается одной.

— Мне пора, — сказала я.

Наталья осталась. Я вышла во двор. Джип выехал из-за угла дома, я хотела сесть на переднее сиденье рядом с Игорем, но он сказал:

— Садись сзади и с левой стороны.

Игорь первым вошел в подъезд дома. Я шла за ним. Пока я открывала дверь квартиры, он стоял спиной ко мне, наблюдая за лестничными площадками наверху и внизу.

— Спасибо, до свидания, — сказала я.

— Мне надо кое-что тебе передать, — сказал Игорь и прошел за мной в квартиру. Он достал из кармана куртки крохотный пистолет.

— Браунинг, калибр шесть с половиной миллиметра, модель «беби», пожалуй наиболее маленький, но дырявит, как большой.

Я взяла пистолет, он оказался довольно тяжелым, на кожухе проступали бывшие отметины коррозий, зашлифованные и заметные только при внимательном рассмотрении. Я нашла дату выпуска — 1940 год.

— Я могу получить на него разрешение?

— Нет.

— А если у меня этот пистолет обнаружат?

— Отберут.

— И все?

— Чаще всего этим и заканчивается. И милиционерам хочется иметь такую игрушку.

— А если все-таки возбудят уголовное дело?

— Получишь год условно. Твоя жизнь дороже любого наказания. Я отстрелял, — продолжил Игорь. — Капсулы и порох в патронах заменены, так что никаких осечек не будет, а механика в прекрасном состоянии.

— Настя дала мне игрушку с дробовым патроном для отпугивания тинейджеров. Но из этого можно и убить. Я не хочу этого.

— Другой бы я не дал оружия. Но ты хорошо стреляешь. Ты же вроде мастер спорта по стрельбе из пистолета?

— Извини, только первый разряд.

— Вполне достаточно. Я не думаю, что тебе придется его применять, но иногда достаточно одного точного выстрела, чтобы переломить ситуацию, и при этом не обязательно убивать. Я договорился с тиром, ты его можешь пристрелять в любой день от шести до семи утра или от двадцати трех до двадцати четырех часов.

— Постреляю с удовольствием, — ответила я. — Может, уже разучилась.

— Чисто физическим манипуляциям человек не разучивается. Если ты научилась ездить на велосипеде, то — лучше или хуже — ты и через двадцать лет сможешь поехать. До завтра. — Игорь попрощался и уже у двери напомнил: — Когда надумаешь пристреливать, предупреди за сутки.

— Тогда предупреждаю уже сейчас.

У всякого стрелка желание опробовать оружие возникает сразу. Это, наверное, как у курильщика, который совсем недавно бросил курить, и ему говорят: курить ты как раньше не будешь, это вредно, но одну сигарету выкурить надо, чтобы определить, насколько хороший табак. Я была свидетельницей такого случая.

Моя школьная учительница математики Нина Петровна курила всегда. Я еще в младших классах слышала в коридорах ее кашель профессионального курильщика с прокуренными бронхами. Она резко выделялась среди учительниц прокуренным хрипловатым голосом, кашлем и серо-желтой кожей. Наконец наступило время, когда ей врачи сказали, что ей отрежут ноги, в таком состоянии у нее сосуды. Она уже не могла стоять на ногах. И однажды она сказала:

— Все.

И с тех пор не курила уже несколько лет. Но как-то в учительской Римма закурила и сказала с отвращением:

— Опять подделка!

Римма курила «Мальборо» и уверяла, что стало невозможно купить две одинаковые пачки сигарет, хотя она разбиралась в штрих-кодах, — такое количество подделок в продаже.

— Неужели подделывают? — спросила Нина Петровна.

— Постоянно. Попробуйте сами.

Нина Петровна закурила, сделала несколько затяжек, чтобы тут же загасить, но не удержалась и докурила до конца, до фильтра, затягиваясь глубоко.

— Подделка, — согласилась она. — Но прекрасная.

Я разобрала браунинг, осмотрела на свет нарезы в стволе — из пистолета стреляли мало. Собрала пистолет, оттянула затвор, нажала на спусковой крючок. Раздался четкий, резкий щелчок. Я осмотрела патроны, увидела новые капсулы и подумала, что завтра у меня будет хотя бы одна радость: я постреляю в тире. Последний раз в тире я была пять лет назад. Патроны стоили слишком дорого, учительница такое хобби себе позволить не может. Еще я подумала, что впервые в жизни нарушаю закон…

Я попробовала определить для себя, что я буду завтра поддерживать, а что отвергать, но я не знала, как поступать в данной ситуации. Конечно, я видела в кино, как борются кланы, я читала в романах, как планируются операции против врагов, как нападают первыми. Но я не знала, кто противник. Я ничего придумать не могла и легла спать, решив, что, в конце концов, почему я, женщина, совсем молодая, должна за всех решать? Для этого есть старшие и вообще мужчины.

На следующее утро в моем кабинете — я сказала в «моем» и даже не пыталась искать другую формулировку, например в кабинете отца или в кабинете президента компании — собрались Игорь, Малый Иван, Адмирал, Настя и Заместитель. Настя должна была молча вести протокол малого совета, но мы с нею договорились: если меня начнет заносить, она поправляет прическу, если я скажу явную глупость, она снимет очки и у меня будет время дать задний ход.

Я коротко рассказала о происшедшем за последнее время: об утечке информации, о покушении на отца, о нападении на меня, о попытке выкрасть мою дочь и об отправке отца за границу.

— Учитывая, что фактическим руководителем компании стал Александр Петрович, я хотела бы выслушать его предложения — что мы должны предпринять в создавшемся положении?

Заместитель молчал, а мы все терпеливо ждали.

— Да говорите же, наконец, — не выдержал Адмирал.

— Я провел свой анализ, — начал Заместитель, — и если исходить из предположения, что такие методы борьбы с компанией выбрал наш конкурент, то наиболее вероятен Шахов и его компания. Практически мы — конкуренты на одном полигоне. Более мелкие фирмы Шахов подмял под себя, мы, пожалуй, единственные, кто сегодня ему мешает. Учитывая его сомнительную репутацию — он занимался контрабандой и брал взятки, еще работая в Министерстве морского флота, за что был исключен из партии, — человек он рисковый, играющий всегда по-крупному. Я не исключаю, что он мог заказать кому-то нашу компанию. Данные у меня только косвенные, но их вполне достаточно, чтобы обратиться в Федеральную службу безопасности. При всей моей нелюбви к этому ведомству, оно все-таки менее коррумпировано, чем Министерство внутренних дел.

— Я — за! — сказал Адмирал.

— Я — против, — сказал Малый Иван.

— Два на два, — отметил Заместитель. — Слово за президентом.

Он впервые назвал меня президентом и наверняка был уверен, что я его поддержу.

— Слушаем ваши аргументы, — сказала я Малому Ивану.

— Три неудачных попытки, — начал Малый Иван, — вызывают сомнения. Сегодня, если хотят убить, то убивают или взрывают. Экспертиза автоаварии показала, что если бы Полина была пристегнута ремнем безопасности, она осталась бы жива. Кроме того, в крови Бурцева медики зафиксировали присутствие алкоголя. Будь Иван трезвым, вероятнее всего он справился бы с управлением и оба отделались бы незначительными травмами. Неудачное похищение дочери Веры — забуксовала машина. На следующий день появилась более проходимая. И это видит вся деревня. Профессионалы так не работают. Нападение на Веру Ивановну? Чтобы два крепких амбала позволили так расправиться с собой хрупкой женщине? Выстрел в Бурцева на веранде в санатории? Пуля попала на двадцать сантиметров выше головы Бурцева. Снайперы так не стреляют. Все эти случаи я расцениваю как предупреждение. Не уйметесь, не поймете — у нас неудач не будет.

— Тогда это запугивание не очень понятно, — возразил Заместитель. — Если бы мы получили предложение от того же Шахова и отказались, тогда было бы понятно запугивание. Но предложений не было и нет.

— Если бы вначале поступило предложение и оно было бы отвергнуто, а потом начались бы эти наезды — это значило бы полностью представиться. Но я думаю, предложение скоро поступит.

— Да за смерть Полины и за то, что изувечен Иван, их надо привлекать. Я чего-то не понимаю. У нас что, нет закона, нет правоохранительных органов? — спросил Адмирал.

— Да, — подтвердил Малый Иван, — нет.

— Ну ладно, — сказал Адмирал, — этот малахольный в своих графиках и компьютерах запутался, но меня проинформировали, что наш новый начальник службы безопасности — бывший работник КГБ. И вы против того, чтобы имеющиеся у нас данные сообщить в органы. Почему? Я требую объяснения.

— Объясняю, — спокойно сказал Игорь. — Почему не раскрыто на сегодняшний день ни одно громкое заказное убийство — ни журналиста Холодова, ни телевизионщика Листьева, ни общественного деятеля и бывшего криминального авторитета Квантришвили? А убийство Кивелиди и еще нескольких десятков крупных банкиров и бизнесменов? Так случилось исторически, что наши органы оказались неготовыми к раскрытию подобных преступлений, потому что при советской власти таких преступлений не было. Были убийство, воровство, мошенничество в особо крупных размерах, но их совершали одиночки или небольшие криминальные группировки. Когда в течение нескольких лет у нас появились мультимиллионеры и просто миллионеры, когда появились трансконтинентальные финансовые компании, то есть сформировался слой богатых и очень богатых людей, органы, постоянно разгоняемые, реорганизуемые, не сумели внедрить в этот слой свою агентуру, и поэтому ни одно ведомство не знает, кто с кем и какими отношениями связан, какие деньги проходят через эти структуры, как идет передел имущества. В этом слое есть лица с криминальным прошлым, но в основном это новые люди, хорошо образованные, умеющие системно мыслить, и каждое заказное убийство — это всегда очень точно спланированная операция, когда невозможно определить заказчика и найти исполнителя. Почему? Потому что исполнитель никогда не знает заказчика, все это делается через посредников. После завершения операции и посредники, и исполнители чаще всего уничтожаются. Самых лучших из них иногда устраивают за рубежом, где они ведут жизнь мирных обывателей и вызываются оттуда только на самые трудные заказные убийства. История терроризма доказала, что практически невозможно спасти человека от смерти, если убийство тщательно спланировано и хорошо оплачено. Так было с убийством Кеннеди. Президента США охраняют десятки тысяч людей, но тем не менее удалось покушение на Рейгана. Насколько изощрена служба безопасности Израиля, но президента Бегина убили практически в упор.

Я поддерживаю точку зрения аналитика компании. И на мой взгляд, тоже пока идет запугивание. Наш противник добился, что мы реорганизовали службу безопасности компании, что мы отправили за границу президента компании. В ближайшее время должно что-то произойти. Я думаю, что компании поступит, мягко говоря, не очень выгодное предложение, с которым компания должна будет согласиться. Какое это будет предложение, я не знаю.

Чего мы добьемся, сообщив в органы безопасности о наших подозрениях? Ничего. Будет заведено уголовное дело, все наши предположения не оправдаются, у всех будет алиби, исполнителей не найдут, но наш противник вынужден будет пойти на крайние меры. Долго скрывать, где находится господин Бурцев, мы не сможем, поэтому его уничтожат, потому что после его смерти компания развалится или может быть перекуплена. Я не исключаю, что вначале будет совершена какая-то акция против Веры Ивановны. Простите, не какая-то, а угрожающая ее жизни, и Иван Кириллович должен будет выбирать: или сохранение компании, или сохранение жизни своей дочери. Какое решение он примет, я не знаю.

— Черт знает что! — сказал Адмирал. — По этой раскладке получается, что мы живем не в Москве, а в Чикаго, где каждый защищается как может.

— Да, — подтвердил Игорь, — сегодня Москва напоминает Чикаго двадцатых годов, и, может быть, Москва даже опаснее. В Чикаго банды разбирались с помощью кольтов и автоматов Томпсона, в Москве в основном применяются пистолеты «ТТ» и автоматы Калашникова, а теперь все чаще гранатометы. Но в Чикаго при помощи автоматов разбирались в основном криминальные группировки при разделе сфер влияния в игровом бизнесе, в торговле спиртным и живым товаром, а цивилизованный бизнес до разборок при помощи автоматов не опускался. У нас все перепуталось.

— Ваши предложения? — спросил Адмирал.

— Пока ждать предложений конкурентов. Они считают, что нас достаточно напугали. И большая просьба: об этом нашем обсуждении, кроме нас, пятерых, никто не должен знать. Информатор, внедренный в компанию, пока не выявлен.

— Вот что, — сказал Адмирал, — я старше вас всех, я даже год воевал на фронте. Тот, кто обороняется, почти всегда проигрывает. Выигрывает тот, кто нападает первым. На нас напали, а мы даже не обороняемся, мы прячемся. Я предлагаю ответить ударом на удар.

— По кому и как? — уточнил Игорь.

— По Шахову. Нанять бедовых ребят. У него ведь тоже есть жена и дети.

— Но вина Шахова не доказана. Есть только предположения.

— Докажите!

— Мне на это надо время.

— Настя, принеси мне сто грамм коньяку, что-то сердце разболелось, — попросил Адмирал.

Настя вышла и быстро вернулась с рюмкой коньяку и кусочком лимона. Адмирал выпил, вздохнул:

— Я не скажу, чтобы я очень уж любил советскую власть и партию, в которой состоял сорок лет. Но ведь был порядок. Сообщи такое в органы в прошлые времена, да этого Шахова размазали бы по блюдцу, как манную кашу.

— О прошлом можно только сожалеть, — ответил Игорь. — Но мы должны принять решение, от которого зависит наше настоящее.

— Я придерживаюсь прежней точки зрения, — сказал Заместитель.

— Я тоже, — подтвердил Адмирал.

— Я против, — сказал Малый Иван.

— Я против, — подтвердил Игорь.

— Подождем, — сказала я. — Если, как вы предполагаете, предложения поступят скоро, подождем предложений. Все свободны.

Все вышли. Мы остались с Настей вдвоем.

— Ну, что? — спросила я.

— Пройдем к самовару, — предложила Настя.

Мы прошли в комнату отдыха. Настя открыла бар, достала джин и тоник.

— Будешь? — спросила она.

— Буду.

Настя приготовила напиток, бросила в стаканы по кубику льда, сделала крохотные бутерброды с семгой.

— Я правильно поступила? — спросила я. Мне было нужно, чтобы меня похвалили.

— Правильно, — подтвердила Настя. — Только я сама ничего не понимаю. Если это запугивание, то они провели это вполне профессионально. А если они элементарные дилетанты? Может же быть такое? Может! Не получилось с Большим Иваном, не получилось с похищением твоей дочери, невозможно же предусмотреть, что в середине лета непроходимые лужи. И с нападением на тебя не получилось. Кто же ждал, что у тебя на каждой лестничной площадке кирпич припрятан? И когда такая маленькая женщина, не оборачиваясь и не выясняя отношений, лупит кирпичом, ломая нос и выбивая зубы, это предусмотреть могут только высокого класса профессионалы.

— А разве я сломала нос?

— Наверняка.

Настя налила себе джин и предложила мне.

— А давай, — согласилась я. — Только чуть больше тоника.

— Это уж ты сама регулируй. Игорь тебе браунинг передал?

— А ты откуда это знаешь?

— Он купил его на деньги компании.

— В документах так и указано: на покупку пистолета?

— В документах указано: на покупку лазерного принтера. Не бери это в голову!

На переговорном устройстве зажглась вторая клавиша. Это был Заместитель. Я отжала клавишу.

— Слушаю, Александр Петрович.

— Мне надо с вами переговорить.

Настя кивнула и показала три пальца.

— Через три минуты я вас жду. — Я отжала клавишу. — Настя, дай мне твою таблетку, которая отбивает запах спиртного.

Настя достала из бара пластмассовую коробочку и вытряхнула из нее две горошины. Я запила их тоником.

— Будь осторожна, — предупредила Настя.

— Буду, — пообещала я, поправила волосы, воротничок на кофточке и прошла в кабинет.

Заместитель вошел и сел на свое место. Я ему улыбнулась, может быть чуть радостнее, чем необходимо при разговоре руководителя и подчиненного.

— Вера, — сказал Заместитель, — мне надо с вами поговорить. И вопросов накопилось много, и ситуация, которая возникла, требует определенной корректировки. Не согласились бы вы со мной поужинать в удобное для вас время?

— Согласилась бы, — ответила я.

— Тогда, часов в восемь. В «Улитке». Это новый ресторан с хорошей кухней и кабинетами, которые устроены так, что вы не слышите, что говорят ваши соседи, и вас никто не слышит.

— А соседей-то хоть видеть можно? А то совсем не интересно прийти в ресторан и никого не видеть.

— Видеть будете только через пуленепробиваемое стекло. Это абсолютно безопасное место.

— Я вообще-то не трусливая.

— Я это заметил.

Я открыла свою электронную записную книжку, которую попросила Настю купить в первый же день своей работы в компании. Я любила всякие электронные приспособления. Мой бывший муж Милёхин купил у приятеля подержанные «Жигули», которые постоянно ломались и которые в основном чинила я. Это была «копейка», первая модель, которую начал выпускать Волжский автомобильный завод. Подводила в основном электрическая часть. Я это быстро поняла и с помощью соседа-механика заменила всю электропроводку.

— Я могу в восемь, — ответила я Заместителю, — но в девять сорок пять я должна буду уйти.

Не надо было мне говорить, куда я собираюсь уходить, у женщины должна быть тайна. Может быть, у меня назначено любовное свидание. Но я не выдержала и сказала:

— С одиннадцати до двенадцати я сегодня стреляю в тире.

— Это у вас первые в жизни стрельбы?

— Нет. Может быть, сто первые. У меня первый разряд по стрельбе из пистолета, — похвасталась я. — Но я не была в тире уже пять лет. По-видимому, пришла пора входить в спортивную форму.

— Я с удовольствием постреляю в тире вместе с вами, — сказал Заместитель.

— Я не знаю, удобно ли это. Я должна спросить у Игоря.

— Спрашивайте, — поторопил Заместитель. — Я должен знать, куда вас подвезти.

— Я, по-видимому, поеду с Игорем.

— Я хорошо вожу машину. Но если вы привыкли ездить с Игорем, то поедете с ним, я следом. Вызывайте Игоря.

И я вдруг поняла, что, если мы будем вместе, я всегда и во всем буду подчиняться этому мужчине, он сильнее меня.

Я вызвала Игоря и сказала:

— У нас с Александром Петровичем деловое свидание. Чтобы не опоздать, куда Александр Петрович меня должен подвезти?

— Я повезу сам, — сказал Игорь. — Скажите, куда я должен заехать за Верой Ивановной?

— Игорь, — Заместитель улыбнулся, если можно назвать улыбкой небольшое движение губ, — Вера Ивановна сказала, что вы едете в тир. Я иногда тоже бываю в тирах. Вы куда едете?

— На Октябрьское поле.

— Значит, к Климу. Я у него бываю. И привезу туда Веру Ивановну.

— Я вас буду там ждать, — сказал Игорь и вышел.

— Толковый чекист. А вот в то, что были жучки в офисе, я по-прежнему не верю. Я почти уверен, что это организовала Настя, чтобы убрать Викулова. Так ведь?

— Вы об этом спросите Настю.

— Куда за вами заехать? — спросил Заместитель.

— Я буду в офисе. Накопились дела.

Я собиралась просмотреть личные дела всех сотрудников компании, пока я только успела посмотреть личные дела Насти, Малого Ивана и Заместителя.

Заместитель вышел. Мне была нужна срочная консультация Насти.

— Я еду с Александром Петровичем ужинать, — сообщила я ей.

Настя задумалась.

— Ему что-то от тебя надо, — наконец сказала она.

«А может быть, я ему нравлюсь?» — хотела я ей ответить, но промолчала.

— Он наверняка спросит тебя, какую роль я выполняю в управлении компанией. Запомни: никакой!

— Конечно никакой, — подтвердила я.

Настя усмехнулась, что-то ей в моем ответе не понравилось.

— Хотя ты никакой роли не играешь, — сказала я, — я готова выслушать твои инструкции.

— Меньше говори и больше слушай.

— А если он пригласит меня к себе домой? — спросила я.

— Вряд ли, — засомневалась Настя.

— Ну, а если?

— Тебе с ним хочется переспать?

— Да. С самого начала, как только я его увидела.

— Знаешь, какие самые большие сложности с женщинами в разведке? — спросила Настя.

— Какие?

— Чтобы ложилась с теми, кто не нравится, но с кем надо лечь, и не ложилась, с кем хочется, потому что это чаще всего ведет к провалу.

— Но я не разведчица, я нормальная учительница, временно исполняющая обязанности президента компании.

— Поступай как хочешь, но не проговорись, что отец в Швейцарии, мы ведь до сих пор не знаем, кто информатор в компании.

— Не проговорюсь, — пообещала я.

Всю вторую половину дня я потратила на изучение личных дел сотрудников компании. Я не думала, что биографии, трудовые книжки, анкеты так много могут рассказать о компании, о влиянии на ее деятельность отдельных работников и целых группировок.

Зная дату регистрации компании, я не обнаружила ни одного работника, кроме Насти, которые бы работали в компании со дня ее основания. Как минимум один состав работников сменился. Это и понятно. Дело новое, приходят и случайные люди, шла утряска, притирание по деловым и личностным качествам.

Меня интересовало, кто появился с приходом Заместителя. Через три месяца после его прихода наполовину обновился состав директоров. Пришли однокурсники Заместителя по Финансовой академии.

Я очень внимательно изучила дело юриста и обрадовалась своему открытию. Юрист оказалась женой брата Заместителя. Выйдя замуж, она сохранила свою девичью фамилию Подвойская. Из революционной династии, она, по-видимому, гордилась своей родословной, как гордятся сейчас своим происхождением многие русские, вдруг вспомнив, что их прадеды были князьями и графами, а уж дворянами — обязательно.

Внимательно изучая дело Заместителя, я обратила внимание, что пять лет выпали из его биографии, правда было указано, что в это время он учился в аспирантуре и защищал диссертацию. Но в аспирантуре обычно платят стипендию три года, а потом отчисляют, к тому же не было указано очная это была аспирантура или заочная. Если заочная, то, значит, Заместитель не хотел афишировать свою деятельность в эти пять лет…

Из биографии Заместителя я еще узнала, что его отец — армейский генерал, служил в Германии, и Заместитель десять детских лет прожил в Германии, там же закончил среднюю школу, год проучился в Берлинском университете и перевелся в Финансовую академию в Москве.

Приближалось время ужина, но у меня не была решена проблема с одеждой. Можно было пойти, конечно, и в джинсовом пиджачке, в котором я вышла сегодня на работу. Этот пиджак я носила редко, его пять лет назад привез отец. Но за эти пять лет джинсовые пиджаки, по-видимому, вышли из моды, во всяком случае, пока я ехала на работу, я на улицах не увидела ничего подобного. Модные девицы шли в джинсовых безрукавках, в узких джинсах, но это была рабочая одежда, а в ресторан, даже на деловую встречу идти в джинсовом пиджаке, вероятнее всего, не принято. Я решила проконсультироваться с Настей, но загорелась третья клавиша на переговорном устройстве, меня вызывал Малый Иван.

— Заходи, — сказала я.

Малый Иван показался мне несколько смущенным, таким я его еще не видела.

— Вера Ивановна, спасибо, что вы познакомили меня с Риммой.

— Насколько я помню, ты с ней познакомился сам, и вы договорились в первые три минуты.

— Но ведь это вы все высчитали, что мне нужна именно такая женщина. Я счастлив, может быть даже влюблен. Я провел замечательный вечер, ночь и утро и с нетерпением жду, что через два часа снова встречусь с ней.

— Послушай, — сказала я, — это для ликвидации собственной безграмотности… Чем же так замечательна Римма, что мужики так на нее западают?

— Она настоящий партнер.

— Я про это читала в пособиях по сексологии, но, честно говоря, не очень понимаю. Это поддается анализу?

— Конечно, — ответил Малый Иван. — Партнерство, в первую очередь, предполагает полную откровенность между партнерами, когда ничего не скрывается, ты и партнер — одно целое. Я и она, она и я.

— А как же любовная игра, узнавание, завоевание, ожидание того сладостного мига, когда она перестанет сопротивляться и отдастся тебе?

— Для некоторых мужчин, наверное, существует и такое. Мужчина — охотник, женщина — дичь. Но сегодня так много борьбы и противостояний, которые мужчина преодолевает каждый день, что на любовную охоту уже не остается ни сил, ни желаний.

— Значит, получается: увидел мужчина женщину, а женщина мужчину и — или сразу «да», или сразу «нет»?

— Конечно.

— Но ведь можно и ошибиться?

— Но можно и поправить ошибку.

— Я рада за тебя.

— Я тоже.

Я достала свою электронную книжку и в деловой дневник занесла одно слово — «Римма». Не хотелось бы услышать от нее совсем противоположное тому, что чувствовал Иван. Мне совсем ни к чему очередное его разочарование, он мне нужен в хорошей рабочей форме. А пока я должна была решить свою проблему. Я вызвала Настю и спросила:

— В таком виде можно идти в ресторан?

— Можно, — ответила Настя, — но только миллиардеру или мировой знаменитости. Потому что миллиардерам и знаменитостям все можно, а тебе — нельзя.

— Какой выход? — спросила я.

— Надо заняться своей одеждой. Отец на это выделил деньги помимо твоей периодической зарплаты.

— Но за сорок минут эту проблему не решишь!

— Почему же? — не согласилась Настя. — В комнате отдыха есть шкаф с вещами Полины, она держала их на тот пожарный случай, который выдался сегодня тебе. Но ее одежда на два размера меньше твоей, а обувь — на два размера больше. Попробуем что-нибудь поискать…

Мы прошли в комнату отдыха. Настя открыла шкаф и выбросила на тахту юбки и блузки.

— Начнем с юбок, — решила она. Выбрала две широкие юбки, расширяющиеся внизу.

Конечно, ни одна из юбок на поясе не сошлась, я никогда не была манекенщицей. Настя взяла ножницы, надрезала юбки на поясе и скрепила скрепками, как скрепляют листы бумаги.

— Даже оригинально, — сказала она, осмотрев сделанное. — Надевай.

Я надела юбку, бедра и ягодицы обтянулись прохладным нежным шелком.

— Слишком выпирает, — засомневалась я.

— Если есть чему выпирать, должно выпирать. Чего скрывать-то? Покажем товар лицом.

— Если задницу называть лицом, — начала я.

— Так это и называется, — сказала Настя. — Не верь, когда мужики называют глаза зеркалом души, я тебе об этом уже говорила, но повторение — мать учения. Конечно, они смотрят и на лицо, но потом они всегда опускают глаза. Снимай свою блузку и померь эту.

Я сбросила блузку, Настя критически осмотрела мой черный лифчик.

— Года два стираешь его? — спросила она.

— Пять, — ответила я.

Я надела блузку. По-видимому, просторная на Полине, блузка обтянула мне плечи. К тому же под полупрозрачным сиреневым шелком лифчик резко выделялся.

— Сними лифчик. — Настя посмотрела на часы.

Я сняла лифчик, надела блузку. Сквозь шелк просматривались контуры грудей, а соски даже выпирали через шелк.

— Очень видно…

— Замечательно, — ответила Настя. — Грудь женщины видят только младенцы, но потом они вырастают, и зачем же их лишать такого удовольствия?

Настя выбрала туфли, натолкала туда бумажных салфеток, утрамбовала большим декоративным карандашом, который больше напоминал средних размеров дубинку.

Я надела туфли, и они оказались мне впору. Я посмотрела на себя в зеркало. Молодая, красивая, полная сил женщина, правда с чуть скучной прической. Настя распустила мои волосы на плечи, включила фен.

— Вечер продержится, — пообещала она, осмотрела меня и заключила: — Вполне готова к употреблению!

— У нас будет деловой разговор.

— Вначале обязательно, а потом — ни одна женщина не знает, чем закончится самый деловой разговор.

— Я знаю.

— И ты не знаешь, — ответила Настя. — Я тебе завидую. Ты идешь охотиться на настоящего зверя. Убей его.

— Охотники нынче повывелись, — ответила я почти словами Малого Ивана. — Остались в основном спортсмены, и то для них важна не победа, а участие. Победил — хорошо, не победил — будет следующая попытка со следующей женщиной. Ты же мне это сама говорила.

— Не помню, — сказала Настя. — Но Будильник — из охотников.

Я вышла из офиса, как и договорилась с Заместителем, минута в минуту. Он уже ждал меня. Когда мы входили в ресторан, уже почти заполненный, я почувствовала себя раздетой под взглядами мужчин. Здесь рассматривали, не скрывая, что рассматривают.

— Здесь всех так осматривают? — спросила я.

— Да, — подтвердил Заместитель, — потому что сюда приводят женщин только экстракласса.

— Тогда им сегодня не очень повезло.

— Наоборот, они поражены. Обычно женщины в таких местах ростом не ниже ста восьмидесяти. Вы маленькая, но есть на что посмотреть.

— Об этом вы мне расскажете поподробнее.

— Обязательно, — пообещал Заместитель.

Столы закрывались диванными спинками, и как только сели, мы уже никого не видели и нас никто не видел.

— На вас сегодня замечательный наряд, — сказал Заместитель. — Почему вы не ходите так каждый день?

— Это одежда Полины. Я не рискнула идти в ресторан в джинсовом пиджаке.

— Но Полина, — начал Заместитель и замолчал, наверное понял, что если продолжать сравнения, то я явно проиграю «Мисс России-92».

— Конечно, все узко, — сказала я, — юбку в поясе пришлось надрезать и заколоть скрепками. — Я показала ему на скрепки. — В туфли пришлось натолкать бумаги. Подошла только блузка, и то я стараюсь сильно не дышать, чтобы она не расползлась по швам.

Заместитель рассмеялся:

— Вы удивительная женщина, я никак вас не пойму…

— То ли дурочка, то ли очень хитрая? — подсказала я.

— То, что вы не дурочка и что хитрая, я понял почти сразу. Но я ничего про вас не знаю, расскажите, пожалуйста.

Подошел официант, подал карту и отошел. Заместитель протянул мне карту и сказал:

— Выбирайте.

Я заказала салат из крабов и устрицы, о которых только читала в иностранных романах и не знала, какие они на вкус, хотя Римма, у которой был более значительный ресторанный опыт, уверяла, что их устрицы ничем не отличаются от наших черноморских мидий. Вино я доверила выбирать Заместителю, потому что в винах ничего не понимала и не очень любила.

— Так расскажите о себе, — повторил свою просьбу Заместитель, когда еда была заказана.

— Давайте договоримся, — предложила я, — говорить по возможности правду.

— Объясните, что такое «по возможности»? — попросил Заместитель.

— Объясняю. Вы ведь в первый же день дали задание юристу все узнать про меня. И узнали о моем неудачном замужестве с Рапопортом и еще более неудачном с Милёхиным. Вы узнали, какая я в школе, единственное, что не удалось узнать, — кто мой любовник. У меня нет любовника. Теперь вы знаете обо мне все.

— А от кого вы узнали, что я знаю…

— Я прослушала пленку вашего разговора с юристом.

— Кстати, о юристе. Я бы не хотел, чтобы она уходила из компании. Она ведь переменила свое отношение к вам?

— Переменила, — согласилась я. — И юрист она хороший. Я только не уверена, что такая мощная группировка из ваших соучеников по академии и родственников…

— Уточните о родственниках, — перебил Заместитель.

— Юристка ведь жена вашего брата.

— Брат с нею развелся уже два года тому назад, но все равно ведь всегда хорошо, когда в команде единомышленники.

— Не всегда, — не согласилась я. — Когда собираются единомышленники одного человека, этот человек начинает навязывать другим свои решения. А если они неверны? Единомышленники не всегда критичны.

— Понятно, почему вы обновили почти наполовину совет директоров. Но ваши единомышленники тоже ведь не критичны?

Мы ужинали и говорили. Мы даже не смотрели друг на друга, правда Заместитель не забывал подливать мне вина.

— Наверное, — согласилась я. — Но теперь, когда создана система противовесов, можно надеяться, что совет директоров, вероятнее всего, примет взвешенное решение.

— Взвешенное решение — это почти всегда стереотипное решение. В бизнесе иногда нужен риск. Как говорит Настя: последним смеется тот, кто стреляет первым.

— До нее это сказал генерал Лебедь.

— Насколько я понимаю, приказ о вашем двухмесячном председательстве — уловка, чтобы вас два месяца не трогали, а из компании вы уходить не собираетесь? — Заместитель теперь смотрел на меня сосредоточенно, чуть прищурив глаза, так смотрят мальчишки, когда играют в городки: бита уже поднята, через секунду ее метнут, чтобы выбить самую трудную фигуру.

— Пока я дальше двух месяцев не загадываю.

— Заглядываете, заглядываете, — не согласился Заместитель. — Но неужели вы думаете, что не через два месяца, а даже через два года вы сможете руководить компанией?

— Конечно смогу, — ответила я и рассмеялась, потому что хотела сказать «конечно не смогу», но я не заметила, что уже довольно много выпила.

— Я только недавно стал понимать, — сказал Заместитель, — что такое «загадочная русская душа».

— И что же это такое? — спросила я, надеясь услышать что-нибудь лестное о себе.

— Отсутствие инстинкта самосохранения. Ничего не жалко. Ничего никогда не было, а если что-то и появляется, то не берегут. Если проигрывают, надеются на авось — а вдруг повезет и снова выиграю. А если выигрывают, то не боятся потерять. Жили ведь хуже, можно и снова так жить.

— Можно, — согласилась я. — Таких, кто живет, как вы, в России немного, два-три процента.

— Но я и работаю, как не работают остальные девяносто восемь процентов.

— Очень интересно, Александр Петрович, расскажите о себе, я ведь о вас ничего не знаю.

— Ну, вы же слушали пленки.

— Только одну, когда девица говорит, что она нагнулась, и вы… И как ей было хорошо.

— Мне тоже, — ответил Заместитель.

«А ведь поругаемся», — подумала я. Мне этого очень не хотелось.

— Простите, — сказала я.

— За что? — спросил Заместитель.

— За все. Скажите, что вы хотите, и я все сделаю для вас.

— Я чего-то перестаю понимать. Что вы можете сделать для меня?

— Все. Чего вы хотите? Когда я смотрю зарубежные фильмы про таких молодых и честолюбивых героев, как вы, у них всегда есть конкретная цель. Я недавно видела фильм на видео про молодого управляющего. Он хотел стать совладельцем компании, подставил ее, потом спас, и благородный владелец сделал его совладельцем, к тому же дочь хозяина влюбилась в него, он на ней женился и стал владельцем, а отец дочери, хозяин компании, оказывается, давно хотел спокойной жизни, он оставил все зятю, а сам уехал на ферму разводить бычков. Хотите такой вариант?

— Для этого варианта вы должны влюбиться в меня.

— А я влюбилась сразу, с первого взгляда, как только вас увидела впервые в институте Склифосовского.

— Неужели?

— Честное слово.

— И что же было потом?

— Потом я поняла, что такие крутые парни на учительницах не женятся и даже не заводят любовниц-учительниц.

— Но вы сейчас не учительница. Вы — исполняющая обязанности президента компании.

— Но психология учительницы все равно осталась.

— Обычно я довольно быстро разбираюсь в людях, а если женщины делают первый ход, то можно обычно просчитать как минимум еще пять последующих ходов, но вас я не понимаю, — сказал Заместитель.

— Я учительница и умею объяснять. В следующем нашем разговоре я вам все растолкую. Вы поймете. Когда я объясняю, понимают даже самые тупые. Но сегодня у меня к вам просьба. Можно я посплю? Мне надо минут пятнадцать. У меня такая особенность. Мне надо или пятнадцать минут, или два часа, как я себя запрограммирую. Вы можете пока поговорить с кем-нибудь из ваших знакомых, а я посплю.

Как всегда, когда я выпью и нервничаю, мне захотелось спать, к тому же диван, на котором я сидела, был мягкий и с удобными подушками.

Я сбросила туфли, подложила под голову подушку и уснула, посмотрев на часы.

Когда я проснулась, Заместитель сидел в том же положении, только курил сигару. Я впервые видела его курящим.

— Вы курите? — удивилась я.

— Не больше двух сигар в неделю, — ответил он.

Я посмотрела на часы и поняла, что проспала больше часа.

— Простите, — сказал Заместитель, — я не рискнул разбудить, вы так уютно спали.

— Нам пора ехать.

— Успеем выпить кофе, — успокоил меня Заместитель.

После кофе усталость исчезла. Официант подал счет, Заместитель подписал его не глядя.

— Вы всегда подписываете, не глядя? — спросила я.

— Здесь не обманывают. К тому же я учредитель этого клуба. А в уставе клуба записано: если официант ошибается дважды, он увольняется.

Заместитель при выходе из клуба дал ключи от машины парню в летней камуфляжной форме, и тот подогнал машину к подъезду. За день город нагрелся. В машине было тоже душно, я попыталась открыть окно.

— Не надо, — сказал Заместитель. — Я включил кондиционер.

Мне показалось, что Заместитель вел машину слишком медленно, но стрелка спидометра стояла на цифре шестьдесят. Хорошая скорость для московских переулков.

Я запомнила, что мы пересекли Песчаную улицу. Справа был небольшой парк с кинотеатром «Ленинград». Здесь жила моя подруга, и мы с нею часто смотрели в этом кинотеатре фильмы.

Мне показалось, что сзади идущая машина дважды мигнула фарами, по-видимому предупреждая об обгоне, потому что через секунду на большой скорости обогнала нас, и в этот момент, почти перед капотом машины Заместителя возник мужчина. Заместитель резко затормозил. Меня бросило вперед, но удержал на сиденье ремень безопасности, Заместитель застегнул его на мне, как только мы сели в машину, но сам не пристегнулся.

Я видела, что обогнавшая нас машина тоже резко затормозила, из нее выскочили двое мужчин и побежали к нам.

Еще через мгновение они вытащили Заместителя из машины, и он согнулся от удара, но увернулся от куска трубы в руках другого.

Мужчина, из-за которого так резко затормозил Заместитель, распахнул дверцу с моей стороны и пытался вытащить меня из машины, но я не вытаскивалась из-за пристегнутого ремня. Я чувствовала его дыхание и запах плохого дезодоранта. Он сообразил наконец и попытался отстегнуть ремень.

Наверное, каждая женщина много раз проигрывала ситуацию, когда на нее нападают и пытаются отобрать сумочку. Поэтому я даже не сопротивлялась, только изо всех сил прижимала сумочку к груди. И тут я вспомнила о браунинге, пожалела, что это пистолет, а не револьвер, но успела открыть сумочку, выхватить браунинг, передернуть затвор, загоняя патрон в ствол. Нападавший отстегнул ремень, но, услышав щелчок передернутого затвора, отступил. Я видела его застывшие глаза, но в доли секунды просчитала, что если нажму на курок, то снесу ему половину черепа. Я сместила браунинг вниз и влево и выстрелила ему в правое плечо. Если у него есть оружие, то он не сможет пользоваться правой рукой. Но он уже бежал через пустырь к строящемуся дому, петляя, наверное в ожидании, что я буду стрелять ему вслед. Я уже обошла машину спереди и оказалась за спинами напавших на Заместителя. Он стоял на коленях, и его били ногами. Передо мною был мощный парень с огромной спиной и огромными ногами. В такую ляжку промахнуться с двух метров было невозможно. Я выстрелила, парня повело, и он почему-то встал на колени. Третий бросился к машине. Он пробежал мимо меня, и я, как по движущейся мишени, почти автоматически опустила ствол ниже его поясницы и выстрелила. Он упал, не добежав до машины. Потом, много раз вспоминая случившееся, я пыталась понять, почему действовала так разумно, будто я много раз была в перестрелках. И потом, когда моя жизнь изменилась, я все-таки поняла. Я не думала о себе, я думала о нем, безоружном, его били ногами, я понимала, что это больно и страшно, и защищала его.

Я представила, как мы сядем в машину и как эта толстая махина, так и не вставая с колен, достанет пистолет, пробьет баллон машины и спокойно расстреляет нас.

Заместитель встал с колен, его качнуло, и я поняла, что он, в лучшем случае, в нокдауне. Вести машину, наверное, сможет, но соображать — вряд ли.

Я приставила браунинг к затылку парня, задрала куртку и увидела заткнутый за ремень револьвер.

Я взяла этот револьвер, который удивил меня коротким стволом: ствола практически не было, но по тяжести и ширине дула я поняла, что это револьвер неизвестной мне марки, крупного калибра, и швырнула его в кусты. Теперь, чтобы найти револьвер, понадобится время.

— Машину вести сможешь? — спросила я Заместителя.

Он молча сел за руль. Когда я начала стрелять, сзади показалась еще одна машина, но при втором выстреле она остановилась, водитель включил заднюю скорость и, надрывно завывая, почти мгновенно исчез за поворотом. Нормальная реакция. Когда стреляют, каждый старается оказаться подальше от пуль.

Заместитель тронул машину, набрал скорость, мы выскочили на улицу Алабяна, пересекли Ленинградское шоссе, повернули на Красноармейскую улицу. Я смотрела назад. Нас никто не преследовал.

Заместитель свернул в переулок, я узнала химчистку, потом проехал между домами и остановился у современной семнадцатиэтажки, построенной лет пять назад.

Только в лифте я увидела его разбитые, вспухшие губы, ссадину над бровью.

Заместитель открыл дверь, и мы вошли в квартиру. Такие квартиры я видела в модных журналах для женщин. Холл по площади был равен трем моим квартирам. Мне вначале показалось, что вся квартира состоит из огромного холла, но потом обнаружились большая кухня, кабинет и две спальни.

Заместитель открыл бар.

— Вы что будете пить? — спросил он.

— Что-нибудь покрепче.

Заместитель достал виски, принес из кухни ведерко со льдом, себе налил довольно много, по пузатому бокалу я не могла определить точно, но не меньше двухсот грамм.

— Мне треть от вашей порции, — попросила я.

И, как ни странно, он отмерил ровно треть.

— Где у вас аптечка? — спросила я.

Он показал мне дверцу вмурованного в стену шкафчика.

Я нашла йод, перекись, бактерицидные пластыри, вату, бинты.

— Сними рубашку, — сказала я. Он снял. Уже просматривались будущие гематомы на плече, на руке, полоса от удара по спине трубой. Я обработала кровоточащие места перекисью, залила йодом.

— Откуда такой профессионализм? — спросил Заместитель. Он начал приходить в себя.

— У меня мать — хирургическая сестра. Надо позвонить в «Скорую помощь», сказать о тех, кто остался на дороге.

— И что сказать? — спросил Заместитель. — Что мы убили как минимум двоих, приезжайте, может быть кто-нибудь остался в живых?

— Может быть, и так, — ответила я и пошла к телефону.

— Не так. Вначале позвони Игорю. Он профессионал и знает, как надо поступать в таких случаях.

— Я не знаю телефона тира, где он сейчас.

— Я знаю. — Заместитель открыл небольшую электронную книгу и на листке написал мне номер. Наверное, Заместитель был прав, в зарубежных фильмах всегда вначале звонили адвокатам. К тому же я не особенно беспокоилась о нападавших. Один ранен в плечо, один в ляжку, третьему я попала, вероятно, в ягодицу.

Я набрала номер тира и попросила позвать к телефону Игоря. Он подошел сразу.

— На нас напали, когда мы поворачивали на Алабяна, ехали с Песчаной. Я стреляла. Один убежал. Двое остались лежать. Я могу позвонить в «Скорую помощь»?

— Где вы? — спросил Игорь.

— У Будильника, — ответила я, но тут же поправилась: — Я звоню из квартиры Александра Петровича.

— В «Скорую помощь» и милицию с квартирного телефона не звонить, — предупредил Игорь. — Я позвоню из автомата. Я буду у вас через десять минут.

— Адрес продиктовать? — спросила я.

— Я знаю, — ответил Игорь и повесил трубку.

— Что он сказал? — спросил Заместитель.

— Что приедет через десять минут и что адрес он знает. Я думаю, и к тебе надо вызвать «Скорую помощь», возможны переломы, а уж легкое сотрясение мозга есть наверняка.

— Никакого вызова не надо. Будем ждать Игоря.

И мы ждали, посматривая на часы. Никогда я еще не чувствовала, что время тянется так медленно. Наконец раздался звонок в дверь.

Игорь вошел и сказал:

— Дай пистолет.

Я достала браунинг. Он еще пах порохом. Игорь смочил бинт водкой, тщательно протер пистолет, завернул в носовой платок и положил в карман.

— Он уже не мой? — спросила почему-то я.

— Забудь про него. Этого пистолета нет и не было. Ну, что ты так смотришь? Эта игрушка подмочена. Я от нее избавлюсь сегодня же. А теперь — в подробностях!

Я рассказала все, что запомнила.

— Один, значит, убежал. Может быть, в шоке? Некоторые даже с простреленным сердцем пробегают несколько метров, — предположил Игорь.

Я промолчала. Не могла же я рассказывать Игорю, что там нет никого с простреленным сердцем. Стреляя в первого, я сместила пистолет влево, чтобы попасть в плечо, второй точно получил пулю в ляжку, третий, скорее всего, в левую ягодицу. Услышав все это, Заместитель наверняка подумал бы, что я чудовище, монстр, чтобы в экстремальной ситуации просчитывать каждый выстрел. Мужчины почему-то считают, что все женщины так эмоциональны, что не ведают, что творят. Вековое мужское заблуждение. Может быть, женщины и живут дольше мужчин, и выживают в ситуациях, в которых мужчины погибают, потому что хорошо просчитывают последствия. Это заложено природой — выжить и сохраниться. Когда у моего соседа потерялся кобель ризеншнауцер, он очень переживал. «Если бы у меня была сука, — говорил он, — я бы не беспокоился. Сука выживет в любых ситуациях. Найдет еду на помойках, отберет у более слабых, приживется у кого-нибудь. Кобель запрограммирован на верность, он, как солдат, который дал присягу, он будет искать меня, дом, перебегать дороги и или попадет под машину, или подохнет с голоду, потому что я приучил его не брать пищу из чужих рук».

— Я позвонил в «Скорую». Мои ребята держат это на контроле. Но сейчас вам здесь оставаться небезопасно. Я отвезу Веру Ивановну к Насте, а вы переночуете у меня, — предложил Игорь.

— Ну уж нет, — сказал Заместитель. — Никуда я не поеду. И пусть попробуют сюда сунуться. Все получат по полной программе.

Заместитель ушел в свой кабинет и вынес оттуда, как носят дрова, сразу три ружья и три патронташа. У отца были ружья, и я сразу определила: пятизарядный «винчестер», трехствольный «зауэр» — два ствола под дробовые патроны, один — ствол с нарезами под патрон с пулей, помповое ружье, без приклада с пистолетной ручкой и маузер в деревянной лаковой кобуре.

Игорь вынул из кобуры маузер.

— Откуда эта историческая реликвия? — спросил он.

— Именное оружие моего отца от маршала Рокоссовского.

Заместитель вначале зарядил «зауэр», потом начал заряжать помповое ружье.

— При зарядке оружия ствол должен быть направлен в стену, — предупредил Игорь.

— Я знаю, — ответил Заместитель и направил ружье в стену.

Зарядив все три ружья, он категорически заявил:

— Все. Я в эти игры больше не играю. Я буду защищать себя и Веру. — Он подумал и добавил: — Ивановну. Но можно и без Ивановны. Я никуда не поеду. И она останется здесь. Я ее защищу. Ночевать она будет в комнате для гостей.

Игорь молчал, молчала и я. Я хотела остаться. Я знала, что между мною и им должно произойти, я это чувствовала. Если он хочет меня защищать, я готова, чтобы меня защищали, я мечтала, чтобы меня защищали. Правда, я тут же прикинула, что, если на нас нападут, я, пожалуй, воспользуюсь маузером. Пистолет, конечно, тяжелый, но не намного тяжелей спортивного ТОЗ-71.

— Хорошо, — сказал Игорь, — если Вера Ивановна согласна.

— Я согласна, — ответила я.

Наверное, надо было сказать, что я устала и никуда не хочу ехать, но я не стала говорить это. Почему я должна что-то объяснять? Я хотела остаться и останусь.

— И последнее, — сказал Игорь, — кто знал, что вы едете ужинать в «Улитку»?

Игорь вырвал из блокнота два листка и протянул мне и Заместителю.

— Напишите, кому вы говорили, что едете в «Улитку».

Я написала Настю и Игоря. Что написал Заместитель, я не видела.

— У меня единственная просьба, — сказал Игорь, — не открывать двери ни соседям, ни знакомым, ни родственникам, ни друзьям.

— Это почему же? Я своим друзьям доверяю, — запинаясь, произнес Заместитель, и я поняла, что на него начал действовать алкоголь.

— Потому что под дулом пистолета даже самый верный друг скажет, что он один и зашел, потому что был в гостях этажом ниже. И еще: вы не должны выходить сами, пока не приеду я и все не проверю. Меня вы увидите в глазок. Позвоню я один длинный и четыре коротких звонка.

— В детстве я обожал играть в шпионы и диверсанты. Но я давно вырос.

— Если вы выросли, — спокойно ответил Игорь, — то не должны исключать, что взрывчатка может быть подложена под дверь. Дверь ваша килограммов двести. Ударной волной эта дверь впечатается в стену гостиной, впечатав и вас тоже. После таких травм обычно не выживают.

— Ну, блин, — выругался Заместитель. — Завтра я хочу разобраться с этой ситуацией по полной программе. Я сам встану на уши, но и МВД, и ФСБ, и вас я тоже поставлю на уши. Все. Хватит.

— Парадом будете командовать вы? — спросил Игорь.

— Да, — подтвердил Заместитель.

— До завтра, — сказал Игорь и посмотрел на меня. Я еще могла уйти с ним. Но я сделала вид, что не поняла.

Я прошла в гостиную, пить виски мне не хотелось. От напряжения мне, как всегда, захотелось спать.

— Я хочу спать, — сказала я Заместителю. — Если вы мне дадите плед, я устроюсь на этом диване.

— Идемте, я покажу вашу комнату.

Я прошла в комнату для гостей. В комнате стояла одна большая кровать.

Выйдя из ванны, я внимательно исследовала полку с духами и кремами. Признаки присутствия женщины я увидела сразу, но было похоже, что оно не постоянное. Самый необходимый минимум, почти как в походе: зубная щетка, крем для рук и для ног, лосьон для очистки макияжа. Я не могла только объяснить наличие шампуней.

Я закуталась в махровый халат и вышла из ванной, почти уверенная, что он уже спит. Но он сидел за компьютером в своем кабинете и работал. После обильного ужина, драки со стрельбой на дороге, выпитой как минимум половины бутылки водки он работал. Среди мужчин, окружающих меня — мужей подруг, учителей, соседей, родственников, — таких не было. Если уж пили не до скотского состояния, добирались домой и тут же заваливались спать, на утро мучались похмельем, с трудом уходили на службу, ждали вечера, чтобы выпить, и только через сутки приходили в нормальное состояние.

Я прошла мимо тихо, чтобы он не заметил, но в спальне поняла, что расхотела спать. Правда, горячая ванна всегда почему-то не успокаивала меня, я становилась бодрой и энергичной. Я никогда не принимала снотворное; если не спалось, я читала, меня обычно хватало минут на двадцать. Чаще всего перед сном я читала исторические романы. Я вообще очень пунктуально читала все описания костюмов, оружия, и подробности меня усыпляли.

Я надела халат и прошла к кабинету.

— Александр Петрович, — сказала я, — дайте почитать что-нибудь историческое или журнал с картинками, а то не могу уснуть.

— А почему историческое? — спросил он.

— Меня укачивают подробности описаний.

Заместитель протянул мне книгу Александра Дюма о его посещении России и несколько толстых иллюстрированных журналов. Я выбрала женские: «Космополитен», «Домашний очаг», «Лизу» и «Аллу».

За последние годы появилось десятка два женских журналов. Римма покупала «Космополитен» и отдавала после прочтения мне.

Почти все журналы были похожи хорошей полиграфией, замечательными фотографиями, новыми рецептами по приготовлению еды, статьями о моде и о сексе. И хотя большинство журналов были рассчитаны на женщин от семнадцати до тридцати, но их читали и сорокалетние, и шестидесятилетние, и, что меня удивляло, особенно внимательно читали статьи о сексе, рекомендации, как вести себя в постели с мужчиной, как удержать мужчину в семье, как завоевать мужчину, как понравиться. Психологи и сексологи давали советы, рекомендации, разбирали ситуации.

Я тоже читала все эти рекомендации, но мне ни разу не удавалось применить их в жизни. В ситуации с мужчинами, в которых оказывались героини журнальных статей, я почему-то не попадала, а если изредка что-нибудь подобное случалось, я просто не успевала их вспомнить и использовать. Для этого нужны были длительные романы и совсем другие мужчины, которые не встречались в моей жизни. Заместитель был первым из этой журнальной категории, но я его, по-видимому, не очень, а может быть и совсем не интересовала, потому что, дав мне Дюма и журналы, он снова застучал по клавишам компьютера.

Я прошла на кухню, поколебалась, выбирая между апельсиновым соком и темным пивом, выбрала пиво и, прихватив три бутылки пива и два пакета с орешками, направилась к себе в комнату.

Я разделась, налила пива и стала рассматривать журналы. Для чтения я выбрала эротический разворот со статьей «Позиции в постели». О позициях я читала и раньше, но моя семейная жизнь с Милёхиным опыта мне не прибавила. Милёхин задирал мне ноги и делал свое мужское дело, нисколько не задумываясь обо мне. У меня начинала болеть поясница, и я переставала получать всякое удовольствие. Я даже решила посоветоваться с Риммой.

— Если он интеллигентный мужчина, — объяснила мне Римма, — я первая его спрашиваю: как ты хочешь? И он делает, как ему приятно. Но во второй раз интеллигентный мужчина обычно спрашивает: а как ты хочешь? Я ему говорю и получаю удовольствие по полной. Это очень раскрепощает мужчину, потом и он предлагает, и я тоже.

— А если это только один раз? — спросила я.

— Один раз не интересно. С разовыми я обычно знакомства не продолжаю.

— А если это твой муж?

— А вот с мужем, как с учениками, надо научить раз и навсегда, чтобы запомнил и выполнял.

Милёхин обучению не поддавался, и, когда я его застала со своей подругой, я даже обрадовалась — у меня появился повод рассчитаться с ним. Несколько лет замужества меня ничем не связали с ним: я не ждала, чтобы он лег рядом, я не ждала его с работы, потому что он всегда приходил в подпитии, становился разговорчивым, а говорить нам с ним было не о чем, он ничего не читал, а обсуждать вместе просмотренные телевизионные передачи я не любила. С каждым годом жизнь дорожала, а он все меньше приносил денег, и я однажды подумала: а почему я живу рядом с этим мужчиной, который мне совсем не интересен? Только потому, что у нас дочь, и потому, что наши отношения оформлены в организации, которая раньше называлась загс — отдел записи актов гражданского состояния или содержания, я так и не уточнила?

Я допила вторую бутылку пива, подсоленные орешки возбуждали жажду. Когда я услышала шаги Заместителя, я крикнула:

— Александр Петрович, принесите еще пива!

Он принес пива, блюдо с солеными сухариками и крохотные бутерброды с ветчиной и селедкой. Все это стояло на деревянном, тоже крохотном столике, который он поставил передо мною, такие столики я видела только в кино. На них подавали юным леди в постель кофе.

Заместитель поставил столик так, что я полусидя налила себе и ему пива.

— Первый раз в жизни мне подают в постель на таком столике, — сказала я.

— А бутерброды с селедкой в постель вам часто подавали? — спросил он.

— Тоже в первый раз.

Перед тем как он вошел в комнату, я натянула простыню, прикрыв грудь и даже плечи.

Но когда он ставил этот столик, простыня сползла. Я попыталась натянуть простыню, но ее придавил столик.

Я видела его напряженный взгляд и поняла, что он рассматривает мою грудь, которую уже не прикрывала простыня.

— У меня замечательная грудь, — сказала я. — Но если вы приподнимите этот столик, то я ее слегка прикрою.

— Не надо, — сказал он и улыбнулся. — У вас очень красивая грудь, и на нее приятно смотреть.

Мы пили пиво и молчали. Я понимала, что это состояние не может продолжаться долго, и, скорее всего, он сейчас скажет мне: «Спокойной ночи». И уйдет. Потому, что столик мешал, а он вряд ли рискнёт его сам снять.

— Тогда погасите свет, — попросила я.

Он погасил ночник.

— И уберите столик.

Он убрал столик. Я сказала все, что могла сказать, и закрыла глаза.

Он лег рядом и оказался очень горячим и совсем голым. Чтобы убедиться, что он совсем голый, я протянула руку вниз и наткнулась на твердь мужской плоти, мне хотелось его потрогать, но я не решилась. Зато я решилась последовать совету Риммы и спросила:

— Как ты хочешь?

Он положил мне под живот две подушки, и я оказалась в абсолютно беспомощной позе. Он не торопился, и я расслабилась окончательно. И может быть, впервые в жизни поняла смысл той бессмысленной присказки: расслабься и получай удовольствие. И я его получила.

Потом мы лежали молча рядом.

— А у тебя только сигары или есть сигареты? — спросила я.

Он встал и достал из столика пачку сигарет. Мы с ним выкурили одну сигарету на двоих, и он шепотом спросил:

— А как хочешь ты?

Не знаю почему, но я любила позу, как я ее называю утробной: я подтягивала коленки к груди и напоминала, наверное, ребенка в утробе матери. А он был сзади, я его принимала всего.

В какой-то момент мне показалось, что я теряю сознание. А может быть, я мгновенно уснула после оргазма, который испытывала давным-давно с Борисом всего два раза в жизни.

Я проснулась, услышав голос Игоря.

— Ее надо будить, — говорил Игорь.

— Не надо, — отвечал он.

— Но через сорок минут совет директоров, — говорил Игорь.

— Я отменю.

— Отменять не надо, может быть перенести в связи с новой информацией? Все равно надо все предварительно обсудить.

Я слушала, как будто это меня не касалось. В щель между двумя шторами пробивался яркий луч солнца. Если совет через сорок минут, значит скоро десять.

— Поставь кофе! — крикнула я. — Я быстро приму душ, и можно ехать.

Я прошла мимо кабинета, не глядя на них, встала под холодный душ, вернулась в свою комнату, на одевание у меня ушло не больше двух минут.

На кухне уже стоял кофе — не растворимый, а настоящий, и сливки настоящие, и поджаренный хлеб.

Я еще раз осмотрела себя в зеркало. На меня смотрела молодая женщина с хорошим цветом лица, с темными кругами под глазами. Немного косметики не помешало бы, но косметички не было, и я надела темные очки. Когда я вошла в кабинет, Заместитель тоже был в темных очках. Игорь не выдержал и улыбнулся.

— Чего улыбаешься-то? — спросил Заместитель и снял очки. Левый глаз у него почти заплыл, и вся левая половина лица была зелено-лиловой.

— Так лучше? — спросил Заместитель.

— Вам надо в поликлинику, — ответил Игорь.

Заместитель набрал номер на мобильном телефоне и сказал:

— Настя, заседание совета директоров переносится на час. Извините, здравствуйте. Передать Вере Ивановне? Что хотите, то и передавайте, она рядом. — И он протянул мне телефон.

— Доброе утро, Настя, — сказала я. — Что ты хотела мне сказать?

— Ничего, — ответила Настя. — Жду от тебя рассказ с подробностями.

— Чуть позже. Мы выезжаем. Игорь с нами.

— Что-нибудь случилось? — обеспокоенно спросила Настя.

— Тебе ничего не сообщали?

— Абсолютно. Может быть, мальчик начинает зарываться, становится слишком самостоятельным?

— Может быть, — согласилась я и отключила телефон.

— А теперь давайте вашу информацию, — сказал Заместитель Игорю.

— Может быть, соберемся в более расширенном составе? — спросил меня Игорь.

— Состав, который принимает решения, — здесь. Говорите! — Заместитель был категоричен.

Игорь смотрел на меня и молчал.

— Говори, — сказала я.

— После того как нами был выделен Шахов, как наиболее вероятный конкурент, — начал Игорь, — я проследил связи сотрудников компании с Шаховым. С ним и его компанией контактировали все члены совета директоров, кроме Бессонова. Есть старое правило разведки: резидент не должен встречаться со своим осведомителем в местах, где их встреча может быть прослежена. Только в исключительных обстоятельствах осведомитель может встретиться с резидентом на конспиративной квартире и только в том случае, если такое решение принял резидент. Не встречаясь с Бессоновым, Шахов явно оберегал его репутацию. Но вчера он должен был сообщить о вашей встрече в «Улитке» и сообщил, хотя не мог выйти из офиса, потому что вел переговоры с одесситами.

— Как же сообщил? — спросил Заместитель.

— По телефону.

— Есть свидетели?

— Есть пленка.

— Значит, подслушивающие устройства не были сняты? — спросил Заместитель.

— Нет, не были сняты, — ответил Игорь. — А Бессонов позвонил на всякий случай из соседнего кабинета.

— Значит, и я прослушиваюсь? — спросил Заместитель.

— Нет, — ответил Игорь, — у вас оборудование снято.

— Когда? — спросил Заместитель. — Сегодня утром?

— Вчера вечером, — ответил Игорь.

— Мое предложение: сегодня сообщаем совету о Бессонове как о стукаче, и прилюдно выгоняем, — предложил Заместитель.

— Рано, — ответил Игорь. — С его уходом не только Шахов лишится источника информации, но и мы тоже.

Заместитель задумался.

— Согласен, — сказал он.

— Как могут развиваться события дальше? — спросил Игорь Заместителя.

— Вопрос о тендере будет решаться через две недели. Есть два вероятных претендента: наша компания и компания Шахова.

— У кого больше шансов получить тендер? — спросил Игорь.

— На сегодня — у Шахова.

— Почему? — спросила я.

— Потому что у нас нет главы компании. У вашего отца была безупречная репутация. В бизнесе верят в личность, которая себя уже зарекомендовала. По моим сведениям, Шахов постоянно использует анекдотическую ситуацию — во главе компании поставили учительницу. Если Иван Кириллович не появится в течение этих двух недель…

— Не появится, — подтвердила я.

— Это еще больше усложнит ситуацию.

— Мне было бы интересно посмотреть на этого Шахова и даже познакомиться с ним, — сказала я.

— Нет проблем, — ответил Заместитель. — Сегодня в шесть вечера мы приглашены на презентацию Гросбанка. Шахов там будет обязательно.

— Я тоже буду, — сказала я, но тут же спросила: — Александр Петрович, вы пойдете?

— Нет. Банк сомнительный.

— Я вас прошу: пойдемте со мною. Я ни разу не была на презентациях и не знаю, как себя вести.

— Как вам хочется, так себя и ведите.

— А как же я познакомлюсь с Шаховым? — спросила я.

— Вы возьмете Настю, она всех знает, — посоветовал Заместитель.

— Нет, это получится шерочка с машерочкой. Я вас умоляю, пойдемте.

— Хорошо, пойдемте, — согласился Заместитель, — но предупреждаю: удовольствия вы не получите, особенно если никого не знаете.

— Я вас знаю, а про остальных вы мне расскажете.

— Может быть, не надо? — предположил Игорь. — Особенно после вчерашней стрельбы.

— Им оказали медицинскую помощь? — спросила я.

— Их никого не нашли на месте. Но, по моим данным, у одного прострелено плечо, у другого — ляжка, а третьему располосовали ягодицу, вынимая пулю.

— И замечательно, — сказала я. — Посмотрим на реакцию этого Шахова.

— Реакции не будет, — заметил Заместитель.

Совет директоров Заместитель провел за полчаса. Когда совет закончился, в кабинет вошла Настя и сказала:

— Я обо всем договорилась.

Перед советом я ей сказала, что я иду на презентацию и мне нужно вечернее платье.

— Тогда вызывай Колю и поехали, — сказала я.

— Поедем вдвоем, — ответила Настя. — Это интимный процесс и обойдемся без свидетелей.

Настя привезла меня на Арбат в один из самых дорогих салонов. Нас уже ждала женщина лет тридцати, тонкая, гибкая, в легком простеньком шелковом платье, с сумкой-портфелем. Я такие видела в журнале «Космополитен». Портфельчик стоил пятьсот долларов.

— Мила, — представилась женщина.

— Вера, — сказала я.

К нам вышел мастер-парикмахер, молодой человек лет двадцати пяти. Я его определенно видела. Значит, он мелькал в телевизоре не один раз. Мила достала из портфеля «Полароид» и сделала несколько снимков. Мне хотелось посмотреть, но Мила уже рассматривала снимки месте с мастером, что-то помечая цветными фломастерами.

— Она кто? — спросила я Настю шепотом.

— Имиджмейкер.

— Могла бы предупредить, — упрекнула я Настю.

— Не понравится — заменим, — ответила Настя.

Обсудив с мастером фотографии, имиджмейкер передала их мне.

На одной из фотографий волосы оказались взбитыми, такие прически я видела в фильмах шестидесятых годов. Я их называла «домиками».

На другой фотографии волосы локонами спадали до плеч. Я выглядела очень романтичной.

На третьей волосы были косо срезаны, челка прикрывала мой довольно высокий лоб. Это была я и не я, такой себя я не видела и даже не представляла.

Первую прическу я отвергла сразу, сама я с ней вряд ли справлюсь, а зависеть от парикмахера каждую неделю не хотелось.

Мне очень нравилась вторая, романтическая прическа, но в третьей была энергия и простота, которая притягивала.

— Мой совет — эта. — Имиджмейкер показала на третью прическу. — Деловой стиль, минимум времени; и есть эффект неожиданности. — Что ты скажешь? — обратилась она к мастеру.

— Есть только два варианта, — ответил мастер, — или оставить как есть, или эта. — Он показал на фотографию с челкой.

— Я готова попробовать, — решилась я.

Пока мастер мыл мне голову, я слышала, что имиджмейкер давала кому-то указания по мобильному телефону.

— Настя ошиблась. Замени тридцать восьмой размер на сороковой. Это не срочно. Да, комплект.

Я сидела в кресле, распущенные волосы прикрывали мне глаза. Я услышала несколько щелчков ножницами и увидела в зеркале другую женщину. То, что я отращивала последние пять лет, ровными прядями лежало на приставном столике. И я закрыла глаза.

Потом мы проехали в Шмитовский проезд и вошли, как мне сначала показалось, в небольшой магазин. Дверь за нами автоматически защелкнулась.

Здесь, как в магазине, висели костюмы, блузки, платья, стояли коробки с обувью. Стены были зеркальными, на длинном столе были разложены платья, костюмы, блузки, шарфы, на отдельном лакированном столике лежали часы, авторучки, кошельки, калькуляторы, записные книжки в кожаных переплетах, на специальном стеллаже с крючками висели сумки, такие же как у имиджмейкера, и небольшие, по-видимому вечерние, обычные ридикюли, — все только из хорошей кожи.

Сначала я померила светло-зеленую шелковую блузку из весенне-летней коллекции Кензо и клетчатый деловой костюм от Шанель. Такие костюмы носили деловые женщины сорок лет назад и сейчас охотно носят тоже. Брючный светлый, в полоску костюм, который удлинял фигуру, оказался фирмы Луи Ферро.

Когда я померила маленькое черное с желтым коротенькое платье на узких плечиках от Нины Риччи, я подумала о том, сколько же это будет стоить, но ни на одной из этикеток не было цены. Я понимала, что все это очень дорого, а ведь нужно было еще подобрать туфли, сумочку, часы, украшения.

Уже торопясь, я померила туфли от Гуччи, черные с золотой пряжкой, на низеньком квадратном каблуке, взяла маленькую черную сумочку от Шанель, посмотрела на груду коробок и пакетов, которые откладывались, и сказала имиджмейкеру:

— Извините, где у вас можно покурить? — И когда меня повели в комнату рядом, сделала знак Насте следовать за мной.

Нас усадили за столик в удобные кресла, девушка, которая помогала имиджмейкеру, принесла кофе и ушла, закрыв дверь. По-видимому, не я первая придумывала предлог, чтобы обсудить, что надо брать, а без чего можно обойтись.

— Настя, — сказала я, — остановимся на платье и туфлях.

— Имиджмейкер берет деньги за проект, поэтому ее надо использовать на всю катушку, — ответила Настя.

— А сколько стоит эта катушка?

— То, что ты отобрала, тысяч девять долларов, но ты, как дочь своего отца, имеешь право на эти крохи от компании, пока она не разорилась.

— Я беру одно вечернее платье. — Я старалась быть твердой.

— А костюмчик в клетку? — не согласилась Настя. — Он очень тебе идет.

— Ладно, — согласилась я, — и синий костюмчик.

— А блузка к нему, туфли, к туфлям сумочка. И тебе пора сменить часы.

Про часы я понимала. Моим ученицам уже в двенадцать лет покупали такую российскую электронику в пластмассовом корпусе на пластиковом ремешке.

— И записную книжку, — сказала Настя. — Все обращают внимание на твой школьный дневничок с морковкой на обложке.

— Обойдусь пока морковкой.

— Уже не обойдешься, — раздраженно ответила Настя, — потому что, когда бизнесмен пользуется дневничком с морковкой, это настораживает. Значит, оригиналка. С оригиналами трудно иметь дело, неизвестно, что они выкинут. Есть корпоративные правила. Если человек пользуется китайской авторучкой, купленной в киоске, он не уважает дело, которым занимается. Если он одет в турецкие туфли с рынка в Лужниках, ему и цена такая — со скидкой. Мы долго смеялись, что там, на Западе, престиж человека определяется по марке автомобиля, на котором он ездит. Да, определяется. Человек, который приезжает на переговоры на «Жигулях» шестой модели…

— А если он миллиардер. — Я напомнила Насте ее слова.

— Ты не миллиардер. Сегодня ты будешь на тусовке впервые как глава компании, и тебя осмотрят, оценят и вынесут первый вердикт. У тебя ничего не должно быть от учительницы математики средней школы.

— Но то, что отложено, — это очень большие деньги.

— Считай, что эти деньги потрачены не на тебя, а на рекламу компании. Все. Пошли.

Пакеты и коробки, сложенные в два огромных пластиковых мешка, Настя завезла ко мне домой. Я надела привезенное вечернее платье, часы, украшения, туфли и чуть затемненные модные очки.

Настя довезла меня до здания банка, отреставрированного трехэтажного особняка восемнадцатого века.

Заместитель уже ждал меня у входа. Я прошла мимо него, он меня не узнал. Я не удивилась этому. Я сама, глядя в зеркало, не узнавала себя. Я стала другой женщиной. Я и ощущала себя другой. Спокойной, уверенной, у меня исчезла даже агрессия, с которой я жила последние недели, потому что постоянно ждала подвоха, насмешки, оскорбления.

К зданию банка подъезжали машины. Никто не подъезжал на «Жигулях» и «Москвичах». Здесь как будто стеснялись всего советского и российского. Некоторые из приглашенных выходили из такси.

Заместитель посмотрел на часы, я подошла к нему и сказала:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, — ответил Заместитель и улыбнулся открыто и радостно. Но эта открытость была явно не для меня, потому что он так же улыбнулся паре, которая с ним поздоровалась, — по-видимому, супругам, потому что и ей, и ему было за пятьдесят, а на женщине были украшения, какие вряд ли покупают даже самым любимым любовницам.

Я стояла рядом, но Заместитель не смотрел в мою сторону. Почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне, еще раз улыбнулся, так улыбаются хорошо воспитанные мальчики мало знакомым. И вдруг я поняла, что Заместитель до сих пор меня не узнает. Я не выдержала и поперхнулась, сдерживая смех.

Заместитель обернулся снова, улыбнулся, и я ему улыбнулась — пусть знает. Он начал узнавать меня, но, вероятно, еще не мог идентифицировать женщину, которая ему улыбается, и меня.

— Вы Ирина? — не очень уверенно сказал он.

Я сняла очки.

— Вера! Я вас такой никогда не видел…

И я впервые видела всегда уверенного Заместителя в явном замешательстве.

— Я тоже, — ответила я, — но уже привыкаю. Вам не нравится? — Ночью я ему говорила «ты», сейчас — «вы».

— Наоборот, — ответил Заместитель.

— Значит, я вам не нравилась та, прежняя? — спросила я. — А ведь ничего не изменилось, кроме прически.

— Изменилось, — сказал Заместитель. — Я не знаю что, но изменилось.

— Вы ждете меня? Или другую женщину?

— Вас, конечно. Прошу!

Мы вошли в банк. В просторном вестибюле уже складывались группки, рассыпались, соединялись снова в большем или меньшем составе. Официанты разносили шампанское.

С Заместителем здоровались, или он здоровался первым. Когда к нему кто-то подходил, он меня представлял:

— Вера Ивановна Бурцева.

Мужчины представлялись сами или их представлял Заместитель. Больше всего было вице-президентов, но были и президенты, представители правлений.

К Заместителю подошел мужчина лет шестидесяти, одетый в мятый серый костюм из льна, но при галстуке-бабочке и в черных ботинках.

— Здорово. Дочь Ивана? — спросил он Заместителя.

— Да, Вера Ивановна.

Я протянула руку. Вице-президенты, президенты и председатели правлений я бы не сказала, что целовали, но касались губами моей руки, мужчина пожал мне руку. Его ладонь оказалась сильной и мозолистой.

— Келлерман, — представился он и добавил: — Директор. Меня все знают как директора. Сейчас я директор ликероводочного завода. Не «Кристалла». По качеству — не хуже, по известности — меньше. Вашего отца я знаю с детства. Он был пионервожатым в нашей школе.

Отец, сколько я его помнила, ходил на сухогрузах в море и работал в министерстве. Я никогда не задумывалась о том, что он тоже учился в школе, а то, что он был пионервожатым, я сегодня услышала впервые.

— У нас в отряде была симпатичная блондиночка. Она провалилась в Медицинский институт, поступила в медицинское училище, стала медсестрой. Очень она мне нравилась. Я ее встретил через несколько лет. Я уже отслужил в армии и закончил институт. Школьником я был робким, а тут решил поухаживать. Но увы! Она сообщила, что вышла замуж за нашего бывшего пионервожатого Бурцева. Кстати, вы очень похожи на мать, и поэтому тоже мне очень нравитесь. — Директор Келлерман протянул мне визитную карточку. — Если будут проблемы, обращайтесь. С директорами ликероводочных заводов многие дружат, почему — сам не знаю. Ведь нормальному человеку не надо больше одной бутылки водки за присест. Атавизм. Тянется со времен дефицита. Тогда дружили с буфетчицами, заведующими магазинов.

— А сейчас с кем дружат? — спросила я.

— Ни с кем, — ответил Келлерман. — Сейчас все можно купить за деньги. Дружба требует времени. Раньше я дружил с врачами, делал подарки, поздравлял с праздниками. Сейчас у каждого врача твердая такса по курсу доллара. Заплатил — получил. Времени стало больше, остается даже на эти дурацкие тусовки.

И тут движение в вестибюле замерло. Все смотрели в сторону небольшого возвышения, на котором стоял председатель правления нового банка, худощавый мужчина лет тридцати, в очках.

— Раньше такие были младшими научными сотрудниками или завлабами, — сказала я Заместителю. Большинство приятелей бывшего моего мужа Милёхина были похожи на этого банкира.

— А он — бывший, но только старший научный сотрудник.

Председатель правления банка произнес краткую речь о преимуществах своего банка, призвал к сотрудничеству и обещал льготы.

И снова толпа начала двигаться. Я не обедала, поэтому два бокала шампанского привели меня в состояние легкости и даже легкомыслия. Я радостно поздоровалась с известным телекомментатором и только потом сообразила, что не знакома с ним, а просто много раз видела по телевизору. Были и другие незнакомые знакомые: киноартисты, очень известная певица, я только не помнила ее фамилии.

Один из киноактеров с того же возвышения, что и банкир, исполнил под гитару песню. Ему бурно аплодировали.

— Триста долларов, — прокомментировал Заместитель.

Потом пела певица.

— Пятьсот долларов, — сказал Заместитель.

Но я помнила, зачем сюда пришла.

— А Шахова вы уже видели? — спросила я Заместителя.

— Еще нет. Но он здесь.

Мы двинулись в одну сторону, потом прошли вдоль стены и у стойки бара увидели трех мужчин лет по пятидесяти, среди них был Шахов. Я его вспомнила. Он был у нас в доме. Мне было лет двенадцать, ему — около тридцати.

Высокий, чисто выбритый, в темно-синем костюме с малиновым галстуком и, что тогда меня поразило, малиновыми, под цвет галстука, носками. От него пахло незнакомым мне одеколоном. Отец всегда пользовался только «Шипром». Я обращала внимание на таких отмытых с детства мужчин, потому что выросла в микрорайоне, который был заселен рабочими семьями из центра Москвы. Там на месте старых домов строились престижные, улучшенной планировки дома, квартиры в которых получала партийная и советская элита. Мужчины нашего микрорайона были с обветренными и загорелыми лицами, по лицам можно было определить, кто работал на стройках или в цехах. Они пили каждый день понемногу после работы и помногу в воскресенье. Если на праздники они надевали костюмы и галстуки, то чувствовали себя в них неудобно, костюмы им всегда были тесноваты, потому что выходной костюм покупается один на всю жизнь.

Шахов замечательно носил костюм, рассказывал анекдоты, и даже мать, обычно молчаливая, смеялась, а потом расспрашивала отца, откуда такой приятный молодой человек. Отец рассказал, что ему только тридцать. Я тогда быстро прикинула, что он старше меня на восемнадцать лет. После появления Шахова я стала обращать внимание, на сколько мужья старше своих жен, и оказалось, что мужчины всегда женились на женщинах моложе их, и мой отец был старше матери, правда всего на семь лет.

Шахов, окончив институт, остался там секретарем комсомольской организации, написал диссертацию, стал кандидатом наук, и его сразу взяли на работу в Московский горком комсомола, а потом в Центральный Комитет комсомола. Но у него возникли какие-то неприятности, и его перевели работать в Министерство морского флота. Отец говорил, что, если бы не эти неприятности, Шахов стал бы работать в Центральном Комитете партии, а оттуда пришел бы в министерство не заместителем начальника главка, а заместителем министра или даже министром.

Потом, когда я заканчивала школу, у Шахова снова были неприятности, которые касались и отца.

Отец получил выговор, а Шахов ушел из министерства.

Шахов, увидев нас, оставил мужчин у стойки и подошел к нам.

— Здравствуйте, Вера, — сказал он, улыбнулся и поцеловал мне руку.

— Здравствуйте, Арсений, — ответила я. — Забыла ваше отчество.

— Для вас я всегда Арсений. А когда-то я был влюблен в маленькую девочку Веру. У отца больше не было осложнений?

— О чем это вы? — спросила я.

— Я знаю, что Ивану Кирилловичу сделали операцию в Швейцарии. Я слежу за его здоровьем, все-таки он мой бывший шеф и много для меня сделал. Но мне передали, что у него вчера начались осложнения и его снова положили в клинику. Я сразу же позвонил, и меня заверили, что послеоперационные осложнения — почти норма. Вы правильно сделали, что отправили его в Швейцарию. У нас тоже есть хорошие хирурги, но у нас плохо выхаживают после операции.

Мне ничего не оставалось, как сказать:

— Я думаю, отец скоро вернется на работу.

— Не очень скоро, — сказал Шахов. — Кстати, Александр Петрович, у меня к вам и к Вере скоро будут интересные предложения.

— У вас всегда интересные предложения, — ответил Заместитель.

— Что вы имеете в виду? — спросил Шахов.

— То, что сказал.

И я вдруг поняла, где мы проиграли. И наш проигрыш еще надо анализировать, потому что абсолютно безнадежных ситуаций не бывает. Решение еще предстояло найти. А пока их надо развести. Шахов и Заместитель смотрели друг на друга и напоминали двух псов на еще нейтральной территории, они были готовы к схватке по разделу территории, и Заместитель еще не понимал, что уже проиграл матерому и опытному Шахову и проиграет окончательно, если не отступит. Я уже решила отступить, чтобы выиграть время.

— Мне очень интересно выслушать ваши предложения. — Я улыбнулась Шахову на полную катушку.

— Тогда назначим время и место встречи, — предложил Шахов.

— Приезжайте к нам, — предложила я.

— С удовольствием. В конце недели, — ответил Шахов и, прощаясь, поцеловал мне руку. А Заместитель и он молча раскланялись.

Теперь можно было и уходить. Я сыграла свою роль королевы. Когда Заместитель представлял меня, на фамилию Бурцева, как сказала бы моя дочь Анюта, «западали». Меня рассматривали, и цепкие взгляды женщин ничего не пропустили в моей одежде. Видимо, мифы в этой среде распространялись быстро. Наверное, во многих московских домах уже обсуждали, как золушка стала принцессой, а может быть уже и королевой. И молодые вице-президенты смотрели на меня по-особенному, некоторые явно старались, чтобы их запомнили. В московской деловой среде уже заключались династийные браки, объединялись состояния или деньги соединялись с государственными постами. Я еще раз с нежностью подумала о Насте, которая одела меня в хорошую броню лучших европейских домов моды.

— Я готова покинуть это ристалище, — сказала я.

— Я тоже, — ответил Заместитель.

Когда я села в машину, то не выдержала и достала сигареты.

— Если не возражаешь, я закурю, — сказала я Заместителю. — Все-таки это мой первый выход в свет.

— Ты держалась великолепно, — похвалил меня Заместитель. — Как будто тусовалась всю жизнь.

— Спасибо.

Мне нужны были эта похвала и одобрение.

— Куда поедем? — спросил Заместитель.

— А разве есть выбор? — спросила я.

— Конечно, — ответил он. — Или к тебе, или ко мне.

— Тогда к тебе. Мне очень у тебя нравится.

Мне действительно нравился дом Заместителя, а главное, я не хотела показывать нищеты своего дома. И мне хотелось на предстоящие субботу и воскресенье забыть обо всех проблемах и заботах. А завтра я решила съездить к дочери и матери. Пойти купаться, полежать на берегу речки. Шофер ждал моего звонка.

Мне показалось, что Заместитель ехал быстрее обычного. Мы вошли в квартиру, и он стал сразу раздеваться. Я первой бросилась в ванную, быстро приняла душ и, не стесняясь его, вышла голой и, пока шла до спальни, чувствовала его взгляд.

Я лежала на прохладных простынях и ждала его. Мы уже не спешили. Мне показалось, что я его понимаю и он понимает меня. Занятие сексом чем-то мне напоминает танец. Я с удовольствием подчиняюсь, я даже люблю, когда меня ведут, но наступает момент, когда надо вступать мне. У меня, как у каждой женщины, меньше физических сил, я их берегу, отдаваясь, но, когда он устает, вступаю я. И хотя в любовной игре нет ни победителей, ни побежденных, мужчина всегда запоминает последний яростный женский напор. Он уверен, что к этой победе привел он, но я и сама, и по рассказам Риммы знала, что, если не рассчитаешь сама, когда надо вступить и бросить в прорыв последние свои резервы, можешь получить только чувство неудовлетворения и головную боль.

— Спасибо! — сказал вдруг Заместитель.

— И вам спасибо, — ответила я.

— Спасибо, что ты так хорошо меня понимаешь.

— Педагогический опыт, — пояснила я. — Присматриваешься к тупым ученикам и начинаешь их выправлять.

— Я тупой? — озабоченно спросил Заместитель.

— Ты нежный гений. — Я поцеловала его. — Вчера мне показалось, что в последний раз я просто потеряла сознание. Ни разу в моей жизни такого не было.

— Мне тоже так вначале показалось, — признался он. — Ты вдруг отключилась. Я даже начал считать у тебя пульс. А ты просто мгновенно уснула.

Значит, залетела, тут же подумала я. Я это уже проходила. Такое случалось, когда я забеременела и родила Анюту. И еще раз, но тогда я сделала аборт, потому что уже поняла, что семейная жизнь с Милёхиным у меня может закончиться в любое время. Ну что же, если залетела, то буду решать независимо от того, какие отношения у меня сложатся с Будильником. Мне надо решать: или сейчас, или… нет, конечно, запас во времени у меня какой-то был, но не очень большой, лет пять-семь максимум.

— Дай мне сигарету, — попросила я.

— Не дам. Ты начинаешь привыкать к курению, — ответил он. — Я тебе лучше принесу сок.

— Принеси, — согласилась я.

Он голый пошел на кухню. Я смотрела на него и думала, насколько совершеннее и красивее мужское тело. Иногда женские тела казались мне уродливыми. С огромными задами, этими курдюками с запасами жира на случай, если придется голодать, с отвисшими грудями, особенно бессмысленными у женщин, которые уже никогда не будут рожать и кормить.

Его тело мне нравилось. Мускулистое, с крепкими широкими плечами и не узкобедрое, бедра достаточно широкие, но плечи намного шире. Это тело было запрограммировано для сражения с себе подобными.

Он принес сок и присел на постель. Мне не терпелось проверить свои предположения.

— Не думаешь ли ты, что Шахов нас переиграл? — спросила я.

— Не знаю еще.

— Если принять версию Игоря, то Шахов выиграл. Он достаточно нас запугал. У него была, как я теперь понимаю, единственная цель: убрать отца подальше, чтобы тот не мог влиять на постоянно меняющиеся ситуации здесь. Я даже могу предположить, что никакой подстроенной автокатастрофы не было. Отец выпил, не справился с управлением. Сегодня, когда все только и слышат о взрывах, о подстроенных авариях, о радиофицированных взрывных устройствах, любая авария рассматривается как покушение. Все остальное, если принять эту версию, похоже на инсценировку — и с попыткой похищения Анюты, и выстрелом в отца.

— Но меня били по-настоящему, — возразил он.

— По-настоящему — когда не вытаскивают из машины, а стреляют из автоматов или пистолетов через стекло. Шахов своего добился. Отец далеко… Если он так внимательно следит за здоровьем отца, значит, он заинтересован в том, чтобы тот отсутствовал как можно дольше. Что он задумал?

— Не знаю, но если он собирается приехать к нам с предложениями в конце недели, значит, в ближайшие дни должно произойти нечто такое, что позволит ему не только предлагать, но и диктовать нам условия.

— Тогда большой сбор. Сегодня же!

Когда надо было принимать быстрые решения, я их всегда принимала.

— Сегодня пятница, — напомнил он, — никого собрать не удастся до понедельника. Адмирал уехал на рыбалку. Аналитик, судя по тому, что сегодня его не было в офисе, запил.

— Он же вышел из запоя.

— Значит, запил снова. Он не является на работу только тогда, когда запивает, а так он даже больной, с температурой, приходит. Отложим до понедельника. У тебя какие планы на субботу и воскресенье?

— Я хотела навестить дочь и мать, которые упрятаны в деревне.

— Тогда я тоже поеду на дачу и на досуге подумаю, что может предпринять Шахов.

Пока он варил кофе, я продиктовала на пейджер шоферу, чтобы он подъезжал к дому Заместителя, и набрала номер телефона Гузмана. Он ответил сам.

— Гузман слушает.

— Илья Моисеевич, у отца осложнения? — спросила я.

— Я же просил Настю не говорить тебе об этом.

Только теперь я поняла причину нервозности Насти.

— Я узнала об этом от Шахова.

— Кто такой?

— Не друг, во всяком случае.

— Ничего особенного, — пояснил Гузман. — После такой операции бывают побочные явления. В клинику его взяли скорее в профилактических целях. Я звонил недавно. Его уже перевезли в санаторий.

— Илья Моисеевич, отец нужен здесь. Его можно будет перевезти на следующей неделе в Москву?

— Вероятно, можно, но нужно разрешение оперирующего хирурга.

— С ним можно связаться сегодня?

— Уик-энд. В Европе это свято. Я позвоню в понедельник. Работа в клинике начинается в восемь утра, это десять утра по московскому времени.

— Спасибо, — сказала я. — Я позвоню вам в понедельник в десять тридцать утра, если вы не возражаете.

— Не возражаю, — проворчал Гузман и повесил трубку.

Заместитель вышел меня провожать, вызвал лифт. Я поцеловала его и сказала:

— Дальше не надо. Шоферы обычно очень наблюдательны, а Коля — особенно.

— До понедельника.

Он поцеловал меня. Мне было приятно чувствовать твердость его губ. Я подумала, что, если мы когда-нибудь будем вместе, я попрошу его бриться два раза в день.

— Вначале ко мне домой, — сказала я Коле. — И потом к дочери и матери в деревню.

Я купила Анюте ее любимую «фанту», матери клюкву в сахаре, несколько пакетов баварских сосисок.

Уже подъезжая к дому, я услышала писк пейджера. Коля прочел сообщение и протянул пейджер мне. «Вера, срочно позвони мне в офис. Игорь». Мне уже приобрели мобильный телефон, но не успели подключить. Николай притормозил у ближайшего телефона-автомата. Ни у него, ни у меня телефонных жетонов не оказалось. Но я уже знала, что где-нибудь рядом обязательно должна быть или бабка, или алкоголик, которые продают жетон за двойную цену. На этот раз оказался алкоголик, то ли сильно загорелый, то ли много дней обходившийся без мыла.

— Сколько тебе надо? — спросил он.

— Один.

— Бери больше. Я скоро уйду.

Я взяла пять. Он заработал на две бутылки пива.

Я набрала номер Игоря.

— Я думаю, тебе есть смысл приехать в офис.

— Насчет смысла я решу сама, — ответила я. — Ты говори, что случилось.

— Пять минут назад пришел факс о том, что тендер будет в министерстве в понедельник в десять утра.

— Ты посмотри на число. Тендер должен рассматриваться через две недели.

Игорь зачитал мне факс, подписанный заместителем министра.

Обычно в компании, особенно летом, в выходные дни никто не дежурил. В приемную, где стоял включенный факс, время от времени заходил охранник, но он вряд ли бы решился искать меня или Заместителя. Шахов это предусмотрел. Он знал, что мы еще не готовы. Бессонов его, конечно, проинформировал. Мы, еще не вступив в соревнование, уже проигрывали. Выход, наверное, мог бы найти отец, но Шахов знал, что его не будет.

— Едем в офис, — сказала я Николаю.

Игорь ждал меня в приемной.

— Я очень сожалею, но надо собирать малый совет, — сказала я.

— Есть проблемы, — ответил Игорь. — Адмирал уехал на рыбалку и будет в понедельник во второй половине дня. Аналитик не вышел на работу, и его домашний телефон не отвечает.

— Я знаю, где его найти, — ответила я.

— Но как найти Адмирала? Никто из его домашних не знает, где он точно. Знают, что он рыбачит на Истринском водохранилище, а это десятки километров.

— А где Настя?

— Настя у подруги на даче в Фирсановке. Адрес подруги она оставила.

— Надо звонить ей по мобильному.

— В субботу и воскресенье она мобильный отключает. Не отвечает ни домашний, ни мобильный телефон первого Заместителя. Шофер говорит, что в субботу он обычно уезжает на дачу. Но адреса дачи никто не знает.

— Твои предложения?

— Ехать в Фирсановку к Насте. Насколько я ее понял, она найдет кого угодно.

— Тогда так, — сказала я, — едем к Насте в Фирсановку, это по Ленинградскому шоссе, и заберем Аналитика, это по дороге.

Я была уверена, что, если соберу более взрослых и более опытных, они найдут выход из создавшейся ситуации. Я еще не понимала, что даже идеально подобранная команда, чего обычно никогда не бывает, может хорошо выполнить простейшую комбинацию, но эту комбинацию придется придумывать мне, для этого и существует лидер, руководитель, босс, шеф, названий много, но суть одна. Из нескольких предложенных решений придется выбрать одно, и выбирать придется мне, и при каждом изменении ситуации искать новые решения, неожиданные, парадоксальные, потому что все стандартные решения, которые ты можешь принять, уже просчитаны конкурентом и заблокированы. Бизнес — увлекательная игра, где проигравший не только не получает утешительной премии, а теряет все: деньги, репутацию. О шахматисте, который перестал быть чемпионом, вспоминают, из поколения в поколение начинающие игроки разбирают его наиболее удавшиеся партии, о проигравшем бизнесмене забывают сразу.

Игорь подрулил к дому Риммы. Мы ехали на двух машинах, потому что нам предстояло найти как минимум четверых. В одной машине мы не поместились бы. Римму я застала во дворе. В майке и коротких эластичных брюках до колен, она выбивала ковровые дорожки. Ее даже первой увидела не я, а Игорь и Коля. Их головы почти синхронно повернулись в сторону женщины, выбивающей ковровые дорожки. Им было интересно смотреть, как при каждом ударе по дорожке под майкой перекатывались лучшие груди не одной, а сразу трех средних школ микрорайона. Я подошла к ней. Римма присела на скамейку и спросила:

— У тебя сигареты есть?

Теперь я постоянно держала сигареты в сумочке.

Я дала ей сигарету, не выдержала и закурила сама.

— Его нет, я его наказала.

— Что случилось?

— Ничего не случилось, — безмятежно ответила Римма. — Я ему говорю: сходи за картошкой. А он мне: извини, не могу, срочная работа. Тогда я ему поставила ультиматум: если он не пойдет за картошкой, я с ним не буду спать.

— И что же он? — спросила я.

— Пошел, но не вернулся.

— А ты никогда не задумывалась, почему от тебя ушли два мужика и, по-видимому, намыливается третий? — спросила я.

— Ты думаешь, все из-за картошки? — подумав, спросила Римма и тут же вынесла вердикт: — Ну и пусть! Мужик в доме должен выполнять тяжелую физическую работу. Если не выполняет, зачем он тогда нужен?

Дискутировать с Риммой о роли мужика в семье не имело смысла, да и времени у меня на это не было. Я молча встала и пошла к машине.

— Результат отрицательный, — сказала я Игорю.

— Отрицательный результат — тоже результат, — ответил Игорь. — Может быть, поедем к нему домой? Его приятели-алкаши наверняка знают, где он.

— Поедем к Насте, — решила я. — Самый большой объем информации все равно у нее.

Как только мы миновали пост ГАИ, Игорь увеличил скорость, и, хотя, как обычно в пятницу, из Москвы за город шел сплошной поток машин, в Фирсановке мы были минут через двадцать.

По этому старому дачному поселку можно было определить историю и развитие советского и постсоветского общества.

Пока я не ходила в школу, года три подряд отец в Фирсановке снимал дачу. В тридцатые годы эту территорию для дачного строительства выделили заводу «Шарикоподшипник». Мы снимали дачу рядом с дачей бывшего директора завода. Директор был уже тогда на пенсии, и дом пришел в запустение. Сейчас рядом с дачами постройки конца тридцатых и начала сороковых годов стояли послевоенные зимние дома пенсионеров, которые живут здесь круглый год, деревянные особняки семидесятых годов и кирпичные крепости последних лет. В домах сороковых годов были обыкновенные, стандартные окна: и стекло берегли, и тепло. В семидесятые стеклили все, что можно застеклить, в сегодняшних домах окна больше напоминали бойницы, высоко поднятые над землей, в такое окно и залезть трудно, и вынести из него невозможно, да и из гранатомета не сразу попадешь.

Мы довольно быстро нашли дачу по улице Комсомольской, в поселках, в отличие от Москвы, названий улиц не меняли. За высоким дощатым забором возвышался второй этаж деревянного дома, выкрашенного белой масляной краской. В зелени высоких сосен белели стены, и ярким пятном выделялась крыша, крытая красной черепицей.

Игорь нажал на кнопку звонка в калитке. Из-за забора доносились музыка и женский смех. Мы ждали. Наконец из-за забора услышали женский голос:

— Говори пароль!

— Мы Настю ищем, — ответил Игорь.

— Настя, ты кого-нибудь ждешь? — спросила женщина.

— Никого, — ответила Настя.

— Скажите, что ее просят выйти Игорь и Вера Ивановна, — сказал Игорь.

— Впускай, — сказал Настин голос, — это мои.

Калитку открыли, и я увидела женщину лет сорока в шортах. Ее голая грудь была внушительна. Я посмотрела на Игоря, он не мог отвести глаз от этой груди.

— Ты что, никогда голых сисек не видел? — спросила его женщина.

— Таких — никогда. Не посчастливилось. Только во сне и в мечтах.

— Молодец, — похвалила Игоря женщина, — красиво отвечаешь. Входи же!

Мы вошли, и женщина закрыла калитку. Посередине участка стоял большой бильярдный стол. На нем играли две женщины в плавках и тоже с неприкрытым верхом. Одна, целясь в шар кием, почти легла на стол. Ей явно грудь мешала нанести точный удар. Вторая была Настя.

Еще две женщины сидели на диване-качалке под тентом, одна совсем голая спала на дощатом топчане, подставив последним вечерним лучам солнца спину и ягодицы.

Увидев нас, Настя набросила кофту, и мы прошли на веранду.

— Чаю, пива, кока-колы? — спросила Настя.

— Чаю, — ответил Игорь.

Настя включила электрический чайник. Игорь сел так, чтобы видеть всех женщин на лужайке перед дачей. Женщины на нас не обратили никакого внимания.

— А чего вы голые? — не удержалась и спросила я.

— Расслабляемся, — ответила Настя.

— А сосредоточиться можешь? — спросила я, потому что абсолютно трезвой Настю было назвать невозможно.

— Могу, — ответила Настя. — Что-нибудь с отцом?

— С отцом нормально. Но пришел факс, что вопрос о тендере будет решаться в понедельник утром.

Настя включилась мгновенно:

— Понятно. Нас подставляют, зная, что мы не готовы.

— Но у нас есть суббота и воскресенье. Только мы никого не можем найти. Ни Заместителя, ни Адмирала, ни Малого Ивана. Надо срочно собирать совет.

— Записывай, — сказала Настя Игорю, и он достал блокнот. — Малый Иван или дома, или у подруги Веры Ивановны, или в Рязани у своей матери. Ее телефон пять-три-шесть-пять-три-два-девять. Адмирал на Истре, на рыбалке. Обычно он разбивает палатку рядом с турбазой Министерства обороны. Палатка желтая, с утра он над ней поднимает андреевский флаг. Номер его «Волги» Н-731-ЕР. Дача Будильника на Икше, в поселке летчиков. Надо спросить дачу актера Жженова, через две дачи от нее — дача отца Будильника.

— Настя, тебе надо было в разведке работать, — восхитился Игорь.

— Я и работала. Разве Вера Ивановна тебе не сказала?

— Он у меня об этом не спрашивал. Учитывая, что мы теперь знаем все адреса, сколько времени потребуется, чтобы собрать всех вместе? — спросила я у Игоря.

— Четыре часа — тех, кто находится в Московской области. Если Малый Иван в Рязани, мои люди доставят его к утру.

— Значит, собираемся в офисе в двенадцать, — решила я.

— В двадцать четыре часа, — уточнил Игорь.

— Я буду в двадцать три, — пообещала Настя. — Мне надо поспать часа два, прежде чем я смогу сесть за руль.

— Теперь куда? — спросила я Игоря.

— Коля поедет на Истру искать Адмирала. — Игорь достал из куртки карту Московской области, отпечатанную на нейлоне, разложил ее на столе и, подумав несколько секунд, сказал: — Отсюда на Икшу мы сможем добраться за сорок-сорок пять минут.

— Поехали, — сказала я.

— Я тебя могу отвезти вначале в Москву, — предложил Игорь. — Отдохнешь перед советом.

— Я не устала.

Я действительно не устала и очень хотела его увидеть.

— Не надо, — предупредила Настя. — А если он там с женщиной? Ему это может не понравиться. В компании никто не знает его женщин.

— Нам надо решать наши проблемы, а женщины — это его проблема, — сказала я и подумала, что это и моя проблема. А если я встречу на даче женщину? Проще, конечно, не поехать и ничего не знать, но я всегда предпочитаю узнать все и сразу! Хотя тут же начала придумывать оправдательные аргументы для него. Ведь он мог вызвать женщину, чтобы объясниться в последний раз. Но для последних объяснений не везут женщину на дачу, проще и безболезненнее это сделать в городе.

Настя и хозяйка дачи, накинувшая все-таки кофточку, довели нас до калитки.

— Майор, — сказала Настя Игорю, — хозяйка, между прочим, подполковник. Так что, прощаясь, можешь отдать ей честь.

— Не могу, — ответил Игорь. — По уставу к босой голове руку не прикладывают. Могу только нижайше поклониться. — Игорь поклонился. — И еще раз выразить бесконечное восхищение увиденным. Я могу только мечтать увидеть это еще хотя бы один раз.

— Нет проблем! — ответила хозяйка. — Я девушка уже год, как незамужняя, нынче мы как раз отмечаем эту знаменательную годовщину. Мой телефон можешь узнать у Насти. Ты, конечно, помоложе меня лет на десять, но сегодня модно иметь и мужей, и любовников помоложе. Так что дерзай.

— Непременно, — ответил Игорь.

— Как ты думаешь, она тебе это всерьез предложила? — спросила я Игоря, после того как он проинструктировал Колю, как искать Адмирала, и мы выехали на Ленинградское шоссе.

— Думаю, что да, — ответил Игорь. — Женщины в погонах решительны и не сентиментальны. Как же я не почуял в Насте гебешницу? Со мною такое впервые.

— Она не гебешница, — объяснила я Игорю. — Она с мужем работала в Главном разведывательном управлении Генштаба.

— Тогда мой промах объясним. Грушники определяются труднее. За что ее турнули, не знаешь?

— Знаю. Она влюбилась в моего отца, брата мужа, и уехала в Москву к отцу и стала заведовать секретариатом в его управлении.

— А когда отец женился на «мисс России», не ушла от него, а перешла к нему в компанию?

— Получается, что так.

— Значит, надеялась, что Иван Кириллович к ней вернется. Сильна, сильна…

Мы подъезжали уже к третьему посту ГАИ, но Игорь не останавливался, чтобы хотя бы уточнить, правильно ли мы едем.

— А если не туда едем? Может, спросим? — предложила я.

— Я знаю этот поселок летчиков и космонавтов, — ответил Игорь.

Я никогда не слышала про поселок космонавтов, как, впрочем, и про поселок летчиков.

— История этого поселка довольно любопытна, — пояснил Игорь. — В тридцатые годы вождь народов товарищ Сталин, довольный успехами летчиков-испытателей и летчиков-рекордсменов, вызвал их главного начальника и сказал: пусть летчики выберут место в Подмосковье, им ведь сверху виднее. И на этом месте они смогут построить дачи. Летчики облетели на самолете все Подмосковье, выбрали несколько самых красивых и удобных мест, чтобы рядом была река, лес, хорошая дорога, посоветовались с метеорологами, в то время еще не было экологов, и остановились именно на этом месте. Место сказочное. Рядом леса, речка, канал, никаких промышленных предприятий, дорога Москва-Дмитров. Хочешь — на машине, хочешь — на электричке, хочешь — на речном трамвае. И летчики начали строиться.

Потом другой вождь народов — товарищ Хрущев, довольный успехами наших космонавтов, вызвал их главного начальника и сказал: пусть ребята выберут себе место для дач, им из космоса ведь все было видно. А ребята, в основном все в прошлом летчики, которые бывали в этом поселке у своих старших коллег-летчиков и очень им завидовали, даже выбирать ничего не стали, а построили дачи рядом с поселком. Отец Будильника, генерал авиации, начинал когда-то летчиком-испытателем и построил здесь дачу.

— Игорь, — сказала я, — я не люблю, когда людей называют не по имени, а кличками. Наша компания — не воровская малина.

Игорь посмотрел на меня, ничего не ответил, но замолчал и уже ничего не объяснял.

Мы свернули в поселок, огороженный забором. Бывшие летчики, по-видимому, жили по принципу: мой дом — моя крепость.

Довольно быстро мы нашли дачу Заместителя. Дверь оказалась закрытой, но его машина стояла на участке. Игорь молчал, ожидая моего решения.

Мимо дачи шла молодая женщина в купальнике с переброшенным через плечо полотенцем.

— Он с сыном пошел купаться, — сказала она, увидев нас. — Минут пять, как прошли. Мы соседи, — пояснила она.

— Вы об Александре Петровиче? — уточнила я.

— Конечно, — ответила женщина.

Про сына ничего не было в его личном деле, это я помнила точно, и о сыне ничего не говорила Настя. Может быть, и жена у него есть? Я вспомнила, что обратила внимание на то, что он слишком долго учился в аспирантуре и явно не хотел указывать, что он делал как минимум два года.

— Если хотите, я вас провожу, — предложила соседка. — Мы купаемся в одном и том же месте.

Женщина была моложе меня, в последнее время я стала это отмечать, раньше я везде была самая молодая.

— Будем вам очень признательны, — сказала я.

Асфальтированная дорожка оказалась довольно узкой. Вдвоем по ней можно было идти, но втроем никак не уместиться, поэтому соседка пошла впереди, а мы сзади. Я не могла не отметить хорошей фигуры женщины. Крепкие ягодицы, едва прикрытые материей, перемещались справа налево и снова направо при каждом шаге, наверное это было очень эротично, потому что, когда я посмотрела на Игоря, он этого даже не заметил, смотрел на этот танец ягодиц.

— Когда так смотрят, — тихо сказала я ему, — женщины это чувствуют.

— Это не я смотрю, это мои глаза смотрят, — ответил Игорь.

— И твои глаза уже не видят твою жену Марину и твоих дочерей Наташу и Машу?

— Сейчас сосредоточусь… Нет, не видят, — вздохнул Игорь.

— Она сейчас оглянется, — предупредила я Игоря.

— Ничего не могу с собой поделать, — ответил Игорь. — Попробуй перекрыть ее, но тогда я буду смотреть на твою попку, когда это так близко, мужчина не может контролировать свое зрение.

— Пошляк!

— Это не пошлость, это радость жизни.

Мы прошли мимо лодочной станции, свернули направо и увидели десятка три мужчин и женщин с детьми.

Наша сопровождающая обернулась, показала на купающихся, сбросив полотенце, бросилась в реку и довольно быстро поплыла к противоположному берегу.

Я его увидела сразу. Он стоял по грудь в воде, а рядом плавал мальчик. Мальчик попытался отплыть от него, но он развернул его в сторону берега и шел рядом, пока мальчик не нащупал дно. Теперь я могла определить: мальчику было не больше семи лет. Они вышли на берег. Он растер мальчика полотенцем, они сели на землю, и он открыл банку пива для себя и банку кока-колы для сына.

Мы стояли рядом. Мальчик рассматривал нас, и он тоже не мог не заметить нас, но он не замечал. Тогда я села рядом и сказала мальчику:

— Здравствуй. Меня зовут тетей Верой.

— У нас не принято называть взрослых тетями и дядями, — ответил за мальчика он. — Вера или Вера Ивановна.

— Лучше Вера, — сказал мальчик. — А я Александр.

— А как тебя зовет папа?

— Сан Саныч.

— Тогда и я тебя буду звать Сан Саныч?

— Что вы хотите — пива или кока-колы? — спросил Сан Саныч.

— Мне пива.

— Мне кока-колы, — сказал Игорь.

Сан Саныч достал из пакета банки с пивом и кока-колой.

— У вас всегда такой большой запас? — спросила я.

И снова за Сан Саныча ответил он:

— Всегда. На случай непредвиденных гостей.

— Извините за вторжение, но пришел факс. Вопрос о тендере будет решаться в понедельник утром. Я приехала спросить: что мне делать?

Он молчал.

— Пошли. Обсудим, — наконец сказал он и, положив в пакет полотенца, пошел в сторону лодочной станции.

— Игорь, объясни ему, что мы успели сделать, — попросила я.

Игорь догнал его. Я с Сан Санычем пошла за ними.

— Если судить по поведению отца, у него неприятности. Это так? — спросил Сан Саныч.

— А как ты это определяешь? — спросила я.

— Когда у него неприятности, он молчит, потом быстро собирается и уезжает. Он уедет?

— Еще не знаю, — ответила я.

— Я могу дать вам совет, — предложил Сан Саныч.

— Давай.

— У нас в садике работает дворник дядя Федя. Он всегда говорит: клин надо выбивать клином.

— Спасибо. Замечательный совет, — поблагодарила я Сан Саныча.

— Только я не знаю, что такое клин. А вы знаете?

— Не очень хорошо, — ответила я. Мне не очень хотелось объяснять мальчику про клин, к тому же этот самый клин я в жизни никогда не видела.

Когда мы подошли к даче, он сказал Игорю:

— Постарайтесь найти Аналитика. А мы с Верой Ивановной подъедем к указанному времени.

Игорь посмотрел на меня. А что мне оставалось делать? Я хотела остаться с ним.

— Пусть будет так, — сказала я.

Игорь уехал, и мы остались вдвоем. Вернее, вначале втроем, но он сказал Сан Санычу:

— Можешь погулять.

— Мне не хочется, — ответил Сан Саныч.

— Тебе хочется.

— Ты уедешь в Москву сегодня? — спросил Сан Саныч.

— Да.

— Других вариантов нет?

— Нет. Ты переночуешь у Валерия и Люды, а я завтра приеду.

Сан Саныч посмотрел на часы, кивнул и не торопясь вышел. Он шел, как отец, развернув плечи, чуть наклонив голову.

— Кофе, чай или что-нибудь плотнее? — предложил он.

— Чай.

Он приготовил бутерброды, заварил чай. На участке перед домом росли большие ели. Если их посадили в конце тридцатых, им было больше пятидесяти лет. Кроме елей, на участке ничего не росло: ни цветов, ни ягодных кустов.

— Я не знала, что у тебя есть сын.

— Теперь знаешь.

— Я еще ничего не знаю.

— Могу рассказать. О чем?

— О твоей жене.

— Моя жена вышла замуж за моего партнера по бизнесу и живет в Гамбурге.

— И тебе оставила сына?

— Да.

— А с кем он живет на даче?

— С нянькой.

— А сколько лет няньке?

— Ты хочешь спросить, сплю ли я с ней? Не сплю.

— А где сейчас нянька?

— На субботу и воскресенье она уезжает в Москву.

— А зимой?

— Дача зимняя. Сан Саныч здесь живет уже два года. Осенью он пойдет в школу. Но для решения этой проблемы у меня есть еще два месяца.

— Но ты знаешь, как решить эту проблему?

— Знаю.

— А как решить проблему с тендером?

— Не знаю. Ситуация складывается не в нашу пользу. Виноват в этом и я. Я не предусмотрел, что Шахов может добиться переноса сроков тендера. Нам нужны деньги, чтобы продолжить строительство судов. Эти деньги может дать только государство.

— Но у нас есть партнер, который вложил тоже деньги. Пусть он добавит, пока ты не поправишь свое финансовое положение.

— Он не вложит денег. Риск должен быть обоюдным. Он узнает, что мы не кредитоспособны, что мы проиграли тендер, и будет ждать. Если нас перекупит более удачливый конкурент, он будет работать с ним.

— А почему мы должны проиграть? Ведь мы строим суда. Это новые российские суда, государство должно нас поддерживать.

— Государство — это чиновники. Чиновник соблюдает государственный интерес, когда он совпадает с его личным интересом. То, что Шахов перенес сроки тендера, означает, что он купил мнение чиновников.

— Мы это можем доказать?

— Нет. У чиновников есть замечательное объяснение, почему не надо поддерживать нашу компанию.

— Почему?

— Потому что в последние два года мы больше теряли, чем приобретали. Глава компании женился на «мисс России» и вкладывал деньги в модельный бизнес, и тоже не очень успешно. Наконец, пьяный попал в автокатастрофу и практически не дееспособен. Если бы Иван Кириллович въехал бы, даже на коляске, он, может быть, нашел бы аргументы, почему государство должно поддерживать нас, а не Шахова. Шахов нас перехитрил, теперь я это точно понимаю. Твое появление в компании на меня подействовало, как красная тряпка на быка. Мне бы не обижаться…

— Обижал в основном ты, я защищалась, — напомнила я.

— Сейчас это не имеет значения, кто кого обижал.

— Почему же — имеет! — не согласилась я. — Тебе надо обижаться на Шахова. Он вам с Настей подбросил крючок, и вы его заглотили. Что меня удивляет, Настя ведь гебешница и должна была бы отрабатывать сразу несколько вариантов и версий. Шахову мешал Бурцев здесь, даже в инвалидной коляске. Я иногда думаю, может быть, все это Настя подстроила…

— Тогда и Гузман, и Малый Иван, и я.

— Они — нет.

— Почему?

— Потому что они дебютанты в этих играх.

— Какие будут последствия, если Шахов выиграет? — спросила я.

— Твоему отцу придется продать большую часть акций Шахову или людям, которые будут представлять интересы Шахова. Компания будет ликвидирована или сольется с компанией Шахова.

— Я вернусь работать в школу, а ты перейдешь работать в компанию Шахова.

— Я не перейду. Он мошенник и бандит. Я дорожу своей репутацией.

— Если у вас нет другого выхода, нам надо побеждать Шахова, — сказала я.

— Конечно, надо сделать все возможное, — согласился он.

— И невозможное. Кто от нас будет участвовать в тендере — ты или Адмирал?

— Я думаю, лучше Адмирал. Я не умею скандалить. Адмирал может наорать, это иногда в России еще действует.

— Хорошо, — согласилась я, — я пойду вместе с Адмиралом.

— Этого делать не надо, — не согласился он. — Шахов имеет информацию от Бессонова, что ты не дура, находчива, напориста, когда надо, но многого не понимаешь в профессиональной терминологии. Он задаст тебе один-два вопроса и высмеет тебя. А это страшно, когда высмеивают. Он выиграет в первом же раунде.

Солнце зашло за кромку леса. Начало темнеть. Мы сидели на веранде, пили чай и со стороны, наверное, казались молодой и счастливой парой. Сидят себе вдвоем, и никто им не нужен. Я не знаю, о чем он думал, а я вдруг представила, что следующим летом ранним утром я буду сидеть на этой веранде и кормить грудью маленького мальчика, может быть девочку, нет, все-таки мальчика. Анюта, Сан Саныч и он будут еще спать. Потом я уложу мальчика, поставлю варить овсянку, разбужу всех, и они побегут на речку купаться, а я заварю чай, поджарю хлеб. А трое детей — совсем не плохо.

— Нам надо ехать, — сказал он.

В машине я уснула и проснулась, когда он поворачивал к офису. На стоянке уже стояла «восьмерка» Насти, «Волга» Адмирала и «мерседес» Игоря. Малого Ивана привезли из Рязани только утром.

Мы трое — я, Настя и Малый Иван — сидели у меня в кабинете, ожидая возвращения Заместителя и Адмирала.

— Все, — сказала Настя, посмотрев на часы, — они закончили уже минут тридцать назад. Если не позвонили, значит, результат отрицательный.

— Я пойду к себе, — сказал Малый Иван.

Настя тоже вышла. Я осталась одна. Попыталась читать — не получилось, не могла сосредоточиться. Откинула спинку кресла, положила ноги на стол, закрыла глаза и тут же уснула. Проснулась от голоса Адмирала в приемной.

— Настя, — сказал он, — дай выпить.

Я успела убрать ноги, поправить волосы. Они вошли, сели. Настя принесла коньяк, нарезанный лимон и рюмки. Адмирал налил себе, выпил, налил еще, и так четыре раза.

— Шах всех купил, — наконец сказал он.

— Расскажите, как шел тендер, — попросила я.

— Он все записал. — Адмирал кивнул на Заместителя.

Заместитель достал небольшой диктофон и включил его.

Конкурс проектов шел, как и предполагал Заместитель. Я выслушала речи о легкомыслии отца в ведении дел, о модельном бизнесе, о том, что компания практически частная, и поэтому он назначил исполнять обязанности президента свою дочь, учительницу средней школы.

— У нее нет среднего образования? — спросил кто-то, кто не понял или не расслышал.

— Она учительница в средней школе.

Я узнала голос Шахова.

— Ее кто-нибудь видел?

— Я видел на презентации Гросбанка. Симпатичная женщина. Платьице от Нины Риччи за тысячу долларов, часы «Картье» за тысячу пятьсот, сумочка за восемьсот…

— Послушайте! Вы обсуждаете не наш проект, а личность президента компании. Вы наш конкурент, и это нарушение деловой этики — переводить деловое обсуждение в личностное и высказывать субъективное мнение.

Я узнала голос Заместителя. И тут же прозвучало возражение Шахова:

— То, что она симпатична, конечно, мое субъективное мнение. Но стоимость ее нарядов абсолютно объективна: учительница с зарплатой в четыреста тысяч уже купила себе часики, на которые она должна работать год в школе. Женщина с размахом.

И я вдруг поняла, как буду действовать. План сложился сразу.

— Спасибо, достаточно, — сказала я. — Суть ясна. На досуге я дослушаю кассету. Сейчас я бы хотела услышать ваши предложения в связи с изменившейся ситуацией.

— Когда мы уходили, к нам подошел Шахов и сказал, что хотел бы предложить условия нашего дальнейшего сотрудничества. Я ответил, что подобного рода переговоры может вести только президент компании, — сказал Заместитель.

— И что же он ответил? — спросила я.

— Он ответил, что позвонит вам и договорится о встрече.

— Его предложения я еще услышу. Сейчас я хочу услышать ваши предложения.

Но все молчали.

— Предложение может быть единственным. Компании нужен кредит, — сказал Малый Иван. — Как можно больший, как можно скорее и на льготных условиях. Конкретно, где его взять, я сегодня предложить не могу.

— Может ли Иван Кириллович в ближайшее время вернуться в страну? — спросил Заместитель и добавил: — Профессор Гузман обещал дать ответ сегодня.

— Не может. Врачи настаивают на том, что ему необходимо провести в клинике еще не меньше двух недель, — сказала я и подумала, что Заместитель при всей своей уверенности еще не чувствует себя старшим, который берет всю ответственность. Может быть, в его жизни не было таких крутых поворотов, а если и были, то всегда рядом оказывались более опытные. И у меня в жизни тоже не было таких крупных катастроф, но зато я постоянно имела проблемы: мало денег до зарплаты, еще зимой надо откладывать деньги на лето, каждая покупка выбивает из только что налаженной системы, бунтует класс, на тебя жалуются родители, с тобой не продлевают контракт, и все-таки я обычно решала все проблемы сама.

— Тогда будем действовать так, — сказала я. — Сейчас собираем совет директоров, увольняем Бессонова и объявляем войну Шахову.

— Не получится войны. — Адмирал грустно улыбнулся. — В нашей компании наибольший опыт ведения войны у меня. И я вижу, что не получится войны. У него полный перевес. И я стар, а они слишком молоды. — Адмирал кивнул в сторону Малого Ивана и Заместителя.

— Вы забыли про меня, — напомнила я.

— А ты — женщина.

— Я не женщина, я президент компании в данный момент, а президент — мужского рода. Настя, собирай совет!

Директора после выходных дней были оживлены, здоровались со мною почти приветливо. Никто из них еще не знал о катастрофе. Когда все расселись, я сказала:

— Начну с неприятных сообщений.

Директора вдруг сразу притихли. Они смотрели не на меня, а на Заместителя, они уже привыкли, что совет директоров вел он.

— Мы не выиграли тендер. Победила компания Шахова. Выиграть его помогла информация о деятельности нашей компании, которую ему регулярно сообщал член совета директоров Бессонов.

Бессонов снял очки. Я подумала, что это движение у него было инстинктивным. Очки снимают перед дракой и во время падения самолета, чтобы уберечь глаза.

— Александр Петрович, — он повернулся к Заместителю, — может быть, вы объясните Вере Ивановне, что женская интуиция и факты — две большие разницы, как говорят в Одессе.

— К сожалению, они на этот раз совпали, — ответил Заместитель, и я увидела, как у него краснеет шея. Я впервые в жизни видела мужчину, у которого накапливается ярость. Я раньше видела только собак в таком состоянии преддраки: ощеренная пасть и шерсть, вставшая дыбом на загривке.

— Пошел вон, стукач. — Заместитель начал приподниматься. — И не вздумай мне больше попадаться.

— А если попадусь? — спросил Бессонов. Он встал и отодвинул стул, на котором сидел. Через стол Заместитель его вряд ли бы достал.

— Прибью, — уже спокойно ответил Заместитель. — Как ты пытался прибить меня.

Бессонов взял свой компьютер и вышел. Директора, не очень понимая, что произошло, молчали.

— Может быть, вы объясните, что произошло? — спросил Нехорошев.

— Вам объяснит наш новый начальник службы безопасности, — ответил Заместитель.

Я почти не слушала объяснений Игоря. И уже знала, что вряд ли директора найдут нестандартное решение. Им еще все это надо переварить, перенастроиться. Когда от директоров действительно не поступило ни одного конкретного предложения, я свернула большой совет и оставила малый совет. Настя вопросительно посмотрела на меня: оставаться ей или уйти в приемную?

— Конечно оставайся, — сказала я.

Настя достала блокнот для стенографирования.

— Без стенограммы, — предупредила я и продолжала: — Мне необходимо полное досье на Шахова: за что его выгнали из ЦК комсомола, за что из министерства.

— Это все знают, — заметил Адмирал. — Этим сейчас никого не удивишь. Теперь любой мошенник проходит как диссидент и борец с коммунизмом.

— Если мне поможет Адмирал, — сказал Игорь, — досье на Шахова у вас будет завтра.

— Необходимо, чтобы у меня взяли интервью для программы «Деньги» или «Деловая Россия». И как можно быстрее. Как это делается?

— За деньги, — ответила Настя. — В «Деньгах» две корреспондентки. Одна — сучонка, готовая хватануть при любой промашке, другая работает под наивную. Какая вам нужна?

— Сучонка.

— Сегодня к вечеру я дам ответ.

Малый Иван кивнул, он понял мой замысел. Адмирал и Заместитель молчали, каждый из них просчитывал, наверное, свой вариант, но что-то у них не сходилось, и они ничего не предлагали.

Зазвонил мой персональный мобильный телефон системы «Билайн».

Его подключили только сегодня утром, и это был первый звонок. Я немного удивилась: номер этого телефона знала только Настя.

— Вера Ивановна, — услышала я, — это Шахов. Я звоню из машины. Я здесь недалеко и мог бы подъехать. У меня есть предложения, я готов их изложить. Принимать или не принимать — это уже на ваше усмотрение.

— Приезжайте, — сказала я и пояснила присутствующим: — Это Шахов. Звонит из машины. Он где-то рядом. Я разрешила ему заехать с предложениями. Мы готовы?

— Да, — ответила Настя.

Малый Иван кивнул.

— Дай мне еще рюмку, — попросил Адмирал. — Я уже все равно за руль не сяду.

Настя налила Адмиралу коньяку.

— Бессонов доложил Шахову, что уволен, — предположил Заместитель, — и Шахов тут же выехал не рекогносцировку. И позвонил он, уже подъезжая.

И будто в подтверждение его слов все мы через открытое окно услышали, как хлопнула дверца машины. Настя подошла к окну.

— Уже идет, — сообщила она.

Шахов вошел, улыбнулся. И я ему улыбнулась. Сейчас он изложит свои предложения и попытается получить как можно больше информации о наших намерениях и действиях. Шахов сел в торец стола заседаний, как раз напротив меня. Он молчал, хорошо понимая роль паузы. В таких ситуациях кто первый начинает, тот и проигрывает первый пас, потому что начинающий сразу раскрывает свои намерения. Я опасалась, что первым не выдержит Адмирал, но первым начал Заместитель.

— Вам Бессонов уже позвонил?

— Конечно, — улыбнулся Шахов. — Тут же.

— Мы готовы выслушать ваши предложения, — сказала я. Мне надо было прервать намечающуюся потасовку.

— Если вы не возражаете, то лучше сузить круг лиц обсуждающих хотя бы до трех. Так быстрее мы придем к положительному или отрицательному результату, — предложил Шахов.

— Очень сожалею, — ответила я, — но обычно мы принимаем решение в этом составе.

— Я знаю. Это называется у вас малый совет.

Шахов еще раз продемонстрировал свою осведомленность. И снова повисла пауза.

— Учитывая, что я должен сообщить конфиденциальную информацию, — начал Шахов.

Настя молча встала и вышла, за нею вышел Малый Иван. Боже мой, подумала я тогда, как замечательно работать со все понимающими людьми. Они уже знали, что я не отступлю, а разговор с Шаховым нам был нужен больше, чем ему, Настя и Малый Иван мгновенно просчитали это и вышли.

— Пожалуйста, — сказала я, — вы убедились, что мы готовы пойти вам навстречу, если ваши предложения заинтересуют нашу компанию.

— Тогда приступим, — ответил Шахов. — Вы проиграли в тендере — это нормальное, а не экстраординарное событие. В рыночной экономике ежеминутно кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Сегодня больше повезло мне. Я надеюсь, что вы проинформируете Ивана Кирилловича о сложившейся ситуации и передадите ему мои предложения.

— Непременно, — пообещала я.

— Я считаю, что нам следует объединить наши возможности. Двум не очень крупным конкурирующим компаниям выжить трудно, одна, но крупная компания может быть более конкурентоспособной на внутреннем и международном рынках.

— И кто же будет руководить компанией? — спросил Заместитель.

— Объединенное собрание акционеров выберет новый совет директоров. Я говорил с учредителями — акционерами вашей компании, они готовы мне продать свои акции.

Значит, старики заложили отца.

— Я думаю, что Ивану Кирилловичу тоже есть смысл уступить мне часть своих акций, потому что у меня все равно образуется контрольный пакет акций.

— Насколько я понял, ты становишься президентом новой компании? — спросил Адмирал.

— Так уж получается.

Мне показалось, что Шахов это произнес с явным сожалением.

— Но Иван Кириллович, конечно, будет в совете директоров. Александр Петрович, вам я предлагаю место первого заместителя, то есть — вице-президента, господин Адмирал, конечно же, войдет в состав совета директоров. Это поднимает авторитет компании. Американцы это давно поняли. У них почти в каждой компании генерал или адмирал в отставке.

— Я твой авторитет поднимать не буду, — прервал Шахова Адмирал. — Так что из своего списка ты меня вычеркни.

— Я надеюсь, что вы еще передумаете, во всяком случае мы вас будем упрашивать до конца.

— Чьего? — спросил Адмирал. — Твоего или моего?

— Не будем отвлекаться, — попросила я. — Адмирал и Александр Петрович получили предложения, а какое место вы предлагаете мне?

— Пока болен Иван Кириллович, вы, естественно, будете замещать его в совете директоров. Если вам не по душе заниматься судоходством и судостроением, то в вашем районе мы собираемся открыть лицей с углубленным изучением экономики и морского права. Это может быть частный лицей, а вы станете его директором.

— Чей частный? — спросила я.

— Ваш, — ответил Шахов.

Изложив свой замысел, он покупал уже в открытую.

— Не очень понятно, — сказал Заместитель. — Наша компания на грани банкротства. Зачем вам объединяться с банкротом? Все это вы можете получить и без объединения, если нам придется ликвидировать компанию.

— Я думаю, придется, — подтвердил Шахов. — Но я не хочу быть капиталистической акулой. У вас есть замечательный партнер в Англии — сэр Идкинд. У Ивана Кирилловича давние дружеские отношения с сэром Идкиндом. Я думаю, с ним надо сотрудничать и дальше. — И Шахов замолчал, вероятно поняв, что сказал больше, чем собирался сказать.

А я поняла, что у меня как раз есть звено той цепи, которой я могу опутать Шахова, если все получится по моему раскладу. Шахов выиграл тендер на условиях, что он получит государственные деньги только в том случае, если такую же сумму вложит зарубежный инвестор. Идкинд, наш давний партнер, узнав о неудаче, которая постигла нашу компанию, может не захотеть вложить деньги в компанию Шахова. Объединив две компании, Шахов с большей вероятностью может ожидать деньги от Идкинда. А потом он нас выбросит.

— А если мы не согласимся? — спросила я.

— Тогда война, борьба, называйте как хотите. Мне ничего не останется, как открыть стрельбу на поражение, как говорят военные.

— Пока у вас это не очень получалось, — сказала я.

— Просто не было поставлено такой цели, — улыбнулся Шахов.

Мне бы, конечно, ответить, что мы подумаем, взвесим все «за» и «против», и начать осуществлять свой план. В любой операции неожиданность — это как минимум треть успеха. Но бить не предупреждая — это значит уподобиться Шахову. И я не сдержалась и сказала:

— Считайте, что мы приняли вашу ноту об объявлении нам войны.

— И что же дальше? — спросил Шахов.

— Как говорят мои ученики в школе, на каждую вашу плюху мы ответим своей плюхой.

— Жаль. — Шахов встал. — Жаль, что вы не подумали о последствиях. Я вам намекал, предупреждал. Нельзя же быть такими непонятливыми!

— Зачем же так плохо думать о нас? И намеки ваши, и предупреждения мы поняли не сегодня. Но и наше терпение кончилось, так что с этой минуты мы находимся в состоянии войны.

Шахов пожал плечами и молча вышел.

— То, что вы его предупредили о начале войны, — перебор, — сказал Заместитель. — Это могли позволить себе только американцы в Персидском заливе.

— А какое нервное напряжение было у Ирака, — не согласилась я. — Ждать и не знать, когда и где будет нанесен первый удар.

— Нам нечем его наносить, — сказал Заместитель. — Лично мне нужно срочно проконсультироваться с Иваном Кирилловичем. Скажите Насте, чтобы она заказала билеты на Женеву.

— Билеты будут заказаны, — пообещала я, — но мне надо еще несколько дней.

— Вера, мы в одной упряжке. Давайте договоримся, что вы ничего не будете предпринимать, не проинформировав меня. Я не прошу согласовывать, но хотя бы информируйте! Сегодня каждый шаг может быть шагом к пропасти.

— Очень образно, — сказала я. — Буду информировать, советоваться, просить помощи. Все буду делать, чтобы не упасть в пропасть.

Телевизионная группа приехала на следующий день, вернее, вечер. Так договорилась Настя: чтобы об интервью знало как можно меньше людей. Интервью должно было пойти в эфир на следующий день.

То, что телеведущая так быстро согласилась взять интервью и поставить его в ближайшее время, подтверждало, что материал для нее интересный. Но пришлось заплатить дополнительно за срочность.

Теперь надо было ждать подвохов. Ведущая моложе меня лет на семь, значит, университет закончила три года назад. Я ее видела на экране телевизора уже два года, карьера стремительная или из телевизионной семьи: родители знали, в какую редакцию направить и в какой передаче пробоваться. Семья явно обеспеченная, судя по одежде, теперь я уже могла определить стоимость ее узких шелковых брюк, туфель, деловой сумки и блузки. Все модели хороших домов. Часы по цене не уступали моим «Картье». Может быть, правда, вышла замуж за богатого.

Она быстро протянула мне руку.

— Марина.

— Вера.

— Хотя вы хорошо заплатили за интервью, я работаю не только на вас, но и на свою телекомпанию, и на зрителей, которых мы обязаны информировать, — начала она. — Я буду задавать вопросы, вы — отвечать. Я могу сократить повторы и вырезать один кусок из ваших ответов. Только один. Я вам покажу запись сразу после интервью. Это уступка для тех, кто платит. Дублей не будет. Вы не можете мне сказать: остановитесь или давайте я это скажу по-другому. Условия принимаются?

— Принимаются, — сказала я. Ей вряд ли приходилось брать интервью у учительниц, реакция у большинства из нас мгновенная.

— Готовы? — спросила ведущая у оператора и осветителя.

— Готовы, — ответил оператор, полный, по-видимому очень сильный физически, если судить по покатым плечам и рукам молотобойца. Камеру оператор установил на штативе, но, наверное, если ее потаскать несколько часов, не надо никаких занятий на тренажерах.

— Начали, — сказала ведущая.

На камере зажглась красная лампочка, и она задала первый вопрос:

— Кому труднее заниматься бизнесом в России — мужчинам или женщинам?

— В России — мужчинам, — ответила я.

— Почему?

— Бизнес — это в первую очередь предвидение: чего можешь, чего не можешь, а если можешь, то когда и в каком месте? Советские мужчины не зарабатывали деньги, а получали получку и отдавали деньги женам. И моя бабушка распоряжалась деньгами, и моя мать, и я тоже. Только гений сегодня сможет прокормить семью на пятьсот тысяч. А наши женщины справляются, потому что умеют считать и комбинировать возможное с невозможным. Женщина всегда знает, сколько у нее макарон, гречки, подсолнечного масла. Она знает, где продукты дешевле, знает, где покупать продукты оптом, а где в розницу. Бизнес — это всегда здравый смысл и расчет. Казалось бы, президент судоходной компании и учительница математики в средней школе — что тут может быть общего? Все то же — здравый смысл и расчет. Я знаю, где наши суда в данный момент, куда идут, что везут, где и чем будут загружаться, когда у них ремонт, сколько денег на счете компании.

Я увидела, что оператор начал поворачивать ручку на объективе. Наезжает трансфокатором, догадалась я, переходит или на меня, или на нее. Я на всякий случай улыбнулась.

— Это замечательно, — сказала ведущая. — Замечательно, что вы так много помните и знаете. А знаете ли вы, сколько у вас денег в кошельке?

Первая подсечка, подумала я тогда, но ответила мгновенно:

— А вы?

— Обычно задаю вопросы я. — Ведущая мило улыбнулась. Я улыбнулась ей в ответ.

— В кино так отвечает следователь, который ведет допрос. — Я выиграла несколько секунд. — Но я не подозреваемая, а вы не следователь. Я предлагаю вам пари. Если я, назвав количество денег в своем кошельке, ошибусь на тысячу, все мои деньги — ваши. Я вам даю фору. Вы можете ошибиться на пять тысяч. Но если вы ошибетесь на большую сумму, все ваши деньги — мои.

По едва заметной усмешке оператора я поняла, что он не дружит с ведущей.

— Согласна, — сказала ведущая. Она задумалась ровно на столько, сколько телеоператору нужно было, чтобы дать ее крупный план. — Перед выходом из дому у меня было пятьсот двадцать пять тысяч. Я выпила кофе с бутербродом, купила пачку сигарет. Значит, у меня пятьсот пять — пятьсот семь тысяч? А у вас?

— У меня триста тысяч пятьдесят пять рублей.

— Деньги на стол, — сказала ведущая.

Она вытряхнула деньги из своего кошелька, я вынула из своего. Ведущая начала считать мои деньги, она считала так, чтобы их увидели будущие зрители.

— Поразительно! — восхитилась ведущая. — Ровно триста тысяч пятьдесят пять рублей.

Я пересчитала деньги ведущей и сообщила ей:

— У вас не хватает двухсот пяти тысяч.

— Вы ошиблись, — сказала ведущая очень уверенно.

— Считайте. — Я пододвинула ей денежные знаки. Ведущая пересчитала деньги и задумалась.

— Может быть, вы кому-то одалживали?

— Ну конечно!

— Одолжить двести тысяч и забыть про это? Я таких женщин не встречала.

— Сорок тысяч на день рождения режиссера, — вспомнила ведущая, — еще я купила журнал… все равно не сходится… Я проиграла… Сдаюсь. — И ведущая подняла руки и придвинула свои деньги к моим.

Оператор укрупнил деньги трансфокатором.

— Спасибо, — сказала я. — Я, конечно, знаю, сколько у меня денег в кошельке, но не настолько точно. Но я открою вам секрет. Я готовилась к интервью. Своими ответами я подталкивала вас к вашему вопросу. Это прием, которым мы, педагоги, в школе очень часто пользуемся, чтобы подтолкнуть вопросами ученика к правильному ответу. Я явно хвасталась своими достоинствами и, зная по передачам, что вы часто своими вопросами загоняете собеседника в тупик, предположила, что вы можете задать и этот вопрос, поэтому на всякий случай пересчитала свою наличность. Помните, когда вы задали вопрос директрисе швейной фабрики, которая очень хвасталась новыми моделями, почему же она их не носит сама? Я, по сути, вас просто спровоцировала.

— Мне нравится ваша откровенность. Но будете ли вы столь откровенны, если я вам задам очень неприятный вопрос?

Я выдержала паузу, понимая, что сейчас оператор снимает крупный план, и пообещала:

— Буду.

— Насколько я знаю, вы не получили государственной поддержки на строительство сухогрузов. Тендер выиграл давний конкурент вашей компании Шахов. Учитывая, что дела вашей компании последний год шли не блестяще, вас в ближайшее время могут объявить банкротом. Я права?

Я ее явно недооценила. Меньше чем за сутки она собрала довольно много информации. А если она связана с Шаховым? Через мужа, родителей, знакомых и перед интервью с ними консультировалась? И Шахов заплатил ей намного больше, чем заплатили мы? Этого я не предусмотрела. По-видимому, я затягивала паузу. Она повторила:

— Я права?

— Нет, вы не правы. — Я уже просчитала все последствия своего ответа. — Шахов получил государственную поддержку с условием, что в его проект вложат средства иностранные инвесторы. Но эти средства он вряд ли получит. У него плохая репутация. Он еще в советские времена был уличен в сбыте контрабанды и даже исключен из партии.

— Сегодня это может расцениваться скорее как достоинство. Значит, он еще тогда отстаивал принципы рыночной экономики.

— Нарушение законов не входит в принципы никакой экономики. В свое время Шахов работал в ЦК комсомола. И поставлял девочек своим старшим партийным товарищам. Но одна девушка не выдержала позора и повесилась. Шахова убрали из ЦК комсомола и задвинули в министерство на не очень большую должность, но и здесь он поддерживал отношения с криминальными структурами, как, впрочем, и сейчас тоже.

— А вы не боитесь, что ваш конкурент подаст в суд и потребует с вас сотни миллионов за упущенную выгоду и оскорбление его чести и достоинства?

— В суд он не подаст. На судебном разбирательстве могут всплыть многие невыгодные для него факты.

— Своим ответом вы его провоцируете и подталкиваете к суду.

— Пусть подает. — Я попыталась это сказать как можно небрежно. — Тогда мы подадим встречный иск. У нас достаточно законов, чтобы потребовать с него сотни миллионов за упущенную выгоду и нанесение оскорбления моей чести и достоинству.

Ведущая не дала мне передышки и сразу же задала следующий вопрос:

— А как вы относитесь к слухам, что после автомобильной аварии ваш отец потерял рассудок и вы его держите в частной клинике для душевнобольных? Его уже два месяца никто не видел и никто не знает, где он находится.

— Никакого секрета нет. Отец в Швейцарии, ему сделали операцию. И очень скоро он вернется к управлению компанией.

— И вы снова станете обыкновенной учительницей?

— Я не обыкновенная учительница, я хорошая учительница. Но в школу я вряд ли вернусь. Мне понравилось заниматься бизнесом, и для меня найдется место в компании.

— Меня восхищает ваша уверенность. Но этим интервью вы сделали из Шахова непримиримого противника. Согласно условию я могу сделать одну вырезку наиболее резких ваших выражений и закончу интервью на оптимистической ноте: «Я не обыкновенная, я хорошая учительница. Мне понравилось заниматься бизнесом, и для меня найдется место в компании».

— Не надо ничего вырезать. Шахов — давний конкурент нашей компании, а с недавнего времени даже противник, который действует бандитскими методами. Так что считайте эти высказывания не моим просчетом, а моим ему предупреждением.

Красная лампочка горела на камере, значит, съемка не прекращалась. Оператор укрупнял план, наверное ведущая и оператор заранее договорились, как будет заканчиваться интервью. И я улыбнулась своей лучшей улыбкой.

Коля отвез меня домой. Теперь меня всегда сопровождал один из тех охранников, которые заменили парней, набранных Викуловым. Он шел впереди меня, заходил со мною в квартиру и только после этого уходил.

Весь тот вечер, как, впрочем, и предыдущий, я ничего не могла делать. Я ждала, что позвонит он. Но он не звонил. Я решила раньше лечь спать, но не смогла уснуть и сидела перед телевизором, переключая программы.

Утром я приехала в офис и позвонила в клинику Женевы. Трубку снял отец. Я решила ничего ему не сообщать о проигранном тендере. Отец отвечал вяло, я его разбудила, забыв, что в Швейцарии раннее утро, а отец поздно ложился и поздно вставал.

Телеведущая позвонила, что интервью будет показано завтра. Программа «Деньги» выходила в середине дня, когда все деловые люди были в своих офисах. По данным телекомпании, это было наиболее подходящее время. Вечером люди, принимающие решения, были на деловых встречах, ужинах, переговорах, в ночных клубах.

Заместитель и Малый Иван перебирали варианты выхода из катастрофы и принимали оперативные решения. Старый эсминец, который наша компания купила и продала Японии на металлолом, во время шторма оторвался от буксира и стал неуправляемым. Юрист, Малый Иван и Заместитель просчитывали, какие штрафные санкции могут быть применены к нашей компании, связавшись с лондонской адвокатской конторой, которая вела наши международные дела. Я слушала, многое понимала, а чаще не понимала.

В конце дня он зашел ко мне, сказал, что будет в офисе завтра во время телевизионной передачи, но не спросил, как я надеялась, что я делаю вечером. Я ничего не делала. Мужчина может пойти в ресторан, в клуб и один. Я не могла пойти одна. Это могло быть расценено, как будто я ищу приключений. Я не была членом ни одного из клубов деловых людей, у меня не было ни одного знакомого мужчины, который бы мог сопроводить меня. Вечерние клубы в своей рекламе сообщали, что девушки в клубы проходят бесплатно. Но эти правила были для девушек с определенной специализацией, моя специализация — одинокая молодая женщина, учительница, с дочерью и матерью, проживающая в двухкомнатной малогабаритной «хрущобе», временно исполняющая обязанности президента компании, зиц-председатель, которая очень скоро может снова на остаток летних каникул встать за прилавок палатки с овощами.

В этот вечер я снова была одна у себя в квартире. В предыдущие вечера я уже позвонила всем подругам, знакомым и родственникам, кому не звонила месяцами. И я решила нарушить запрет Игоря выходить из квартиры одной, без охраны. Я открыла свою старую записную книжку. Во мне проснулась женщина. Я решила переспать с любым из знакомых мужчин, которые мне симпатизировали, предлагали, намекали или когда-то добивались меня. Я это сделаю назло тебе, сказала я, хотя никакого зла на него не держала. Я просто хотела, чтобы он позвонил, приехал бы ко мне или отвез меня к себе. Мне стало вдруг жарко. И впервые в жизни я вдруг поняла, что если мужчина чувствует то, что чувствовала я сейчас, он готов к насилию. Но мужчина может насиловать, женщине и этого не дано. Я перелистывала записную книжку — букву за буквой — по алфавиту. Женат, женат, женат… В больнице, за рубежом, в отпуске. Все. Ни одного, кому я могла бы позвонить и сказать: мне грустно, приезжай. Я больше не могла оставаться одна и набрала телефон Риммы. Хотя бы поговорить, обсудить. Мужчины, наверное, в таком состоянии напиваются. Римма не сразу сняла трубку. И когда я услышала ее голос и с трудом сдерживаемое дыхание, будто ее остановили во время марафона, я все поняла.

— Иван у тебя?

— Да, — ответила Римма, вздохнула и добавила: — На мне.

— Удачи на дорогах, — почему-то сказала я и поняла, почему сказала: в этот момент на экране телевизора выступал инспектор ГАИ, — и положила трубку.

Ночью я плохо спала, просыпалась, встала рано. Хотела сделать пробежку — вспомнила запрет Игоря не выходить из дома одной, снова легла. В офис я приехала с ватной головой, читала газеты и ждала.

В кабинет вошла Настя, включила телевизор и сказала:

— Адмирал и Будильник хотят посмотреть передачу у тебя в кабинете. Здесь самый хороший телевизор.

— Ладно, — вяло согласилась я.

— Что с тобою? — обеспокоенно спросила Настя.

— Тоска зеленая.

— Есть один проверенный способ отвлечения, — посоветовала Настя. — Когда все противно, вспомнить, чего тебе недавно хотелось, поехать в магазин и купить.

— Ничего не хочу покупать. Все, о чем мечтала, уже куплено.

— Но чего-то ты хочешь?

— Мужика хочу. — Я ответила, как ответила бы Римма.

— Конкретного или вообще?

— Уже вообще.

— Нет проблем, — сказала Настя. — Уже есть фирмы, которые поставляют трахальщиков.

— Ты пользовалась услугами этих фирм?

— Нет. Мне уже не платят, но, правда, еще и не берут денег.

— Странное ощущение. Два года ничего такого не чувствовала.

— Так бывает, — успокоила Настя, — когда развяжешь, трудно остановиться. Три минуты осталось, я зову их, а потом обсудим. Как ты могла заметить, я женщина деликатная, ни о чем тебя не расспрашивала.

— Я тебе благодарна за это.

Настя вышла, и почти тут же вошли в кабинет Адмирал и Заместитель.

Пошли, как обычно, оперативные сообщения о биржевом курсе доллара, зарубежная информация и, наконец, интервью. Не знаю, где они нашли фотографии отца и Полины, но вначале было рассказано об их браке, об автомобильной катастрофе. После улыбающейся молодой Полины я показалась себе совсем взрослой женщиной, немного скованной, говорящей медленно, с паузами. Но с каждым следующим своим ответом я все больше нравилась себе, я была симпатичной, даже красивой, раскованной. Я посмотрела на него и Адмирала. Мне хотелось увидеть радость на их лицах, но Адмирал хмурился, а он, как мне показалось, даже не смотрел на экран, вернее, он больше слушал, чем смотрел. Ведущая почти ничего не вырезала: ни наше пари и пересчет денег, ни моих последних слов о предупреждении Шахову, и заканчивалось интервью моей улыбкой.

Как только закончилось интервью, Настя внесла для нас кофе. Он и Адмирал молчали. Я не выдержала и спросила:

— Я вам не понравилась?

— Ну почему же? Красивая и глупая, — сказал Адмирал.

— За красивую — спасибо, а по поводу глупости объясните, — попросила я.

— Сильные не угрожают и не дразнят зверя.

— Согласна, зверя не дразнят, его уничтожают, если он нападает. Ваши предложения по уничтожению? А! У вас нет предложений? А у меня есть.

— Давай, поучи старого дурака, — сказал Адмирал.

— Я заказала билеты на Лондон. Завтра вылетаем к этому сэру Идкинду вместе с Александром Петровичем и попробуем убедить. Не вылетим завтра мы — послезавтра там будет Шахов.

— Сэра Идкинда надо вначале предупредить и получить его согласие, — сказал Заместитель.

— Я вчера предупредила.

— И что?

— Ответили, что он не может нас принять в связи с занятостью и просит отложить время приезда. Ничего, подождем, когда он освободится, но ждать будем там, в Лондоне.

— Вера, если бизнесмен сообщает, что не может принять, это означает, что он принял решение пока не иметь с нами дела или не решил еще, стоит ли иметь дело в данный момент. Я думаю, его представитель здесь, в Москве, посмотрев эту передачу, уже звонит в Лондон и рассказывает о вашем интервью. Как поступает бизнесмен, узнав о скандале, в который он может быть втянут? Дистанцируется. Пусть они там разберутся между собою, а я подожду и соберу дополнительную информацию. А информацию он получит негативную. Мы не сообщили ему об автомобильной аварии и об операции Ивана Кирилловича. Сейчас он это узнает. И о проигранном нами тендере узнает.

— Но если мы проиграем, он проиграет вместе с нами, — сказала я.

— Он не проиграет. Согласно договору в случае банкротства или ликвидации нашей компании в первую очередь выплачиваются деньги иностранному инвестору. Он не выиграет, но и не потеряет.

Я понимаю быстро. Оказывается, здравый смысл помогает не всегда. И наверное, у англичан другой здравый смысл, чем у русских, а у бизнесменов не такой, как даже у самых умных учительниц. Если бы было так, то все учительницы занимались бы бизнесом и были, если не счастливыми, то хотя бы богатыми.

— Я пойду к Насте. Мне надо выпить, — сказал Адмирал.

Мне надо было остаться одной, но Заместитель не уходил.

Тогда я встала и подошла к окну. В сквере напротив стояли две юные женщины с колясками, что-то обсуждали и безмятежно смеялись. Им не надо принимать решений, за них решают их мужчины. Мне стало себя жалко. Ну почему везет другим женщинам, а не мне? Я пыталась сдержаться, но все-таки заплакала. Теперь я пыталась не всхлипнуть и не шмыгать носом, я не знаю почему, но слезы всегда вызывают у меня легкий насморк. Я не хотела, чтобы он видел меня такой.

Я почувствовала, что он стоит рядом.

— Перестань, — сказал он и обнял меня за плечи. — Я найду выход. Я люблю тебя.

Он говорил тихо. Я ждала, что он повторит последние слова, но он не повторил, может быть мне показалось? Наверное, все-таки показалось — я просто хотела услышать эти слова.

В кабинет вошел Адмирал и сказал:

— Чего мы, собственно, боимся? Хуже не будет.

— Мне нужен список фамилий директоров военных судостроительных заводов, — сказал Заместитель.

— На военных заводах нет директоров, а есть начальники заводов.

— Пусть будут начальники, — согласился Заместитель. — У вас он есть?

— Конечно, — ответил Адмирал. — Эти двадцать фамилий я держу в голове. Раньше я помнил до семи тысяч фамилий.

Наверное, на этот раз Настя налила Адмиралу больше, чем он принимал за один раз. Но разговорчивость Адмирала дала мне возможность воспользоваться платком.

Я села за свой стол. Адмирал писал фамилии начальников военно-морских заводов.

— А теперь объясняю свой план, — сказал Заместитель. — Сэр Идкинд получил заказ из Южной Африки на строительство катеров береговой охраны. В прошлый свой приезд в Россию он пытался разместить заказ на военных заводах. Но адмиралы из Министерства обороны будто с цепи сорвались. Только по мировым ценам. Мы обещали ему помочь, но не смогли. Адмирал, это ваша епархия. Нужен завод, который построит катера на треть дешевле, чем заводы Европы и Азии. И построит добротно и в срок.

— Нет таких заводов в России, — ответил Адмирал. — Себе в убыток никто работать не будет.

— Нужен умный директор…

— Начальник, — поправил Адмирал.

— Начальник, — поправился Заместитель, — который может понять, что можно и надо сработать себе в убыток, чтобы завоевать потенциальный рынок, надо пойти сегодня на убытки, чтобы завтра получить прибыль. Вы знаете всех руководителей морского военно-промышленного комплекса. Нужен умный начальник. Если вы его не найдете, не найдет никто.

Адмирал, подумав, вставил в свой список еще несколько фамилий.

— Садись ближе, — сказал Адмирал Заместителю. — Ты многих знаешь.

Они сели рядом. Адмирал подчеркивал очередную фамилию и давал характеристики:

— Капитан первого ранга. Под пятьдесят. На заводе десять лет. Служака. Примерный. Только по приказу. Завалил завод. На риск не пойдет.

Капитан первого ранга. Шестьдесят два года. Болеет. Должен уйти на пенсию. Рисковать не будет.

Вице-адмирал. Крупняк. Я знаю, что он скажет: «Я не блядь, чтобы продаваться так дешево».

Контр-адмирал. Из подводников. Начнет переговоры, съездит в Лондон со своей любовницей, потом все спустит на тормозах.

Капитан первого ранга. Специалист по судам на подводных крыльях. Умный, четкий, обеспечил завод заказами под завязку. В новых заказах не нуждается.

Полковник. Будет согласен на все, но заказа не выполнит, подведет.

Этот дурак, осторожный. А вот, кажется, есть. Назначен недавно. Умен. Рисковый. Пытается сохранить кадры. Надо к нему подъехать.

— Он где? — спросила я.

— В Петербурге.

Я вызвала Настю и попросила заказать билеты на самолет в Петербург.

С этого момента у меня образовались провалы в памяти. Похожее со мною случалось, когда я забеременела и ждала рождения Анюты. Я запомнила только свои ощущения и забыла все остальное, что происходило в моей жизни эти несколько месяцев.

В Петербурге нас встретил молодой морской офицер с погонами капитана третьего ранга, одна звездочка на погонах. Он был в белых брюках и белой рубашке с короткими рукавами, молодой, почти мой ровесник. Как только я его увидела, я сразу поняла: мы договоримся. Я уже привыкла, что со старшими, как с детьми, приходится в разговоре все упрощать, адаптировать. Я привыкла, что со старшими надо казаться глупее, чем они, надо выбирать выражения, чтобы не раздражать. А сейчас передо мною стоял молодой мужчина, загорелый, с мощными руками.

— Ну и ручища! — не сдержалась я. — Культурист?

— Гребля. На восьмерке.

По тому, как он смотрел на меня во время переговоров, я поняла, что понравилась ему, но романа у меня с ним не будет. Слишком озабочен. Все просчитывает. Моряк довольно быстро понял, что заказ Идкинда даст возможность продержаться почти год. Корабелы будут получать зарплату, он даже сможет вернуть наиболее квалифицированных судовых сборщиков, которые ушли с завода и перебивались случайными заработками.

— У меня заложено несколько торпедных катеров, которые мы должны демонтировать на металлолом. Если заказчик согласен получить самые быстроходные суда береговой охраны, мне даже не потребуется переналадки. Первое судно мы могли бы сделать уже через три месяца.

Потом, как мне сказали — по морской традиции, собрались в кают-компании на обед, потом нам готовили данные по судам, и, наконец, последним вечерним самолетом мы вылетели из Петербурга в Москву.

Утром в Лондон ушел факс с нашими предложениями по заказу Идкинда. Через два часа пришел ответ от Идкинда. Он благодарит нас за оказанное содействие и сообщит нам в ближайшее время, когда он сможет прилететь в Москву.

— Придется ждать, — сказал Заместитель.

— Нет.

Может быть, я была излишне категоричной. Но если Идкинд прилетит в Москву, он будет решать свои проблемы. И, собрав достаточно информации, обязательно встретится с Шаховым. Шахов сам добьется этой встречи. Шахову надо совсем немного: чтобы Идкинд подписал хотя бы протокол о намерениях, который Идкинда ни к чему не обязывает, но Шахову дает возможность получить первые деньги из российского Министерства финансов.

— Нет, — повторила я, — ждать не будем. Пока мы действовали совершенно правильно. Мы договорились о выполнении заказа, сообщили этому Идкинду о примерной стоимости заказа. Он получает прибыль, на которую не рассчитывал. Как говорит моя мама: прежде чем взять, надо дать.

Заместитель и Адмирал переглянулись.

— Как-как ты сказала? Прежде чем взять, надо дать?

И только тогда я поняла смысл, который вкладывал Адмирал в мои слова.

— Я же не в женском смысле этого слова. — Я начала краснеть.

— Мы так и поняли, — успокоил меня Адмирал. — Дать — это значит лечь под кого-то не в буквальном смысле, а в фигуральном.

— Вот именно, — подтвердила я. — Мы сделали сэру Идкинду подарок, значит, мы можем рассчитывать на взаимность. В конце концов, в Лондоне у нас могут быть и другие дела, кроме дел с сэром Идкиндом. — Но, прилетев в Лондон, мы заставим этого сэра говорить с нами.

— Предположим, он согласится встретиться с нами. Поблагодарит еще раз за оказанную услугу, но пока, до выяснения наших финансовых возможностей, воздержится вкладывать деньги в наш проект. Тогда что? — спросил Заместитель.

— Тогда мы можем предложить свои услуги этим африканцам по постройке судов. И сами получим не очень большую, но все-таки прибыль.

— И навсегда потеряем сэра Идкинда как партнера. В серьезном бизнесе такие бандитские методы не прощают. Мы испортим свою репутацию.

— А у нас нет другого выхода, — ответила я. — Если партнер не приходит на помощь в трудной ситуации, такого партнера все равно надо менять.

— А как насчет репутации? — спросил Заместитель.

— А никак, — ответила я. — Если это угрожает жизни моей дочери, матери, отцу или очень близкому человеку, мне плевать на собственную репутацию. Но это на самый крайний случай. Но почему мы все время берем только самый неблагоприятный для себя вариант? Может быть, сэр Идкинд поймет нас. В конце концов, ему выбирать: иметь ли дело с бандитом Шаховым…

— Или с нами, — вставил Заместитель, — которые еще не стали бандитами, но готовы ими стать.

— Я не бандитка. Я честная, я очень честная женщина. Но на меня напали. Что мне делать? Вы — мужчины, помогите мне, спасите. Меня обижают, оскорбляют, со мною пытаются расправиться даже физически. Скажите, что мне делать?

— Летим в Лондон, — сказал Заместитель. — Как это ни противно, но пока у нас нет другого выхода.

В Лондон мы летели на «боинге». Я с Анютой летала на наших «ТУ-134» в Сочи и Евпаторию. В детстве она часто простужалась, и врачи рекомендовали свозить ее на юг. Я, маленькая, и то испытывала неудобства в узких креслах, зажатая с двух сторон пассажирами. По времени до Сочи лететь столько же, сколько и до Лондона. Я, может быть, впервые в жизни поняла, какой комфорт дают деньги. Широкие кресла, замечательная еда. Заместитель пил виски, я джин с тоником, и в Лондон мы прилетели в приподнятом настроении. Взяли такси и приехали в гостиницу, номера в которой заказали еще в Москве. В этой гостинице Заместителя знали, они с отцом всегда останавливались здесь. Гостиница на одной из тихих улиц, почти в центре Лондона, трехзвездочная, как объяснил Заместитель, но пятизвездочные отели я видела только в кино, поэтому сравнивать не могла. Мне понравился номер с широкой кроватью, с телевизором, холодильником и даже встроенным в нише электрическим чайником.

Я зашла к Заместителю, у него был точно такой же номер с точно такой же кроватью.

Впереди был целый вечер. В Лондоне было так же жарко, как и в Москве. Он хорошо знал город, мы ходили по улицам и площадям, о которых я читала в книгах Диккенса и Голсуорси. Англичане не меняют названий улиц в отличие от нас.

Устав, мы зашли в паб и пили пиво. В пабе были не только англичане, слышалась и немецкая речь. Вокруг было много негров, мне даже показалось, что их больше, чем белых. Со мною пытались заговорить, но я не понимала, и меня не понимали с моим школьным английским. Но Заместитель, вероятно, говорил хорошо и бегло, и я успокоилась. Единственное, чего я боялась, — это потерять его в толпе, поэтому все время держалась за его руку. Без него я, пожалуй, смогла бы добраться только до гостиницы и только на такси, карточку с названием гостиницы я сразу же положила в сумочку, как советовала мне Римма. У нее был опыт путешествий по другим странам, три года она была любовницей какого-то чиновника, и он, выезжая, всегда брал ее, а его жена была занята с внуками.

Мы посидели в небольшом ресторанчике, и я попробовала английский бифштекс, который оказался огромным.

Я с облегчением сбросила новые туфли. Мне о многом хотелось его расспросить, но я помнила, зачем мы сюда приехали.

— Расскажи мне о сэре Идкинде, — попросила я.

— Еврей, — начал он.

— А что, евреи тоже бывают сэры? — спросила я, правда тут же поняла, что сказала глупость.

— Здесь все сэры, — рассмеялся он. — Ты путаешь с пэром и лордом.

— Извини.

— Идкинд — это от женского имени Идка. У евреев очень часты фамилии от женских имен: Фридка, Малка. Отсюда — Фридкины, Малкины, Идкинды. Прадед Идкинда эмигрировал из белорусского местечка Шклов в конце прошлого века. А брат прадеда Идкинда остался в России, взял фамилию по названию Шклова и стал Шкловским.

— Значит, представитель его фирмы в Москве Шкловский. Родственник?

— Ты быстро соображаешь.

— Ты доходчиво объясняешь. А что представляет собой сэр Идкинд?

— Ему чуть больше семидесяти, воевал с немцами.

— Он очень богатый?

— Думаю, да. Но если об американцах почти всегда известно, сколько миллионов они стоят, то англичане свое состояние не рекламируют.

— Он рисковый?

— Да. Иначе он не был бы богатым, потому что его отец владел аптекой, а у него два десятка судов. Хватит о сэре Идкинде. Эту проблему мы будем решать завтра, а сегодня расслабься и получай удовольствие. Ты — в Лондоне, величайшем городе мира.

— Я должна многое посмотреть, — согласилась я и протянула ему список музеев, который составила мне Римма.

Он посмотрел список и сказал:

— Очень напряженная программа.

— Я справлюсь, — заверила я его.

После ресторанчика мы гуляли по Лондону. Он рассказывал мне об английских королях и королевах. Я, конечно, старалась запомнить, но меня больше интересовали ярко освещенные витрины и цены. Я тут же переводила фунты стерлингов в рубли, сравнивала московские и лондонские цены. Сравнение было не в пользу Москвы.

Мы вернулись в гостиницу после полуночи. Он остался у меня. Последнее, что я запомнила, это рассвет и тишину. Проснулась я при ярком солнце, которое било в окна. Он сидел за столом с бумагами.

— С добрым утром! — Он поцеловал меня, снял телефонную трубку и заказал завтрак в номер.

Женщин, завтракающих в постели, я видела только в кино. Если честно, мне завтракать в постели не очень понравилось. Хотя столик был удобный, я все время боялась опрокинуть кофе.

— Начнем, — сказал он и сразу преобразился. В разговоре по телефону он был бодрым и напористым. Я пыталась определить по выражению лица, что именно ему отвечают, но не могла ничего определить. Он улыбался, так же улыбаясь, положил телефонную трубку и сразу же помрачнел.

— Сэра Идкинда нет в офисе. Как только он появится, нам позвонят.

— С кем ты говорил?

— С его помощником…

Мы сидели в номере и ждали звонка из офиса Идкинда. Наконец позвонил помощник и сообщил, что сэр Идкинд улетает в Сингапур и будет в Лондоне через десять дней.

— Идкинд выжидает и вряд ли примет нас сейчас.

— У тебя есть знакомые в офисе Идкинда, к которым ты мог бы зайти просто так? Поздороваться?

— У меня есть такие знакомые, но просто так, без дела в офис не приходят. Если бы ко мне в Москве зашел бы просто так англичанин, заранее не оговорив время своего визита, я бы подумал, что у него поехала крыша. Здесь подумают точно так же.

— Но мы не можем сидеть в Лондоне десять дней и ждать, когда он вернется из Сингапура!

— Не можем… Я предлагаю пройтись, на ходу думается лучше. Сколько тебе нужно времени на сборы?

— Пятнадцать минут.

— Встречаемся в холле через пятнадцать минут.

Я приняла душ, надела деловой костюм и спустилась в холл гостиницы.

Он уже ждал меня в холле. В костюме и в галстуке.

Мы вышли из гостиницы. В офисах, по-видимому, был обеденный перерыв. На улицах как-то сразу появилось много молодых людей и девушек в костюмах, несмотря на жару. Молодые люди при галстуках, девушки в галстучках. Мы не выделялись среди них. Мы были похожи одеждой, сумками и, может быть, отличались только озабоченными лицами. Все кафе и стулья на тротуарах возле ресторанчиков сразу оказались занятыми. И так же сразу, минут через сорок, стали свободными.

— Кажется, у меня есть идея, — сказал он. — В компании Идкинда работает американец, он женился на англичанке. В прошлый мой приезд он пригласил меня на ужин. В этот раз я могу пригласить его. От него мы можем получить кое-какую информацию, правда он занимается не Россией, а Южной Америкой, но интересуется российскими делами.

Мы вернулись в гостиницу, и он позвонил своему знакомому американцу, оказалось, что у того этот вечер занят, и они договорились встретиться завтра вечером.

— Прости, — сказал он мне. — Я не в форме. Ты можешь погулять одна часа два. Я немного посплю и снова буду готов к труду и обороне, как говорит Адмирал.

Я его поцеловала и пошла гулять. Я боялась заблудиться, поэтому, выйдя из гостиницы на улицу, заметила табачный киоск на углу, повернула направо и пошла, никуда не сворачивая. Я заходила в небольшие магазинчики, цены на обувь и одежду в них были чуть ли не вдвое ниже, чем в центре, правда и качество ниже. Два часа пролетели незаметно. Я вернулась в гостиницу и постучала в его номер. Он лежал на постели со стаканом виски, рядом стояли две бутылки виски, одна уже пустая, другая начатая.

— Не понимаю, — сказала я.

— Извини, — ответил он. — Мне необходимо было снять напряжение.

— Почему только русские снимают напряжение водкой? — спросила я.

— Это не водка, а виски, между прочим очень хороший, и, поверь, так снимают напряжение все: американцы, немцы, шведы, китайцы.

— И как часто ты это делаешь?

— По мере накопления напряжения.

— Но завтра ты будешь уже со снятым напряжением или у тебя этот цикл длится несколько дней?

— У тебя в семье были алкоголики? Откуда такие познания?

— От жизни. У половины моих подруг мужья пьют.

— Я сочувствую твоим подругам. Я не алкоголик, и завтра утром у меня будет абсолютно ясная голова.

— И все-таки я не понимаю. Стоило ли приезжать в Лондон, чтобы напиться. Это можно было сделать и в Москве.

— Вера, я в Лондоне двадцать первый раз. В Москве работа, а здесь непредусмотренная передышка, и я эту передышку разумно использую. Прости меня, но сегодня я не смогу сопровождать тебя в музеи и картинные галереи. Кстати, ты знаешь, что, когда наши за рубежом говорят: мы пошли по музеям, это значит, что они пошли по магазинам. Воспользуйся передышкой и пройдись по магазинам.

— У меня все есть.

— Всего никогда не бывает.

Он налил себе виски, выпил, спохватился и спросил:

— Прости. Что ты выпьешь? Может быть, холодного пива?

— Может быть…

Он налил мне пива из холодильника-бара. Говорят, сны человеку снятся при пробуждении. Все действие, на которое в реальной жизни надо затратить часы, мозг выдает за доли секунды. Не знаю, сколько мне потребовалось времени, но, наверное, не больше нескольких секунд, чтобы просчитать все возможные последствия. Завтрашняя встреча с американцем вряд ли сможет чем-то нам помочь. Решение принимает Идкинд, и вряд ли он с кем-то будет советоваться, как поступить с русскими, дела у которых идут, мягко говоря, не блестяще. Решить может только Идкинд, и поэтому нужна встреча только с ним.

— Завтра, — сказала я, — мы должны быть у офиса сэра Идкинда еще до того, как он приедет на работу.

— Сэр Идкинд не ездит на работу. Он ходит пешком. Ровно двадцать минут от дома до офиса вот уже тридцать пять лет.

— Тем лучше. Мы случайно окажемся рядом.

— В Лондоне случайно рядом не оказываются. Мы не рояль, который случайно оказывается в кустах. И мы не нищие и не просители, которые караулят у дома или офиса.

— Мы нищие и просители.

— Нет. Мы партнеры. У нас реальные деловые предложения. Мы должны сохранять лицо.

— И сколько времени мы будем сохранять это лицо?

— Сколько потребуется!

— Поспи, — сказала я ему. — Ты хотел поспать, и тебе надо выспаться.

Я вернулась в свой номер, достала старую записную книжку, в которой сохранился московский телефон моего бывшего жениха Бориса Рапопорта. К этому телефону я вчера, еще в Москве, приписала его лондонский телефон. Я предусмотрительная. Подруги удивлялись, но я никогда не брала в долг деньги. У меня всегда был неприкосновенный запас, о котором не знала даже мать. Он уменьшался, иногда тратился полностью, но всегда пополнялся. Перед отъездом из Москвы я узнала лондонский телефон Бориса и его двоюродного брата. Я записала телефон посольского сотрудника, знакомого Риммы, еще у меня был телефон представителя Аэрофлота, он был отцом одного из моих учеников, который закончил школу год назад, я его встретила недавно, когда он только что прилетел из Лондона. Перед отлетом я вспомнила всех своих знакомых, которые были связаны с Англией. Вряд ли Борис мог мне помочь, но в данный момент мне надо было с кем-то поговорить. Конечно, он мог быть не в Лондоне, я не особенно и надеялась его застать. Кто же днем сидит дома?

Я услышала женский голос:

— Алло!

— Добрый день, — сказала я. — Попросите, пожалуйста, Бориса.

В трубке молчали. Меня, наверное, не понимали. Я начала подбирать свои немногочисленные английские слова и не могла вспомнить, как по-английски «просить», сообразила, что можно сказать «плииз», но женщина уже спросила почти по-русски:

— Это Москва?

— Нет. Я из Лондона.

Я услышала, как женщина сказала:

— Борис, рашн леди.

Я ждала.

— Слушаю, — сказал Борис. Голос у него был более низкий, чем я помнила, но я не слышала его уже тринадцать лет.

— Борис, — сказала я, — это Вера Бурцева.

— Вера! — обрадовался Борис. — Ты из Москвы?

— Я из Лондона. Я в гостинице. Сейчас скажу, как она называется.

— Никакой гостиницы. Я хочу тебя видеть!

— Я тоже.

— Одну минуту, — сказал он совсем по-московски. — Вечером у меня переговоры по гастролям в Австралию. Значит, у меня есть три свободных часа.

— Мы можем встретиться завтра, — сказала я.

— Завтра с утра у меня репетиция, потом обед с американским продюсером. Как я рад, что ты застала меня! Диктуй адрес гостиницы, я за тобой заеду.

Я достала карточку гостиницы.

— Улица Хаф Мун, по-моему, гостиница «Стар».

— Знаю, — сказал Борис, — это рядом с площадью Пикадилли. — Он задумался. — Мне до твоей гостиницы ехать минут сорок, потом мы с тобою поедем в мой клуб пообедать. Нет, это нерационально. Дорога у меня займет почти два часа. Лучше ты доедешь на метро, это близко, а из клуба я тебя отвезу. Ты лондонское метро знаешь?

— Я поеду на такси.

— Русские на такси не ездят, у русских мало денег.

— Такие русские, как я, сейчас, как и раньше, ездят на такси, и у русских много денег.

— Не заводись, — рассмеялся Борис. — Ты совсем не изменилась. Записывай. Только английскими буквами. Отдашь этот листок шоферу такси и не забудь у него взять чек.

— Диктуй.

Борис назвал адрес клуба и начал диктовать его по буквам.

— Я записала. Ты, наверное, забыл, что я изучала английский в школе и в институте.

— Проверяй по буквам, — потребовал Борис. — Я тоже учил английский в школе и в Консерватории, здесь я переучивался несколько лет.

Борис продиктовал по буквам. В десяти словах я сделала четыре ошибки.

Шофер такси привез меня по адресу, который я записала. Почти квадратные английские такси сразу выделялись из потока машин. Мода их не коснулась, и в этом, наверное, была разумная консервативность.

Клуб располагался в старинном четырехэтажном особняке, судя по форме окон и простоте архитектурных решений, это была постройка конца шестнадцатого — начала семнадцатого веков. Перед отлетом в Лондон я взяла у Риммы несколько справочников и альбомов по Лондону. Она всегда говорила: «От мужиков ничего не остается. Вещи, которые они дарят, снашиваются. От путешествий остаются хотя бы справочники и альбомы».

На доме не было никаких вывесок. Я нажала на медную кнопку звонка. Дверь открыл средних лет джентльмен в темном костюме.

— Миссис Бурцева? — спросил он, заглянув в лист бумаги на пюпитре.

— Есс, — ответила я почти по-английски.

Я поднялась с ним на второй этаж, он открыл массивную темную дверь, и я оказалась в небольшом зале. Слева была стойка бара, над которой возвышался джентльмен в точно таком же костюме и галстуке, как и встретивший меня.

Шторы на окнах были полуспущены, и мне показалось, что уже поздний вечер, тем более что на тех столиках, за которыми сидели мужчины, горели свечи. Ни одной женщины, отметила я. Если бы я встретила Бориса на улице, то никогда бы не узнала его. Полный рыжеволосый мужчина, с короткой стрижкой, в льняном пиджаке, больше похожем на плащ, чем на пиджак, шел мне навстречу. Наверное, мне надо было протянуть руку, но я обняла его и поцеловала. Сидящий за ближайшим столиком джентльмен пил кофе и читал газету. Он даже не поднял голову, чтобы посмотреть на нас.

Мы сели за столик.

— Я заказал то, что ты любила раньше, — сказал Борис, — но сейчас подумал, может быть, твои вкусы переменились?

— Вкусы не переменились, — заверила я.

— Я заказал бефстроганов. Но я могу переменить заказ. Вот карта. Выбирай.

— Пусть останется то, что ты заказал.

— Ты совсем не переменилась. Только прическа.

— Прическа совсем недавно.

— Она тебе идет. Ты стала совсем не похожа на русскую. Костюм от Версачи.

— Ты стал разбираться в моде?

— Не только в моде. Рассказывай. Я хочу услышать обо всем. Я знаю, что ты замужем, у тебя дочь.

— У меня дочь, но не замужем. Я разведена. Это для тебя плохо или хорошо?

— Это для меня хорошо.

— А ты женат?

— Да.

— Она из эмигранток?

— Нет. Она англичанка. Еврейка.

— Она не из семейства Идкиндов? — спросила я.

— Почему Идкиндов? — удивился Борис.

— Потому что в Лондоне я знаю одного англичанина-еврея, Идкинда, больше никого.

— Нет, она из Блюменфельдов. Это немецкие евреи. Ее дед эмигрировал из Германии в тысяча девятьсот тридцать третьем году, как только Гитлер пришел к власти. Она родилась в Англии.

— А кто она по профессии?

— Она, — Борис задумался, — она жена. Я с нею познакомился в Израиле. Мои родители живут в Хайфе. Она была студенткой медицинского колледжа. Она фармацевт, как и ее дед и отец, но, после того как вышла за меня замуж, она стала женой. Участвует в разных благотворительных фондах. Ее отец имеет несколько заводов по производству лекарств в Англии, в Израиле, в Америке.

— Твой тесть — богатый человек.

— Я тоже достаточно богатый, потому что вкладываю деньги, которые зарабатываю музыкой, в производство лекарств. Люди всегда будут болеть, и им всегда будут нужны лекарства. А ты работаешь учительницей или уже стала директором школы?

— Нет. Я президент судоходной компании.

— В своей школе? — не понял Борис.

— Нет. Суда моей компании ходят по всем морям и океанам.

Я впервые назвала компанию своей. Наверное, потому, что в том, как он предположил, что я стала как максимум директором школы, было явное снисхождение.

— Я не очень понял, — сказал Борис. — Я помню, что твой отец работал в морском министерстве, значит, ты перешла на службу в морское ведомство?

— Нет, отец создал частную судоходную компанию, она акционерная, но семьдесят процентов акций у отца.

— Ты «новая русская»! — обрадовался Борис. — Я много слышал о «новых русских», но ни с одним из них не знаком. Из России в основном приезжают музыканты, которым я помогаю найти работу в оркестрах. Я думал, ты в Лондоне с туристической группой. Когда я увидел тебя, такую модную, уверенную, я подумал, что ты удачно вышла замуж. Но ты и без замужества счастлива и успешна. Может быть, ты и права, что не согласилась выйти за меня замуж.

— Как это не согласилась? — возмутилась я. — Это ты не женился на мне!

Я вспомнила наши бесконечные разговоры, когда он убеждал меня выйти за него замуж и уехать, а я убеждала его остаться. Я вспомнила, как со мною не разговаривала моя мать, поставив ультиматум: если выйдешь замуж за еврея, чьи родители в Израиле, можешь забыть, что у тебя есть родители. Мое замужество грозило отцу служебными неприятностями, а его как раз должны были утвердить в должности заместителя министра морского и речного флота. И я не могла представить, как уеду из страны, в которой выросла. Я ведь русская, а уезжали в основном евреи. Когда уехал Борис, я внушила себе, что он бросил меня, я даже не думала, что он может думать точно так же про меня.

— Наверное, я была не во всем права, — согласилась я. — Но я же была девчонкой. Ты был старше, умнее. А после того как уехал, от тебя ни одного письма.

— Ты же жила с родителями, — возразил Борис. — Письма из-за границы фиксировались КГБ. Я не хотел доставлять неприятности твоему отцу и тебе.

Я уже выкинула из памяти тот страх, который заложили в меня чуть ли не с рождения. Когда я познакомилась со шведскими студентами и они пригласили меня с подругами в Швецию, отец сказал: «Нет. Не надо светиться».

— Сейчас все изменилось, — сказала я Борису.

— Значит, ты в Лондоне по своим делам? — спросил он и попросил: — Расскажи. Очень подробно.

И я рассказала об автомобильной аварии, в которую попал отец, как я стала президентом компании, о Шахове, о проигранном тендере, об Идкинде. Я рассказывала Борису, как рассказывала бы врачу.

Я закончила рассказывать, и Борис спросил меня:

— Чем я тебе могу помочь?

— Советом.

— Здесь нужен профессиональный совет. Такие советы дают адвокаты. У тебя есть в Лондоне адвокат?

— Мы прибегаем к помощи адвокатской фирмы. Они представляют наши интересы в тяжбах со страховыми компаниями. Здесь нужен не адвокатский совет, а человеческий. Как бы ты поступил, если бы оказался на моем месте?

— Не знаю. — Борис задумался. — Я бы обратился к своему адвокату. Это ведь англичане первыми сказали: мой дом — моя крепость. И моя Англия — моя крепость. Они в этом абсолютно убеждены. Я позвоню своему адвокату.

Борис достал из своего балахона мобильный телефон, набрал номер и заговорил на непонятном мне языке, это был не английский, по-английски он сказал только адрес клуба.

— Извини, — сказал Борис, — мой адвокат считает, что я плохо говорю на иврите, и требует, чтобы я с ним говорил только на иврите.

— Разве адвокат может требовать? — удивилась я. — Он может только предлагать, а ты — соглашаться или не соглашаться.

— Я согласился. — Борис вздохнул. — Моя жена говорит на иврите, мои дети говорят, один я такой тупой.

— И ты с ним будешь говорить на иврите и переводить мне?

— Мы будем говорить по-русски. Он вырос в Ленинграде, извини, вы теперь говорите «в Санкт-Петербурге». Он живет недалеко и будет здесь через десять минут.

Адвокат оказался грузным, пятидесятилетним мужиком в джинсах, кедах и майке с какой-то надписью, которую я перевести не могла. Борис представил его, и мне пришлось в укороченном варианте пересказать ему то, что я рассказала Борису.

— Тебе нужны эти мафиозные разборки? — спросил адвокат Бориса.

— Мы должны помочь Вере, — ответил Борис.

— Мы ей ничего не должны. Еще вчера ты о ней ничего не знал. Можешь не знать и сегодня. У нас разный бизнес. Боюсь, что мы ничем ей помочь не сможем.

Меня всегда раздражает, когда обо мне при мне говорят в третьем лице.

— А вы не бойтесь! — сказала я адвокату. — Если бы вы приехали в Москву и попросили меня помочь, да я бы все с ног на голову поставила.

— Вы, русские, только это и делаете.

— Мы, русские, разные, как и вы, евреи.

— Вы антисемитка?

— Нет, — поспешил ответить Борис. — Она хотела за меня выйти замуж.

— Когда хотят выйти, то выходят, — заметил адвокат. — И надо было это сделать. Сейчас бы жили в Лондоне и не имели бы никаких проблем. А почему вы обратились ко мне? В Лондоне полно русских. Есть «новые русские», есть «старые», есть богатые, есть умные. Правда, умных мало. Когда вам, русским, плохо, вы всегда обращаетесь за помощью к евреям. Мы вам помогли сделать революцию. Мы вам помогли выкрасть у американцев секрет атомной бомбы, мы вам сейчас налаживаем финансовую систему. Мы готовы помочь вам глобально, но вы уже дергаете нас по мелочам. Я вам помогу, если вы честно ответите на мой вопрос.

— У вас нет оснований сомневаться в моей честности, — ответила я.

— Что вам мешало выйти замуж за Бориса?

— Отец. Борис собирался эмигрировать, отец боялся, что если я выйду замуж за Бориса и уеду с ним, то его не утвердят в должности заместителя министра.

— Что и требовалось доказать! — торжественно провозгласил адвокат. — Все говорят, что евреи расчетливые, а у русских душа нараспашку, что русские бескорыстны. Когда надо, вы, русские, считаете так же, как и евреи. А загадочная русская душа — это миф. И вы, девочка, все хорошо просчитали. Конечно, вы проиграли тендер, но это еще не окончательный проигрыш. Вы идете верной дорогой, как сказал бы наш с вами общий вождь и учитель. Но чтобы выиграть, надо знать сильные и слабые стороны не только своего противника, но и союзника тоже. Будет ли вам помогать сэр Идкинд? Будет, если вы его убедите.

— Чтобы убедить, надо с ним встретиться, а я этого не могу сделать.

— Не вы не можете, а он не хочет! — уточнил адвокат.

— Да, — согласилась я.

— И правильно делает. Зачем ему ваша головная боль? И никто, никто его заставить встретиться с вами не может. Почему? Потому что он всю жизнь поступает так, как он считает нужным, а не как считают другие. Вы знаете, что он мальчишкой воевал с немцами?

— Знаю.

— А вы знаете, что он участвовал в двух войнах против арабов на стороне Израиля? Он всегда на стороне слабого.

— Вы с ним знакомы? — спросила я.

— Если это можно назвать знакомством. Мы с ним ходили в одну синагогу. Я вам устрою с ним встречу. Сможете его убедить — выиграете, не сможете — проиграете. Оставьте номер телефона вашей гостиницы, я вам позвоню сегодня вечером от девяти до десяти.

Борис отвез меня в гостиницу. Впереди у меня был целый вечер. Но день оказался для меня слишком напряженным, я прилегла и тут же уснула.

Разбудил меня телефонный звонок.

— Слушайте меня внимательно, — сказал адвокат. — Сэр Идкинд примет вас завтра в двенадцать часов по Гринвичу. Записали? Запомните, что англичане не любят, когда опаздывают. Здесь русские объяснения, что вы попали в автомобильную пробку, не проходят. Теперь все будет зависеть от вас.

— Спасибо, — поблагодарила я, не удержалась и спросила: — Как вам этого удалось добиться?

— Я позвонил раввину и рассказал ему жалостливую историю о том, как русская девушка была влюблена в еврейского юношу, но отец-антисемит не разрешил им пожениться.

— И он расчувствовался?

— Нет. Он сказал, что слава Богу, что вы не поженились. От смешанных браков в общине всегда проблемы, но согласился помочь мужественной русской девушке. Он позвонил сэру Идкинду, и тот назначил вам встречу.

— Но мой отец не антисемит. Так тогда складывались обстоятельства. Мой отец — партнер сэра Идкинда, я не хочу, чтобы об отце сложилось превратное мнение.

— Вы хотите встретиться с Идкиндом? — спросил адвокат.

— Да.

— Я вам это устроил. — И адвокат положил трубку.

Теперь передо мной возникла еще одна проблема. Но я ее не могла решить сейчас и легла спать, подумав, что утро нисколько не мудрее вечера, потому что все накопившиеся вечерние проблемы только прибавляются к утренним. Но все-таки какое-то успокоение наступило. Утром я встала бодрой, решила даже сделать пробежку, шорты я захватила из Москвы, но в этот момент в дверь постучал Заместитель.

— Вера, доброе утро! — сказал он. — Ты пойдешь завтракать?

— Пойду.

Мы спустились в цокольное помещение. Я по московской привычке позавтракала плотно, потому что в школе у меня иногда было по пять уроков подряд и обедать домой я приходила часов через шесть после завтрака.

Заместитель был тоже бодр и свеж.

— День мы используем на культурную программу, — предложил он. — Мы сходим в Тейт Галери, потом в Музей восковых фигур мадам Тюссо, а потом пойдем на Бейкер-стрит, в Музей Шерлока Холмса. Вечером поужинаем с американцем, получим от него дополнительную информацию.

— Нам нужна не информация, а встреча с Идкиндом, — сказала я и подумала, что поступаю как мстительная жена. Могла бы сразу сообщить, что встреча с Идкиндом состоится, тем самым снять с него напряжение. Нет, пусть помучается за свои грехи. Хотя какой грех? Ну выпил один раз.

Заместитель помрачнел. Я своей цели достигла.

— Извини, — сказала я.

— За что? — спросил он.

— Что злюсь за вчерашнее. Сегодня мы в двенадцать встречаемся с Идкиндом.

— Мы пока не можем с ним встретиться.

— К сожалению, мы не можем отказаться от этой встречи. — Я вздохнула. — Он сам нам назначил это встречу. Но если ты не можешь, то надо позвонить сэру Идкинду и отказаться.

— Рассказывай, темнила! — потребовал Заместитель.

Я ему рассказала о своей встрече с Борисом и его адвокатом.

— Значит, ты еще в Москве решила использовать связи своего бывшего жениха? — спросил он.

Его вопрос меня разозлил.

— Что значит — использовать? Я хотела его увидеть. Конечно, я подумала, что если возникнет такая необходимость и мне потребуется помощь… Он у меня единственный знакомый в Лондоне. А если бы ты меня бросил?

— Судя по всему, не я тебя брошу, а ты меня, и, наверное, очень скоро. Зачем, собственно, я тебе нужен? Ты сама находишь выход из любого положения.

— Если бы… Ты мне скажи, как мне быть со своим отцом-антисемитом? Идкинд ведь спросит об этом.

— Не спросит. Его интересует только дело.

— А если по делу, то давай обсудим стратегию. Ведь придется тебе вести этот разговор. Я по-английски могу только здороваться, поблагодарить за беседу и попрощаться.

— Давай обсудим, — согласился он. Мы вышли на улицу, сели в небольшом скверике и обговорили, кажется, все повороты, какие могут возникнуть, но все-таки так и не угадали, как повернулась эта самая трудная в моей жизни беседа.

Офис сэра Идкинда оказался на берегу Темзы, как мне показалось вначале, в старом складе. Это было большое деревянное двухэтажное здание. Стены внутри были обшиты темными от старости досками. В большом зале за стеклянными перегородками находилось десятка два женщин. Работали факсы, принимая и отправляя информацию, светились экраны компьютеров.

Нас встретила молодая стройная женщина, я не могла определить, сколько ей лет: то ли двадцать пять, то ли сорок пять, лишь когда она улыбнулась, я поняла, что она старше меня. Вверх, на второй этаж вела довольно крутая лестница, я подумала, что если женщина будет подниматься первой, будут видны ее трусики, но первым стал подниматься Заместитель, за ним шла я, а наша сопровождающая умудрилась на узкой лестнице идти не впереди, не сзади, а почти рядом со мной.

Кабинет сэра Идкинда оказался точно таким же залом, как и внизу, но не казался большим, потому что был заставлен шкафами с книгами, диванами, столом для заседаний, за которым, как у нас в компании, могло поместиться двенадцать человек. В кабинете была еще электрическая плита, два больших холодильника, круглый стол с тремя креслами. Это все я рассмотрела потом, вначале меня поразила стена из стекла, через которую просматривалась Темза с парусниками на противоположном берегу, кирпичными складами, со стрелами подъемных кранов и баржами.

Бесшумное плавное движение кранов завораживало, напоминая танец.

Из-за стола поднялся высокий худой старик в темном пиджаке и серых полосатых брюках. Он был похож на джентльмена из кинофильма.

Это был мой первый выезд за границу, но меня не оставляло ощущение, что все это я раньше видела: и лондонские улицы, и магазины, и гостиничные номера, и таких джентльменов, как сэр Идкинд. И я действительно все это видела в кино и по телевизору.

Я была уверена, что сэр Идкинд поцелует мне руку, в кино джентльмены всегда целовали руку даме, но он пожал мою руку. Его ладонь оказалась очень широкой и прохладной, как у всех стариков, про которых говорят, что их уже кровь не греет. В нашем микрорайоне таких стариков почти не было. Они не доживали: их или убили на войне молодыми, или они спивались и умирали, едва перевалив за шестьдесят.

— Кофе, чай? — спросил Идкинд.

— Кофе, — сказала я.

И пока мы усаживались за столом, женщина, которая нас встречала, уже поставила на стол кофейник, сливки, бисквиты и вазочку с очень мелкими кусочками сахара.

Мы пили кофе, Идкинд молчал, полуприкрыв глаза. Заместитель представил меня и заговорил по-английски, но Идкинд прервал его.

— Говорите по-русски.

Заместитель меня предупредил, что, хотя Идкинд всегда говорит по-английски, он понимает русский. Уловив некоторое замешательство Заместителя, Идкинд пояснил:

— В Москве я говорю по-английски, потому что это удобно при переговорах. Пока переводчик говорит, можно обдумать, передумать, осмыслить, внести поправки.

У Идкинда был акцент, как у поляков, хорошо говорящих по-русски. Заместитель замолчал. Мы распределили роли. Он должен был говорить, я только уточнять.

— Передайте Борису, что я очень ценю его как музыканта и всегда бываю на его новых программах, — обращаясь ко мне, сказал Идкинд.

— Непременно, — пообещала я, не уверенная, что еще раз увижусь в этот приезд с Борисом.

Идкинд совсем закрыл глаза, и мне показалось, что он уснул. А что, может быть и уснул, его попросили, он нас принял, но его вряд ли волновали наши проблемы, он ничего не терял, как бы ни переменилась ситуация, и российский рынок для него не главный.

— Жаль, — сказал Идкинд, — что Россия теряет таких музыкантов, как Борис.

— Борис уехал тринадцать лет назад, — ответила я. — Сейчас уезжают меньше.

— Сейчас уезжают больше, — не согласился Идкинд. — Раньше уезжали только евреи, сейчас уезжают и русские.

Он не хочет говорить о делах, подумала я и тоже закрыла глаза. Со мною такое бывает. Когда я чувствую, что человеку не интересно говорить со мною, я замыкаюсь. Но Идкинд снова открыл глаза и спросил:

— Зачем вы нападали на Шахова в своем интервью на телевидении? Зачем выносить сор из избы, как говорят русские. Бизнес не помойка. Я ни разу в жизни не имел дело с газетами и телевидением.

— Но вы, наверное, не попадали в такую ситуацию, в какой оказалась я?

— Я попадал в разные ситуации.

— Он не коллега, он — гангстер, — уточнила я.

— Очень интересно. Расскажите.

— Вы знаете, что наш флот стареет. Нам нужно строить новые суда, чтоб стать конкурентоспособными.

Наконец выступил и Заместитель. Я получила передышку.

— Шахов покупает и использует старые суда, уже опасные в эксплуатации. Он выжимает прибыль.

— Это нормально, — вставил Идкинд.

— Это не нормально, потому что эксплуатация таких судов угрожает жизни команды, а в случае аварии — это почти всегда экологическая катастрофа. Шахов не вкладывал деньги в строительство новых судов, как наша компания, он выжидал и скупал по дешевке недостроенные суда компаний, которые завалились из-за финансовых трудностей. Он обогащался, разоряя других.

— Это тоже нормально, — заметил Идкинд. — Я поступаю точно так же. Я очень внимательно, иногда не один год, присматриваюсь к компаниям, которые начинают заваливаться, и, когда они становятся банкротами, покупаю таких по дешевке.

Идкинд говорил по-русски еще лучше, чем мне показалось вначале. И еще я тогда подумала, что Шахов успел связаться с Идкиндом, и теперь уже не мы, а он — партнер Идкинда по бизнесу. И может быть, Шахов сейчас тоже в Лондоне, только в другой гостинице, более фешенебельной, и теперь ждет конца нашей беседы. После слов Идкинда Заместитель замолчал, обдумывая сказанное. Значит, пришла очередь вступить мне.

— А вы убиваете владельцев вначале, прежде чем купить компанию, или потом, после покупки? — спросила я.

— У вас есть доказательства, что автомобильная авария, в которую попал Большой Иван, подстроена Шаховым? — спросил Идкинд.

Было ясно, что Идкинд хорошо информирован. Он даже знал, как называют отца его друзья и сослуживцы, а мы вряд ли когда-нибудь узнаем, как называют между собой Идкинда служащие его компании.

— Доказательств пока нет, — ответила я, — но у нас есть и другие факты. Сразу после аварии на меня напали в собственном доме, пытались похитить мою дочь, стреляли в моего отца в подмосковном санатории. Шахов сделал все, чтобы мы увезли отца из России, потому что он не хотел, чтобы отец присутствовал, когда решался вопрос о тендере. На меня и на него, — я кивнула в сторону Заместителя, — напали, когда мы ехали в машине. Нас вытащили из машины и начали убивать. Я вынуждена была стрелять.

— Как стрелять? — не понял Идкинд.

— Обыкновенно. Из пистолета.

— У вас есть пистолет?

— А вот это некорректный вопрос.

— Извините, — сказал Идкинд и встал. Он прошелся по кабинету и спросил: — Вы хотите отомстить Шахову?

— Нет, — ответила я. — Просто я не хочу, чтобы в моей стране восторжествовали гангстерские методы в деловом мире. Шахов — гангстер и мошенник, который не соблюдает законы. Он работал с моим отцом еще при советской власти, отец помогал ему, когда он начал заниматься бизнесом. Как только компания отца стала испытывать трудности, он начал делать все, чтобы уничтожить ее. Если вы считаете это нормальным, можете с ним сотрудничать. Но я не удивлюсь, если однажды прочту в газетах, что в автомобильную аварию в Москве или Сингапуре попал известный английский бизнесмен сэр Идкинд. Если раньше в гангстерских разборках погибали в основном члены криминальных группировок, то сегодня уже отстреливают или взрывают иностранных бизнесменов тоже.

— И вы решили объявить крестовый поход против русских гангстеров? — спросил сэр Идкинд.

— Нет. Я буду сопротивляться.

— Могу ли я поговорить с Большим Иваном? — спросил сэр Идкинд. — И лучше не по телефону.

— Да, конечно. Ему лучше, он скоро вернется в Россию.

— Я могу завтра вылететь в Женеву.

И я поняла, что если и не выиграла, то хотя бы не проиграла.

— Замечательно, — сказала я. — Я собираюсь навестить отца, мы можем вылететь вместе.

Сэр Идкинд прошел к своему столу, снял телефонную трубку, и даже я поняла, что он заказал четыре билета на самолет до Женевы на первый утренний рейс. Он вернулся, сел в кресло и спросил:

— Скажите, могут ли коммунисты снова прийти к власти?

Пауза, вероятно, затягивалась, пока я обдумывала, что сказать. Если честно, я не знала, что ответить. Еще студентами на последнем курсе мы радовались переменам. Я читала все газеты, смотрела ночные передачи о прениях на съездах. После путча мы все были против коммунистов. Но сегодня в школе почти все учителя вспоминали, как хорошо было раньше: зарплату, хоть и небольшую, платили без задержек, в магазинах ничего не было, но как-то крутились, доставали одежду и продукты. Как это все объяснить? Сэр Идкинд не дождался ответа и повторил вопрос.

— Коммунисты могут прийти, — ответил Заместитель, и я стала его слушать с интересом, мы с ним никогда не говорили о политике. — Татарское иго было в России триста лет. Но как только выросло поколение, у которого не было страха перед татарами, русские вышли на Куликово поле и победили. Сейчас такое поколение уже сформировалось. У них нет страха, а при коммунистах почти все держалось на страхе.

— Это поколение — вы? — спросил сэр Идкинд.

— Мы, — подтвердил Заместитель.

Зазвонил телефон. Сэр Идкинд, выслушав, сказал нам:

— Завтра вылетаем в восемь по Гринвичу, Я поняла, что мне надо вылететь раньше, чтобы хотя бы рассказать отцу о всех событиях, которые произошли без него. Я с благодарностью вспомнила Настю, которая сразу после отлета отца сделала мне открытую визу в Швейцарию.

От сэра Идкинда мы направились в аэропорт. Билетов на Женеву на ближайшие рейсы не было. Я позвонила представителю Аэрофлота в Лондоне, отцу своего ученика. Он созвонился с представителем Аэрофлота в Париже, который в Париже посадил меня на самолет «Люфтганзы», летевший из Парижа в Женеву.

Всего через четыре часа после разговора с сэром Идкиндом я разговаривала с отцом. Он уже ходил, толкая перед собой коляску, что мне тут же и продемонстрировал. Жил он в маленькой гостинице на первом этаже.

— Я не обедал, ожидая тебя, — сказал отец и заказал обед в номер. Я с удовольствием отметила, что он заказал еду по-французски. Я думала, что он знает только английский. Я рассказывала, иногда он прерывал меня. Оказывается, Настя его уже довольно подробно информировала.

Отец похудел, костюм сидел на нем мешковато. Наголо остриженный, с марлевой нашлепкой на голове, он казался не похожим на себя, но под насупленными бровями светились холодным блеском его черные глаза, они казались еще чернее на бледном лице.

— Ты молодец, — сказал отец, дослушав все до конца.

И я обрадовалась, как радовалась в детстве, когда он меня хвалил, хотя хвалил он не часто.

— И какой выход? — спросила я.

— Вход один, а выходов всегда несколько, — ответил отец. — Будем считать варианты.

Я собиралась выйти из гостиницы и походить по улицам Женевы, но мы засиделись с отцом до полуночи, а учитывая разницу во времени, до двух ночи по-московски.

Утром меня разбудил стук в дверь.

— Шура! — обрадовалась я.

— Почему Шура? — удивился он.

— У моей матери есть брат Александр. Его все зовут Шура. Мне очень нравится это имя.

— Меня никто так не называл.

— Извините, Александр Петрович.

— Шура, — повторил он, — Шура! Что ж, называй меня так, а то ты меня вообще никак не называешь.

— Я тебя называю «Первый Заместитель».

— Тогда зови просто «первый», — рассмеялся он.

— Как скажешь, так и буду называть.

Мы еще о чем-то говорили, я сейчас уже не помню о чем, потому что он смотрел на меня. И взгляд этот я запомнила. Каждая женщина, наверное, чувствует этот особый мужской взгляд. Я его о чем-то спрашивала, он отвечал, не вдумываясь, что говорит. Мужчины в эти моменты становятся почти дебилами. Он хотел меня. Если бы он молча лег рядом, я обняла бы его. И не надо никаких слов. Но он оказался не таким уж знатоком психологии женщины. И опять пришлось решать мне.

— Во сколько мы собираемся? — спросила я.

— Через два часа. Сэру Идкинду нужен час, чтобы передохнуть, потом он и Большой Иван хотят поговорить наедине.

— Тогда раздевайся, — сказала я.

И он, обычно суховатый, сдержанный, даже надменный, как мальчишка, послушно и суетливо, разбрасывая ботинки, галстук, рубашку, брюки, бросился в ванную. Я услышала, как он включил душ, как вскрикнул, пустив сразу или очень холодную, или слишком горячую воду, и уже бежал обратно, вытираясь на ходу.

У меня, наверное, была сексуальная аномалия. Мне не требовались никакие любовные прелюдии, если я хотела, то хотела, чтобы это произошло сразу. И опять я нарушала еще одну рекомендацию сексологов. Они советовали любовными играми заниматься вечером, чтобы отдохнуть потом и встать бодрой утром. Я всегда хотела утром, и я не уставала, наоборот, сразу вставала бодрой. Секс по утрам был для меня лучшей разминкой. Я подумала, что замечательно, если он тоже любит эти утренние минуты.

Он, как и в Лондоне, заказал завтрак в номер. Я подумала, что от Лондона и Женевы в моей памяти останутся только номера в гостиницах и замечательные мгновения с ним в постели.

Когда мы вошли в номер отца, сэр Идкинд внимательно посмотрел на меня, перевел взгляд на него и, по-моему, сразу понял. Отец не обратил на нас никакого внимания. И во вчерашних разговорах он даже не спросил меня, что я думаю о его Заместителе, о Насте; может быть, он считал, я думаю так же, как думает он, или, во всяком случае, должна так думать.

В номере отца был еще один мужчина, моложе Идкинда лет на десять, но тоже уже в старшей возрастной категории. Он сказал:

— Доброе утро! Как спалось на новом месте?

Русский язык был для него явно родным. Я потом спросила Шуру:

— Кто такой?

— Юрист Идкинда. Работал в Юридическом управлении Совета Министров.

Первую половину дня мы работали над составлением договоров. Идкинд вкладывал денег больше, чем мы надеялись. Как ни странно, мне понравилось участвовать в этом совсем не скучном деле, потому что в договоре учитывались все возможные ситуации, в какие могла попасть компания. Потом мы обедали в ресторане гостиницы, заранее заказав, чтобы не терять времени.

К Идкинду подошли двое мужчин среднего возраста и заговорили на иврите.

Идкинд извинился и отошел. Мы смотрели на них — оживленных, громкоголосых, уверенных. Идкинд отбросил свою сдержанность, смеялся. Все трое вспоминали то, что их объединяло.

— Если бы мы были такими спаянными, как вы! — сказал с грустью отец, обращаясь к юристу.

— Скоро будете, — ответил юрист. — Сегодня вас, русских, как нас, евреев, гонят со всех ваших бывших союзных республик. Нация должна пережить гонения, неудачи, может быть даже позор, чтобы сплотиться и не давать в обиду ни одного своего.

Идкинд, возвратясь за стол, вдруг сказал:

— Иван, а я не знал, что ты антисемит!

— Конечно, — улыбнулся отец, — антисемит. Поэтому столько лет с тобой работаю.

— Работаешь, потому что выгодно. А вот своей дочери не разрешил выйти замуж за Рапопорта.

— Не знаю, что ты запрещал или разрешал своим дочерям, — ответил отец, — но прослеживается явная закономерность: все пять твоих дочек вышли замуж за евреев.

— Иначе и не могло быть. Так я их воспитал. Но они сами решали, за кого выходить замуж.

— Я тоже эти проблемы решаю сама, — сказала я.

Идкинд внимательно посмотрел на меня, и я ему улыбнулась.

Мы должны были вылететь в Петербург, чтобы помочь Идкинду разместить заказы на постройку кораблей береговой охраны на судостроительном заводе.

Получалось, что я вернусь домой с пустыми руками. Никто же не поверит, что в Лондоне и в Париже я ничего не успела купить. Работа над договором продолжалась. До выезда из гостиницы оставалось чуть больше часа. Я извинилась и вышла из гостиницы. На заход в два магазина я потратила больше получаса, потому что ни на чем не могла остановиться, к тому же в Женеве все оказалось дороже, чем в Лондоне. Я поняла, что у меня не остается времени, и стала быстро покупать, по привычке выбирая из двух похожих косынок ту, которая подешевле.

Когда Заместитель увидел вываленные из сумки на постель зажигалки, шариковые ручки, салфетки, брелоки, платки, пояса, на его лице появилось недоумение и растерянность.

— Это сувениры, — пояснила я.

— Я понял, — ответил он. — Но президенты компаний не дарят дешевых сувениров. Или не дарят совсем, или очень продуманно. Сувенир от президента — это особый знак внимания. Это поощрение, почти награда.

— А эти сувениры не от президента компании, а пока еще от учительницы математики.

— А почему такое количество? Ведь дарится всего один сувенир каждому человеку.

— У меня этих каждых очень много. Это девочкам в школу, это девочкам в поликлинику, где работает мать, это подругам моей дочери, это родственникам, это слесарю, это парикмахерше. Я подсчитала: мне нужно привезти сорок восемь сувениров, а еще лучше пятьдесят два. И все очень продуманно и недорого. И знаешь, как все будут радоваться!

Он посмотрел на меня, и я поняла, что он принял какое-то решение. Учительницы умеют читать по лицам, я этому научилась за пять лет работы в школе. Из нашей школы две учительницы ушли в таможню и за год стали лучшими таможенниками. Их, наверное, научили каким-то профессиональным хитростям, но многое они уже могли определить сами. Когда я вхожу в класс, то сразу вижу, кто не готов к ответу.

Он смотрел на меня, и на его лице я читала решение. На какие-то доли секунды мне стало страшно. Я была почти уверена, что он об этом скажет в Петербурге.

В Петербург мы прилетели во второй половине дня, потому что летели через Берлин с пересадкой. В самолете я ему сказала:

— Я побывала в четырех странах и ничего не видела.

— Для делового человека это нормально. В первую очередь — дело.

В Петербурге на заводе нам сразу предложили отобедать.

— Давайте договоримся на берегу, — сказал Идкинд. — Мы, вероятно, будем сотрудничать и дальше. Я хочу, чтобы вы знали: я не ем борщей, солянок, расстегаев, икры, котлет по-киевски. Я не пью водку «Столичную», «Кремлевскую», «Московскую» и вообще никакую. К сожалению, такого количества холестерина, какое потребляете вы, не выдержит даже мой могучий организм.

Мы сделали свое дело и могли улетать в Москву. Я попросила начальника завода, чтобы нам заказали билеты на ближайший вечерний рейс на Москву. Он тут же распорядился и отправил своего помощника в кассы Аэрофлота.

— Вы мне понравились, — сказал сэр Идкинд, прощаясь.

Я не поняла, этот комплимент относится ко мне лично или к нам обоим.

Мы вышли на набережную Невы.

— Вера, — сказал он, — я бы хотел сказать очень важное для меня…

— Я всегда говорю своим ученикам: не надо говорить — «я хотел бы сказать…», просто говорите.

— Говорю просто, — сказал он. — Ты мне очень нравишься.

— Ты мне тоже. С самого начала, как только увидела тебя в институте Склифосовского.

— Но потом ты изменила свое мнение?

— Нет.

— Тогда, — он вдохнул, как будто собирался нырнуть в холодную воду, — после зрелых размышлений я пришел к выводу, что ты — единственная и неповторимая, поэтому считай это объяснение предложением.

— А можно чуть проще? Я чего-то не поняла.

Я все поняла, конечно, но мне хотелось, чтобы он повторил и тем самым закрепил сказанное.

— Я прошу тебя выйти за меня замуж.

— Я согласна. — И поняла, что поспешила с ответом, не удержалась и добавила: — Опять я поступаю, как идиотка. Наверное, надо было поблагодарить за предложение и попросить время подумать. Но пока я думала бы, ты ведь мог и передумать… Я согласна. Сразу.

ЭПИЛОГ

Мы вернулись в Москву, и я поселилась у него. Теперь в офис мы приезжали на его машине. Настя ни о чем меня не расспрашивала, у нее хватило на это и такта, и ума. Отец задерживался. Наконец позвонил и попросил, чтобы за ним приехала Настя. С ней поехали только Игорь с охраной. Было ясно, что Настя выиграла, отец возвращался к ней. Анюта и мать жили в деревне. Мне позвонила Римма и сказала, что директор собирает учителей на уборку школы после ремонта. Я поехала и, чертыхаясь, отмывала полы. Вечером мы все: Настя, Шура, Малый Иван, Игорь и я, собрались у отца в доме на Рублевском шоссе. Шахов так и не нашел иностранного инвестора, Идкинд перекрыл ему кислород, как сказал отец. Я его спросила:

— Когда ты выйдешь на работу?

— Я хочу передохнуть месяца три, — ответил отец.

— Через несколько дней — первое сентября, — напомнила я ему.

— Подавай заявление об уходе, — сказал отец. — Ты сейчас нужней в компании.

Я не стала уточнять, а что потом? Первого сентября я не выдержала и поехала в школу. Первое сентября для меня по-прежнему оставался праздником. Вот уже двадцать два года, с первого класса, первого сентября я шла в школу, потом в институт, потом снова в школу. Как всегда, первый раз в первый класс шла малышня. В школу их внесли парни из одиннадцатого класса. Были цветы, радость начала новой жизни для самых младших. Я целовала, меня целовали. Прозвенел первый звонок. Мои подруги ушли из учительской на уроки. Я прошла по пустым школьным коридорам. Мне было грустно. Но я была абсолютно спокойна, зная, что могу сюда вернуться. Учителей математики всегда не хватает.

Content

Валентин Черных
НОЧНЫЕ СЕСТРЫ
СБОРНИК

НОЧНЫЕ СЕСТРЫ Повесть

ЖЕНЩИН ОБИЖАТЬ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ Роман