Мэри Чабб

Город в песках

Предисловие

Вероятно, многие из тех, кого привлекают исторические судьбы и культура великих древних цивилизаций Востока, уже знают переведенную у нас книгу Мэри Чабб «Здесь жила Нефертити». Автор — технический секретарь Британского египтологического общества, — искусно сплетая оттененный легким юмором и острой наблюдательностью рассказ о далеком прошлом с впечатлениями сегодняшнего дня, знакомит нас с одним из интереснейших периодов истории древнего Египта — так называемой эпохой Амарны. Ныне Мэри Чабб предлагает новое увлекательное путешествие — на берега Евфрата, где за четыре тысячелетия до н. э. зародилась культура Шумера, истоки которой и поныне скрыты непроницаемой завесой десятков столетий.

В тридцатые годы нашего столетия были раскопаны многие неизвестные шумерские города, ныне засыпанные песками. Было извлечено огромное количество глиняных табличек с надписями.

Одной из археологических экспедиций, производившей раскопки в районе Тель-Асмара (древняя Эшнунна), была Иракская экспедиция Института востоковедения Чикагского университета, во главе которой стоял археолог Ганс Франкфорт и в состав которой входил крупнейший шумеролог Торкилд Якобсен. Секретарь и бухгалтер экспедиции Мэри Чабб написала интересную книгу о работе этой экспедиции. Путевые заметки Мэри Чабб привлекают своей свежестью и образностью изложения. К тому же следует отдать должное автору — не будучи специалистом, она сумела в основном верно отобразить древнюю историю.

Что касается встречающихся отдельных неточностей и некоторых поспешных выводов, то их следует отнести скорее всего за счет увлечения первооткрывателей.

Это прежде всего относится к царю Эшнунны Билаламе, личность которого вызывала споры среди ученых. В 1945 году в Тель-Абу-Хармале была обнаружена так называемая «Табличка А законов Билаламы» (IM 51059), а в 1947–1948 годах известный хеттолог А. Гётце опубликовал эти законы как «Законы царя Билаламы». Примерно через десять лет была доказана его ошибка. Эти таблички названы «законами из Эшнунны».

Сенсационная находка цилиндрических печатей культуры Мохенджо-Даро (Индия) в слоях культуры Эшнунны тоже оказалась спорной. Недавние раскопки на Бахрейнских островах (Дильмун) показали, что центром изготовления подобных печатей был остров Дильмун, откуда они попали, по-видимому, и в Мохенджо-Даро, и в Шумер. Кроме того, в книге содержится немало неправильно истолкованных данных, как, например, сравнение бога Таммуза с богами Нинуртой и Абу, к тому же названных неправильно богами растительности и природы. Теперь уже известно, что Нинурта был богом войны и непогоды, а Абу скорее всего богом луны. Не доказаны также предположения о причинах пожаров в Эшнунне, о завоеваниях Кирикири и другие. Концепция автора о нашествии «диких» племен семитов-аккадцев во главе с Саргоном и о том, как жрецы раннединастического периода Шумера прятали священные реликвии храма Абу, весьма спорна. Сейчас эпоху возвышения династии Аккада, пожалуй, можно считать третьим семитским периодом в Месопотамии (первым был период кишских тотемов до Эль-Обейдской культуры, а вторым — период Джемдет-Насра).

Неправильным является и толкование отдельных сцен, изображенных на печатях (доказательство их связи с эпосом о Гильгамеше). К сожалению, в последнее время аналогичным образом поступают многие исследователи, увлеченные «гильгамешоманией». В действительности же печати отражают право собственности отдельных родов. Кроме того, на них встречаются сцены из родовой мифологии, которая до конца еще не изучена.

И последнее: хронологические датировки событий из истории Шумера и Эшнунны далеко не точны и оставляют желать лучшего.

Мэри Чабб по образованию художник. Вероятно, этим объясняется острота восприятия ею красок и своеобразия тех стран (Греция, Двуречье, Крит), где она побывала. В книге привлекает точность описания памятников древности и меткость портретных характеристик людей, прежде всего ученых-археологов, раскрывших перед нею величие и значение древних цивилизаций Востока. Вот почему «Город в песках» с интересом прочтет каждый, кто захочет совершить путешествие к истокам нашей культуры.

А. Кифишин

Глава первая

На вторую ночь после нашего отплытия из Александрии ветер стих и море успокоилось. Допотопный пароход постепенно выпрямился и взял курс на Пирей.

В тесной каюте было нестерпимо жарко; я выбралась на воздух, радуясь тому, что палуба больше не уходит из-под ног. Было уже около часу ночи, но из-за шторма я продремала большую часть дня, и окружающие меня предметы успели мне до смерти надоесть. Я досконально изучила инструкции, на которых было изображено, как некий румын с пышными усами надевает спасательный круг, проделывая движения, помеченные буквами А, В, С; я также выучила наизусть все надписи на внутренней стороне двери, весьма оригинально переведенные на английский язык:

— Один свисток — времена обедов!

— Два свистка — человек на море!!

— Три свистка — прыгай корабль!!!

Накинув поверх пижамы пальто и сунув ноги в египетские сандалии, я отворила дверь каюты. В узком белом коридоре царила тишина, нарушаемая лишь привычными монотонными звуками, доносившимися из машинного отделения, да еле уловимым рокотом волн, которые, разбиваясь о борт судна, исчезали в сплошной массе темной воды.

Я вышла на корму. Какое волшебное спокойствие окружало меня! Мы как бы скользили в теплой пустоте. Позади, где-то далеко над Египтом, появилась медвяная луна. Она только что взошла, но была настолько яркой, что небо посветлело и стало ясно видно все, вплоть до самого горизонта.

Это происходило в марте мирных тридцатых годов. Я возвращалась в Лондон, проработав всю зиму в Египте, не зная еще, что никогда не вернусь обратно. Я занимала должность секретаря экспедиции Общества по исследованию Египта, производившего раскопки в Тель-Амарне — городе Эхнатона. Мне полагался трехнедельный отпуск, и я намеревалась провести часть его в Греции: вновь побродить в хорошем обществе друзей по горам и долинам! Право же, жизнь прекрасна!

Спустя два дня в Афины из Египта прибыли еще трое участников нашей Тель-Амарнской экспедиции: Джон Пендлбери, руководитель раскопок, он же по совместительству куратор древностей в Кноссе, его жена Хилда и один из архитекторов раскопок — Хилэри. В наши планы входило обойти часть Арголиды в Пелопоннесе, где мы с Хилэри еще ни разу не бывали.

— В Микены, конечно, — сказал Джон, — оттуда на юг — побываем в Тиринфе, заглянем в Навплию. Затем двинемся на восток, в Эпидавр, и, может быть, дойдем по восточному побережью до Нового Эпидавра. Обратно мы вернемся в Коринф через горы, что тянутся к северу от Эпидавра, я там никогда еще не бывал. Сегодня вечером я телеграфирую в гостиницу. — По его расчетам путешествие должно было продлиться дней восемь.

На следующий день мы сделали все необходимые для путешествия покупки, состоявшие, кажется, в основном из шоколада, фотопленки и инсектицидов. Днем Джон и Хилда отправились поработать в Британский институт, мы же с Хилэри разглядывали в музее сокровища, найденные Шлиманом в Микенах в 1876 году. Здесь были золотые диадемы и нагрудники, изящные украшения, выгравированные изображения животных и главное, конечно, золотая маска, которую Шлиман с трепетом снял с лица покойника в раскопанной шахтовой гробнице, искренне убежденный в том, что перед ним останки Агамемнона.

На следующий день мы выехали поездом в Пелопоннес; наш путь лежал сначала по горной местности к западу от Афин до Элевсина, а затем вдоль морского побережья в районе Мегары. Здесь берег постепенно поднимается и появляются скалистые вершины. Наш маленький поезд медленно полз, набирая высоту, и вскоре рыбачьи баркасы на фоне искрящейся водной глади оказались далеко под нами. Порой мы проезжали так близко от края пропасти, что, глядя в окно, я старалась не думать об обвалах и землетрясениях. Зато море было необычайно красиво, и я не могла оторвать глаз от него. Преодолев страх, я посмотрела на юг: там, за морем, на северном берегу Пелопоннеса сплошной темной глыбой вставали горные вершины. А позади, у самого берега Аттики, виднелся Саламин, золотисто-зеленый в лучах послеполуденного солнца. С этой высоты можно было различить вдали голубую заводь, где когда-то нашел свою погибель мощный персидский флот, а еще дальше за ней — крохотный островок Пситаллею, где покоится прах многих персов: в разгаре битвы доведенные до отчаяния люди с тонущих кораблей пытались спастись на берегу, а здесь их встречали градом камней окрыленные победой их преследователи — греки. Тех же, что выбрались на берег и еле брели, убивали на месте.

Теперь поезд шел по перешейку к Коринфу, повернул к югу по мосту, возвышавшемуся над западной оконечностью канала. Аттика и Афинский залив скрылись за выступом скалы; и вот мы в Пелопоннесе: справа, в лучах заходящего солнца, открывался вид на Коринфский залив. Обогнув залив, поезд устремился еще дальше на юг, в горы. По обе стороны пути высились темные скалы, а внизу виднелись небольшие долины, в которые вели узкие горные тропки. Местность казалась безлюдной. Лишь изредка внизу, под нами, промелькнет стадо и пастух, опирающийся на палку, да собака пастуха с громким лаем примется догонять поезд, пытаясь отогнать пыхтящего дракона, который явился, чтобы сожрать ее подопечных.

Постепенно дорога стала шире, горные скалы уступили место более отлогим холмам; паровоз перестал пыхтеть и пошел быстрее. Горы оказались позади, и мы выехали на равнину. Где-то впереди в вечерней мгле замерцали огоньки.

— Аргос, — сказал Джон.

Поезд, замедляя ход, подходил к крохотной станции в нескольких милях от расположенного в Аргивской долине некогда крупного города. Под низким навесом качалась единственная керосиновая лампа, которая освещала только прикрепленную к стене дощечку с названием станции — Микены.

Поезд с грохотом умчался в Аргос; какой-то юноша подбежал к Джону и Хилде и пожал им руки. Это был Спиро, третий из четырех братьев, которые содержали гостиницу «Прекрасная Елена» вблизи развалин древнего города Микены. Братья получили телеграмму Джона, и Спиро явился нас встретить.

Джон предложил Спиро отправиться с нами на неделю в качестве гида пешком по незнакомой нам части маршрута. Спиро согласился.

Следующее утро выдалось пасмурное; когда мы тронулись в путь, начало моросить. Вскоре мы свернули влево и пошли по тропинке, которая вилась вокруг огромного холма. Равнина осталась позади; мы приближались к большому амфитеатру, зажатому с трех сторон крутыми скалами. Высоту их отсюда трудно было определить, так как вершины заволокло туманом. Тропинка неуклонно поднималось вверх, все время подаваясь вправо.

Вдруг перед нами в тумане выросла стена — она казалась сплошной, непроходимой скалой, но по мере приближения становилась как бы тоньше, пока не исчезла совсем. Это были Львиные ворота Микен. Над громадной перемычкой, сделанной из одного блока, по обе стороны от центральной конической колонны стояли на задних лапах, как и две тысячи лет назад, две геральдические львицы. На какое-то мгновение все онемели: перед нами был вход в крепость Агамемнона! Туман постепенно рассеивался. Через мрачную подворотню мы вошли в крепость. Внутри, справа, среди сырой травы и цветов, образуя двойней круг, выделялись высокие каменные плиты, под которыми в шахте раскопа Шлиманом были обнаружены захоронения; вглядевшись в эти мрачные углубления, он приподнял сказочное покрывало, сотканное легендой, и убедился, что, как он и предполагал, в основе легенды лежат действительные события. Взобравшись на развалины колоссальных стен, мы попали в мрачные залы Агамемнона, откуда поднялись на вершину башни. Здесь, высоко над воротами, где и сейчас еще ясно видны основания колонн и дверные пролеты, сооруженные более чем за тысячу лет до классического периода Греции, неверная жена Агамемнона Клитемнестра со своим любовником Эгистом ждала сигнала с маяка, который должен был возвестить о том, что герой возвратился из Трои и приближается к дворцу со стороны побережья. Может быть, здесь, в этом бассейне, Агамемнон упал, сраженный в тот момент, когда его жена произносила первые фальшивые слова приветствия.

* * *

На следующий день ярко светило солнце, и мы с братом Спиро — Орестом отправились на юг, в Тиринф. Горные вершины вокруг Микен казались еще выше, их красновато-бурые контуры четко вырисовывались на светло-голубом фоне. Мы шли мимо беленьких домиков, прятавшихся среди апельсиновых и лимонных рощ. На фоне темных листьев плоды отсвечивали золотом и оттенками топаза.

Вскоре мы добрались до Тиринфа или, вернее, до громадной известняковой скалы, возвышающейся посреди плоской равнины, на которой виднелись крепостные стены колоссальной толщины. Если верить мифу, это родина Геракла. В то время Пройт был царем Тиринфа, а стены эти сложили из огромных многоугольных каменных глыб семь гигантов-циклопов. Но до 1884 года все археологи относили эти руины к средневековью и поэтому не интересовались дальнейшим их исследованием. Только Шлиман оставался верным своему чутью, подсказывавшему ему, что за фантастикой мифа скрываются исторические события. В тот год он приехал в Тиринф и, произведя раскоп на вершине скалы, обнаружил развалины дворца. Обнесенный высокими крепостными стенами, дворец этот превзошел своим великолепием все найденные ранее сооружения. Что же касается его принадлежности к средним векам, то находки Шлимана, в особенности керамика, не оставляют на этот счет и тени сомнения: Тиринф — этот громадный дворец-крепость, построенный каким-то влиятельным греческим престолонаследником примерно в 1500 году до н. э., — так же древен, как и Микены. Он является древнейшим в Европе дворцом с наружными стенами из камня.

Мы поднялись по крутой лестнице, вырубленной в скале. Она была устроена с таким расчетом, что неприятель, взбираясь вверх, был вынужден подставлять правый уязвимый бок к защитникам крепости, а щит держать в левой руке.

Миновав главные ворота, мы едва протиснулись сквозь узкие двойные стены, которые с внутренней стороны были настолько гладкими, что даже блестели. Джон сказал, что в этом якобы повинны многие поколения овец: они пасутся на холме, пощипывая траву, и трутся своей жирной шерстью о стены.

Затем мы поднялись на открытое плато, пересекли наружный двор и подошли к тому месту, где некогда находились конюшни и кладовые; через огромные разрушенные ворота проникли во внутренний двор дворца и дальше, — минуя колоннаду портика, — в главный зал, куда выходило множество комнат, в том числе ванная с бассейном и водостоком.

Внизу простиралась зеленая равнина, окруженная с трех сторон горами; с севера над Микенами вновь нависли тучи, горы казались мрачными, зловещими; с юга на очень близком расстоянии сияло голубизной море, а по другую сторону залива за Навплией высились горы Спарты; их снежные вершины отражались в спокойной морской глади. Подул слабый ветерок, и небольшие анемоны на развалинах закивали головками. Где-то далеко внизу по белой дороге, той самой, по которой Агамемнон шел навстречу своей смерти, какой-то пастух гнал на север маленькое стадо.

Спускались мы по другой, известной Оресту дороге на западном склоне горы; то был потайной ход, по которому в тревожное время можно было пройти незамеченным; высеченный в скале проход этот заканчивался крутыми ступенями. К вечеру мы пришли в Навплию и сняли комнаты в маленьком домике на берегу залива с видом на Венецианский замок.

Жесткие постели не способствовали отдыху наших уставших ног. Поэтому мы встали очень рано, выпили кофе, съели хлеб с маслом из козьего молока и отправились в Эпидавр, расположенный вблизи восточного побережья Аргопиды. Пяти минут быстрой ходьбы в веселой компании среди божественной природы оказалось достаточно: вялости как не бывало, и дурно проведенная ночь позабыта! Дороги как таковой не было. Порой мы шли по долине, вдоль берега бурой речушки, которая вилась среди серебристых оливковых рощ. На фоне травы яркими пятнами выделялись алые, розовато-лиловые и белые анемоны, а асфодели качали своими изящными серовато-розовыми головками. Среди зеленых пастбищ то тут, то там появлялись красновато-бурые участки вспаханной земли.

К концу дня мы добрались до расположенного среди всех этих красот Эпидавра. Наш путь лежал через сосновую рощу; вдруг луч солнца осветил мраморную глыбу в траве, за ней вторую, третью… Вскоре мы шли среди сплошных руин. Джон с Хилдой принялись показывать строения и давать объяснения. Мрачная тень Тиринфа и Микен, ощущение опасности, обреченности и смерти, не покидавшие нас весь этот восхитительный день, постепенно исчезли. Блуждая по слабо освещенным развалинам Эпидавра, мы мысленно перенеслись на тысячелетие назад, в эпоху высокоразвитой культуры и науки, в века праздности и веселья. В классическую эпоху здесь был создан своего рода медицинский центр, место поклонения Эскулапу, с купальнями, храмами и домами для лечения и отдыха. Город рос, и греки, конечно, выстроили стадион для спортивных соревнований; за деревьями виднелись его ровные площадки; вокруг стадиона и теперь еще белели трибуны для зрителей. Но наслаждение физическим совершенством и смелостью не могло полностью заполнить часы досуга греков; духовные наслаждения ценились выше физических. Здесь же, недалеко от стадиона, лежат развалины самого большого и прекрасного театра Греции; расположенный в широкой лощине, между грядой холмов, опоясывающих город, он насчитывал шестьдесят рядов, вмещавших много тысяч зрителей. Последний ряд находился очень высоко и значительно удален от круга, где играли актеры. Но благодаря тому что ряды расположены полукругом, наподобие веера, акустика была настолько совершенна, что актерам не приходилось напрягать голосовые связки, чтобы их слышали в самой отдаленной точке. Мы убедились в этом на опыте: когда чиркнули спичкой внизу, на сцене, звук был слышен в верхнем ряду так же отчетливо, как если бы спичку поднесли к самому уху.

Поздно вечером мы спустились по отлогому склону к восточному берегу Пелопоннеса и очутились в Новом Эпидавре.

В этом изумительном уголке мы отдыхали два дня. Наши мышцы отдохнули и ссадины зажили; мы плавали в крохотной гавани среди выкрашенных в яркие тона лодок или дремали на зеленых склонах под залитыми солнцем оливами. В одно прекрасное раннее утро мы двинулись в путь к северному Пелопоннесу и сразу же стали подниматься по пустынной гористой местности. Джон и Хилда попали сюда впервые, а Орест вообще ни разу не бывал восточнее Навплии. Добродушные жители Нового Эпидавра слыхали, что к северу, где-то высоко в горах есть селение Софико, но туда вела только вьючная тропа, и никто не знал, за сколько часов можно добраться до этого селения. В Греции никому не приходит в голову измерять расстояния милями и по весьма обоснованной причине: ведь на то, чтобы пройти милю по горизонтальной и вертикальной плоскости, требуется неодинаковое количество времени. Поэтому время здесь — единственная практически применяемая единица измерения длины пути.

Весь день мы то поднимались вверх, то спускались вниз по вьючной тропе, потеряв счет небольшим горным долинам и унылым уступам. За весь день мы не встретили ни одного живого существа и не видели ни одного строения.

Солнце уже садилось, в темноте же очень легко заблудиться, а перспектива провести под открытым небом холодную мартовскую ночь никому не улыбалась.

С наступлением темноты наше настроение начало портиться Орест ушел вперед с таким важным видом, точно он считал для себя делом чести отыскать это запропастившееся селение. Над нашими головами начали собираться тучи, и подул холодный ветер. Тропинка пошла вправо. Там вдали у линии горизонта мы вдруг увидели нашего проводника Ореста — он стоял на высокой горе и махал нам шляпой, указывая на что-то впереди. Мы заковыляли к нему.

На другой стороне долины, высоко на горном уступе, но в сущности совсем близко от нас виднелись огоньки в белых с коричневым домиках. Орест все же отыскал Софико!

Было уже совсем темно, когда мы подошли к освещенной двери таверны. За нами шли чуть ли не все жители селения. Я посмотрела на местность, простиравшуюся за низкой оградой, построенной вдоль обочины улицы: не будь ее, жители постоянно падали бы в пропасть. На юге в звездной вышине виднелись очертания гор. Теплый спертый воздух постоялого двора показался мне восхитительным, и, когда ветхая деревянная дверь со скрипом затворилась за нами, я ощутила всю прелесть обладания такими элементарными благами жизни, как кров и тепло. Вскоре мы уже грели опухшие колени и лодыжки возле докрасна раскаленной жаровни; наши озябшие тела приятно разогревали крепкие напитки, а гостеприимные хозяева ломали голову над тем, что нам приготовить на ужин. Тем временем симпатичный старичок в плаще и высоких сапогах задавал нам бесчисленные вопросы о нашем путешествии, нашей работе, о наших намерениях и наших семьях, а во всех окнах, как и полагается, виднелись смуглые лица.

На следующий день Джон обнаружил — бывает же такое, — что на другом конце селения проходит почти настоящая шоссейная дорога. Она идет на север, через горы, в Коринф, и по ней дважды в неделю курсирует автобус. Мы решили, что последняя наша прогулка стоила трех обычных и что мы вполне заслужили поездку в автобусе. К тому же Хилэри и я спешили на пароход, отплывавший через три дня из Пирея. Поэтому, узнав от хозяина, что в этот день часов в одиннадцать утра ожидается автобус, мы пошли на маленькую мощенную булыжником площадь и уселись в очереди на солнцепеке. В бесплодных ожиданиях прошел час: затем какой-то древний старик объяснил нам, что автобус приходит из Коринфа и, вполне вероятно, с ним что-то случилось. Мы вернулись на постоялый двор и попросили дать нам поесть, но стоило нам приняться за еду, как вдруг с улицы раздался такой оглушительный шум, будто кавалерийский эскадрон проскакал по листам гофрированного железа. Мы выбежали на улицу: посреди площади стоял маленький ветхий автобус, изо всех щелей его валил пар; из него высыпало человек пятьдесят пассажиров. Бросившись сломя голову в таверну, мы поспешно расплатились за завтрак и помчались обратно к автобусу.

Было уже около половины второго. Водитель куда-то исчез; все тот же старик объяснил нам, что вести машину сюда из Коринфа очень, очень трудно и водителю необходимо как следует поесть и выспаться перед обратным рейсом. Мы снова заняли свои места в очереди на солнцепеке и принялись ждать. Примерно через час прошел слух, что водитель все еще спит и вряд ли захочет сегодня вернуться в Коринф. Зато завтра рано-рано утром — Proi, proi! Мы вернулись на постоялый двор.

«Рано-рано утром» — оказалось в 11.30. Мы присоединились к толпе, осаждавшей автобус. Наконец битком набитая машина — я подумала, что это опасно, — тронулась в путь и загромыхала по камням мостовой. Маленькое Софико навсегда скрылось из виду, Я заметила не без тревоги, что многие женщины крестились, входя в автобус.

— У них имеются на это все основания, — сказал Джон. — Но водители в этой местности — мастера своего дела. Можете не волноваться, пока не заметите, что я дрожу.

От его слов мне не стало легче. Кажется, — почти всю дорогу машина мчалась вниз с горы с головокружительной скоростью, делая крутые повороты у самого края пропасти и перескакивая через осыпи, то тут, то там преграждавшие нам путь.

Как-то вдруг опять появилось море. С большой высоты нам было видно, как оно омывает Коринфский перешеек с обеих сторон. Где-то вдали на северо-востоке, над Афинами возвышались горы Гиметт; на северо-западе же, за бирюзовыми с белыми гребнями волнами Коринфского залива, на фоне ярко-голубого неба сверкали снежные вершины Парнаса.

Мы описали полный круг и вернулись к исходной точке нашего путешествия, а спустя несколько часов простились с Орестом на маленьком перроне в Коринфе. Нам повезло — буквально в последнюю минуту мы успели сесть в единственный поезд, отправлявшийся в тот день в обратный рейс вокруг побережья в Афины, и вовремя заняли свои места на пароходе.

— В будущем году Крит, — крикнул нам вслед стоявший на причале Пирея Джон, когда судно медленно выходило из гавани.

* * *

В будущем году Крит! Так, значит, не все еще кончено, я вернусь в этот волшебный край горячего солнца и снежных вершин, край моря, красной земли и напоенного ароматом меда воздуха! Мне еще предстоит бродить по его долинам и взбираться на его горы. Эта надежда служила нам утешением всю дорогу на север, она согревала нас, когда Хилэри и я высадились на берег в Венеции: вся засыпанная снегом, она была непривычно черно-белой. Дрожа от холода, мы кутались в пальто; маленькая моторная лодка доставила нас с корабля на пристань; она плыла, пыхтя, по гладкой темной воде, мимо безмолвных стен, запертых дверей и решеток, под опустевшими мостами в фантастическом серебристо-белом наряде из только что выпавшего снега; четкие контуры мостов вырисовывались как на гравюре. Сухой блеск египетского солнца, сияние греческой весны — каким далеким казалось все это теперь! Мы ехали все дальше на север.

В Лондоне было сыро и холодно. Но не только погодой объяснялось мое плохое настроение. В эти первые дни, когда дул пыльный ветер или шел грязный дождь, а уличная толпа была так безлика и все куда-то спешили, на Оксфорд-стрит появились тележки с первыми весенними цветами: букеты желтых мимоз, маленькие тугие букетики нежных анемонов и веселые груды тюльпанов. Я не могла без боли в сердце глядеть на анемоны: в памяти вставали зеленые луга возле оливковых рощ, где какой-то греческий бог рассыпал мириады драгоценных камней и так оставил их в траве. Нет, дело было не только в погоде: как-то в «Таймсе» появилась короткая заметка о сильном землетрясении в Греции, в результате чего полностью разрушено маленькое селение Софико на северо-востоке Пелопоннеса. К тому же меня огорчили новости, которые я узнала, выйдя на работу. Усиленно поговаривали о необходимости строжайшей экономии средств и сокращения расходов, по меньшей мере в течение ближайших нескольких лет. Раскопки в Тель-Амарне почти наверняка будут прекращены; в этом случае лондонская контора вряд ли станет держать двух секретарей.

До чего же глупо было с моей стороны вообразить, что эта чудесная жизнь может продолжаться до бесконечности. Лондон — Египет — Греция; Лондон — Египет — Крит; Лондон — Египет — куда еще? Нет, с этим покончено; мне не мешает поискать обычную секретарскую работу, и, если мои занятия в промежутках между двумя ежедневными поездками в метро в часы пик не будут слишком нудными, следует считать, что мне повезло. А почему бы и нет? Что дает мне право претендовать на нечто большее, чем обычная работа секретаря? Вероятно, я слишком избалована необыкновенной удачей и ослеплена лучами солнца. В будущем году Крит? Как бы не так! С этим покончено навсегда.

Глава вторая

Промелькнули последние недели моей работы в лондонской конторе. Запыленные листья платанов на Тэвисток-сквэр поникли от летней жары; они уже начали приобретать свой осенний коричневый цвет. А я все еще продолжала нехотя читать объявления под рубрикой «требуются секретари». Нужны были секретари, тактичные, веселого нрава, секретари-бухгалтеры, секретари, умеющие водить машину, чесать собаку, править корректуру на гэльском языке или выводить на прогулку членов семьи, страдающих различными маниями.

Однако никому, по-видимому, не требовались секретари, любящие слушать пение египетских рабочих на раскопках древних дворцов или греться у жаровни в греческой таверне. Без малейшего энтузиазма я наведывалась по некоторым из этих адресов и радовалась, когда по той или иной причине выходила после переговоров на улицу, все еще оставаясь вольной птицей. Я отлично сознавала, что найти должность, аналогичную прежней, в одной из археологических экспедиций почти невозможно; английские организации, ведавшие раскопками, вечно решали одну и ту же проблему — как растянуть скудные ассигнования так, чтобы хватило на все нужды. Но мне не давала покоя мысль — а вдруг я поступлю на обычную, пусть даже неплохую должность и отрежу себе все пути к счастью, а потом узнаю, что произошло чудо, что где-то на раскопках требовался сотрудник вроде меня, а я прозевала.

Наконец я поняла, что мне следует отказаться от выжидательной тактики и поторопиться с выбором. Однажды, отпросившись на час перед ленчем, я отправилась в Сити, чтобы повидать заведующего складом известной фирмы, изготовлявшей товары из замши, главным образом перчатки и куртки. Ему срочно требовался секретарь для работы где-то на Вуд-стрит в районе Чип-сайда. «Что ж, неплохо было бы поработать в Сити, — уговаривала себя я и добавляла: под сенью собора Св. Павла». Так звучало романтичнее.

Внешность м-ра Оммэни удивила меня. Заведующий крупным предприятием этого типа представлялся мне краснолицым, квадратным и суровым, а он оказался худым, бледным и добродушным. Мы беседовали в крохотной конторе над складом, который походил на огромный магазин без покупателей.

— Мне просто необходимо, чтобы кто-то, умеющий грамотно писать по-английски, освободил меня от всей этой срочной писанины.

Я ответила, что мне надо подумать. Мой взгляд задержался на очаровательном дамском жилете бледно-желтого цвета, выставленном на стенде за стеклянной витриной.

— Сотрудникам фирмы предоставляется право приобретать любые наши товары по себестоимости, — донесся до меня глухой шепот из-за письменного стола. — Не могли бы вы приступить к работе первого августа?

Я повторила, что мне надо подумать. Пока мы пробирались к выходу, над нашими головами с грохотом проносились белые коробки с товарами. Пожав мне руку, м-р Оммэни скрылся за дверью своего странного царства.

Автобус вез меня обратно в Холборн, и, пока он огибал собор Св. Павла, я решила поступить на это место хотя бы временно. Дойдя до подъезда конторы, которая помещалась в первом этаже дома на Тэвисток-сквэр, я все же решила позвонить после ленча м-ру Оммэни и сообщить ему, что первого августа я приступлю к работе.

Секретарша общества еще не возвратилась с ленча, но дверь конторы оказалась открытой: по-видимому, кто-нибудь из членов общества еще до ее ухода зашел почитать в библиотеку. Отлично, по крайней мере кто-то отвлечет меня от всяких мыслей до того момента, как я смогу позвонить. Посетитель с шумом закрыл книгу, и я пошла взглянуть, кто это.

Передо мной стоял худощавый, темноволосый, чисто выбритый мужчина в коричневом костюме. Из-под густых бровей на меня смотрели темные глаза. Он держал в руках большую книгу и, чуть наклонив голову, ждал, кто войдет.

— О Ганс! Привет!

— Ах, это вы? Good! Вас-то мне и нужно. — Он поспешил к книжным полкам, положил книгу на место и повернулся ко мне.

В свои тридцать пять лет Ганс Франкфорт уже снискал известность в мире археологии. Он родился в Голландии и, еще будучи студентом, приехал в Англию, чтобы работать под руководством сэра Флиндерса Петри. Случайно прочитанная им небольшая книга Петри о целях и сфере деятельности археологии настолько заинтересовала его, что побудила в дальнейшем избрать профессию археолога. Петри устроил его на должность помощника начальника полевого участка на раскопках в Египте. Вскоре он собрал материал для своей первой работы — монографии по сравнительному изучению керамики Ближнего Востока в древности. Эта работа и по сей день считается образцовой. Он также руководил раскопками в Тель-Амарне за год до Джона Пендлбери. Теперь он возглавлял Иракскую экспедицию Института востоковедения Чикагского университета. Его основатель и директор Джеймс Генри Брэстед, совершая вместе с Джоном Д. Рокфеллером-младшим несколько лет тому назад поездку по Египту, встретился с Франкфортом в Тель-Амарне. Вскоре по возвращении в Чикаго он написал Франкфорту и предложил ему взять на себя руководство экспедициями в Месопотамии; эти раскопки производились Институтом востоковедения в соответствии с обширной программой археологических изысканий, осуществляемых на средства фонда Рокфеллера.

— Говорят, что вы уходите отсюда, — сказал Ганс.

— Да, — ответила я печально. — Но, по-видимому, это вызвано только отсутствием средств; они, кажется, считают, что я приносила пользу там, на месте.

Ганс произнес бранное голландское словечко, что часто с ним случалось в минуты возбуждения.

— Еще бы! Конечно вы приносили пользу! На всех раскопках следует иметь секретарей! Чем вызвана такая неуверенность в себе?

Я ответила, что в данный момент я потеряла веру в свои силы.

— Ерунда, — тихо сказал он. — До меня дошли слухи, что в Чикаго не могут и не будут больше терпеть составленных мной отчетов и финансовых документов. В прошлом сезоне, — продолжал он, — мы с Джейком попытались подвести баланс за четыре месяца в течение одного дня в поезде между Антиохией и Стамбулом. В Чикаго остались недовольны результатами.

— А кто такой Джейк? — спросила я из вежливости, отгоняя смутную догадку, от которой у меня бешено забилось сердце. Но не зря же Ганс предается воспоминаниям!

— Он блестящий знаток Шумера, но бухгалтер никудышный, вроде меня, мы потратили уйму времени и в конце концов были вынуждены изобрести дополнительную графу «Необъяснимые расходы» и вписать в нее около тысячи долларов.

Впервые за много недель я рассмеялась, но несколько нервно.

— Что же вы намерены предпринять, Ганс? Просто недопустимо, чтобы ученые теряли время на такую работу. Мне кажется, я сумела доказать это в Амарне. Эту работу следует выполнять тщательно, и она отнимает уйму времени.

— Вот именно, — ответил он. — Я им так и написал в письме еще несколько недель тому назад, и они полностью со мной согласились.

(«Невероятно! Этого не может быть!»)

— Я хочу вам предложить поехать с нами в качестве моего секретаря и заниматься тем же, чем вы занимались в Амарне. Мы возвращаемся туда в октябре, даю вам день или два на размышления.

— Мне не о чем размышлять, — ответила я, — я еду!

Первые шаги по пути в Месопотамию привели меня на полмили южнее Тэвисток-сквзр. Лондонская контора Иракской экспедиции занимала маленькую комнатушку в неприглядном деловом квартале на Сицилиан-авеню, расположенной между Кингсуэй и Хзр-стрит. Поскольку Ганс жил в Лондоне, а не в Чикаго, вся обработка материалов производилась на месте, а подготовка их к изданию — в Чикаго. Комната была небольшая, но светлая, по форме напоминавшая каюту. Наружную стену целиком занимало окно, поэтому на стоявший возле него стол падало много света.

Когда я в начале сентября впервые пришла туда, над чертежной доской склонился уже знакомый мне Сетон Ллойд — высокий, худой молодой человек. По образованию он был архитектором, и его знания и умение чертить очень помогали ему при исследовании руин древней цивилизации, а сам он быстрыми темпами превращался в настоящего археолога. Ему тоже довелось работать в Тель-Амарне, и мне стало как-то легче на душе. Он обернулся, чтобы поздороваться со мной. Его обычно бесстрастное лицо осветила приветливая улыбка.

— Интересно, как вам там понравится после Амарны, — сказал он.

Как приятно сознавать, что у него тоже стоит перед глазами этот восхитительный край — широкая сверкающая река, пальмовые рощи и золотые скалы.

— Похоже ли это место на Амарну? — поинтересовалась я. — Мне ничего неизвестно о нем.

— Нисколько, — ответил он. — Надеюсь, вы не возненавидите его, хотя в этом ужасном захолустье нет ни деревьев, ни воды, ни посевов.

Звучит не слишком заманчиво! А несколько фотографий на стенах отнюдь не противоречили тому, что он сказал. Один снимок, сделанный, по-видимому, с борта самолета, походил на астрономическую карту Марса с его каналами. Рябая, неровная поверхность земли, то тут, то там пересеченная резкими темными линиями.

— Это дворец правителя, — сказал Сетон, указывая на четкие линии внизу. — А здесь — жилые кварталы городского типа. Тут проходила главная улица. Вглядитесь внимательно, и вы увидите еще несколько рядов нераскопанных стен под песком: их можно различить только с самолета, с земли они незаметны. А вот это — дом экспедиции, — прибавил он, указывая на квадратное здание в нижнем углу фотографии, кажется, даже с крышей, — Этот снимок сделали для нас парни из гражданской авиации. Правда, здорово?

Я сказала, что все это, конечно, любопытно, а может быть, даже и здорово, но я не решилась спросить его, о каком, собственно, городе идет речь, так как боялась, что он будет сражен моим невежеством. Я решила сначала что-либо почитать, а не задавать глупых вопросов.

— На этом чертеже дворец показан в разрезе в пределах той глубины, до которой мы добрались.

Я с уважением взглянула на чертеж; он был разделен по горизонтали несколькими полосами, помеченными римскими цифрами.

— А что означают эти?..

— Вы говорите о слоях? Они относятся к различным периодам строительства; каждый правитель перестраивал дворец в соответствии со своим вкусом и потребностями. Совсем не похожа на Амарну, где каждое здание относится целиком к одному периоду, не так ли? Раскопки в этих условиях невероятно сложны.

Пришел Ганс. В его присутствии я чувствовала себя несколько лучше — не таким ужасным профаном.

Спустя несколько недель машина мчала меня из Иерусалима с Рамле, на расположенный у берега моря аэродром. Там меня ждали Ганс со своей женой Етти и трехлетним сынишкой Джоном и Пьер; они только что прибыли пароходом. Отсюда мы должны были вылететь в Багдад, расположенный в шестистах милях к востоку. Со мной была Рэчел Леви; мы вместе приехали из Англии и провели неделю в Иерусалиме. Рэчел регистрировала все предметы, найденные на раскопках; впрочем, я по опыту знала, что круг обязанностей любого члена экспедиции оказывался значительно шире той технической работы, для которой он или она первоначально нанимались. К Рэчел это относилось в большей мере, чем к кому-либо другому; основательно зная древний Восток, она вносила свежую струю в дискуссии, которые возникали между специалистами по поводу то очередной находки, то новых данных, подкреплявших или опровергавших ту или иную теорию.

Это был мой первый полет. В течение нескольких минут раздавался шум мотора, затем самолет понесся по полю все быстрее и быстрее. В окно я увидела, как правое колесо оторвалось от земли, продолжая вертеться в воздухе, пока не исчезло где-то в крыле. Итак, мы в полете. Вскоре второй пилот прислал нам записку (шум мотора заглушал голоса): «Через минуту справа от нас будет Иерусалим, а на севере — Галилейское море». Мы поднимались все выше, так как приближались к горам. Внизу под нами среди холмов показался Иерусалим с его куполами и минаретами, башнями и стенами, воротами и кипарисами. За ним я смогла различить цепь темно-красных скал, а далее до самого Иерихона виднелась пустыня. Мы пролетели над мрачным ущельем, приближаясь к горам Моава близ Палестины. В ущелье виднелась серебристая нить — река Иордан.

Теперь мы удалялись от гор и летели вдоль границы великой пустыни, простирающейся между Трансиорданией и Ираком.

Когда вдали показались окраины Багдада, солнце уже начало садиться. Самолет пролетел над Евфратом, и мы стали снижаться. Я не знала, что старая часть Багдада расположена на дальнем берегу Тигра, и сильно разочаровалась, увидев вначале лишь беспорядочно разбросанные лачуги и железнодорожные пути. Затем все завертелось и закружилось; я закрыла глаза. Когда я их открыла, все стало на свои места: самолет проносился мимо каких-то белых зданий и наконец побежал, слегка подпрыгивая, по благословенной земле.

Наше путешествие закончилось. Дул легкий ветерок, мы шли по низкой траве к зданию аэропорта. Тут мы увидели Габриэля — нашего шофера, исполнявшего к тому же всевозможные поручения членов экспедиции. Ему, правда, больше нравилось, когда его называли агентом. Это был плотный мужчина с круглым коричневым лицом, с круглым коричневым носом, круглыми карими глазами навыкате и улыбкой до ушей. На нем была дорогая ярко-лиловая шелковая рубашка, бриджи для верховой езды, слишком ярко-желтые, слишком узкие, и блестящие сапоги с отворотами; его голову с редкой шевелюрой украшала еле державшаяся на затылке большая мягкая шляпа.

Сейчас он был вне себя от радости, вновь увидев всех членов экспедиции. Потом ему представили меня.

Вместе с большой группой пассажиров из Дамаска мы приступили к оформлению паспортов. Утомленные путешественники, стоя в длинном хвосте, медленно продвигались к письменному столу, где клерк-араб ставил отметки о въезде.

Внезапно появился Габриэль: оказывается, все остальные члены экспедиции уже сидели в машине, а я все еще стояла в очереди. Кое-как, знаками я указала ему на мой паспорт, который лежал одним из последних в пачке на столе. Габриэль пробрался к письменному столу, просмотрел все паспорта, извлек мой, а затем, ласково потрепав по щеке маленького чиновника, взял у него из рук резиновую печать и прижал к первому попавшемуся чистому листу в моем паспорте. Вернув печать, он опять потрепал по щеке маленького чиновника и, не обращая внимания на его слабые возгласы протеста, поспешно повел меня к машине.

— Вот как надо действовать здесь, мисс! Все эти люди — мои хорошие друзья, но они ужасно медлительны. Пошлите ему завтра конфет! А нам еще далеко ехать.

Некоторое время мы ехали по широкой обсаженной пальмами дороге в восточном направлении до берега Тигра. Дальше дорога пошла под уклон, внизу пенились рыжевато-бурые волны, образуя водоворот между массивными понтонами наплавного моста, что вел к старому городу. Мы спустились по каменистому склону и осторожно въехали на шаткий мост; отсюда впервые пред нами предстал во всей красе старый Багдад. Машина миновала мост и выбралась на восточный илистый берег, на котором в беспорядке лепились покосившиеся домики.

Из темной воды вставали коричневые стены — в лучах заходящего солнца они отливали золотом; там, где дома стояли в тени, они казались темно-пурпурными. Далее наш путь пересекала Новая улица — главная артерия городе, протянувшаяся с севера на юг параллельно реке. Мы свернули направо и выехали из города в юго-восточном направлении. Темнело, но я различала длинную пыльную дорогу, дома и пальмы, видневшиеся среди возделанных полей.

Набежавший ветер раскачивал покрытые пылью цветущие кусты олеандра. Потом мы ехали вдоль неогороженной плотины. Габриэль включил фары, и сгущающаяся мгла заволокла окна. По узкому высокому мосту мы пересекли реку Диялу недалеко от того места, где она впадает в Тигр.

Машина поворачивала то влево, то вправо, создавалось впечатление, будто она колесит без цели.

Вдали, на горизонте, появился крохотный, с булавочную головку, огонек.

— А вот и дом, — сказала Етти. — На башне всегда горит свет по вечерам, если машина отсутствует.

— Так мы почти приехали! — удивилась я. Казалось, мы только недавно свернули с шоссе. — А я-то думала, что поселок находится милях в сорока от Багдада.

— Не беспокойтесь, — сказал Ганс, — до этого огонька еще миль двадцать. Пока мы доберемся до него, вам перестанет казаться, что вы в окрестностях Багдада.

Ганс оказался прав. Машина по-прежнему то летела вниз, то взбиралась вверх, а огонек оставался все таким же далеким, таким же слабым.

Я продолжала думать, что мы очень далеко от Багдада и вообще на краю света, когда машина обогнула последнюю дюну и появились едва различимые контуры низкого продолговатого здания с серовато-коричневыми стенами, освещенного ярким светом из открытых дверей дома. Слуги, сторожа и несколько приехавших ранее служащих встречали нас на лестнице; оказывается, с башни давным-давно заметили фары нашей машины.

Во всеобщем замешательстве, среди смеющихся лиц, в суматохе приветствий я, к счастью, прозевала неизменный ритуал в честь возвращения начальства: в тот момент, когда Ганс переступил порог дома, в тело принесенного ему в жертву ягненка вонзился нож.

Позднее я поднялась по лестнице на длинную плоскую крышу. Посмотрев вниз, я увидела большой квадратный двор, образованный жилыми помещениями. Потом я окинула взглядом лежащую вокруг пустыню; ее необъятный простор и тишина постепенно привели меня в хорошее настроение.

На севере виднелся невысокий холм — в нем погребен город, ради которого мы приехали сюда. Пустыня была окутана мраком и сыростью.

Глава третья

Какие же события далекого прошлого и сегодняшнего дня привели нас в этот безлюдный край? Почему избрали мы именно эту незначительную точку на карте между Багдадом и окраинными горами Иранского нагорья, вокруг которой на расстоянии многих миль тянется безымянная пустыня? Что это за город, раскопками которого нам предстояло заняться? Каким образом в этих условиях появился дом, принадлежащий экспедиции? Как мог многочисленный персонал — приезжие ученые и местные рабочие — жить месяцами в пустыне, где очень, очень редко идет дождь, а пыльные русла и берега оросительных каналов высохли еще в средние века?

Если читатель хочет получить общий ответ на все эти вопросы, ему придется ненадолго покинуть нас перед началом сезона и совершить далекое путешествие во времени и пространстве: во времени — на шесть тысяч лет назад, в пространстве — миль на двести к юго-востоку.

Итак, время — конец четвертого тысячелетия до н. э., место — Месопотамская низменность. Если взглянуть на карту, то видно, как русла Тигра и Евфрата сближаются и на севере, в района современного Багдада, расстояние между ними сокращается до двадцати миль, а на юге при впадении в Персидский залив становится еще меньше. На востоке Месопотамскую низменность окаймляет Иранское нагорье, а на западе до самой Саудовской Аравии простирается пустыня. В далеком прошлом Персидский залив значительно глубже вдавался в сушу. Постепенно две великие реки образовали в районе современной Басры значительную наносную отмель, таким образом возникла обширная, на редкость плодородная, болотистая дельта. С течением времени из пустынь, расположенных к западу и северу от дельты, пришли кочевые племена, а с востока — горцы. Они начали осушать болота и строить сначала тростниковые хижины, а потом дома из сырцового кирпича. Эти места, где всегда журчала благословенная вода и где росла высокая урожайная пшеница, стали колыбелью шумерской цивилизации.

В «доисторическую» эпоху, то есть примерно с третьего тысячелетия до н. э., на престол вступают правители, чьи имена известны нам из составленных позднее списков царских династий, В этот период в Шумере последовательно сменили друг друга три культуры трех древних народов, отличавшиеся одна от другой различными способами изготовления предметов. Культуры эти были названы по имени тех мест в Месопотамии, где впервые обнаружены следы их существования. Древнейшие народы, населявшие Месопотамскую низменность, жили в древнекаменном веке; их характерные и очень красивые гончарные изделия, кремневые орудия и глиняные серпы впервые обнаружены под холмом Эль-Обейд, расположенным близ Ура, недалеко от прежней береговой линии; поэтому, где бы их потом ни находили — будь то в Северном Ираке или даже в Сирии, — их относят к культуре Эль-Обейда. Народы эти, вероятно, пришли сюда из горных районов на юго-западе Персии и поселились в болотистой дельте Месопотамии более чем за три тысячи лет до н. э.

Следующий период — так называемая культура Урука (библейского Эреха). Народ, создавший эту культуру, умел обрабатывать металлы, воздвигать здания из кирпича; ему был известен гончарный круг. Следы культуры последнего из трех «доисторических» народов обнаружены близ Вавилона под холмом Джемдет-Наср. В этот период появились зачатки письменности на глиняных табличках.

Вначале первые пришельцы селились вблизи заболоченных проток и вдоль берегов рек. Там была вода — источник жизни. С течением времени люди научились сооружать каналы и дамбы, осваивать пустынные земли и превращать их в плодородные. Теперь им уже не обязательно было селиться в непосредственной близости рек; вместе с тем для рытья каналов и их эксплуатации требовалось большое количество рабочих рук. Поэтому появились крупные поселения в центре плодородных земель и пастбищ.

Однако вскоре возникли новые проблемы: селения росли, ширились и их владения; территории соседних племен все более сближались и в конце концов слились; начались постоянные пограничные инциденты. Ссоры перерастали в настоящие войны из-за жизненно важных прав на землю и воду; селения стали окружать изгородью, и они постепенно превращались в обнесенные стенами города. В такое тревожное время каждому пастуху или земледельцу приятно было сознавать, что он и его семья могут спокойно спать за крепкими стенами.

В начале третьего тысячелетия до н. э. страна превратилась в плодородную ниву и стала называться Синарской равниной. Повсюду возникали укрепленные города, осваивались плодородные земли и возводились ирригационные сооружения. В каждом городе был свой правитель, местное божество, свой религиозный культ. Иногда какой-нибудь властолюбивый воинственно настроенный правитель и его ближайшие родственники нападали на соседей, и на какое-то время их родной город-государство устанавливал господство над многими другими городами, чьи правители становились подданными великого царя.

Этот период продолжался примерно шестьсот лет и знаменует собой начало истории Шумера; он получил название раннединастического. По мере того как могущество различных царствующих родов то возрастало, то падало, власть переходила от одного города-государства к другому.

Возросшая сложность управления государством, потребность в документах хозяйственной отчетности, а также все увеличивающийся объем внешней торговли стимулировали дальнейшее развитие шумерской письменности на глиняных табличках.

Торговали шерстью, изделиями из металлов, зерном. Купцы добирались на западе до Египта, а на востоке — до долины Инда.

Шумерская система исчисления была шестеричной. Она сохранилась в нашей системе измерения времени: час делится на 60 минут, минута — на 60 секунд.

Это была эпоха расцвета и могущества, хотя она и омрачена постоянными междоусобными войнами, В то время как малочисленные армии различных городов Шумера с их колесницами, запряженными ослами, и пешими воинами в кожаных шлемах и длинных одеяниях из овчин, вооруженными кто боевыми топорами и булавами, кто копьями, воевали друг с другом, с севера надвигалась гроза, которая на двести лет положила конец этим внутренним распрям. То было сокрушительное нашествие аккадцев, семитического, в прошлом кочевого племени, которое начало селиться вдоль берегов Евфрата[1]. Примерно в 2340 году до н. э. у них появился выдающийся полководец по имени Саргон; он сумел создать из необученных аккадцев мощную армию и обрушился на города Шумера.

Шумеру пришлось подчиниться и стать частью обширного государства, расположенного на территории от Персидского залива до Средиземного моря, а на севере доходившего до Малой Азии, государства, которым правили Саргон и его потомки. Но со временем, обосновавшись в городах Шумера, аккадцы, эти бывшие кочевники, ассимилировались со своими недавними врагами; их боевой пыл сменился страстным желанием научиться у покоренного ими высокоразвитого народа ремеслам. До вторжения аккадцы не умели писать — шумеры обучили их письму, и они стали писать клинописью на своем родном языке. Два народа жили бок о бок. Власть семитических правителей постепенно слабела, и к шумерам возвращалась их былая мощь.

В конце концов древний Ур вновь выдвинулся на первый план; он возглавил крупное объединенное государство, получившее название Шумер и Аккад. В течение последнего века третьего тысячелетия, приблизительно с 2100 по 2000 год до н. э., цари Третьей династии Ура пользовались неограниченной властью во всей стране. Правители других городов теперь подчинились южному владыке — царю Ура.

* * *

В наши дни, когда в результате археологических раскопок ученые получили множество документов в виде глиняных табличек и научились их читать, им открылось многое из истории Шумера; среди наземных руин в Месопотамии удалось опознать немало мест древних поселений, упомянутых в документах; так были отрыты Ур и Эрех, Вавилон и Киш, Ашшур и Нимрод и многие другие города. Но в этих же документах неоднократно говорится о городах-государствах, порой несомненно значительных, в отношении которых ученые могут поведать много интересного, за исключением главного: где они находились. Местоположение городов, которые некогда горделиво возвышались над цветущими полями, оставалось неизвестным. Напасть на их след можно было только случайно.

К таким крупным городам принадлежала Эшнунна. В документах упоминается его название, имя местного бога — Тишпак, а также имена многих из его правителей; некоторые из них являлись подданными правителей Ура периода Третьей династии; другие царствовали в более поздний период и имели странные имена, как, например, Ибалбель и Ибик-Адад, о которых известно, что это отец и сын. Примерно в 2000 году до н. э. эламиты окончательно сокрушили могущество Ура, а Эшнунна продолжала бороться за независимость вплоть до 1800 года до н. э.; затем на арене появился второй выдающийся вождь семитов — могущественный Хаммурапи, воин и законодатель. Сидя на троне в Вавилоне, этот царь аморитов сначала прогнал грабительские племена горцев на их территории, разрушил те города равнины, которые оказывали ему сопротивление, и захватил власть во всей стране. Эшнунна как независимый город-государство прекратила свое существование; и никому не было известно место, где она когда-то процветала.

* * *

Однажды жарким утром в конце 1928 года директор Службы древностей в Багдаде работал в своем кабинете при музее. Он был озабочен: за последнее время несколько торговцев перепродали через свои подозрительные лавчонки подлинные древности; они могли попасть им в руки только от грабителей. Его огорчало не только то, что кто-то незаконно раскапывал и продавал предметы, представлявшие, возможно, большую ценность, хотя это само по себе уже достаточно скверно; но настоящую моральную пытку причиняют каждому археологу мысли о том, что неумелое ковыряние лопатой с целью наживы в каком-нибудь месте древних поселений неизбежно приведет к полному уничтожению ценнейших находок. Будет невозможно получить данные, которые могут добыть только квалифицированные специалисты путем расчистки и систематического описания древних строений. Однако прекратить подпольную торговлю возможно лишь в том случае, если это место удастся обнаружить и передать в ведение археологической экспедиции.

Вошел клерк и доложил начальнику, что его хочет видеть какой-то бедуин.

— Хорошо, где он?

— Внизу, во дворе, сэр. Позвать его?

Клерк ввел жителя пустыни в кабинет и остановился в ожидании. Тот учтиво поздоровался и принялся неспеша развязывать узел. Потом араб осторожно протянул начальнику большой серый кирпич, указывая длинным пальцем на что-то, вырезанное на поверхности.

Кирпич оказался с надписью. Такая находка — не редкость. В древние времена каждый правитель приказывал делать надписи на каждом кирпиче.

— Где ты его нашел?

— В пустыне, очень далеко отсюда, мудир; до этого места целый день пути.

— Как оно называется?

— Тель-Асмар.

— «Бурый холм», — пробормотал начальник. — Да, там действительно нет ничего, кроме бурых холмов. Сможешь ли ты опять найти это место?

— Да, мудир, конечно смогу.

— Мне нужна машина, скажи Абдулле, — обратился начальник к клерку, — чтобы бензобаки были полны и пусть он прихватит одну канистру про запас. Через несколько минут мы уезжаем.

Молодой клерк стремглав выбежал из комнаты.

Вскоре машина, минуя сводчатую арку, выехала на пыльное шоссе и повернула к юго-востоку. Через некоторое время они очутились в пустыне, и, только когда проехали пятьдесят миль, впереди на фоне горизонта возник наконец невысокий бурый холм.

— Здесь я нашел кирпич, мудир, это и есть Тель-Асмар.

Вокруг не было ничего, кроме усеянных галькой серовато-бурых холмов, — пустота и беспредельное небо. Начальник медленно взобрался по пологому склону на вершину холма и принялся разгуливать взад и вперед, ковыряя то тут, то там своей палкой.

Подняв небольшие осколки глиняной посуды, он тщательно рассмотрел их, затем сунул часть в карман, а остальные выбросил. Далее его внимание привлек валявшийся на поверхности кирпич. Встав на корточки, он принялся разгребать руками песок вокруг того места, где он лежал. Под ним оказался второй кирпич, затем еще и еще, все в том порядке, как их первоначально положил каменщик. Сомнений больше не было: перед ним нетронутая стена из кирпича-сырца. Начальник вынул нож, осторожно извлек верхний кирпич и сдул с него пыль. И опять появилась та же надпись:

«Ибик-Адад, могущественный царь, Освободитель Эшнунны, Любимец Тишпака, Сын Ибалбела».

Так была найдена Эшнунна.

* * *

Любые раскопки в Тель-Асмере, а тем более в масштабе, который позволил бы полностью выявить историю Эшнунны, были сопряжены с колоссальными трудностями: на месте не было ни воды, ни жилых строений. И еще одно осложнение: следы важнейших находок, попадавших в руки торговцев, приводили к двум холмам близ реки Диялы, что очень далеко от Тель-Асмара; вполне возможно, что там находятся руины какого-то города-государства. Для раскопок требовался значительный штат сотрудников и, следовательно, большой дом, а также уйма денег, что явно не по средствам любому английскому археологическому обществу, которые в то время существовали в основном на мелкие субсидии музеев и пожертвования. Единственным выходом из положения было включение этого объекта в огромный план археологических работ Института востоковедения Чикагского университета, который уже производил в это время раскопки в Египте, Палестине, Сирии, Северном Ираке и Иране.

В начале 1929 года между Багдадом и Чикаго завязалась оживленная переписка. Профессор Брэстед сразу оценил значение обнаруженных находок и принялся хлопотать о концессии на проведение раскопок в этом районе: ему захотелось добавить еще одно важное звено в цепи исследований, проводимых по всему Ближнему и Среднему Востоку. Но он отлично сознавал, что ему потребуется кроме значительной суммы денег еще и первоклассный начальник экспедиции. Здесь нужен был не только отличный руководитель, но и человек, способный дать правильное истолкование полученным результатам, пролив свет на гуманную, далекую от нас историю Шумера; человек, в котором скрупулезная точность лабораторного работника сочеталась бы с широким кругозором выдающегося историка. К тому же в этих трудных условиях совершенно необходимо, чтобы он обладал административным талантом, и, наконец, что отнюдь не менее важно, он должен создать такие условия, при которых члены экспедиции могли бы работать как можно лучше, — трудная задача, если учесть, что у людей, которые вынуждены месяцами вести ненормальную жизнь в пустыне, порой основательно пошаливают нервы. Брэстед отлично понимал, что таким требованиям отвечали лишь очень немногие. И вдруг ему вспомнились раскопки в Египте, где он побывал в предыдущем году: там молодой начальник экспедиции держал в руках сотрудников, которые, по-видимому, были между собой в наилучших отношениях и добивались под его руководством отличных результатов. Своим печатным трудом на тему о древней керамике Ближнего Востока он уже снискал известность в мире археологов и получил ученое звание доктора философии; он умел мыслить в широких масштабах, анализируя данные отельных раскопок. Энергичный, отзывчивый человек, Брэстед написал Франкфорту письмо.

Приняв на себя руководство Иракской экспедицией, Франкфорт пригласил в качестве архитектора Сетона Ллойда, а тот начал с постройки дома в Тель-Асмаре.

Теперь предстояло решить еще одну важную проблему — где взять питьевую воду. Пробу воды из ближайшего канала направили в Багдад на анализ врачу; приговор врача оказался недвусмысленно жестоким, но его следовало ожидать, если вспомнить, какое количество селений теснилось у берегов канала. Врач заявил: после тщательной фильтрации водой можно будет пользоваться для стирки, но даже если ее кипятить, пока у бака не отвалится дно, она все равно не станет пригодной для питья. Единственный выход, по его мнению, заключался в доставке хлорированной воды из Багдада. «Кроме того, к вашим услугам имеется еще и пиво», — любезно добавил он.

Дом выстроили на участке, прилегавшем к крайней южной оконечности Тель-Асмара; три двора сообщались между собой в форме буквы «Г»; дом был одноэтажный, только над воротами для въезда машин имелась башня, куда вела деревянная лестница; на самом верху стоял бак, где вода подвергалась предварительной фильтрации. Над углом башни еще футов на пятнадцать высился тонкий столб, к которому был прикреплен электрический фонарь. Во дворе, под башней, разместились электрогенератор, прачечная, помещения для обслуживающего персонала и гараж. В соседнем дворе были чертежная, лаборатория, темная комната и еще одна очень длинная комната: в ней стояли скамейки, на которых обрабатывались поступавшие с раскопок находки; здесь же находились полки для их хранения.

Комнаты членов экспедиции и небольшая библиотека справочной литературы выходили в самый большой двор, в западном крыле дома имелась длинная общая комната с камином и удобными креслами, из которой можно было попасть в столовую.

Прошло более трех тысяч лет, и в этом безмолвном крае вновь появились стены; открываются и закрываются двери, раздаются ленивые и торопливые шаги, а в сухом чистом воздухе вновь звучат человеческие голоса.

* * *

Оказывается, полное имя филолога, которого все звали Джейком, — Торкилд Якобсен. Он — датчанин; его жена Ригмор производила всю фотосъемку на раскопках. У Ганса было твердое правило: жене разрешалось сопровождать мужа в экспедицию только при условии, если она там занималась настоящим делом. Поэтому, пройдя основательную подготовку в Дании, Ригмор стала первоклассным фотографом.

Снимки, сделанные Ригмор на раскопках, отличались необыкновенной четкостью. Подчас ей приходилось решать чрезвычайно трудные проблемы: например, два кирпича, лежащие рядом на дне темной ямы, следовало во что бы то ни стало сфотографировать на месте, так как они интересны только своим расположением и, если их сдвинуть, улетучатся с трудом добытые данные. Кажется, Ригмор всегда в конце концов добивалась хороших результатов, сколько бы ей для этого ни приходилось повозиться с треножником и накидкой в пыльном мрачном месте или в холодной темной комнате, где она обрабатывала материалы.

Основная работа Джейка заключалась, конечно, в дешифровке всех обнаруженных в процессе раскопок надписей. Каждый вечер в крохотной комнатке он трудился над глиняными табличками; терпеливо разбирал протоколы судебных заседаний, которые четыре тысячи лет назад означали победу или поражение тяжущихся сторон, и коммерческую документацию.

На следующий день после нашего приезда прибыли еще трое членов экспедиции — американцы, все новички вроде меня. Это были доктор Мак-Эван с женой и Гаролд Хилл. Через несколько часов все стали их называть просто Мэком, Бетти и Хэлом. Мэк и Бетти приехали только на один сезон: Мэку необходимо было набраться опыта работы в полевых условиях, так как ему предстояло принять руководство новыми раскопками в Сирии. Он должен был работать вблизи реки Диялы, на раскопках городища Хафадж. Бетти взяла на себя все хозяйственные заботы.

Хэл был архитектором и приехал в качестве постоянного сотрудника, чтобы помочь Сетону в его огромном труде — проведении топографической съемки и составлении чертежей и схем по каждому слою раскопок в Тель-Асмаре. Все трое очень устали с дороги: они проделали путь из Дамаска в Багдад на маршрутном автобусе во время сильнейшей песчаной бури. Хэл выглядел больным, от пыли у него начался сухой кашель.

Два дня мы распаковывали и раскладывали вещи, но так и не кончили; поэтому я очень обрадовалась, когда Рэчел предложила мне после чая прогуляться на место раскопок. Мы пошли мимо домов, знакомых мне по аэроснимкам и чертежам, которые еще в лондонской конторе показывал Сетон, и оказались возле двух главных зданий — дворца и примыкавшего к нему дома.

Мы взобрались на вершину пологого холма; нас окружала полнейшая тишина. Мне показалось, что на востоке, почти у самой линии горизонта, я вижу клубы белого дыма. Рэчел тоже посмотрела туда и улыбнулась своей застенчивой, доброй улыбкой.

— Нет, — сказала она, — это снежные вершины окраинных гор Иранского нагорья, примерно в ста милях отсюда; поэтому-то они и кажутся такими невысокими.

Вдруг я услышала голоса — говорили мужчины. Но нигде не было видно ни души. Становилось жутковато: неужели в этих пыльных руинах прячутся люди?

— Вероятно, это те двое, — сказала Рэчел, показывая рукой на север, откуда к нам приближались две черные точки величиной с булавочную головку; их, должно быть, отделяло от нас более мили. Так мы узнали еще об одном редком явлении в этой странной стране — голоса людей слышались так отчетливо, будто путники находились от нас всего в нескольких ярдах.

— Наверно, это первые рабочие, — сказала Рзчел. — Они каким-то образом узнают о начале сезона и стекаются сюда из своих деревень, что расположены где-то там, за линией горизонта. К завтрашнему дню здесь соберется целая толпа.

— Но где они живут, Рэчел?

Она показала на запад, на плоскую равнину, лежавшую за холмом, где виднелись какие-то ямы и траншеи.

— Они роют ямы, затем прикрывают их циновками или шкурами. Мы снабжаем их водой, а еду они приносят с собой. Раз в две недели, после заработной платы, рабочие возвращаются домой в селения, а на следующий вечер приходят обратно с новыми припасами.

Вскоре мы вернулись домой и отправились в свои комнаты, чтобы переодеться к ужину.

Переодевшись, я пошла через двор в столовую и застала там двух американцев — недостававших членов экспедиции; они только что прибыли. Гордон Лауд рассказывал Гансу и Етти о полете на ветхом самолете из Неаполя и о двух вынужденных посадках. Его попутчик сидел на столе, болтая ногами, и весело смеялся. Когда я вошла, он соскочил со стола и подошел ко мне.

— Я знаю, кто вы, — сказал он с приветливой улыбкой, — а вот вы меня не знаете. Мое имя — Гамилтон Дэбри, но вы можете звать меня Хэмом. Давайте-ка выпьем чего-нибудь, и вы мне расскажете, что вы думаете об этих раскопках.

Потягивая мартини и прислушиваясь к общему смеху, я вспоминала все то необыкновенное, что мне довелось услышать и увидеть на раскопках. Неужели и эта страна сумеет приворожить меня?

Глава четвертая

На следующее утро с севера и запада из пустыни шли люди; их всех, как магнитом, притягивало к дому. Это были бедуины: они обитают в глиняных лачугах на берегах каналов и еле сводят концы с концами, ведя полуоседлый образ жизни. Поэтому-то их так привлекает твердый заработок в течение четырех-пяти месяцев в году. Бедуины очень истощены; одеты они в разнообразные лохмотья. На некоторых поверх грязной белой одежды накинуты настоящие арабские плащи коричневого цвета, стянутые поясами; несколько человек поверх длинных рубах надели старые армейские кителя, застегнутые на все пуговицы.

Когда отбор рабочих закончился, те, кого не взяли, тронулись в долгий обратный путь к своим селениям. Кто знает, быть может, они утешались мыслью, что их более удачливых товарищей ожидает изнурительная работа и жизнь в очень тяжелых условиях, хотя они и станут к концу года «богачами».

Днем Мак-Эван и Хэм уехали на раскопки городища Хафадже, расположенного в двадцати милях от Тель-Асмара.

Мы с Гордоном уединились в конторе: он намеревался обучить меня своей системе бухгалтерского учета; она уже заслужила одобрение финансового отдела в Чикаго, но здесь ее никто не мог уразуметь. Гордон уезжал на следующий день, так как заехал только по пути, чтобы обсудить с Гансом свои планы на сезон. Он руководил раскопками в Хорсабаде, в двухстах милях к северу от Тель-Асмара, близ Мосула; участок этот также находился в ведении Иракской экспедиции. Раскопки относились к более позднему периоду; Гордон продолжал раскапывать к востоку от Ниневии дворец и храмы города, построенного великим Саргоном II, отцом Синахериба. Он правил с 722 по 705 год до н. э., то есть более чем на тысячу лет позже падения Эшнунны. Рэчел сказала, что некоторым из нас придется, вероятно, съездить туда весной. Она отзывалась о Хорсабаде восторженно, в ее предоставлении он был чуть ли не раем на земле.

Раскопки начались на следующий день в семь часов утра. Я пошла туда днем и взяла с собой сына Ганса и Етти — Джона. Вскоре мы приблизились к тому месту раскопок, где некогда стоял дворец. Снизу поднималась пыль.

Вдали возвышался холм, похожий на муравейник. По его склонам взад и вперед сновали мальчишки с корзинами.

Я знала, что где-то там находится Джейк: он вводил Хэла в курс нового для него дела. Они намеревались вдвоем расчистить всю территорию к северу от дворца, где некогда стояли дома жителей города.

Я подошла к краю траншеи и заглянула вниз, где на глубине двадцати футов велись раскопки. Перед глазами возник целый лабиринт из толстых стен, узких ущелий, непонятных туннелей и извилистых проходов; в одном месте на платформе из кирпича-сырца одиноко возвышались пять ступенек, которые никуда не вели. Потом я отыскала глазами основной участок работ: там внизу я увидела Сетона, наблюдавшего за тем, как двое рабочих-шергати что-то расчищали у основания стены; другие рабочие сразу же наполняли землей и щебнем свои корзины. Сетон оглянулся и, увидев меня, стал выбираться из лабиринта.

— Что это за здание, Сетон?

— Я стою среди руин главного двора — дворца правителей Эшнунны. Мы продолжаем раскапывать здание к востоку отсюда, по всей вероятности бывший храм. С того места, где вы стоите, видны развалины семи дворцов. Взгляните на самый верхний тонкий слой кирпичей, лежащий на уровне земли. Хаммурат сверг Ибик-Адада II, — продолжал Сетон, — приблизительно а 1880 году до н. э, Следующий слой кирпичей, расположенный под этим, относится к периоду царствования его отца Ибалбела.

Из-за угла появился Ганс.

Концом палки он дотронулся до какого-то выступа в стене у себя над головой; это был заостренный край большого плоского камня белого цвета, торчавшего из стены примерно на дюйм. Чуть повыше в стене было сделано небольшое углубление.

— Это остатки дверных проемов с углублением в верхней части, — сказал он. — Мы почти уверены, что этот дом принадлежал Дадуше. А здесь, — конец палки, опустившись фута на три, скользил вдоль ясно различимой линии плоских камней…

— Не продолжайте! — воскликнула я. — Мне хочется самой угадать. Это основание здания, да?

— Она смеется над нами, — с огорчением заметил Ганс.

Но у меня постепенно открывались глаза. Дело это, конечно, очень сложное, но увлекательное. Сетон копал все глубже, извлекая на поверхность кучи щебня и обломков слежавшихся кирпичных стен. Однако все важное и характерное для каждого строительного периода осторожно высвобождалось без помощи кирки или лопаты. Для меня это было откровением — ведь ранее мне довелось видеть только сравнительно несложные раскопки города Тель-Амарна, относившиеся целиком к одному строительному периоду.

— Эта крыша, вероятно, все, что осталось от здания Ур-Нинмара, — продолжал Ганс. — А теперь взгляните на это!

Под четко различимой линией кладки я заметила кое-где на штукатурке стены темные, ясно видимые пятна.

— Как вы думаете, от чего эти пятна?

— Не знаю, — ответила я. Затем, подумав, прибавила наугад: — Может быть, это следы пожара?

— Не «может быть», а наверняка, — ответил он. — Это говорит о том, что ниже находится слой Билаламы, а под ним слой Кирикири. — Он показал при этом на другой, четко обозначенный дверной проем у основания стены.

Я попыталась вдуматься в смысл его слов, но так ничего и не поняла. Мне пришла в голову спасительная мысль, что самое время вести Джона домой пить чай, и я высказала ее. Ганс и Сетон рассмеялись и пошли обратно, пробираясь сквозь кучи щебня к другому зданию.

В первый вечер с раскопок поступило немного находок, Я пошла в комнату, где их регистрировала Рэчел, и села возле нее, чтобы посмотреть, как это делается — ведь Ганс сказал, что в разгар раскопок этим делом придется заниматься двум человекам. У Рэчел имелась объемистая регистрационная книга с двойными листами, проложенными копиркой, как это бывает в книжках для накладных, причем каждый верхний листок имел перфорированный край на случай, если его надо будет вырвать. Это очень удобно: летом, когда публикуются результаты, вместо громоздкой книги, достаточно прихватить в Лондон лишь верхние страницы.

Когда я вошла, Рэчел регистрировала глиняную статуэтку человечка в остроконечной шапке со сплющенными глиняными шариками вместо глаз. В руках он держал неизвестного зверька.

— Наверное, какое-то божество или жрец, — сказала она. Затем она измерила фигурку небольшим кронциркулем и занесла результаты в книгу — 6,3 на 6,1 сантиметра. Потом Рэчел прочла надпись Сетона на крышке коробки, в которой фигурка была доставлена с раскопок.

— 17O-30 — это двор здания Сетона, — пояснила Рэчел, вписывая данные о находке в различные графы. Потом она взяла следующий предмет — маленького глиняного зверька.

— O30 — это, конечно, квадрат: вся территория раскопок разбита на квадраты, на одной стороне которых поставлены буквы, на другой — цифры; этот двор — семнадцатое помещение, очищенное в данном квадрате. Прикрепите, пожалуйста, этикетку к статуэтке. Она пойдет под номером Ac. 32/1, что означает: первый предмет, найденный в Асмаре за сезон 1932 года.

Я заготовила этикетку и повесила ее на шею статуэтке.

У Рэчел была приятная манера выслушивать элементарные вопросы и отвечать на них, не давая вам при этом почувствовать ваше невежество. Я сочла момент подходящим для выяснения некоторых вещей.

— Рэчел, — начала я, измеряя для нее маленького зверька (кстати, его размеры были 3,2 на 3 сантиметра), — со слов Ганса я сегодня поняла, что там видны следы пожара. Следовательно, ниже находится слой Билаламы, а под ним слой Кирикири. Откуда ему известны имена людей, ведь там нет никаких надписей? И при чем тут пожар?

— Немало исторических фактов известно нам из текстов, — ответила она, — поэтому в процессе раскопок некоторых зданий он сопоставляет то, что видит, с тем, что он ужа знает. Нередко надпись на кирпиче или еще где-нибудь является доказательством того, что он на верном пути. Но некоторые развалины настолько хаотичны, что названия, которые мы даем отдельным слоям, весьма спорны. Мы рассуждаем примерно так: это, должно быть, до Дадуши, поскольку из надписей на кирпичах нам известно, что над ним находится до Ибалбела, а из текстов мы знаем, что Дадуша был отцом Ибалбела.

— Понятно, — сказала я и поднесла красно-бурую бусину изящной продолговатой формы к висячей лампе над скамьей. Бусина заискрилась и обрела цвет старого бургундского.

— Это карнеол, — сказала Рэчел. — Как он красив, не правда ли?

— Да, очень красив, — ответила я, возвращая бусину, — но как же насчет пожара?

Она засмеялась.

— Хорошо, вернемся немного назад. Вам известно, что Эшнунна находилась в зависимости от царей Третьей династии Ура. Но примерно в 2000 году до н. э. цари Ура были свергнуты эламитами. Последним царем Ура был Ибисин, а до него правил Гимилсин (Шусин); их современники — правители Эшнунны Улушуилия и его отец Итурия — признавали обоих царей своими владыками. Но самое интересное, что вскоре после падения Ура здесь появился правитель со странным именем Кирикири. Это говорит о том, что сам он, возможно, выходец из горных районов Элама. По-видимому, Эшнунна в надежде обрести независимость восстала против Ура и помогла эламитам разрушить его, но попала под иго нового иноземного властелина. Или же, может быть, Эшнунна была вполне лояльной по отношению к Уру, боролась на его стороне, а Кирикири был одним из победоносных эламитских военачальников, и Эшнунна досталась ему при разделе добычи. Нам известно, что его сын Билалама тоже правил здесь; мы также знаем, что после него вновь вспыхнула борьба — теперь за освобождение Шумера от господства эламитов, в ходе которой была разрушена большая часть Эшнунны.

— Она сгорела?

— Да, — ответила Рэчел, — следы огня видны повсюду на развалинах дворца. Вероятно, это был колоссальный пожар, если его целью было уничтожение всего города. Следы пожара находятся именно гам, где они должны быть, судя по тексту, так как строительный ярус над ними по всем признакам относится к эпохе Ур-Нинмара, а он, как нам известно, вступил на престол сразу же после освобождения Эшнунны от эламитского господства.

Мне вспомнилась стена со следами пожара, на которую я смотрела так бездумно, ровный ряд опорных камней над ней…

— А те правители, что царствовали после пожара, были независимыми? — спросила я.

— Да, — ответила Рэчел, — Ур был побежден, а эламиты были изгнаны; лет двести Эшнунна оставалась независимым городом-государством, а затем, насколько нам известно, Хаммурапи положил конец ее существованию.

Рэчел закрыла журнал; мы расставили по полкам все находки, затем направились к двери и погасили свет.

— Рэчел, а кому принадлежало здание рядом с дворцом, которое они считают храмом? Имеются ли на этот счет какие-либо сведения?

— К нему приложили руку несколько правителей, но здание начали строить, вероятно, еще до появления самого раннего дворца. Однако по какой-то неизвестной нам причине оно осталось незаконченным; у нас нет на этот счет никаких точных данных, вроде кирпичей с надписями. Возможно, мы так никогда и не узнаем, кто строил его.

Вернувшись в свою комнату я попыталась разобраться во всем этом. Я была заинтригована и взволнована. Рэчел сказала: «Возможно, мы никогда не узнаем, кто его строил», и отвращения, порожденного неприглядным видом раскопок, как не бывало. Достаточно оказалось Рэчел, Гансу и Сетону хоть в общих чертах объяснить мне смысл всего происходящего и познакомить с двумя подходами к решению проблем археологии — на основе изучения письменных источников и путем интерпретации археологических находок. Таким образом, работа Джейка служила отправной точкой для деятельности Сетона, а Сетон заполнял своими находками пробелы в сухой схеме, содержавшейся в текстах. Позднее мне предстояло узнать, что пыльные развалины Тель-Асмара поведают нам много нового не только о своей истории или истории всего Шумера, но и значительно расширят наши представления обо всем древнем мире. Если бы наши раскопки не преследовали иных целей, кроме подтверждения и некоторого пополнения уже известных скудных фактов из истории Эшнунны, огромные затраты сил и средств вряд ли можно было бы, считать оправданными.

Глава пятая

В напряженном труде прошел месяц. Я постепенно включилась в ритм работы, но еще не во всем хорошо разбиралась. Сетон был уверен, что добрался до самого раннего периода, до слоя, где находились остатки здания, расположенного рядом с дворцом. Толстые стены больше не встречались, а ниже рабочие-шергати обнаруживали лишь фрагменты случайных построек или нетронутую почву.

Тем временем на холме Джейк с Хэлом удаляли верхние слои, рыли траншеи и шахты. Весь холм вырос в результате последовательного напластования древних строений. В то время как древние правители располагали средствами и рабочей силой, чтобы полностью выровнять площадь бывшего дворца, прежде чем строить на его месте новый, их подданные не могли себе этого позволить. По мере того как дома в черте города разрушались или сносились, поверхностный слой лишь слегка разравнивался и новые дома воздвигались на развалинах старых. Шли века, и в результате систематического напластования древних строений уровень города все повышался, пока не вырос целый холм. В дальнейшем новые дома возводились уже на склонах холма, вследствие чего Джейк и Хэл столкнулись с удивительным явлением: здания более позднего периода нередко оказывались гораздо ниже, чем постройки более раннего периода — в центре холма.

Уже в верхних слоях обнаружились дома более древние, чем самый старый дворец, относившиеся к периоду между 2400–2200 годами до н. э., времени, когда страной правили аккадцы. Даже при отсутствии иных доказательств, а их имелось множество, постройки можно было датировать по керамике. В настоящее время наука располагает настолько обширными сведениями о керамике всех стран древнего мира, что точно определить возраст слоя по найденным в нем черепкам сравнительно легко. Это объясняется тем, что керамические изделия, являясь предметами домашнего обихода, часто бьются и поэтому черепки их обычно лежат в том же культурном слое, к которому они относятся.

Ганс работал то с Сетоном, то с Джейком; ему просто не терпелось, чтобы Сетон поскорее закончил эту работу и начал раскопки на территории за жилыми кварталами к северу от холма, где, как предполагали, должны быть более крупные и более древние сооружения.

Теперь, когда Сетон добрался до самых нижних слоев здания, они с Гансом убедились, что их предположения оказались правильными. Это определенно был храм. Правда, верхние слои порождали сомнения в правильности такого вывода. Последние правители, вероятно, расширили за счет храма площадь прилегавшего к нему дворца. Но теперь, когда археологи добрались до самого грунта, отчетливо выявился план храма, с его богато украшенным центральным входом, двором, вокруг которого располагались комнаты, и дверью в углублении, которая вела во внутреннее святилище. Напротив двери стоял алтарь, а на нем постамент для статуи некоего божества, которому поклонялись в то время. Перед алтарем возвышалась платформа с отверстиями, в которые стекала кровь приносимых в жертву животных. Культурный слой, расположенный под слоем иноземца Кирикири, который пересекал площадь храма и вел к дворцу, Ганс приписывал правителю по имени Нурахум. Ниже, в самом храме, Сетон уже расчистил два еще более ранних слоя и дошел до древнейших строений.

— Эти здания, — сказал Ганс, — по-видимому, воздвигли Илушуилия и Итурия. Похоже на то, что самый ранний дворец построен Итурией, подчинявшимся царю Ура Гимилсину.

Все эти умозаключения казались надуманными — ведь они строились на такой шаткой основе, как надписи на кирпичах. Можно ли поверить, что эти голые, осыпающиеся стены, среди которых то тут, то там попадаются ниши, опорные камни, слои пепла или кусок дренажной трубы, хранят следы деятельности определенных правителей именно в той последовательности, в какой они упомянуты на древних табличках, обнаруженных в совершенно другой части страны? Спору нет, следы пожара в середине холма позволяют строить некоторые предположения, но не слишком ли рискованно считать их неопровержимым доказательством контрнаступления шумеров на захваченный эламитами город? А под слоем, носящим следы пожара, якобы следует слой Билаламы, далее — Кирикири, а еще ниже — Нурахума! Мало этого, теперь еще самые нижние слои приписываются Илушуилии и его отцу Итурии. Просто не верилось, что полевая работа в лабиринте стен способна дать такие точные результаты.

Сетон продолжал очистку нижних слоев храма. Двое рабочих-шергати работали внизу, по обе стороны дверного прохода, что вел во внутреннее святилище. Мусор, который следовало удалить, по внешнему виду ничем не отличался от древней стены, которую следовало очистить. И то и другое было из одного материала- высохшей глины. К тому же значительная часть мусора образовалась из осыпавшихся верхних слоев тех же стен. За тысячелетия под воздействием дождя и ветра стены и щебень превратились в сплошную массу. Но у шергати выработалось феноменальное чутье — они безошибочно отличали самое стену от посторонних наслоений. Казалось, в заостренном конце их маленькой кирки заключен особый нерв, и она служит продолжением их пальцев. Тук, тук, тук — под легкими, скользящими, но настойчивыми ударами кирки куски щебня отлетали прочь, высвобождая гладкую облицовку стены. Для шергати нет большего позора, чем совершить ошибку при очистке стены; Сетону однажды стоило немалого труда вернуть самоуважение одному из них, когда тот, очищая большую наружную стену, нечаянно пробил дыру в контрфорсе из кирпича-сырца, слишком поздно осознав свою ошибку.

Двое шергати добрались до пола у входа в святилище. По обе стороны дверного проема, в котором некогда помещалась дверь, Сетон заметил небольшие квадратные сооружения из кирпича-сырца. Он велел шергати расчистить немного глубже. Рабочие высвободили два плоских хранилища. В них под слоем пыли и мусора виднелось что-то большое и тяжелое. Отбросив кирки, шергати принялись руками разгребать мусор. Сквозь пыль блеснул белый камень; шергати стали сдувать пыль, пока не очистили его поверхность. На дне каждого хранилища лежало по большому круглому камню диаметром около фута; в центре камней были выдолблены отверстия, Сетон понял, конечно, что перед ним опорные камни, на которых некогда покоились огромные двойные двери, ведущие в святилище. Но не эта интересная архитектурная деталь заставила его сердце биться от волнения: камни опоясывала длинная, хорошо сохранившаяся надпись!

Немедленно к Джейку был послан мальчишка. Вскоре тот явился вместе с Гансом. Взяв в руки один из опорных камней, Джейк несколько минут поворачивал его то в ту, то в другую сторону, а вокруг все замерли в ожидании. Затем, вращая камень, он начал медленно читать:

«Во славу божественного Гимилсина, царя с чистым сердцем, правителя страны, могущественного царя Ура и его бога, его слуга Итурия, правитель Эшнунны, воздвиг сей дом».

De profundis clamavi[2]… Все стояли молча, и им слышался, вероятно, глухой, призрачный голос самого Итурии, вырвавшийся на свободу после четырех тысяч лет молчания; из глубины руин собственного храма он говорил им о своем последнем достижении и об их сегодняшнем триумфе. Это был подлинный триумф филолога Джейка, необычайно талантливого практика Сетона и Ганса, который, используя результаты деятельности обоих ученых, выработал определенную теорию и неукоснительно следовал ей. И вот теперь наконец правильность ее блистательно подтвердилась на практике. Эти опорные камни доказывали, что каждый культурный слой, лежащий над ними, был назван правильно и что в пожаре действительно были повинны восставшие шумеры. Они к тому же говорили о том, что Итурия не только признавал власть Гимилсина из Ура, но даже воздвиг в его честь храм и что богом, которому поклонялись в храме, был сам обожествленный царь — «божественный Гимилсин».

Из частных домов непрерывно поступали находки. Теперь я проводила почти все вечера вместе с Рэчел в комнате для хранения древностей. Открывая коробку, я каждый раз гадала: что-то я увижу на этот раз? Находки были не похожи на все, что я видела раньше. Они были гораздо реалистичнее, чем маленькие фигурки глиняных богов, жрецов и жертвенных животных, составлявших большую часть находок из храма. Здесь попадались наконечники булав, изготовленные на четыре тысячи лет ранее тех, что носили за поясом наши мальчишки — переносчики корзин; некоторые из них напоминали по форме большую грушу и были изящно отделаны. Отдельные булавы имели ребристую поверхность с рельефными выступами в верхней части, что делало их, вероятно, особенно опасным видом оружия. Деревянные рукоятки, к которым прикреплялись наконечники булав, конечно, истлели, и мы их ни разу не видели. С интересом подносила я булавы к свету и разглядывала спиральные насечки наподобие желобков, сделанные металлическим сверлом. Камень применялся самый разнообразный: мрамор — совершенно белый или крапчатый, серый или розовый; черный стеатит, красный, зеленый и белый известняк. Булав оказалось такое множество, что порой казалось, будто бы все мужчины носили их.

Однажды вечером я достала из коробки предмет, напоминавший маленькую зеленую катушку ниток; как и катушка, он имел сквозное вертикальное отверстие в центре. На боковой поверхности было что-то высечено: я различила неясные контуры животного, стоявшего на задних лапах. Это была первая цилиндрическая печать, к которой я прикоснулась.

Ганс находился здесь же, в комнате, рассматривая какие-то находки; он молча наблюдал, как я в недоумении вертела в руках печать.

— Смотрите, — сказал он и взял ее у меня из рук; отыскав на полке кусок зеленого пластилина, он положил его передо мной; затем, прижав цилиндр к пластилину, он стал осторожно поворачивать его. Казалось, будто крохотная машина для стрижки газонов катится по миниатюрной лужайке. Потом он отнял цилиндр, и я увидела гладкую поверхность, на которой появился фриз с четким и ясным изображением крошечных фигурок высотой менее дюйма.

На печати было изображено единоборство льва с каким-то рогатым животным; они стояли на задних лапах, а пространство между их телами заполняло небольшое деревцо; за спинами животных виднелось по фигуре — одна изображала человека с длинными кудрями и шапкой на голове, а вторая — какого-то получеловека-полуживотного.

Работа поражала мастерством, особенно если учесть не только миниатюрность сцены, но и то, что мастеру приходилось делать зеркальное изображение. Выделялся каждый мускул застывших в напряжении ног. Поза двух борющихся животных казалась очень знакомой: лев изогнул хвост и оскалил пасть, а рогатое животное встало на дыбы.

— В точности как животные, держащие геральдические знаки, — сказала я.

— Да, это так, — отвечал он. — Такие печати с борющимися животными послужили им прототипом. Даже единорог, возможно, обязан своим происхождением какому-нибудь рогатому животному вроде этого; быть может, это каменный козел — ведь изображение дано в профиль и нам виден только один рог. Но хотя сам рисунок каким-то образом проник в Европу и применялся там в геральдике, вы впадете в ошибку, если подумаете, что и здесь он имел то же значение.

— А какое же значение он имел здесь? К какому времени относится эта печать, Ганс?

— Это типичная аккадская печать, она только что найдена кем-то из людей Джейка на полу одного из аккадских домов. Семиты-аккадцы научились искусству изготовления печатей у побежденных ими шумеров, так же как они обучились у них письму. Но поскольку у них был иной образ мышления, их печати отличались от шумерских не только по технике изготовления, но и по расположению фигур и даже по выбору сюжетов. Перед нами известный мифологический сюжет — герой, защищающий стадо от нападения. Вас это заинтересовало? Я охотно дам вам что-нибудь почитать по этому вопросу.

Мы отправились в контору, где стоял огромный шкаф, забитый до отказа книгами. Ганс извлек из него объемистую книгу.

— Это обширная область, — сказал Ганс, — печати не только проливают свет на художественные достижения за период, охватывающий три тысячелетия (они изготовлялись и были в ходу приблизительно с 3500 по 500 год до н. э.), но открывают нам доступ в область изучения религиозного мышления древнего мира. Вас это заинтересовало? — спросил он снова. — Мне хотелось бы вовлечь вас непосредственно в раскопки; до сих пор это как-то не получалось.

— Это довольно нудная книга с отвратительными иллюстрациями, — продолжал Ганс. — Но она снабдит вас первоначальными сведениями о печатях. Прежде всего научитесь определять стиль периода. Спрашивайте у меня обо всем, что вам захочется узнать. Конечно, мы в конце концов издадим свой труд о печатях, найденных этой экспедицией, и иллюстрируем его фотоснимками Ригмор; кроме того, когда-нибудь я напишу обобщающую книгу на эту тему, не связанную с материалами данных раскопок. А вы почаще, лучше всего ежедневно наведывайтесь на раскопки и задавайте вопросы. Кстати, как обстоит дело с этими проклятыми счетами?

— За первый месяц итоги сходятся, если вас интересует именно это.

Он посмотрел на меня с недоверием.

— Сходятся? Наши итоги сходятся?! Джейк, ты только послушай, наши итоги сходятся! — окликнул он Джейка, который в этот момент проходил мимо открытой двери, намереваясь, как всегда вечером, принять ванну. — Джейк, итоги сходятся!

Джейк просунул в дверь свое милое, улыбающееся, перепачканное аккадской грязью лицо.

— Слава аллаху! — воскликнул он, вспоминая, должно быть, кошмарное прошлогоднее путешествие в поезде. — Отныне нас навсегда полюбят в Чикаго!

— Угощение за мной, сегодня же вечером, — сказал Ганс.

Постепенно я начала разбираться в цилиндрических печатях. Мне посчастливилось найти то, чего, как я поняла, мне до сих пор не хватало на этих огромных раскопках — какой-то мелкой конкретной детали, которая помогла бы мне перенестись в далекое прошлое, к таинственным обитателям этой древней земли.

Цилиндрическая печать — блистательное изобретение очень раннего шумерского периода. Позднее, когда были проложены торговые пути в соседние страны, подобные печати были обнаружены очень далеко от Шумера. Но родина печатей — Месопотамия; первые печати были обнаружены среди развалин периода Урука, то есть второго периода доисторических культур. Народ, живший в ту эпоху, первым научился применять металл и изготовлять режущие инструменты, без которых невозможно было бы ни вырезать цилиндрическую печать, ни придать ей форму.

Первоначально ею пользовались для опечатывания предметов личной собственности. Если, например, владелец кувшина хотел его запечатать, то он сначала покрывал тряпкой горлышко кувшина и перевязывал его веревкой, поверх которой накладывал толстый слой глины и прижимал к ней свою личную печать, пока глина не затвердевала. Печать обычно носили на запястье или на груди вместе с ожерельем, а иногда приделывали к головке длинной булавки, которой скрепляли одежду. Преимущество цилиндрической печати перед плоской заключалось в том, что ее оттиск можно было сделать любой длины. Таких глиняных оттисков обнаружено очень много, и их обратная сторона нередко хранит след веревки, которую они когда-то скрепляли.

На смену периодам Урука и Джемдет-Насра пришел раннединастический период. По мере развития письменности для печати находится новое применение: ее стали употреблять вместо подписи под юридическими и коммерческими документами; ею делали оттиски на глиняных табличках под словами, написанными клинописью на шумерском языке. Но практическое применение цилиндрической печати — наименее интересное из всего известного нам о них. Бесконечное разнообразие стилей и сюжетов, разгадка того, что они означают, — все это порождает интерес к ним и желание заняться их изучением. На некоторых печатях имеются надписи, проливающие свет на значение рисунка. Ганс показал мне снимок великолепной печати с надписью, найденной за год до этого во дворце. Вся она была сделана из лазурита, а края — из золота. На ней изображен жрец, которого некая богиня представляет богу, возводимому на престол. За троном на табличке сохранилась часть выгравированной надписи:

«О Тишпак, всемогущий царь! Кирикири, правитель Эшнунны, приносит в дар сию печать своему сыну Билаламе».

Однако большая часть печатей не имела надписей, поскольку тем, кто их вырезал и кто ими владел, содержание рисунков было абсолютно ясно и никаких объяснений не требовалось. Поэтому, если на печати изображены выходящее из хлева стадо или люди, кормящие животных, пахари в поле или же человек, который, сидя в помещении, взбалтывает огромный кувшин с пахтаньем, в то время как над его головой, на полках, сушатся бруски готового масла, не всегда возможно определить, что это — просто бытовые сцены или же они имели какое-то более важное ритуальное значение, связанное со священными животными, принадлежавшими храму. Когда же на рисунке фигурируют боги и богини, содержание его также порой нелегко, а то и невозможно объяснить, но по крайней мера в этом случае не вызывает сомнения его религиозный характер. И наряду со сценами на религиозные темы встречаются печати, на которых отображены древнейшие профессии человека, различные эпизоды, связанные с его борьбой за существование, а также его представления о смерти и возрождении, нашедшие символическое воплощение в близком ему природном цикле — прорастании зерна и жатве; при этом символом хлебного злака является бог, который умирает во время жатвы, но оживает вновь через год в виде прорастающего зерна.

Иногда попадались печати, где изображена богиня-мать, а из ее плеч прорастают стебельки; она ищет своего сына, умершего бога, который лежит в могиле на горе. На некоторых рисунках она, положив ему руку на корону, плечо или ступню, помогает выйти из могилы, а в это время на склоне горы, где он был похоронен, прорастает молодое деревцо.

Теми же раздумьями о смерти, утратах и надеждой на бессмертие проникнута знаменитая поэма о легендарном царе Урука Гильгамеше. У него был друг — получеловек-полуживотное Энкиду, и они вдвоем совершали богатырские подвиги. Но Энкиду умирает, и его смерть — кара Гильгамешу со стороны разгневанных его дерзостью богов. Полный скорби, в одиночестве Гильгамеш пытается открыть секрет бессмертия. Он говорит: «Я тоже умру и не стану ли я таким, как Энкиду? Скорбь заполнила мне душу, и из-за охватившего меня страха смерти я скитаюсь по стране». В своих скитаниях он встречает Утнапиштима, который говорит, что ему не избежать смерти и что Утнапиштим единственный из смертных, кому даровано бессмертие. Боги оказали ему особую милость. Утнапиштим рассказывает Гильгамешу, как боги однажды решили уничтожить жизнь на земле, наказав людей за их грехи. Боги ниспослали на землю всемирный потоп, а когда увидели, что один лишь Утнапиштим спасся в ковчеге, который он соорудил собственными руками, они даровали ему бессмертие.

В конце концов Утнапиштим сжалился над Гильгамешем и назвал ему место, где на дне огромного озера растет трава бессмертия. Повесив на шею тяжелый груз, Гильгамеш отважно нырнул на дно и сорвал траву. Но все его старания пропали зря: однажды, купаясь в пруду, он оставил траву без присмотра. К ней подползла змея и проглотила ее. Надежда Гильгамеша на бессмертие разлетелась в прах.

Как ни странно, особенно если учесть, что Гильгамеш — герой величайшей легенды той эпохи, его изображение ни разу не удалось опознать на цилиндрических печатях. Весьма возможно, что человек и получеловек, расположенные сбоку от борющихся животных на первой аккадской печати, которая попалась мне в руки, — это Гильгамеш и Энкиду, но нет никакой возможности доказать это. На другой печати изображен человек, на плечах которого видны два тяжелых предмета, похожие на гири: возможно, это Гильгамеш готовится нырнуть в воды озера за травой. Имеется еще печать с изображением фигур людей, сидящих в лодке, причем одна фигура протягивает растение другой, с короной на голове. Кто знает, быть может, это Гильгамеш и бессмертный Утнапиштим — Ной.

Однажды вечером, когда Рэчел пересказывала мне по частям поэму о Гильгамеше, явился Ганс с находками.

— В одном из домов найден небольшой горшок, доверху забитый предметами, — сказал он. — Скоро его принесут. А пока определите-ка, что это за печать? Вот вам пластилин. — С этими словами он подал мне цилиндрическую печать из розоватого известняка.

Отказавшись от пластилина, я несколько раз повернула печать. Постепенно я уже научилась читать надписи на печатях. Я увидела вытянутых в цепочку маленьких животных с изогнутыми рогами. Ногами им служили три или четыре крохотные, соприкасающиеся друг с другом углубления. Задача не из трудных!

— Джемдет-Наср, — сказала я.

— Правильно, — ответил Ганс. — А что еще вы можете сказать, — спросил он. — Ее только сегодня нашел Хэл.

— Вас удивляет, как она попала в аккадский дом? — спросила я.

— Вот именно, — воскликнул он, — предмет такого раннего периода и вдруг в аккадском слое! Ведь она, должно быть, минимум на шестьсот лет старше. Многими печатями, изготовленными из прочного материала, пользовались гораздо позднее.

— У меня дома хранится печать моего прадеда, — сказала я, — наши инициалы совпадают, и поэтому отец отдал ее мне.

— Правильно, то же самое и здесь! Но вот и горшок!

Вошел Хэл, а следом за ним молодой рабочий осторожно нес большую коробку. Из нее извлекли маленький глиняный горшок и поставили на скамью. Сквозь трещины сыпалась земля. Внутри под слоем пыли лежали неровные металлические полоски и тонкие прутья. Мы принялись осторожно извлекать их. На скамью выкатилась цилиндрическая печать, но ее поверхность была гладкой.

— Что это? Смотрите! — воскликнул Ганс, беря в руки маленький железный стержень с заточенным концом, — Незаконченная печать, а вот и законченная из лазурита. Да тут целый набор инструментов резчика печатей!

Он продемонстрировал нам, каким образом стержнем с заточенным концом просверливались вертикальные отверстия на печатях. Второй конец стержня имел в сечении квадратную форму. Ганс объяснил нам, что он раньше был вставлен в деревянную рукоятку, с помощью которой вращали заточенный конец. В Китае отверстия для заклепок и по сей день делаются таким способом.

Кроме этого в горшке имелось несколько медных инструментов для гравирования и бусины без дырок.

Я все стояла, разглядывая эти еще не очищенные от многовековой пыли предметы, как вдруг в дверях появился Джейк и стремительно приблизился к Гансу. Его обычно такое спокойное лицо горело от еле сдерживаемого возбуждения. Он только сказал:

— Посмотри-ка, Ганс! — и передал ему еще одну цилиндрическую печать. В напряженном молчании прошла минута. Потом Ганс произнес:

— Рэчел, взгляните на это!

Рэчел посмотрела, вскрикнула и схватила кусок пластилина. О моем существовании забыли.

Маленький цилиндр прокатили по пластилину. Мы все в изумлении уставились на странную процессию, двигающуюся по пластилину: слон, носорог, крокодил…

— Хэл, — попросил Ганс, — будь другом, сходи за Етти. Хэл выбежал из комнаты.

— Мохенджо-Даро, — сказал Джейк.

— Да, — подтвердил Ганс.

— Ступни слона, — добавила Рэчел.

— Абсолютно идентичны, — заметил Ганс.

Все были страшно взволнованы. Лишь я, ничего не понимая, готова была кусать локти от досады. Прибежала Етти и тоже очень взволновалась. Внезапно Ганс повернул голову и заметил меня. Глаза у него горели.

— Да знаете ли вы, что это означает? — воскликнул он. — Эти животные не были известны здесь, а эта печать почти идентична той, что найдена в Индии, в Мохенджо-Даро. Манера изображения животных та же, уши у носорога и ступни слона точно такие же. Вероятно, эта печать изготовлена где-то в долине Инда и привезена сюда. Она служит неопровержимым доказательством того, что между городом Эшнунной и Индией имелись связи более чем за две тысячи лет до н. э.

Я взглянула на маленький запыленный предмет, который Ганс держал между большим и указательным пальцами, затем на стол. Эта печать дала нам нечто значительно большее, чем оттиск крохотного фриза с шагающими животными. Она раскрыла перед нами еще одну страницу истории.

Глава шестая

В северной части холма, за древними жилыми кварталами, постепенно возникало огромное здание. Рабочие Сетона расчищали склон холма и теперь дошли до места у северного склона, где он сливался с затвердевшим грунтом пустыни. Здание относилось к аккадскому периоду и было настолько совершенным с точки зрения пропорций и планировки, что Сетон считал его дворцом аккадского престолонаследника.

Северная стена здания вплотную подходила к большой городской стене. Огромный комплекс жилых помещений у юго-западного выступа соприкасался с небольшим аккадским храмом. Но самой интересной достопримечательностью дворца был, конечно, водопровод. За очень длинным восточным крылом до самых ворот городской стены тянулся узкий мощеный проход. Во дворец можно было проникнуть только через этот проход. Удалив опорные камни, Сетон сделал удивительное открытие: почти во всю длину прохода тянулся огромный сводчатый водосток, высотой около ярда; он был отлично выложен обожженными кирпичами и имел сток, который даже в XX веке отвечал бы требованиям самого придирчивого санинспектора. Вода непрерывным потоком стекала под уклоном к городским воротам и выходила за черту города.

Пять более мелких водостоков прорезали восточную стену дворца и соединялись под прямым углом с главным, а внутри дворца, совсем рядом с его восточным крылом, были обнаружены пять ванных комнат и шесть уборных. В ванных имелись лишь плиты для омовения, но в каждой стояла покрытая водонепроницаемым битумом кирпичная платформа со скатом, соединявшимся с отверстием, по которому стекала вода. Зато устройство туалетов было очень сложным: в них имелись кирпичные сидения и большие кувшины для воды, встроенные в кирпичный пол. В одном или двух из них до сих пор лежали глиняные черпаки, которыми пользовались для промывки уборной. Все устройство, созданное более чем за две тысячи лет до н. э., говорило о том, что в эту раннюю эпоху люди не только были чистоплотными и придавали значение гигиене, но и умели на практике успешно решать связанные с ней проблемы.

В северном крыле дворца находились апартаменты правителя: там имелся небольшой вестибюль с плитой для омовения, который напоминал прихожую в любом современном доме. Из вестибюля дверь вела в большую центральную комнату, служившую приемной; слева от нее находились опочивальня, ванная и туалет правителя. В юго-западном, ближайшем к Малому храму углу дворца помещались прекрасные комнаты. Перейдя же в противоположное крыло дворца мимо комнат с многочисленными ванными, можно было попасть на женскую половину. В этих комнатах на полу мы обнаружили множество бусин, а также косметику, которая бережно хранилась в раковинах мидии: в одних мы нашли румяна, в других — черную тушь, которой красили брови и ресницы. В углу одной из комнат валялся гребень из слоновой кости; в углу другой — что-то похожее на остатки женского рукоделия, которым занимались на досуге. Кое-где валялись маленькие кусочки перламутра различной формы; возле них лежали тонкие полоски битума, причем в некоторых из них сохранилась инкрустация, сделанная в виде веселого узора. Мы нашли здесь маленькую круглую мозаичную крышку от коробки; возможно, в ней хранились безделушки, различные мази или благовония.

Как-то утром мы с Етти поспешно подбирали все эти крохотные предметы, прежде чем из комнаты будет выметен мусор и в нее войдет Ригмор со своим фотоаппаратом. В юго-западной части дворца Сетон производил расчистку под полом комнат, желая узнать, что там находится. Острие кирки рабочего, разрыхлявшего пол в самой южной комнате, наткнулось на кучу мягкого щебня: в этом месте пол немного оседал. Рабочий позвал Сетона. Тот приостановил работы и засунул руку в маленькое, забитое мусором углубление. Он извлек оттуда небольшую карнеоловую бусину и металлическую пластинку блекло-серого цвета. Осмотрев полоску, Сетон вызвал Етти, послав к ней мальчишку с запиской. Мы с ней как раз успели подобрать последний кусочек перламутра и отправились вдвоем следом за мальчишкой. Сетон сидел на корточках перед углублением в полу. Он вынул руку из кучи щебня. Сквозь его длинные пальцы посыпался песок, и мы увидели на ладони маленький круглый диск серого цвета и несколько бусин.

— Не возьметесь ли вы за обследование этого углубления? — обратился Сетон к Етти. — По-моему, оно сделано умышленно; я уже нашел в нем серебряную пластинку. И этот диск, наверное, тоже серебряный, не правда ли? Здесь, вероятно, спрятано что-то особенное.

Мы решили, что Етти придет сюда и сразу же после обеда займется расчисткой углубления в полу.

Приблизительно в половине третьего вернулась с раскопа Етти.

— Я извлекла значительную часть вещей, — сказала она. — Это клад драгоценностей, он великолепен, но там осталось еще очень много. Попадаются очень хрупкие предметы, поэтому будьте осторожны.

Я со всех ног бросилась к двери. Даже до южной части дворца было довольно далеко. Мимо конюшен и храма Гимилсина, по крутому каменистому подъему, мимо жилых кварталов я добралась наконец до дворца. За ним дальше на север, до самой линии горизонта простиралась пустыня — очень желтая в лучах послеполуденного солнца.

Выемка в полу имела в ширину около двух футов и оказалась довольно глубокой. По краям ее стояли маленькие картонные коробки, в которые Етти поместила различные находки. Я села на пол и принялась их разглядывать. Здесь были какие-то клинообразные куски красивого синего цвета. Я знала, что это лазурит; в изобилии имелись куски той же величины и формы, но тускло-серого цвета; Сетон сказал, что они серебряные. Кроме того, тут были карнеоловые, серебряные и ониксовые бусины и множество мелких круглых дисков — они напоминали большие подвески, так как у каждого диска имелись серебряные планки с отверстиями по краям, служившие, по-видимому, для продевания нескольких рядов нитей. Наконец я заметила две длинные булавки с крупными головками — лазуритовой и серебряной — и один или два лазуритовых амулета с изображением животных, похожих на быков. «Как красиво, должно быть, выглядело это сочетание красок с блеском металла, когда украшение было новым, — подумала я, — полупрозрачный золотисто-красный карнеол и синий лазурит в блестящей серебряной оправе». В тот момент я не знала еще, что благодаря искусству химика Пьера и реставратора Етти нам удастся почти полностью вернуть украшению былой вид. А пока я лежала плашмя на земле и, опустив коробку в яму, осторожно счищала землю; затем я просеивала содержимое коробки через мелкое сито, на случай, если мной упущен какой-либо предмет. И всякий раз в сите неизменно оставались мельчайшие бусины. Мне было интересно, для чего они предназначались? Ведь они настолько малы, что их невозможно нанизать на нити в промежутках между более крупными. Вдруг моя кисточка натолкнулась на что-то твердое. Я подула, и сквозь пыль проступил ярко-синий предмет. Я продолжала осторожно дуть, пока контуры предмета не очистились полностью. Затем, взяв нож с широким лезвием, я стала медленно окапывать его со всех сторон, пока предмет не оказался на поверхности. Тогда я вынула его из ямы и осторожно смахнула пыль маленькой кисточкой. Это была птица с распростертыми крыльями из лазурита. Кончик одного крыла был украшен серебряным колпачком, на втором же крыле колпачка не оказалось, но недалеко от кончика имелось маленькое отверстие, несомненно для того, чтобы продевать нить. Голова, тоже серебряная, не была, однако, головой птицы. Несмотря на то что она запылилась, потускнела и сплющилась от долгого пребывания под землей, мне было ясно, что это голова льва. Я увидела и другое: сквозь отверстие в серебряной части шеи птицы и в части, сделанной из лазурита, была продета проволочка, на которой виднелась маленькая карнеоловая бусина, подобная той, что я недавно нашла. Бусина, вероятно, служила лишь для усиления цветового эффекта, создаваемого серебром и лазуритом. Хорошо, что я не попыталась вынуть амулет большим и средним пальцами: головка птицы еле держалась, а проволока, вероятно, переломилась бы от прикосновения.

Я разыскала в коробке, в которую Етти сложила кусочки серебра, то, что надеялась в ней найти: маленький, слегка приплюснутый треугольник, похожий на наконечник для карандаша. Так и есть! Я надела его на кончик крыла, лишенный колпачка. Он идеально подошел. Птица была знакома мне по изображениям на цилиндрических печатях. Это был Имдугуд — орел с головой льва, символ бога войны и истребителя чудовищ Нинурты. Я нашла еще один амулет с изображением Имдугуда, но только меньшего размера. На этот раз его голова, туловище и хвост были из серебра и только крылья — из лазурита.

Етти в последний раз пошарила кисточкой по дну ямы.

— Кажется, все, — сказала она, но тут же остановилась. — Погодите, на самом дне имеется еще что-то…

Кисточка осторожно разметала пыль. И вот мы все увидели очертания круглого предмета.

— Дайте мне что-нибудь совершенно плоское, — попросила Етти, — я не решаюсь поднять его.

Ганс отломил кусок крышки от картонной коробки и передал Етти. Она сначала положила его рядом с круглым предметом, потом с величайшей осторожностью приподняла предмет кончиком ножа, подсунула под него картон и, осторожно расчищая кисточкой и сдувая пыль, извлекла находку наружу, и мы впервые увидели ее при свете дня. Это было великолепное серебряное украшение диаметром около пяти дюймов с выпуклостью в середине. Несмотря на то что украшение было сильно загрязнено, нам удалось разглядеть между выпуклой частью и краями четыре концентрических круга тончайшей филигранной работы. Украшение представляло собой увеличенный вариант маленьких дисков, найденных нами ранее. Оно отличалось только тем, что по краям его не было подвесок; ясно, что все они вместе с бусами и амулетами некогда составляли одно целое; но, судя по размеру и весу большого диска, украшение это не могло быть обыкновенным ожерельем. Держа в руке амулет с изображением Имдугуда, Ганс взглянул на нижний этаж развалин Малого храма, находившегося всего ярдах в десяти за дворцовой стеной.

— Сетон, — спросил он, — Ригмор уже сделала необходимые снимки храма в его настоящем виде?

Сетон ответил, что он утром видел проявленные негативы и остался ими доволен.

— В таком случае завтра же приступайте к сносу здания. Мне очень интересно узнать, что находится под ним.

— Кажется, мы отлично сможем реставрировать эту вещь, — сказала Етти, рассматривая на ладони темную серебряную пластинку с длинными подвесками. Кое-где на ней еще сохранились куски проволоки, которой они скреплялись. — Я совершенно точно представляю, каково было расположение подвесок, и мы сможем прикрепить обратно те, что отпали. Хорошо бы Пьер взялся за обработку серебра.

— Отличная идея, — ответил Ганс, — тогда вы сможете восстановить все украшения, а Рэчел зарисует его в натуральную величину.

После свободного дня Пьер не возвратился в Хафадже вместе с Хэмом и четой Мак-Эван; он удалился в маленькую лабораторию рядом с темной комнатой. Когда спустя несколько дней мы вновь увидели драгоценный клад, серебро блестело, а карнеол и лазурит сверкали. Теперь, когда диск был вычищен, мы заметили на нем со всех сторон дырочки, к которым прикреплялись три ряда бус; Ганс полагал, что это скорее всего священное нагрудное украшение, а темный серебряный обруч с длинными подвесками с одного края — головной убор. Етти проявила неистощимое терпение, собирая воедино сотни мельчайших фрагментов. Сначала она скрепила проволокой амулеты и, присоединив крохотные карнеолы к нити синих бусин, заполнила подвесками из серебра и лазурита пустые места на головном уборе. На это ушло немало дней. Наконец все было готово и передано Рэчел. Та обрадовалась такой не совсем обычной работе — ведь она была превосходной художницей. Она разложила всю коллекцию на чертежной доске: сверху головной убор, под ним — амулеты, далее — ожерелье из чередующихся серебряных и лазуритовых клиньев и наконец большое блестящее нагрудное украшение с тремя рядами бус. Все блестело и перепивалось. Весело напевая, Рэчел принялась за работу и сделала великолепную цветную репродукцию.

Тем временем здание Малого аккадского храма навсегда исчезло с лица земли; рабочие-шергати Сетона осторожно подбирались к расположенному под ним слою. Однажды утром, когда я наблюдала за их работой, Ганс нагнулся к траншее, откуда появилась голова шергати, и сказал:

— А вот и плоско-выпуклые кирпичи! Вы только посмотрите, — продолжал Ганс, указывая на стену внутри траншеи. — Кирпичи выложены наклонно, то в одну, то в другую сторону. Один слабо держится, я выну его.

Он вынул кирпич и подал его мне. Кирпич имел плоскую основу и выпуклый верх; он был весь шероховатый, точно кто-то в спешке кое-как сгладил глину рукой; я даже различила два ясных отпечатка большого пальца.

— Мне известно, как их изготовляли и как воздвигали эту стену, — сказала я Гансу, — но что все это значит?

— Это означает, — ответил он невозмутимым тоном, хотя его, по-видимому, удивляло, как можно в течение целого месяца записывать решительно каждую мелочь и не знать таких элементарных вещей, — что мы добрались до раннединастического периода. Применение этих кирпичей почти полностью совпадает с периодом, который начинается со вступления на престол первых правящих династий и заканчивается победой аккадцев над шумерами, одержанной ими шестьсот лет спустя. Где бы вы ни увидели эти кирпичи, можете не сомневаться, что имеете дело с раннединастическим периодом. Верхние кирпичи доказывают, что здесь стоял последний чисто шумерский храм, а над ним — первый аккадский.

Вот, оказывается, в чем дело!

— А под дворцом вы тоже предполагаете найти здания раннединастического периода?

— Конечно. Несмотря на то что клад драгоценностей обнаружен в аккадском слое, судя по некоторым признакам, найденные предметы относятся к значительно более раннему периоду. Например, такие же маленькие промежуточные диски с пластинками для продевания нитей бус обнаружены в Уре раннединастического периода.

В тот же вечер Сетон принес последние предметы из Малого аккадского храма; среди них оказалась цилиндрическая печать из серого камня. На ней были выгравированы два бога, которые с копьями нападали на страшное чудовище — семиглавого дракона. Богу, атаковавшему головы, удалось уничтожить четыре из них, и они безжизненно повисли, а острие копья все еще пронзало верхнюю голову. Но три остальные головы были живы и угрожали богу своими раздвоенными языками. Из спины чудовища поднимались длинные языки пламени.

Ганс пришел в сильнейшее возбуждение.

— Истребитель чудовищ! Интересно, нет ли связи между печатью и амулетами Имдугуда из драгоценного клада? — обратился он к Рэчел. — Возможно, это ритуальные драгоценности, которые надевали жрецы храма бога Нинурты; в углу дворца, что примыкает к храму, вероятно, помещались жилые покои его служителей.

— Хотела бы я знать, не Геракл ли это? — сказала Рэчел, глядя на печать.

— Вы имеете в виду семиглавого дракона?

— Да, — ответила Рэчел, — кроме того, имеется еще второй бог, который помогает убить дракона, точно так, как Иолай помогал Гераклу. И потом, взгляните на пламя: ведь Геракл в конце концов победил гидру при помощи огня.

Слова Рэчел проложили новый путь на северо-запад, через Малую Азию в Грецию, в глубь веков, в эпоху, когда рождались легенды, теперь полузабытые, о богах, которые помогали людям охранять стада от чудовищ. Начав с маленького звена, каким явилась цилиндрическая печать, Рэчел постепенно сковала цепь выдвинутых ею веских доводов, с помощью которых ока доказала, что прообразом Геракла, могучего героя Греции, послужил бог войны древней Месопотамии.

* * *

По-видимому, Пьер решил, что, поскольку в Тель-Асмаре слоняется без дела свой бухгалтер, ему незачем больше утруждать себя расчетами. Он написал записку Гансу с просьбой прислать меня как-нибудь в Хафадж для наведения порядка в документации. Однажды утром я отправилась в путь с Габриэлем; он собирался подвезти меня по пути в Хафадж и, прихватив там список необходимых покупок, поехать дальше — в Багдад; я же должна была вернуться обратно вместе с рабочими из Хафаджа, возвращавшимися на выходной день в Тель-Асмар.

Пустыня, казалось, оделась в серебро и золото, а прозрачный воздух создавал иллюзию больших водных пространств там, где их не могло быть. Мне никогда еще не приходилось видеть миражи. Порой казалось, будто мы стремительно летим в воду, но берег обширного озера все время оставался недосягаемым, на расстоянии нескольких футов от колес нашей машины.

Доехав до перекрестка, машина свернула вправо, на дорогу, ведущую в Хафадже. Вскоре на западе, где-то у линии горизонта, мелькнул ряд пальм, но Габриэль заявил, что это тоже мираж.

— Дальше за рекой действительно имеются деревья, — сказал он, — эти же только так, обман зрения.

Затем я увидела на линии горизонта, справа, продолговатую насыпь, окруженную блестящим озером; темные фигурки двигались по ней вверх и вниз. Я подумала было, что они тоже иллюзорны, но Габриэль объявил:

— Раскопки в Хафадже!

В противоположность Тель-Асмару Хафадж было расположено в равнине. Со стены, где работал Хэм, вся территория напоминала вычерченный на бумаге план раскопок. В нескольких сотнях ярдов к западу я заметила небольшой дом, принадлежавший экспедиции; по сравнению со зданием в Тель-Асмаре он казался крохотным. К северу от него, справа, я увидела удивительную вещь — блестящую полоску воды, на этот раз настоящей! А за ней, на противоположном берегу Диялы, утомленный беспредельной сверкающей далью глаз радовала густая сине-зеленая полоска пальм, Я с трудом оторвала от них взор и сосредоточила внимание на раскопках. Пьер принялся объяснять:

— Ничего похожего на это пока не обнаружено нигде, — сказал он. — Взгляните на овальную стену вокруг платформы. — Обратите внимание, что вся она сложена из чудесных плосковыпуклых кирпичей, — прибавил шутливо Хэм. — Мы уже извлекли около шестидесяти тысяч штук таких кирпичей, я их знаю, как свои пять пальцев.

Они вдвоем стали объяснять мне необычайную планировку городище Хафадж. Хотя ветры и дожди сровняли храм с землей, все же сохранилось достаточно доказательств тому, что здесь на высокой продолговатой платформе некогда возвышался храм, и к нему со двора вела лестница. Платформа и двор были обнесены огромной овальной стеной; в той ее части, что больше других удалена от храма, были сооружены красивые ворота с башнями. Я ясно видела овальную стену, однако в ее пределах не было заметно ничего, кроме невысокой кирпичной кладки на уровне земли.

Пьер повел меня по запутанному лабиринту, образованному верхними стенами, с обеих сторон которых виднелись ямы и траншеи. По пути нам попалась огромная круглая яма, внутри которой не было никакой стены. Пьер сказал, что это следы деятельности грабителей, орудовавших еще до того, как мы получили концессию на раскоп данной местности. Мы пересекли широкую стену и направились в южный конец двора, к массивной кирпичной кладке продолговатой формы. Теперь я увидела, что сохранилось всего несколько рядов кирпичей, но по бокам платформы имелись небольшие, симметрично расположенные контрфорсы.

Остановившись в нескольких футах от длинной фронтальной стороны платформы, Пьер указал на землю, где я увидела лишь две неровные кирпичные ступеньки; они не произвели на меня ни малейшего впечатления.

— Эти ступеньки, — продолжал Пьер, — настолько хорошо сохранились, что можно было точно измерить ширину и высоту каждой. Измерив же расстояние от нижней ступеньки до основания платформы, можно без труда вычислить ее первоначальную высоту и число ступенек. Оказалось, что платформа некогда возвышалась почти на пятнадцать футов.

Я обратила внимание на то, что лестница расположена не в центре платформы, а ближе к ее восточному углу.

— Именно это обстоятельство доказывает, что здесь стоял храм, а не мирское здание. В любом сколько-нибудь значительном доме лестница располагается напротив главного входа, а главные входы всех обнаруженных в других местах храмов находятся в этом же месте — недалеко от восточного угла длинной северной стены, — объяснил Пьер. — Малый храм в Тель-Асмаре построен по аналогичному плану.

Мы прошли в глубину двора, где Пьер показал мне складские помещения, за массивными стенами которых некогда хранились орудия мира и войны. В одном из них за год до этого было найдено сорок наконечников булав, во втором — кремневые серпы с острыми зубчатыми краями, места их крепления к деревянным ручкам все еще сохраняли плотный слой битума; в третьем — множество глиняных якорей для рыболовных сетей, причем вокруг некоторых из них сохранились обрывки нитей. Полы во многих комнатах были вымазаны глиной. Пьер показал мне трогательную деталь: однажды, более четырех тысячелетий назад, в одной из комнат, где пол не успел еще просохнуть, шумерский ребенок делал первые робкие попытки ходить; в глине отчетливо отпечатались следы крошечных пальчиков и пяток, все испещренные тонкими линиями. Этот ребенок оставил здесь свой безымянный след за сотни лет до того, как во времена Хаммурапи Авраам — согласно Библии — отправился со своей семьей и пожитками из Ура на запад, в новую отчизну.

* * *

На раскопках в Тель-Асмаре теперь повсюду достигли слоя раннединастического периода. Джейк с Хэлом расчистили большой дом, сложенный целиком из плоско-выпуклых кирпичей, с невиданными доселе пятью арочными дверными проемами; в этом же доме была обнаружена еще одна уникальная находка: маленькое квадратное оконце с обугленными фрагментами деревянной рамы.

Сетон добрался до большой угловой комнаты, расположенной под аккадским дворцом, в том месте, где он почти соприкасался с Малым храмом. Однажды утром один из его шергати очищал стену недалеко от угла комнаты. Она была оштукатурена, что облегчало раскопки. Внезапно кирка пробила стену и вошла в нее по самую рукоятку. Вытаскивая кирку, шергати с огорченным видом осмотрел маленькую круглую дыру в толще стены; ее обрамляло что-то похожее на толстый слой желтой керамики; шергати позвал Сетона, и тот, удалив щебень, обнаружил большой глиняный сосуд желтого цвета со стенками толщиной около дюйма. Рабочий нечаянно проткнул киркой его стенку.

Большой сосуд в толще стены — явление не совсем обычное. Сетон послал мальчишку за Гансом. К счастью, в это время Джон и я направлялись с Гансом на раскопки. Присев на корточки в углу, Сетон и Ганс удалили остатки щебня, и под стеной обнаружилось пустое пространство. Сосуд был весь в трещинах, и, как только выгребли окружавшую его землю, от него стали отваливаться большие куски. А когда посыпалась земля, увлекая за собой черепки, в темноте вдруг блеснуло что-то сине-зеленое. Ганс просунул голову и плечи под нависшую стену и долго вглядывался внутрь.

— Там масса металлических сосудов, — сказал он наконец глухим от возбуждения голосом. — Кажется, я вижу ярко-зеленое лезвие ножа; все покрыто толстым слоем патины. Нам придется разобрать по одному кирпичу всю стену вокруг сосудов и над ними, — продолжал Ганс. — Один из сосудов весь расколот, а все, что находится внутри его, вероятно, очень хрупкое. Но прежде чем мы удалим хотя бы один черепок, мне хочется сфотографировать все как есть.

На подготовительные работы — съемку и расчистку — ушел весь остаток этого дня и утро следующего. После того как опасность обвала стены была устранена, Етти принялась извлекать находки. Сосуд оказался доверху набитым предметами. Мы брали выложенные ватой коробки и дощечки и, как только вынимали предметы из сосуда, подсовывали под них дощечки, а затем, если находки оказывались не слишком хрупкими, перекладывали их руками в коробки. Мы извлекли множество медных блюд овальной формы и чаш, слежавшихся и превратившихся в сплошную массу. Блюда были настолько тонкими, что мы сомневались в возможности их разъединить. Пьеру опять предстояло поработать!

Еще до того как находки подверглись обработке, Ганс определил, что многие из них идентичны по форме золотым сосудам, обнаруженным Вулли в царских погребениях Ура, и, следовательно, относятся к той же или почти той же эпохе первой династии Ура. Даже сквозь голубовато-зеленый слой окиси было видно, что чаши, подобно некоторым образцам из Ура, имеют красивую ребристую поверхность.

Вскоре приехал Пьер и неделю не вылезал из лаборатории. Одну за другой он извлекал чаши — из ярко-бирюзовых они постепенно превращались в медно-коричневые. Наконец Пьер заявил, что сделал все возможное, и весь набор был выставлен на полках комнаты для хранения древностей. Просто не верилось, что все это могло уместиться в одном, пусть даже огромном сосуде. В нем оказалось шестьдесят чаш, четыре лампы в форме раковин, идентичные найденным в Уре, четыре мелких сита с длинными ручками, четыре кинжала с хорошо сохранившейся серебряной фольгой, которая некогда украшала их рукоятки, хотя сами рукоятки, по всей вероятности деревянные, истлели. Имелась также длинная трубка с отверстиями на конце — уникальная находка, но мы уже видели ее изображение на цилиндрических печатях, где мужчины, сидя вокруг кувшина, тянули вино через такие же длинные трубки. Это была первая из найденных когда-либо трубок для вина.

И еще одна редкостная находка — металлическая рукоятка без лезвия. Она оказалась бронзовой, то есть в медь для крепости добавили некоторое количество олова; ее украшала ажурная резьба, а внутри виднелся обломок металла. Пьера очень заинтересовала ржавчина в продольном отверстии, куда раньше вставлялось лезвие — ведь это доказательство тому, что оно было из железа! Теперь понятно, почему не сохранилось лезвие: пролежав тысячелетия в сосуде, оно погибло от ржавчины. Пьер извлек из рукоятки металлический кусочек и подверг его анализу в той мере, в какой позволяло имевшееся оборудование: отсутствие никеля говорило о том, что это железо земного, а не метеоритного происхождения. Как известно, в ту эпоху металлические изделия из метеоритного железа уже встречались. Но если Пьер прав, выходит, что это самый древний предмет, изготовленный из земного железа, — на полторы тысячи лет древнее ножа, который хеттский принц подарил Тутанхамону. До сих пор тот нож считался древнейшим. Позднее лезвие было отослано в физическую лабораторию Теддингтона, которая подтвердила его земное происхождение.

А пока Пьер отыскал для Ганса то, что тот жаждал увидеть: на двух сосудах, когда с них сошла патина, появились выгравированные надписи очень раннего периода. Они гласили, что сосуды посвящаются дому Абу — бога растительности и природы, титул, который носили Таммуз и Нинурта.

Теперь Ганс был уверен, что медные сосуды являлись собственностью Малого храма и ими пользовались во время ритуальных пиршеств: ведь ритуальное пиршество в день Нового года было частью церемоний, призванных обеспечить обильный урожай в наступающем году. Он больше не сомневался, что в этом храме поклонялись богу природы — Абу. Найденная в нем печать говорит о том, что храм имел какое-то отношение к растительности и истребителю чудовищ; а драгоценности же из дворца с повторяющимся на них мотивом орла с львиной головой, вероятно, являлись частью ритуального облачения жреца, служителя Нинурты. Поэтому вполне возможно, что в юго-западной части дворца действительно жили служители храма. Этой ритуальной посудой, должно быть, очень дорожили — ее бережно сложили в огромный сосуд и замуровали в толще стены, которую затем тщательно оштукатурили, чтобы надежнее скрыть клад.

А почему они это сделали, объяснялось очень просто. Как раз в то время спокойствие Эшнунны было нарушено тревожными слухами: с севера по речной долине двигались грозные полчища варваров-кочевников, и вел их выдающийся вождь с «чужеземным» именем Саргон; сообщалось о том, что один за другим капитулировали города Синзрской равнины. Опасения были вполне обоснованными. Можно себе представить, как часовые на стенах и у ворот изо дня в день всматриваются в мирную зеленую равнину, что простирается у их ног вплоть до самой реки, выжидая, когда на горизонте появится зловещее облако пыли и солнечные блики засверкают на многочисленных луках и остриях копий.

Пока часовые стояли на страже, за их спинами, в городе, шла подготовка к вражеской осаде, хотя обитатели его, вероятно, знали, что им долго не продержаться. Служители культа между тем поспешно выносили из священной обители ее сокровища и замуровывали их в стене своего собственного жилища в тщетной попытке пережить страшное время и увидеть, как сосуды вновь заблестят на ритуальном пиршестве. Если же этим надеждам не суждено сбыться, пусть по крайней мере до них не дотронется вражеская рука. Они потеряли их навеки, и все же их молитвы были услышаны: сосуды не были осквернены — ни одна живая душа не прикасалась к ним до тех пор, пока мы не достали осторожно сосуды из стены, поражаясь их количеству и восхищаясь искусством изготовления.

Глава седьмая

Однажды вечером Габриэль принес весьма краткую телеграмму от Гордона. Казалось, она зашифрована — в ней имелась лишь ссылка на страницу 152 толстой иллюстрированной книги, что хранилась в нашей библиотеке. Все были очень заинтригованы. Достали книгу. Окружив Ганса, мы следили, как он лихорадочно листал книгу. Странно! На указанной странице была помещена лишь небольшая иллюстрация с изображением ничем не примечательных бронзовых булавок. Или Гордон слишком умен для нас, или же произошла какая-то ошибка. На следующий день Ганс послал телеграмму следующего содержания: «К черту страницу 152, объясните толком, в чем дело». В ожидании ответа все потешались над «необыкновенной» находкой Гордона. Наконец пришла вторая телеграмма: «Извините, дурацкая ошибка телеграфа, смотрите страницу 251».

Мы отыскали страницу 251 и перестали издеваться. На этот раз иллюстрация занимала всю страницу, и на ней был изумительный горельеф с изображением крылатого быка, обнаруженный несколькими годами ранее в Хорсабаде, во дворце Саргона II. Этих быков было два, каждый весил около сорока тонн и имел в высоту шестнадцать футов. Они стояли по бокам у входа в тронный зал. По-видимому, Гордон обнаружил новый вход во дворец, украшенный такими же огромными изображениями этих животных. Что же, это действительно необыкновенная находка! И Гордон совершенно прав, стремясь пока сохранить ее втайне. Через несколько дней пришла первая пачка фотографий, освещающих первоначальные этапы раскопок.

Украшенная тюрбаном верхняя часть головы быка с бородатым человеческим лицом и кудрями была всего на несколько футов ниже современного уровня земли. Гордон снял лишь несколько футов верхнего слоя, и из-под земли появилась голова быка. Он, казалось, благожелательно улыбался, радуясь тому, что ему удалось вырваться на волю после столь длительного пребывания под землей. На некоторых снимках я заметила на земле траву и даже — неужели это возможно? — цветы! Хорсабад расположен примерно в двухстах милях к северу от нас, и мы скоро туда поедем!

Но только через три недели мы сумели уехать из Тель-Асмара, а на следующее утро я забыла о цветах. Всю ночь дул сильный ветер и у меня под окном гнулось и скрипело маленькое деревцо, не давая мне покоя. Но когда я шла на завтрак, небо было безоблачным, солнце светило ярко, над двором же и южным крылом дома повисло продолговатое облако желтой пыли, какого я никогда еще не видела. Прежде чем войти в столовую, я прошла к фасаду дома, чтобы поглядеть, что происходит снаружи, и в ужасе остановилась: желтая завеса заволокла все вокруг. На юге верхняя часть облака все больше закрывала голубое небо, протягивая тонкие пальцы к солнцу.

Встревоженная не на шутку, я вошла в столовую, окна которой выходили во двор, и сразу почувствовала, что все настроены мрачно. Пока мы завтракали, в комнате стемнело. Я выглянула из окна во двор и увидела, что яркий дневной свет померк и комнаты, расположенные напротив нашей, вырисовывались в мрачном свете, как во время затмения.

— Эти бури почти всегда приносят дождь, — сказала тоном утешения Рэчел и удалилась в комнату для хранения древностей. Я же пошла в контору и в течение нескольких минут наблюдала оттуда, как небо постепенно темнело и из желтого становилось темно-янтарным. Я включила электричество, но работать было трудно. Снаружи раздавался непрерывный звук, напоминавший дробь барабана: это ветер в безудержном порыве яростно атаковал все преграды на своем пути: временами он с громким завыванием устремлялся в узкий проход за дверью конторы и со свистом врывался в соседний двор. Он приносил с собой песок, который забивался под дверь и деже проникал сквозь металлические рамы плотно закрытых окон. Вся комната постепенно заполнялась песком, и в ней становилось все темнее. Я смела щеткой пыль с электрической лампочки на письменном столе, но свет все равно еле-еле пробивался сквозь густую пелену пыли. Я обернулась назад и посмотрела в окно. Небо теперь стало темно-коричневым, и я едва различила очертания комнат, расположенных напротив.

Мне стало страшно. Я решила захватить работу и отправиться а комнату, где хранятся древности. «То помещение лучше защищено, прежде всего там двойная дверь», — внушала я себе. Но — что греха таить — я отлично сознавала, что просто искала общества. Но стоило мне повернуть ручку, как дверь с шумом распахнулась и на меня обрушилась туча колючего песка. Мне с трудом удалось выйти и закрыть за собой дверь. Меня буквально понесло в соседний двор. В комнате для древностей было значительно спокойнее, но очень темно. Рэчел, раскрасневшаяся и озабоченная, сидела за работой. «Что это, у меня пошаливают нервы или действительно становится все труднее дышать?» — подумала я через некоторое время.

— Я не припомню другой такой сильной бури, — сказала Рэчел. — У меня иногда даже повышается температура. Давайте-ка повяжем рты платками.

Мы так и сделали; затем уселись рядом и принялись за работу, то и дело поглядывая в окно. Часам к десяти исчезли дома, небо и земля — за окном воцарился сплошной, унылый, зловещий мрак. Мне представился наш дом таким, каким мы видели его при возвращении с прогулок верхом: крохотная игрушка коричневого цвета на фоне огромных облаков, жалкая песчинка, затерявшаяся в беснующемся мраке пустыни.

Мы прекратили работу. Через некоторое время наружная дверь раскрылась и с шумом захлопнулась. В комнату вошел Ганс. Его нос и рот были повязаны мокрым шарфом, который он, войдя в комнату, сдвинул на шею.

— Отвратительно, — сказал он хриплым голосом, покашливая. — Бесполезно пытаться работать. Я сказал повару, чтобы он поскорее приготовил нам что-нибудь поесть и накрыл на стол в кладовке — она защищена лучше других комнат. А после еды давайте разойдемся по своим комнатам и ляжем. В будущем году нам придется или закончить работы раньше, или же запастись противогазами. Мне это дело совсем не нравится!

Повязав большую часть лица носовыми платками, мы с трудом пробрались следом за ним через заднюю дверь в кухню, а оттуда в кладовку. Старик-повар вместе с курдом Абдуллой завесили кухонное окно мокрыми тряпками и кое-как втиснули в маленькую кладовку стол и стулья. Один за другим вошли все остальные; со слезящимися глазами и повязанными грязными шарфами лицами они походили на шайку бандитов после налета. Мы почти не разговаривали, ели тоже мало. Но нас несколько ободряло то, что мы вместе и сидим между шкафов, заставленных банками с консервированными фруктами, вареньем, сосисками, морковью и бутылками с майонезом, томатным соком и пикулями. Ногами мы упирались в огромные плетеные корзины с яйцами. Ганс отыскал на полке у себя за спиной несколько бутылок вина, которые остались с рождества, и предложил их распить. Момент казался ему подходящим. Снаружи бушевала черная буря, а мы сидели здесь, и все откладывали ужасное путешествие через двор в свои комнаты.

Наконец все разошлись. Я еле добралась до комнаты. За утро под дверь нанесло массу песка, и он скрипел под ногами. Я легла на кровать, забралась под покрывало, натянула его себе на голову и пыталась взять себя в руки. У меня болела грудь и лихорадочно билось сердце. Затем на меня, к счастью, нашло пьяное лихорадочное оцепенение, и до конца дня я пребывала в каком-то полузабытьи.

Вдруг мне показалось, что кто-то стучится в дверь. Или это в окно? Я медленно поднялась, зажгла лампу и прохрипела: «Войдите». Никто не входил. Но стук продолжался все настойчивее и громче. Я взглянула на часы: уже одиннадцатый час! Странно! Посмотрев в окно, что выходило в пустыню, я увидела, как по стеклу, обгоняя друг друга, бежали темные струйки. В мгновенье ока я оказалась у двери и распахнула ее настежь; потом в радостном возбуждении побежала через крытый проход во двор. Дождь лил как из ведра, и на меня обрушились потоки грязи. Он только начался и, падая сквозь завесу из песка, увлекал его за собой на землю. Забрызганная грязью, я укрылась под навесом крыльца и жадно вдыхала воздух, который становился все чище. Сквозь мглу и дождь начали просвечивать бесформенные пятна янтарного цвета. Это были освещенные окна по другую сторону двора. И вдруг весь двор отчетливо всплыл перед глазами, словно вам наконец удалось поймать расплывшееся изображение в фокус полевого бинокля; окна приняли прежнюю форму светящихся прямоугольников, а на их ярком фоне четко вырисовывались опорные столбы навеса над проходом. Начали раскрываться двери, и загорались все новые огоньки, а на улицу высыпали другие обитатели дома, стремившиеся вдохнуть полной грудью первые струи свежего воздуха.

Пыль осела, но дождь все лил, Я распахнула оба окна, чтобы проветрить комнату, и легла в постель, не обращая внимания на царивший вокруг беспорядок, огрубевшую кожу и больное горло. Важно только одно: весь этот кошмар остался позади! И никакая музыка не может сравниться со звуком дождя!

На следующий день рабочие, как на настоящих раскопках, расчищали наш дом мотыгами, а мальчишки уносили в корзинах тонны мокрого песка. У южной наружной стены образовалась целая дюна высотой с наши комнаты; затем она распалась, и все дворы завалило кучами песка. Постепенно рабочие добрались до уровня земли. Из комнат вынесли всю мебель; приходилось вынимать все ящики и вытряхивать из них песок.

Два дня мы приводили в порядок дом. А дождь все не переставал.

Когда же он наконец перестал, Сетону, Джейку и Хэлу пришлось заново расчищать значительную часть территории. Между тем пустыня опять приняла безмятежный вид: весеннее небо было нежно-голубым, земля — темной и влажной, а во всех ямах стояли лужи, которые высохли лишь через много дней.

Когда территория жилых кварталов была полностью расчищена, Ганс решил приостановить раскопки на этом участке, чтобы Хэл успел до конца сезона обследовать местность. Джейка это тоже вполне устраивало: наконец-то он мог вернуться в дом и посвятить все свое время изучению табличек и оттисков печатей, найденных в этом сезоне.

Тем временем Сетон успел раскопать на значительную глубину более древнее здание храма Абу, которое Ганс по характеру найденных в нем печатей относил к середине раннединастического периода. Храм был длинный и узкий, почти всю его западную стену занимал алтарь тонкой работы. Перед ним стояли в ряд низкие постаменты из кирпича-сырца: то были столы для приношений. У южной стены также сохранились небольшие платформы.

— Возможно, на них стояли статуи, — сказал Ганс. — Жрецы нередко помещали в храме собственные изображения, чтобы постоянно общаться с богом. Но в этом слое нам еще не попадалось ни одного фрагмента скульптуры.

Ганс спросил Сетона, все ли у него готово для заключительной фотосъемки. В этом сезоне он тоже не хотел копать глубже.

— Почти, — ответил Сетон, — Мы как раз добрались до уровня пола у алтаря. Теперь можно начинать расчищать щетками.

Он поручил рабочим уборку пола; один из них взял большую метлу и начал выметать мусор из ниши, расположенной справа — между алтарем и северной стеной. Сетон наблюдал за ним с минуту, затем нагнулся и поднял что-то из кучи пыли. Это был треугольный осколок беловатого камня, гладкий со всех сторон, кроме основания. Какое-то мгновение Сетон пристально смотрел на осколок. Не будь Сетон хорошим полевым археологом, он, вероятно, не задумываясь, бросил бы его. Но, к счастью, Сетон был отличным полевым археологом: он бережно положил осколок в спичечную коробку и спрятал в карман. Явилась Ригмор; до конца дня она фотографировала ту часть Малого храма, где было уже убрано.

На следующее утро, когда я печатала на машинке в конторе, за дверью раздались торопливые шаги; подняв голову, я увидела, как маленький Хусейн, парнишка с раскопок, пробежал через двор к кабинету Ганса. Минутой позже в контору поспешно вошел Ганс.

— Дайте, пожалуйста, этому мальчику все необходимое для извлечения хрупких предметов и приходите на раскопки сами. Сетон нашел несколько статуй!

Ганс моментально удалился, я же повела маленького Хусейна в комнату для хранения древностей и нагрузила его большим ящиком с ножами, кисточками, ватой и маленькими коробками. Он убежал. Рэчел вопрошающе взглянула на меня.

— Статуи в храме, — сказала я.

— Вот это да! — воскликнула она, бросая карандаш. — Я тоже пойду с вами.

Возле храма Абу я увидела лишь Сетона и Ганса. Они стояли на четвереньках перед нишей у алтаря, а вокруг них на чистом полу валялись новые кучи щебня. Ниша была настолько узка, что они вдвоем целиком заполняли ее. Взобравшись на нижнюю часть алтаря, я заглянула через их головы.

— Смотрите сюда, — сказал Ганс, — Сетон заметил, что в этом месте в полу имеется проем.

В полу ниши я увидела длинное прямоугольное углубление, забитое до отказа блестящими статуями из белого, серого, кремового и желтого камня. На меня в упор глядел какой-то глаз, а немного поодаль чьи-то длинные пальцы сжимали кубок. Когда Сетон осторожно смахнул с пальцев пыль, они как бы ожили и затрепетали.

— Изумительно! — тихо сказал Ганс. — Давайте начнем извлекать их.

Он отодвинулся, уступая дорогу Сетону. Одну за другой Сетон доставал статуи из ямы и передавал их Гансу, а тот клал их на вату, разложенную на земле. Большая часть статуй была высотой более фута; многие оказались разбитыми, но все осколки лежали тут же. Ганс предполагал, что их зарыли целыми, но они раскололись во время многочисленных перестроек храма. Появлялись все новые статуи: мужчины в юбках с бахромой и кистями, женщины в длинных, надетых на одно плечо покрывалах. Руки у всех были сложены на груди, некоторые держали чаши.

— Это, конечно, жрецы, — сказал Ганс.

Сетон подобрал несколько осколков и сунул их в коробку.

— Здесь остались еще две статуи, — сказал он, — но они гораздо крупнее, придется значительно расширить отверстие.

Рэчел вошла в храм и остановилась как вкопанная: двенадцать каменных фигур со скрещенными на груди руками в немой мольбе уставились на нее своими огромными глазами.

— Посмотрите сюда, Рэчел! — сказал Ганс.

Рэчел вскрикнула от изумления, испуга и восхищения. Ничего удивительного: из мрака на нас уставились две пары огромных, страшных черных глаз с блестящими белыми глазными яблоками. Они принадлежали бородатому мужчине и женщине. Оба держали в руках чаши. Рэчел, лишившись на мгновение дара речи, отступила назад, и Сетон принялся извлекать их. Сначала он осторожно высвободил их от земли, а затем, отложив нож и кисть, засунул обе руки в углубление. Статуи местами дали трещины, но почти полностью сохранились. Наконец их извлекли и поставили рядом с остальными. Они действительно были значительно крупнее и тяжелее других, причем мужчина оказался более двух футов высотой. Как и остальные, они стояли на тяжелых каменных постаментах.

С минуту все молчали. Мы смотрели на них, а они на нас — своими огромными, невидящими, кошмарными глазами. Когда наконец я смогла протиснуться к ним поближе, то заметила, что в постаменте скульптуры женщины возле левой ноги имеется небольшое углубление: здесь когда-то стоял ее ребенок, маленькие ступни так и остались на месте.

— По-видимому, это богиня-мать с сыном, — сказал Ганс. Стало заметно, как он побледнел, несмотря на загар.

У мужчины была копна густых, черных как смоль волос и длинная кудрявая борода, а волосы окрашены битумом. Белые глазные яблоки были сделаны из раковин, а в круглые отверстия вставлены огромные радужные оболочки из черного камня.

— Он просто изумителен, — прошептал Ганс, покачивая головой. — Как жаль, что у него отбит кончик носа, остальное все сохранилось.

Сетон осмотрел отбитый нос.

— А что если… — Он поспешно вытащил из кармана спичечную коробку и извлек из нее треугольный осколок беловатого камня, гладкий со всех сторон, кроме основания. Затаив дыхание, мы следили, как Сетон прилаживал его к носу. Осколок точно подошел!

— По-моему, на его постаменте что-то выгравировано, — нарушил молчание Ганс.

На всех статуях еще лежал густой слой пыли. Поспешно, но осторожно Ганс очистил кисточкой фронтальную сторону низкого постамента статуи. По мере того как исчезала пыль, появлялось углубленное рельефное изображение; две газели, подобно геральдическим фигурам, мирно сидели спиной друг к другу на фоне изогнутых ветвей с листьями, а между ними pаcпростер крылья орел с львиной головой — Имдугуд.

— Пастырь стада, бог растительности и природы, — еле слышно произнес Ганс. — Так, значит, перед нами бог этого храма — сам Абу!

* * *

Эту находку можно считать уникальной не только по количеству статуй, но и потому, что все они относятся к чрезвычайно раннему периоду. Ничего подобного не было обнаружено в Месопотамии ни ранее, ни после. До этого периода скульптурные изображения почти не создавались, а если создавались, то в основном статуэтки небольших размеров. Здесь же при отсутствии данных о развитии искусства обнаружены эти странные, угловатые, мастерски выполненные статуи, в которых стремление к реалистическому изображению человека сочетается с чисто абстрактной формой. Кажется, будто древние скульпторы, задавшиеся целью создать образ молящихся в храме мужчины и женщины, стремились в основном выразить идею самого богослужения, а не форму бренного человеческого тела, поклоняющегося божеству. Формы, конечно, переданы, но весьма упрощенно. Они подчинены более важной основной идее. Торсы статуй угловаты, черты лица примитивны, ноги невероятно толсты, чтобы выдержать значительный вес каменного туловища, и тем не менее спокойная гармоничность позы, чуть приподнятые в смирении плечи, скрещенные на груди руки, исполненные благоговения лица — все это мастерски передает молитвенный экстаз. Это яркие произведения мастеров, творивших на заре появления оседлой цивилизации, почти за три тысячелетия до н. э., когда впервые появилось совершенно новое для древнего мира стремление воплотить глубокие эмоции в круглой скульптуре, стремление, которое затем уже никогда не умирало в сердцах скульпторов, работавших в камне и дереве.

По мнению Ганса, в отличие от клада медных сосудов и ножей, найденных в здании храма Абу, статуи были зарыты в землю не с целью уберечь их в смутное время. В ближайших, расположенных над статуями слоях не обнаружено следов ни пожара, ни применения более поздней строительной техники. По-видимому, Малый храм был просто воздвигнут над ними. Вероятно, существовал обычай, согласно которому при каждой перестройке храма создавались новые статуи богов и жрецов, а старые зарывались в специально отведенную для них землю близ алтаря. В верхних, более поздних слоях нам попадались фрагменты скульптуры. Кто знает, быть может, это все, что осталось от статуй времен аккадского завоевания. Во всяком случае найденные нами статуи попали в землю не оттого, что они обветшали. Углы их сохранили заостренную форму, поверхность не повреждена временем, волосы на головах и бородах были темные, не выцветшие. Все повреждения и трещины, как я уже сказала, вызваны давлением новых построек на плотно сложенные статуи. Давление, по-видимому, было колоссальным, так как на высеченной из желтого известняка юбке одного жреца спереди и сзади остались глубокие отпечатки бахромы с юбок двух других прилегавших к ней статуй.

* * *

Вскоре стал ощущаться конец сезона, особенно после того, как последние рабочие, получив расчет, ушли на север, а над опустевшими руинами вновь воцарилась мертвая тишина.

Целыми днями мы с Рэчел упаковывали древности, многие предметы мы видели, вероятно, в последний раз, если только случай не занесет нас когда-нибудь в Чикаго. Эта кропотливая работа отнимала уйму времени: мы то клали в коробки вату и укладывали в нее мелкие находки, то изобретали наиболее надежные способы упаковки больших горшков, статуй и медной посуды.

Но все это пустяки по сравнению с той задачей, которая несколькими годами ранее, тоже в конце сезона, выпала на долю Пьера, когда он переправлял крылатого быка (изображение которого было помещено на странице 251) из Хорсабада к берегу Тигра, а оттуда — в Чикаго. Огромный горельеф весил сорок тонн, а грузоподъемность единственного бывшего в его распоряжении грузовика — около пятнадцати тонн. Горельеф был распилен на куски, но и тогда самый большой кусок весил девятнадцать тонн. Один за другим фрагменты совершили путешествие на грузовике по ужасной грязной дороге вдоль берега реки Хоср к отлогому берегу Тигра, откуда маленькое грузовое суденышко должно было доставить их на большой корабль, ожидавший в Басре. К огромной девятнадцатитонной махине прикрепили стальные тросы и включили лебедку. Тросы натянулись и трещали, но груз не двигался с места. Казалось, бык не хотел покидать свою родину и отправляться в неведомые дали. Лебедка вновь заработала на полную мощность. Бык чуть было не одержал победу: вдруг все увидели, что он лежит неподвижно на берегу, а маленькое суденышко неумолимо приближается к берегу. Но в конце концов расчлененное строптивое чудовище кое-как удалось водворить на борт; теперь крылатый бык красуется в глубине большого зала Чикагского музея. Обиды позабыты, раны залечены; целый, без единой трещины, он невозмутимо смотрит вдаль поверх голов восхищенных посетителей.

Напившись с опозданием чаю, мы с Рэчел вытащили из волос стружки и отправились на прогулку в сторону юга, туда, где виднелись черные шатры. Мы пересекли дорогу, потом пошли между тихими, все еще влажными холмами. Когда заходящее солнце осветило с запада дюны, мы увидели нечто необыкновенное — они вдруг засветились и стали бледно-зелеными. Всю землю тонким зеленым ковром покрывала нежная травка. Мы обогнули песчаную насыпь и очутились в длинной неглубокой ложбине, где очень долго стояла вода; здесь росла густая яркая трава, чуть-чуть золотившаяся на солнце. Воды почти не было, лишь кое-где поблескивали небольшие лужи, в которых отражалось весеннее небо. Но голубизна луж бледнела перед более густой, хотя и нежной окраской мелких голубых ирисов; их было несметное количество в траве вокруг нас. Они появлялись ежегодно, но цвели очень недолго: беспощадные лучи солнца отнимали последние жалкие капли влаги у их слабых корней, и ирисы исчезали чуть ли не за одну ночь вместе с травой. Какой изумительной стала бы эта страна, если бы удалось снова построить ирригационную систему!

Какие-то птички кружили над цветами. Мы шли через этот сияющий золотом, зеленью и голубизной маленький рай, пока не очутились перед небольшим лагерем. Около неглубокого водоема расположились пастухи-кочевники. Их шатры были сделаны из шкур черных коз. На костре, где горели сухие ветки кустарника, стряпала женщина. Тут же отдыхали пастухи, а маленькие черные козы разбрелись в разные стороны и жадно щипали нежную траву, росшую по склонам дюн, К нам подошел малыш с новорожденным козленком на руках; смеясь и пролепетав что-то, он попытался отдать его нам. Мы погладили длинные шелковистые черные ушки козленка и повернули к дому.

В этот тихий светлый вечер просто не верилось, что еще так недавно здесь свирепствовала песчаная буря. Я повидала пустыню в ее разных обличьях: холодную и безжизненную, как луна; серебристую, подобно усеянному необитаемыми островами океану; черную, удушливую, как ад; и наконец теперь — безмятежную и прекрасную, как мечта.

Едва успели мы нарвать немного ирисов, как солнце зашло. Когда мы приблизились к дому, над снежными вершинами далеких гор взошла полная луна. Хотя последние лучи заката еще не успели догореть, луна уже поражала яркостью. И тут я заметила такое, чего никогда раньше не видела: на бесцветную в этот момент землю от меня падали две тени: одна — от заходящего солнца, другая, бледнее, — от восходящей луны.

В последующие несколько дней нам некогда было думать ни об астрономии, ни о чем-либо другом. Ганс, Сетон и Джейк с Ригмор, не дожидаясь нас, уехали на север; их побудила к этому одна идея Джейка, не дававшая ему покоя после недавнего посещения Хорсабада. Рэчел, Хэл и я должны были закончить упаковку и последовать за ними через три дня, а группа из Хафадж — чуть позже. Все это время я укладывала в огромные пачки все ценные негативы, отпечатки, регистрационные листки, рисунки, записные книжки и корреспонденцию. Я опасалась, что этот ценный материал может не дойти в целости и сохранности до маленькой конторы на Сицилиан-авеню в Лондоне.

Рано утром назначенного дня Габриэль повез нас в Багдад, Машина повернула, и Тель-Асмар скрылся за дюной. Меня неожиданно охватило странное тягостное чувство — как при расставании с родным домом. Всего несколько месяцев тому назад даже подобная мысль показалась бы мне абсурдной. Эта суровая страна с ее бескрайним небом и пустынной тишиной как-то незаметно запала мне в душу. Я знала, что, несмотря на периодические бури, нигде в целом мире мне не найти такой тишины, простора и покоя. Долгий сезон напряженной работы и в особенности последняя буря утомили меня, и сейчас я с удовольствием уезжала на север. Но, проезжая вдоль берегов древних каналов, даже сейчас я ощущала тайную радость при мысли о том, что, если на то будет воля аллаха, осенью я вернусь в пустыню.

Глава восьмая

До Мосула мы ехали целые сутки. Строительство железнодорожной линии Берлин — Багдад, начатое еще до первой мировой войны, было, конечно, прервано, и в то время все еще не завершено; поезда останавливались милях в ста не доезжая Мосула, Ранним утром мы высадились на южной конечной станции в безлюдной равнине, приблизительно в ста милях к северу от Багдада. На усеянной галькой земле кое-где виднелись крупные валуны, а вокруг в предрассветной мгле волновалось море зеленой травы, колеблемое свежим бризом. Когда стало светлее, я заметила, что на востоке горы подходят ближе. Стекающие с них реки устремляются далеко на запад в благодатную равнину, что тянется к берегам Тигра, пробуждая к жизни растительность этого северного края.

Мы пересели в машину и немного отклонились к северо-востоку, чтобы осмотреть Арбелы — обнесенный стенами город, который слывет древнейшим из всех поныне населенных городов мира. Мы увидели его еще издалека: освещенный лучами утреннего солнца, он стоял на высоком крутом холме посреди равнины. Этот поросший травой холм образовался в результате бесчисленных напластований от перестройки различных городов так же, как постепенно повышался уровень Тель-Асмара и других городов равнины. Подобные города, однако, давным-давно прекратили свое существование, и даже холмы осели и стоят покинутые, засыпанные песком, галькой и черепками. Арбелы же процветает и поныне; его обитатели по-прежнему сносят ветхие дома или мастерские и, слегка разровняв поверхность, воздвигают на развалинах старых домов новые здания. В результате уровень города все повышается.

Попирая ногами погребенные под землей здания древних городов, мы взобрались по крутому склону к воротам современного города и, минуя мрачные, узкие переулки, оказались возле базара. Нам казалось, будто квартал жилых домов Тель-Асмара ожил, будто в переулках и дворах, раскопанных Хэлом, вновь возникли высокие стены, а у низеньких домиков появились стены и крыши. Повсюду слышались смех и оживленный говор сотен людей. Выходившие на маленькую улицу окна и двери были по форме почти идентичны тем, что обнаружены Хэлом и Джейком в городе, который более чем на четыре тысячелетия старше этого. По-видимому, на протяжении многих веков планировка улиц и домов Арбелы оставалась почти неизменной.

Наконец мы выбрались из этого темного лабиринта людского муравейника и остановились, ослепленные, на вершине холма у городских ворот: к югу от нас простиралась обширная долина, залитая солнцем. Кругом царила тишина, нарушаемая лишь легким шелестом травы. Не слышно ни стука несущихся мимо тяжелых копыт, ни лязга металла, ни победоносных криков греческих воинов, ни слабых стонов отчаявшихся персов. А ведь именно здесь, под стенами древней Арбелы, Дарий предпринял последнюю попытку дать отпор юному Александру, когда тот, опьяненный мечтой создать безграничную империю, с презрением отверг предложенные ему великим правителем западные земли, что простирались до самого Евфрата, и продолжал свои завоевания.

Когда мы добрались до Мосула, уже стемнело. Нас изрядно утомила поездка по неровной дороге обратно к реке, а затем переправа на пароме на западный берег, где расположен Мосул, Паром сел на мель посреди реки, и мы извелись в ожидании, пока древний старик-араб до самого захода солнца один, без посторонней помощи, делал попытки снять плот с мели при помощи длинного шеста. Мы очень обрадовались, когда в лучах заходящего солнца ветхий паром причалил наконец к берегу. В сгущающемся мраке мы вновь очутились в дороге; на этот раз наш путь лежал на север, вдоль западного берега Тигра. Дорога огибала подножие огромного холма, который, казалось, возвышался до самого неба. Там наверху, заслоняя звезды, некогда стоял древний Ашшур, столица могущественной Ассирии, названная так по имени верховного бога живших здесь племен. У подножия холма ютились низенькие домишки; то здесь, то там мерцал тусклый огонек.

Но вот наконец показались огни Мосула, и на душе стало как-то спокойнее.

На следующий день мы на машине выехали из Мосула. Миновав узкие, залитые солнцем улицы, сквозь ряды изящных золотых минаретов мы вновь выбрались на загородный простор, где воздух чист и прозрачен. По мосту машина переехала на другой берег Тигра — ведь Хорсабад расположен к востоку от реки. Поросшая травой, невысокая, продолговатая насыпь преграждала нам путь. Среди травы вилась песчаная дорога. Мы пересекли этот земледельческий край в северо-восточном направлении. Ничто не напоминало о том, что эти мирные пашни, по которым проходит только одна дорога да бежит сверкающая речушка, некогда оглашались криками бесчисленных воинов и шумом колесниц. Зеленые насыпи, между которых мы ехали, — все, что осталось от западных стен древней Ниневии. Значит, мы находимся на территории бывшего города. Здесь после своего «чудодейственного» возвращения «слово господне» проповедовал Иона. Древнее название Ниневии определенно восходит к древнесемитическому слову, означавшему «рыба»; существует теория, согласно которой кит, в чреве которого Иона провел якобы трое суток, появился лишь в результате ошибки переводчика, спутавшего это слово с другим, означавшим тесный лабиринт города, который поглотил Иону и из которого тот вышел через несколько дней пророком и проповедником.

Проехав еще милю вдоль речушки, мы поравнялись с восточными стенами города. Речушка называется Хоср, в честь нее названо современное селение Хосрабад. Эта река в далеком прошлом была гораздо шире, стремительней и глубже. Она пробила брешь в восточной стене Ниневии, сквозь которую мы спокойно проехали. Эта же река однажды затопила значительную часть огромного города, помешав последней попытке отразить врага.

Затем мы выехали на дорогу, которую построил отец Синахериба Саргон в конце VIII века до н. э., когда он основал в этих местах новую столицу. Далее дорога шла у подножия холмов. Слева от нас, за рекой в тени высоких деревьев, виднелись маленькие тростниковые хижины. Это и было селение Хосрабад. А напротив него, у самой дороги, возвышался огромный, насыпанный по приказу Саргона холм, на вершине которого, над городской стеной, был построен дворец. Дорога проходила по узкой лощине между холмами. Водитель свернул и машина поползла вверх по крутому склону. Вскоре мы оказались на открытой плоской вершине у ворот дворца Саргона.

Отсюда с высоты Саргону были прекрасно видны горы — на востоке и на севере, долины — на западе и новый обнесенный стенами город — на юге. Сюда он пришел из Ниневии вместе со своим юным наследником Синахерибом по дороге, построенной по его приказу. Здесь протекало детство Синахериба; а тем временем армии его отца захватывали одну за другой огромные территории, неся горе и разорение каждому, кто становился на пути могущественной Ассирии.

Площадь на вершине холма была такой обширной, что на ней размещались дворец и три храма, воздвигнутые из кирпича-сырца. Какой колоссальный труд! Перед глазами возникает картина: огромная армия военнопленных движется на принудительные работы во вражеской стране. Только таким образом можно было обеспечить такое количество рабочих.

В юго-западном углу платформы возвышался маленький, поросший травой холмик — руины храмовой башни, зиккурата Саргона. В центре платформы стоял дом, где жили участники экспедиции. Я с удовольствием смотрела на этот ветхий маленький домик, такой непохожий на массивное здание в Тель-Асмаре. Неожиданно в дверях показался Гордон, как всегда улыбающийся, застенчивый и приветливый. Он услыхал шум мотора нашей машины и вышел навстречу. Оказывается, Ганс, Сетон, Джейк и Ригмор уехали к дальним холмам, но Ганс обещал вернуться вечером. Гордон повел нас в дом. Он был построен местными жителями на развалинах дворца Саргона; этот дом — все, что осталось от бывшего селения Хорсабад. Когда несколько лет назад в связи с расширением территории раскопок дворца возникла необходимость переселить жителей Хорсабада, они наотрез отказались сдвинуться с места, несмотря на обещанную им весьма крупную компенсацию. Они мотивировали свой отказ тем, что здесь, наверху, они всегда здоровы, а внизу, по другую сторону дороги, тотчас же заболевают малярией. Положение создалось весьма затруднительное. Пьер осмотрел окрестность, спустился вниз для обследования покинутого селения и обнаружил большой заброшенный пруд, который буквально кишел комарами. Прорыв от него к ближайшей реке сточную канаву, он ликвидировал пруд, а заодно с ним и комаров. После этого потребовалось еще немного уговоров, и наконец местные жители переселились на прежнее место, и впредь никто из них малярией не болел. Все дома, за исключением одного, были снесены, и территория раскопок расширена до самых стен дома, принадлежавшего экспедиции.

После ленча Гордон повел нас с Хэлом осматривать площадь на вершине холма. Стоя на краю поросшей травой террасы, мы смотрели вниз на длиннющую комнату с мощеным полом, простиравшуюся с севера на юг. В южном конце ее, среди травы и цветов, возвышался большой каменный трон; к нему вели остатки ступенек.

— Это «тронный» зал Саргона, — сказал Гордон, — вход в него из наружного двора, вон там, — он указал на длинную стену комнаты напротив нас; в ней имелось большое отверстие; в самом отверстии, в траве, блестело несколько осколков белого камня.

— Вот здесь были обнаружены крылатые быки, один из которых сейчас находится в Чикаго, — продолжал он. — Они стояли по обеим сторонам входа в «тронный» зал со стороны двора.

Обойдя дом, мы оказались на западной стороне холма. Внизу простиралась обширная равнина; где-то вдали едва виднелись контуры восточных стен Ниневии, а над Тигром все заволокло туманом. Далеко на юге виднелся конусообразный холм. Он стоял, коричневый и массивный, посреди зеленой равнины.

— Это Нимрод, — сказал Гордон, — он был столицей Ассирии после Ашшура, но до Нинезии. Ашшур расположен в том же направлении, но значительно дальше за рекой; его отсюда не видно.

Мы сказали ему, что проезжали мимо Ашшура накануне ночью.

Все в этой древней стране говорит на языке «Книги Бытия». Вавилон, Эрех, Аккед, Ашшур, Ниневия, а теперь еще Нимрод. Возможно, он, так же как и Ашшур, назван в честь наполовину забытого легендарного бога далекого прошлого: «Куш родил также Нимрода: сей начел быть силен на земле; он был сильный зверолов перед богом Ягве; потому и говорится: сильный зверолов, как Нимрод перед богом Ягве. Царство его вначале составляли: Вавилон, Эрех, Аккад и Халне, в земле Сеннар. Из сей земли вышел Ассур и построил Ниневию — Реховот-ир, Калах…» (1 кн. Моисея, 10, 8-11).

С юга, совсем близко от нас, на уровне земли торчал поросший травой остов огромного здания; около него толпились рабочие и мальчишки — переносчики корзин. Мелькали яркие оранжевые и малиновые головные платки, голубые, зеленые и пурпурные широкие крученые пояса, кое-где белело полотно. По-видимому, обитателям этого рая мало было окружавшей их феерии красок: им хотелось обернуть свои смуглые лица и гибкие тела в яркие ткани.

— Недавно найденные быки находятся там, спуститесь и посмотрите на них, — сказал Гордон.

Мощеный двор был расположен футов на двадцать ниже современного уровня; мы пробирались между высокими земляными стенами красноватого цвета, на вершинах которых росла трава и желтые маргаритки. Свернув за угол, мы внезапно очутились перед фантастическими воротами, по обеим сторонам которых возвышались два колоссальных чудовища. При виде их у нас перехватило дыхание. Гордон уже полностью до самого основания очистил их от земли. Для этого его рабочим пришлось перенести многие тонны грунта.

Сияя белизной и горделиво подняв над спиной огромные крылья, они безмятежно, с улыбкой взирали на нас с высоты своего роста. Эти колоссальные чудовища — предки «херувимов» из Ветхого завета; сочетание их бородатых, добродушно улыбающихся лиц и напряженных, свирепого вида туловищ олицетворяет два разных начала. Они были добрыми божествами, охранявшими своего повелителя, который поставил их у своих ворот. Но они в то же время всегда начеку и готовы в любой момент бороться с любым злом.

Гордон в равной мере радовался этой находке и тревожился за ее сохранность. Как только весть о быках разнеслась по округе, из Мосула нахлынули посетители. Всем хотелось поглядеть на быков. Гордон опасался, что за время перерыва между сезонами, несмотря на охрану, на раскопки проникнут любители вырезать свои инициалы на древних статуях, а порой и отламывать от них кусочки в качестве сувенира. Он решил, что лучше всего опять закопать их, даже если на это придется истратить огромную сумму денег. Так он и поступил перед самым концом сезона. Но на этот раз «херувимы» недолго пребывали под землей. Теперь они горделиво охраняют вход в музей в Багдаде.

Мы едва успели вновь взобраться на вершину холма, как с другой стороны появилась машина и из нее выскочил Ганс: веселый, загорелый, с расстегнутым воротом рубашки, с пиджаком на руке.

— Вы уже здесь? Отлично! — обрадовался он. — Как же здесь хорошо! Мы слишком долго не видели цветов. Кстати, остальные пробудут в Джерване еще месяц, мы завтра пошлем им оборудование. Гордон, нельзя ли попить чайку, но только во дворе, хорошо? Я глаз не могу оторвать от травы.

Мы вошли в ворота; вскоре все уже сидели на солнце и слушали Ганса. Он решил продлить срок работы экспедиции, чтобы заняться исследованием того материала, который обнаружил в предыдущем сезоне Джейк. Руководство же работами в Хорсабаде по-прежнему возлагалось на Гордона.

Несмотря на то, что Ганс восхищался замыслом Саргона, город, как таковой, имел для Ганса второстепенное значение. Отдавая должное образцовому государственному устройству Аккада, Ганс не забывал о том, что оно в основном было подчинено одной цели — осуществлению с бесчеловечной жестокостью обширных планов захвата чужих земель.

Бесстрастно, хотя и мастерски выполненные рельефы, которые прославляли подвиги Саргона на поле брани и на охоте, оставляли Ганса равнодушным как к их содержанию, так и к манере исполнения. Скрупулезная точность в передаче каждой детали говорила ему о застое и упадке, о том, что мастера придерживались устарелых канонов. Возможно, это звучит странно, право же, по сравнению со вторым, третьим или даже четвертым тысячелетием до н. э. 700 год до н. э. кажется поздним периодом. Радостное настроение Ганса объяснялось исключительно красотой окружающей природы; на юге же, наоборот, пустыня угнетала его, зато работа очень увлекала. В Тель-Асмаре он был близок к истокам истории. Он был пионером и проникал все глубже в неисследованные сферы, в призрачную зарю появления человечества, делая все новые открытия. Он имел дело с эпохой, когда энергичные люди, только недавно боровшиеся за свое существование, впервые пытались своими неумелыми руками создать предметы из камня и металла. А Ганса больше всего на свете интересовало то, что благодаря этим предметам материальной культуры появилась возможность интерпретации развития мышления у людей древнего мира. Я знаю, что он был поглощен сравнительным изучением скульптуры Египта и Месопотамии и на основе полученных данных, в частности при изучении скульптур из храма Абу, пытался выяснить разницу в мировоззрениях этих народов.

А пока Ганс ел булочки с изюмом и, греясь на солнце, оживленно рассказывал нам о Синахерибе. По-моему, Гансу очень нравился сын Саргона, хотя по части кровавых «подвигов» на поле брани отец и сын стоили друг друга, но у сына по крайней мере была страсть к древонасаждению, чего нельзя сказать об отце. А Ганс сам был страстным и знающим садоводом.

Когда в 705 году до н. э. Синахериб взошел на престол, он покинул новую столицу своего отца, вернулся в Ниневию и превратил ее в крупнейшую из всех столиц Ассирийской империи. Его войска обладали сокрушительной мощью и несли разорение и опустошение. И все же круг его интересов этим не ограничивался. Синахериб задался целью превратить Ниневию в самый прекрасный город на свете и осуждал своих предшественников за то, что они этого не сделали. Он говорил:

«Ни один из них не думал о внутреннем убранстве, ни у одного из них не болело сердце о том, чтобы расширить площадь перед дворцом, которая стала слишком мала, ни один из них не удосужился проложить улицы города, расширить площади, прорыть канал или посадить деревья».

Синахериб твердо решил, что Ниневия будет утопать в парках, цветниках и фруктовых садах. И он не терял времени зря. Спустя всего несколько лет после вступления на престол он пишет:

«Я насадил вокруг дворца всевозможные травы, фруктовые и другие деревья из числа тех, что растут в горах и в Халдее. Я разделил расположенные над городом общественные земли на участки и роздал их жителям Ниневии под фруктовые сады. Для того чтобы эти сады прекрасно росли, я повелел прорыть железными кирками канал от города Кизири до равнины возле Ниневии и направил воду через горы и низины. Я заставил течь вечные воды Хосра в ирригационные каналы, прорытые в этих садах».

Водоснабжение было для него самой трудноразрешимой проблемой. Он бродил по отдаленным холмам и горам, выискивал ручьи, — изменял их течение и, когда это было возможно, направлял их воды в Хоср. Его люди прорубали кирками в скалах русло для воды, сооружали земляные насыпи для каналов. Синахериб повествует о том, как в поисках воды он однажды взобрался на гору Мусри, а это и есть зеленая горная цепь Джабель-Башикай, что простиралась сразу же за его домом. Он утверждает, что ему стоило немалого труда взобраться туда; эти слова поражают в устах человека, который славился неистощимой энергией. Возможно, он просто больше привык к стремительному бегу военной колесницы, которая мчала его прямой дорогой к очередному, обреченному на гибель городу иудеев.

Так странствовал Синахериб; его силуэт вырисовывался на фоне горизонта, а следом за ним, вероятно, шагала свита придворных и специалистов; они вспотели, но изо всех сил стараются не отстать.

Пока Синахериб занимался поисками воды для своего любимого зеленого города, колоссальный дворец его отца под стенами Ниневии, оставленный без присмотра, постепенно разрушался. По мере того как Синахериб осваивал все новые территории вокруг Ниневии и засаживал их редкостными деревьями, кустарниками и зерновыми культурами, ему приходилось все дальше углубляться на восток в горы в поисках воды для удовлетворения возраставших нужд города.

В минувшем сезоне Джейк слыхал от одного из рабочих, что в горах имеется селение, в котором несколько домов выстроено из больших каменных блоков с вырезанными на них надписями. Он сначала отнесся с недоверием к словам рабочего. Ничего удивительного! Археологам нередко случается пройти много миль по бездорожью в погоне за «редчайшей» надписью, а она при ближайшем рассмотрении оказывается всего-навсего шероховатой поверхностью камня. Но этот человек был настолько смышленым, что сумел запомнить и даже набросать на бумаге несколько знаков; по его словам, он видел их на камне, на котором хозяин дома сидел у порога. Это заинтересовало Джейка, поскольку знаки несомненно напоминали клинопись. Верхом на ослах Джейк и Хусейн — так звали рабочего — отправились по тропинке, что проходила за домом через большую равнину в меленькое селение Эйн-Сифни. Миновав его, Хусейн повернул направо к юго-востоку. Несколько миль они двигались по ужасной дороге, которая привела их в долину, где протекала извилистая речушка. На ее дальнем берегу вдоль прямой заросшей травой насыпи, спускавшейся под прямым углом к реке и походившей на часть низкого разрушенного моста, расположилось селение Джерван.

Здесь жили последователи северной секты езидов, говорившие на особом диалекте курдского языка. Высоко в горах, за селением Эйн-Сифни, у них имеется изумительное святилище, благоговейно ими охраняемое. Хусейн повел Джека к мухтару — сельскому старосте. К счастью, Хусейн хорошо знал диалект езидов и взял на себя роль переводчика. Мухтар, которого звали Али, с безмятежным видом курил у своего дома напротив насыпи. Он сидел на каменной скамье, сооруженной из четырех крупных белых глыб. Хусейн не ошибся: на фронтальной части всех глыб были вырезаны надписи. Но, увы, это были лишь бессвязные обрывки. Когда старик поднялся, Джейк увидел на камне в стене, к которой мухтар прислонялся, более полную надпись. После взаимных приветствий Джейк встал на цыпочки перед камнем: на стене этого дома с тростниковой крышей, что стоял в тихой долине почти в тридцати милях от Ниневии, он прочел:

«…принадлежит Синахерибу, царю вселенной, царю Ассирии…»

— Откуда взялся этот камень? — спросил Джейк.

— Из старой плотины, мы уже много лет берем оттуда камни, — ответил мухтар.

Джейк осмотрел широкую, поросшую травой насыпь: она обрывалась у реки, но на противоположном берегу возникала вновь и терялась из виду где-то на западе.

Джейк попросил удалить траву и поверхностный слой земли с вертикальной стороны насыпи. Старик вызвал нескольких жителей селения и поручил им сделать это. Вскоре во влажной земле заблестел белый камень и на гладкой поверхности стены проступила четко вырезанная надпись; ее окончание скрывалось за домом мухтара. Удалив кисточкой последние остатки дерна, Джейк прочел ту часть надписи, что оставалась снаружи:

«…я приказал прорыть… над глубоким ущельем… мост из белого камня. Я приказал пустить через него…»

Теперь он знал, что поросшая травой насыпь являлась в прошлом вовсе не дамбой, а каким-то мостом. Однако интересно знать, каких же слов недостает в надписи? Что именно приказал пустить Синахериб через мост? Его колесницы? Или войско? Джейку очень хотелось узнать это. Мухтар повел его в свой домик, не подозревая о том, что домик этот выстроен из камня, доставшегося ему в наследство от одного из самых могущественных ассирийских царей. Старик угостил Джейка и Хусейна хлебом с восхитительным творогом и медом. Он еще раз повторил, что на месте насыпи когда-то возвышалась дамба.

— Она была сооружена очень, очень давно, — говорил он, — с целью задержать горные потоки, затоплявшие равнину Джервана, и превратить ее в пастбище.

Джейк придерживался иного мнения.

Ганс считал, что надо заняться изучением насыпи. Поэтому он поселился вместе с Сетоном и Ригмор в маленьком, крытом тростником домике в Эйн-Сифни, намереваясь начать раскопки загадочного сооружения в далекой долине Джервана.

Поздно ночью сторож сообщил, что по дороге из Мосула приближается машина; вскоре она уже была наверху и из нее высыпали обитатели Хафадже.

* * *

Мне по сей день не ясно, в чем собственно состояли обязанности каждого из нас в ту восхитительную весну в Хосрабаде. Гансу хотелось исследовать высокий холм на дороге под названием Шенши. А посему Пьер, Мэк и Хэл ежедневно отправлялись туда. Я же никак не могла понять цели этих исследований; впрочем, они сами тоже не вполне понимали ее. Почему-то они начали их с расположенного на самом верху очень древнего кладбища. Хэл сознался мне, что он каждое утро взбирался на холм и ходил взад и вперед, любуясь открывшимся видом. Иногда он нехотя рассматривал какие-то скелеты.

Однажды Ганса экстренно вызвали в Эйн-Сифни. Я присоединилась к нему. Мы сели в машину экспедиции и вскоре добрались до долины.

— Как же они много сделали за то время, что я не был здесь! — воскликнул Ганс.

Они все стоя поджидали нас: Сетон, еще боле похудевший, в темных очках, со своей неизменной шутливой усмешкой; Джейк в рубахе и шортах цвета хаки, с сильно выгоревшими на солнце почти белыми волосами; Ригмор, черная от загара и сияющая. На их лицах временами проглядывал затаенный триумф.

Местные рабочие удаляли ссохшуюся землю, а несколько шергати, которых Сетон привез с собой, выстукивали каменные стены. Езиды выглядели очень живописно в своих алых головных платках, белых рубахах и мешковатых брюках. Волосы у них были длинные, но у одних они были распущены и падали на плечи, а у других заплетены во множество тугих, лоснящихся от жира косичек. В их одежде отсутствовал голубой цвет, ведь по их понятиям он вызывает гнев шайтана.

Сверху и отчасти с боков моста весь дерн был удален. Теперь развалины моста возвышались по обоим берегам речушки. Мост, вероятно, когда-то был более девятисот футов в длину. Мы подошли к ущелью, по дну которого протекала речушка, и Сетон показал нам, что русло реки некогда было выложено камнями, так как в него упирались арки моста. По одну сторону реки Сетон обнаружил две остроконечные арки, почти не поврежденные временем, а на дне реки — массивный полукруглый волнорез с вырезанной на нем надписью; на нем когда-то покоился бык моста. Река в то время была глубокой, широкой и быстрой, иначе не возникла бы надобность в таких массивных волнорезах. По изгибам сохранившихся арок и по площади, которую требовалось перекрыть, Сетон высчитал, что таких арок первоначально было пять. Произведя некоторые измерения, он перешел на другой поросший дерном берег реки и точно указал рабочим место, где копать землю; при этом он предупредил их, что на глубине примерно двух метров они обнаружат круглый камень с надписью. Когда его предсказание в точности сбылось и их кирки наткнулись на пятый волнорез, рабочие, кажется, подумали, что Сетон обладает магической силой.

По бокам моста кое-где сохранились остатки низких парапетов; площадь между ними была тщательно выложена булыжниками, скрепленными толстым слоем бетона. Джейк и Сетон сказали, что им только накануне удалось разгадать причину столь тщательной обработки этой поверхности.

В процессе расчистки северной части моста как раз напротив дома мухтара Сетон обнаружил несколько контрфорсов; на каждом из них и в углублении между ними виднелись отчетливые клинописные тексты.

— Пойди взгляни на них, Ганс, — предложил Сетон. Мы пошли следом за Джейком вдоль северной части моста, пока он не остановился у одного из углублений, где надпись проступала особенно отчетливо.

— Эта надпись повторяется на протяжении всей стены, — сказал Джейк. — А та, что я видел в прошлом году на стене дома Али, — ее фрагмент.

— Прочтите же, — попросил Ганс.

Джейк читал надпись на белом камне медленно, выделяя те слова, что были нам уже известны по фрагменту на стене дома Али:

«Синахериб, царь Вселенной, царь Ассирии, говорит: На большое расстояние, в дополнение к весенним потокам с гор, справа и слева от него я приказал прорыть канал в долину Ниневии. Над глубоким ущельем я приказал построить мост из белого камня. Я приказал пустить через него эти воды».

Так, значит, не колесницы и не войско, а воду! На минуту воцарилось молчание. Затем Ганс посмотрел на стену из белого камня, что уходила вдаль, возвышаясь над травой.

— «Я приказал пустить через него эти воды», — повторил он и еле заметно покачал головой; он так делал всякий раз, когда не мог найти подходящих слов. — Так, значит, это акведук, и притом самый древний из всех известных до сих пор.

* * *

Спустя несколько дней Ганс выехал в Амстердам, чтобы прочесть там цикл лекций, оттуда он, как обычно, собирался в Англию на лето и посвящал его труду, музыке, книгам, художественным выставкам, садоводству и встречам с друзьями. Работа обещала быть трудной: ведь нам предстояло систематизировать и подготовить к печати результаты нашей деятельности в Тель-Асмаре, Хафадже, Хорсабаде и наконец в Джерване; кто знает, возможно, даже о Шенши и найденных там скелетах появится где-нибудь краткая заметка.

Сейчас Хорсабад, а скоро Лондон. Право же, жизнь прекрасна! Она мне показалась почти совершенной, когда пришло письмо от супругов Пендлбери: они предлагали мне, а также Сетону, если он сможет, до возвращения в Англию провести вместе с ними несколько недель на Крите. Я вспомнила, как Джон в минувшем году крикнул мне вслед с набережной Пирея: «В будущем году Крит!». Итак, я скоро вернусь к исходной точке своего сказочного путешествия!

Глава девятая

Дворец Миноса в Кноссе расположен приблизительно в трех милях к югу от столицы Крита — Кандии, возле современной шоссейной дороги, которая, как некогда древний торговый путь, пересекает остров с севера на юг и ведет к ближайшему от берегов Египта порту. Руины дворца находятся на вершине низкого холма, который образовался из развалин более ранних дворцов; а еще ниже, под ними, погребены строения раннеминойского периода и времен неолита, воздвигнутые более чем за тысячелетие до правления легендарного царя, по имени Минос, примерно в XIV веке до н. э. На фоне высоких гор, что возвышаются над прелестной долиной, где расположен Кносс, холм кажется еще ниже. Вилла «Ариадна», резиденция сэра Артура Эванса[3], расположена на склоне холма, по другую сторону дороги. В тот апрельский день, когда мы подъезжали к ней со стороны моря, она буквально утопала в душистой жимолости. А пыльную белую дорогу, что бежала в гору от порта, казалось, специально разукрасили в ожидании королевского кортежа: по ее краю и вдоль нижних парапетов были высажены крупные желтые цветы поповника, малиновые смолевки, анемоны и горные розы.

Сэр Артур Эванс находился в это время в Англии, и Джон являлся единственным ответственным за все лицом; он только что закончил раскопки царской гробницы возле дворца.

— Когда приедет Сетон? — спросил он.

— Собирается выехать примерно через неделю после нас, но, по последним сведениям, он отправился в сторону Ирана. Все зависит от количества воды, найденной Синахерибом в реке Гомел; если ее там оказалось слишком мало, мы можем вовсе не дождаться Сетона. Он будет забираться все выше и выше в горы, по следам Синахериба.

Джон невозмутимым тоном попросил меня объяснить, что я имею в виду; я рассказала ему об акведуке.

— В таком случае у вас есть неделя на беглое ознакомление с дворцом. После этого мне хотелось бы отправиться пешком в восточную часть острова.

Я недоумевала: неужели для беглого осмотра дворца требуется целая неделя? Невероятно! Я все еще не изменила своего мнения, когда мы на следующее утро пробирались сквозь чащу колеблемых южным ветерком деревьев с пряным ароматом на голое, выжженное солнцем плато на вершине холма. Оказывается, Кносский дворец, даже разрушенный, хранит множество тайн; вскоре я поняла, что за неделю можно научиться только кое-как ориентироваться в сложном плане его последних строений. Разобраться же в более ранних постройках или в мириадах каменных руин, которые помогли сэру Артуру Эвансу осуществить реконструкцию дворца, совершенно невозможно.

Прежде всего Джон показал нам следы пожара, видневшиеся вдоль всей длинной западной стены, и то место, куда, по-видимому, рухнула когда-то с потолка горящая балка.

— Дворец был окончательно разрушен, в основном в результате пожара, примерно в XIV веке до н. э., — сказал он. — Вероятно, в конце апреля или в начале мая. Вы чувствуете, откуда сейчас дует ветер?

Сильный ветер дул с юга.

— В это время года он неизменно дует в одном направлении, — объяснил он. — Взгляните на эту стену. К югу от балки она белая и совершенно чистая, все следы огня видны к северу от нее.

Нам захотелось узнать, при каких обстоятельствах был разрушен дворец. Джон рассказал нам, как примерно во втором тысячелетии до н. э. цари Крита стали могущественными и подчинили себе всю материковую Грецию. Благодаря торговле, в особенности с Египтом, они господствовали над восточной частью Средиземноморья. Тот факт, что дворец не был укреплен, доказывает, что критяне чувствовали себя в полнейшей безопасности со стороны моря. Но годы шли, и их прекрасной цивилизации стала грозить неведомая ранее опасность: с севера и востока, из обширных заморских стран, к материковой Греции и Малой Азии устремились дорийские племена. Они добрались до берега и остановились в изумлении перед огромным морем, что раскинулось к югу от континента. Затем дорийцы проникли на острова Эгейского моря. Когда же их мощь возросла и они научились управлять морскими судами, дни критского владычества были сочтены. Примерно в 1400 году до н. э., в конце весны (именно в это время года, согласно мифу, Тесей отплыл из Афин, чтобы убить Минотавра), в кровавых битвах и в огне погиб не только горделивый Кносс, но и все остальные прекрасные города острова.

По мнению Джона, миф о Тесее — избавителе благородных Афинских юношей и девушек, которых ежегодно приносили в жертву кровожадному получеловеку-полубыку Минотавру, содержит зерно истины. Каждому ребенку известно, что молодой герой убил чудовище с помощью Ариадны — она дала ему красную нить, которая помогла ему выбраться из темного лабиринта Минотавра.

— Вы, вероятно, слыхали об особом критском виде спорта? — спросил Джон. — Юноши и даже девушки стояли на арене, а к ним приближался бык. В тот момент, когда животное опускало голову, готовясь поднять на рога свою жертву, один из юношей хватал его за рога и повисал на них; когда же бык поднимал голову, спортсмен делал в воздухе заднее сальто, потом становился во весь рост на спину быка, а оттуда спрыгивал на землю. Это ужасно трудно и опасно, и, вероятно, было много жертв. Мне кажется, юноши и девушки добровольно принимали участие в этих ежегодных соревнованиях. По-видимому, интересам проводимой Критом политики как нельзя лучше отвечал тот факт, что цвет материковой молодежи погибал во время игр, не дожив до того возраста, когда юноши могли бы стать воинами или полководцами. Вполне естественно поэтому, что, по мере того как рассказ о падении Крита, обрастая молвой, передавался из поколения в поколение, образ сказочно могущественного царя острова в представлении людей все более отождествлялся с образом свирепого быка — пожирателя молодежи, а имя легендарного Тесея становилось в глазах народа символом великой борьбы его предков против Крита, которые в конце концов предали огню города острова.

Мотив быка повторялся всюду; когда мы, свернув за угол, поднялись по низким ступеням в изящный портик, то увидели, что и парапеты здания украшены высеченными из камня рогами быка. На внутренней стене портика имелся цветной фриз, на котором в натуральную величину изображены юноши в юбках, несущие вазы различной формы. Все они широкоплечие, с очень тонкой талией, откинутыми назад кудрями и короткими подбородками. Право же, из Хэма вышел бы отличный критянин!

— Быть может, сам Минос носил корону, украшенную рогами быка, — продолжал Джон. — Если это так, то есть еще одно основание для создания мифа о страшном коронованном чудовище. Представьте себе молодого греческого воина, который, обнажив меч, пробирался сквозь дым по коридорам в темный «тронный» зал, где он нашел громадную скорченную фигуру с рогами, что притаилась во мраке ниши.

— А вам известно, где находился «тронный» зал? — спросила я.

— Идемте дальше, — ответил он.

Мы почти бежали следом за ним. Нам было известно по опыту, что изучать археологию под руководством Джона можно только во время быстрой ходьбы.

К северу от портика мы нырнули в лабиринт из темных коридоров, комнат и дворов и окончательно растерялись. Джон водил нас то туда, то сюда через древние дверные проемы вниз и вверх, перелезал через огромные каменные глыбы.

— В следующий раз я дам вам план. С хорошим планом в руках значительно легче ориентироваться и по нему удобнее давать объяснения.

Мы вошли через большой открытый двор в маленькую полутемную комнату; дверь в глубине ее вела в еще более темное помещение.

— Это приемная «тронного» зала, — сказал Джон. Хотя голос его не дрогнул, в нем чувствовалось сдерживаемое волнение. Можно подумать, что до сих пор, каждый раз когда он входил в эту комнату, ему издалека слышались слабые крики, звон скрещенного с кинжалом меча и треск горящих балок.

Мы пересекли комнату и вышли через узкую дверь в зал. Объяснения были излишни! Справа, у стены стоял каменный трон с высокой, украшенной резьбой спинкой. Трон Миноса.

— Он стоит на том же месте, где обнаружен, — тихо сказал Джон — а на полу подле него валялись сосуды и перевернутый кувшин для масел.

В нашем воображении постепенно возникла из мрака трагедия, которая разыгралась в этих стенах более трех тысячелетий назад: в такой же солнечный и ветреный день молодой греческий военачальник стоит в этом узком проходе, на острие его короткого меча запеклась кровь; он выжидает подходящий момент, когда можно будет нанести смертельный удар гордому обреченному существу, что притаилось во мраке. Мы вышли на улицу, и Джон повел нас в комнату, где в рамах под стеклом висели копии фресок, найденных в различных частях дворца. Подлинники в целях лучшей сохранности находились в музее Кандии. Там имелась великолепная фреска, изображающая прыжок на быка: огромное животное уже ринулось в атаку; один из атлетов, ухватившись за его рога, только оторвался от земли, в то время как второй с развевающимися кудрями перелетает через его спину, а третий застыл в напряженной позе с вытянутыми руками, готовясь поймать своего товарища, как только тот коснется земли. На некоторых фресках изображены зрители: на фоне тонкого слоя красок различного цвета вырисовываются темные контуры маленьких лиц и фигур, причем мужчины написаны темно-красной краской, а женщины — белой. Последние сидят, оживленно болтая, в длинных платьях, с развевающимися локонами, точно дамы викторианской эпохи.

Затем мы перешли на восточный склон холма: в этом месте он круто спускался к длинной зеленой лужайке. Вдали, сквозь деревья просвечивала речушка, а за ней уровень земли резко повышался, переходя в серовато-зеленую цепь высоких скалистых гор.

— По всей вероятности, игры с быками происходили там, внизу, — сказал Джон, — это идеальное место для арены и единственный ровный участок поблизости.

Возможно, как раз под нами, вдоль восточной стены дворца, и напротив, вдоль берега реки, тянулись ряды мест: на них сидели стройные загорелые критяне со своими очаровательными дамами в кринолинах, повсюду звучали их голоса и смех. Затем внезапно наступала напряженная тишина, когда выбегал один из атлетов — одинокая фигурка внизу на траве. Тишину вдруг нарушал стук быстрых копыт быка — вот он бежит, красно-бурый на фоне травы, и, опустив голову, направляется прямо к стройной маленькой фигурке. Но юноша наклоняется вперед и вытягивает руки, готовясь отразить удар; стоит только страшным рогам выскользнуть из его рук — и смерть неминуема. Вдруг воздух разрывают громкие крики толпы: юноша взлетает вверх и с бешеной скоростью несется вперед, крепко ухватившись за рога. Какое-то мгновение он висит между ними, потом огромная голова животного с ревущей пастью взметается вверх, пытаясь сбросить дьявольскую ношу. Но стройные ноги юноши вновь взлетают вверх, а сам он некоторое время стоит на руках, затем его ноги опускаются на голову быка; небрежно оттолкнув от себя рога, спортсмен выпрямляется во весь рост на широкой спине животного и наконец над хвостом прыгает на землю. Рев возбужденной и напуганной толпы сменяется радостным смехом и восторженными аплодисментами.

Неделя пролетела незаметно, Мы часто бродили по дворцу, его таинственный лабиринт привлекал нас. Нам казалось, что дворец с каждым разом становился все больше. Но постепенно мы стали ориентироваться в полутемных коридорах, помня, например, что из этого наружного зала с колоннами можно попасть в другой, украшенный копиями огромных щитов из воловьих шкур, что некогда висели в нам. А вот та дверь ведет в узкий коридор перед апартаментами царицы. Она сиживала со своими придворными дамами в той веселой комнате, стены которой расписаны ярко-голубыми дельфинами, рыбами и морскими ежами; в Кноссе все вам постоянно напоминает о том, что вы находитесь у моря. Недалеко от этой комнаты виднеется главная достопримечательность дворца — Большая лестница. Широкие плоские ступени ведут в открытый центральный двор. Поражает не только высокая строительная техника в столь раннюю эпоху, но и замечательное искусство сэра Артура Эванса, который сумел сохранить лестницу. Ведь при раскопках ему приходилось укреплять каждую ступеньку или заливать ее бетоном. Только после этого он мог удалять слой земли, на котором она покоилась.

Иногда мы отправлялись во дворец при свете луны. Со странным чувством мы пересекали серебристую реку, на которую открытая колоннада бросала косые тени, бродили по темным коридорам, входили в какой-нибудь таинственный зал и глядели на вырисовывающийся в дверном проеме освещенный луной далекий холм. Звук шагов или приглушенных голосов заставлял меня вздрагивать; я пробиралась ощупью за угол в мегарон[4] царицы или тихо поднималась по освещенной луной Большой лестнице, и мне навстречу попадался не призрак молодого критского военачальника, совершавшего ночной обход, а Джон в белом фланелевом костюме, который охранял любимый им и оставленный на его попечение дворец.

Иногда мы совершали небольшие поездки на машине поперек острова и вдоль западного побережья — купались, наслаждались бездельем, лежа в тени деревьев с ароматом сосны. Однажды мы побывали на северном побережье, но я запомнила только то, что в селении Фоделе родился Доменико Теотокопули, которого все знают по прозвищу «Грек» — Эль-Греко.

Так прошло десять дней. Однажды Джон сказал за завтраком:

— По-видимому, Синахериб нашел в реке Гомел слишком мало воды. Давайте тронемся в путь!

В течение последующих десяти дней мы неуклонно продвигались на восток по узким, вьючным тропам или же вообще по бездорожью, в глубь острова.

Местность казалась пустынной и безлюдной. За пределами мелких, разбросанных на большом расстоянии друг от друга селений нам редко встречались одинокие путники. Однако все поля в долинах были возделаны, и даже на высоких крутых склонах гор лепились небольшие засеянные участки. Вот оно, знакомое мне по прошлому году прекрасное чередование: сначала освежающий отдых у ручья в тени олив, ив и берез; затем стремительный подъем по каменистой тропе на заросший низкими кустарниками холм; нагретый солнцем воздух пропитан ароматом чебреца и дикого терновника. Временами вдали мелькает полоска окутанного дымкой моря. Потом опять спуск в долину, а за ней, на линии горизонта, виднеется, быть может, то самое крохотное селение, в которое мы направляемся.

В тот вечер мы пришли в Краси — местечко, расположенное высоко в горах. Маленькие беленькие домики поднимались в гору, наподобие лесенки, по обе стороны узкой крутой улицы. Мы расположились на ночлег в домике с открытой террасой, затем добрались до самой высокой точки села, чтобы осмотреться кругом. Мы находились настолько высоко, что вершины холмов не заслоняли моря; оно простиралось с востока на запад все золотое в лучах заходящего солнца. Здесь же, наверху, в тени огромного платана в горах имелась небольшая пещера, откуда вытекала самая холодная и самая прозрачная вода, какую мне доводилось пробовать.

Когда мы спускались по улице и искали место, где можно было поужинать, навстречу нам медленно поднимался человек; он совершенно не походил на критянина: очень высокий, худой, в сером фланелевом костюме и светло-желтом шерстяном джемпере. Это был Сетон!

— Как, черт возьми, вы разыскали нас? — удивился Джон.

Оказывается, Сетон накануне добрался до виллы, и там ему сказали, в каком направлении мы отправились; он высчитал приблизительно, как далеко мы могли уйти, и поехал вслед за нами на машине.

— Стоило мне добраться до этих холмов, как здесь уже каждый встречный знал абсолютно точно, где вы находитесь.

Мы поужинали на террасе над маленькой улочкой. Сетон принялся рисовать и чертить на бумаге головную часть канала в долине реки Гомел — они все-таки разыскали канал, можете не сомневаться, — с плотиной и шлюзом для регулирования уровня воды. У входа в канал они обнаружили два огромных камня с надписями и скульптурными изображениями. Джейк спустился на канате с вершины отвесной скалы, чтобы скопировать высеченные посредине нее надписи. Тем временем несчастная Ригмор старательно фотографировала своего супруга и повелителя, висевшего между небом и землей.

* * *

Обратно на виллу «Ариадну» мы вернулись на машине. А через несколько дней после прощального обеда в Кандии я взошла на борт маленького судна.

В ту ночь бушевал шторм, Почему-то человек всегда чувствует себя страшно одиноким, покидая порт ночью в непогоду. Тяжело оставлять освещенные дома и набережную и погружаться в зловещий мрак. А мне еще не хотелось расставаться с теми, что остались на берегу. У меня все еще звучали в ушах голоса друзей, их милые шутки. Еще не стерлась в памяти неописуемая красота мест, по которым мы бродили. Я еще ощущала аромат земли, цветов и моря, которым напоен этот прекрасный древний остров.

На другой день стояла чудесная погода. На южном горизонте, где-то за голубой далью, скрыты одетые в пурпур горы Крита; я не увижу его, вероятно, много лет, но мне было ясно уже тогда, что какую-то частицу его очарования я навсегда уношу с собой. Возможно, когда-нибудь я вновь побываю там. Жизнь не всегда неумолимо уводит нас от счастья, подобно водной дорожке желтовато-зеленой пены, что остается за кормой нашего суденышка.

Я отвернулась и стала смотреть вперед. Справа, впереди наг, из моря поднимался зеленый остров, сверкавший в лучах восходящего солнца. Это был Милос — я вновь приближалась к материковой Греции со стороны юга.

Так, значит, я вовсе не удалялась от счастья, а просто возвращалась к исходной точке своего сказочного путешествия.

Утверждено к печати Секцией восточной литературы РИСО Академии наук СССР

Редактор А. М. Вязьмина

Художник И. Р. Корф

Художественный редактор И. Р. Бескин

Технический редактор Л. Т. Михлина

Корректоры Г. А. Невелева и Р. П. Осповат

Сдано в набор 10/II 1965 г. Подписано к печати 19/V 1965 г. Формат 84 X 108 1/32. Печ. л. 3,0. Усл. печ. л. 4,92. Уч. — изд. л. 5,58. Тираж 53 000 экз. Изд. № 1284. Заказ № 2967. Темплан 1964 г., № 148. Цена 30 коп. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука» Москва, Центр, Армянский пер., 2 Типография «Красный пролетарий» Политиздата. Москва, Краснопролетарская, 16.

Примечания

1

Не подтверждается научными данными. — (Здесь и далее прим. ред.)

2

De profundis clamavi — голос с того света (лат.)

3

Эванс Артур Джон (1851–1941) — английский археолог, известный своими раскопками Кносского дворца на острове Крит.

4

Мегарон — удлиненная прямоугольная в плане постройка. Один из типов жилища эпохи эгейской культуры (второе — третье тысячелетия до н. э.)

Content

Мэри Чабб
Город в песках

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Примечания