Марк Ренуар

Валенсия

ГЛАВА 1

Мы прибыли в Амстердам. Был тихий июльский вечер 1948 года. Мне нарочно приходится указывать год, чтобы вы не подумали, что все, мною приведенное, вымысел, но об этом потом.

Итак, Амстердам, лето, вечер, я стою у борта, облокотившись на леер и смотрю в темнеющие вместе с небом воды, в которых, как в расплавленном золоте, переливаются огни большого города.

Тихий вечер навевает сладкие, манящие грезы, а незнакомый город обещает много интересного и увлекательного.

Через час кончается срок моей вахты и я сойду на берег. Но еще целый час тихого и немного грустного одиночества на борту опустевшего судна. Из груди невольно вырывается вздох и почему-то на память приходят слова пошленькой песенки, которую пела маленькая юркая негритянка в портовом кабачке на острове Борнео:

О могучий Бип!

Ты источник радости

И сладости.

Ты мой кумир.

Можно было без труда догадаться, что такое бип, так как негритянка вертела в руках его резиновую копию и проделывала такие манипуляции, что молодые матросы краснея, опускали глаза. Вспоминался Бомбей с его широкими улицами, богатыми ресторанами с темноглазыми милашками. Правда, ничего романтического со мной в этом городе не произошло, если не считать случая, который можно назвать трагическим, но о нем я не хочу сейчас вспоминать — это тяжело. Мысли и воспоминания текут рекой, заливая меня радостным ощущением жизни, которая представляется мне сплошным праздничным фейерверком с таким ничтожным количеством темных пятен, которые в море огня нельзя различить.

— Фридрих, проснись!

Я очнулся. Передо мной стоял Макс Беккерс, второй помощник капитана.

— Это смена. Ура! Я свободен.

Через десять минут я бежал уже по зыбкому трапу на берег, на ходу, застегивая пуговицы тужурки. Я взял такси и приказал везти себя в…

Бар. Еще десять минут и я вхожу в великолепный холл гостиницы «Америка», в которой расположен ресторан «Супер-люкс». Нелегко описать его роскошество, которое делало этот небольшой ресторан лучшим в Амстердаме.

На меня дохнул нежный аромат цветов, нежные звуки джаза обволокли одуряющей негой. Мягко ступая по толстому ковру, ко мне подошел официант и провел к столику, на котором в широкой хрустальной вазе высилась гора цветов. Ничего не заказывая, я опустился на стул, отправил официанта и осмотрелся. У стойки буфета на жестких табуретах сидели мужчины и женщины. Некоторые пили коктейль. Женщины, за исключением тех, которые сидели с мужчинами, пристально обыскивали глазами зал.

Мне хотелось побыть одному и я не стал отвечать на их взоры. Справа от меня расположилась богатая компания. Два юнца по 17 лет в обществе довольно милых дам, гораздо старше возрастом, о чем-то весело болтали и громче всех хлопали, когда джаз кончал играть. Еще два-три столика были заняты парочками, которые довольно нескромно любезничали, пользуясь полусумраками, а на мраморной площадке для танцев все время вертелась одна и та же пара пожилых танцоров, выписывая такие допотопные па, что вся публика в зале, наблюдавшее это зрелище, как бы присутствовала на представлении. В общем было скучно. Я оставил официанту доллар на столе и вышел. На улице меня подхватил поток людей и я, не сопротивляясь, поплыл по течению. Постепенно улицы пустели, народ пошел победнее и я оказался в одном из невзрачных и тихих рабочих кварталов. Не зная куда двигаться, я остановился в нерешительности. Мимо проезжал человек на велосипеде.

— Скажите, пожалуйста, нет ли здесь поблизости бара?

Человек остановился, осмотрел меня и спросил:

— Вам нужен порядочный?

— Нет, мне все равно.

— Тогда пройдите по этой улице, — Он указал на темный пустынный переулок направо, — И сверните за угол. Там есть бар для матросов.

— Спасибо.

Я без труда нашел указанный бар, над которым висела старая вывеска «Моряк». В низеньком длинном зале было много дыма и душно. Справа, вдоль всей стены, высилась стойка буфета, а в глубине небольшая эстрада, на которой сидел слепой музыкант и его музыку едва можно было разобрать в гвалте пьяных голосов. Народу было много. Я с трудом нашел свободное место возле пожилого, бедно одетого матроса, который тупо и бессмысленно уставился в пустую бутылку из-под рома. Перед ним на столе лежали карты в потертой целлофановой обертке.

Он не обратил на меня никакого внимания и продолжал сидеть во взгляде его пьяных пустых глазах было что-то нездоровое и я уже собрался пересесть на другое место, как вдруг к нашему столику подошла милая, но грубо накрашенная девушка в дешевом сиреневом платье.

— Что грустите, мальчики? — задорно воскликнула она, блеснув черными пуговками больших зрачков.

Странный мужчина вдруг встрепенулся и, оттолкнув перепуганную девушку, закричал:

— Пошла вон, шлюха! Жизни от вас нет! Он нехотя выругался и, не глядя на девушку, уже тише сказал:

— Кровь вы всю мою высосали! Вампиры! Его лицо скривила гримаса и он, уткнув лицо в руки, опустил голову на стол.

Удивленный и озадаченный, я остался на своем месте, надеясь разузнать поподробнее, что с ним приключилось, что вызвало в нем такую ненависть к женщинам.

Он долго сидел, не поднимая головы. Потом вдруг резко выпрямился и сунул мне карты:

— Возьмите. Вы молоды, это вам подойдет. Всего два доллара. Хотите?

— А что это?

— Карты. Смотрите, какие красивые женщины, — Он перегнул одну из карт, и я увидел изображенную на ней светловолосую красавицу с красивыми длинными ногами, облаченную в такую прозрачную ткань, сквозь которую, естественно, просвечивало нежное розовое тело, прикрытое только трусиками. Это был король треф. Я невольно залюбовался красавицей и попробовал поднять другую карту.

— Нет, сначала скажите, возьмете за два доллара?

— Но я не видел карты.

— Это не важно. Они стоят больше, берите, не прогадаете.

Я не знал, что ответить, карты были заурядные и уже потрепанные по краям. Правда, середина, где были изображены сами женщины, как я потом убедился, была абсолютно чистая. Покупать их я не хотел, так как в карты совсем не играл, ценности никакой в них не видел. Человек умоляюще смотрел на меня прямо в глаза и тихо шептал:

— Ну возьмите, для вас это ничего не стоит. Вы молоды, вам ведь еще нравятся женщины.

Я отрицательно покачал головой, а он схватил мою руку и, засовывая мне в ладонь карты, забормотал:

— Берите так, ничего не надо, угостите только вином и мы квиты. Мне было непонятно то упорство, с каким незнакомец стремился всучить мне карты. Я хотел расспросить его об этом, но в этот момент к нам за столик подсела безобразно толстая, азартно размалеванная девка, и хлопнув меня по плечу, пьяно прошептала:

— Всего десять долларов, капитан, и море удовольствий… — она не докончила фразы и с визгом бросилась прочь от стола. Мой сосед, страшный в гневе и исступлении, выскочил из-за стола и бросился на девку с огромной бутылкой из-под рома. Не догнав ее, он со злобой шепнул что-то, шлепнул бутылку об пол, и вернулся к столу.

— Черт возьми, — выругался он, опрокидывая в рот остатки вина из стакана, — наплодил их дьявол на нашу голову. Ох, как я их всех ненавижу… Ну, будете брать карты? — уже зло спросил он меня, пряча их в карман, — Ну и не надо. он пошарил в карманах, выгреб несколько монет и, выбросив их на стол, собирался уходить.

— Прощай, капитан, передай привет своей маме.

— Он зло пихнул пробегавшую мимо девку, что-то буркнул ей вслед и тяжелой походкой направился к выходу. Что-то непостижимо загадочное было в поведении и поступках этого странного человека и я, не в силах справиться с любопытством, окликнул его.

Он уже был в дверях. Не сразу сообразив, что зовут именно его, он с минуту недоуменно оглядывал зал, потом кивнул мне головой и пошел обратно. Усевшись на свое место, он бросил колоду снова на стол, и, в порядке предисловия, буркнул:

— Если есть время и охота слушать, закажи вина и чего-нибудь пожрать.

Пока я передавал заказ он молча и сосредоточенно разглядывал грязные ногти на своих почерневших от масла и угля коротких пальцах правой руки, на которой красовалось толстое литое обручальное кольцо.

Когда все, что я заказал, было уже на столе, он не спеша налил полный стакан коньяку и, медленно смакуя, выпил его до конца, потом долго жевал буженину, постоянно вытирая рот рукой, и, наконец, придвинувшись ко мне вплотную, тихо заговорил:

— В 1945 году я после эвакуации из Франции осел в маленьком городке Эбель, который находился недалеко от Кельна, через год я завел свое дело и имел уже достаточно средств, чтобы обзавестись семьей. К счастью, подвернулась хорошая возможность, я вскоре стал мужем маленькой Элизы, дочери военного, владевшего заводом в Кельне. Я перешел служить к тестю и быстро пошел в гору. Через год тесть отправил меня в Алжир с важным поручением фирмы. Вот здесь-то и начинаются чудеса, которые привели меня в жалкое состояние. Если у вас есть время до конца выслушать, то я готов рассказывать вам по порядку и если вы согласитесь, то заранее предупреждаю, что я не сумасшедший и не собираюсь врать вам, хотя история, о которой я хочу вам рассказать, совершенно невероятная, и даже мне самому иногда кажется просто кошмарным сном.

Я дал слово согласия, и он, осушив еще один стакан, начал рассказывать…

ГЛАВА 2

— Через два дня, окончив все дела, я собирал вещи, готовясь отправиться в обратный путь. Пароход до Антверпена уходил на следующий день утром. Окончив сборы, я пошел проститься с городом. Был полдень, стояла нестерпимая жара, раскаленный воздух даже в тени не давал прохлады. Но я шел по опустевшим улицам ослепительно белых домов и у каждой колонки обливался с ног до головы водой, которая моментально высыхала.

Так я дошел до длинных рядов парусиновых навесов, в тени которых, развалясь прямо на земле, лежали алжирцы среди вороха разнообразной рухляди. Это был черный рынок. Он был обнесен с двух сторон высокими глиняными заборами, которые длинными рядами подпирали однообразно скорченные фигуры в белом и как бы составляли с ним единое целое. Я прошел по рядам, рассматривая товары. Чего тут только не было.

Начиная от старых дырявых туфель и до дорогих золотых и серебряных сосудов. Возле груды старого разнообразного хлама лежал на земле индус и, облизывая языком сухие потрескавшиеся губы, перебирал четки. Когда я поравнялся с ним, он поднял вверх руки и крикнул по-французски:

— Месье, хотите женщин?

Я ничего не понял, но подошел к нему. А он, решив, что я согласен, вскочил с земли и, пошарив в своих карманах, извлек колоду карт, завернутую в целлофановую бумагу.

— Посмотрите это! — сказал он, протягивая мне карты. Они были уже не новые, но и не очень потрепанные. На каждой из 53 карт была изображена женщина и каждая по-своему великолепна. Я рассматривал их с нескрываемым удовольствием, а индус, придвинувшись ко мне поближе, шептал на ухо:

— Месье, каждая из них придет к вам ночью. Эти женщины созданы для любви, и они ее знают во всех тонкостях, о которых мы, земные, не имеем никакого понятия. Я слушал его сумасшедшую болтовню и смотрел карты.

— Вы мне не верите?!

— Спросил он, заглядывая мне в глаза, — Я не вру. Он потянул меня за рукав и, глядя куда-то вдаль сумасшедшим взглядом, приглушенным голосом сказал, вытянув вперед правую руку:

— Она подарит вам самые сладкие ласки, самые приятные поцелуи и самую пламенную плоть. Она заставит вас забыть весь мир и даст вам возможность постичь истинное наслаждение в любви. Я не верил ни одному его слову, но меня поражали артистические таланты этого базарного продавца. И когда я стал вторично пересматривать карты, женщины показались мне более одухотворенными и еще более прекрасными. Я решил купить карты, чтобы при случае рассказать эту странную историю дома и проиллюстрировать ее картами. Как бы угадав мою мысль, индус бросил, не поднимая головы:

— Два доллара. Я расплатился, спрятал карты в карман и зашагал в гостиницу. Портье сообщил мне, что меня около часа ожидает какой-то господин. Я поднялся в номер и нашел там своего старого фронтового друга Карла Бинкера. Мы радостно облобызались и закидали друг друга вопросами. Когда первое волнение встречи улеглось и мы уже высказали самое интересное о себе, наступило минутное молчание. Я разглядывал его холеное розовое лицо и мне отчетливо припомнился вечер в Париже, когда мы с Карлом, голодные, оборванные и грязные, бродили по пустым и грязным бульварам перепуганного войной города и искали не еду и тепло, о которых перед вступлением в Париж только и говорили. Такой ли он теперь бабник, как был? И, как бы отвечая на мой вопрос, Карл сказал:

— Хочешь, мы устроим сегодня вечер в твою честь? Будут чудесные девчонки. Я согласился. Через несколько минут он извинился и убежал делать приготовления к вечеру, а я принял холодную ванну, улегся на диван и стал еще раз просматривать карты. Томная, сладострастная поза пикового туза привела меня в трепет, а загадочный взгляд пиковой тройки обещал столько наслаждений, что сердце мое стало учащенно биться. Меня восхитила девственная свежесть полуоголенной груди девятки треф и грация шестерки. Туз червей привел меня в сладостную истому. У меня мелко стали дрожать руки и по телу пробежал озноб. Я долго, не отрываясь смотрел на очаровательную фигурку милой дамы червонного туза и вдруг мне показалось, что она подмигнула мне левым глазом, причем я почти физически ощутил нервное движение ее стройного тела в своей руке.

— Это какое-то наваждение, — подумал я, все еще не в силах отвести от красавицы взгляд, и положил ее в сторону рядом с собой. Больше никто не вызвал у меня особого внимания, за исключением червонного вальта с его удивительно милой фигурой и длинными стройными ногами. Я сложил карты, спрятал их в чемодан и стал готовиться к вечеру. Карл заехал за мной ровно в девять на своем «Бьюике». После десяти минут езды мы подъехали к небольшому белому особняку, окруженному большим садом. Узенькие дорожки сада были посыпаны желтым песком, отчего они казались золотыми. Во всех окнах дома горел свет и доносились раскаты музыки. Карл провел меня в довольно просторный зал гостиной, где на диванах и в креслах сидели около десяти гостей, мужчин и женщин. Среди женщин были и очень привлекательные. Мужчины всех возрастов, однообразно и элегантно одетые. С нашим приходом все пришло в движение. Меня поочередно представили каждому гостю и потом все шумной толпой направились в соседнюю комнату, где были расставлены столики на четыре персоны каждый. Вышла хозяйка дома, стройная миниатюрная женщина с черными как смоль волосами, спускавшимися мягкими волнами на ее оголенные плечи. Размашистое декольте позволяло видеть ее нежно-розовые упругие округлости грудей, разделенные узкой темной бороздкой. На ней было черное атласное платье, достигавшее колен. Справа на платье был такой глубокий разрез, что при ходьбе были видны голые ноги выше чулка. Она блистала драгоценностями, красотой и молодостью. Мы познакомились и я, как почетный гость, был приглашен к столу. Ее звали Салина. Отец ее, богатый американец, поощрял все прихоти дочери, считая это верхом оригинальности своей фамилии. Она увлекалась экзотикой дикой Африки и вот уже второй год в этом особняке беспрерывно праздновала свою юность с многочисленными друзьями. Одна половина столовой была свободна, и там расположился небольшой джаз. С нами за столом села лучшая подруга Салины Маргарита граф и Карл. Ужин начался.

Звенели бокалы, звучали тосты, гремела музыка. Салина пригласила меня танцевать буги.

Танцевала она страстно и самозабвенно. Осколки ее разрезанного платья летали в воздухе, совершенно обнажая красивые холеные ноги. Слегка влажные от пота руки она совала мне в рукава и, охватив мои запястья под манжетами, лихо вертелась вокруг меня, закидывая свои ноги как можно выше. Наконец и меня захватил ритм танца. И почти бессознательно совершал я головокружительные па, поражая окружающих. Мы с ней, хмельные и возбужденные, опустились прямо на пол. Нам зааплодировали. Глядя на свежее благоухающее тело Салины, я не удержался и прикоснулся к ее плечу рукой. Оно было влажное и прохладное. Она с удивлением взглянула на меня, погладила мою руку и порывисто вскочила на ноги. Я тоже встал и взял ее под руку, проводил ее к столику.

— Вам скоро ехать? — спросила она меня, когда мы сели.

— В десять часов утра.

— О, как мало осталось времени. Я хочу побыть с вами.

Давайте уйдем отсюда.

— Давайте. Мы вышли в сад. Маленькие цветные лампочки едва освещали сад и дорожку, по которой мы шли. Я взял ее под руку, и она прильнула ко мне ближе. Мы свернули на более узкую тропинку, по которой пришлось идти по одному и она прошла впереди, а я следовал за ней и любовался ее фигурой, освещенной слабым отблеском долетавшего сюда света.

Наконец, мы подошли к небольшой застекленной беседке. Она открыла своим ключом дверь и пропустила меня вперед. Задрапированные плотной тканью окна совсем не пропускали света. В беседке было темно как в банке с тушью. Я наткнулся на столик и чуть не упал, потом нащупал рукой что-то мягкое и сел, пытаясь присмотреться, но тщетно. Было совершенно темно. Где-то рядом я услышал дыхание Салины. Вдруг звонко щелкнул выключатель и синий матовый свет немного осветил беседку. Роскошное убранство этого уголка ошеломило меня. Я сидел на широкой бархатной тахте, покрытой чудесным персидским ковром. Рядом стоял маленький круглый столик с цветами в хрустальной вазе, отделанной золотом. У столика два пуфа, на одном из них сидела Салина. Справа блестело огромное трюмо, на полочках которого были расставлены в красивом беспорядке флаконы духов. Почти посредине комнаты высился великолепный торшер с широким голубым абажуром. Пол был покрыт ковром во всю комнату. Окна завешаны синим бархатом, а потолок задрапирован алым шелком. Я не упомянул еще низенький шкафчик с книгами, но он мне не бросился в глаза, я заметил его позднее. Салина была довольна впечатлением, которое произвел на меня этот тихий волшебный уголок. Она молча смотрела на меня, ожидая, когда я заговорю сам.

— Что это? — спросил я.

— Это мое убежище. Нравится?

— Здесь чудесно, особенно, когда вы здесь.

— Без меня не может быть и этой беседки. Когда я буду уезжать отсюда, я ее сожгу. Здесь у меня было столько приятных минут, что я ревную ее ко всякому, кто мог бы получить в ней то же самое. Я очень привязалась к вещам, некоторые из них я люблю как живые. Это называется фетишизмом, но меня не пугает это слово. Пусть называется как угодно, но мне так нравится. А у вас есть любимые вещи?

— Нет, впрочем, есть, — и я вспомнил карты и туз червей.

— Что это за вещь? — спросила она, глядя в зеркало. Мне не хотелось говорить ей про карты, и, чтобы замять разговор, я переменил тему.

— Какие у вас чудесные волосы. Они придают вашему лицу невыразимое очарование. Она кокетливо тряхнула головой и, мило улыбнувшись, ответила:

— Я только боюсь, что скоро останусь лысой. Уж слишком много желающих на земле иметь их на память. Хотите, я вам отрежу локон?

— Вы очень добры ко мне. Чем я заслужил ваше внимание?

— Ничем. Вы интересный мужчина. Вы мне нравитесь. Она поднялась с пуфа и подошла к трюмо. Отыскав ножницы, она быстро отрезала длинный локон у виска.

— Нате! — она бросила мне волосы, и они, как тоненькие серебряные змейки, рассыпались передо мной. Я бережно подобрал их и положил в портсигар. А она причесалась, протерла лицо и руки духами и села на свое место.

— Почему вы такой робкий и молчаливый?

— Я не молчаливый. Я просто поражен вами и всем этим и никак не могу придти в себя.

— Хотите, я покажу вам журналы, в которых помещены мои портреты?

— Она подошла к шкафчику с книгами и вытащила оттуда целую кипу, — вот я во Франции на конкурсе красоты — Мисс Вселенная 1945 года. А вот я в Дании… А вот это в Бельгии. Смотрите, какой шикарный кабриолет. Я специально привезла его из Америки, чтобы ошарашить королеву.

— Получилось?

— Еще бы. Королевой была я, а она только присутствовала при мне. Салина выбрала из кучи один красочный журнал и показала его мне. На обложке фотография женщины в таком тонком платье, что можно было бы считать ее просто голой. На ее руках были черные перчатки, инкрустированные блестками, в черных волосах пламенем горела рубиновая роза. Сквозь узкие прорези черной бархатной маски просвечивали искорками зрачки глаз.

— Узнаете, кто это?

— Наверное, вы.

— Это я так была одета в прошлое рождество на празднике в Майами, там было много почтенных дам, они шарахались от меня, как от чумы, — со смехом сказала она, любуясь своей фотографией, — Но все остальные были потрясены экстравагантностью моего костюма, парни бегали за мной толпами. На них смешно было смотреть. Один до того разгорячился, что в самозабвении слизывал пот с моего плеча во время танца. Я очень люблю, когда на меня смотрят мужчины. Мне приятно наблюдать, как возбужденные моим голым телом, они всем телом начинают трепетать от плотского возбуждения. Они шарят по мне глазами и чудится, будто на глазах у всей публики меня гладят по самым сокровенным местам, будто взгляды этих мужчин проникают в меня, как плоть в плоть. О, я упиваюсь этим и мне хочется в такие минуты еще больше раскрыться их взорам и отдаться одновременно всем.

Салина закрыла глаза и запрокинула голову, исступленно шепча:

— Как жаль, что люди ограничили себя пресловутой моралью, сковали себя навеки золотыми цепями нравственности и самое чудесное во всей вселенной назвали пороком. Ах, люди, люди, — вырвалось у нее. Она встала с дивана и подошла к окну.

Воцарилась неловкая тишина. Я не знал, что ответить ей на этот довод и водопад страсти и, чувствуя себя виноватым, уткнулся в журналы.

— Зачем мы с вами ушли от всех? — вдруг спросила она, — Там было скучно, а здесь еще скучнее. Боже! Как надоела эта скука! Как опротивел мир со всеми его мелкими, до смешного ничтожными людьми, с его никому не нужной целомудренностью и лживой нравственностью, а в душе у нее зловонный букет такого порока и разврата, что кажется, она сплошная багровая дыра, в которую чуть ли не каждый раз вниз головой бросаются мужчины. А эти безобразные псы, жаждущие вина и оргии, в минуты потрясения вдруг начинают громко вещать о морали, о нравственности, пренебрежительно говорить — шлюха, с которой вчера извивался в постели, вкушая сладости, которых ему никто, кроме женщин, не даст… Вы смотрите, в каких условиях мы живем, почему юбки должны быть до колен, а не ниже и не выше, почему я могу оголить почти всю грудь, но только не соски? Почему я на пляже могу ходить голая, а по городу обязательно одеваться с головы до ног? Чушь какая-то. Вот мне хочется сейчас раздеться, я хочу отдохнуть от тугого платья, но вы здесь и мне неудобно уже это делать, если вы не отвернетесь. Ну, что же вы молчите? Ответьте мне.

— Я с вами во многом согласен, но кроме сочувствия ничего сказать не могу. У меня это с кровью матери, еще из утробы. Мы, немцы, высоко ценим целомудрие и нравственность, для нас это не просто слова, а культура жизни.

— Ах, вы мелете чепуху! — перебила она меня, раздраженно отмахиваясь, Мы… Немцы… У вас не меньше проституток, чем во Франции, вы тоже толпами лезете смотреть голое ревю и печатаете миллионами порнографические фотокарточки, — теребя свой шелковый платок, она прошлась по комнате и подсела ко мне, — А все-таки, вы, немцы, необычный народ. В вас нет бесшабашной веселости и милого юмора французов, в вас нет шокирующей развязности американцев, нет культурной учтивости швейцарцев и раболепной лести арабов.

Салина сидела так близко ко мне, что я ощущал мелкую дрожь ее ног. Задумчиво уставившись в пространство, она молчала.

— Зачем вы мучаете себя такими нелепыми мыслями? — спросил я ее, как-то бессознательно опуская руку на ее колено. Она вздрогнула, как под ударом электрического тока, взглянула на меня, отодвинулась.

— Идите в гостиную. Я хочу побыть одна, — и как бы извиняясь, добавила, - Я от скуки совсем больна, а вы для меня неподходящее лекарство. Идите, и если Карл еще не уехал, шепните ему, чтобы он пришел сюда.

Мне хотелось ее избить, месить как тесто, меня душило бешенство. Мое самолюбие было растоптано ее острым изящным каблучком, и это требовало отмщения. Я сдержал свой порыв ярости, вяло пожал ее холодную руку и вышел. Проходя в дверь, я незаметно отодвинул гардину на окне так, чтобы образовалась довольно приличная щель. В дом я не пошел, а спрятался в ближайшем кусте. Через минуту, убедившись, что за мной не следят, я подошел к беседке и отыскал свою щель. В полумраке я едва различил фигуру Салины. Она сидела все на том же месте и в той же позе. Прошла минута, две, три. Она нетерпеливо взглянула на часы, потом прошлась по комнате почти до двери и вернулась к зеркалу. Потом она стала собирать журналы, подолгу разглядывая некоторые из них. Уложив журналы на место в шкаф, она посмотрела на часы и принялась расхаживать по комнате. Взглянув на дверь, она вдруг остановилась, с минуту подумала и стала раздеваться. Сняла платье и осталась только в очень маленьких трусиках, которые блестящей ленточкой прикрывали низ живота, она стала осторожно растирать оголенные груди, любовно разглядывая себя в зеркале. Покончив с массажем, она сняла туфли и чулки и забралась на диван. Долго укладывалась, выбирая позу и, наконец, затихла.

— Это она так ждет Карла, — мелькнула у меня мысль, от которой мне стало не по себе.

— Я для нее плохое лекарство, что она хотела этим сказать? Я стоял в смятении, не зная, что делать. Позвать Карла не позволяло самолюбие, а возвращаться к ней сейчас я не решался. Меня колотила нервная дрожь и неприятно замирало сердце. Чтобы успокоиться, я решил пройтись по аллее и выкурить сигарету. Когда я снова подошел к беседке, в ней было темно. Я испугался, а вдруг она ушла. И теперь у меня не было никакой возможности ее увидеть. Но я сразу сообразил, что она не могла никак уйти незаметно для меня, так как я шел по той дорожке, которая вела к дому. Я решил войти к ней и сказать, что Карл уехал, а потом будь что будет. Темнота придавала мне смелости. Как только я вошел, Салина, очевидно, повернулась к двери, под ней мелодично зазвенели пружины.

— Кто это? — шепотом спросила она. Я молчал. Бешеный стук сердца содрагал меня, как порыв ветра осину. Судя по молчаливому ответу, уже громче и с издевкой Салина сказала:

— Это опять вы?

— Да, я.

— Зачем вы пришли? Я вас не приглашала.

— Я пришел сказать, что Карл уехал.

— Да! А вы не догадались спросить у портье, когда произошло это ужасное событие?

— Нет, я никого ни о чем не спрашивал, — разозленный ее тоном, грубо ответил я, — И вообще, я вам не посыльный, если вам нужен Карл, идите и ищите его сами. Я хотел сейчас же уйти, но почему-то задержался.

— Вас очень рассердила моя просьба? — уже более дружелюбно спросила она.

— Я совсем не думала, что этим вас обижу. Извините меня, я звонила Карлу и он действительно собирался уехать. У него очень важные дела, но он сказал, что вас он не видел, хотя разговор мой состоялся через семь минут после вашего ухода. Я решила, что вы заблудились в саду. Вы теперь меня извините, я хочу спать. Это единственная возможность скоротать скучную ночь. Спокойной ночи.

Под ней снова зазвенели пружины и все затихло. Я стоял ошеломленный и раздавленный, не зная, что делать. Я не мог уйти от нее, меня как будто приковали к ней невидимой цепью. Я стал в уме поносить ее площадной бранью, пытаясь заставить себя возненавидеть ее, но тщетно. Я только еще более отчетливо понял, что полюбил ее той сумасшедшей любовью, которая рождается мгновенно и мучает человека всю жизнь. Динь-динь-динь — дискантом прозвенели часы на трюмо. Три часа ночи. Я стоял в угрюмом оцепенении и мрачно соображал: что делать? Мелькнула мысль броситься к ней и умолять о прощении, чтобы она позволила побыть с ней, чтобы я мог ее видеть. Теперь даже ее издевки казались мне малыми по сравнению с этим пренебрежительным молчанием. Созерцание ее стройного свежего тела доставляло мне почти плотское наслаждение. О! Чтобы хоть раз взглянуть на нее! Мне хотелось броситься к торшеру, включить свет, взглянуть на нее и убежать. Я не знаю, сколько времени я простоял в этой чернильной тишине, копаясь в своих мыслях. Салина ничем не проявляла своего внимания ко мне, будто меня не было. Я тяжело вздохнул.

— Это все еще вы? — спросила она. Я не ответил.

— Вы что, хотите меня караулить? Не стоит беспокоиться. Я никого не боюсь, а евнухов не держу, так как ненавижу целомудрие. Черт вас возьми! — вдруг закричала она.

— Вы либо убирайтесь отсюда, либо зажгите свет и сядьте, что вы стоите, как столб посредине комнаты? Этот окрик вывел меня из мучительного оцепенения. Я подошел к торшеру, нащупал шнур выключателя и включил свет. Салина сидела на диване, поджав к подбородку колени и диким злым взглядом пристально смотрела на меня.

— Бросьте мне халат, он лежит на шкафу. Теперь отвернитесь, я оденусь. В шелковом алом халате она выглядела еще стройней и тоньше.

— Дайте сигарету, — сказала она, присаживаясь на пуфик. Помолчали.

Только теперь я услышал звонкое тиканье часов, которое раньше не замечал. Стрелки показывали 3 часа 35 минут.

— Что же мы будем делать? — спросила она. Разговаривать с вами не о чем, а на большее…

— Помолчите, — попросил я, — дайте на вас посмотреть. Она очень удивилась, но замолчала, обиженно отвернувшись.

— Боже, какая вы чудесная! — невольно вырвалось у меня восклицание.

— Из какой сказки, какой волшебник вас добыл и подарил людям? Она улыбнулась и склонила головку, кокетливо посмотрела на меня из-под опущенных ресниц. Халат на ее груди чуть приоткрылся и мне стала видна пышная округлость мраморно-белой груди. У меня захватило дух и слова застряли в горле.

— Что же вы замолчали? Говорите! Говорите же… Мне это очень нравится.

— Что говорить? — продолжал я, съедая ее взглядом. Разве можно высказать словами то очарование, которое вы излучаете, которое греет, обжигает и ослепляет все вокруг? Она заметила, что я смотрю на ее грудь, но не захлопнула ворот халата, а только прикрыла глаза и опустила руки, отчего он еще больше распахнулся, обнажая белую полоску живота с темной впадинкой на пупке. Я не выдержал и, порывисто вскочив с пуфа, приник губами к ее полуоголенной груди. Она вскрикнула и оттолкнула меня, стремительно отскочив в сторону.

— Не надо! — прошептала она.

— Не надо! В этом восклицании не было ни гнева, ни укора, ни мольбы. И я понял, что она горит тем же желанием, что и я. В каком-то диком исступлении, не сознавая, что делаю, что говорю, я протянул к ней обе руки и прошептал:

— Ну, покажи мне ее и я не прикоснусь к ней, я только буду смотреть. Кинь мне эту подачку. Я умоляю тебя! Ее глаза загорелись, красивые крылья прямого носа затрепетали и сузились, она издала тихий протяжный стон и как будто против своей воли, как загипнотизированная, раздвинула в стороны халат. Оба полушария ее грудей, глянцево отсвечивающие белизной, с маленькими и темными сосками, покачнулись и замерли, призывно выставленные мне навстречу. Сладостная истома подкосила мне ноги и я чуть не упал. Конвульсии содрогнули тело.

— Салина, милая, я люблю тебя, — прошептал я, не сводя с нее глаз.

— Говори, говори, не умолкай! — задыхаясь, прошептала она и закрыла ресницами глаза.

— Покажи мне еще кусочек твоего очаровательного тела, чтобы я мог на всю жизнь унести в памяти это сказочное видение! Она выставила из халата одну ногу.

— Хватит?

— Нет, нет! — закричал я.

— Еще.

— Ну что же еще? Я тебе почти вся показалась.

— Я хочу видеть твой животик, твои руки, твои плечи, хочу взглядом лобзать твой стан, твои бедра, все и все, все…

— Ох! Как ты обжигаешь меня своими словами, — ответила она с дрожью в голосе.

— Я покажусь тебе вся, только подожди минутку, а то я умру.

— Я не могу ждать. Я хочу видеть тебя.

— Ну, смотри… — и с этими словами она сбросила с плеч халат и он упал на пол, окружив багряным ореолом ее ноги. Я невольно зажмурился, как от яркого луча, так очаровательно красива и мила была Салина в наготе.

Только маленькие атласные трусики прикрывали от меня остатки еще не познанного ее тела. Я задержал на них свой взгляд, пытаясь угадать, какие прелести скрыты там. Салина поймала мой взгляд.

— Ты хочешь видеть и это?

— Да.

— Так сразу… Я не могу…

— Давай я помогу тебе.

— Нет, не надо… Я сама… Отвернись…

— Я не могу отвернуться, я не могу ни на миг расстаться с тобой.

— Ну хоть закрой глаза, — взмолилась она.

— Нет, не могу.

— Ну, тогда подожди немного…

— Я не могу ждать. Я сгораю от нетерпения.

— Сейчас. Не сводя с меня глаз, наполненных сладострастной влагой, она стала шарить рукой по бедру, ища замок змейки.

— Сейчас… — шептала она, — сейчас… Наконец, тихо треснула змейка и трусы упали к ее ногам. Она тихо вскрикнула и, как будто пронзенная в самое сердце моим взглядом, как подкошенная упала на пол. Я подбежал к ней. Она была бледной, капельки испарины мелким бисером покрывали ее лоб и щеки. Я схватил ее на руки и отнес на диван. Пока она не пришла в себя, я торопливо шарил по ней рукой, сладостно ощущая нежное голое тело. Мягкая выпуклость ее лобка была гладкой и чистой, без единого волоска. Это придавало ей неземную красоту античной фигуры. Она была божеством и все, на что я мог решиться по отношению к ней, это трогать ее тело рукой, чтобы убедиться и убедить свое сознание в реальности происходящего. Салина открыла глаза и испуганно вскрикнула, прикрыв грудь рукой:

— Ты ничего со мной не сделал?

— Ничего, — ответил я, еще не поняв вопроса. Она облегченно вздохнула и улыбнулась.

— Милый мой, ты прелесть, — прошептала она и погладила своей мягкой рукой мою пылающую щеку.

— Подай мне халат, я мерзну. Я подал ей халат и пока она одевалась, сидел рядом на диване, с сожалением глядя, как под плотной тканью постепенно скрывается прелестное тело Салины.

— Ты огорчен тем, что я одеваюсь? Ну, не надо. Я теперь твоя. Как только я согреюсь, я снова разденусь для тебя и ты сможешь смотреть на меня сколько захочешь. О! Давай немного выпьем, я уже совсем трезвая. А ты?

— Я тоже. Но где мы возьмем вина?

— У! Этого добра здесь сколько хочешь! — воскликнула она и, подбежав к книжному шкафу, извлекла бутылку коньяка.

— Будешь это или лучше виски?

— Давай это. Мы выпили по бокалу и Салина спрятала бутылку.

— Хватит, я не люблю пьяных. Ты ведь тоже не хочешь, чтобы приятные воспоминания этой ночи потонули в пьяном угаре?

— Ну, конечно. Иди ко мне, я тебя поцелую.

— Только не сильно. В губы.

— Хорошо. Она подошла ко мне и, положив свои руки мне на плечи, запрокинула голову, подставив губы для поцелуя. Я приник к этим пухлым, кроваво-красным подушечкам, чувствуя, как они шевелятся под кончиком моего языка, затрепетав от сладостного упоения. Мы чуть не задохнулись от захватившего нас счастья. Моя рука попала под халат и, обняв тонкий, гибкий стан, я прижал ее к себе, чтобы она почувствовала во мне мужчину. Второй рукой я стал гладить ее грудь и теребить соски. Салина вяло и бессильно сопротивлялась, тихонько вскрикивая:

— Ой, что ты делаешь… Не надо! Но моя рука уже гладила и мяла упругую мякоть ее лобка, а указательный палец погрузился в обильно увлажненный "Грот любви". Салина задыхалась. Тело ее извивалось в сладостных конвульсиях, она едва вымолвила:

— Я не могу больше стоять. Идем на диван… Подхватив ее на руки, я перенес Салину на диван, распахнул халат и в безумном порыве страсти стал исступленно целовать розовое, вздрагивающее тело. Салина прикрыла ладонью свой лобок, не допустив туда мои губы. Я поцеловал руку, милая девочка опять была близка к обмороку и, чтобы дать ей придти в себя, я прекратил свои лобзания. Постепенно она успокоилась, открыла глаза и тихо спросила:

— Что же ты?

— Сейчас! Я быстро разделся догола. Она пристально следила за мной с восхищением. Затем я лег рядом с ней и ощутил, как трепетная дрожь сотрясает ее тело.

— Салина, милая, только не теряй рассудок, — шептал я ей, осторожно раздвигая ее ноги.

— Я попробую, ты осторожнее. Это все так приятно, но у меня мутнеет разум… Я хочу почувствовать все… Осторожнее… С предельной осторожностью, давая ей возможность привыкнуть к каждому новому ощущению, я пробирался к драгоценному сокровищу. Салина нервно вздрагивала и бессознательно порывалась меня остановить. Она схватила мою руку, но не отталкивала ее от себя, а задерживала на том месте, до которого я добрался. Я нежно уговаривал ее, выбрасывая слова между поцелуями, она отпускала мою руку, и я упорно двигался дальше. Наконец, я благополучно перелез через нее, устроившись между ее широко раздвинутыми ногами.

Но как только наши члены вошли в соприкосновение, Салина вскрикнула и закатила глаза, ее тело дернулось и затихло. Мертвенная бледность покрыла ее щеки, дыхание стало едва заметным. Я решил подождать и, не покидая достигнутых позиций, стал нежно массировать ее грудь левой рукой. Очень медленно Салина приходила в себя. Дыхание становилось ровнее и глубже, щеки розовели, дрогнули веки и ее глаза открылись. Она посмотрела мне в глаза и вдруг сказала:

— Уйди, я не хочу тебя.

— Что с тобой? Милая, чем я тебя обидел?

Она оттолкнула меня от себя и отскочила на другой конец дивана, прижавшись спиной к стене.

— Уходи, уходи! Ты гадкий, противный урод. Я не хочу видеть тебя ни одной секунды, — злобно сказала она, закрыв лицо руками.

— Но что я сделал? Объясни!

— Ничего не хочу объяснять. Уходи вон. Сейчас же.

— Я не уйду, пока ты не скажешь, в чем дело, — настаивал я, злясь за это нелепое недоразумение.

— Я сейчас вызову человека и он вышвырнет тебя голого на улицу, воскликнула она и потянулась к кнопке звонка.

— Постой! — я перехватил ее руку, — ты оскорбляешь меня незаслуженно. Я не сделал ничего недозволенного.

— Ты взял меня, когда я была без сознания.

— Нет. Клянусь богом, — закричал я, отступая от нее.

И это восклицание было настолько искренним, что Салина сразу поверила мне без дальнейших доказательств.

— Я верю. Милый, как хорошо, что судьба послала мне награду за все то, что я испытала. Я теперь никогда в жизни не расстанусь с тобой и ты никуда уже не уедешь. Она нежно прильнула ко мне, целуя лицо, плечи и грудь.

— Боже мой, как я благодарна всевышнему за тебя. Ты хочешь меня? Бери, я твоя. Навеки. Но только, милый, осторожно, я хочу чувствовать тебя в себе.

— Я буду осторожен.

Все началось сначала. Медленно и осторожно я лег на нее и слегка надавил своим членом на мягкие губки любви, чувствуя, как они сами собой раздвигаются. Салина задрожала и вцепилась в меня руками. Она вскрикнула от боли и перестала болезненно дрожать. Взгляд ее глаз стал вызывающе спокоен.

— Ну… Дальше… — сказала она и нетерпеливо двинула бедрами.

Я надавил телом и мой член нырнул в горячую пропасть сумасшедшего удовольствия. Я уже не помню, что я делал и как. Смутно, как во сне, я представляю себе изгибы белого упругого тела, рычание и стон двух жертв любви. Потом все пропало в сладостном безумии. Когда я очнулся, Салина уже сидела около меня и своей нежной маленькой ручкой гладила мой живот. Сквозь щели, оставленные мной ночью, пробивался яркий луч солнца.

— Я думала, что ты умер, — с дрожью в голосе сказала Салина. — ты видишь, я оказалась впервые в жизни сильнее мужчины. Я чувствовала тебя всего до конца, я даже рассмотрела сок, который ты в меня влил. Он очень смешан с моим. Хочешь, я и тебе покажу? Она спрыгнула с дивана и, взяв со стола розетку, поднесла к моим глазам.

Там мутными отблесками трепетала густая жидкость.

— Здесь ты и я вместе, — восторженно прошептала Салина. — я буду хранить это всю жизнь. Мы теперь муж и жена. Я никогда не отпущу тебя от себя ни на минуту. Тебе не нужны будут никакие женщины, я их всех заменю одна. Я таял под наплывом бурного счастья. Созерцая голую Салину, я еще раз убеждался в совершенстве ее милой и нежной красоты.

— Сали, я должен все-таки уехать в Кельн, — виновато сказал я.

— Нет, никогда, — в ее глазах сверкнул гнев.

— Но, милая, не нужно сердиться. Это от меня не зависит.

Меня послали с очень важным поручением фирмы. Дело особой секретной важности, невыполнение которого грозит мне смертью.

Ты хочешь, чтобы меня убили? Я взглянул на часы. Было 7 часов 20 минут. Оставалось не многим более двух часов до отхода парохода. Я быстро оделся, расцеловал свою новую чудесную жену и бросился в гостиницу. Проводить меня к пароходу она не пришла. Я напрасно прождал у трапа до отхода. Я не знал, что с ней случилось и до сих пор не могу поверить, что она меня обманула. Но это была последняя встреча с земной женщиной, с которой я жил и которая оставила в моей памяти неизгладимое впечатление. Судьба, очевидно, послала мне ее для того, чтобы показать, как ничтожны были ее сладости по сравнению с тем, что готовили мне женщины-карты. Незнакомец был совсем пьян. У него заплетался язык и голова склонилась к столу в неодолимой дреме. Меня тронул его бесхитростный рассказ, и я решил во что бы то ни стало узнать, что было дальше. Но он ничего не мог сказать, он почти спал. Я быстро написал записку, в которой сообщил свой адрес, имя и фамилию, завернул в нее несколько долларов и сунул ему в карман.

ГЛАВА 3

Утром мы должны были отплыть в Лондон, но из-за обнаруженной поломки лопасти правого винта наше пребывание в Амстердаме затянулось на несколько дней. Меня это нисколько не огорчило. Мне не терпелось услышать продолжение сказочной истории незнакомца и, я уже собирался отправиться в бар, как меня окликнули с палубы. Я вышел.

— Вас ожидает у трапа какой-то оборванец, — сообщил мне матрос.

Я глянул через борт и увидел своего ночного рассказчика, приветливо помахал ему рукой. Он мне ответил тем же. Я сошел к нему. Мы пожали друг другу руки как друзья.

— Извините, — сказал мой новый знакомый, — я вчера перепил. Хорошо, что вы оставили свой адрес, а то бы я потерял вас! А мне хочется рассказать вам всю историю до конца, вы очень хороший слушатель.

— Если вы не возражаете, — сказал я ему, — то мы захватим с собой моего друга Дика, он приличный парень, канадец. Мы отправимся в какую-нибудь гостиницу.

Там за бутылкой хорошего вина вы нам поведаете остальное, хорошо? Он немного подумал и согласился. Я сбегал за Диком и через несколько минут мы втроем заняли небольшой уютный номер в тихой портовой гостинице. После двух рюмок доброго коньяку Рэм — так звали хозяина карт — продолжил свой рассказ. — Небольшой, но быстроходный французский электроход "Святой Августин" понес меня прочь от лучезарного берега Алжира и от моей чудесной любви. Невыразимая тоска и предчувствие чего-то недоброго щемили мне сердце. Ни на секунду я не мог забыть Салину и все время вспоминал до мельчайших подробностей свою прошедшую ночь. Слезы обиды и ревности туманили мне глаза. Стоя на корме, я напряженно всматривался в удаляющийся берег в надежде увидеть хоть мельком милую сердцу фигуру очаровавшей меня женщины. Берег скрылся в знойном мареве, но я еще долго видел его неясные очертания, рожденные моим воображением. Запершись в своей каюте, я решил никуда не выходить, пока не прибудем в марсель. День прошел в мучениях. Вечером я вышел прогуляться на палубу. Была чудесная погода. Все высыпали наверх. Я смотрел на разнаряженных женщин и все они казались мне бесцветными и неинтересными. Мысли мои были полны Салиной. Я был болен ею. В половине двенадцатого я вернулся в свою каюту и, не раздеваясь, лег на диван. Я, кажется, задремал. Очнулся от стука в дверь.

— Кто там?

— к вам женщины, — ответил из-за двери мужской голос. Я не хотел видеть никаких женщин, но не отвечать было невежливо, за стеной приглушенно звучали голоса. Я открыл дверь и в изумлении попятился назад. Передо мной во всем блеске своего великолепия стояла, горделиво выгнув стан, дама, как две капли воды похожая на червонного туза.

— Можно к вам? — спросила она, лукаво улыбаясь.

Молчаливым жестом я пригласил ее войти. Дама поблагодарила кого-то за дверью и вошла.

— Вы уже спали? — она сняла с лица белую кисейную маску и бросила ее на стол.

— Так рано ложатся спать только от скуки. Вам скучно?

— Да, мне скучно, — не совсем вежливо ответил я, стараясь не смотреть на нее.

Меня раздражал этот маскарад. Я был совершенно уверен, что все это подстроено и не допускал мысли, что она действительно женщина с карты.

— Кто ты такая?

— Я? — Она окинула меня взглядом и, закинув руки за голову, приняла такую позу, что я больше уже не сомневался.

— Я туз червей! — спокойно ответила она.

У меня помутилось в глазах. Что за наваждение?

Неужели индус говорил правду? Может быть, это сон? Я ущипнул себя за руку. Стало больно. И чем больше я сознавал реальность происходящего, тем сильнее обволакивало смутное предчувствие какого-то несчастья. И, несмотря на неземную красоту ночной посетительницы и ее необычный, вызывающий наряд, я, кроме чувства страха, ничего не испытывал. Она подала мне руку.

— Давайте познакомимся. Как вас зовут?

Я побоялся дать ей свою руку и еще больше отошел от нее, но имя свое назвал.

— Что с вами?

— Удивилась она.

— Чем я вас так напугала? Может быть вы думаете, что я неодушевленная статуя и холодна, как лягушка? Вы ошибаетесь. Дайте вашу руку и я докажу, что моя горячей вашей. Прикоснитесь к моей груди и вы почувствуете, как бьется мое сердце. Поцелуй меня и ты поймешь, что я женщина…

— Ну, что же ты?

— Не надо.

— Вам нездоровится? Вы бледны! У вас что-нибудь случи- лось дома?

— Нет, ничего. А впрочем, может быть и случилось.

Она села на диван и с состраданием посмотрела на меня.

— Бедный, чем же вам помочь? Выпейте вина, оно хорошо очищает голову от посторонних мыслей.

— Послушайте, — обратился я к ней, стараясь быть повежливей. — вы не могли бы быть настолько любезны, чтобы покинуть меня. У меня нет никакого желания кого-нибудь видеть, тем более женщину.

Она удивленно вскинула брови и милая улыбка слетела с ее губ.

— Ну, что же, будем сидеть так? — тихо спросила она.

Я взглянул на нее… И содрогнулся от захватившей меня страсти.

Она лежала на диване голая, закинув ногу на ногу, прямо в туфлях и кончиками пальцев теребила соски своих грудей. Только приоткрытые глаза и полуприоткрытые губы без слов говорили о том удовольствии, которое она сама себе доставляла.

— Что вы делаете? Вам, вам не стыдно? — Воскликнул я, не в силах больше созерцать это.

Она повернулась ко мне и посмотрела удивленными глазами.

— Вы сказали — стыдно? Это вы мне? — она села на диван и приняла вызывающую позу, выставив мне навстречу маленькие, но упруго торчащие груди с заостренными сосками.

— Вам не стыдно кушать сладости? Вам это приятно. Почему же мне может быть стыдно? Мне приятно.

Нисколько не смущаясь, она погладила свою грудь, руки ее скользнули на живот, затем плавно прошлись по бедрам и соединились на лобке. Она сама себе раздвинула руками ноги, и я с ужасом сознавая, что теряю самообладание, приник взглядом к узкой плотной щели с розовыми пухлыми губками. Но это продолжалось одно мгновение. Она тотчас же сжала ноги и встала с дивана. Стройная, изящная, блистая какой-то особенной женственностью и грацией, она прошлась по комнате и остановилась возле меня. От нее исходил пьянящий аромат свежего душистого тела. Каждая мельчайшая деталь ее груди, плеч, рук, бедер и очертания стройных красивых ног составляли единую непостижимую гармонию и очаровывали бесхитростной простотой. В ней не было ничего сверхъестественного и вместе с тем она была необыкновенно хороша. Я не удержался и протянул руку, прикоснулся к ее ноге чуть выше колена. И это было тем рубежом, переступив который я потерял всякую связь с земными женщинами, они просто перестали для меня существовать. Они были искаженным отражением вот этой истинно величественной красоты. Она подхватила мою руку своей теплой мягкой рукой и, опустившись на колени, прильнула к ней губами. Постепенно моя рука оказалась на ее груди и я, уже растеряв остатки самообладания и вчерашней влюбленности, в диком исступлении мял нежную грудь очаровательной женщины, чувствуя, как она трепещет под моими ласками. Второй рукой я гладил ее плечи, спину, ощущая необыкновенный бархат плотно сбитого тела. Она стала постепенно подниматься с пола и мои руки поплыли вниз по ее телу, на мягкий живот и округлости бедер. Я целовал и целовал, как сумасшедший, все, что попадалось под мои губы, и дрожь ее тела передалась мне, захлестнув страстным порывом непреодолимого желания. Я сунул свою руку ей между ног, и она присела, раздвинув их в стороны, освобождая мне дорогу. Густые горячие потоки слизи обволокли мою руку, палец сам собой скользнул в полуоткрытые губы влагалища, и я, зверея от плотского вожделения, подхватил ее на руки. Мы бросились на диван. Наши тела сплелись в совершенно непостижимую комбинацию и я не мог понять, соединились наши плоти или нет. Но мне было невыразимо приятно. Она обняла меня своими горячими руками и, шепча слова ласки, целовала губы, обдавая жаром порывистого дыхания. Она совершала своим телом плавные волнообразные движения, прижимаясь ко мне то животом, то грудью. Ноги она забросила ко мне на спину, и я чувствовал легкое покалывание ее каблуков. Но вот она сняла одну руку с моей шеи и просунула между нами, осторожно, двумя пальцами взяла мой член. Нежно помяв головку, она двинула его в себя, и я почувствовал, как он медленно стал погружаться в горячую мягкость ее тела. И как только он дошел до конца, невыносимое наслаждение обрушилось на меня горячей волной и утопило в жгучем безудержном водовороте удовольствия. В ту же секунду задрожало и тело моей партнерши. Она издала громкий протяжный стон и затихла. С минуту мы лежали, не двигаясь. Потом она спрыгнула с дивана и, лукаво улыбаясь, спросила:

— Ты доволен?

— Да очень! — я тоже встал и застегнул штаны.

Она с укором посмотрела на меня.

— Почему же ты не раздеваешься? Тебе стыдно?

— Нет, не стыдно. Но теперь как-то несвоевременно это делать.

— И совсем нет, раздевайся, — она подошла ко мне и стала снимать с меня пиджак.

Я быстро разделся догола. Она повела меня к столу и, усадив в кресло, пристроилась на коленях.

— Пока ты не набрался сил, поласкай меня руками, — она сняла со своих волос широкий веер из страусовых перьев и стала обмахиваться.

Я стал целовать соски ее грудей и нежно тереть пальцами бутон страсти между ног. Она вздрогнула и, глядя на меня восхищенным взглядом, теребила мои волосы. Вот такую историю, в правдоподобности которой я не сомневался, она мне тогда повещала:

— "В Индии есть один чудесный художник. Сила его воображения настолько велика, что он рисует без натуры, создает неповторимые шедевры. И вот ему один богатый англичанин дал заказ нарисовать 53 красивых женщины для карт. Он принялся за работу и вскоре на его мольберте появилась первая красавица — я. Красота моя была настолько естественна и неотразима, что он влюбился в меня и стал просить бога, чтобы он оживил неодухотворенную картину. Тот внял его мольбе. Я проснулась однажды в его мастерской и долго не могла ничего понять. Я прошлась по комнате, разглядывая чудесные картины и незаметно для себя вышла из комнаты в какой-то темный узкий коридор. До меня донеслись голоса и я пошла на звук. Я увидела светлую щель и догадалась, что это дверь, толкнула ее и она открылась. Я оказалась в комнате, бедно, но со вкусом обставленной. За столом сидел художник и какая-то женщина. Они оба удивленно и испуганно посмотрели на меня, не в силах понять, откуда я взялась. Женщина первая пришла в себя и грубо спросила: "Кто ты? Что тебе здесь надо?" Я сказала, кто я, и художник, ошарашенно выпучив глаза, лишился чувств. Женщина вытолкала меня за дверь и крикнула, чтобы я больше не появлялась. Я вернулась в мастерскую и там, пристроившись на маленьком грязном табурете, стала осматривать себя с ног до головы. Я никак не могла сообразить, как снимается эта длинная юбка. После долгих упорных поисков я нашла маленькую серебряную пуговицу, она легко отстегнулась и юбка скользнула вниз. Я увидела свои стройные ноги, обутые в черные лакированные туфли на тонких высоких каблуках, чему я очень удивилась, как я могла на таких ходить. Белая шелковая лента, прикрывающая мою грудь, снималась очень просто, и я долго не могла понять, зачем у меня в голове такой букет перьев и почему рот прикрывает кисейная маска. Я осталась довольна собой и когда первое любопытство прошло, почувствовала какое-то смутное, непонятное желание", — она засмеялась и стала болтать ножками.

— А теперь давай я тебя полижу, — сказала она мне, когда я опустил ее на пол.

— А как?

— Ты ложись на диван, а остальное предоставь мне.

Я послушался. Она села у меня в ногах и, нагнувшись, стала кончиком языка лизать соски моей груди. Едва ощутимое чувство трепетной сладости разлилось по моему телу. Чтобы не оставаться в долгу, я принялся мять ее груди, пощипывать соски и гладит руки.

Медленно росло опьяняющее возбуждение, прорываясь все более и более сильными взрывами душераздирающей сладости. Я снова пришел в неистовое возбуждение и, схватив ее за талию, потянул к себе. Она опустилась грудью на мою грудь и, широко раздвинув в стороны ноги, направила своей рукой мой член себе во влагалище и, когда он достиг предела, она резко выпрямилась, согнув ноги в коленях.

Теперь она сидела на мне, слегка выгнув стан, и я отлично видел, как мой член торчит из ее тела. Она раздвинула пальцами губы своей щели и сказала:

— Положи сюда свою руку, так будет и тебе и мне приятнее. Я сделал так, как она сказала. Я мял лобок и щекотал клитор, она тихонько подвывала, корчась на мне, как от дикой боли. Это продолжалось долго, пока, наконец, я кончил, ущипнув ее за живот. Она дико вскрикнула и тут же забилась в судорогах, изливая на меня обильные потоки своего нектара. Изможденный до предела, я лежал на диване, не в силах пошевелиться, а она спрыгнула на пол, свежая и бодрая, как ни в чем не бывало и, мельком взглянув на часы, с ужасом прошептала:

— О, боже! Уже конец!

Напуганный ее восклицанием, я вскочил с дивана и подошел к ней. Она молча указала мне на часы. Было 5 часов 58 минут.

— Что это значит?

— Еще две минуты и мы расстанемся навсегда, — ее голос дрогнул и на глаза навернулись слезы.

— Ласкай меня, скорей ласкай! — воскликнула она и кинулась на диван.

Она села, поджав под себя ноги, раздвинув их в стороны, и я принялся тереть ей клитор так неистово, что через несколько секунд она задрожала от наслаждения. Плача, смеясь и стоная, она шептала слова любви, слова прощания, которые разрывали мне сердце. Я тоже почувствовал слезы на своих щеках, мы душили друг друга поцелуями и истязали себя остервенелыми ласками. И вдруг она исчезла. Я провалился грудью на диван. Разбитый и уничтоженный, я сел. У меня еще горели руки от жара ее тела. В воздухе стоял аромат ее духов, смешанный с запахом нашей плоти, но ее уже не было. Она исчезла. Я свалился на подушку и уснул мертвым сном.

Он умолк, глядя куда-то в пространство мечтательным взглядом. Потом опрокинул в рот стакан коньяку и зажмурился.

— Я устал и хочу спать, — прошептал он, — приходите вечером, я расскажу, что было дальше. Мы простились с ним и вышли. Дик заплатил за номер на неделю вперед и сказал портье, чтобы человека, который остался там, ничем не беспокоили. Потрясенные его рассказом, мы долго шли молча. Потом Дик прищелкнул языком и сказал:

— Вот ведь везет человеку!

Я с сожалением посмотрел на него.

— Глупец, это его трагедия.

ГЛАВА 4

К семи часам вечера мы с диком вернулись в гостиницу. Рэм уже встал и старой надломленной бритвой заканчивал скоблить бороду. Он не снял ее совсем, а только подровнял и теперь выглядел моложе. Руки его стали чище и под ногтями уже не чернели полоски грязи. Он радостно встретил нас и, убрав со стола свои бритвенные принадлежности, поставил бутылку коньяку.

Официантка принесла ужин, и он посмотрел на нее хоть и не дружелюбно, но без злобы и даже помог расставить на столе тарелки. Мы все сели к столу, выпили, и Рэм стал продолжать свой рассказ.

— Я проснулся только в три часа дня. В первое мгновение я вспомнил происшедшее ночью как сон, но увидев белые пятна на ковре, на кресле и на диване, понял, что это происходило наяву. Я оделся и вышел на палубу. Пароход подходил к Марселю. Уже были видны портальные краны и густой лес мачт стоящих в порту кораблей. На пароходе царила суета сборов. Я вернулся к себе в каюту, быстро уложил вещи в дорожный чемодан и сел к иллюминатору. На душе было пусто и легко. Ничто не волновало меня. Я не ощущал потери Салины и радости возвращения домой. Из Марселя я вынужден был отправиться поездом, чтобы не оказаться в неловком положении с очередной дамой, в присутствии которой я не сомневался. Я взял отдельное купе. В пять часов вечера поезд Марсель-Кельн отошел от перрона и помчался на север. Я сидел один в купе и просматривал свежие газеты, которые купил на вокзале. Но даже происшествия, из-за которых я только и покупал газеты, меня не интересовали. Мне было скучно. Я сходил в ресторан, выпил немного вина и, захватив с собой бутылку рома, вернулся в купе.

Медленно тянулось время. Стрелка часов едва двигалась. Час превратился в томительную вечность. Я достал из чемодана карты и стал их пересматривать. Tуз червей был для меня не картинкой, а фотокарточкой любимой женщины. Я попытался представить себе встречу с какой-нибудь другой из милых красоток, но воображение не создало ничего интересного. Закончив просмотр карт, я положил их на столик у окна, и, страдая от безделья, задремал. Проснулся от тишины. Поезд стоял на какой-то станции. Я выглянул. Прямо передо мной на перроне светился циферблат часов — без пяти двенадцать.

— Надо приготовиться, скоро придет очередная женщина.

Я поставил на стол бутылку и приказал проводнику достать какой-нибудь закуски. К двенадцати все было готово. Я посмотрел на часы, отстукивающие последние минуты. И как только стрелки сошлись, одна из карт с нежным звоном шлепнулась на пол и на этом месте из ничего выросла женщина. Она была высока ростом, с золотистыми волосами, повязанными шелковым зеленым платком. На ней была желтая блузка, как кольчугой прикрытая шерстяной накидкой, и малиновые атласные штаны, плотно облегавшие ее стройные ноги до колен. Штанины оканчивались рваной бахромой, которая не служила признаком ветхости ее наряда, он весь отдавал магазинной новизной. Зеленый глянцеватый пояс с двумя ремешками-застежками туго перехватывал ее узкую талию. В левой руке она держала саблю, вставленную в красные ножны с кисточками. Я с нескрываемым любопытством смотрел на нее, ожидая, что она будет делать. Будто только что проснувшись от глубокого сна, она сладостно потянулась, разведя в стороны руки и, заметив свою саблю, выругалась:

— Вот, дьявол, надоумил его дать мне эту дубинку.

Она бросила саблю на пол и повернулась ко мне.

— Ах вот что! Здесь есть мужчина! А я думала меня здесь ожидает одиночество. Привет, парнишка! Где это мы? Уж не в поезде ли? Забавно!

Болтая без умолку, она прошлась по купе, потрогала руками все, до чего могла достать, заглянула в уборную и, удовлетворенная осмотром, вернулась к столу.

— Ну, что же, вполне приличная комната. О, я вижу вино. Вы хотите со мной выпить?

Она бесцеремонно откупорила бутылку и разлила ром в два бокала.

— Пейте! — не дожидаясь, пока я возьму свою рюмку, она чокнулась и залпом выпила.

— Ого! Что это? Ах, ром! — она прямо с тарелки руками хватала устриц и бросала себе в рот. Я был ошеломлен ее бесцеремонностью и молча сидел на своем месте, не спуская с нее любопытного взгляда.

Прожевав устриц, она вскочила.

— Послушайте, у вас не найдется иголки с ниткой?

Я отрицательно покачал головой, выпил свой ром и подсел к ней на диван.

— Зачем вам иголка?

— Как зачем? Что, по-вашему, я буду ходить в таких рваных штанах?

Она аккуратно подвернула бахрому внутрь.

— Ну ладно, сойдет и так. Давайте выпьем еще.

Я обнял ее за талию и нежно привлек к себе.

— Сними свои штаны совсем.

Она разлила ром и, поставив бутылку на место, с размаху шлепнула меня левой рукой по щеке. Я отскочил в другой конец дивана.

— Что я вам, уличная девка? — гневно смерив меня взглядом, сказала она, сядьте на свое место.

Сгорая от стыда, я безропотно пересел на свой диван. Она подала мне рюмку.

— Выпьем за наше знакомство.

— Ничего себе знакомство, — подумал я, потирая щеку. Поезд стал замедлять ход. В окне замелькали огни станционных построек.

Торопливо проглотив ром, она вскочила с дивана и схватила меня за руку.

— Пошли погуляем по перрону.

— Но… Ведь вы не одеты! — смущенно сказал я, указывая на ее штаны.

— А, не беда, — она взглянула на окна и радостно воскликнула:

— О, сейчас у меня будет шикарная юбка, — с этими словами она сорвала шелковую репсовую занавеску и обернула вокруг себя, получилась юбка, плотно обтягивающая ее бедра. Она была коротка, выглядывали кончики штанов.

— А я их сниму.

Она быстро сорвала штаны и прямо на голое тело навернула материю, укрепив ее на талии поясом.

— Я готова, пошли.

Поезд уже подошел к перрону. Я взял ее под руку и мы вышли из купе. В коридоре я пропустил ее вперед и только теперь заметил, что она идет босиком. Не долго думая, пока нас еще никто не видел, я схватил ее за руку и увлек обратно в купе. Ничего не понимая, она возмущенно воскликнула:

— Что это значит? Вы забываетесь, любезный!

— Извините, но вы, очевидно, забыли, что на ногах у вас ничего нет.

Она взглянула на свои босые ноги и присвистнула.

— Достаньте мне туфли! — тоном, не терпящим возражений, приказала она.

— И постарайтесь на высоком каблуке.

В Алжире я купил оригинальные туфли из змеиной кожи для своей жены. Теперь бросился их искать. Пока я рылся в чемоданах, моя дама стояла у окна и нетерпеливо барабанила по стеклу пальцами. Наконец, я отыскал нужное и бросил к ее ногам пару новых красивых туфель. Она взглянула на них и молча протянула мне ногу. Потом вторую. Она прошлась по купе, посмотрелась в зеркало и одобрительно кивнула, щелкнув пальцами.

— Превосходно! Теперь пошли.

Мы вышли на перрон, по которому суетливо шныряли пассажиры нашего поезда, отъезжающие и носильщики. Мой "Червонный король", а это был именно он, величавой походкой королевы шествовал рядом со мной по перрону, критическим взглядом оценивая проходящих мимо мужчин. Ее красота и необычайная нежность скоро привлекли всеобщее внимание. На перрон выбегали люди, главным образом мужчины, чтобы хоть мельком взглянуть на нее. Некоторым она мило улыбалась, некоторым кокетливо строила глазки, а одному даже подмигнула. Тот завертелся на месте волчком и бросился к цветочному киоску. Он поднес моей даме огромный букет астр, в надежде получить что-нибудь большее, чем намек. Но она равнодушно приняла цветы и сказала:

— Рэм, дай этому мальчику несколько франков.

"Мальчик" отлетел в сторону от нас, как ужаленный. На перрон вышел уже не молодой, но бравый начальник станции в высокой форменной фуражке и приготовил жезл, чтобы дать отправление поезду. Мы поравнялись с ним и моя дама, любезно улыбнувшись, кивнула ему головой. Старик вытянулся, как солдат на учении и, приложив руку к козырьку, расплылся в подобострастной улыбке. Не сводя глаз с моего короля, он двинулся за нами, позабыв, зачем вышел на перрон. Меня забавляло все это и в то же время червячок ревности будоражил нервы. Я попытался увести ее в вагон, но не тут-то было. Она смерила меня пронзительным взглядом и, властно указав рукой на буфет, сказала:

— Сбегайте и купите мне конфет, только получше.

Помня, что время отхода поезда уже прошло, я затрусил к буфету, опасаясь опоздать. Когда я вернулся к ней, то нашел ее в окружении нескольких молодых людей, мило беседующей с начальником станции. Кокетливо строя старику глазки, она говорила ему таинственным полушепотом:

— Я не шучу с вами. Вы мне действительно нравитесь. Вся эта зеленая молодежь непостоянна и ветрена. Для них женщина — игрушка. Но солидные люди вашего возраста способны оценить женщину и быть верны ей до гробовой доски. Она вдруг улыбнулась и, лукаво прищурив глаза, оглядела молодежь:

— Тем более, что гробовая доска у вас под рукой и вам недолго придется терпеть муки ревности.

Все прыснули в кулак от ее шутки. А начальник станции, ошалело вытаращив глаза, изобразил на своем лице жалкую плаксивую улыбку. Вдруг она заметила меня, кивнула всем на прощание головой и, подхватив меня под руку, потащила в вагон. Уже со ступенек она обернулась и крикнула начальнику станции:

— Дедушка, отправляй поезд, я уже села в вагон, — только теперь старый ловелас пришел в себя и, схватившись за голову, помчался к паровозу. Через полминуты мы тронулись. Мимо нас проплыл конец перрона с унылой фигурой начальника станции и, увидев нас, он приветливо помахал рукой и погрозил пальцем.

Мы вернулись в свое купе. Она с разбегу кинулась на диван и, прыгая как ребенок, воскликнула:

— Ой, чудаки, ловко я их разыграла! Ну-ка покажи, каких конфет ты купил?

Я молча передал ей коробку конфет и сел на свой диван, не зная, что предпринять. Она явно не собиралась одарять меня ласками и это приводило меня в бешенство, но прикоснуться к ней я опасался. Она похвалила конфеты, бросила их на стол и схватила бутылку рома.

— Давайте еще выпьем.

— Ну что же, давай.

Мы быстро допили ром и принялись поедать конфеты. Я снова подсел к ней, пытаясь перевести разговор на интересующую меня тему. Теребя золотые бляшки ее браслета, я спросил, не хочет ли она спать.

— Послушай, — ответила она, пьяно улыбаясь, — что ты от меня хочешь?

— Тебя!

— Сумасшедший, — спокойно ответила она, пристально глядя мне в глаза, разве такие, как я, отдаются? Их надо брать! — она вскочила ногами на диван и, облокотившись спиной о стену, сказала:

— С боем и кровью!

Я бросился к ней, но она, как кошка, выскользнула из моих рук и, дернув меня за ноги, свалила на диван.

Падая, я сильно ушиб плечо об угол стола. Едва сдерживая крик боли, я сел на диван. Она встала у двери и диким взглядом следила за мной. Когда боль немного утихла, я снова стал подвигаться к ней. Она насторожилась. И как только я попытался ее схватить, она изо всей силы ткнула меня коленом в живот и, оттолкнув от себя, прорычала:

— У… Жалкий шакал…

Задетый за живое этим оскорблением, я с еще большей яростью кинулся на нее, не обращая внимания на боль в животе. Мне удалось схватить ее за талию. Она обеими руками уперлась в подбородок и оттолкнула мою голову назад так, что хрустнули шейные позвонки. Нестерпимая боль пронзила все мое тело. Но вместе с болью росла и моя ярость. Я уже не помнил, ради чего мы начали возню. Мной овладела одна мысль — отомстить ей. Я прижал ее руками к себе и с такой силой сдавил ее живот, что она стала задыхаться. Она заметно слабела. Я снял одну руку с ее тела и, захватив запястья ее обеих рук, оттащил от своей головы. Она извивалась, как змея, пытаясь ударить меня ногами, но так как она висела в воздухе и не имела опоры, взмахи ее ног никакого вреда мне не доставляли. Гораздо труднее было справиться с руками. Она попыталась вырвать их из моих рук. Ей удалось освободить одну руку, и она впилась в мое лицо острыми ногтями. Взвыв от боли, я с размаху швырнул ее на диван, навалившись всем телом.

Только в этот момент я заметил, что ее импровизированная юбка в нашей борьбе слетела, и она была наполовину оголена. Это напомнило мне смысл борьбы и удесятерило мои силы. Я с яростью, достойной ягуара, принялся мять и корежить ее, пытаясь довести «Короля» До бессильного отчаяния и овладеть ее телом. Она с неослабеваемым упорством защищалась, не давая мне ни секунды передышки. Едва мне удалось всунуть колено между ног, чтобы раздвинуть их в стороны, как она вырвала одну руку из-под моего тела и впилась мне в волосы. С большим трудом мне удалось оторвать ее от своей головы. Наконец, мне посчастливилось всунуть свою руку ей между ног. Она сжала ляжки с такой силой, что я не мог пошевелить пальцами, но, поднатужившись, я все же успел свой указательный палец сунуть в ее щель, слегка увлажненную горячей слизью. Она стала извиваться, чтобы слезть с моего пальца. Но чем больше она двигала бедрами, тем глубже и глубже он в нее входил. Она захрипела от ярости, а может быть и от удовольствия. Я ликовал и уже готовился предпринять следующий шаг, как вдруг она, улучив минуту, сильно рванулась и выскользнула из-под меня, сползла на пол. Быстро вскочив на ноги, она наскоро поправила растрепанные волосы и растерзанную блузку.

— Ну что, взял? — ехидно спросила она и в изнеможении опустилась на второй диван, прикрыв рукой низ живота. Я снова бросился к ней, но уже с твердым намерением забить ее до полусмерти. Случайно мой взгляд упал на часы — было 5 часов 21 минута. Это еще больше подхлестнуло меня. Я схватил ее за ворот блузки и с силой рванул ее в разные стороны. С терском блузка разорвалась надвое, оголив ее чудесную нежную грудь, и порыв моей ярости вмиг улетучился. Я сел напротив нее и остолбенел, очарованный ее чистым белым телом. Она сбросила с себя половинки разорванной блузки и вызывающе посмотрела на меня.

— Ну что, не можешь… Мальчишка!

Сбросив туфли, она легла на диван, закинув руки за голову и уставившись в потолок. Воспользовавшись благоприятным моментом, я, как тигр, бросился на нее, и в мгновение раздвинул ей ноги, упал ей на грудь. Она вскрикнула и забилась подо мной, пытаясь освободиться. Но было уже поздно. Не обращая внимания на град ее ударов по моей голове, я раздвинул пальцами губки ее цветка и с размаху воткнул в венчик свой член. Она сразу обмякла и опустила руки мне на плечи. Ее глаза закрылись, она стала шумно и порывисто дышать, едва двигая телом. Постепенно она стала как бы оживать. Движения ее тела становились все сильнее и размашистей. Она совала мне в рот соски своих грудей и, шепча слова любви, щекотала мне пальцами ложбинку между ягодицами. Мы долго и осторожно упивались сладостью совокупления, часто останавливаясь, чтобы отдохнуть, и, наконец, когда было уже не в мочь, не было сил сдерживать рвущееся наружу удовольствие, забылись в объятиях друг друга в экстазе плотского забытья. Вдруг мои руки, сжимавшие тело партнерши, перекрестились в пустоте, и я плюхнулся на диван, изливая на шелковое покрывало поток спермы. Но глядя на часы, я понял в чем дело. Скрипя зубами от ярости и обиды, я перелез на диван, где была постель, и сразу уснул.

— Друзья, давайте выпьем, — предложил он после минутной паузы, — выпьем в ее честь. Зверь женщина. Хороша, — он подал нам карту, где она была изображена.

Дик с любопытством взглянул в надменное лицо красавицы и задумчиво сказал:

— Вот бы мне ее. Я бы знал, что с ней делать.

Мы с Рэмом рассмеялись.

— Пока мы не окажемся лицом к лицу с понравившейся нам женщиной, мы все так говорим. В жизни бывает не так, как мы намечаем. Ну, что, времени еще много, продолжим рассказ…

— Давай, — выпалили мы с диком одновременно.

И он заговорил снова.

ГЛАВА 5

Промчавшись с бешенной скоростью почти полторы тысячи километров, на следующий день вечером поезд подошел к перрону городского вокзала в Кельне. Я весь день проспал и все равно чувствовал себя разбитым и усталым. Едва поезд остановился, ко мне в купе влетел тесть.

— Рэм, оставь свои вещи здесь, их возьмет мой секретарь, и скорей едем со мной.

Я побежал вслед за ним и от ошеломления необыкновенной встречей опомнился только в машине.

— Что случилось?

— Позавчера ночью скоропостижно скончалась наша девочка.

Это известие поразило меня, как гром, но я, к своему стыду и ужасу, не почувствовал горечи утраты. Больше того, у меня даже мелькнула мысль, что она очень своевременно умерла. Через несколько минут мы приехали домой. Все здание было увито цветами и траурными лентами. Большие зеркала в вестибюле прикрыты черным крепом. Даже на лестнице были постланы черные ковры. Элиза лежала в гостиной на столе. Гроб и покрывало были устланы черным бархатом так, что среди них я не сразу рассмотрел восковое лицо моей жены. Ко мне подошел наш домашний врач Конрад Фог. Он осторожно взял меня под руки и отвел в сторону.

— Ничего нельзя было сделать, у нее паралич дыхательных мышц. За день до этого случая она неловко вышла из машины и ударилась затылком об угол дверцы. Весь день у нее болела голова. К вечеру, правда, ей стало лучше, а на следующий день она сказала мне, что совершенно здорова… И вот ночью умерла в постели, очевидно, даже не проснувшись… Он скорбно помолчал.

— Рэм, сейчас едем в крематорий, больше нельзя держать тело дома. Машины у подъезда, ты садись в первую. Эльзу перенесут туда.

— Хорошо.

Пришли рабочие переносить гроб и тесть убежал к ним. В это время из соседнего зала вышли все пришедшие проводить мою жену. Среди скорбных фигур я сразу заметил молодую красавицу Мари со своим рыхлым стариком-мужем. Она была на голову выше его и, не видя мужа перед глазами, частенько забывала о его присутствии, переговариваясь с ухажерами взглядом через голову. Совсем недавно это был предмет моих мечтаний, и несколько раз я пытался с ней подружиться, но безуспешно, она была занята тяжелым флиртом с американским полковником из штаба оккупационных войск. Теперь она, слегка улыбаясь, искала мои глаза пристальным требовательным взглядом, но для меня она была уже не интересна. Я осматривал гостей и сквозь маску деланной скорби то там, то здесь замечал явные признаки скуки. Кое-кто, переговариваясь, тихо смеялся, прикрывая рот рукой. Кто-то шепотом рассказывал новый анекдот, на него зашикали. Только старики, чувствуя своим дряхлым телом дыхание смерти, неотрывно следили за гробом с явным удивлением, что в нем еще не они. Но вот гроб освободили от цветов и шесть дюжих молодцов опустили его в могилу. Я вышел последним. У двери меня ждала Мари, предусмотрительно отправив вперед мужа.

— Рэм, здравствуй, сочувствую твоему горю.

— Спасибо, — холодно ответил я, пытаясь отвязаться от нее. Мы были уже у выхода и она, чувствуя, что сопровождать дальше меня неудобно, скороговоркой шепнула:

— Завтра вечером у меня банкет, будут все свои, приходи.

Я ничего не ответил. Из крематория вернулись поздно. Тесть, убитый горем, не хотел в эту ночь оставаться один и попросил меня побыть с ним. Время подходило к двенадцати, я, скрепя сердце, согласился. Мы сидели в его комнате, и он все время говорил о дочке, расхваливая ее многочисленные добродетели. Я, не слыша его, с ужасом следил за стрелками своих часов. В кабинете старика часов не было. Они своим стуком напоминали ему об уходящей жизни. Без трех минут двенадцать я вышел из кабинета, предупредив, что сейчас же вернусь. Войдя в свою комнату, я заперся на ключ и, не зажигая света, уселся к столу. Через несколько минут раздался тонкий мелодичный звон, и я увидел в полумраке женскую фигуру. Она потопталась на месте и тихо спросила:

— Здесь есть кто-нибудь?

Я ничего не ответил. Я хоть и хотел, чтобы она пришла, но боялся за ее несвоевременное появление. Она осторожно пошла к двери, вытянув вперед одну руку.

— Как темно… — прошептала она. У двери она остановилась и стала шарить по стене, отыскивая выключатель.

— Не надо зажигать свет, — тихо сказал я.

— Ой, кто здесь? — испуганно вскрикнула она, повернувшись ко мне.

— Это я.

— Почему здесь так темно? Вы здесь живете?

— Да, а темно потому, что я хочу побыть в темноте.

— Но ведь страшно.

— Нисколько. Бояться нечего.

— Я хочу вас видеть.

— Идите ко мне.

Она подошла. Я увидел голые плечи, отливающие лунной белизной, и золотоголовую головку с большими испуганными глазами. Я обнял ее за талию и посадил на колени. Она попыталась протестовать.

— Послушай меня, — остановил я ее безуспешное барахтанье. Она затихла.

— У меня умерла жена и я должен сейчас идти к безутешному тестю, он ждет меня в своем кабинете. Вы подождите меня здесь. Я скоро вернусь.

— А я буду здесь совсем одна, в темноте?

— Ну что же. Это всего несколько минут.

— Я все равно боюсь.

— Ну, я зажгу свет.

Она подумала.

— Ну, хорошо, я подожду.

Если через полчаса вы не вернетесь, я приду к вам.

— Ни в коем случае, — зашептал я, поднимаясь со стула, — ждите меня здесь. Я опустил шторы на окнах и зажег свет — настольную лампу. Теперь я мог получше рассмотреть ее. На ней была сиреневая блузка широким декольте открывающая шею и грудь, и черные трусы. Красивые золотистые волосы обрамляли строгое нежное лицо с ярко-красными пухлыми губами. Большие карие глаза смотрели на меня с удивлением и страхом. Увидев, что она босиком, я дал ей свои ночные туфли.

— Ждите, я скоро приду.

Она согласно кивнула головой, удивленно озираясь. Старик уже нервничал, когда я вошел, глянул на меня с укором и подозрением.

— Извините, я плохо себя чувствую с дороги, — попытался объяснить я.

Он молча кивнул и, глядя на огонь, погрузился в свои мысли. Я нарочно зевал, изображая неодолимую сонливость. Наконец старик вздохнул и тихо сказал:

— извини, Рэм, я не должен был так тебя утомлять с дороги. Иди спать, а завтра не ходи на завод. Я справлюсь один. Пришли ко мне Макса, я почему-то боюсь одиночества. Откланявшись, я вышел. По телефону вызвал телохранителя тестя Макса и побежал к себе. Полчаса уже прошли, я боялся, что девчонка наделает каких-нибудь глупостей. Она спокойно сидела за моим столом и рассматривала наш семейный альбом. Я облегченно вздохнул и подошел к ней. Увлекшись, она не заметила, когда я вошел, и испуганно вздрогнула.

— Вы уже вернулись? Как я испугалась! — она захлопнула альбом и посмотрела мне в глаза.

— Вы устали?

— Немножко.

Ее красивые оголенные плечи возбуждали во мне желание впиться в них зубами и почувствовать на зубах нежную бархатную мякоть. Я погладил ее рукой по оголенной груди, пытаясь просунуть руку под блузку. Но она движением тела отстранилась от меня.

— Не надо.

Но в меня уже вселился бес плотского вожделения, я не мог удержать своих порывов. Вскочив со стула, я стал за ее спиной и обхватил ее за плечи. Стал исступленно целовать ее спину и шею под золотом шелковистых волос. Она вся сжалась и рукой загородилась от меня.

— Зачем вы так? Не надо.

— Надо, — задыхаясь ответил я и с еще большей страстью стал целовать ее, постепенно захватив ее пухлые мягкие груди в свои руки. Сопротивления ее ослабли и она, тяжело дыша, откинула голову назад. Я приник к губам ее полуоткрытого рта, и она обхватила мою голову своими руками, постепенно я проник под ткань ее блузки и, сгорая от наслаждения, взял в руки ее нежные груди.

— Подожди, я сниму блузку, — сказала она, схватив мои руки, — ты ее порвешь. Она быстро разделась догола и потащила меня на кровать.

— Давай ляжем, я слабею, у меня дрожат ноги.

Я не заставил себя долго упрашивать и, сняв костюм, лег рядом с ней. Наши руки стали лобзать тела. Наши губы слились в долгом страстном поцелуе. Она прижалась ко мне грудью и, обняв за талию, стала гладить ягодицы. Я ласкал ее бедра и гладкую атласную спину, чувствуя, как она мелко вздрагивает каждым мускулом под моими пальцами. С каждым мгновением росло ее возбуждение и любовное исступление. Она забросила свою ногу на мои бедра, и терлась животом о головку моего члена, уткнув его себе в пупок. Потом она встала возле меня на колени, стала гладить мое тело руками, с жадным вожделением глядя на остолбеневший от страсти причендал. Я просунул свою руку ей между ног и стал нежно мять ее половые губки.

— Ох, — тихо вздохнула она и легла на спину, — давай его сюда. При этом она сжала обе свои груди так, что между ними образовалась узкая ложбинка. Я понял ее и быстро перелез ей на грудь. Мой член она втиснула между своими полными грудями и сжала с обеих сторон. Я стал медленно двигать телом взад и вперед. Она пылающим взглядом сумасшедшей похоти следила, как из пухлого ущелья между ее грудей выскакивала алая головка моего члена.

— Двигай быстрей, — выдохнула она, — еще быстрее, еще… Ох! Как хорошо! Ласкай мои соски. Пощипывай их кончики, три их ладонями. О, милый…

Наслаждение росло как ком снега. По всему телу разлилась сладостная дрожь, похожая на зуд. Стало трудно дышать. Стук сердца сбивал дыхание. В голове стоял дурман исступления. Я уже плохо видел свою даму и слышал ее вздохи и восклицания. Наконец, острое нестерпимое удовольствие содрогнуло меня, вылившись потоком горячей спермы, разлившейся по ее груди и шее. Она отпустила свои груди и с блаженной улыбкой размазывала липкую сперму по телу и лицу.

— Хорошо, — шептала она с вожделением, глядя на меня горящими глазами.

Если бы она не была так красива, все это вызвало бы во мне чувство отвращения к ней, но в данном случае я только еще больше таял в сладостной истоме, наблюдая безумные движения.

— Теперь ты устал и полежи, — сказала она, выбираясь из-под меня, — а я поиграюсь с тобой.

— Как ты поиграешься со мной?

— О! Это уже мое дело. Ты лежи спокойно и смотри…

— Согни одну ногу и держи ее так, — она установила мое колено так, как ей хотелось и приказала: держи ее крепко!

После этого она села верхом на мою ногу так, что ее промежность оказалась на моей коленной чашечке.

— Тебе не тяжело?

— Нет, нисколько.

Она стала плавно двигать телом, растирая нежные губки половой щели о мое колено, при этом ее руки порхали над моим телом, поглаживая его то там, то здесь, чистую кожу груди, живота, бедер. По моей ноге потекла слизь. Это зрелище не могло не возбудить во мне ответного желания и меньше, чем через 5 минут я был снова готов к любовным упражнениям. Тогда, спустив свою ногу, я потянул красавицу на себя. Она, как бы очнувшись от сладостного забытья, удивленно вскинула глаза.

— Ты что, устал?

— Нет, я хочу, чтобы мы соединились.

— А…

Ты готов. Сейчас.

Она спрыгнула с кровати и, подбежав к столу, склонилась над ним, опершись о его край руками.

— Будем так, — сказала она, обернувшись ко мне.

Я подошел к ней. Глядя на ее пышные розовые ягодицы, я не мог удержаться от желания их поцеловать. Опустившись на колени, я приник к ним губами. Она восторженно взвизгнула:

— Что ты делаешь?

— Целую.

— Сумасшедший. Не надо. Вставай скорее, я сгораю от нетерпения.

— Сейчас, — прошептал я, не в состоянии оторвать свой взгляд от этой милой красоты, возбуждающей во мне нечеловеческую страсть. Я потрогал пальцами взмокшие губы ее промежности, отчего она присела, сжав ноги с похотливым рычанием.

— Ты меня истязаешь, — взмолилась она, — я не могу больше терпеть.

Тогда я встал на ноги, раздвинул руками оба полушария ее ягодиц, в блаженном исступлении воткнул в нее свой член. Плотно сжатые стенки ее влагалища с трудом пропустили внутрь ее тела. Мы подождали несколько секунд, пока утихнет первая дрожь наших тел и начали «танец» Медленными плавными движениями. Я почти лег на ее спину, захватив в обе руки ее груди.

Трудно передать словами всю гамму чувств и ощущений, которые создают единство и восторги полового удовлетворения. Я кончил позже ее, выжав из чаши своего счастья последние капли упоения. Изможденный до предела, я еле добрался до кровати. Она с сожалением посмотрела на меня и, вытерев промежность моим носовым платком, подошла ко мне.

— Милый мой мальчик, — ласково сказала она, поглаживая мою грудь рукой, как жалко, что ты так быстро устал.

Она потрогала рукой мой безжизненно поникший член и покачала головой:

— Что же мне теперь делать дальше?

— Ложись, полежи со мной.

— Ах, если бы я могла спокойно лежать с мужчиной, если бы мне хоть раз удалось почувствовать спокойное бессилие полной удовлетворенности. Меня жжет огонь неугасимого желания, мои мысли зацепились за этот колышек и вращаются вокруг него с упорством, достойным мула. Мы созданы для этого и ночью жизнь, которую мне бог даровал, для нас и сладость, и терзания, и муки. С таким побуждением мы живем все дольше и дольше. Первый раз мы провели среди людей только час, потом два, три… А вот теперь — шесть. — да, а сколько же сейчас времени? Она подошла к столу и посмотрела на часы.

— Уже четыре часа.

Как стремительно летит время! Я завидую женщинам, они могут жить и днем и ночью. Когда захотят. Для них к услугам все мужчины мира. А мы? — ну, уж положим, и для них далеко не все мужчины. И это совсем не так уж просто, как ты себе представляешь.

— Как не просто?

— Но ведь не бросится она каждому встречному на шею? Долго она будет с ним знакома, и чем сильнее и чище любовь, тем длиннее время их платонического знакомства. Бывает, проходят годы, прежде чем они найдут себя в единстве.

— Зачем все это? — ведь они живут не одну ночь, а всю жизнь. Им нужно как следует узнать друг друга. Я, конечно, не имею в виду проституток, те отдаются, даже не зная имени мужчины.

— Вот я и была бы проституткой. Я бы отдавалась всем. Ведь только для этого рождены люди, а все остальное — это плод их фантазии. Дикари были рождены плодиться. Им было холодно и неудобно, они выдумали себе убежище пещеру — и одежду — шкуры. Они скрыли от взоров друг друга свою наготу и как только это стало запретным для взгляда — возвели в культ. Потом они построили города и стали торговать. Появились богатые и рабы. У богатых была возможность, они одевались, а бедные за гроши снимали с себя последние лохмотья, чтобы доставить удовольствие богатым. Нравственность и безнравственность развивались одновременно. И чем крепче нравственность, тем дороже и приятнее безнравственность. Всякие тиски нравственности порождают все более сильные взрывы безнравственности. Люди достигли многого и только одно для них еще осталось тайной — их плоть. И это именно потому, что плотные непроглядные шторы церковной средневековой морали закрыли для них доступ к этому. Мне жалко всех вас, ибо вы боретесь с исполином, в тысячу раз более сильным, чем вы сами. Есть две силы, правящие миром — деньги и плоть. И если вы когда-нибудь победите власть денег, то никогда не победите своей плоти, ибо в этом ваша жизнь. Она была прекрасна в этот момент. Ее карие глаза горели, волосы растрепались и блестящим золотым каскадом опустились ей на лицо. Она раскраснелась и тяжело дышала. И если к ее словам добавить то, что она стояла передо мной голая и очаровательная свежая и чистая, то вам станет понятен трепет, охвативший меня. Я схватил ее своими руками и повалил на кровать. Покрыл жаркими поцелуями ее благоухающее тело. Она только стонала в сладострастном исступлении. Бурно, как дикари, с воплями и рычанием, мы совокупились, сплетая свои тела в непостижимой комбинации. Когда порыв страсти отхлынул и мы очнулись от похотливого дурмана, она встала с кровати и, глянув на часы, сказала:

— Ну, вот и все. Я сейчас уйду, вспоминай меня, а если я тебе понравилась — люби. Меня можно любить в памяти. Посмотри на меня хорошенько и запомни. Я тебя никогда не забуду. Прощай. Я вскочил с кровати, чтобы еще раз поцеловать ее на прощание, но было поздно. Она махнула рукой и исчезла… Я долго сидел на кровати, вспоминая ее слова и ласки. Потом потушил свет и лег спать.

— Ну, вот и все. Уже поздно, и вам, наверное, нужно идти, — сказал он, прерывая свой рассказ.

— Да, — спохватился я, — уже пора.

Он встал вместе с нами, собираясь уходить.

— А вы куда? — спросил его Дик.

— Домой.

— Где вы живете?

— Тут, недалеко, снимаю подвальную комнату.

— Не нужно туда ходить, живите здесь. Мы заплатили за номер и за питание.

Он смущенно поблагодарил нас и, проводив до подъезда гостиницы, вернулся в номер. Мы с диком взяли такси и поехали на корабль.

— А ведь правду сказала эта девица про плоть, — сказал Дик.

— Она, очевидно, говорила о своей плоти. Для нее она действительно все, ответил я и мы больше не говорили ни о чем, погруженные в свои мысли.

ГЛАВА 6

На следующий день утром, наскоро позавтракав, мы с Диком поехали к Рэму. Дик захватил с собой свой бостоновый костюм, чтобы посолиднее принарядить нашего знакомого. Рэм увидел нас и вышел встречать на улицу.

— Я уже заждался, — пожимая нам руки, пожаловался он, — десятый час, а вас все нет и нет.

Нетрудно было заметить перемены в Рэме, которые, как после тяжелой болезни, иллюстрировали его выздоровление. Он был свеж, бодр, в глазах горели веселые искорки, движения стали порывистые и стремительные. Свой ветхий наряд он, как мог, подновил и подчистил. Когда мы вошли в комнату, он, как радушный хозяин, усадил нас за стол и достал из шкафчика бутылку коньяку.

— Сначала коньяк для бодрости и я продолжу свой рассказ, — он позвонил, чтобы принесли закуску. Пришла уже знакомая нам официантка. Рэм встретил ее у двери и помог донести тяжелый поднос. Когда мы выпили по рюмке крепкого напитка, Рэм признался:

— А ведь я теперь себя намного лучше чувствую, меня теперь не мучают по ночам кошмары и ничто не раздражает. Женщины уже не кажутся такими безобразными и противными. Я как будто, рассказывая, выкидываю из себя болезнь. Поэтому мне хочется все время, без перерыва, рассказывать и скорее добраться до конца. Если вы готовы, я начну.

— Давай.

— Так вот. Проснулся я от телефонного звонка.

Тесть беспокоился о моем здоровье. После бурной бессонной ночи у меня еще болела голова и я чувствовал себя изрядно побитым.

Тесть посоветовал мне принять ванну и съездить за город отдохнуть на даче. Был первый час дня. Я сделал все, как советовал тесть, и уже через час был в нашей загородной вилле. Меня встретил смотритель. Старик очень обрадовался моему приезду. Его замучила тоска одиночества. Мы бродили с ним по саду, собирали опавшие яблоки. Потом распили маленький флакон самодельной настойки из вишен и я лег в гамак. Старик примостился рядом на земле, стал чистить фрукты для засушки. Незаметно для себя я заснул. Проснулся вечером. Солнце клонилось к закату. Длинные густые тени деревьев избороздили землю. Старик все еще копался с фруктами, мурлыкая какую-то песенку. Я еще долго лежал, не двигаясь, глядя в небо. Я чувствовал себя снова бодрым и помолодевшим. Поужинав со стариком, чем бог послал, я отправился в город. Случайно я помещался на той улице, где находился особняк мари. Вспомнив ее приглашение, я решил зайти. Хозяйка сама встретила меня у входа. Как всегда безупречно одетая, с высокой пышной прической она выглядела королевой, но меня не беспокоила ее красота. Без особых комплиментов я поздоровался с ней и со стариком. Я прибыл вовремя. Всех пригласили к столу. Хозяйка посадила меня поближе к себе. Сочувствуя моему горю, никто не говорил об умершей. Собралось много народу, но женщин было вполовину меньше, чем мужчин. Мари не любила женское общество. Большинство присутствовавших мужчин были либо претендентами в любовники хозяйки, либо уже отставные ухажеры. Муж Мари после двух первых рюмок крепкого коктейля сильно захмелел и понес чепуху. Она отвела его спать. Возвратившись, она широким жестом пригласила меня занять его место. Пир шел горой, мне было скучно в этой буйной и развратной компании. Перепивши, одна девица стала исполнять танец с раздеванием. Сначала она под визг и аплодисменты оголяла свои тощие мало привлекательные ноги, потом сбросила платье, к великому удовольствию всех мужчин открыла маленькую дряблую грудь с огромными коричневыми сосками, усеянную мелкими пупырышками. Больше она не раздевалась и, дернув резинку нейлоновых трусов, выскочила в другую комнату.

Танцевали буги, стараясь оголить и без того скудно одетые тела женщин. Мари несколько раз пыталась пригласить меня танцевать, но я всякий раз отказывался под предлогом плохого самочувствия. Я много пил и совершенно не пьянел. В первом часу ночи я вспомнил о своих картах и собрался уходить. В это время мажердом ввел в зал милую скромную девушку в серой, плотно обтягивающей ее стройную фигурку, блузке и красной атласной юбке. Она осмотрела все общество и сделала книксен.

— Откуда ты откопал эту крошку? — спросила Мари своего слугу.

— Она сказала, что ищет человека, который находится здесь.

— А кто он, этот человек? — спросила девушку Мари.

— Он мне нужен, — тихо и смущенно ответила девушка.

— Ну проходи, ищи своего человека. Здесь их, как видишь, более чем достаточно. Как тебя зовут?

— Валенсия.

— Tише, — хлопнула в ладоши Мари, — это милое создание зовут Валенсией. Если кто-нибудь посмеет нетактично к ней отнестись, того сейчас же вышвырнут из дома. Иди, детка, за стол, выпей с нами и веселись. Мари провела Валенсию к столу и посадила рядом со мной. Девочка очень волновалась и не знала, как себя вести. Я осторожно поймал ее руку под столом и ободряюще пожал, она благодарно кивнула мне головой. Мари подала ей бокал шипучего шампанского. Валенсия посмотрела на меня и, поймав мой одобрительный взгляд, выпила шампанское до дна.

— Браво, девочка, — захлопал в ладоши какой-то франт и подбежал к ней.

Я не мог теперь отобрать у неприятного щеголя милую Валенсию. Она нерешительно встала из-за стола и, растерянно глянув на меня, тихо сказала своему ухажеру:

— Я очень плохо танцую.

— Ничего, танцуйте. Здесь никто не умеет хорошо танцевать, — сказал я, чувствуя ее нерешительность. Она вышла из-за стола. С первых шагов, с первых движений она привлекла к себе всеобщее внимание. С легкостью птички и грацией балерины она мягко скользила по паркету, безукоризненно выполняя любое трудное па. Несмотря на бешенный темп музыки, она ни разу не сбилась и порхала без тени усталости. Ее партнер танцевал с восторгом и упоением, осторожно держа ее за гибкую стройную талию. Когда танец кончился, ей зааплодировали. Мужчины записались в очередь танцевать с ней. Дамы зеленели от зависти. Мари склонилась ко мне:

— Ничего девчонка. Откуда она? Я что-то никогда ее здесь не видела.

— Можно вас на минуточку, — услышал я за своей спиной чей-то приятный голосок. Я обернулся: Валенсия. Едва сдерживая слезы, она мяла пальцы рук.

— Да, милая.

Я извинился перед Мари и вышел с девочкой в соседнюю комнату.

— Уведите меня отсюда, — умоляюще зашептала она, — здесь противно. Мужчины такие наглые, что я не знаю, как им ответить. Я больше не могу.

— Успокойся, детка. Мы сейчас уйдем.

Не обращай ни на кого внимания. Мы вернулись в зал, меня встретили пытливые глаза Мари. Она ехидно улыбнулась и, когда я сел, шепнула:

— Вы, кажется, преуспеваете.

— Нет, просто девочка просит проводить ее домой. Она убеждена, что из всех присутствующих я самый порядочный. Я не имею ничего против этого.

— Вы уйдете?

— Да, прошу меня извинить.

— Ну что ж, вы еще пожалеете. А девчонку поберегите. Я не прощаю оскорблений. Последнее было смешно и менее всего опасно. За нами увязались несколько мужчин, упрашивая ее остаться еще хоть на один танец. Я их прогнал обратно. Через несколько минут мы были уже дома.

— Как вы меня нашли? — спросил я девушку, когда мы вошли в мою комнату.

Она невольно улыбнулась.

— Я, наверное, очень навредила вам?

— Нет, просто удивительно. Первый раз в незнакомом городе, да при том, не зная, где я.

— Очень просто. Я проснулась здесь. Было очень темно. Я испугалась. Потом вышла из дома и пошла, даже не зная, куда. И вдруг увидела ярко освещенные окна дома и услышала музыку. Вошла и оказалось, вы там. Пока я шла по улице, ко мне приставало много мужчин.

— Что им надо?

— Ну, это так.

— Вы очень красивы. Им, наверное, хотелось познакомиться. Вы устали?

— Нет, но у меня от вина кружится голова и не слушаются руки.

— Вы разве никогда прежде не пили?

— Один раз с отцом.

— С отцом? Кто же ваш отец? Что же вы стоите, — спохватился я, — садитесь. Я усадил ее в кресло и зажег настольную лампу. Она поправила волосы и, теребя бахрому скатерти, рассказала мне о своем отце.

— Он художник. Живет в Индии. Я тоже индианка. Я родилась в 1930 году. Я была единственным ребенком и такая красивая, что все в один голос заявили: "Жить не будет". Через год я умерла. Через 16 лет отец решил нарисовать меня такой, какая я, по его представлению, должна быть в этом возрасте. И он нарисовал меня на карте. И вот я снова ожила. Милый мой отец. Как тяжело мне было встретиться с ним через 16 лет. Он все время плакал, он умолял меня не уходить, остаться с ним навсегда. Он молил бога, он ползал по мастерской на коленях, рыдая, как безумный, но через час я ушла и больше не видела его. На ее глаза навернулись слезы, голос задрожал. Она опустила головку и тихо закончила.

— Он сказал, чтобы я просила всех, с кем встречусь, пожалеть меня и не трогать, пока я не вырасту… Меня до глубины души тронул ее рассказ. Я подошел к ней и погладил по голове.

— Так тебе только 16 лет?

— Да.

— Ах ты, милый, наивный ребенок. Я постараюсь выполнить просьбу твоего отца не трогать тебя, но ты так очаровательна, что сделать это очень трудно.

Ты хочешь кушать?

— Нет.

— А спать?

— Tоже нет.

— Но все равно нам придется лечь в постель, и я постараюсь уснуть, потому что быть с тобой всю ночь, видеть тебя и не тронуть — невозможно.

— Хорошо, я лягу.

— У меня только одна кровать, нам придется спать вдвоем. Но ты не бойся, от того ли, что я выспался днем, то ли от возбуждения, сон ко мне не шел.

— Я ничего тебе не сделаю. Чтобы тебе не было страшно и чтобы ты не скучала, я оставлю свет и дам тебе интересную книгу.

— Хорошо.

Я отыскал в шкафу томик Флобера и дал ей.

— Теперь ты раздевайся и ложись, а я пойду помоюсь.

Она кивнула головой в знак согласия и прошла к кровати. Я восхищенно смотрел на ее изящные ноги и картинную талию, но сделал над собой усилие и вышел. У меня было подлое желание посмотреть на нее в щелку, но я с этим справился. Когда через 10 минут я вернулся, она уже лежала в постели, укрывшись до подбородка одеялом и сосредоточенно смотрела в потолок.

— Что же ты не читаешь?

— Я потом, когда вы уснете.

— Тогда закрой глаза, я разденусь.

Она зажмурилась. Я быстро разделся и лег с краю, укрывшись покрывалом. Пожелав ей спокойной ночи, я повернулся к ней спиной и снова попытался уснуть. Но заснуть никак не мог. Я слышал, как тихонько зашелестели страницы книги, слышал ее дыхание. Попробовал думать о работе, вспоминая, что еще не сделано, попытался представить себе, как завтра встретят меня на работе, потом начал считать. Досчитал до двух тысяч и устал. Мне хотелось посмотреть, что делает девочка.

— Валенсия, ты не спишь?

— Нет, я вам мешаю?

— Нисколько. Скажи, ты не будешь против, если я укроюсь одеялом, покрывало жесткое и не греет.

— Ну да, пожалуйста. Как я раньше об этом не подумала. Она отодвинулась к стенке и накинула на меня край одеяла.

— Теперь вам тепло?

— Тепло, — ответил я, чувствуя, как дрожит от возбужденья мой голос. Все труднее и труднее было мне владеть собой. Между нами было расстояние не больше 10 сантиметров. Я чувствовал тепло ее тела, его запах. Полежав спокойно 5 минут, я притворился спящим и повернулся на спину, мое голое тело, мое бедро прикоснулось к бедру девушки, она вздрогнула и немного отстранилась. С замиранием сердца я лежал, еще сдерживая порыв страсти. Это была пытка, равной которой на свете нет. Чувствовать возле себя нежное голое тело девушки и не прикоснуться к ней ни одним пальцем — это кошмарный сон. Я повернулся к ней лицом, все так же имитируя сон, полежал и затем положил руку ей на грудь. Твердая девичья грудь едва подавалась под тяжестью руки. Валенсия задрожала, как от приступа лихорадки и испуганно замерла, не зная, что делать. Я с невыразимым наслаждением осторожно сжимал неподатливую мякоть ее груди, еле сдерживая крик похотливой радости. Валенсия стала тяжело и часто дышать, ее грудь вздымалась под моей рукой, как волна океана. Наконец, она решилась и, осторожно сняв мою руку со своей груди, положила ее на меня. Но я уже не мог остановиться. Я убеждал себя, что времени осталось мало и я только поласкаю милую девочку, не причинив ей вреда. Я «Проснулся». Валенсия лежала на спине, напряженно вытянув тело. Ее красивые руки были вытянуты вдоль тела поверх одеяла, книга лежала на груди. Ее широко раскрытые глаза, не мигая, смотрели в потолок. Красивые по-девичьи угловатые плечи с едва выступающими дужками ключиц, слегка вздрагивали. Губы что-то беззвучно шептали.

— Валенсия, милая девочка, — вырвалось у меня восклицание, и я, помимо своей воли, движимый одним инстинктом плоти, приподнялся на одной руке, обняв ее за шею, приник к ее губам в долгом, трепетно-страстном поцелуе. От неожиданности она даже не сопротивлялась. А когда я нечеловеческим усилием оторвал свои губы от ее рта, она испуганно зашептала:

— Вы ничего плохого мне не сделаете… Вы хороший…

Да? — да, да, милая, — злясь на себя, ответил я, — только еще раз поцелую. Тебе приятно?

— Приятно.

Я снова схватил ее губы и целовал их так долго, безудержно, неистово, как будто одним этим пытался охладить испепеляющее желание плоти. Я прижался всем телом к горячему бархату ее нежной наготы, чувствуя, как сильнее бьется ее сердце. И вдруг удивительное спокойствие оборвало все мои желания. Я лег на спину и, вкушая сладость покоя, закрыл глаза.

— Что с вами? — спросила Валенсия, склонившись надо мной. Бедная девочка так испугалась, что не заметила, как по пояс вылезла из-под одеяла. Я открыл глаза и… Бог мой! Редко люди во сне видят такую красоту! Надо мной, как два спелых персика, трепетали ее груди. Маленькие пуговки сосков, нежных и чистых, как две конфетки, торчали острыми кончиками вперед. Грудь начиналась где-то у плеча и, постепенно повышаясь, опускалась едва заметной складочкой к животу, полная, упругая, будто налитая соком сильной, здоровой молодости. Ни слова не говоря, я схватил ее своими руками и впился губами в коричневый сосок. Она вскрикнула и забилась, как пойманный птенец.

— Не надо, умоляю, — на ее глаза навернулись слезы.

И я отпустил ее.

— Тебе неприятно?

Она ничего не ответила и, уткнувшись в одеяло, неподвижно лежала, сотрясаемая нервной дрожью. Я склонился к ней.

— Но ведь я ничего плохого тебе не сделал. Я хотел, чтобы тебе было хорошо. Тебе же приятно, когда я целую твою грудь. Разве нет? Она посмотрела на меня своими изумрудными глазами и кивнула головой.

— Ну так дай, я еще раз поцелую. Дай. Мои поцелуи доставят тебе столько удовольствия. Не бойся. Она растерянно посмотрела на меня и я понял, что она колеблется.

— Не нужно бояться. Это не причинит тебе вреда. Это так приятно. Ну же.

Она опустила руки, державшие край одеяла, чтобы я мог его откинуть. И я это сделал. Она прикрыла грудь руками, глядя на меня со страхом и мольбой.

— Не бойся, глупышка, я ничего не сделаю своими руками. Она послушалась. И вот перед моими глазами снова сон. Я стал целовать ее в сумасшедшем исступлении, не видя, к чему прикасаются мои губы. Все ее нежное благоухающее тело представлялось мне олицетворением самого прекрасного на земле. Я целовал ее руки и плечи, шею и грудь, бедра и ноги. В сладостном изнеможении я касался лицом ее мягкого живота, самозабвенно вылизывая впадину пупка. Ее сотрясали судороги сладострастия. Она закрыла глаза и безвольно отдалась во власть моих жгучих ласк. Вдруг, в бессознательном порыве похоти, я рывком раздвинул ее ноги и приник губами к полным, мягким и липким губам влагалища. Валенсия дернулась всем телом, пытаясь оторваться от меня, уперлась руками в мою голову. Но волна сладострастной истомы сковала ее члены, она бессильно распласталась передо мной с тихим слезным стоном. Я долго лизал языком нераспустившийся бутон любви, ощущая кончиком языка каждый бугорок, каждую складочку. Она затихла и вся погрузилась в трепетное вкушение сладости, которая жарким потоком разлилась по ее телу от моих губ. Совершенно обезумев от похоти, я лег на девочку, разведя в стороны девственные губы ее цветка, воткнул изо всей силы свой дерзкий меч. Она вскрикнула от боли и, обхватив меня своими руками, содрогнулась в рыданиях.

— О, как мне нехорошо! Что со мной сделали? Мне так нехорошо!

Потрясенный всем случившимся, я растерянно смотрел на нее, не зная, как утешить. А она, бледная и обессиленная, шептала:

— Что со мной? Что вы сделали? Мне плохо. Она исчезла, не услышав от меня ни единого слова утешения, оставив меня в смятении и смутном ощущении тяжелой вины перед ней и перед богом.

Рэм опустил голову на стол и замолчал. Мы сидели, подавленные его рассказом, растерянные и ошеломленные. Он вдруг порывисто встал и, пройдя по комнате, уже другим голосом сказал:

— Ну что ж. Выпьем. Что было, то прошло.

Мы выпили и он сразу продолжил свой рассказ.

ГЛАВА 7

Уже долго я сидел, подавленный случившимся, стараясь объяснить себе, как это произошло. Потом вытер свой окровавленный член о простыню и лег спать. В восемь часов, как обычно, меня поднял Макс. Тесть ехал на завод. Я встал, превозмогая сонливость и, наскоро позавтракав, вышел к подъезду. Тесть уже сидел в машине.

— Ты что-то плохо выглядишь, Рэм. Ты не здоров?

— Здоров. Просто я не выспался. Вчера до часу я был на банкете у Мари.

— Она все такая же?

— Такая.

— Ты сегодня сходи в литейный цех. Вайс опаздывает с отливкой заготовок станин для 150-миллиметровых орудий. Побудь там до обеда и посмотри, в чем там загвоздка.

— Хорошо.

Мы поехали на завод. Тесть ушел к себе в правление, а я поплелся в цех. Болела голова, во рту пересохло, тяжелые ноги не слушались. Я несколько раз спотыкался о рельсы и чуть не разбил себе нос. Наконец, я добрался до цеха. На меня дохнуло кислым запахом кокса. В полусумраке огромного, узкого, как тоннель, здания у ярких квадратов отливочных печей, как черти в аду, копошились потные грязные люди. Стоял какой-то ровный и сильный рабочий шум. Я вошел в кабинет начальника цеха.

— Что у тебя случилось? — спросил я у Вайса. Увидев меня, он расплылся в приветливой улыбке.

— Рэм, дружище, здравствуй. Ты уже вернулся? — вернулся.

— Не об этом речь. Что у тебя с отливками? Шеф не доволен. Просил проследить за тобой. Вайс обиделся.

— Я не виноват. Сталь идет низкого качества, в литье много брака, вот и все, вот и не справляются.

— Ну, пошли в цех.

Я ужасно хотел спать, у меня слипались глаза и подкашивались ноги. Я чуть не сел на неостывшую отливку. Вайс взял меня под руку. Мы пошли к литейщикам. Я, как сквозь пелену, видел людей, яркую струну расплавленного металла и слышал монотонный голос Вайса, объяснявшего, что происходит.

— Ну вот, смотри сам, что случилось — опять брак, — услышал я, очнувшись, голос Вайса. Ничего не соображая, я посмотрел на отлитую станину и попросил Вайса отвести меня к себе в кабинет.

— Я очень хочу спать, — сказал я ему, когда мы вернулись из цеха.

— Ложись на кровать в комнате дежурного диспетчера.

Он отвел меня туда, и я, только коснувшись подушки головой, мгновенно уснул. Через час Вайс разбудил меня и я, умывшись, отправился с ним в цех. Кое-как я провел день и в 6 часов уехал домой один. Тесть от горя бежал на работу. Он просиживал на заводе с утра и до поздней ночи. Поужинав, я принял ванну и лег спать. Проснулся в темноте. Зажег ночник и посмотрел на часы. Была половина двенадцатого.

— Опять сейчас придет женщина, — безо всякого удовольствия подумал я.

Мне хотелось отдохнуть и поспать хоть одну ночь спокойно. Я решил не вставать. Потушив свет, я стал разглядывать бледные пятна на потолке и стенах, наслаждаясь тишиной и покоем. Но вот послышался мелодичный звон и что-то зашуршало в темноте у стола. Я прислушался, не двигаясь. До меня донесся тихий смех и приятный голос произнес:

— Ну и дурак же он! А, впрочем, где это я? Она прислушалась и в настороженной тишине прозвучал ее торжествующий голос:

— Ага, кто-то здесь дышит… Должно быть, он спит. Приятно побыть со спящим мужчиной в одной комнате.

Я прикрыл глаза и лежал, не двигаясь. Что она будет делать? В это время кто-то постучал в дверь. Я не успел и открыть рта, чтобы спросить, кто стучится, как она звонко крикнула:

— Входите, хозяин спит.

Дверь открылась, кто-то вошел и зажег свет. Я увидел тестя, он ошалело посмотрел на веселую девицу, потом перевел свой взгляд на меня.

— О, какой симпатичный старичок! — воскликнула она, направляясь к нему.

— Прочь, прочь от меня! — заорал он, бледнея от ярости.

— Рэм, объясни, что это значит?

Я встал с кровати, кляня судьбу и дерзкую красотку. Тесть, не дожидаясь ответа, вышел, хлопнув дверью. Я слышал как он громко крикнул кому-то в коридоре: "Когда он оденется, пусть придет ко мне в кабинет".

— Слушаюсь.

— Кто вас просил командовать в чужой комнате? — набросился я на женщину.

— Боже! А что я сделала? Ведь я думала, что вы спите. Зачем же держать его за дверью? Такой милый и почтенный старичок…

— Замолчите. Наделали вы теперь дел, а я буду расхлебывать.

— Ерунда! Всякий порядочный мужчина должен иметь свободную женщину и в этом нет ничего предосудительного. Объясните это старику и он поймет.

— А ну вас!

Я пошел к тестю. Угрюмый и злой, он сидел за столом и, не поднимая головы, сказал:

— Не прошло и трех дней, как мы похоронили нашу девочку, а ты уже навел полный дом женщин. Ну, хорошо. Ты молод и силен. Тебе нужны женщины, но ведь это можно делать и вне дома, не оскорбляя память своей жены. Вчера ты потряс общество у Мари, уйдя в разгар банкета с какой-то уличной девчонкой, сегодня я у тебя в комнате нашел другую и совершенно голую. Как же так можно! Ты меня извини, но жить под одной крышей с тобой я не смогу. Подыщи себе квартиру завтра в городе и переезжай. Я надеюсь, ты не обиделся. Я отец и память о дочери для меня свята. А теперь иди. Девку сейчас же выгони.

— Если бы я мог ее выгнать! — мелькнула у меня отчаянная мысль… Я вернулся к себе. Когда я вошел, она сидела у туалетного столика и чистила ногти.

— Ну как? Уладил? — спросила она, не оборачиваясь ко мне.

— Уладил, — иронически ответил я. Только теперь я смог ее рассмотреть. Не перечисляя всех достоинств ее внешности, могу сказать только, что она действительно была почти голая. На ней был купальный костюм из зелено-белого горошинками шелка, лифчик в виде полоски и трусы, обшитые черной бахромой. Длинные светло-каштановые волосы, плавно извиваясь, опускались ей на плечи и прикрывали ложбинку между лопатками.

— Собирайтесь, мы сейчас уйдем отсюда, — сказал я ей, отобрав пилку для ногтей.

— Чудесно. Дайте мне что-нибудь одеть. Я порылся в шкафу и, выбрав одно из платьев жены, подал ей. Она приложила его к себе, посмотрелась в зеркало и спросила:

— А получше там нет?

— Нет. И это сойдет!

— Ну, хорошо. Я сейчас примерю.

Она надела платье, и я был поражен ее преображением. В платье, плотно облегавшем ее стройную фигуру, она казалась еще стройнее и элегантнее. Я никогда не видел это платье, так красиво сидевшее на своей жене.

— Вот вам и туфли, — сказал я, подавая ей летние босо- ножки жены на высоком тонком каблуке. Я быстро собрал в чемодан самые необходимые вещи, и мы вышли из дома. Я взял в гараже свой старый «Оппель» и, усадив свою даму, поехал, не зная куда. Она щебетала как птичка, восторгаясь ночным городом. Увидев сияющий подъезд бара, она схватила меня за руку и стала умолять сходить туда. Пришлось согласиться. Мы вошли в бар. На нас сразу обратили внимание. За столиками стали переглядываться и шептаться. Сам хозяин бара поедал жадным взглядом мою спутницу. Он провел нас к столику в отдельный кабинет.

— Что прикажете подать? — спросил хозяин у меня, косясь на даму.

— Вина, — воскликнула красотка, кокетливо прищурив глаза.

— Нет, нет, мы еще не выбрали. Пришлите официантку минут через пять. Хозяин пожал плечами и ушел.

— Слушай, веди себя солиднее.

— А что я сделала?

— Все, что ты хочешь заказать, ты должна говорить мне, а не официанту.

— Фи, какая разница… Ой! Смотри, какой чудесный малыш, — воскликнула она, показывая пальцем на огромного детину в клетчатом пиджаке, который тащил за руку из-за стола пьяную женщину, в двое ниже его ростом, на танцевальную площадку.

— Чем же он хорош? Не показывай пальцем, на нас обращают внимание.

— Где, кто обращает?

— Все.

— А разве это плохо? Чего бы я стоила, если бы на меня не обращали внимания? Ух! Какое могучее животное, — восторженно закончила она.

— Кто животное?

— Ну, тот парень.

— Я не понимаю твоих восторгов.

— А что ты можешь в этом понять? — если ты будешь так хамить, я сейчас же уйду и оставлю тебя здесь одну.

— О! — испуганно воскликнула она, поворачиваясь ко мне.

— Ты тоже, оказывается, хорош! Не уходи, я буду паинькой.

Пришел официант, я заказал все, что нашел нужным и через несколько минут у нас на столе не осталось свободного места.

— Как тебя зовут? — спросил я после того, как мы выпили по рюмке дамского ликера. Она улыбнулась и ответила вопросом на вопрос:

— А я обязательно должна иметь имя?

— Ну конечно. Иначе, как же я буду к тебе обращаться?

— Придумай мне имя. Какой тебе больше нравится?

— Любимое имя бывает у любимой женщины.

— Но у тебя есть любимая женщина?

— А ты не ревнивая?

— Ну вот еще! Ревнуют только старики, уроды и сумасшедшие.

— Тогда твое имя будет Зара.

— Нет это имя мне не нравится. Оно похоже на солнце.

Мы еще выпили. Она изрядно захмелела. Я задернул шторы, чтобы на нас не пялили из зала глаза. Она пьяно смеялась и обмахивалась, как веером, салфеткой.

— Тут жарко. У меня вспотел пупок. Ха-ха-ха, идем потанцуем. Нет, не надо, давай лучше… Рэм, ты душка. У тебя собачьи глаза. Принеси мне холодной воды, я побрызгаю свою грудь.

Я подсел к ней, обнял за плечи, повернул к себе. Ее жаркое дыхание обдало мне лицо. Я подхватил ее затылок рукой и поцеловал пьяным бесчувственным поцелуем. Она не сопротивлялась, не возмущалась. Она была пьяна до бессилия. Не столько с желанием, сколько по привычке я стал мять ее грудь, пытаясь отыскать пот тканью платья твердую пуговку соска. Она смеялась, как ребенок.

— Рэм, дурашка…

Ты щекочешь меня… Подняв платье, я стал целовать ее ноги, ляжки и бедра. А она с хохотом поощряла меня.

— Вот здесь, теперь здесь, так их, Рэм, так.

Я расстегнул пуговку ее трусов и опрокинул ее на диван, стащил их совсем.

— Молодец, ловко, — смеясь, сказала она, пожирая меня похотливым взглядом.

— Ты еще не поцеловал меня в живот, — воскликнула она, приподняв платье, ну, что же ты?

Я стоял, с восторгом наблюдая ее бесстыдные порывы.

— А ты раздвинь ноги. Пожалуйста.

Она широко разбросала по дивану обе ноги, открыв моему похотливому взору свои прелести. Слегка влажное от пота тело блестело, как стеклянное, а губки влагалища, узенькие и длинные, приоткрылись, обнажив ярко-красный вход во влагалище. Безумство страсти сильнее разума. Я, позабыв все на свете, бросился на колени и, схватив ее за ляжки, приник губами к ней, чувствуя терпкий запах ее плоти и солоноватый привкус горячих половых губ. Она корчилась от наслаждения, болтая какой-то вздор. Ее руки теребили мои волосы.

— Подожди, — закричала она, — подожди, а то я кончу.

Я оторвался от нее и, поглаживая мягкий живот рукой, еще и еще раз окинул сладострастным взглядом всю ее фигуру с очаровательными складочками на изгибах талии. Она села и поправила платье. Посмотрела на меня томным взглядом и прошептала:

— Открой шторы.

— Зачем?

— Открой, пусть все видят.

— Что ты, так нельзя.

Она с сожалением покачала головой и, схватив меня руками, потянула меня к себе.

— Сядь здесь, — сказала она, подвигая меня к самому барьеру. Потом проворно расстегнула мои штаны, вынула член. Долго она смотрела на него, зачарованная, взглядом сумасшедшей, поглаживая головку своей рукой. Наконец, быстро подняла платье и села на колени лицом к залу, вставив член себе во влагалище. Осторожно двигая бедрами, она зашептала:

— Открой шторы, открой.

— Ты с ума сошла.

— Нет, но ты не представляешь, как будет приятно чувствовать на себе все их жадные взгляды. Открой!

Не знаю почему, но я послушался и отдернул штору. Она довольно улыбалась, облокотившись о барьер, и стала осматривать зал горящим от похоти взглядом. На нас стали обращать внимание. Я закрылся шторой и из зала нельзя было увидеть, что она сидит у меня на коленях. Но вид ее без слов говорил умудренным опытом завсегдатаям бара, какое плотское вожделение двигало ее телом взад и вперед. Наслаждение росло с невыразимой быстротой и вместе с ним мутное сознание овладевало мной. Зара стала так яростно ерзать на мне, что заскрипел диван под нами. Судорожно вцепившись пальцами в барьерный бархат, прикрыв глаза и тяжело дыша открытым ртом, она являла собой всему залу зрелище, достойное лучшей порнографической картины по силе своего воздействия. Музыка смолкла. Зал затих. Чуя своим пьяным, затуманенным похотью сознанием скандал, я не нашел в себе силы противостоять этому. Развязка наступила неожиданно. Зара вдруг вскрикнула и повалилась грудью на барьер, забилась в судорогах, излив на меня потоки горячей жидкости. В зале поднялся невообразимый гвалт, кто-то аплодировал, кто-то визжал, какой-то мужчина вопил не своим голосом:

— Браво-о-о-о-о-о… Я задернул штору, стащил ее с себя, бросил на диван. Меня душила злость и жгучий стыд залил краской мое лицо.

— Что ты наделала? Она удивленно посмотрела на меня своими ясными глазами и, наивно улыбаясь, спросила:

— А что?

— Да ведь ты опозорила меня на весь Кельн!

— Чем же я тебя опозорила? Наоборот, ты теперь будешь в почете. Ведь не каждый мужчина так смел, как ты.

В дверь постучались. Я поднял ее на ноги и приказал привести себя в порядок. В кабинет влетел красный от гнева бармен.

— Господа, я попрошу вас оставить зал бара.

— Что, вы уже закрываете? — наивно спросила Зара, грациозно поведя бедрами. Бармен смутился.

— Нет, но я…

То есть вы, ну, вы меня понимаете, — окончательно сбился с толку бармен под пристальным взглядом моей очаровательной подруги. Она ласково потрепала его по щеке и, смеясь, сказала:

— Мой милый мальчишечка. Не надо так волноваться. Я уверяю вас, что в высшей степени невежливо выгонять клиентов.

— Да, но…

— Никаких но. Выпейте с нами глоток вина, — она схватила его за руку и потащила к столу.

— Рэм, поухаживай за хозяином. Я еще не оправился от смущения и стоял, как столб, посреди кабинета.

Зара налила ему бокал и, подхватив другой, чокнулась с ним.

— За ваше здоровье. За процветание вашего бара, — с пафосом провозгласила она.

— Рэм, возьми рюмку, — скомандовала Зара. Мы выпили. Бармен ощупывал фигуру Зары масляным наглым взглядом, пытаясь заглянуть под вырез платья на груди. Вошел официант.

— Хозяин, — мрачно буркнул он, оглядывая нас с Зарой колючими глазами, там просит вас один господин в зале. Бармен спохватился и, извинившись, вышел за официантом, посоветовав нам уехать. Я взглянул на часы. Было половина пятого. Еще полтора часа. Блаженно улыбаясь, Зара медленно раскачивала тело из стороны в сторону, напевая какую-то озорную песенку.

— Может быть, уедем? — спросил я.

— Ну что ты, пупсик! Здесь так хорошо.

Снова, не постучавшись, вошел официант.

— Вас просят уйти из бара, — с ледяным бесстрастием произнес он, выпучив глаза в пространство.

— Мы сейчас уезжаем, — сказал я и сунул ему в руку несколько купюр по сто марок. Лицо его мгновенно расплылось в елейном подобострастии, и он засуетился вокруг нас.

— Прикажете вызвать такси? Мадам, вы забыли вашу сумочку, — обратился он к Заре.

Она мило улыбнулась и, хитро прищурившись, выпалила ему в глаза:

— будьте так любезны, подайте мне мои трусы, они под столом.

Я чуть не упал от неожиданности. А официант, как кот, юркнул под скатерть и, вытаращив преданно собачьи глаза, подал Заре ее трусы, смерив ее восхищенным взглядом. Скоро мы вышли на улицу. У подъезда бара ждала толпа. Увидев Зару, мужчины стали аплодировать, некоторые целовали ей руки, кто-то услужливо распахнул перед ней дверцу машины. Женщины с нескрываемым любопытством заглядывали ей в глаза. Я слышал, как кто-то сказал: "Что за прелесть! Одну ночь с такой и не надо жизни!" С места я рванул машину на полную скорость. Мы ринулись в пустынные улицы и переулки. Через 40–50 минут мы выскочили на городскую автостраду и я остановил машину.

— Ты что, сумасшедшая? — спросил я ее.

— С чего ты взял?

— Ты видишь, что ты устроила?

— Но это же успех! Фурор! Об этом будет говорить вся Германия.

— В этом-то и вся трагедия. Неужели ты не понимаешь? — заорал я.

— Не понимаю, — искренне призналась она.

— А!… Что с тобой говорить.

— Ну, котик, не сердись, — она жеманно выгнула свой стан и открыла свои чудные ноги, скрестила их, положив одну на другую.

— Смотри, котик, а то я их сейчас закрою. А где мои трусы? — испуганно воскликнула она, — ах! Вот они, а я испугалась. Она стала надевать их на себя.

— Постой, — остановил я ее, — я хочу тебя.

— Ах ты мурлыка! Сейчас я на тебе устроюсь. Она попросила меня сесть пониже и взгромоздилась верхом на мои ноги, быстро всунув мой член в свое влагалище.

— Теперь гони!

— Но я не могу так управлять машиной. Я ничего не вижу.

— Ерунда. Я постараюсь посторониться, — она наклонилась набок так, чтобы я мог видеть дорогу.

Я завел мотор и поехал. Мы съехали на обочину, чтобы машину встряхивало, и наше необычное совокупление началось. Она не двигала телом. Но ощутимые толчки машины заставляли наши тела и члены все время тереться друг о друга. Она быстро пришла в неистовое исступление и вцепилась в меня руками и вертелась на мне, как змея. Я выпустил из рук руль и, не успев затормозить, ухнул машину в придорожные кусты. Последний толчок был верхом наслаждения. Она сползла с меня со стоном удовлетворения и через секунду пропала… Я остался один среди поля на дороге, в поломанной машине, усталый и злой. Ни в баре, ни в машине я не получил никакого удовлетворения. Я вышел на дорогу и осмотрелся. Недалеко, за редкими стволами березовой рощи, белел домик фермера. Я решил отправиться туда и попросить машину, чтобы вытащить мой «Оппель» из канавы. Но в этот момент на дороге появились две молочные цистерны, идущие в город. Одна из них остановилась, молодой веселый паренек выскочил из кабины.

— Вытащить? — крикнул он.

— Сделай одолжение.

— Сейчас, — он принес кусок троса, зацепил петлей за задний буфер моей машины и, подогнав свою, сделал вторую петлю на крюк. Без особого труда его «Вега» выволокла мой жалкий кабриолет на дорогу. Я уплатил ему сотню марок и уехал. Моя машина была сильно помята. Правая фара совсем слетела с крыла и лежала на земле. Радиатор скорежило кривой волной, с него понемногу капала вода. Я попробовал завести мотор, он работал отлично. Потихоньку я тронулся с места и поехал. Через час я был уже в городе. Отыскав на окраине дом, где сдают комнаты, я снял небольшую квартиру на втором этаже и оставил во дворе свою искалеченную машину.

ГЛАВА 8

С молниеносной быстротой облетела город весть о событии в баре и, когда я приехал на завод, сослуживцы в конторе, глядя на меня, о чем-то шушукались и загадочно улыбались. Меня сразу вызвал тесть.

— Рэм, — сказал он, угрюмо глядя себе под ноги. Он стоял, а мне предложил сесть.

— Я не хочу верить басням и слухам, но после того, что видел сам, не могу относиться к этому безразлично. Скандал с твоим именем так велик, что все наши знакомые уже отказались от тебя и среди нас ты чужой. После смерти девочки ты единственный близкий мне человек и я, как мог, стремился сохранить нашу родственную связь, но ты…

Ты оказался чудовищным развратником, — голос его задрожал, он покраснел от негодования, — я решил, что нам лучше всего расстаться навсегда. Ты получишь свои 50 тысяч марок, с которыми вошел в дело и, кроме того, я от себя еще дам тебе 75 тысяч, ты сможешь уехать отсюда и где-нибудь в провинции открыть свое предприятие. Писем мне не пиши и забудь обо мне…

Он помолчал и вытер платком свои подслеповатые глаза.

— Что с тобой случилось? Не понимаю! Ну, в общем, прощай. Вот тебе чек на 125 тысяч марок. Иди.

Он не подал мне руки и позвонил секретарю.

— Господин Кренке уезжает, — сказал он вошедшему клерку, — пусть примут у него дела кто-нибудь из отдела.

Я вышел вслед за секретарем. Передача дел заняла весь день и только к семи часам вечера я вернулся домой. Отремонтированный «Оппель» Уже стоял во дворе, покрытый брезентом. Хозяйка встретила меня у входа:

— Я без вашего разрешения пригласила мастера. Ваша машина теперь в полном порядке. Надеюсь, вы позволили бы это?

— Да, фрейлен, я благодарен вам. Сколько это стоит?

— Все десять тысяч марок.

— Включите в мой счет.

— Хорошо. Вы будете ужинать с нами?

— Нет, благодарю. Пусть принесут кофе в комнату.

— Я распоряжусь.

— Черт возьми, — размышлял я, оставшись один в своей комнате, из-за сумасбродной девицы я потерял работу, связи, знакомых и единственно родного человека — тестя. Судьба жестоко обошлась со мной.

Теперь у меня 125 тысяч марок, вернее, уже 115 наличными деньгами и пустота в будущем. А что мне еще принесут эти экстравагантные женщины? Пока не поздно, нужно от них избавляться, — осенила меня блестящая мысль. Я достал карты из чемодана и направился в уборную, чтобы выбросить их в унитаз, но по дороге передумал.

— Теперь уже все равно, я потерял связи с внешним миром, так пусть хоть они разнообразят мне жизнь. Все же они лучше, чем уличные проститутки.

Опустив карты в карман, я вернулся обратно. Делать ничего не хотелось. И даже когда принесли кофе, я не прикоснулся к еде — аппетит пропал.

Вдруг зазвонил телефон, я снял трубку.

— Кто это? — услышал я женский голос.

— А кого вы хотели?

— Рэм, это ты? — прошептал голос. Я узнал Мари.

— Да, я, — неохотно ответил я. "Что ей надо?".

— Ты не узнал меня? Это я, Мари. Мне нужно с тобой поговорить.

— О чем?

Мари растерянно помолчала. Я услышал ее взволнованный голос.

— Я сейчас приеду к тебе. Ты слышишь меня, Рэм?

— Слышу. Но приезжать не надо. Это повредит твоей репутации. Я теперь отверженный.

— Для них, но не для меня. Я искала тебя весь день и, наконец, нашла. Я приеду.

Мне было скучно, а Мари симпатичная женщина. Я согласился.

Через 15 минут она вошла в мою комнату. Не снимая и шляпы и шелкового плаща, она села в кресло у двери, едва переводя дух, выпалила:

— Рэм, я поеду с тобой. Мне надоела вся эта жизнь, эти старческие бессильные лобзания, эти пошлые ухаживания, пьянки и оргии. Я хочу жить, как человек. Я тебя люблю давно и страстно. Когда ты женился на Элизе, я хотела убить ее…

— Во-первых, я никуда не уезжаю, — прервав каскад ее безумных признаний, ответил я, — а во-вторых, не нужны мне никакие женщины, и я тебя не люблю.

— Боже, что он говорит! С ужасом воскликнула она, вскочив со стула, неужели эта уличная девчонка лучше, чем я? Да ведь ты еще не чувствовал, какое у меня тело, ты не видел мою наготу, ты не представляешь себе, какая я женщина.

Ее глаза загорелись диким злобным блеском. Она страстным порывистым движением стала срывать с себя одежду.

— Вот, смотри, смотри, какая я голая, — закричала она в исступлении, — я никогда не раздевалась догола перед своими любовниками.

Через минуту на ней остались только чулки и туфли. Голое холеное тело красавицы, ее красивые полные руки, круглые, твердо стоящие груди, стройная талия и длинные изящные ноги не могли не вызвать у меня чувства восхищения. Но не больше. Мне не хотелось ее. Я даже не ощутил желания прикоснуться рукой к ее груди. Она почувствовала это безразличие к себе и совсем обезумела.

— Ну, что? тебе не хочется меня? Или я еще недостаточно раскрылась? Ну вот, смотри…

С этими словами она бросилась на диван и, развернув ноги в стороны, повернулась ко мне всем своим существом, позируя влажными от похоти глазами. Я подсел к ней и, невольно созерцая открытые взору прелести красавицы, погладил рукой по животу.

— Ну что же ты? Разве я не хороша?.. Какую женщину тебе надо? Я буду такой, какой ты захочешь меня видеть.

Она обняла меня за шею и, покрывая поцелуями лицо, шептала:

— Рэм, милый, возьми меня, я сгораю от безумного желания соединиться с тобой, впивать в себя частицу твоего могучего тела. Рэм, — дико вскрикнула она и, расстегнув мои штаны, вытащила безвольно скрюченный член.

— А-а-а!.. — вскочила Мари, схватившись за голову.

— Боже мой! Боже мой! — шептала она, торопливо одеваясь и, даже не взглянув на меня, выскочила из комнаты. Мне не хотелось ее, но чувство мужского бессилия перед такой фурией было тягостно и оскорбительно. Солнце зашло. Быстро темнело. Я зажег свет и сел к столу.

Происшедшее так потрясло меня, что я стал тяготиться жизнью, мне показалось, что жизнь проходит мимо меня, и я ее только наблюдаю. Неприятное сознание безнадежности бытия поразило меня своей остротой. Я, почти не сознавая, что делаю, достал браунинг, навел курок, выстрелил в голову. Вместо выстрела звонкий щелчок ошеломил меня и отрезвил. Я удивленно посмотрел на револьвер и ко мне медленно стало возвращаться спокойствие, перешедшее в апатию. Стреляться мне уже не хотелось. Я заинтересовался, почему не произошел выстрел. Взвел курок и, наставив пистолет в форточку, выстрелил. Звука я не слышал. Браунинг выпустил ослепительный язычок пламени и с диким криком поднялась с соседнего дерева стая сонных галок. Через минуту прибежала хозяйка.

— Что случилось?

— Ничего, я испытывал новый пистолет. Прошу извинить меня за причиненное беспокойство.

Дама мило улыбнулась.

— О, ничего, я думала, лезут воры. Спокойной ночи, господин Кренке.

— Доброй ночи.

Хозяйка ушла. Совершенно успокоившись, я принял ванну и, накинув на голое тело халат, сел к столу писать письмо Мари. Я хотел ей объяснить все и рассказать про карты. Но письмо не клеилось, и я бросил ручку. В гостиной на первом этаже басом пробило 12 ударов. В углу на диване кто-то завозился. Я зажег большой свет. Наивно выпучив глаза, на меня с нескрываемым интересом смотрела причудливо одетая девушка со смешными переплетенными косичками, перевязанными у самой головы красными ленточками. На ней были синие шелковые чулки-рейтузы и белый в красный горошек бюстгальтер, туго стянувший круглые, как шары, груди. Она сидела, поджав под себя ноги и опершись руками за спиной. Мы долго, молча, наблюдали друг друга. Я заговорил первым.

— Ну, здравствуй, пупсик!

— Здравствуйте.

— Как тебя зовут?

— Не знаю.

Я подошел к ней и сразу же захотел проникнуть под бюстгальтер, она встрепенулась и отстранила меня рукой, твердо сказала:

— Не шалить.

— Ну, а что тогда делать?

Она усмехнулась.

— Все вы одинаковы.

— Кто это вы?

— Мужчины. Неужели нельзя иначе обращаться с женщиной?

Я помолчал.

— Как это иначе?

— Хотя бы повежливей. Я у вас еще не более 10 минут.

Она встала с дивана и, осторожно ступая по полу на пальчиках, прошла к столу.

— Мне кажется, что в определенном возрасте мужчины по-особому относятся к женщинам, и, предупреждая мой вопрос, продолжала назидательным тоном:

— Типы лет 18–19 относятся к женщине с благоговением, как к божеству, они испытывают больше прелести видеть ее, чем чувствовать. Они всегда нерешительны и ждут от женщины чего-то необыкновенного… Молодые люди лет 20–28 еще восторженно влюбчивы и стремятся как можно больше почувствовать и увидеть. Они уже более развязны, но еще сумасбродны и смешны… Мужчины 28–35 лет — сама страсть. Они забывают посмотреть на ту, с кем живут, и упиваются одним ощущением ее. Они гасят свет прежде, чем лечь в кровать, потому что стесняются сами своих безудержных порывов страсти; делающих их порой безобразно пошлыми. В возрасте от 35 до 42 лет рассудок мужчины уже властвует над плотью. Они долго и тщательно выбирают предмет своей любви и поклонятся ему, как будто живут не видением, а ощущением, создавая такие утонченные формы своих сношений с женщиной, что порой безумно очаровывает молодых и неопытных девушек, и не позволяет себе ничего грубого и непристойного по отношению к женщине. Во всем у них лоск и вежливость, достойные подражания. С 48 лет мужчина, чувствуя свою физическую слабость, становится еще более скуп на плотскую близость и возмещает это, как может, флиртом и ухаживанием за женщиной, не слишком строго выбирая возраст и внешность… Эти люди всегда галантны и милы. Они почти безвредны. И только иногда вспышка бурной страсти повергает их в водоворот вожделений и ощущений, из которого они вываливаются еще более немощными и постаревшими.

После 60 лет мужчина превращается в сосунка.

Она засмеялась и умолкла.

— Откуда вы это знаете?

— Люди говорят, а я проверяю… Вам 25–26 лет. Не правда ли?

— Вы не ошиблись, я на рубеже этих двух возрастов.

— С вами нужно быть поосторожнее, — лукаво прищурив глаза, сказала она, вы развязны и сумасбродны.

— Чепуха.

— Если чепуха, попробуйте вести себя, как юнец. Не прикасайтесь ко мне, а наоборот, изобразите искреннее раболепие и преклонение предо мной. Не можете…

— Я не протестую, — смущенно пробормотал я, сбитый с толку ее глубокомысленной прозорливостью. — ну хорошо. Я не буду изображать наивного восхищения вашей красотой, но я не прикоснусь к вам, раз вы считаете это невежливым и бестактным.

— Я этого не говорила, — быстро ответила она, — если бы все мужчины были так робки и нерешительны, как юнцы, женщинам пришлось бы жить с собаками. Но всякой женщине, уважающей хоть немного себя, хочется побыть с мужчиной как человек с человеком, прежде чем отдаться на поруки животным страстям и наслаждениям, когда разум уже спит, а плоть безраздельно торжествует.

— Вы великолепны!

— Этот восторг — пережиток вашей юности. Он вам идет!

— Боже, что бы вы от меня хотели?

— Не более того, чего вы от меня. Будьте сами собой, не нужно детских комплиментов.

— Вы странная.

— Нет. Обыкновенная. Просто до сего времени вам попадались женщины, которые не уважали в себе человека. Вот скажите, что, например, вам больше всего нравится в женщине?

— В каком смысле?

— Во всех отношениях. Я имею в виду ее внешность, ее внутреннее содержание как человека.

— Поверьте, я не могу ответить на этот вопрос. По-моему, каждая женщина привлекает внимание мужчины по разному. Одна — своим умом, другая — веселым характером, третья — своей красотой, — четвертая — телом и т. д.

— Я с этим не спорю.

Так женщины действуют, как воспринимают это мужчины, которые не обратят внимания на ум, но будут увлечены ее фигурой, другого покорят глаза и нежные черты лица и он не обратит внимания на плоскую грудь и отсутствие талии… Ну, а вы что больше всего цените в женщине? Ум, красоту ног, талию, грудь, что?

— Я ценю в женщине больше всего простоту.

— Сказать так, значит ничего не сказать. Простота бывает разная: скромная, наивная, искусственная, развратная. Вам все равно?

— Вы меня уже сбили с толку. Я уже сам запутался.

— Ну, не будем говорить об этом.

Она подошла ко мне и встала возле дивана. Рассматривая ее, я заметил, как топорщится шелк волосиками на ее лобке, как играют светом изгибы ее живота и бедер.

— Вам хочется схватить меня и растерзать? — спросила она, угадав мои мысли, — а ведь это и портит всю прелесть взаимоотношений мужчины и женщины. Ведь если женщина пришла отдаться мужчине, то она хочет прежде всего получить максимум удовольствия в этом. И только в меру своих способностей ведет дело к этому. А мужчина, ломая все ее замыслы и мечтания в животном порыве страсти хватает ее как вещь и, безобразно распяв, овладевает ее плотью безумно, исступленно, бесчувственно. Для многих женщин это оскорбление и не совсем приятно. Женщины умеют красиво отдаться сами. А если бы мужчины умели дожидаться этого сами, они получили бы в тысячу раз большее наслаждение.

Бом-бом-бом — пробили часы в гостиной. Она не обратила на это внимания.

— Я тоже хочу вас! И я отдамся вам так, как я хочу! — сказала она после минутного молчания. Нелли — так она себя назвала, развязала ленты в косичках и распустила волосы. Лицо ее сделалось строже и еще привлекательнее. Потом она расстегнула бюстгальтер и сняла его совсем. Полные, круглые, как шары, груди едва свисали вниз. Я вскочил с дивана, намереваясь броситься к ней.

— Сидите! — властно приказала она, прикрыв грудь руками. Потом она сняла рейтузы и, аккуратно сложив все это на стуле, подошла ко мне. Я боялся к ней прикоснуться и молча ждал, что будет дальше. Нелли села ко мне на колени и, при- подняв за подбородок мое лицо, стала целовать меня в губы. Я отвечал на ласки лаской, все более и более разгораясь. Она вдруг спрыгнула с моих ног и подбежала к кровати:

— Раздевайся!

Я быстро сбросил халат и, оставшись голым, кинулся к ней. Мы долго и нежно ласкали друг друга, постепенно приближаясь к самому главному. Наконец, она легла на спину, и, схватив своими руками ноги под коленями, прижала их к своему телу.

— Рэм, я жду!

Ей не пришлось долго ждать. Я быстро влез на нее и погрузил свой член в раскрытое влагалище. Возбужденные игрой и ласками, мы быстро кончили. Нелли сразу вскочила, свалив меня на кровать, и с наслаждением стала вытирать рукой мой еще крепко стоящий член. Я просунул свою руку ей между ног и с удовольствием ощутил густую горячую слизь, оттягивающую всю мою ладонь.

— Вот и все, — сказала она, укладываясь возле меня, — теперь и говорить нечего. По крайней мере, после этого в чувствах и мой разум спит, как младенец.

Она повернулась ко мне и скороговоркой закончила:

— Рэм, я сейчас уйду. Мы никогда не встретимся, помни, что я тебе говорила. На свете миллионы женщин, и все они разные, но принцип их отношения к мужчинам до смешного прост и однообразен. И если ты хочешь найти в женщине что-нибудь новое и интересное, то ищи это в ее человечности, а не в плоти. Поцелуй меня!

Мы соединили наши губы в долгом страстном поцелуе. Через несколько секунд она пропала. И еще долго я сидел за столом, разглядывая с сожалением ее карту и вспоминая ее не как женщину, а как человека.

— Друзья, — сказал Рэм, — еще только шесть часов, может быть продолжим без перерыва?

Мы согласились.

ГЛАВА 9

На следующий день утром я получил письмо. Оно было от Мари. Она поносила меня самыми скверными словами и сообщала, что уезжает отдыхать в Монте-Карло. Это письмо подействовало на меня удручающе. Я снова почувствовал свою отрешенность от мира сего. Стало жалко себя до слез. Спать я больше не мог. Одевшись, я пошел завтракать в гостиную. Там, среди незнакомых мне людей я почувствовал себя лучше и, немного успокоившись, решил поехать прогуляться. Моя машина была действительно в полном порядке, мотор работал отлично. Крыло поставили новое, и машина имела приличный вид. Весь день я гонял по окрестностям города. Обедал в маленькой придорожной харчевне и к одиннадцати часам ночи вернулся домой. Хозяйка сообщила, что днем привезли мои вещи и что она распорядилась перенести их в мою комнату.

Я поблагодарил ее и пошел к себе. Тесть не поскупился. Он отдал мне не только мои вещи, но и всю обстановку моей комнаты вместе с мягкими креслами и библиотекой. Я долго разбирал все привезенное, пока, наконец, не услышал бой часов в гостиной. Из соседней комнаты ко мне вышла миловидная стройная девушка, одетая в широкий бюстгальтер с рукавами из белого шелка и с синими горошками на груди. Узенькие трусики с оборочками, едва прикрывающие низ живота. У нее были светлые, пышно вьющиеся волосы, длинные пушистые ресницы, затемняющие цвет глаз. Широко открытые плечи поражали своей свежей белизной, тонкая талия и длинные красивые ноги — своим изяществом. Она подошла ко мне и просто спросила:

— Вам помочь?

— Что вы, я сам!

Как зачарованный, я смотрел на выпуклость ее лобка под трусиками. Она не смутилась, но понимающе улыбнулась и отошла к столу. Я наскоро перебросал оставшиеся вещи на кровать и сел напротив нее.

— Что будем делать? — спросила она, оглядывая комнату.

— Что хотите.

Она загадочно улыбнулась.

— А ведь вы здесь живете один?

— Да. Это плохо?

— Не плохо, а скучно, — ответила она, поправляя скатерть.

— Почему скучно?

— Я люблю шум, многолюдье. Я артистка и мне нужны зрители.

— Я буду зрителем и могу заменить большую аудиторию своими восторгами.

Она рассмеялась.

— Нет, это все не то.

— Вы что — поете, танцуете?

— Не то и не другое. Я — акробат-пластик. — она встала со стула и легко, как резиновая, изогнулась назад, достав с пола рукой упавшую со стола запонку. Я был поражен гибкостью ее тела.

— Видели?..

— Это невероятно.

— Вполне вероятно. Ну, так будет публика?

— А где же я ее возьму?

— Где-нибудь, давайте поедем в город и я выступлю в каком-нибудь театре.

Я вспомнил инцидент с зарой и решительно запротестовал. Она возмущенно фыркнула и, насупившись, замолчала. Я не знал, как выйти из положения. Может быть, съездить в ночной клуб? Там меня никто не знает.

— Хорошо. Мы сейчас поедем в ночной клуб, но при одном условии, что вы не единым взглядом не покажете, что знаете меня.

— О, великолепно! Я это сделаю, как нельзя лучше.

— Обратно ехать нам вместе нельзя. Вы возьмете такси.

— Хорошо.

— Но что вы оденете? Так ведь идти нельзя.

Она задумалась, а потом спросила:

— А нет у вас какого-нибудь куска материи? Что-нибудь легкое.

— Есть, — я вытащил из шкафа рулон шелка, приготовленный для рубашек. Она быстро смастерила себе что-то вроде вечернего платья, заколов в двух местах моими булавками от галстуков.

— Ну, вот я и готова. Поехали Спустя 20 минут, мы по одному, соблюдая полную конспирацию, вошли в подвальное помещение ночного клуба. Она прошла в кабинет управляющего, а я занял стол у самой эстрады. Напротив меня сидела пьяная женщина с довольно милыми чертами лица и с глубоким вырезом платья, из которого были видны ее дряблые маленькие груди. Она смотрела на меня мутными глазами и облизывала языком густо накрашенные губы. Это было очень противно. Я отвернулся от нее и стал смотреть на сцену. Под дикие завывания джаза в ослепительных лучах прожекторов там извивалась в сладострастных позах маленькая худенькая женщина с большой коричневой родинкой у пупка. На ней был бюстгальтер из черной сетки и короткая юбка в виде серебристой бахромы, едва покрывающая темные наросли на лобке. В зале болтали шумели, ходили. Казалось, никто не обращал внимания на женщину, но когда она закончила свое выступление, ее наградили громкими долгими аплодисментами. Но вот на сцену вышел господин во фраке, поднял руку. В зале установилась относительная тишина.

— Господа! Предлагаю вашему вниманию оригинальный номер очаровательной Мими Салет. Акробатический этюд.

Он что-то шепнул оркестрантам и они стали играть блюз. На сцену вышла моя женщина-карта, она была одета так, как на картине. В зале наступила гробовая тишина. С первых своих движений Мими покорила зрителей. Плавно и грациозно она совершала уму непостижимые номера, поражая публику своей гибкостью и красотой исполнения. Ей ничего не стоило стать лицом к залу, изогнув стан так, что голова оказалась между ног. Потом она просунула и руки. Глядя в зал, непринужденно улыбаясь, она стала гладить свои ноги, которые были, казалось, отдельны от тела и стояли сами собой. Когда она закончила свое выступление, зал сотрясла такая буря оваций и свиста, что постовой полицейский решил, что это драка и прибежал с обнаженным пистолетом. Увидев на сцене красавицу, он сунул пистолет за пояс и сам принялся аплодировать, расспрашивая у окружающих, что она делала. Мими еще раз исполнила свой танец и, наконец, усталая и довольная, убежала со сцены. Я вышел на улицу. Через несколько минут она вышла из дверей клуба в плотном кольце мужчин всех возрастов. Они не позволяли ей уйти и тянули ее обратно.

Выбежал управляющий:

— "Мадам Салет вот ваши деньги!"

— Отдайте их вот этим лицам в знак моей благодарности за оказанное внимание. Пусть они…

Дикий рев покрыл ее последние слова. Один из парней схватил ее на руки и хотел нести обратно в зал. Я понял, что ей от них не уйти и, сев в машину, направил ее прямо на толпу людей.

Все бросились врассыпную. Мими осталась одна на мостовой. Открыв дверцу, я быстро втащил ее в машину и дал полный газ. Еще долго нас преследовали на такси неизвестные ухажеры, но, очевидно, у них не хватило денег и они отстали. Только к пяти часам мы вернулись домой. Мими сияла от восторга. Пройдя в комнату, она сбросила с себя импровизированное платье и, обняв меня, стала целовать, благодарно шепча ласковые слова.

— Мими, остался только один час.

— Разве этого мало?.. О! Ты не знаешь меня, — она молниеносным движением сбросила с себя бюстгальтер и трусы. Ее плотно сбитое тело трепетало мускулами. Маленькие острые груди были похожи на две пирамидки с коричневыми твердыми наконечниками. Мими широко расставила ноги в стороны и, нагнувшись вперед, просунула голову под себя, держась руками за ляжки.

— Ну, Рэм, что же ты стоишь? Я жду тебя!

На ходу сбрасывая с себя одежду, я бросился к ней и сначала долго целовал ее губы, глаза, ягодицы, ноги и, наконец, к ее великому удовольствию, губы влагалища, блестевшие от пота и слизи. Взяв ее за бедра, я воткнул свой член в нее, и сознание того, что она с напряженным вниманием следит снизу за каждым движением его, добавляло и без того сказочное удовольствие. Через минуту я кончил и видел, как Мими щурилась, закрыв глаза от капавшей на нее спермы, выливающейся из расслабленного влагалища. Я поднял ее на руки и стал целовать.

— Отпусти меня, — тихо, но властно сказала она через ми- нуту.

Я поставил ее на ноги.

— Теперь сядь на кровать.

Я и это выполнил безропотно.

— Теперь смотри на меня, — и она стала двигать своим телом, изгибая его в разные стороны, возбуждая во мне новое желание.

Не прошло и 15 минут, как я был готов снова. Она подбежала ко мне и, схватив мой член своей рукой, оттянула кожицу с его головки.

— Где вазелин?

— У зеркала.

Мими быстро, как кошка, метнулась к трюмо и принесла коробочку с душистым вазелином, поддела его на палец и стала тщательно смазывать головку и сам член. Я следил за ней, ничего не понимая. Потом она бросила коробочку под кровать и, отбежав к дивану, легла на спину, заложив в бедре ноги себе за плечи. Таким образом она теперь представляла из себя обрубок, в котором ярче всего выделялись две дырочки — алые губы влагалища и коричневое упругое кольцо ануса.

— Туда, — показала она пальцем на нижнее отверстие. У меня захватило дух. Я подошел к ней, дрожа от возбуждения, и приставил головку члена к отверстию ее зада. Потом схватил ее за бедра руками и с силой двинул всем корпусом вперед. Без особого труда мой член проскочил в ее горячую кишку, она стала щекотать пальцем клитор, глядя на мои бедра.

— Двигай сильнее и размашистей, — поучала она меня, — чтобы его головка то выходила совсем, то щекотала матку через кишку.

Наши движения становились все резче и резче, она почти совсем переломилась надвое и пыталась заглянуть себе между ног. Ее палец с силой тер губы и клитор, увеличивая ее удовольствие. Мы кончили одновременно и с такой силой, что я чуть не разорвал ее пополам, разжимая ягодицы. После пятнадцатиминутного отдыха она оделась и вышла в соседнюю комнату. Пока я поправил ковер на диване и стирал с него пятна спермы, она исчезла. Вот какая была девушка восьмерка червей, Мими.

Он показал нам карту с ее изображением.

— Да, хороша! — с восторгом произнес Дик, — я уже в нее влюбился.

Рэм рассмеялся.

— Не шути, Дик. Из-за нее не один лишил себя жизни после ее выступления в клубе. Да и мне она не принесла счастья, — закончил он с тяжелым вздохом.

— Уже 10 часов. Вам еще не пора?

— Нет, мы пойдем к часу.

— Тогда давайте ужинать.

ГЛАВА 10

— Есть на свете женщины, — сказал Рэм, когда мы кончили ужинать, — которые страшно влюблены в себя и у них в душе не остается места ни для кого другого. Такие женщины надменны и холодны. Своим презрительным отношением к мужчине они могут кого хотите свести с ума. Но стоит только доказать ей, что она ничтожество, она превращается в жалкое животное, раболепно преклоняясь перед вами и тем, кто развенчал ее в собственных глазах. Такова была Рут темпераментная девица с мощным телом и большими, немного отвислыми грудями с карты семерки червей. Она явилась ко мне на следующую ночь, когда я перебирал свои бумаги, накопившиеся за несколько лет моей деловой переписки. Многое уже было не нужно, и я тут же бросал в камин, который, несмотря на разгар лета, специально разжег. Я не заметил, когда она появилась, а она, занятая собой, ничем не привлекла моего внимания. Когда я закончил свое дело и собирался стелить постель, взгляд мой упал на часы, и я удивился: было уже четверть второго.

— Где же очередная женщина? — мелькнула у меня мысль. Я осмотрелся. На диване в грациозной позе, закинув руки за голову, лежала милая, светловолосая красавица и, сосредоточенно глядя в потолок, шевелила губами. Белый вязаный свитер, едва достигавший пояса и узенькие черные трусики составляли весь ее наряд. Я подошел к ней. Презрительно покосившись, она надула губки.

— Здравствуйте, — сказал я, не зная, с чего начать разговор с этой строптивой, на мой взгляд, красоткой.

— Привет, — ответила она и жеманно повела плечами. Я присел возле нее на стул.

— Как вас зовут?

— Рут.

— Вы не артистка?

— Вот еще. К чему мне это? — пренебрежительно ответила она и, закинув ногу за ногу, стала покачиваться из стороны в сторону.

— Я свободная от всяких дел и прихотей, — гордо сказала она.

— Я люблю тишину и уединение.

— И себя, — добавил я за нее. Она с удивлением вскинула на меня свои нежно голубые глаза.

— Я достаточно знаю себе цену, — гордо вскинув голову, ответила она.

— А не слишком ли дорого вы себя оценили:

— спросил я, не в силах сдержать улыбку. Она презрительно глянула на меня и ничего не ответила.

— Не хотите со мной разговаривать?

— Не хочу говорить на эту тему.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Ну, например, о вашей жизни. Расскажите о себе.

— Мне нечего рассказывать, я вся тут. Такой меня и создали.

— А кто создал?

— Люди.

— Все?

— Зачем все. Один, конечно. Художник.

— А вы ничего в жизни не видели и не слышали?

— Что за вопрос, — возмутилась она, поднимаясь с дивана, — вы неприятны мне.

— Извините за назойливость. Еще один вопрос.

— Ну.

— Вы уйдете или останетесь?

Она недоуменно глянула на меня.

— А почему я должна уходить?

— Хотя бы потому, что это моя квартира, а вы тоже неприятны мне. Не мне же уходить. Она закусила губу и тень смущения пробежала по ее лицу.

— Я вам не нравлюсь? — испуганно спросила она, заглянув мне в глаза. Мне не хотелось отвечать ей и обижать ее, но я решил дать самодовольной девочке урок.

— Вы мне совсем не нравитесь, — твердо сказал я и отвернулся от нее, затем пошел стелить себе постель.

— А как же… — растерянно произнесла она, — ведь все говорили, все восторгались мной. Как же… Вы врете, — вдруг зло сказала она. Ее лицо снова приняло надменное выражение, и она ехидно улыбнулась.

— Зачем я буду врать? — спокойно ответил я, продолжая стелить постель, возможно все другие врали, а вы верили им. А теперь, когда вам сказали правду, вы обвинили человека во лжи. Это не делает вам чести.

— Они врали? — удивленно прошептала она. — все врали… Но разве я не красива? — она подбежала к зеркалу.

— У меня красивые ноги и стройная талия. У меня ровный нос и красивые губы, у меня высокая грудь и широкие бедра. Чем же я не красива? — уже спокойно и даже с усмешкой недоверия ко мне закончила она.

— Чем? А тем, — ответил я, что ваша красота банальна и буднична, что в вас нет ничего, что могло бы привлечь взор и внимание мужчины, отличающее вас от тысяч других красавиц. Тем, что ваша талия не так уж совершенна, как вам кажется и ее изуродовала не одна складка жира.

— Нет у меня жира! — со слезами воскликнула она, — где жир, где? Покажите! Мне с трудом удалось отыскать что-то похожее на складку, чтобы подтвердить свои слова.

— И ноги не шедевр. Они толсты и нерельефны. И грудь, которой вы так гордитесь, не что иное, как два безобразных выступа, — разошелся я, — нос ваш расплющен, как у китайца, глаза водянистые и ресницы редки, как высыпавшаяся щетка…

— Замолчите…

— Взвизгнула Рут, бросаясь на диван. Ее плечи вздрагивали от безудержных рыданий. Я не стал ее успокаивать и лег на кровать. Девушка долго еще всхлипывала, наконец, успокоившись, спросила:

— а что же мне теперь делать?

— Ничего.

— Но меня же не будут любить мужчины. Я же женщина.

— Это ни о чем не говорит. Вы не единственная. Она опять захныкала. Я притворился спящим.

— Ну и пусть не любят, — сказала она и опять подошла к зеркалу.

— Нос, как у китайца, — прошептала она, — ноги толсты, грудь жирна. Она бросилась ко мне и, встав перед кроватью на колени, зашептала, жарко дыша мне в лицо:

— Миленький, ну что же мне теперь делать? Я хочу, чтобы меня любили, и чтобы ты меня полюбил. Я посмотрел на ее заплаканную мордашку из-под ресниц. Вся спесь с нее слетела. Она выглядела жалкой и униженной.

— Лезь ко мне в кровать, — строго сказал я.

— Как, прямо одетая?

— Разденься.

Она торопливо скинула с себя свитер, сбросила трусы. Я едва мог скрыть восторженный трепет, охвативший меня при виде ее голого тела. Она, безусловно, была великолепна. И ее пышные большие груди с розовато-коричневыми сосками могли свести с ума кого угодно. Она юркнула ко мне под одеяло и, преданно глядя мне в глаза, прижалась всем телом к моему боку.

— Можно я тебя поцелую? — спросила она. Я кивнул головой. Рут с величайшим искусством и страстью прильнула к моим губам. Я обнял ее, чувствуя, как упруго сжались подо мной сдавленные груди. Я уже без всяких разговоров и отступлений принялся ее ласкать, ощупывая бархатную нежную кожу ее живота и ляжек. Рут таяла в сладостной истоме, безропотно отдавшись моим рукам. Встретив такую искренность, я возгорелся желанием получить от нее что-нибудь необыкновенное, поэтому, выскочив из-под одеяла, сунул свой член к ее лицу. Она недоуменно посмотрела на меня, не понимая, чего я хочу.

— Возьми его себе в рот. Она смущенно улыбнулась.

— Возьми, не бойся. Она осторожно, двумя пальчиками взяла мой член, приоткрыла свои губки, приложила его к ним. Сначала робко, а потом все более непринужденно она сосала его, причмокивая и вздыхая. Я склонился немного назад и достал рукой до ее промежности. Раскрыв пальцами губы ее половой щели, я сунул туда ребро ладони и стал медленно и нежно тереть ее горячую влажную похоть, чувствуя конвульсивные содрогания ее сильного красивого тела. Но вот сладость стала нестерпимой, сознание затуманилось похотью. Двигая своим членом в ее губах, как во влагалище, я чувствовал упругое сопротивление языка. Рут закрыла глаза и шумно дышала носом, извиваясь всем телом. Вдруг огненная стрела дикого наслаждения пронзила мое тело, и из члена ей в рот мощной струей ударили потоки спермы. Рут поперхнулась и закашлялась. В изнеможении я свалился на кровать, все еще натирая пальцем ее клитор. Она рычала и вертелась от наслаждения, размазывая по лицу густые потоки моей плоти. Она кончила минут через пять и, склонившись надо мной, спросила:

— А тебе понравилось?

— Очень.

Схватив ее голову своими руками, я покрыл благодарными поцелуями замурзанную мордашку. Еще несколько минут после этого я жадно ласкал руками ее тело, с наслаждением ощупывая все выпуклости и впадины. Когда я вновь почувствовал рождение сильного горячего желания, она вдруг исчезла, оставив после себя лишь нежный запах духов да смятую подушку.

— На сегодня все, — сказал он, позевывая, — завтра приходите пораньше.

Мы простились с ним и пошли на корабль. Там нас поразили неприятные известия — завтра уходим в море.

ГЛАВА 11

Что же делать? Мы потеряли возможность услышать до конца так заинтересовавшую нас историю. Дик сказал, что нужно пойти к капитану и предложить взять на корабль положенного рабочего на лебедку. Сейчас все обязанности по этой должности выполнял один из кочегаров, за что ему приплачивали несколько долларов. Несмотря на то, что было уже поздно, мы отправились к капитану. Он еще не спал и встретил нас с тревожным любопытством, предполагая какое-то несчастье. Выслушав наше предложение о рабочем, он рассмеялся.

— Боже мой, вы, очевидно, оба не в своем уме.

Капитан Бред был моим старым товарищем по морскому колледжу в Лос-Анджелесе и относился ко мне хорошо.

— Что-то вы, ребята, от меня скрываете? — хитро прищурившись, сказал он, я и не поверю, что вы так просто, ни с того, ни с сего загорелись желанием среди ночи укомплектовать команду корабля, да еще взять на борт незнакомого немца.

Мы с Диком переглянулись. Действительно, получалось смешно, нужно было объясниться. Дик пустил в ход свою изобретательность. Я даже не помню всего, что он наговорил Бреду, однако он, даже не вдавшись в подробности, согласился взять Рэма на один рейс до Порт-Саида. Оттуда мы пойдем в штаты и брать с собой иностранного подданного запрещено. Мы были удовлетворены и этим. Через 30 минут мы были снова в гостинице. Рэм спал, его разбудили и он ничего не мог понять, а когда, наконец, понял, то только то, что он поедет с нами. Рэм пережил столько кошмарных минут, от которых ему стало плохо. Он побледнел, отвалясь на спинку стула, потерял сознание. Дик влил ему несколько глотков коньяку в рот и Рэм пришел в себя. Мы помогли ему собрать его небогатые пожитки. Наш новый друг облачился в костюм Дика, побрился и выглядел теперь молодым рослым парнем с красивым, немного худым лицом и волевыми чертами. На корабль вернулись к часам четырем утра, а в 6 часов «Елена» Покинула Амстердам и направилась к берегам Англии. В этот же день вечером мы трое собрались в моей каюте и Рэм продолжил свой рассказ.

— До полудня я пролежал в постели. Проснулся давно, но спать больше не хотелось. Ленивая дрема сковывала мои члены, и я не мог, не в силах был стряхнуть с себя благостное оцепенение. Солнечные зайчики, отраженные водой бассейна, причудливо извивались на потолке, забавляя меня как ребенка. Через открытое окно вместе с легким дуновением полуденно-знойного ветра доносился таинственный шелест листвы, и трели щегла будто аккомпанировали хриплому пению старого дерева. Пришла уборщица. Я встал с постели. Делать было совершенно нечего. Я бессильно слонялся без цели по комнате, дурея от скуки. После обеда поехал в город. Часок посидел в прохладном погребке старика за кружкой черного пива и только после того, как полуденная жара начала спадать, отправился в парк, чтобы потолкаться среди таких же праздно шатающихся, как и я. Почему-то после того, как появились эти женщины, дни для меня стали тягостными. Я не знал, что делать, куда себя девать. Мысли мои, как и я сам, были вялыми и полусонными. В голове была пустота, которую я ощущал почти физически. Чтобы хоть немного рассеять гнетущую меня тоску, я стал заходить во все попадавшиеся мне кафе и бары, проглатывая по рюмке коньяку или рома. К вечеру я был настолько пьян, что продолжать дальнейшее путешествие было опасно. Я вернулся домой. Шел десятый час вечера. До полуночи оставалось не более двух с половиной часов. Чтобы хоть как-то скоротать время, я стал раскладывать пасьянс. И все время он не выходил из-за шестерки червей. Она как будто смеялась надо мной. Ее детское личико выводило меня из себя. То ли от того, что я был пьян, то ли по другой причине, но неудачи с пасьянсом меня так взбесили, что я в порыве бурной страсти разорвал карту шестерки червей на мелкие кусочки и разбросал их по полу. Несколько успокоившись, заменил злополучную шестерку одним из джокеров и пасьянс сразу вышел. Но мне стало жалко разорванную карту. Ползая на четвереньках под столом, я собирал все кусочки. Собрав, сложил их на столе. В ту же секунду на месте груды бумажек, как по волшебству заклинателя, появилась совершенно целая карта, которая с легким звоном упала на пол. И передо мной выросла стройная светловолосая красавица в черном бархатном вечернем платье, отделанном внизу и на груди светлым атласом, расшитым на боках пониже бедер красивыми розами. Ее одежда, казалось, составляла часть ее существа, излучала соблазн роскошной красоты. Я чувствовал под мягкой тканью волнообразность ее тела. Чудесно изогнутая складка под мышкой казалась улыбкой ее плеча. Она смотрела на меня со сладостной усмешкой. Розовые и влажные губы едва заметно вздрагивали. Я долго оставался в забытьи, в оцепенении, убаюкиваемый биением своего сердца. Красота ее окружала меня, наполняя каким-то сладостным ощущением тепла. Сердце таяло, как персик во рту. Она вдруг улыбнулась милой, простодушной улыбкой, обнажив ряд ровных, ослепительно белых зубов и подала мне свою руку, затянутую до локтя в сиреневую перчатку.

— Здравствуйте, — как-то медленно произнесла она своим приятным грудным голосом.

— Я вас напугала?

— Нет-нет, — прошептал я, не в силах стряхнуть с себя пьяное оцепенение. Не дожидаясь приглашения, она села в кресло, закинув ногу на ногу. Она была мила и грациозна, все ее движения изысканны и бесхитростны. Как зачарованный, молча смотрел я на нее, упиваясь этим милым видением. Блеск ее больших, очень черных глаз будоражил мне душу, сердце бессильно замирало. Все мое тело содрогалось от нетерпения, желания, радости. Как приятно было на нее смотреть. Она была похожа на фарфоровую статуэтку, в которой каждая деталь, отшлифованная мастерством художника, восхищает своей утонченной красотой и совершенством. В ее волосах были приколоты три простеньких цветка, они вызывали у меня чувство детского умиления. В ней была какая-то неземная хрупкость и нежность, казалось, тело ее светилось нетронутой нежностью и чистотой. Я растерялся, не зная что делать, о чем говорить. А она смотрела на меня с грустным опьянением, зрачки ее расширились и излучали силу, пронизывающую мне сердце. Я млел от одуряющего сладострастия. Казалось, что и она не меньше меня упивается безмолвием встречи. Она вся дрожала под моим пристальным взглядом. Время от времени ее колени и бедра судорожно подергивались. Совершенно безотчетно я присел рядом с ней и обнял ее голые теплые плечи. Она быстро вскинула руки мне на шею, и мы застыли в немом объятии, наслаждаясь близостью тел. Теплота ее бедер разжигала меня. С ног до головы я чувствовал себя во власти сладострастия. Сами собой наши губы встретились в жарком обжигающем поцелуе. Как облако, нас окутывал нежный аромат ее духов, смешанный с запахом тела. Шелковистые кудри щекотали мне щеки. Я таял в сладострастном восторге любовного опьянения. Оторвавшись от ее губ, я стал играть золотом ее волос. Я вынул из них все заколки и цветы, распустил и стал своими десятью пальцами копаться в них, чувствуя, как они переливаются, щекоча руку. Она сидела молчаливая, сосредоточенная, погруженная в свои мысли. Говорить ни о чем не хотелось, казалось, что малейший звук может разрушить это тихое сказочное очарование. На шее под волосами я нащупал маленькую пуговицу, которая держала декольте. Я ее мимоходом расстегнул. Под тяжестью груди платье опустилось. Она искоса взглянула на меня, склонив голову набок. Ее глаза блестели и воспламеняли меня, казалось, что сердце мое останавливается, и я радостно умираю. Легким движением тела она освободилась от платья, оно сползло ей на бедра, открыло моему взору чистую белую грудь. Потом она порывисто встала и платье, мягко шурша, свалилось на пол. Как ослепительная вспышка магния, блеснула мне в глаза мраморная белизна ее тела, и только маленький треугольник редких каштановых волос на лобке контрастно выделялся на фоне снежной белизны. Блестящие сиреневые босоножки на стройных изумительных ножках гармонично дополняли ее и без того чудесную красоту и изящество. Ни слова не говоря, она села ко мне на колени, подставила губы для поцелуя. Я стал ее целовать, трепетно ощущая руками бархатное тело. Простодушно, как мечтательное дитя, она сидела у меня на коленях. Я снял с ее рук перчатки, чтобы еще больше оголить и стал целовать плечи, ладони и каждый пальчик с маленькими заостренными ноготками, блестящими как рубины. Она улыбалась, впитывая мои ласки, как губка воду. Ее тонкие пальцы легко и проворно изгибались в моей руке. Это бесхитростное движение ее тела в моем разжигало мою страсть, повергая в сладострастную истому почти плотского удовольствия. Одна ее рука скользнула вниз и, легко справившись с пуговицами штанов, проникла в трусы, завладев уже напряженным членом. Она стала нежно и умело пожимать его, ласкать головку пальчиками, двигать кожицу то вперед, то назад, доставляя мне невыразимое наслаждение. Потом она расстегнула мою рубашку и стала исступленно целовать грудь, потихоньку пощипывая соски. Каждой своей неземной лаской она почти лишала меня сознания. Милая женщина смотрела на меня с грустным опьянением и в ее глазах время от времени вспыхивали задорные искорки. Я встал, подхватил ее на руки и, бережно держа перед собой, принес ее на кровать. Непринужденно раскачивая в стороны колени, она спокойно наблюдала за мной, пока я раздевался. Не торопясь ложиться в постель, я еще раз осмотрел ее голое тело. Чтобы лучше видеть, я подошел поближе к кровати. Она ничего не скрывала от моего взора и, следя за моими глазами, принимала такие позы, которые лучше всего позволяли рассматривать желаемое. Ее живот цвета слоновой кости со вдавленным пупком, мягкий и вздрагивающий, как подушка из нежного атласа, был божественно прелестен, хотелось положить на него голову, закрыть глаза и забыть все земное в сладостном сне. Капли пота увлажняли кожу, придавали ей свежесть и липкость. Ощупав ее взглядом до крашеных ногтей на пальчиках ног, я снова взглянул на ее лицо. Оно пылало. Яркий румянец залил ее щеки. Глаза сверкали, рот приоткрылся. Секунда, и я был возле нее. Обхватив тонкую, гибкую талию рукой, я прижал ее мягкий живот к себе. Мой напряженный член уперся головкой в волосы лобка, вторая моя рука проскользнула ей между ног. Палец нащупал пухлые горячие губы влагалища и погрузился в узкое липкое отверстие. Она издала тихий сладкий стон радости и шевельнула бедрами.

— Тебе хорошо? — прошептал я.

— Молчи… Ни слова… Ах!

Я стал целовать ее груди и ложбинку между ними. Она гладила своими руками мои спину и бедра. Постепенно я перелез на нее. Безвольно раскинув ноги и закрыв глаза, она замерла в ожидании. Мой член уперся в нее и нужно было одно движение, чтобы он вошел внутрь. С большим трудом, будто через десятки резиновых колец, мой член стал медленно вонзаться во влагалище, вызывая судорожные подергивания всего ее тела. Наконец, он уперся во что-то твердое и горячее, щекотавшее головку. Девочка положила обе свои руки мне на ягодицы и прижала меня к себе, чтобы я не двигал телом. Я понял ее. Ни на минуту не вынимая члена из нее, я стал кругообразно двигать бедрами и его головка стала нежно и ощутимо тереться об упругое дно влагалища. Веки ее дрогнули и она открыла глаза, светившиеся детской радостью и умилением.

— Как хорошо! — вздохнула она.

— Двигай медленней.

Она стала помогать мне, волнообразно изгибаясь. Прошел час, а мы все пили и пили по капле безудержно растущее наслаждение. Я давил головкой члена в глубине ее влагалища и от прикосновения к чему-то твердому она нервно вздрагивала и, прикрыв глаза, протяжно стонала. Среди общей все возрастающей сладости судороги апогея наступили внезапно. И я и она одновременно кончили. Несколько минут мы лежали молча и неподвижно на кровати, наслаждаясь блаженством бессилия.

— Ты доволен? — тихо спросила она.

— Очень доволен. А ты?

Она засмеялась и, повернувшись ко мне, поцеловала в губы. Потом спрыгнула с кровати и, грациозно двигая бедрами, прошлась по комнате, искоса поглядывая на себя в зеркало.

— Как тебя зовут?

— Эфира.

Она подошла снова к постели, погладила тонкой изящной рукой мою грудь и живот, присела с краю.

— Тебя, вероятно, удивила моя молчаливость? — сказала она, мечтательно глядя куда-то вдаль, — это я такая до того, как мужчина становится мне близок.

Я боюсь, что он каким-нибудь неосторожным словом спугнет мое желание отдаться ему. Мне стыдно своего желания и стыдно раздеваться.

— А у тебя много было мужчин?

— Нет, не много. Пять, ты шестой. И все вы совсем разные. Каждый следующий кажется лучше предыдущего.

— Расскажи мне о них.

— Разве это интересно?

— Конечно.

Она смущенно потупилась.

— Стыдно рассказывать. Да я и не умею.

— Ну, как умеешь. Расскажи, нечего стыдиться.

Эфира глянула на меня сладостным взглядом и прошептала:

— Я смогу рассказывать только тогда, когда ты будешь со м ной. Я был уже готов и подвинулся, освобождая ей место рядом с собой.

— Не здесь, — сказала она, — встань с кровати и сядь на стул. Я выполнил ее просьбу. Эфира села верхом мне на ноги, лицом ко мне и вставила мой член.

— Теперь ты сиди совсем спокойно, а я буду рассказывать. Я положил свои руки ей на бедра и замер.

— Тебе, наверное, известен художник, который нас нарисовал? Он был первым моим мужчиной… Эфира двинула телом и от острого наслаждения судорожно глотнула воздух.

— Он красив, статен и еще не стар. Я не успела опомниться, как он налетел на меня, сорвал с меня платье и с диким рычанием повалил прямо на пол. Я почувствовала резкую боль, пронзившую все мое тело, и потеряла сознание. Очнулась через несколько минут все там же, на полу. Художник исчез. Было сумрачно и тихо. Во всем теле я чувствовала какую-то разбитость. Ноги не держали меня. Я села на табурет. Немного болел живот и что-то липкое и неприятное мешало между ногами. Я увидела кровь. Испугалась. Мне показалось, что он разрезал меня. Я сунула вату в кровавую прорезь и палец. Он ушел глубоко и не достал дна. "Боже", — подумала я, — "Что же мне теперь делать?" Когда я вынимала палец из отверстия, почувствовала неприятное жжение. Это было настолько неожиданно и интересно, что я снова сунула палец внутрь и так сделала несколько раз, пока все возрастающее наслаждение не повергло меня в сумасшедший экстаз. Хлынули потоки густой слизи и смыли кровь. Я увидела чистое небольшое отверстие, которое не было похоже на разрез, и успокоилась. Через минуту я заснула. Эфира вновь дернула бедрами. Я взглянул на часы. Было 5 часов 45 минут.

— О! Уже конец!

Обхватив девушку руками за талию, я стал двигать ее из стороны в сторону. Через несколько секунд, издав крик радости, она кончила, излив на меня жидкость. За ней кончил и я. Эфира вытерла свою промежность чистым платком и надела платье. Я подал ей перчатки и цветы, которые вынул из ее волос. Пока она расчесывалась, прошли последние минуты. Мы не успели проститься, она исчезла.

— Друзья, пора спать, — закончил Рэм и, попрощавшись, пошел к себе в кубрик.

Мы с Диком еще долго сидели вдвоем, молча, каждый по-своему переваривая услышанную историю.

ГЛАВА 12

Рэм с нетерпением ждал нас и, заметив, выбежал навстречу. Он выглядел свежим и помолодевшим. Новая прическа придала его красивому лицу аристократический вид. Теперь он мало был похож на того пропившегося матроса, с которым я встретился несколько дней тому назад в баре. Мы выпили по рюмке виски и Рэм продолжил свой удивительный рассказ.

— Каждую из 53 женщин я так хорошо помню, что стоит мне лишь закрыть глаза, я почти материально представляю любую из них. Они незабываемы и, очевидно, неповторимы. На следующий день вечером, часов около 10, ко мне зашла хозяйка, она принесла белье, которое я отдавал в стирку. Болтая о всякой всячине, она осматривала комнату с новой мебелью и огромными книжными шкафами. Комната приобрела более респектабельный вид. Случайно выяснилось, что ее сын воевал во Франции, и я его хорошо знаю. Пошли бесконечные воспоминания. Не обошлось без слез. Фрау Пиммер слезно оплакивала безвременно погибшего потомка, но ее больше всего интересовало, насколько сообразительным и расторопным был ее Ганс на войне, и умел ли он пользоваться теми благами, которыми война так щедро одаривала солдат.

О да! Сын ее был расторопен. Я хорошо помню, как в небольшом французском городишке, где мы задержались на сутки, он изнасиловал за одну ночь девять француженок. Делал он это необычно. Поймав очередную жертву, Ганс валил ее на землю, связывал ей руки, ноги, потом сворачивал в дугу и подвешивал на чем-нибудь, пропустив ей под живот и грудь длинные артиллерийские ремни из жесткого брезента, потом бритвой разрезал женщине сзади платье и трусы и в таком положении овладевал ею, не обращая внимания на крики и стоны.

Мы заболтались, я совсем забыл о времени. Вдруг из соседней комнаты, щурясь от света, вышла очаровательная миниатюрная девушка в длинном вечернем платье из бархата, ее красивые оголенные плечи отливали голубоватой белизной, а длинные изящные руки в длинных черных перчатках до локтя делали ее очень грациозной и респектабельной. В черных, блестящих, как вороненая сталь, волосах была приколота свежая алая роза. Девушка была удивительно хороша и я, позабыв о фрау Пиммер, невольно залюбовался ею.

Фрау Пиммер удивленно и растерянно топталась на месте, глядя на нас обоих и не зная, что делать. Потом, спохватившись, ушла, пожелав нам спокойной ночи.

Проводив фрау Пиммер взглядом, девушка подошла ко мне и, ткнув пальчиком в кончик носа, игриво произнесла:

— Здравствуй пупсик! Это ты здесь живешь?

— Да. Тебе здесь нравится?

— Мне нравится, что ты здесь.

Она села на мои колени и стала ласково теребить волосы.

— А кто эта тетя? — спросила она.

— Хозяйка дома.

— Это ее дом?

— Да.

— А где твой дом?

— Я снимаю у хозяйки эти две комнаты и значит, это мой дом.

— А она больше не придет?

— Кто? Хозяйка? Нет, ей здесь больше нечего делать. Она пошла спать.

Меня забавлял этот детский разговор, и я с удовольствием отвечал на ее наивные вопросы, ласково тиская маленькое упругое тело под тонкой тканью.

— Ой, сколько у тебя книг! — удивленно воскликнула она, — а сказки есть?

— Зачем тебе сказки?

— Я очень люблю сказки. Когда я в прошлый раз была у мужчины, он читал мне сказку про Белоснежку. У нее было сразу семь гномов, маленьких старичков.

— А у кого ты была в прошлый раз?

— У такого милого старичка. Он все время меня целовал и говорил: "Ну вот, деточка, а теперь будем дальше читать…" Такой смешной старичок. Почитай и ты мне сказку.

— Зачем тебе сказка? Ты уже не маленькая.

— Это платье у меня не маленькое, а сама я еще маленькая, мне ведь только 14 лет, и я не знаю, зачем меня так одели.

Только теперь я обратил внимание на ее кукольно-детское личико, пухлые, чуть надутые губки и тонкие черточки бровей.

— Так вот почему она такая миниатюрная, — подумал я.

Что же мне теперь с ней делать? Читать ей сказки всю ночь? Но это же глупо.

— Послушай, — сказал я, — тебе все мужчины только читают сказки?

— Нет, сказки читал только один старичок, другие мужчины всякие глупости рассказывали и щипались. А мне противно, когда они щиплются.

— Фу, черт! — подумал я. — вот еще напасть, зачем мне этот ребенок?

— Ну, ладно, — сказал я, — будем тоже читать сказки, раз тебе не нравится, когда тебя щиплют.

— Ты не будешь щипаться?

— Не буду.

— Ты хороший, я тебя люблю.

Легко подняв девочку на руки, я перенес ее на диван и взял один из томиков "1000 и одной ночи", открыл его, чтобы прочесть ей сказку о страшном одноглазом циклопе, но она вдруг меня остановила:

— Подожди, я сниму туфли, — она слезла с дивана и прошлась по комнате, глядя на себя в зеркало.

— Послушай, я правда похожа на женщину? — спросила она, лукаво прищурив один глаз.

— Ну как тебе сказать, внешне похожа, по одежде, а так во всем остальном мало.

— А почему?

— Потому что ты еще не женщина.

— А что такое женщина? Что, я родилась не женщиной?

Мне надоели эти глупые разговоры и я с раздражением сказал:

— Давай прочитаем сказку и будем спать.

— Спать? Фи, как неинтересно. Я не хочу спать.

— Ну, тогда я сам буду спать, — я разделся до трусов и лег спать. Пока я снимал одежду, девочка с любопытством наблюдала за мной и тихонько прищелкивала языком.

— А ты красивый! — сказала она, когда я лег в кровать.

— Что ты в этом понимаешь?

— А вот и понимаю, — обиженно ответила она, — я все понимаю, ты не думай!

— И что же ты понимаешь?

— А то, что тебе со мной скучно, что тебе хочется меня потрогать. Да?

Я не ответил, молча любуясь чудесной девочкой. Она стояла напротив, облокотившись о спинку кресла и грациозно выгнув свой тонкий изящный стан, смотрела на меня сквозь сетку длинных пушистых ресниц. Сейчас в ней почти ничего не осталось детского, это была вполне совершенная маленькая женщина. Я встал с кровати и подошел к ней. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Она сама прижалась к моей груди лицом и прошептала:

— У! Какой ты большой и хороший, поцелуй меня.

Я поднял ее на руки и слегка дотронулся до ее мягких горячих губ.

— Еще, — чуть слышно выдохнула она. Я поцеловал ее более страстно. Девочка встрепенулась и закрыла глаза. Я стал покрывать ее лицо и открытые плечи неистовыми поцелуями. Девочка начала от удовольствия вздрагивать.

— С тобой хорошо, — выдохнула она едва слышно, когда я на минуту остановился, чтобы перевести дух, — хочешь, я тоже разденусь?

— Конечно, хочу, — с робостью воскликнул я и опустил ее на пол.

— Только ты отвернись.

— Зачем?

— Ну, так, отвернись, ну пожалуйста.

Я отвернулся, напряженно вслушиваясь.

Щелкнула застежка, прошуршало платье, она прошла по комнате.

— Подожди, еще нельзя, — предупредила она мою попытку обернуться.

— Еще нельзя… Нельзя. Теперь можно.

Я обернулся. Передо мной, лукаво улыбаясь, гордая сознанием своей неотразимой красоты и привлекательности, стояла игрушечная женщина. Ее нельзя было назвать девочкой — это была женщина. Все в ней было совершенно и прекрасно. Длинные черные волосы на белоснежной коже плеч, упругие полушария хорошо развитых грудей с крошечными темными сосками, тонкая изящная талия, пухлый, едва покрытый пушком лобок с розоватыми набухшими губками, длинные стройные ноги в туфельках на очень высоком каблуке и красивые, еще по-детски тоненькие руки в перчатках. О! Разве можно словами воссоздать хотя бы крошечку того, что представилось моему взору. Я оцепенел, очарованный девочкой, не в силах оторвать от нее глаз.

— Ну, а теперь ты сними свои трусики, — конфузясь, пролепетала она.

Я пришел в себя. Немедленно сняв трусы, я осторожно подошел к ней. Я еще не представлял себе, что буду делать с этой наивной, но шаловливой девочкой-женщиной, но меня влекло к ней, как магнитом. Она прижалась ко мне всем телом, трепеща от возбуждения. Ее проворные пальчики нежно играли с моим напряженным членом. Эта игра привела ее в неописуемый восторг. Я обнял девочку за плечи и жадно шарил руками по ее горячему нежному телу с неистовым желанием. Но возбуждение быстро росло. Мне все труднее и труднее было сдерживать свое безумное желание овладеть этим малым существом.

А она, беспечно и радостно щебеча какой-то вздор, играла с моим членом, то поглаживая его пальчиком, то теребя из стороны в сторону, терла его головкой соски своих грудей, и даже несколько раз поцеловала его, сладко причмокнув от удовольствия.

— Давай ляжем, — предложил я прерывающимся от волнения голосом.

Она молча, с удивлением посмотрела на меня, кивнула головой и с разбегу бросилась на кровать.

— Как здесь мягко! — воскликнула она, прыгая на матрасе.

— Я с краю, лезь туда.

Когда я лег, она снова завладела моим членом, все чаще и чаще покрывая его поцелуями.

— Дай я посмотрю на тебя, — попросил я у нее.

— Смотри, разве я не даю?

— Я хочу всю тебя видеть.

— Глупый, я и так вся на твоих глазах.

— А здесь? — сказал я, потрогав взмокшие губки ее влагалища.

— О! — вздрогнула она, — не надо!

— Но почему же?

— Не хочу, — произнесла она, задумчиво глядя на мой член, осторожно сжав его головку двумя пальчиками. Потом вдруг села напротив меня в ногах, поджав к подбородку колени, и, задумчиво глядя на меня, замолчала.

Я не мог догадаться, чем вызван этот каприз и, удивленный, ждал, что будет дальше. Она вдруг улыбнулась, протянула ножку и потрогала пальчиками мой член.

— Как он интересно стоит, как столбик. Он тебе не мешает?

— Нет, не мешает.

— Ты его к ноге прижимаешь?

— Чего ты там сидишь? Ложись.

— Не хочу.

— Тогда я буду спать, — раздраженно сказал я и отвернулся к стене.

— Ну и спи.

Я притворился спящим, стал мерно и шумно дышать, а потом, будто во сне, повернулся на спину и разбросал в стороны ноги. Исподтишка, через ресницы я наблюдал за девочкой. Она все также сидела у меня на коленях и с вожделением взирала на мой член. Через минуту она осторожно передвинулась ко мне, потом еще, и, наклонившись, стала целовать головку члена, трогая ее кончиком языка.

Я решил не пугать ее и наблюдал, что будет дальше. Девочка все больше и больше распалялась, теряя осторожность, неистово сосала мой член, облизывая его языком, как конфетку. Потом она раздвинула ножки и сунула свой палец в промежность, раздвинула губки влагалища и стала нежно тереть клитор, вздрагивая от удовольствия.

Это было уже интересно и я со сладострастным трепетом следил за пальцем милой девочки, а она, не удовлетворяясь уже одним клитором, все глубже вводила палец в себя, исторгая из себя стоны наслаждения. Боже! Как было приятно все это видеть, чувствовать упругие горячие губки ее ротика на своем члене. Я был уже близок к экстазу, но держался, желая знать, что будет дальше. Вдруг девочка выпустила мой член изо рта, села, тяжело переводя дыхание, заглянула себе между ног, раздвинула обеими руками губки влагалища. Несколько раз она переводила пылающий от возбуждения взор с себя на меня, будто примерялась, сможет ли огромный член поместиться в узенькой щелочке. Потом, решившись, вскочила на колени и, переступив через меня, придвинула свою промежность к моему члену. Осторожно приставив его пылающую головку к губам своего влагалища, она стала медленно и осторожно опускаться на него, замирая от боли и наслаждения. И когда мой член, мощно разжимая ее узкую пещеру, вошел в нее до конца, нас обоих одновременно захватил шквал неописуемого наслаждения. С дикими криками, с хрипом и стоном мы кончили, распростершись на кровати в изнеможении. В этот момент я услышал мерные удары рокового часа.

Рэм закончил, задумавшись. Дик что-то рисовал на коробке из-под сигарет.

— Вот, — вдруг произнес он, пододвинув коробку к Рэму, — похоже хоть немножко?

— Что? — недоуменно спросил Рэм, очнувшись от задумчивости.

— Я нарисовал девочку, похоже?

Снисходительно улыбаясь, Рэм искоса взглянул на рисунок. Дик нарисовал, по моему мнению, великолепную женщину, но Рэм двинул коробку обратно, криво улыбнувшись.

— Урод! Вы не представляете себе эту милую девочку. Совсем не представляете, — вздохнул он сокрушенно, — я устал и, если позволите, немного посплю, а вы погуляете. Часа через два продолжим нашу беседу.

Мы не стали возражать и ушли.

— Если он не врет, — сказал мне на палубе дик, — то он самый счастливый человек на свете.

Я пожал плечами и ничего не ответил.

ГЛАВА 13

— Среди женщин, — начал Рэм, когда мы вернулись к нему через два часа, были девушки, девочки, женщины всех возрастов от 20 до 30 лет, были мягкие, как воск и позволяли с собой делать все, что угодно. Они позволяли себя бить, кусать, с диким наслаждением принимая истязания, кончая с криком и слезами. Были строптивые, с которыми приходилось драться, чтобы овладеть. Были капризные, которые долго и умело ломались, распаляя мое желание, а потом отдавались с таким желанием, что не верилось, будто это они только что капризно противились вашему прикосновению, всякие, но объединяло их: красота, изящество, невероятная страсть и умение любить. Это были великолепные женщины, немногие из земных способны их повторить.

Вскоре я стал замечать, что с каждой новой женщиной у меня все более усложняется и ухудшается жизнь. Деньги исчезали с непостижимой быстротой. Через месяц мне пришлось перебраться в другую, более дешевую квартиру, потом я вынужден был проделать самое страшное — продать библиотеку, мебель и, наконец, автомашину. Одежда моя пришла в ветхость. Ничего нового купить себе я уже не мог, работать нигде не брали. Я стал пить. Жизнь стала пьяно непонятной и пустой. Я уже был на грани самоубийства, когда пришла последняя женщина джокер. В то время я жил в грязной мансарде на Гарзен-штрассе, рядом с тем кабаком, в котором мы с вами встретились. В комнате кроме дощатого стола и кровати с грязным солдатским одеялом, ничего не было. Сам я был грязный и небритый. Последнюю неделю я был хронически пьян, и не давал себе ни на минуту опомниться, и как только чувствовал, что трезвею, заряжался новой порцией крепкого вина. Я спал пьяный, когда она пришла. Во сне мне снилась всякая чертовщина, иногда смешная. Ворочаясь, я упал на пол и от этого проснулся. Первое, что я услышал, это беззаботный женский смех:

— Оп-ля-ля! Как мы красиво слазим с кровати, — смеясь, произнесла она.

Я поднял осоловевшие глаза и в сумраке комнаты различил силуэт изящной женщины, стоявшей у окна. Я поднялся с пола и зажег свет. Красивая стройная женщина с величественным надменным лицом, сжав губы в беззвучном смехе, спокойно смотрела на меня.

— Что ты от меня хочешь? — пьяно пролепетал я, направляясь к кровати.

Мне совсем не хотелось женщин. Я жаждал только покоя, я жаждал смерти. Женщина ничего не ответила, продолжая молча смотреть. Она не обращала на меня никакого внимания. Она села на край кровати и, наклонившись ко мне, поцеловала в губы долгим жарким поцелуем. Левой рукой она нежно гладила живот, как бы случайно касаясь время от времени рукой моего безжизненного члена. Каждое такое прикосновение трепетным наслаждением отзывалось где-то глубоко у меня в груди, у самого сердца, все больше и больше возбуждая меня. Оторвавшись от моих губ, женщина стала целовать мою грудь, щекоча языком соски, опускаясь все ниже и ниже, дошла до живота, задержалась у пупка. Потом она стала целовать мне ноги, лизать их языком, поднимаясь все выше и выше, потом просунула свое лицо между моими раздвинутыми ногами и стала лизать промежность, доставая до ануса и яичек. Я уже был настолько возбужден, что начинал чувствовать, как болезненно напрягся мой член. Она молча повернула меня на живот, заставила встать на колени. Устроившись позади меня, женщина засунула рукой головку члена себе в рот, стала сосать его, издавая какие-то приятные возбуждающие звуки. Ее проворный язычок успевал облизать весь мой член, поиграть с моими яичками и коснуться ануса, заставляя меня сладострастно вздрагивать. Постепенно она все больше и больше задерживалась возле ануса, вылизывая его с необыкновенным искусством. Но вот ее язык проник в меня, он был твердым и горячим, я чувствовал, как он движется в моей кишке, щекоча мне нервы. Ее руки при этом искусно манипулировали членом, добавляя и без того огромное удовольствие. Я не мог терпеть такую неистовую ласку и через минуту кончил, обливая малофеем ее перчатки. Обессиленный, я свалился на кровать и закрыл глаза. Я уже начал засыпать, когда почувствовал тяжесть на своих ногах выше колен. Я открыл глаза. Женщина, совершенно голая, сидела на мне, широко раздвинув ноги в стороны. Ноги были длинные и стройные. Лежа на кровати, я разглядывал ее. Она была одета в тонкий нейлоновый костюм блестяще-черного цвета, который покрывал ее с ног до шеи, точно воспроизводя все мельчайшие подробности голого тела. На лобке сквозь ткань пробивались рыжие волоски, соски грудей рельефно выступали, топорща легкую эластичную ткань. Даже лучики узких складок под мышками были отчетливо скопированы нейлоном, и поэтому женщина казалась выкрашенной в черный цвет. На ногах у нее были черные туфли, на голове — остроконечная шапочка, а в ушах — сережки из огромных красных рубинов. У нее были светлые пушистые волосы, длинные ресницы под круто изогнутыми бровями. Все в ней дышало спокойной уверенной властью красоты.

— Ты чего хочешь? — еще раз спросил я, пьяно тараща на нее глаза.

— Ты пьян, как двести загульных матросов, — вдруг сказала она, — и я с тобой разговаривать не буду.

Женщина стремительно подошла к кровати и молча, глядя на меня с презрительным превосходством над пьяным человеком, стала раздевать меня. Я попытался сопротивляться, но это оказалось бесполезным, она была ловка и проворна. Через минуту я лежал на колючем одеяле совершенно голый.

— Не хочу, не надо… Пошла вон… — хрипел я, дрожа от холода и преждевременного похмелья.

— Пошла вон, — в ярости закричал я, — дай мне немного поспать, — но женщина не обратила на мой крик никакого внимания. Она взяла мой поникший член и, приставив его головку к клитору, стала дрочить себя, стоная от удовольствия. Усталый и разбитый, я безучастно следил за ней. Вскоре она кончила и, запрокинув голову, издала дикий вопль радости.

Но через минуту с еще большей яростью принялась дрочить себя, орудуя моим членом, как тампоном. В течение часа она таким образом кончила еще несколько раз. Подо мной стало мокро от слизи, обильно вытекающей из ее влагалища. Потом ей удалось запихать едва поднимающийся член в себя, и она тотчас же кончила, повалившись грудью на меня. Странно, но ее великолепная нежная грудь и упругие соски произвели на меня впечатление, и у нас началась неистовая пляска любви. Я возбудился. Мой член выпрямился в ней во всю длину. Нескончаемая первая эрекция давала возможность моей очаровательной партнерше наслаждаться беспредельно. Она кончила еще пять раз. Потом, уже не удовлетворяясь более таким обычным способом, она вынула член из влагалища и направила в задний проход. Теперь она сидела на нем, представив моему взору пещеру любви, блестящую лаковым блеском слизи и нежными лепестками маленьких губок. Большой клитор заметно вздрагивал и она, усевшись на мне поудобней, принялась его дрочить, то потирая, то подавливая, как кнопку, и я потерял чувство времени. Сколько часов продолжалось это неистовое безумство, я не знаю, скорее всего, я потерял сознание, потому что совершенно не помню, как исчезла женщина. Я очнулся часа в два дня, совершенно разбитый и трезвый. У меня не было сил подняться на ноги. С большим трудом я сполз с кровати на пол и на четвереньках дополз до водопроводного крана. Напившись воды, я почувствовал себя немного лучше. Я посидел на полу, потом поднялся на ноги и пошел, куда глаза глядят, чтобы никогда больше не возвращаться туда. Я решил покончить с жизнью. Но по дороге мне встретилась шумная ватага моряков, один из них обнял меня за плечи и увлек за собой. Я оказался в кабаке возле своего дома.

Немного выпив, я сразу возбудился, но моряки ушли, а я остался один, злой и полупьяный. В этот момент к столу и подсели вы…

— Вот и все, — сказал Рэм, — я очень благодарен вам за то, что вы меня выслушали. У меня такое чувство, будто вы сняли с моих плеч тяжелый груз, который неминуемо должен был раздавить меня. Теперь я буду жить. А карты следует выбросить, чтобы никто больше не страдал, как я.

— Нет, — закричал Дик.

— Ни в коем случае не выбрасывайте карты. Дайте их лучше мне.

— Я вам не враг! — сказал Рэм, отстраняя руку Дика, — хватит того, что они уже сделали, зачем давать им возможность искушать демона?

— Нет, я прошу, я умоляю… — с идиотским упорством настаивал Дик.

Рэм пожал плечами.

— Дайте ему эти карты, пусть попробует счастья, — сказал я.

— Вы настаиваете? — резко спросил Рэм у Дика.

— Да, настаиваю.

— А вы не возражаете? — обратился Рэм ко мне. Я пожал плечами.

— Пусть попробует.

— Тогда давайте два доллара и берите карты.

Дрожащими торопливыми движениями Дик обшарил карманы, ища деньги. На его лице отразился неподдельный ужас, когда он обнаружил, что с ним нет кошелька.

— В долг, — вскричал он, — я принесу деньги через пять или десять минут. Вот мои часы в залог.

Не в силах видеть это, я дал Дику два доллара.

— Это зачем? — спросил Рэм.

— Как хотите, — ответил я.

Дик выжидательно уставился на Рэма, со страхом ожидая, что он скажет, готовый в любую минуту бросить деньги, если они не годятся для покупки карт.

— Только на деньги, принадлежащие ему, он может купить эти карты.

— Значит это заем! — догадался сказать я.

— Заем, да это заем. Я отдам тебе, как только вернемся на корабль.

Дик взял коробку с картами и быстро сунул ее в карман своей куртки, и заторопился уходить.

Простившись с Рэмом, мы дали ему на прощание 50 долларов и вышли на улицу.

Дик от восторга был вне себя, и на все мои обращения к нему отвечал каким-то невыразимым молчанием.

Когда мы пришли на судно, радист вручил Дику телеграмму. Сестра сообщала, что мать попала под поезд, его вызывали на похороны и делить наследство.

На следующий день утром Дик уехал домой. Больше я его никогда не видел.

ГЛАВА 14

Прошел год. Я стал плавать старшим помощником на большом комфортабельном пассажирском судне «Нора» компании "Брайт-Футнави-Компани". В одну из теплых летних ночей мы подходили к Гамбургу. Вдали уже мигали его маяки и разгоралось электрическое зарево. Я только что сдал вахту и, не желая идти в душную каюту, остался на палубе. Пассажиры спали, убаюканные легкой зыбью, мерно раскачивающей судно. В такое время, тихое и задумчивое, я всегда вспоминаю дика. Где он? Что с ним? Ни на одно из моих писем я не получил ответа. Исчез человек. Меня мучило какое-то тяжелое предчувствие.

— Какая великолепная ночь! — услышал я за своей спиной искреннее восхищение. Мимо меня, держа под руку очаровательную женщину, прогуливаясь, прошел очень знакомый мужчина.

— И ты не хотел идти со мной, — укоризненно сказала женщина.

— Скоро, наверное, Гамбург.

Они остановились недалеко от меня и, облокотившись на перила, стали смотреть вниз на черную воду, стремительно бегущую вдоль борта. Я тщетно силился вспомнить, где и когда я видел этого мужчину. Странно, но мне казалось, что видел я и женщину, которая была с мужчиной.

— Сколько времени? — спросила женщина.

Мужчина поднял руку.

— Я забыл часы в каюте, но 12 еще нет. Мы вышли без 20, сейчас… мужчина обернулся ко мне.

— Простите, вы не скажете, сколько времени? — он пристально посмотрел на меня, заглядывая в лицо.

— 23 часа 55 минут, — ответил я и невольно улыбнулся. Я узнал мужчину. Это был Рэм. Но, не зная его фамилии, я не решался обратиться к нему первый.

— Пойдем, уже пора, — женщина потянула Рэма за рукав.

— Иди, Сали, я сейчас приду.

Когда женщина ушла, он подошел ко мне.

— Если не ошибаюсь, мы с вами где-то виделись?

— Вы не ошибаетесь. Мы действительно виделись. Кабачок для моряков, гостиница… Карты.

— И Дик! — перебил он меня.

— Да, да, я все вспомнил.

— Я вижу, ваши дела поправились?

— О Да. То странное время я вспоминаю, как страшный сон, и мне трудно поверить, что это было наяву. Я бесконечно благодарен вам за то, что вы с таким вниманием и участием выслушали меня тогда, вы спасли мне жизнь, и я перед вами в долгу…

— Ну, что вы! Я сделал то, что мог бы сделать порядочный человек на моем месте.

— У вас есть время? Пойдемте в мою каюту. Сали будет очень рада с вами познакомиться, она все о вас знает.

— Я свободен до 6 часов утра.

— Ну, вот и чудесно! Пошли.

Салина, очевидно, не ожидала посторонних и встретила нас в черном пеньюаре, отороченном белоснежным мехом. И хотя она предстала передо мной почти голая, она вела себя так просто и непринужденно, что я не испытывал никакого чувства неудобства, и через несколько минут забыл о том, что она голая.

А еще через несколько минут, когда на столе вместе с обильной и изысканной закуской появилась бутылка дорогого французского коньяка, у нас начался такой задушевный разговор, что я почувствовал себя в кругу своих родственников.

— Вам, наверное, интересно знать, как сложилась судьба после того, как вы с Диком ушли из гостиницы? — начал Рэм, разливая коньяк в рюмки.

Мы выпили. Мерно стучала машина парохода, уютно мурлыкал приемник, мы сидели в полутьме.

Салина откинулась на спинку дивана, и ее белоснежное тело светилось треугольником через полураскрытый пеньюар. Очаровательная женщина.

— Я прожил в гостинице два дня. Ничего не делал и ни о чем не думал. Я отдыхал от тяжести, которую так долго носил. На третий день, утром, хозяин гостиницы привез ко мне какого-то детектива с хитрыми проницательными глазами. Стоя у двери, тот долго и внимательно рассматривал меня, качаясь с носка на каблук.

— Ну? — спросил он.

— Что ну? — раздраженно ответил я.

— Будете запираться или скажете правду?

Я грешным делом думал, что вы с Диком подстроили мне злую шутку, но очень скоро разобрался, что вы к этому никакого отношения не имеете.

— Детектив показал мне издали мою фотографию алжирских времен и победоносно улыбнулся, затем изрек:

— Вас выдает физиономия. Не советую сопротивляться, — он кивнул кому-то за дверью и в комнату вошли два полицейских.

— Позвольте, — возмутился я, — что за провокация?

— Берите его, — приказал детектив и вышел из комнаты, считая свою миссию законченной.

Полицейские взяли меня под руки и повели на улицу. Перед тем, как толкнуть меня в машину, надели наручники и…

— Они все перепутали, — перебила вдруг сама Салина.

Она порывисто встала с дивана, сложив руки на груди и стала нервно ходить по каюте.

— Это я его разыскала. Я никогда не могла примириться с тем, что потеряла его. Я поставила себе цель во что бы то ни стало найти его.

Искать всю жизнь, всеми возможными и невозможными способами. Я долго и тяжело болела, но продолжала его искать с упорством помешанного…

— Салина вдруг умолкла, села на свое место, нежно поцеловала Рэма в губы и прошептала:

— Прости, милый, я перебила тебя. Говори.

— В Гамбурге, — заговорил Рэм, — меня погрузили в специальный самолет и в тот же день отправили в штаты. Я не знал, куда меня везут и только потому, что полет длился более 20 часов с посадками, конечно, я понял, что меня везут куда-то в Америку. На следующий день мы прибыли на место и меня вновь сунули в закрытую машину, в которой я трясся еще 6 часов. Все это время, с момента задержания меня почти ничем не кормили, дали только большую флягу воды и кусок черного хлеба. Я чувствовал себя плохо и выглядел ужасно.

— Наконец, этот фургон остановился у какого-то здания. Двое полицейских заглянули внутрь и один хриплым голосом крикнул:

— Проезжайте!

Заскрипели ворота и фургон въехал во двор. Мне предложили выйти. Это был глухой тюремный двор в виде глубокого колодца. Мне стало жутко, я ничего не понимал и тысяча мыслей, одна ужасней другой, закружились в моей голове.

Рэм на минуту замолк, а я взглянул на очаровательную Салину. Она пристроилась рядом с Рэмом и, тесно к нему прижавшись, гладила его по щеке.

— Бедненький, сколько тебе пришлось перетерпеть! — она лукаво взглянула на меня и вкусно поцеловала Рэма в губы. Рэм продолжил:

— Конвойный подтолкнул меня к маленькой, окованной железом, двери:

— Заходи.

Я повиновался и оказался в приемной тюрьмы. Мне предложили раздеться догола, и двое полицейских ловко и быстро обыскали мою одежду. Потом мне кинули тюремную одежду и повели в баню. С удовольствием помылся я в горячей воде и, смыв с себя всю грязь, я почувствовал себя гораздо лучше. Дальше все пошло с кинематографической скоростью.

Меня сфотографировали, измерили, сняли отпечатки пальцев, заполнили несколько анкет, а на все мои вопросы был только один ответ — молчание.

Правда, обращались со мной довольно вежливо. Не прошло и полчаса, как я оказался в тюремной камере. Мне дали ужин и принесли постель. Я с удовольствием съел скудную пищу и, растянувшись на полке, моментально заснул.

Три дня тюремного режима в полной изоляции не успокоили меня. Я никак не мог догадаться, за что меня посадили. На четвертый день произошли изменения. С утра меня вызвали в контору тюрьмы. Начальник необычайно вежливо предложил мне присесть и объявил, что я свободен. Он вручил мне письмо и чек на тысячу долларов. Моему изумлению не было предела. Я распечатал письмо — оно было от… — и Рэм кивнул на Салину.

Она еще крепче прижалась к нему и, обращаясь ко мне, сказала:

— Я уже отчаялась найти этого типа, но мне посоветовали нанять, вернее, заявить в полицию, что он украл наши драгоценности на 4, 5 миллиона. Ну, и полиция всех стран взялась за это дело. Потом драгоценности нашлись, мне пришлось уплатить штраф и в награду я получила вот этого старого развратника. Бедненький, сколько тебе пришлось пережить… О, сколько женщин!

— Зато у него есть теперь опыт в обращении с ними, — сказал я насмешливо. Меня начали раздражать и нагота Салины и ее необычайная красота, и вся эта обстановка богатства и любви. Я допил свой коньяк и встал.

— Желаю спокойной ночи, — поцеловав маленькую душистую ручку Салины и крепко пожав руку Рэму, я вышел. Я был взволнован и раздражен. Необычайная судьба Рэма волновала мое воображение и некоторое чувство зависти портило мне настроение. Я нашел стюарда и приказал ему принести мне в каюту коньяк и виски.

Свою вахту я провел с головной болью. Погода испортилась, было прохладно и сыро, и какая-то тоска щемила мне грудь. Настроение было непонятное. В Гамбург мы пришли в полдень. Я отдыхал, когда в каюту ко мне постучали. Вошел Рэм со своей очаровательной подругой.

— Мы пришли проститься, — сказала Салина. Рэм крепко пожал мне руку и подал свою визитную карточку:

— Приходите ко мне в отель, — сказал он.

— Мне здесь придется задержаться, пока я не улажу дела с наследством.

— Вы получили наследство? От кого? — воскликнул я.

— От тестя… Он умер, а перед смертью, из любви к дочери, написал завещание в мою пользу, а в случае, если и меня нет в живых, то на благотворительные цели, в основном на больницы его имени.

— А как же остальные наследники? — спросил я.

— Он их всех ненавидел, всех родственников, они только и дожидались его смерти.

— И много вам досталось?

— Около двух миллионов, не считая трех крупных предприятий и их отделений в разных странах. Так обязательно заходите, — и, сердечно распрощавшись со мной, они вышли счастливые, богатые, великолепные.

ГЛАВА 15

Наш пароход поставили в док, и у меня появилась масса свободного времени. Несколько раз я встречался с Рэмом и его очаровательной подругой. Мы весело проводили время в разных увеселительных заведениях Гамбурга. Иногда, подходяще выпив, вспоминали прошлое. Пытались разыскать дика, но он исчез, не оставив никаких следов. Мы строили всевозможные предположения и догадки в отношении его судьбы, но догадки оставались догадками, а дик так и исчез с нашего горизонта. Я уже потерял всякую надежду, но однажды вечером ко мне в комнату постучались и вошел человек, скромно одетый, вполне приличной наружности. С вежливым поклоном он осведомился, действительно ли я тот человек, которого ему назвал портье? Я подтвердил и спросил, с кем имею честь? Я услышал следующую историю:

— Я работаю старшим надзирателем в клинике для душевно больных доктора… Моя фамилия…

— Да, но при чем здесь я? — перебил я его.

— Одну минуточку, сэр, сейчас я все объясню. У нас в клинике, сэр, находится на лечении один больной с помешательством на сексуальной почве. Его подобрали на улице в крайней степени физического и умственного истощения. Кроме того, у него была сильная лихорадка. Он иногда впадал в буйство. Ему всюду мерещились женщины, и он бросался на наших сестер. Но когда припадки кончались, это был тихий и приятный мужчина. Но ему всюду виделись женщины, и он рассказывал о них такие вещи, которые могли возникнуть в сознании только у шизофреника. Иногда он кричал, плакал, молил на коленях убрать от него женщин. Просил поместить его в изолированную палату, связать и закрыть на замок. И мы, чтобы успокоить его, выполняли его желание. Иногда он тихо сидел где-нибудь и перебирал карты, что-то тихо бормоча себе под нос.

— Карты! — воскликнул я, вскакивая с кресла, — вы, сэр, сказали карты?

— Да, сэр, у него была колода карт, старая затрепанная колода. Он с ней никогда не расставался. Там были нарисованы такие красивые женщины.

Я в волнении ходил из угла в угол по комнате.

— Неужели Дик? Расскажите дальше, мистер Квиг, — попросил я.

— Как я уже сказал, он никогда не расставался с этой колодой. Даже в буйном припадке он так сжимал их в руке, что мы не могли разжать его пальцы, и мы закатывали его в рубашку и пеленали, как ребенка, вместе с картами.

— Несчастный! — вырвалось у меня.

— Да, сэр, но что странно, как бы мы его ни связывали, как бы мы его ни пеленали, а мы умеем связывать больных, наутро он всегда оказывался развязанным и в обмороке. Один раз мы надели на него наручники, и все равно утром они открытые валялись на полу.

— Он сейчас у вас? Как он себя чувствует?

— Он умер вчера вечером, сэр, — сказал Квиг.

— Как умер? — я схватил Квига за плечо.

— Умер, сэр, — повторил Квиг.

— Он умер тихо и спокойно, и поэтому я здесь.

— Но что он говорил перед смертью?

— Что-то непонятное, сэр. Он сказал, что сегодня приходила последняя женщина и что он не жалеет, что проиграл, а потом он назвал ваше имя и просил исполнить последнюю волю. Он говорил, сэр, что вы единственный близкий человек и вы все знаете. Он просил передать вот это…

Квиг протянул маленький пакет. Не зная, что там, я уже догадывался и с ужасом оттолкнул пакет от себя.

— Нет, сэр, пожалуйста, возьмите. Это его последняя воля, и потом пока это было у меня, я чувствовал себя очень скверно. Особенно ночью, — и Квиг густо покраснел.

— Да, — с грустью подумал я, — бедный Дик. Ты пал жертвой своего упрямства, — я глубоко задумался.

Мы похоронили беднягу без лишнего шика. Скромный, но дорогой памятник увенчал его могилу. Салина все покрыла великолепными цветами. А потом мы собрались в апартаментах Рэма. Он, Салина и я, каждый был погружен в какие-то нелепые мысли. Потом я вынул пакет из кармана, этот пакет с картами, и мы подошли к ярко пылающему камину. Рэм наполнил бокалы и сказал:

— Выпьем за бедного Дика и за то, чтобы эти дьявольские карты не причинили больше никому зла.

Мы выпили и я собрался бросить карты в огонь, чтобы уничтожить это зло, но вдруг дверь резко открылась и на пороге возникла фигура человека, закутанного в белую материю. Человек быстро подошел ко мне, взял у меня из рук карты и сказал на ломаном немецком языке:

— Это нельзя уничтожить! Это рок!

— Индус! — вскричал Рэм и бросился на человека. — Держите его, — я бросился на помощь Рэму и мы одновременно схватили пустоту.

В комнате никого не было и дверь была заперта.

— Черт, — удивленно вскричал Рэм.

— Может, так и лучше, — сказал я, глядя в огонь камина.

— Давайте выпьем, — сказала Салина и налила бокалы.

Content

Марк Ренуар
Валенсия

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14