Дмитрий Володихин

Новая Зона. Тихое вторжение

Пролог

Я свободен!

Я абсолютно свободен!

Ничто не сковывает моей воли!

Никто не смеет ставить передо мной барьерцы!

Я могу делать всё, что пожелаю, хоть самые безуменные вещи!

Все мы, дети истины, свободны, счастливы и ни в чем не испытываем недосташки.

Если идет дождь, мы можем спрятаться от него в пещоре.

Если холодно, истина зовет к нам поле жары, и мы садимся близ его огненной границы и греем то один бок, то другой. Иногда кто-нибудь из нас желает больше тепла, много тепла, море тепла! Тогда он делает шаг в поле жары и сгорает в нем, словно красистый живой цветок.

Если мы хотим есть, истина пригоняет нам меньших братьев и сестер – тех, что рыщут по земле, летают под облаками и плавают в водах, – придавив к земле, истина убивает их и дарит нам свежее мясо. Если нам мало их мяса, мы сражаемся друг с другом, совсем убиваем слабейших и поедаем их плоть. Ничего! Взаменец слабых, пораненных, истина новых детей к нам приводит. Они сначала дураки, болванцы, а потом хорошие – как мы.

Если приходят чужие, опасные существа, истина ставит на их пути ловушки, и непрошеные гости гибнут. Тем, кто уцелел, истина подкладывает красивые яркие вещицы. Забрав их, пришляки уходят.

Если кто-то из нас желает совокупиться, то у него есть возможность скоро и без хлопот утолить свою жажду. Вокруг хватает детей истины другого пола – выбирай, кого хочешь. Иногда женщина не хочет совокупляться с тобой. Борись с ней! Победи ее! Возьми ее, побежденную.

Катя… где ты… Катя. Катя!

Наш народ живет в большой бетонной коробке, окруженной ржавыми ящиками на колесах. У нас тут большие светлые комнаты, коридоры, лестницы, большие темные места под землей… забыл это слово… Как они называются? Не важно. Кто хочет, вылезает на крышу, оттуда весь наш мир далеко видно.

Мы весело играем в нашей коробке, гоняемся друг за другом. Мы любим игру в пряталки. И еще – игру, когда все становятся в круг, а один кто-то внутри, и ему надо вырваться наружу. А еще много других всяких игр.

Перед входом в бетонную коробку тянутся две сверкучих твердых линии. Они лежат на тяжелых деревянных палках, а палки – на длинной каменной куче.

Если пойти по линиям направо, придешь к необъятному двору с кучами угля… угля… что такое уголь? Уголь… завод… что такое завод?.. пристанище иного народа. Мы сражаемся с ними, мы побеждаем их и отбираем ценные приятные вещи. В ценную вещь можно вдеть свое тело, и станет теплее. Другую ценную вещь можно нацепить на нос, и будешь лучше видеть. Есть много ценных вещей, наш народ обладает ими, ибо он силен и хорош в бою. Иногда мы находим ценные вещи, но редко. Иногда мы убиваем злого чужака. На его теле всегда бывает много ценных приятных вещей. Хорошо прикончить бродяя, который пришел неведомо откуда и принес с собой столько полезного!

Если пойти по линиям налево и идти долго, то почуешь странные запахи и услышишь странные звуки. Следует остановиться. Дальше живет зло. Это зло противно истине и свободе. Оно отбирает счастье и делает рабами.

У нас нет вождеца, мы все равны и все свободны.

Иногда с нами живут причудные существа. У некоторых нет голов. У некоторых нет штучки для совокупления с женщиной. Некоторые похожи на голых злых собак. Очень сильных. Некоторые – прозрачатые и такие быстрые, у-у-у-у. Некоторые, хитрые и невысокие, умеют бросать вещи взглядом. Но никто из них не смеет на нас нападать. Мы дети истины. Если напасть на нас, истина сурово накажет. Истина бережет нас.

Мы благодарны истине.

Она все дает нам и ничего не требует взаменец.

Иногда она просит у нас что-нибудь, и мы не отказываем ей. Ведь мы ее любим.

Вот ей надо думковать через нас. Берет одного или второго или трех. Думкает через их головы. Лежат, терпят. Щекотно в головах. Иногда умрет кто-нибудь. Думка – трудная, будто тебя сражает кто-то, очень долго сражает, а ты ответить ему не можешь. Ворочает у тебя в голове, ворочает не пойми чего.

Вот ей надо выгнать пришляков. Они упрямные, не хотят уходить. Злые. Воняют не как всё вокруг. Шумят. Бывает, унесут кого-то с собой и там у себя съедят – ни один не возвращался от пришляков. Пришляки делают коробки. Иногда шершавые, как наша. Иногда блескучие и с крутящимися штуками наверху.

Истина говорит: можете помочь?

А мы и рады. Мало кто откажется, только дураки, болванцы.

Истина говорит: оденьтесь грязью, станете не такими заметными.

Мы налепляем на себя всякой грязи. Оденьтесь – это что такое? Не помню… Забыл совсем. Не важно.

Истина говорит: идите, сделайте так, чтобы они не мешали нам. Истина – любименькая!

Мы идем. Тихо идем. Крадумчись. Хорошо, весело! Побьемся, посражаемся, станет больше ценных вещей. Мяса будет вдоволь. Жалко, плохое мясо, вкус противный. Соленое. У нас тут соленых нет, все хорошие.

Вот сейчас идем. Один пришляк стоял с автоматом… с чем он стоял? Что держал? Автомат… Почему автомат? На горло руки ему положили, он боролся, а потом умер. Сильный был, а умер быстро.

Голову ему отрываем, руку ему отрываем. Так истина нас научила.

Идем еще дальшее.

Место есть, где пройти внутрь. Там, внутри, – злые чужаки. До них нам надо добраться, истина просит. Руку пришляцкую прилагаю туда, куда истина говорит. Глаз на голове пришляцкой прилагаю туда, куда истина говорит. Я – умный. Я самый умный в нашем народе. Только слабый уже… наверное, скоро подерется со мной кто-нибудь и убьет совсем.

Место открывается передо мной, вхожу в место. Там комидор. Оглядываюсь, а народ не идет за мной, народ решил покушать и чужака ест. Свежая плоть, сочная, сладкая. Я их зову, чтобы скорее шли сюда. Не надо кушать сейчас. Потом у нас будет много хорошей, сладкой плоти, а сейчас надо сделать, как истина просит.

Не идут. Место закрывается за мной, я один тут, голова у меня и рука у меня, а сам я один в комидоре. Беда!

Потерян я.

Больно в голове. Щекотно в голове, а потом больно в голове. Тошнит.

Катя. Катя! Катя, откликнись! Катя!

Всё в крови. Руки у меня в крови. Что я держу в руках?! Господи!

Бросаю голову и руку несчастного часового на пол. Идиоты. Они все еще ставят часовых в Зоне. Боль накатывает волнами, каждая волна сильнее предыдущей. Катя, я люблю тебя. Катя! Шлюзование организовано с грубыми нарушениями. Наблюдательный пост как будто заснул. Сейчас народ… сейчас… они… дернут входной люк, а он захлопнулся, но не заперт…

Господи, что я творил!

Надо… спасаться.

Больно!

Голова раскалывается.

Делаю три шага вперед, силы мои исчерпаны. Кнопка… тревоги по всему исследовательскому комплексу. Всё. Теперь входной люк по аварийному сигналу заперт намертво. Без особого кода, который знают лишь глава комплекса да зам по безопасности, его не разблокировать.

Ноги подкашиваются.

Катя…

Часть 1

Раздача карт

Глава 1

Раб Зоны

Когда я очнулся, на меня очень внимательно смотрели четверо. Из них двое знали, кто такой сталкер Тим. С одним мы пили разок. Но все четверо – и знакомые, и незнакомые – приглядывались ко мне с большой настороженностью.

Какого ляда?

А потом, ребята, я рывком вспомнил, как я сюда пришел и что творил до того.

Иисусе! Кошмар какой.

– Какое сегодня число, господарищи?

Тот, что пил со мной, отвечает. Я гляжу на него, как на полного придурка, и очень мне хочется наорать. В голове – сумерки, боль такая, будто мозг хочет вылезти через уши, но проход для него узковат. И еще какая-то странная вонь. Нет, сам я благоухаю помойкой, это понятно. Я еще и чужой кровью благоухаю. Но почему помойка у меня вдобавок и под черепом? Почему такое ощущение, будто серое вещество протухло и наполняет череп ароматами холостяцкого холодильника?

Я все-таки принимаюсь орать:

– Ты, харч псевдоплоти, ты охренел?!

Хочется мне вскочить с койки, но меня крепко зафиксировали, дёрг-дёрг, остаюсь на месте. И я бы такого субчика зафиксировал…

Стараюсь разговаривать спокойнее. Не надо пугать людей, от них теперь вся моя жизнь зависит.

– Извини… ты, часом, не ошибся, мужик? Или это я ослышался? Давай, скажи еще разок.

Он повторяет.

Поверить невозможно! Я провел в Зоне без малого четыре месяца. А это значит…

– Я провел в Зоне четыре месяца. Мой организм начал подстраиваться под энергетику Зоны. Если вы меня не эвакуируете отсюда в ближайшее время, то, оказавшись за пределами Зоны, я просто сдохну. Или стану инвалидом, у которого всё в полуразвалившемся состоянии.

Тут один из них, по виду старший, говорит тому, кто со мной пил, мол, для начала знать бы, кто он такой или что он такое. Тот ему: да я знаю парня, это сталкер Тим, нормальный человек, работает на самого доктора Михайлова. Но старшой смотрит на него с о-очень большим недоверием.

Оно и понятно.

Прикиньте, ребята, вы сидите в исследовательском комплексе посреди чернобыльской Зоны отчуждения. У вас военное положение – круглый год, двадцать четыре часа в сутки. У вас каждый месяц Зона крадет одного-двух сослуживцев. И как раз недавно она схавала вашего часового, которого ваш же старшой, полный идиот, очевидно недавно прибывший в Зону, имел дурость поставить на открытом пространстве. Вы уже объяснили старшому, до какой степени он идиот. Но ему страшно хочется свалить свою вину на кого-то еще. И вот прямо в шлюзовой люк вваливается голый грязный мужик, обросшее вонючее чмо, с оторванной башкой часового в одной руке и кистью руки – в другой. Он, вроде, вовремя закрыл люк и тем спас центр от нападения каких-то… каких-то… в общем, таких же, как он сам, обросших и вонючих не пойми кого. Но… это Зона. Хитрая сучка. Кого она к вам подослала, хрен поймешь.

Прикинули?

Ну и что? Хотите набить морду старшому? Но как-то колеблетесь? Вот и я бы на вашем месте колебался.

Говорю им:

– Да, я сталкер Тим. Он же Дмитрий Тимофеевич Караваев. Старший научный сотрудник московского Центра гуманитарных исследований Зоны. Я, наверное, побывал под контролером… но теперь стены вашего комплекса экранируют меня от пси-воздействия. Я теперь обычный мужик, которому до жути повезло. Если боитесь, что я бандит или дикий сталкер и решил гробануть вас, ну… наведите справки. Да в жопу справки, наденьте на меня наручники, свяжите, хоть лицо маской закройте, только сообщите Михайлову и эвакуируйте отсюда. Четыре месяца, понимаете? Четыре месяца! И у меня просто раскалывается башка. Сделайте что-нибудь. Позовите врача. Обезболивающее дайте. Иначе я прямо сейчас сдохну. Черепушка лопнет, отскребайте потом мои мозги от стен.

Один лезет отвязывать меня. Старшой на него гаркает, а тот ноль внимания. И тот, кто со мной пил, отстраняет старшого, мол, погуляй, имей совесть. Старшой матерится, но как-то вяло.

Дела мои идут на лад.

И всё бы хорошо, но за спинами тех, кто развязывает меня, слышится клацанье автоматного затвора. А потом спокойный такой голос:

– Всем: отойти на три шага назад.

Это не старшой. Это второй мужик, который когда-то меня видел. Пить он со мной не пил, но дельный, вроде, тип, научник с регалиями. Статьи у него… да я же статьи его читал! Терех его фамилия.

Старшой ему:

– Александр Евгеньевич, я приказываю вам опустить оружие!

Ноль внимания. Тогда остальные ему:

– Вы что? Моча в голову ударила?

А он им заявляет, и голос такой ледяной, не приведи Господь:

– Считаю до трех. Если кто-нибудь не отойдет на три шага от койки, как я велел, стреляю без предупреждения.

Не шутит мужик. И они ему подчиняются.

– Вы – Терех, – говорю. – Не узнаете меня?

– Узнаю. Вы – Караваев. И еще пробудете Караваевым какое-то время. А вот потом начнутся очень большие сложности для всех нас… Ответьте на один вопрос: вы помните своего контролера? Помните или нет? У вас нет амнезии? Вы должны были его видеть и запомнить – хотя бы в тот момент, когда он брал вас под пси-контроль.

Роюсь в памяти. Контролер? Должен помнить. Иначе кто меня водил на пси-поводке все эти месяцы… Но… но… никакого контролера я не видел. Просто я полюбил истину… я разом полюбил истину. Истина сладка, истина прекрасна! Дети ее свободны!

В голове как будто разорвалась граната. Кажется, я застонал.

– Живее!

Он еще кричит на меня.

– Дайте обезболивающее… Умоляю, мать вашу, мужики, вы что, не люди? Не помню своего контролера. Какой-то был, не могло не быть… Иначе как же я там… Но не помню.

Очень хорошо, что никто, кроме меня, не знает, «как же я там».

Убивал.

Жрал человечину.

И, кажется, трахал кого ни попадя… Или нет? Не помню наверняка. Ну, хоть это…

Катя… Господи… Катя… Простите меня вы оба. Я с ума схожу!

Но я ведь всё это делал ради сияющей истины! Нет ничего слаще истины. Мы любим ее…

– Еще раз, – настаивает Терех, – четко подтвердите, что не видели и не знаете своего контролера.

Я начинаю выть. И сквозь собственный вой едва могу сказать: не видел, не знаю.

Голова кружится, в глазах становится мутно.

Тем временем Терех очень вежливо отдает распоряжения:

– Ни в коем случае не распаковывать Караваева. Это раб Зоны. Еще один раб Зоны. Вася, сходи к Верочке, нужен полный шприц триметазона. А? Оно же – «колотушка». Так – ясно? Григорьев, осторожно подойдите и привяжите еще крепче там, где отвязали. Не бойтесь, я держу его под прицелом. Господин майор, пожалуйста, свяжитесь с большой землей. Нам нужен вертолет самое позднее через два часа. Но лучше – раньше. Если до исхода названного срока мы не переправим это существо из Зоны, его придется убить. И еще, если вам не трудно, свяжитесь с доктором Михайловым. В наших кругах это весьма значительная величина, выйдет странно, что мы не сообщили об обнаружении пропавшего сотрудника из его Центра.

Существо? Да что он тут мелет про меня?!

Старшой отвечает:

– Хорошо. Соответствующие распоряжения будут отданы, Александр Евгеньевич. Но вы должны помнить, в Уставе российской армии сохранено официальное обращение к офицерам со словом «товарищ». Я настаиваю: «товарищ», а не «господин».

– Да, конечно, товарищ майор. Разумеется, товарищ майор. Почему бы нет, товарищ майор.

Товарищ майор, красный, как знамя социализма, уходит.

Раб Зоны – что за хреновина такая?

Мне, наконец, делают укол. Господи, Господи, как хорошо! Отпускает понемногу… Всё, отпустило. «Колотушка» – сильная штука. И очень, очень неполезная, по большому счету.

Надо бы привести их всех в наше жилище. Славные выйдут дети истины! Я слышал женское имя, стало быть, у нас будет новая сестра.

Что за чушь?! Что за дурь?! Да что за с-сука?! Я же здесь, я человек, я нормальный!

– Вы можете со мной разговаривать спокойно и разумно? – спрашивает Терех.

– Д-да… Со мной творится… какая-то…

– По этой причине, Тимофей Дмитриевич, пока вы здесь, я ни на секунду не выпущу вас из-под прицела. Даже если вам потребуется испражниться, извините, этим делом вы займетесь под дулом автомата. А лучше – двух автоматов… Григорьев, сходите в оружейку, возьмите свой личный ствол и идите сюда. Желательно, побыстрее. Это в нем оживает. Не видите? Я вижу. Повидал таких.

Почему он не хочет свободы? Надо принудить его к свободе…

К какой, к едреням, свободе?! Крыша моя, куда ветер тебя уносит?

Терех, не опуская автомата, продолжает разговор со мной:

– Тимофей Дмитриевич, да, это пси-воздействие. Только не контролера. От любого контролера защита нашего модуля безусловно отрезала бы вас на сто процентов. Он бы до вас не добрался. Как только люк за вами захлопнулся, пси-контроль извне оказался в значительной степени блокированным. Но тот поток, что вползает в ваши мысли, мы полностью отсечь не можем. Слишком уж мощное воздействие. Гораздо сильнее, чем у простого контролера. Просачивается. И с течением времени будет просачиваться всё больше и больше. Вы понимаете меня?

– Д-да… Но тогда… кто… откуда… меня?

– Что-то или кто-то внутри Зоны генерирует мощное пси-поле. Оно совершенно обезличено. Можно было бы сказать, что оно оказывает на людей влияние как бы от лица всей Зоны. Зона выбирает человека, который кажется ей наиболее опасным или наиболее полезным, уже не знаю, с какой стороны, и подчиняет себе как раба.

– Мы любим ее… – прорывается у меня.

Глаза Тереха наливаются спелым темным ужасом. Молчит и смотрит на меня, прикидывая, не нажать ли на спусковой крючок прямо сейчас. А ведь хороший ход: сколько проблем тут же окажется в минусе!

– Я… все еще могу это в себе контролировать. Я человек. Только иногда чуть-чуть выскакивает из меня.

– Пока можете, Тимофей Дмитриевич, – констатирует Терех. – Скоро это у вас перестанет получаться. А Зона не прекратит тянуться к вам, пока вы не окажетесь за ее пределами. Мы установили профили и напряженность пси-потоков Зоны уже после того, как пришло известие о вашем исчезновении. И у нас здесь нет средств, чтобы перетащить вас на свою сторону. Вы понимаете меня? Скажите что-нибудь.

– Д-да. Понимаю.

– Скажите мне… что это такое? Как вы это чувствуете? Хотя бы самые общие впечатления. Если можете, разумеется.

О, да в нем исследователь заговорил. Очень вовремя, ребята. Самое оно заняться сейчас аналитикой.

А впрочем, он, кажется, хочет мне помочь. Не дает мне сорваться… туда. Потому и разговаривает со мной, не оставляет в покое. Молодец, Терех.

– Я не знаю… Я не знаю. Нечто нечеловеческое… но очень хорошо понимающее людей. Наши слабые места.

– Это всё?

– Не сейчас… Мне думать трудно. Свобода наплывает на меня, как море… Но я еще человек. Я – человек!

Я кричу, пытаясь своим воплем остановить то, что понемногу захватывает мое сознание.

– Хотите, дам вам совет? В одном случае это помогло. Вытащили человека…

– Да всё, что угодно…

Ах ты ж мясо радиоактивное, ты еще спрашиваешь! Нашел место и время – вежливость проявлять.

– Есть ли у вас что-нибудь очень дорогое? Предмет любви, поклонения, хотя бы очень сильной привязанности. Дом. Женщина. Друг. Работа. Родители. Яркая картинка из детства. Философия какая-нибудь. Вера. Да хоть сумма на банковском счете. Все равно, лишь бы вы этим дорожили, до крайности, подчеркиваю, дорожили. Так вот, вцепитесь в это и не отпускайте ни на секунду. Прикасайтесь к нему, думайте о нем, представляйте себе его… что уж у вас там есть. Не всего себя пытайтесь сохранить, а только тот участочек, где это у вас живет. Я с вами еще поговорю, но от меня вам мало помощи. Очень скоро я не смогу вас… удерживать… Вы понимаете меня? Вы – еще здесь, с нами?

Мне приходится сконцентрироваться.

– Д-да-а… Я здесь… Я с нами… с вами… Я здесь…

Приходит Григорьев, у него в руках автомат. Это как раз тот мужик, с которым я когда-то пил. Лицо у него перекошено. И жалеет меня, и боится меня, и трусом самому себе показаться не хочет. Вот он берет салфетку и шагает ко мне, чтобы вытереть пот со лба. И впрямь, пот заливает мне глаза.

– Не надо, Григорьев… осторожнее! – говорит ему Терех.

Но он все-таки дотягивается до лба и проводит по нему салфеткой. Я пытаюсь его укусить. Пришляк. Проклятый пришляк. И воняет от него железом, смертью, неволей. Они ненавидят меня. Все они, до одного, ненавидят меня! Ведь у меня есть свобода, я знаю свободу, а они ничего не знают, ничего не понимают, вот и ненавидят. Злые пришляки! Мясо.

Господи!

Господи!

Я начинаю молиться.

Чуть легче…

Григорьев глядит на меня без испуга, с одной только жалостью. Спасибо, мужик, что ты не боишься меня, что ты считаешь меня человеком! Знал бы ты, как я тебе сейчас благодарен!

Григорьев сообщает нам с Терехом:

– Вертушка уже летит. Быстро они там сработали. Я даже не ожидал.

– Начали понимать, – мрачно комментирует Терех. – Святая молекула! После двадцати летальных исходов…

Меня накрывает.

Господи! Ну Ты же здесь должен быть! Рядом! Ну! Господи! Где ты? Помогай же ты мне!

Расклинило. Кажется, я мычал и мотал головой по подушке. Кажется, я даже слюни пустил. Зона, поганка, сволочь, как же ты достала меня! Иди на хрен! Отвали! Отпусти меня!

Опять накрывает.

Что? Кто? За что зацепиться? Все уходит! Не могу удержать… Михайлов. Почему – Михайлов?

Странно, помогло.

Выныриваю. Два ствола у самой моей рожи.

– Я… еще человек… я… пошли бы вы на…

Опять ухожу в глубину. Всё. Кажется, всё. Кирдык. Я… Кто я? Я… Вы… мы…

Два пришляка. Победили меня. Связали меня. Будут жрать. Надо обмануть их. Надо притвориться, что я с ними. Надо показать, что я не из счастливого народа детей истины, а такой же, как они.

– Мужики, нормально. Отпустило меня. Не беспокойтесь. Я, кажется, научился контроли… контролли… контроллякать… хе-хе…

– Плохо дело, – произносит один из них. – Вторая стадия. Уходит.

Я… да. Уйду. Пустите меня, я иду домой. У меня дома можно всласть поиграть. Наиграться можно вдоволь! У меня дома… у меня дома… кто у меня дома?

И тут я начинаю орать, словно раненый зверь:

– Катя-я-а-а-а-а-а-а-а-а! Катя-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Моя Катя-я-а-а-а-а-а!! Иди ко мне-е-е-е-е-е-е-е-е-е! Иди сюда-а-а-а-а-а-а-а! Иди-и-и-и-и-и-и!!!

Катька… кремовый загар. Худенькая. Как маленькая девочка. Совсем как маленькая девочка. И голосок – точь-в-точь как у маленькой девочки. Серебряный голосок. Райская птица с серебряным голосом. Катька…

– Катька-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Связки садятся.

Хриплю, сиплю, сорвав голос:

– Катька-а-а-а-а…

Куда меня… Шум. Треск… Ветер… Пришляки окружили меня, держат за руки – за ноги… враги! Зло. Убивать!

– Катька-а-а…

Кремовый загар…

На границе Зоны и Внезонья, в вертушке, я очнулся на несколько мгновений. Отпустила, падаль. Всё. Больше не доберется до меня. В голове полыхнуло так, что даже «колотушка» не заблокировала этой боли.

– Сообщите… – говорю трем здоровым бугаям, которые фиксируют меня на полу, – моей жене, Екатерине Караваевой… Сообщите…

Тут я выключился.

…брожу по черным туннелям. По коридорам. Чрез узкие лазы протискиваюсь, и сияние светильника расплескивается по сырым стенам. Куда ни поворачиваю, кажется, все время иду вниз. Ниже и ниже.

А то вдруг выхожу в старый жилой дом близ железнодорожной станции Янов, что в Зоне. Серые квартирные блоки, лестницы, подвалы. Дикари, вусмерть перепачканные кровью, зовут меня к себе, обещают вдоволь накормить, обещают поиграть со мной… Мы – родня.

Бегу оттуда. Мечусь по каменным лабиринтам в поисках выхода. Холодно. Ржавь. Вода капает со стен. Стреляные гильзы и рваные противогазы под ногами. Искрит поврежденная проводка. Огненные мухи летают под потолком, ползают по стенам.

Маленькие уродливые человечки вцепляются мне в берцы, тянут к себе, обещают подарить подземные сокровища. Показывают драгоценные камни. Изумруд размером с кулак. Рубин размером с два кулака. «Хочешь получить их? Останься с нами и ты их получишь!» Лица их так уродливы, что я и секунды не могу смотреть на них. Отшвыриваю уродцев… Бегу… Бегу…

Ловкие, верткие тени обступают меня. Становится светлее. Откуда-то из-под пола доносятся ритмичные удары. Камень под ногами – теплый, затем горячий. Жарко! Тени тянутся ко мне, срывают с меня одежду. «Куда ты? Почему бежишь? Тут тепло… Хочешь тело, какое у нас? Никогда не будешь страдать от голода. Сможешь просочиться куда угодно, увидеть что угодно! Любое знание станет доступным для тебя!»

У теней – визгливые голоса.

«Знание… развитие… устремленность в будущее… чего ты боишься? Мы не чужие тебе, нам тоже известна истина…»

Вот уж дудки!

Коридоры делаются шире. Стены из сверкающей стали. Потом – из серебра с затейливыми узорами. Таинственные знаки. Тысячи знаков! Древнее сказание о рождении мира. Вот я понимаю их суть, и вот она убежала от меня, словно потаенные смыслы сна в миг пробуждения.

Огромный зал. Свет подается сюда через отверстия снизу. Ажурная раковина размером с деревенский дом. Обнаженная женщина на перине под сенью верхней створки. Та самая, кого я знал до Кати. Та самая, кого я не смог до конца забыть. Та самая, с кем возлечь – беззаконно.

«Теперь это можно. Теперь всё разрешено для тебя. Ты слишком много страдал. Возьми от меня немного утешения. Я безмерно скучала по тебе…»

Не могу отвести от нее глаз.

«Ты помнишь нашу любовь? Она была возвышенной и благородной. Разве может быть возвышенная любовь чем-то неправильным? Ты помнишь, я принадлежу тебе, а ты мне…»

– Нет!

«Могу быть такой, какой ты пожелаешь. Если ты ищешь необычных ощущений, если тебе наскучила пресная простота, я буду вот такой…»

И у нее меж бедер вырастает огромный пенис.

Суки! Я не хочу жить такой жизнью! Куда вы завели меня? Я лучше сдохну, чем буду жить вашей проклятой жизнью! Я хочу свою, нормальную жизнь! Пропадите вы пропадом! Все! Все до единого, кто тут водит меня!

Я бью прикладом автомата по ее поганому члену.

Слышу злое завывание.

И опять брожу по черным туннелям. По коридорам. Чрез узкие лазы протискиваюсь, и сияние светильника расплескивается по сырым стенам. Куда ни поворачиваю, кажется, все время иду вниз. Ниже и ниже.

– Что вы ему вкололи! Какое вы право имеете! Я охрану сейчас позову!

Голос слышится откуда-то сверху, из-под потолка. Чушь. Или там есть выход? Сам я уже отчаялся найти выход.

Подпрыгиваю и хватаюсь за ржавую скобу, торчащую из стены.

– Вы слышите меня? А ну дайте сюда это немедленно!

Что мне делать?

– Эй! Я здесь! Эй! Я рядом!

Они там, наверху, отделенные от меня всей толщей железобетонного свода, десятками подземных этажей, паутиной лабиринта, не слышат моих криков.

– Эй! Э-э-э-эй! Это я, Тим! Вытащите меня отсюда! Спасите меня! Э-э-э-эй!

Одной рукой я держусь за скобу, другую сжимаю в кулак и принимаюсь отчаянно колотить в потолок – по направлению, откуда слышатся голоса. Громадная огненная муха садится мне на щеку и больно кусает.

Глупость! Да как они услышат меня? Но я все же молочу по бетону без остановки. Разбиваю пальцы в кровь. Брызги крови моей летят во все стороны.

Неожиданно бетон обваливается прямо мне на голову. Шипя от боли, я вцепляюсь в скобу обеими руками. Из открывшейся в потолке бреши на меня смотрит Дмитрий Дмитриевич Михайлов. Мой босс в течение двух последних лет.

Во взгляде его – досада.

– Я так и думал, – спокойно произносит он. Поворачивается к тощей сердитой тетке в медицинском халате и добавляет:

– Простите, пожалуйста, но не пойти ли вам отсюда на хер? Тем более, что как раз надо позвать лечащего врача… Еще раз извините.

Он протягивает мне руку и мощным рывком втаскивает к себе… куда-то к себе… не пойми куда.

Я лежу на скрипучей проволочной койке, подо мной – вонючий матрас. На мне – жиденькое казенное одеяло. Михайлов сидит у изножья, качая головой.

– Я уж думал, вы не вернетесь, Тим.

И пожимает мне руку. Мышцы мои – будто из ваты.

– Сколь… – хочу я задать вопрос, но в горле скопилась какая-то дрянь и, прежде чем говорить, надо как следует проперхаться.

Впрочем, Дмитрий Дмитриевич понял меня отлично.

– Четыре месяца там. Еще семь месяцев здесь. Нечто, напоминающее кому, но кома ли это на самом деле, я сказать вам не могу. Если требуется точный ответ, что ж, спросите Зону. Авось ответит. Крепко она вцепилась в вас и не хотела отпускать…

Осматриваюсь.

Самый паршивый вариант больницы, какой я только мог себе представить. Над моей койкой, вторым ярусом, нависает вторая. Проволочная сетка ничуть не мешает мне разглядеть огромное пятно от мочи, протекшей сквозь матрас. Справа от меня, слева, спереди и сзади – койки, койки, койки, койки, поставленные рядами. Старые, армейского вида тумбочки у каждого изголовья. Узкие проходы. В воздухе – чудовищная смесь запахов: пищеблок в стиле low-middle, давно не мытое тело, не успевший добраться до унитаза вторичный продукт, ядрёные химикаты для помывки полов. Вялые разговоры, бряканье каких-то лечебных железок, пердёж «овощей».

– Чем вы меня извлекли… из… из забытья?

– Это? – Он поднимает руку с маленьким шприцем. – Производится в Канаде, стоит примерно четыре ваших годовых оклада, Тим, и называется так длинно, что моя гуманитарная память не способна воспроизвести все коленца. Еще производится на окраине подмосковного города Подольск, сто́ит примерно один ваш годовой оклад, содержит ингредиенты от четырех артефактов и называется «Мозгожарка». Я удовлетворил ваше любопытство?

Просеките, ребята, хороший лектор, он и в любой вонючей дыре – хороший лектор.

Тут в ближайшем проходе показывается процессия. Я вижу только ноги: щепки, обтянутые белесыми колготками в халатчатом обрамлении; тумбы в форменных бриджах; нечто довольно аккуратное в темных брюках с наутюженной стрелкой плюс опять же докторский халат. Остальное закрыто вторым ярусом коек.

Издалека доносится раздраженный говорок всё той же вредной медсестры: я ему запретила… еще ругается… бессовестный…

Михайлов потирает лоб. У него до смерти усталый вид. Он всегда был щеголем, любил хорошие костюмы, модные галстуки, безупречно сверкающие туфли. Обращал внимание на парфюм. Среди моих знакомых один-единственный человек продолжает носить запонки, и это именно он. И еще трость. И коричневую испанскую шляпу из мягкого материала. И часы на цепочке – механику, конечно же изготовленную лет сто назад. А сейчас… сейчас он без галстука, без трости, в мятой рубашке, мятом костюме… белки глаз исчерчены красными «жилками», щеки одряблели. Кажется, морщин на лбу добавилось.

Вздыхает.

– К нам приближается потеря времени.

Говорила мне бабушка: «Не плюй в колодец – сам в него попадешь!» Зачем я всегда так ругал наши больницы?

Та самая медсестра. Охранник… то есть, охранница. Тумбы, коммод, брыли, бейсболка. Руки в боки. Электрошокер. С ними – молоденький доктор. Такое же, как и у Михайлова, усталое лицо. Красные глаза.

Медсестра бренчит и бренчит. Присутствие Михайлова стимулирует ее перейти на повышенные тона. Охранница прерывает медсестру решительным жестом и обращается к врачу:

– Што? Убрать это отсюда? – тройным подбородком указывает на Михайлова.

Доктор потирает лоб точь-в-точь таким же движением, как это сделал Михайлов полминуты назад. Усталые люди похожи друг на друга…

– Подождите.

Смотрит на меня. Удивляется. Подходит ближе, тискает мне лицо ладонями, оттягивает веки, заставляет открыть рот и высунуть язык. Потом щупает пульс.

– Хм, – глубокомысленно сообщает он.

– Вот и я говорю, гнать отседа таких вот прохиндеев! Никакой дисциплины! Никакой культуры поведения!

Доктор поворачивается к ней и говорит:

– Если понадобится ваша помощь, я позову.

– А с этим-то как?

– Разве я не ясно выразился?

Кудахча себе под нос какие-то недовольности, медсестра отчаливает. Доктор обращается к Михайлову:

– Чем?

– Мозгожарка.

– Мытищи?

– Подольск.

– Сын?

– Сотрудник.

– Когда заберете?

– Дайте хотя бы трое суток. Ему надо восстановиться.

– Двое.

– Доктор…

– Что – доктор? Сами видите, как тут у нас. Двое суток.

И, повернув голову к охраннице:

– Всё нормально.

– У меня правила режима!

– Через пять минут наш гость покинет палату. А сейчас идите, нам есть о чем поговорить.

– Пять минут! – грозно напоминает охранница.

– Нда-да.

Когда она уходит, я вспоминаю об одном крайне неприятном обстоятельстве. На сколько же я проворонил казенного барахла?.. Оружие, камера…

– Простите, Дмитрий Дмитриевич, но из Зоны меня эвакуировали голеньким. Ни камеры, ни дисков с собранной информацией, ни амуниции моей… – он машет рукой, мол, понимаю, мол, не воротишь, и ладно.

Но я продолжаю:

– Однако не всё потеряно. Часть оборудования можно извлечь из тайника. И часть добытых сведений – там же. Как только я встану на ноги, отправлюсь в Зону и заберу…

Слышу смешок доктора. Михайлов отводит взгляд. Ну, колитесь, чего я еще не знаю.

Начинает объяснять доктор:

– Не до Зоны вам сейчас будет.

– Я сталкер!

Он опять усмехается:

– Молодой человек, вы не поняли. Пси-поле Зоны с вероятностью девяносто пять процентов моментально возьмет вас под контроль, как только вы окажетесь на окраине Зоны. И с вероятностью сто процентов – в течение суток. Вам нельзя в чернобыльскую Зону отчуждения ни при каких обстоятельствах. Это, надеюсь, ясно? Вы были сталкером… и перестали им быть. Впрочем, это только первое обстоятельство… насчет второго… пожалуй, чуть погодя. Когда ваше состояние улучшится.

Врач теряет уверенность на глазах. А Михайлов всё сидит, отворотя взор. Потом произносит:

– Да чего уж тут тянуть-то. Лучше прямо.

– Его надо как-то подготовить… Я мог бы позвать нашего специалиста по реабилитационной психологии…

У Михайлова брови стремительно ползут вверх. Доктор, видя его удивленное лицо, сбивается и замолкает. Дмитрий Дмитриевич, сделав царственную паузу, спрашивает у меня:

– Как вы думаете, немного необычные ситуации, в которых вы пребывали на протяжении последних одиннадцати месяцев, подготовили вас к неприятностям? Или какие-то мелочи еще способны отнять у вас душевное равновесие?

Сколько можно тянуть кота за хвост? А?

– Да говорите уже!

Михайлов одобрительно кивает.

– Тогда приступим к мелочам. За то время, пока вы были несколько не в себе, в Москве произошла катастрофа. Образовалась новая Зона, полностью поглотившая ваш родной город. Вы, Тимофей Дмитриевич, лишились дома, всего имущества и семи аквариумных рыбок, которые мне так нравились. Если рассудить здраво, у вас вообще ничего нет, кроме халата, в котором вы сейчас сидите на койке, да и он – принадлежит больнице. Зато у вашего положения есть свои плюсы…

– Катя? Катя?!

– …а именно то, что ваша супруга жива, здорова, переселилась в Подмосковье, нашла работу и сохранила большого кота норвежской лесной породы, который нравится мне даже больше, чем рыбки. Она ждала вас после того, как пришло известие о вашем исчезновении. Она бывала тут раз двадцать, но вряд ли вы могли ощутить ее присутствие…

Присутствие моей Стрекозы я ощутил несколько часов спустя.

Издалека это выглядело как поединок котенка и сенбернара, в котором уверенно выигрывает котенок. Бу-бу-бу, бу-бу-бу, бу-бу-бу! – долетали до меня сердитые голоса.

Хорошо знакомый мне «сенбернар» пятился, изрыгая ритуальные фразы об отсутствии культуры, дисциплины и всякой совести – как будто у совести есть ассортимент и, хорошенько присмотревшись, можно заказать не всякую совесть, а весьма особенную, узкого диапазона! Стояла позднь, редкие энтузиасты изо всех сил старались не задремать у телевизора при входе на этаж. Прочие укладывались спать или давно спали, освещения нам убавили. В этом вечернем пейзаже далеко разносился сенбернарий лай.

Котенок, по внешней видимости миниатюрный, с тонким девичьем голосочком, упорно продвигался вперед, отпугивая неприятеля грозным взмякиванием.

На медсестру зашикали:

– Да пропустите вы ее! Спать людям не даете! Без вас тише было бы!

А она отругивалась направо и налево:

– А бессоветов обойдусь! Без ваших тут мне советов!

Но, чувствуя, что «болельщики» поддерживают не ее, медсестра неотвратимо сдавала позиции.

– Катя! – крикнул я, – сюда!

– Не пущу! – разоряется медсестра, растопырив руки.

Уж как моя Катька проскользнула – между ног у нее, что ли? – не ведаю, но вот она уже за спиной у противницы. А вот – в двух шагах от меня. Глаза огромные, грудь вздымается, руки дрожат.

– Тим… ты стал вдвое тоньше, чем был… Я боюсь прыгать на тебя.

– Я цел, не поломан и заждался те…

Она прыгнула.

Класть ей с прибором на приличия!

Это был очень длинный, невероятно длинный, как жизнь длинный, как расстояние отсюда до Плутона длинный и как смерть крепкий поцелуй. А потом мою Стрекозу начали стаскивать с меня за ноги. Сенбернарша привела тумбы-с-коммодом-с-бейболкой.

Тумбы-с-коммодом отдирали от меня Катю сноровисто, – как на лесоповале высококлассный сучкоруб превращает дерево в бревно.

– Опять, мля, этот… Одни от тебя проблемы!

Катя успела спросить:

– Когда выписываешься?

– Послезавтра.

– Позвони. Приеду за тобой!

– А завтра?

– А завтра с работы меня не отпустят. Сегодня едва вырвалась…

Что, блин, за работа у Катьки такая? Уходил в Зону, так она еще в аспирантуре училась… Надо будет резкость навести.

Я лежал, смотрел в пятно на матрасе верхнего постояльца и испытывал счастье. Мой мир возвращался ко мне.

Как только Стрекозу выпроводили вон, к моей койке приперлась охранница.

– Слышь, ты ж москвич?

– Москвич.

– От вас, москвичей, всем одни проблемы. Ни рожна от вас нет, кроме проблем. Психи вы. Нормальные люди так себя не ведут.

– От меня, москвича, тебе, чудо, зарплата. За то, что ты ко мне жену мою не пускаешь. Охраняешь меня от нее.

Тетка вяло всхрюкнула.

– Самый умный он… Хорошо, что Москва твоя мандой накрылась.

– Мечтай. Не будет там Зоны. По сантиметрику выжжем.

Она всхрюкнула погромче и удалилась.

Мне снилась июньская ночь в парке Сокольники.

Свет фонарей, скупо разлитый меж деревьями и увитый асфальтовыми лентами. Мышиные шорохи в высокой траве. Робко зацветающая липа. Иероглифы тропинок, начертанные на бумаге покоя.

Два или три соловья ведут бесконечный турнир поэтов. Один из них – то ли самый талантливый, то ли самый матерый – выдает всё время по четыре коленца, но каждый раз их набор меняется. И я становлюсь в сердце парка, одевшись теменью, и слушаю его. Поэма «Безмятежность» строфа за строфой вливается в меня. Когда я поворачиваю к тропинке, ведущей к выходу, он на прощание выдает строфу из пяти коленец, великолепнейшую.

А под утро – опять черные туннели, тени и уродцы. Но на сей раз недолго…

Перед завтраком я делаю три комплекса упражнений. Один – разновидность зарядки. Второй – по особой военсталкерской методике привожу в порядок мышцы, давно отвыкшие от работы. Худо. Но исправимо. Третий – проверяю, всё ли меня будет слушаться. Если придется здорово ускорить ритм движений. Голова кружится… Никуда.

Повторяю третий комплекс. И еще раз. И еще. Пока на меня не начинают коситься. Иду на завтрак изнеможденным. Но, кажется, не всё так плохо, как казалось вначале.

После завтрака является Михайлов. Берет табуретку, усаживается рядом и вынимает из визитки небольшой пакет. Из пакета извлекается старенький айфон.

– Берите, Тим, теперь это ваш служебный. Вот здесь, – он показывает на экранчике, – файл с самыми необходимыми номерами: вашей Катерины, моим и десятком людей, которые могут понадобиться вам по работе. Ибо со вчерашнего дня вы восстановлены в должности.

Жмет мне руку. Я благодарю его.

О, у меня уже есть одно новое сообщение: «Доброе утро, король сталкеров, доброе утро, мой родной».

– Здесь же ваш новый адрес. Блок в массиве временного проживания неподалеку от железнодорожной платформы «Радонеж» по Ярославской дороге.

– А что это такое – блок в массиве временного проживания?

– Увидите. По нынешним временам этот вариант – несказанное везение.

Он морщится так, что у меня отпадает всякое желание когда-нибудь увидеть свой новый дом.

Из того же пакета выпархивает мой паспорт. Какое счастье, что я никогда не брал его с собой в Зону! Убился бы восстанавливать… Ну, вы понимаете… сами, небось, сто раз пробовали на вкус, каково у нас бумажку оформить, переоформить или, не дай бог, восстановить.

В паспорт вложено новенькое служебное удостоверение. Хм.

У нас на сто процентов гражданская организация. Зачем? Кому предъявлять? Никогда у нас не водилось удостоверений.

– Потом поймете, – комментирует Михайлов.

И я очень хорошо вижу: мой босс не просто устал. Вся его жизнь перевернулась, и худо ему приходится при новых обстоятельствах. Но он держится.

– А теперь странный вопрос…

– Могу ли я работать? Прямо сейчас? Да, могу.

– Собственно, это был чисто риторический странный вопрос… Итак, всё снаряжение пропало в Зоне. И никаких записей. Во всяком случае, если за ними не отправится кто-то другой. Для начала опишите, Тим, как подступиться к тайнику, где вы всё это оставили.

Он достает новейший айфокус, включает его в режиме диктофона и кладет рядом со мной на тумбочку.

Я описываю со всеми подробностями. Где и какие приметные ориентиры, где очаг аномальной активности по соседству, а где удобно встать на ночевку во время ходки.

– Превосходно. Надеюсь, нам удастся хоть что-то вытащить. Теперь второй вопрос. Помимо той записывающей аппаратуры, которой вы засеяли просторы Зоны, у вас имелась и другая – та, что в голове. Или амнезия убило и ее?

Тут я задумался.

– Подождите, Дмитрий Дмитриевич…

Медленно и основательно я прошелся по дням, неделям, месяцам, проведенным в Зоне. Никаких серьезных про́пусков. Я помнил довольно много. В том числе и такое, чего совсем не хотелось помнить.

– К сожалению, нет. Не вижу признаков амнезии.

Он посмотрел на меня внимательно, однако лишних вопросов задавать не стал. Очевидно, его уже просветили насчет рабов Зоны и того, какие эпизоды лучше бы схоронить в их памяти навсегда.

– Тогда прошу вас, ответьте на два вопроса. Первый: что с вами произошло до того, как вы попали в рабство. Второе: не хотите ли вы сообщить о чем-то особенном, новом для меня. Хотелось бы подчеркнуть: любые сведения о состоянии рабства… только добровольно. Не стану вас принуждать.

– Спасибо, Дмитрий Дмитриевич. Кое о чем…

– Тогда начнем с первого вопроса, – суховато прервал меня он.

Кажется, Михайлов от усталости едва держался на табуретке. Под глазами у него набрякли черные мешки.

Я пункт за пунктом доложил о своем маршруте. Опрос того-то. Контакт с тем-то. Подслушанный разговор в баре. Отработанная анкета. Работа шла в обычном ритме, ничего сверхъестественного.

Если кто не понял, мы не разведчики, ребята. И не контрразведчики. И под прикрытием я ни разу в жизни не работал. Натура у меня такая: не люблю трудиться в военизированных конторах, потому что любая военизированная контора предполагает несправедливость в чудовищной концентрации.

Подавно, мы никак не связаны с трафиком артефактов. Всего раз в своей жизни я совершил сталкерскую ходку и вышел с хабаром. Самый первый мой рейд. Мне тогда дико повезло выйти из Зоны живым… С тех пор я работаю на Михайлова. И мы вообще стараемся не связываться с артефактами. Все «хабарники», по какой-то причине оказывающиеся у сотрудников Михайлова, очень быстро сдаются государству по твердым тарифам.

Мы всю это уголовщину на бую вертели.

Мы – Центр гуманитарных исследований Зоны.

Нас в Зоне интересуют только люди. В первую очередь – сталкеры. Мы изучаем всё, что с ними связано. Откуда они приходят в Зону. Почему они приходят в Зону – помимо бабок, естественно. Как часто они совершают рейды. Их возраст. Их семейное положение. Их легенды. Правила и запреты их кланов. Как одни остаются незаметными каплями бесконечного сталкерского потока, а другие выходят в авторитеты. Как отпетые сталкеры устраиваются в жизни за пределами Зоны. Кто из них выживает лучше иных. Кто чаще гробится.

Иначе говоря, наша работа – подробное описание Зоны как общественного явления. Своего рода социальная аналитика.

И… парни, если кто-нибудь скажет вам, мол, он знает Зону лучше ребят из Центра Михайлова, смело плюйте уроду в рожу и растирайте плевок каблуком. Лучше нас Зону не знает никто. Даже спецслужбы.

Никто!

Это я вам говорю.

– Отлично. Перейдем ко второму вопросу.

Я честно рассказываю Михайлову кое-что. Аккуратно. Он слушает, пишет, а потом вдруг задает вопрос:

– Внимание, Тим. Есть ли у тебя что-нибудь новенькое по одной узкой теме. А именно, по трафику между Москвой и чернобыльской Зоной? Прежде всего, барыги, склады, точки скупки и продажи… Или нет… возьмем шире: все, кто входил в инфраструктуру сталкерского потока. Обеспечивал серьезных людей информацией, снаряжением, оружием, давал кредиты…

Смотри-ка, проблема крепко его беспокоит. Иначе он не перескочил бы на «ты». А если бы перескочил, то сейчас же поправил бы себя и извинился. Любопытно.

– Дмитрий Дмитриевич, вы сами знаете: барыги – самые закрытые персоны во всей Зоне. Только косвенная информация. За открытые расспросы могут и голову открутить.

Я поднапрягся и вспомнил кое-какие мелочи. Он вынул блокнот, сделал пару пометок и резюмировал:

– Негусто.

Пытаюсь добыть из недр памяти еще хоть что-то. Оп! А, пожалуй, не так уж и пусто.

– Вот еще: помните, был некий поставщик информации Лодочник? В свое время он считался довольно крупной фигурой.

– Насколько я знаю, он уже на том свете… – и Михайлов со всевозможными подробностями пересказывает историю перехода этой незаурядной персоны из здесь-и-сейчас в чистилище для сталкеров. Человек-энциклопедия, ничего не забывает!

– Верно, – говорю я. – Гробанулся. В точности так, как вы рассказали. Но, как выяснилось, существует «наследство Лодочника». И оно имеет самое прямое и непосредственное отношение к Москве. Очень, я скажу вам, любопытное наследство.

Знаете, парни, как охотничья собака стойку на зверя делает? Видел кто-нибудь? Нет? Многое потеряли.

Вот такое же с Михайловым и произошло. Он аж привстал чуток, наклонился вперед и так взглядом своим вцепился в меня, будто Лодочник спрятался у меня под ребрами или под черепом. Маленький такой Лодочник…

Зверя почуял Дмитрий Дмитриевич.

– Неужели этот тип был такой уж крупной фигурой на Зоне? Я-то с ним не общался. Он вообще до меня гробанулся.

– Да вы представить себе не можете, до какой степени, Тим… Оч-чень любопытный персонаж. Знал всё про всех. А откуда – Бог весть. Мы с вами только-только подбирались к вещам, которые для него были открытой книгой. Помню, странным юмором отличался покойный, мало вы потеряли, что не общались с ним… Авось Лодочник и после смерти отмочит шуточку – нам на пользу.

Кто такой Михайлов? Помимо степени доктора исторических наук, звания профессора и фееричного списка публикаций по истории и социологии Зоны, он еще числился в сталкерском сообществе авторитетом высшего уровня. Полноватый дядька сорока пяти лет с залысинами и вальяжной неторопливостью в движениях, Дмитрий Дмитриевич, сколько я его помню, всегда отличался подчеркнутой вежливостью и фантастически спокойным характером. Очень любил хорошее мясо и хорошее вино. Обожал котов и мог впасть в ступор при виде особенно крупного или особенно мохнатого экземпляра. Порой даже принимался с ними разговаривать… Казалось бы, сугубо мирный человек, кабинетный ученый. Тем не менее, я, с моими восемью рейдами в Зону и кое-какой репутацией у серьезных людей, выглядел как микроб по сравнению с ним.

Во-первых, за Михайловым числилось больше двадцати ходок в Зону. Во-вторых, он считался живым талисманом. Те, что шел вместе с ним, всегда возвращались живыми и почти всегда – невредимыми. В-третьих, я за всю свою жизнь не видел стрелка лучше него. В-четвертых, когда-то он выполнил норму кандидата в мастера спорта по самбо. В-пятых, обладал из ряда вон выходящей интуицией. Не только на пакости Зоны – на всё.

И сейчас его интуиция сообщила: здесь что-то есть.

Надо соответствовать…

Я изложил дело со всеми подробностями, какие только мог вспомнить.

Итак, чем любопытен этот самый Лодочник… Имелась у него одна особенность… он вообще, кажется, состоял из одних особенностей, и юмор его странный – так, мелочь, по сравнению со всем прочим. Коллекционировал фотографии толстушек в бикини. Одевался как оборванец, имея счет в швейцарском банке. Изобрел удочку с электроразрядником для ловли мелких мутантов в приграничных водоемах Зоны. Но это всё нас не касается. Любил человек толстушек, ну и прекрасно! Чем плохи толстушки? Была у меня когда-то, лет десять назад, одна толстушка… о-о-о! Чудо, а не толстушка… В общем, сегодня нам до чудачеств Лодочника дела нет. Кроме одной стороны его многогранной натуры. Он не доверял компьютерной технике. Возможно, потому что родился еще в докомпьютерную эпоху. А возможно, слишком капризно вела себя электроника на подступах к Зоне. Как человек, сидевший на информации и живший на доходы от ее продажи, Лодочник привык беречь ее как зеницу ока. А потому вел, кроме записей в компьютере, еще две рукописных – заметьте! – именно рукописных секретных книги: «Хроники Зоны» и «Союз сталкеров». В первой рассказано о Зоне в первые годы ее существования, там сохранено множество тайн. Чистое золото для истории Зоны: уникальный источник, содержащий такие сведения, какие больше добыть негде. Люди, древнейшие артефакты, аномалии, каких сейчас нет, войны кланов, массовая гибель мародеров первой волны, проект «Хармонт» – не понимаю, что такое, но хотел бы узнать… А вторая – вроде бы, не очень интересная: в Москве когда-то образовался «Союз сталкеров», они создали группировку, которая имела собственные склады артефактов, каналы сбыта, подкупленных чиновников и нанятых боевиков.

Тут он прервал меня:

– Что-что-что? Московская группировка до возникновения московской Зоны? Не просто нитка трафика, а именно организованная группировка в столице? Сознательное концентрирование больших масс артефактов?

Ну да, раньше мы считали, что самый мощный канал трафика идет через Украину. В Москве, по нашим прикидкам, действовали главным образом малые группы, «филиалы» кланов, кое-какие крохи доставались бандосам, кое-где грели руки чиновники. Ну, допустим, теперь мы знаем, что имелась и большая сталкерская организация, а стало быть, и «лепесток трафика» – нешуточный. Но к чему от этого на стенку лезть? Не врубаюсь, ребята.

– Насчет второй книги… ерунда, Дмитрий Дмитриевич, уголовщина. В ней имеются, конечно кое-какие сведения по московским связям. Люди, базы…

Михайлов нетерпеливо хлопнул в ладоши, останавливая меня:

– Да вы даже представить себе не можете, какую рыбу выловили! Склады, вы говорите?

– Да. Целый раздел о складах.

– Так.

Он вскочил и принялся потирать подбородок. Сейчас отключится от меня и начнет размышлять на свои теоретические темы, уйдет в глубины – не вытащишь… Объяснять ничего не станет. Такое уже не раз случалось.

Но нет. Поворачивается ко мне:

– Вставать можете? Ходите легко?

Видел бы он, как я с утра комплексы отрабатывал!

Встаю.

– Дорогой Тимофей Дмитриевич. Нужно место, где не будет посторонних ушей.

О! Раз до обращения по имени-отчеству дошло – дело серьезное.

Веду его к лабораторному блоку. Приема здесь в такое время не бывает, людей почти нет. Мы садимся на банкетку, и профессор Михайлов включает широкое вещание.

– К настоящему моменту, уважаемый Тимофей Дмитриевич, существует несколько теорий, объясняющих появление зон. После относительно недавнего рейда группы Лазарева – Шелихова…

– Шелихов… это Серый, что ли?

– Да, сталкер-одиночка Серый, внеклановик. Сейчас не следует меня перебивать.

Я поднимаю обе ладони, я растопыриваю пальцы в знак того, что осознал свою неправоту и перебивать больше не стану.

– Итак, после относительно недавнего рейда группы Лазарева – Шелихова возобладала гипотеза, согласно которой возникновение Зоны является результатом неких флюктуаций информационного поля Земли. Ни больше – ни меньше. Теории, творцы которых отстаивали версии провалившегося эксперимента военных или заговора злонамеренных советских консерваторов, отставлены в сторону. На мировую закулису и какие-то там комбинации больших финансовых домов планеты еще кивают отдельные личности, но в научном сообществе подавляющее большинство приняло вариант с флюктуацией информ-поля как приемлемый. Сразу оговорюсь: вы знаете, я не физик и не математик, обоснованность этой теории я проверить не могу. Как гуманитарий я в лучшем случае понимаю философскую составляющую базовых дефиниций информ-поля. Не знаю даже, насколько адекватно само это название. Подозреваю, что физики в очередной раз придумали звонкий термин для обозначения мистического явления. Но, допустим, насчет информ-поля физики правы хотя бы отчасти. Допустим. Есть там свои аргументы…

Остается очень серьезный вопрос: а что провоцирует эту самую флюктуацию в данном конкретном месте? Проще говоря, харм случился в Москве, какие-то предхармовые, мнится, феномены отфиксированы в Киеве, Львове, Минске, Питере, Воронеже и Челябинске. Сообщают о первых признаках аномальной активности в Хельсинки, Таллине, Чернигове, Коростене, Мозыре и Гомеле. Почему именно там? Что влияет на активность этого самого информ-поля или уж как его там… Наличие крупных электростанций? Объект атомной энергетики? Какая-то разновидность научных экспериментов? Состав и качество населения? Грубо говоря, не то, где и сколько лежит радиоактивных веществ, а как структурирована инфосфера, чем забиты СМИ? Мы пока этого не пониманием.

Ваш покорный слуга выдвинул предположение: возникновение Зоны стимулируется одним базовым фактором, а именно концентрацией фрагментов старой Зоны за ее пределами. А фрагменты Зоны за ее пределами это прежде всего артефакты и мутанты. С первыми всё понятно без комментариев. Мутантов вывозили из Зоны в виде тушек, частей тушек, а относительно недавно принялись вывозить и живьем. В частных зверинцах они не приживались, поскольку без энергетической подпитки Зоны начинали просто разваливаться на куски. А вот для скоротечных экспериментов годились вполне. Несколько суток тело мутанта способно поддерживать жизнедеятельность даже вне Зоны. Итак, артефакты и мутанты. Хотя и очаги некрупных аномалий уже научились переносить… Но с этой точки зрения очередного харма надо было ждать в Киеве. Прежде всего – в Киеве, а не где-нибудь еще. Там схроны с артефактами такие, что от их реализации можно скупить пол-Европы… А грохнуло-то не там, а в Москве. Киевлянам, весьма вероятно, еще придется пережить очередной харм. Но мы пострадали первыми. Почему? Ваши сведения позволяют предположить: мы ошибались, оценивая объемы киевского трафика. Видимо, московский оказался объемнее, гораздо объемнее всего, что мы могли предположить на сей счет. Крупная организация, наладившая постоянные связи с московским преступным миром, могла тут ворочать колоссальными потоками… А создание значительных «схронов» запустило механизм катастрофы. Ту самую флюктуацию, если использовать терминологический арсенал физиков.

Весь вопрос в том, насколько обоснованно это предположение. И, разумеется, можем ли мы локализовать упомянутый «Союз сталкеров». Теперь с ним надо работать, оч-чень работать. И не только нам, но и людям намного серьезнее нас. Скажите, книги – у вас?

– Нет. И никогда не были.

– Утрачены в Зоне? Находятся в том самом тайнике?

И тут до меня дошло.

Если разом уменьшить в Москве массу аномальных объектов, например, уничтожить их на месте, возможно, Зона перестанет сама себя воспроизводить. Это ведь, прикиньте, якоря Зоны. Она через свои якоря привязана к конкретной локации, к нашей, стало быть, реальности. А убрать их, и она не удержится. Так? Так. Появляется шанс вернуть Город. Правда, это пока еще призрачный шанс. Гипотеза Михайлова да мои кстати пришедшиеся сведения, и больше ничего. А для такой операции потребуются полки, если только не дивизии. Легионы научников, центурии сталкеров-проводников…

– Вы, часом, не задремали, Тимофей Дмитриевич? Объясните толком, откуда у вас эти сведения? Вы хотя бы видели эти книги? Держали их в руках?

– Нет… нет… просто задумался. Я разговорил одного старого знакомого. А он и видел, и в руках держал, и даже изучил со всевозможной подробностью.

– Знакомого по имени?

– Имени у него нет. Ни в исследовательских, ни в милицейских базах ФИО не зафиксировано. По жизни он – Синоптик. Все его так называют.

– Да-да, – задумчиво откликнулся Михайлов. – Синоптик. В какой-то степени преемник Лодочника. Только поглупее и попроще. Не того масштаба фигура. О своем предшественнике он действительно мог знать весьма много. Это уж определенно. Но дальше-то? Синоптик, к вашему сведению, тоже мертв. Получил пулю от бандитов далеко за пределами Зоны. Вы об этом знать не могли, поскольку, когда это произошло, счастливо путешествовали по чертогам Морфея. Значит, рано я обрадовался?

– Насчет книг: тут всё очень непросто… хотя надежда их раздобыть – есть. Синоптик сообщил мне следующее: книги от Лодочника перешли к нему. А вот он продал их кому-то очень крутому. До того крутому, что Синоптик даже назвать его побоялся. Тот передал книги на хранение некому сталкеру и барыге Шишаку. Он, вроде, тоже московский человек. Но я с ним дела не имел никогда.

Я еще договорить не успел, а Михайлов переключил свой навороченный айфокус с диктофонного режима на поиск в базах данных.

– Шишак… Шикак… то есть, Шишаков Сергей Сергеевич… начинал как мародер первой волны… продолжил как бандит… перешел в сталкеры… был в клане «Свобода» звеньевым… подозревался в убийстве… заметьте, в убийстве вне Зоны… разругался со «Свободой», стал одиночкой-внеклановиком… поднялся на чем-то – нет сведений… опять подозревался в убийстве, но уже своего напарника в Зоне… держал подпольную сбытовую базу в Чернигове неподалеку от аэропорта, близ сквера Богдана Хмельницкого… зверски избил такую-то… смотри-ка, до чего брутальный персонаж… перебрался в Брянск… предположительно, и там имел базу скупки и сбыта артефактов… так… вот оно.

Михайлов торжественно зачитывает:

– Создал филиал арт-трафика в Москве, поссорился на этой почве с кланом «Техно». Убил сталкера Фирса. Это уже в дни, когда в городе начался харм. При попытке задержания убил сотрудника московской полиции Галаняна. Хм, тут уже не подозревается, а просто: убил. Скрываясь от полиции, перешел на постоянное жительство в московскую Зону. В настоящий момент является содержателем подпольного сталкер-бара «Хабар» в помещениях бывшей станции метрополитена «Университет». Колоритная личность…

Не, ребята, так жить нельзя. И я, и Михайлов понимаем на всю катушку: этот самый Шишак – упырь кряжистый, он свою выгоду знает. Наука для него – сборище хлюпиков, которых приятно нагнуть и с которыми нет резона разводить базлы. Ничего он просто так не отдаст. И выкупить у него что-нибудь – та еще задачка. Попробуй выкупить принцессу у дракона… Стало быть, такая мне буетень выпадает: отвести в Зону, где я ни разу не был, банду государственных громил со стволами, найти Шишака, изъять у него – за деньги или уж как получится – книги, а потом вывести всех, кто останется в живых, наружу. Именно мне, а не кому-нибудь другому, раз уж Михайлов решил ввязаться в это дело. Притом в самом начале карьеры на новой Зоне… Вот ходочка-то будет: сплошные краснознаменные песни и пляски. Небось, на первой минуте знакомства старлей или капитан из сопровождения скажет привычную фразу: «Давайте раз и навсегда выясним, кто тут кому отдает приказы!» Они ее все время говорят…

– Извините, Тим, мне надо кое с кем потолковать.

Михайлов набрал чей-то номер, сначала говорил спокойно, потом принялся нажимать голосом – он этого не любит, но знает как, – потом называл людей, с которыми не стоит связываться. Дмитрий Дмитриевич умеет своего добиваться. В конце концов его соединили с кем-то важным. Он принялся расхаживать по больничному коридору. До меня долетали ошметки фраз: особая ценность… в связи с началом проекта… гарантирую одобрение… немедленно готовить группу… особо опасный преступник-рецидивист… открывается абсолютно реальная возможность… значительный фонд ценных аномальных объектов… да-да, так называемых артефактов…

Хорошо, что у меня босс выработал в себе очень поганое, но и очень полезное умение – разговаривать с людьми власти на их языке. Я вот никогда не умел. Мне всегда хотелось как-то попросту, по-мужицки, по-русски… и если выпадало мне большое везение, то в последний момент я все-таки сдерживал себя и никому не бил рожу.

Потому и денег у меня, парни, отродясь больших не водилось. А если они, паче чаяния, появлялись, то сейчас же расходились на какую-нибудь хрень, потом и не вспомнишь, на какую именно.

Минут двадцать он так ходил – туда-сюда. То журчал по телефону, то рокотал, то к одному ключик подбирал, то к другому. А потом вздохнул тяжко, вырубил айфокус и сказал мне:

– Счастлив наш Бог, Тим. Есть одна контора, очень заинтересованная в данной тематике… Поэтому сейчас фи-ли-грань-нень-ко каждую мелочь, каждую глупость об этих книгах. Слушаю вас внимательно.

И мы говорили. Говорили очень долго – пока я мог выжимать из себя новые нюансы дела. А на телефон мне сыпались смс-ки:

«Доброе утро, король сталкеров. Я так скучаю по тебе!»

«Ну кто тебе разрешил не быть сейчас со мной? Знаешь, какое за это полагается наказание?»

«Я очень тебя ждала. Очень-очень. Очень-очень-очень. Я чуть не рехнулась тут без тебя».

«Хочу прилететь к тебе. А ты хочешь прилететь ко мне?»

«Всё размышляю, залюбить тебя до смерти или поберечь пока? И, кстати, как ты относишься к этому виду расставания с жизнью? Если что, ты ведь не против, да?»

«Тимка, извини, пожалуйста, что я про расставание с жизнью. Это я не серьезно, ты же понимаешь?»

«А может, и серьезно».

Иногда я говорил Михайлову:

– Дмитрий Дмитриевич, извините, мне надо ответить.

И набирал:

«А я еще больше по тебе скучаю, Стрекоза».

«Вот когда будешь рядом, в смысле совсем рядом, тогда и определим, какое именно полагается мне наказание».

«Стрекоза, я тебе потом расскажу: ты меня с того света вытащила один раз, хотя сама не знаешь, как. Не было бы тебя у меня, так я бы не выбрался».

«Я вообще удивляюсь, почему тебя до сих пор тут нет. Шасси повредила при попытке взлета?»

«Еще кто кого залюбит».

«Напрасно. Стоило бы попробовать разочек».

«Я вообще-то тоже серьезно. Я серьезен, как никогда».

«Эй, ты где? Уже спишь? А я нет. Думаю о тебе».

Поздно вечером она позвонила. Я услышал в телефоне ловкое подражание тому звуку, какой довольные коты издают, когда чешешь им за ухом. Потом Катька сказала: «Знаешь, Тим, такая штука… Я не могу без тебя жить. Я без тебя не жила, а… так, неизвестно что. Только ты не задавайся», – и отключилась.

Этой ночью мне спалось хуже.

Сокольники… Небось, превратились в заповедник мутантов…

Всё на свете пропало. Дома у меня больше нет. Средств к существованию – тоже. И город мой любимый, родной мой город сожрала проклятая Зона.

Да что за жизнь у меня такая?

А впрочем, Катька со мной. И, значит… ничего, как-нибудь выкарабкаемся.

Наутро не пришло ко мне «Доброе утро».

Я отправил Катьке свое «Доброе утро», сдобрив меленькими смешинками.

Она не ответила.

Еще одна смс-ка – и опять нет ответа. А смс-ка была такая… откровенная, что нехрен вам, ребята, в нее заглядывать. Жду. Печалюсь.

Я удивлен…

Делаю свои комплексы, завтракаю. Каждые пять минут смотрю на экран телефона… ничего нет. Сказать, что это странно, – ничего не сказать.

Хорошо же, я набираю ее номер. Прямоугольный пластиковый уродец сообщает мне: «…отключен или…» Не дослушиваю. На всякий случай набираю еще раз… а потом еще раз и еще – с тем же эффектом. Одно из двух: какое-то недоразумение с Катькиным телефоном или… стряслось нечто серьезное. И лучше бы первое – второго я нахлебался последнее время аж по самое не могу.

В полдень за мной приезжает машина. Молодой парень из михайловского Центра приносит мне пакет с вещами и записку от Кати: «Король сталкеров, я знаю, ты очень сердит, что я не заехала за тобой. Прости меня, пожалуйста. У меня тут непредвиденные обстоятельства. Не сердись и не беспокойся, я задержусь ненадолго. Сейчас мне надо торопиться, от меня зависят люди. Но потом я тебе всё расскажу и ты меня простишь. Я обнимаю тебя так крепко, что поберег бы ты ребра! Твоя Стрекоза».

И я успокоился. Нет, ребята, я свою жену знаю. Если у нее непредвиденные обстоятельства, значит, это на самом деле непредвиденные обстоятельства, а не ерунда какая-нибудь. Такой уж она у меня человек, зря болтать не станет.

Правда, всё равно обидно немного. Фигня какая-то вышла.

Разбираю пакет. Бельё, джинсы, рубашка, куртка… зонтик. Ну да, женщина же собирала. Бутерброды с окороком и с яичницей, как я люблю. Ну да, женщина собирала, только теперь в хорошем смысле женщина. Денег чуть-чуть. Видно, не очень-то ее дела. И… вот это мне по нраву.

Хороший нож из пятнистой дамасской стали с характерной паутинкой разводов. Рукоятка из карельской березы. На лезвии – значок нашей с парнями мастерской. На ножнах – мое имя. Отличная вещь. Особенно в умелых руках, а у меня руки к ножам сыздавна приучены.

Вот это положила в пакет не просто какая-нибудь там среднестатистическая женщина, а моя жена!

Выписываюсь. Парень из михайловской команды ведет меня к машине и садится за руль. Как же зовут-то его? Совершенно из памяти вылетело.

– Куда мы теперь, – спрашиваю, – к моему новому жилищу? И где оно?

– Твоя хибарка, Тим, подождет. Мы едем на точку, где сейчас базируется Центр.

От слова «хибарка» мне поплохело…

Глава 2

Зачет по артефактам

Михайлов владел дачей близ подмосковного города Ступино, по соседству с Белопесоцким монастырем.

То есть, раньше это называлось дачей, а теперь стало просто домом. Офис нашего Центра ужался до размеров рабочего кабинета, за окном которого петухи с добротной регулярностью прочищали горло.

Когда-то, на пике карьеры, Михайлов завел себе очень большой дом за городом. Весь второй этаж в нем заняла библиотека, и там царил идеальный порядок. Еще идеальный порядок закрепился на территории кабинета. На просторах кухни и спальни он потерпел сокрушительное поражение. Его выбили оттуда волны агрессивного хаоса, сдерживаемые лишь отчаянными усилиями уборщицы, по совместительству кухарки. Если бы у Михайлова спросили, где тут стиральная машина, где сковородка и где его новое пальто, он бы ответил, не колеблясь: «А у меня точно есть все эти вещи?»

Остальные помещения пустовали. Некоторые из них были заперты на протяжении многих лет. Подозреваю, что там должна была завестись Женщина. Какая-нибудь очень хорошая Женщина. Которая – р-раз… и навсегда. Но времени на Женщину катастрофически не хватало. Поэтому дачу изредка посещали женщины. Которые р-раз… и «созвонимся». А в запертых комнатах, надо полагать, самозародилось привидение несбывшейся Дамы. Во всяком случае, оттуда порой доносились подозрительные скрипы…

– Что-то там рассыхается, – со вздохом констатировал Михайлов, проводя меня по коридору мимо пустующих чертогов.

– И-и-и-и-и-и-и-и… – отвечало ему привидение.

– Цыц! – заткнул его Михайлов, жестом приглашая меня в кабинет.

Он не любил предисловий, а потому, показав на кресло, сразу перешел к делу:

– Зона вас чуть не убила, Тим. Собственно, до крайности странно, что не убила… После всего, что с вами произошло, готовы ли вы сделать новую ходку? Разумеется, не о Припяти идет речь, а о Москве. Не спрашиваю, как ваше здоровье и не хотите ли отдохнуть, потому что знаю: здоровье никуда, а взять отпуск очень хочется. Отпуска не будет. Не те у нас обстоятельства… Скажите честно, вы не перегорели?

– Располагайте мной, как считаете нужным, Дмитрий Дмитриевич. Если потребуется – я хоть завтра…

Он скептически покачал головой.

– Вы еще не поняли, куда именно вам придется идти.

Восемь ходок у меня. Наверное, я отличаю псевдоплоть от гамадрила… Так что за ерунда?

Говорить этого я не стал. Но на лице у меня, наверное, кое-что отразилось. Михайлов вздохнул и принялся копаться в сейфе.

– Так, полагаю, будет понятнее.

С этими словами он вынул из сейфа восемь предметов и расставил их в одну линию на столе. А затем потребовал голосом большого босса:

– Сталкер Тим! Назовите объекты, стоящие перед вами, их свойства, связанные с ними риски, а также их ориентировочную стоимость на черном рынке.

Я, ребята, профессионал. И терпеть не могу, когда меня проверяют на вшивость. Разеваю рот, чтобы дать профу четкий ответ и… запираю рот. На замок. Я никакой не профессионал, ребята. Я барахло.

Допустим, «черные брызги» я знаю. Очень старый артефакт, совершенно безвредный, но и польза от него – одним ювелирам. Просто красивые штучки. Допустим, «пустышку» я тоже знаю. Ее вообще все знают. Два тонких блина на локоть расстояния друг от друга, между ними пустота, но ни прижать их друг к другу, ни растащить невозможно. Толку от пустышек никакого, но физики их любят и дают приличную цену. Беда только, что эти артефакты – и «черные брызги», и «пустышки» – находят в чернобыльской Зоне крайне редко. Раньше, говорят, они водились – хоть седалищем хавай! А потом… потом непонятно. Сошли на нет. После выбросов они не кастовались, и сталкеры приносили разве только очень старые экземпляры – те, которые раньше никто не заметил. Иными словами, недорогие штучки, но редкие.

А вот остальные шесть поставили меня в тупик. Я их не знаю. Никогда не видел.

Вот что это такое: черный цилиндр, по виду тяжеленький, словно вырезанный из днища старой сковородки, а над ним легкое марево, в котором как будто играет цветомузыка – то воздух становится розоватым, то уходит в голубизну, то желтеет. Или это: грязно-серое мочало – именно мочало, ни с чем не спутаешь! – раскинувшее на полметра от себя веревки щупалец, словно истлевший паук. Или… даже не сообразишь, с чем сравнить: блестящий, переливающийся, будто застывшая ртуть, брикет металлоидной субстанции, по фактуре – то ли кусок хозяйственного мыла, то ли шмат сала с трещинками по краям, то ли обкатанная морем деревяшка… говорю же, не разбери-пойми, с чем сравнить.

Но это еще, допустим, штуки, не вызывающие рефлекторной тревоги. Какое они там воздействие на организм оказывают, бог весть. В старой Зоне, бывало, цапнешь артефакт без подготовки, а он фонит смертельной радиацией. Или, еще того хуже, притягивает к себе все аномалии электрической природы. Хомут, на что опытный был сталкер, положил в контейнер малый «светящийся штурвал», а он, как оказалось, в отличие обычного «светящегося штурвала», обессиливал и обезвоживал. Короче, Хомут едва не двинул кони, а понять ничего не мог, какая хворь с ним приключилась… Допустим, радиации в московской Зоне не водится. Допустим, Михайлов какую-нибудь дрянь, отравляющую организм, голыми руками на стол не поставит. Но… есть такая штука, парни, как сталкерская интуиция. И ее надо слушаться, иначе гробанешься в первой же ходке.

Интуиция мне говорит: вон те три артефакта – «спокойные». Никакой угрозы в себе не несут. А вот эти три – «бешеные». Не пытайся погладить, укусят.

Первый «бешеный» – тонкий серый штырь, торчащий из обычной доски-вагонки, высотой сантиметров тридцать. Вокруг него, на расстоянии ладони, не останавливаясь ни на секунду, делает круги палочка, похожая на спичку. Тоже серая и тонкая. Между палочкой и штырем – пустота.

Второй – редкая пакость. Что-то вроде задней лапки, оторванной у кузнечика. Лапка эта, длиной в карандаш, да и толщины примерно такой же, все время сгибается и разгибается, не соблюдая никакого ритма.

Третий – точь-в-точь детский череп, даже ошметки кожи кое-где сохранились. Освобожденная от волос макушка сияет нестерпимым светом, будто иллюминатор в доменной печи.

Но больше я, убей бог, ничего не могу сообщить о шести вещичках, выложенных на стол.

Что мне сказать Михайлову?

Да всё как есть, честно.

– Хотите сказать, на Москве – другая Зона? Мало пересечений? Артефакты почти не совпадают?

А он глядит довольно. Уел своего лучшего сотрудника, наглого самоуверенного Тима…

– Хочу сказать совершенно по-иному. Пересечений почти нет. А вот новой дряни с каждым днем фиксируется всё больше. Другие аномалии. То есть, совсем другие, ни малейшего сходства. Другие артефакты – ни «медузы», ни «ночной звезды», ни «ломтя мяса», ни «выверта», ни «каменного цветка». Ничего из тех времен, когда старая Зона устоялась. Другие мутанты. Другие сталкерские кланы. Другой трафик артефактов. И совсем другие ключевые фигуры.

– Осознал.

– А значит, и навыкам сталкера, даже очень опытного, в новой Зоне – полцены.

Если еще полцены, а не треть или четверть, уныло соображаю я.

– Дмитрий Дмитриевич, чисто профессионально… вот эти вещи у вас на столе, какие у них параметры?

Улыбается. Любит читать лекции. Но, правда, и умеет. Если бы мне на студенческой скамье таких преподов послушать! Впрочем, и те, что достались, были неплохи. Без дураков, ребята. Мне повезло учиться у серьезных людей.

– Давайте-ка проверим интуицию, Тим. Сколько здесь «грызунов»? Или, как вы еще их называете… «бешеных»?

Я ткнул пальцем три раза.

– Почти попали. Собственно, три с половиной. Неплохо… Начнем именно с них. «Череп» в активном состоянии обжигает, как раскаленный металл. Но только светящимся местом, за всё остальное брать можно, не обожжешься. Для фармацевтов – истинный клондайк, скажу я вам. Сорок препаратов на его основе уже существуют, и это не предел. Государство закупает по четыре тысячи евро, на черном рынке – от шести до девяти, как повезет… «Циркуль», – он показал на штырь с бегающей по кругу спичкой, – опасен только для полных идиотов.

– Значит, для большинства.

Он кивнул и продолжил:

– Не найдено силы, способной остановить двигающийся элемент. Ни сбить с траектории, ни даже притормозить. Титановую пластину проходит, не заметив. То же самое – базальт, бриллиант и любую органику.

– Значит, руку, ногу, нос… или уж кто какую хрень сунет. Насквозь. С брызгами крови и обломками костей.

– Замечание относительно «хрени» далеко от научной терминологии, но суть явления передает адекватно. Цены – как на «пустышку», интересуются только физики… «Тараканья лапа» бьет током. Серьезно бьет, может парализовать на время, а может и убить. Но после удара разряжается и может быть спокойно отправлена в контейнер. На следующий разряд она накопит электричества примерно через сутки. Цены – никакие. Государство не знает, на что ее пустить, берет по триста евро. Да и то, как говорится, на всякий случай: пусть будет на складах, может, потом пригодится. Черный рынок обозначил тариф в двести евро. Интересуются «Тараканьей лапой» разве только сами сталкеры – мастерят из нее доморощенное оружие… но исключительно шелупонь. Крупным фигурам она ни к чему.

Ну да, электропугач хорош для шпаны. Крупным фигурам может понадобиться вертолет, экзоскаф или тюнингированная снайперка новейшей модели. «Тараканья лапа» им без надобности.

Между тем Михайлов переходит к «спокойным». Показывает на сковородку с цветомузыкой.

– «Мультик» для сталкера не опасен. Абсолютно. С ним можно совершать любые операции, хоть облизать, – в худшем случае микробов подхватите. А для ученых это источник серьезных неприятностей. Как только он становится «старым», как только его свойства слабеют, его надо отнести куда-нибудь на открытое место вне лабораторных комплексов. Причина проста: окончательная разрядка происходит не в форме постепенного затухания, как у прочих артефактов, а моментальным сбросом, и сброс этот сопровождается мощным электромагнитным импульсом. В радиусе двадцати – тридцати, а то и пятидесяти метров вся электроника вырубается… Потом восстанавливается не всё, а кое-что и если повезет. Один немецкий банк вот уже неделю не может открыть собственное хранилище и персональные ячейки вкладчиков. Скандал! Подозревают то диверсию конкурентов, то попытку ограбления. А я уверен, что какой-то хитрец попытался хранить «Мультик» в банковской ячейке… Впрочем, мы тоже зевнули изрядно. В Питере уволили самого Орехова. Он возглавлял центр имени профессора Мидянина до того момента, пока «Мультик» не выжег техники на сорок миллионов в двух только что оборудованных лабораториях.

Ну да, я себе представляю: полгода бились, клянчили фонды на новую аппаратуру, наконец-то ее поставили, а тут – хабах! – и всему трындец… Материально ответственные лица делают себе ритуальное вскрытие мозга.

– А какие, собственно, свойства?

– Драгоценные, если не сказать больше. И разнообразные. Во-первых, он используется в военных целях. Экзоскаф, усиленный особым блоком на основе «Мультика», стоит втрое дороже простого экзоскафа. И что-то там мутное нашла в нем контрразведка. Не могу сказать, что именно, просто констатирую: интерес есть, а информации нет. Во-вторых, вот из этого дрожания воздуха над диском, из легкой подсветки можно при правильном облучении сделать феерическое, притом на целый стадион рассчитанное зрелище с легким наркотическим эффектом. Шоу-бизнес бешено охотится за «Мультиками». В-третьих, можно использовать при производстве очень сильного и очень долгоиграющего наркотика, который долго не дает физической зависимости. Полгода регулярно его принимая, человек всё еще может отказаться. В-четвертых… не уверен, что это не байки… по некоторым данным, артефакт отпугивает мутантную фауну Москвы.

И цены на него, уверен, запредельные… Еще бы – штучка, необходимая многим.

– Цены на «мультик» – запредельные, – подтверждает мою догадку профессор. – Государство дает семь тысяч евро за экземпляр. Черный рынок – десять тысяч евро, а то и четырнадцать тысяч. Так… Теперь «железное мыло», – указывает он на брикет. – Хм. Одно из его полезных свойств… хм. Думается, народное его обозначение избавляет меня от необходимости переходить к медицинской терминологии… А в народе его именуют «прощай виагра».

– Ясно.

– Превосходно! Но это еще не всё. С ума сходят по «железному мылу» ювелиры. Плюс… блистательно лечит кожные заболевания, да и вообще имеет омолаживающий эффект. «Железное мыло» стало бы артефактом для немолодых миллионеров и их жен, если бы не одно качество, полезное для людей иного склада. Некий состав, сделанный с применением частиц «железного мыла», продержит кого угодно на ногах в течение пяти суток без отдыха. Притом мыслительная деятельность, быстрота реакций и скорость движения заметно увеличатся.

– Тогда это артефакт не миллионеров, а спецназовцев.

– Можно сказать и так. Государственный тариф – пять пятьсот. Черный рынок возьмет и за десять, и за пятнадцать и даже за двадцать. Артефакт редкий, спрос на него – постоянный… Что у нас осталось? «Паук». Распространен весьма широко. Любит «огненные» аномалии. Защищает от «эмо-удара». Кстати, съедобен. Сытный, как мед. Несколько кусочков – и целый день кушать не захочется…

Варить его? Жарить? Сырым есть?

Для меня – никак. Ни при каких обстоятельствах. Я очень хочу иметь детей. Нормальных человеческих детей. С двумя руками и ногами, с одной головой. Иначе говоря, обычной человеческой внешности. А во мне и без того уже многовато химии, радиации. Чем меня Зона облучала, она, сука, не признается. Я ее, допустим, спрошу, а она мне в ответ – буй на прилавок… В общем, я склонен поберечь себя, если кто не понял. А значит, не брать в рот бяку, даже если большие говорят, что бяка – хорошая.

– Любопытно… если «Паука» разрезать надвое вот по этой линии, – он показал, – то между двумя половинками устанавливается голосовая связь на расстоянии до сорока километров. Ну, то есть, по данным, основанным на исследованиях пяти экземпляров, – сорок километров. Никакие помехи ее не сбивают. Никакие стены ей не препятствуют. В любой точке земного шара, а не только в Зоне. Связь держится в течение двадцати суток после активации, то есть ре́зки. Потом глохнет: артефакт разряжается. Официальная цена – две тысячи евро и, кажется, будет падать. А вот сталкеры эту вещь любят. Поэтому барыга, не торгуясь, отдаст за нее три тысячи.

По моему лицу, думаю, видно: хочется знать, сколько еще всего я не знаю. Михайлов усмехается. Произвел впечатление.

– К настоящему моменту известно двадцать два новых вида артефактов. Два – на уровне легенды. Еще один – показания полицейского, на глазах которого артефакт был уничтожен. Еще два – видеосъемка. Еще два – по одному образцу. Десяток – вот таких, они изучаются на постоянной основе. Прочее – мелочь, они мало кого интересуют, поскольку не обнаруживают сильных необычных свойств. Кстати, на всякий случай. В московской Зоне четкая зависимость между возрастом артефакта и возможностью его найти. Молодой артефакт, только что образовавшийся в аномалии, испускает свечение и слегка подпрыгивает над поверхностью земли, как… я не знаю… как горячий жеребец, наверное. Не увидит только слепой. Артефакт постарше просто лежит. Его можно увидеть, если он ничем не засыпан. А вот если началась разрядка артефакта, он в первую очередь становится прозрачным. И очень скоро его можно будет отыскать только с помощью детектора.

Смотрит на меня и понимает, что недопросветил. Дело тут не в одних артефактах.

– Что еще, Тим?

– Эмо-удар.

– А, это…

Михайлов не торопится отвечать. Он садится за стол и, подперев рукой подбородок, принимается размышлять. Взгляд его, на меня направленный, становится невидящим. В такие моменты бесполезно его тревожить. Он просто не обратит на тебя внимания. Проявишь назойливость, и тебя вежливо отправят за дверь – не мешай думать, дружок.

Михайлов, сколько я его знаю, всегда истово исповедовал одну идею: семь раз отмерь и десять раз подумай, надо ли потом отреза́ть.

Я ждал.

А профессор все бродил по своему подводному царств у, словно царь-кашалот в придонном дворце.

– Секундочку, – подал голос Михайлов и погрузился в размышления еще на десять минут.

Я знал, где у него чай и где у него чайник. Заварил. Набрал номер Катьки. Нет ответа. Еще раз. Нет ответа. Странно, очень странно… Опять набрал. Нет ответа.

Готово. Можно разливать.

Поставил перед Михайловым и перед собой. Выпив полчашки, я услышал:

– Нет, идея непригодная. В принципе… А, чаёк? Спасибо. Тим, как вы относитесь к службе на великого государя?

Как говорится, спасибо, нет. Я оттрубил срочную. И я работал в одном милом провинциальном музее. И там, и там я числился на службе у госбюджета. Убедился: наша армия – анархия и мафия, нормальные люди там есть, но тон задают не они. А музейчик… музейчик был раем на земле, мне давали работать по своей теме, давали подрабатывать, чтобы на жизнь хватало, давали… Какая хрен разница, что там давали. Министерство культуры давно оптимизировало этот музей с лица земли.

– Был бы великий государь, относился бы, наверное, лучше. Но то, что его сейчас заменяет, я…

– Достаточно. Я так и думал. Собственно, вы подтвердили: идея никакая. А теперь давайте-ка всерьез, уважаемый Дмитрий Тимофеевич. Чем вы располагаете для жизни и судьбы? Очень хорошей женой, искренне вам завидую. Восемью статьями, довольно приличными. Две из них так и просто хорошие. Почти готовой диссертацией, защиту каковой придется надолго отложить. И тем минимумом вещей, которые ваша супруга успела вывезти из Москвы во время эвакуации. Дача у вас есть?

– Нет, Дмитрий Дмитриевич.

– Вместо дома у вас теперь временный барак для беженцев, предоставленный правительством. Вы еще там не были и не знаете, каково жить с общей кухней на шесть семей, удобствами во дворе и «картонными» стенами – не для наших, мягко говоря, зим. Правда, и такую жизнь называют райской. Прежде всего те, кто никак не может покинуть палаточные городки на сотни тысяч народонаселения… Что у вас с деньгами?

Тут пришло время задуматься мне.

Очень не хочется грузить кого-то своими проблемами. Очень хочется выбраться из них самостоятельно. Очень хочется почувствовать под ногами твердую землю.

Но как выбираться, пока непонятно.

Друзья мои, до кого дозвонился, эвакуированы за Урал. Ножевая мастерская была у нас с друзьями, так она приказала долго жить. Висеть на шее у Катьки – бессовестно, не по-мужицки. На счетах у меня отродясь ничего не задерживалось. Что откладывали вместе с женой, то всё давно истрачено. С гарантией – сколько я лежал! А ходить в старую Зону по заданиям Михайлова… лучше сразу повеситься.

Придется искать работу. Хе-хе… с дипломом историка и репутацией сталкера. В Подмосковье, говорят, доктора наук почитают за большую удачу, когда их берут в средней школе преподавать. Так что возьмут меня нынче разве что в охранники.

А Катька простужается моментально. Чуть сквознячок, чуть не утеплилась, как надо, и вот уже пора вызывать доктора… Каково-то ей при «картонных стенах»?

Один человек на всем свете может мне помочь. И ведь это не только мой босс, но и почти что друг. Важничать горазд, но когда вместе садимся выпивать, называет меня на ты и себя тоже позволяет называть на ты.

– Печаль у меня с деньгами. Если есть варианты, Дмитрий Дмитриевич, буду по гроб жизни благодарен.

Он замахал на меня рукой:

– Уймитесь! Мы с вами не чужие люди. Все варианты, какие у меня есть, будут вашими, если захотите. Только вот и у меня их на данный момент негусто. Никого сейчас не интересует старая Зона. Нет по ней ни грантов, ни иных заказов. Ничего. Никого сейчас не интересуют мои книги. Ну, почти никого. Не то время. Правительство выстроило для себя маленькую столичку – Звенигород-2. Сейчас туда переселяются все министерства. Правительство и бизнес интересуются совсем другими вещами, и все они связаны с московской Зоной… В глобальном смысле у нас может быть три варианта будущего. Один из них, самый, по-моему, правильный, – искать любые способы выжигания новой Зоны и возвращения в Москву. Второй – сделать из Москвы плантарь и без конца питать нелегальный бизнес, который уже сейчас перекачан криминальным «хабаром». Превосходно! Можно еще министерство ввести – по поставкам артефактов за рубеж. Тоже ведь статья казенного дохода! А стало быть, кое у кого имеется резон мириться с этой беспредельщиной. Вот уже и журналистишки заговорили, мол, Зона – ворота в будущее… мол, не надо с ней бороться, надо с ней дружиться… мол, столько новых возможностей! Точно, жизнь в аду дает массу нового опыта. Третий вариант. Наиболее правдоподобный. Столица уже никогда не будет в Москве. Зону будут умеренно вытравлять, и процесс растянется на десятилетия. Сталкерский бизнес примутся рьяно преследовать, но душить станут не до смерти, а так, чтобы кое-какой трафик оставался. То есть, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан. Хотели как всегда, а получилось еще хуже… Резюме: сторонники проекта номер один (как бы грохнуть новую Зону) и сторонники проекта номер два (как бы сделать новую зону неиссякающим источником обогащения) зовут меня со всей командой к себе. Вторые дают намного больше. Раза в четыре больше. Спецы сталкерского профиля и вся аналитика, связанная с Зонами, сейчас в цене. Но… мы ведь с вами туда не пойдем, Дмитрий Дмитриевич? Нам ведь совести не хватит с тамошними ребятами связываться, не так ли?

Я кивнул. Когда приходит бес и начинает тебя искушать, не надо обращать на него внимание. Заманается приставать без толку.

– Тогда другой вариант. Честно поработать на тех, кто за первый вариант. Очень серьезные люди. С твердыми намерениями. Вот только… они не слишком доверяют тем, кого не могут на сто процентов контролировать. Короче говоря, идти к ним – значит надевать погоны. Мне обещаны капитанские, а вам – лейтенантские. И у них очень хороший полигон. Великолепный полигон. Выведут вас туда, за недельку натаскают на новую Зону… снаряжение превосходное, исследовательская техника… Служебную квартиру дадут. В высшей степени соблазнительно. Одна беда – вы туда не хотите. И как я без вас, скажите на милость?

Очень мило. Мой начальник вежливо делает из меня Петрушку. Есть у него такая склонность – парадоксальный юмор. Самыми смешными вещами на свете ему кажутся секс и крематорий. Особенно если совместить.

Отвечаю ему серьезно, как взрослый:

– Я не могу быть камнем у вас на шее. Если потребуется… если очень-очень потребуется, что ж… надену погоны. Хотя видел их в гробу и в белых тапочках.

Он со значительным видом нахмурился.

– Проблема значительнее, чем может показаться на первый взгляд. Один из ее аспектов только что снят: вы готовы надеть сапоги и фуражку. Но есть и второй аспект: я не хочу надевать сапоги и фуражку. Я ведь, знаете ли, отслужил срочную, когда был СССР и в солдаты шли на два года. Из тех времен я вынес твердое знание: наша армия – это анархия и мафия. Мало того, наша армия – это еще и публичный дом, где ты не клиент, но и выйти не можешь. Решительно, поздновато мне возвращаться в подобное состояние. Вот если бы погоны были полковничьими или, лучше того, генеральскими, я бы еще подумал.

Я молчу. Разговор, парни, явно не окончен.

– Есть у нас с вами третий вариант. Самый нищий. Меньше всего денег, хуже всего снаряжение и больше всего риска нарваться на неприятности. Особенно для вас, я-то в Зону уже не ходец.

– Что за вариант, Дмитрий Дмитриевич?

– Да как вам сказать… там тоже всё военизировано, но как-то… более дрябло. Там, как вы сможете убедиться, – если захотите, конечно, – сторонники неторопливого образа действий. Надо бороться с Зоной? Ну, будем потихонечку бороться. Надо бороться с трафиком? Ну и с ним тоже как-то будем бороться…

– Потихонечку.

– Отлично уловили суть! В меру сил и возможностей. Как обычно. И дисциплинка там не такая строгая, не расстрельная, прямо скажем, дисциплинка. Одно у них там хорошее качество: они желают нас нанять в качестве аут-сорсеров. Участие в разработке отдельных тем, ходки в зону по заданию центра… В качестве бонуса – комната в офицерском общежитии, правда, с собственным умывальником и унитазом. Но все же… все же… день не будет начинаться с построения на плацу и развода на работы. Можно жить не в шеренге и не торгуя своей совестью…

Он смотрит на меня очень внимательно.

– Сколько? – спрашиваю я у него.

Михайлов обозначает сумму. Хуже, чем хотелось бы, но жить можно. Нам с Катькой хватит… пока. А там разберемся.

– Я согласен.

Он принялся рыться у себя в столе.

Роется долго и основательно, со вкусом. Выкладывает один лазерный диск, второй, третий. Говорит, мол, для начала. Полигона не будет. А выходить придется, может быть, завтра. Или, если повезет, послезавтра.

Что там?

Сорок типов новых аномалий.

Одиннадцать типов новых мутантов.

Три новых сталкерских клана – «Звери», «Анархия» и «Техно». Из старых осталось два – «Орден» плюс жалкие обломки «Долга», который был круче всех в старой Зоне. Оказывается, долговцы переименовались в ЦСК – «Центральный сталкерский клуб». Обуеть, и здесь хотят быть центровыми.

Еще какие-то контрабандисты появились. Эти с артефактами не связываются, эти создают сталкерским группам полный материальный комфорт в Зоне, но за дорого.

Шесть карт Москвы со значками разведанных аномальных полей, районов повышенной активности мутантов, наиболее урожайных на артефакты точек. Семнадцать сталкерских баз – предполагаемых и точно установленных. Четыре бандитские базы. Три сталкер-бара. Двое барыг. Два нелегальных сталкер-маркета в Подмосковье. Исследовательский центр, уничтоженный не поймешь чем в первые же сутки функционирования. Маршруты и места гибели исследовательских групп.

Это не я читаю. Это Михайлов раскладывает по полочкам ту драгоценную информацию, которую он добыл за последние месяцы. И всю ее, до последней запятой, мне придется вогнать в себя.

– Сколько у меня времени, Дмитрий Дмитриевич?

– Смотря на что. Если вы о длине собственной биографии, то, судя по хорошей спортивной форме, еще лет сорок. Правда, принимая во внимание, сколько отравы вы получили от Зоны, я бы скостил червонец. Итого лет до шестидесяти доживете. Довольно прилично. Если, конечно… сами понимаете.

– Э… я всего-навсего об этих дисках. Месяц?

Он удивленно вскинулся.

– Неделя?

– Вы всё еще не до конца очнулись, Тим. Сегодняшняя ночь и завтрашнее утро. Если очень повезет – завтрашний день. Точка.

На ночь у меня были совсем другие планы. И никогда, хоть трава не расти, я не стану менять эти планы…

– Если сегодняшнюю ночь, Тим, вы собирались провести с любимой женой, оставьте надежду. Этого не будет.

Я ничего не спросил. Но по моей перекошенной роже Михайлов понял: надо поторопиться с комментариями.

– Вы ведь понимаете, что вашей жене пришлось искать работу, пока вы были в отключке?

Киваю.

– По работе она сейчас в Бронницком военном госпитале специального назначения. Ночная смена. В лучшем случае вы ее сможете навестить под утро.

– Это вы ее туда устроили, Дмитрий Дмитриевич?

На такой простой вопрос люди обычно отвечают, не задумываясь. Чаще всего отшучиваются.

А он почему-то задумался. И опять стал рыться в столе. За открытым ноутом мне было плохо видно его лицо.

Что за ерунда?

Михайлов, кажется, не хочет заводить со мной разговор о Катьке. Но почему?

И тут он говорит:

– Не могу подобрать точную формулировку. Общий смысл таков: не стоит преувеличивать мое участие в карьере вашей жены после московского харма. Я всего-навсего нашел для нее место чуть лучше, чем прочие из того же ряда. Не более того.

Не могу понять… Он что, клинья подбивал к Катьке? И как далеко зашло? Да нет, быть того не может. Нормальный человек, совесть на месте.

– А вот здесь, – добавляет Михайлов, – ответ на ваш вопрос, заданный полчаса назад. Я всё думал, что вам лучше дать. Здесь, наверное, самые полные сведения.

Кладет рядом с прежними дисками еще один.

– Какой вопрос?

– Насчет эмо-удара.

У меня от сердца отлегло. Вот почему Михайлов опять рыться начал. Всего-то навсего.

– Коротко говоря, это одна из самых опасных вещей в новой Зоне. Эмионики – дети, получившие от Зоны особые способности, но от человеческого общества отрезанные фатально. Раз навсегда. Обличие людей, а психика нечеловеческая. Эмионик не может прямо вам приказывать, как это делали контролеры в старой Зоне. Но он может навязать вам эмоциональное отношение к чему-либо или к кому-либо. Например, к себе. Вы станете испытывать эйфорию, если приблизитесь к эмионику метров на двадцать. А на дистанции в три метра – водопад счастья. Вы почувствуете бомбардировку любовью. Зато остальные члены исследовательской группы станут вызывать гнев, страх, отвращение. И вы приметесь по ним стрелять или просто сбежите из группы… Разумеется, вы интересны эмионику, лишь пока можете приносить ему пользу. А потом… как получится. То есть, как он пожелает с вами поступить. Ему, насколько мы сейчас понимаем, всё равно, кем управлять: человеком, мутантом, обычным животным… Это – если коротко. А подробнее вот тут.

Он тыкает пальцем в диск. А потом поверх диска кладет бумажку, поверх бумажки кладет ручку и сообщает мне, так мол и так, в его Центре гуманитарных исследований Зоны Отчуждения до сих пор работало шесть человек: он сам, я, еще два полевика, уборщица и бухгалтер. Знаю ли я, кто самый ценный сотрудник – после него самого, разумеется?

О да, ребята, я, разумеется, знаю. Без вопросов! Уборщица. Труд ее виден всем и каждому, результаты его следует оценить позитивно. Безусловно, уборщица даже более ценный человек, чем он сам, глава центра. Но… поди разбери: бухгалтерша все же иногда бывает полезнее. Пока она защищает центр от вторжений всяческих проверщиков, мы можем безмятежно блаженствовать. Как можно этого не понимать? Да и женщина милая, пятый год борется за сброс седьмого пуда со спелого ее тела. Сердце кровью обливается от эпической истории ее борьбы. Один в ней недостаток: послать ее в Зону невозможно – мутанты моментально сбегут на большую землю от ее занудства… А потом и сталкеры. Как их тогда изучать? Определенно, позиции уборщицы выглядят прочнее.

Я и хотел было воспроизвести всё это с добавлением маленьких милых завитушек, но вовремя вспомнил, сколько мне лет.

– Теряюсь в догадках, – сказал я Михайлову.

– Правильный ответ! Мастерский. Чтобы не было разночтений, подпишите, пожалуйста, приказ, – он двигает ко мне бумажку и ручку.

– Какой приказ?

– О назначении вас, Тимофей Дмитриевич, заместителем директора нашего милого Центрика. Это даст вам право посещать разного рода совещания, заседания и круглые столы вместе со мной. А если понадобится, то и вместо меня. Очень вам признателен, кстати, что всю эту чушь с уборщицей вы не стали мне говорить.

Обалдело подписываю.

– Спасибо, Дмитрий Дмитриевич.

Обязательно надо было показывать, до какой степени он меня знает?

– Отлично. Копия – вам. Теперь принципиальный вопрос: вы сыты?

– Э-э… Ну-у… Да.

– Поставим вопрос иначе: вы достаточно сыты, чтобы не есть еще шесть или семь часов, а то и восемь?

И тут я понял. Михайлов вовсе не делал из меня Петрушку с этими артефактами и с этими рассуждениями насчет продажи наших голов каким-то крутым военным… Он протягивал мне руку в отчаянно скверной ситуации. И не хотел, чтобы я отверг его предложение как подаяние, из гордости. Он дал мне почувствовать: есть выбор, можно решить свою судьбу так, а можно этак, хотя сам давно всё решил. И я сделал выбор. Какой нужно мне и какой казался оптимальным ему.

До чего же, мать вашу, золотой мужик.

– Сколько у нас времени, Дмитрий Дмитриевич?

– Похоже, вы меня тоже очень хорошо изучили… Минут пятнадцать. Идите на кухню, режьте бутерброды, а я приготовлю кофе. Мы едем подписывать акт самопродажи во временное рабство.

Я направляюсь к холодильнику, а он бурчит мне вослед:

– Собственно, я очень ждал вас, Тим. Очень ждал. Иначе всё произошло бы гораздо раньше…

Спасибо, Господи, иногда ты даешь нам друзей, которых мы не заслуживаем.

Глава 3

Ключевой вопрос

Старенькая служебная «Волга». Водитель в сержантских погонах и со знаками принадлежности к каким-то трубопроводным, прости господи, войскам. Из-за пробок ехали смертельно долго.

Первую половину дороги я проспал. Служба в армии в первую очередь учит нас, как заснуть в любое время суток, в любой позе и на любой поверхности.

А на середине проснулся и спросил у Михайлова:

– Самое главное… так и не понял – что такое харм?

– А?

– Ну, вы говорили: «Московский харм».

– А. От английского «harm» – зло, вред, урон. Образование новой Зоны это ведь безусловное зло, Тим.

– Понял. Теперь я спокоен.

Вторую половину дороги я потратил на изучение дисков Михайлова.

– …Подъезжаем.

Что ж, надо присмотреться к той галере, где будет проходить наше временное рабство.

– Как всё это называется, Дмитрий Дмитриевич?

– Полное и правильное название вы увидите в официальных документах, Тим. А попроще, как у людей, – ЦАЯ, то есть Центр по аномальным явлениям.

– Чьё?

– А вот это уже ни к чему. Чьё, как к кому подойти, с кем дружить и как дорого дружба обойдется, – мое дело. С вас достаточно того, что бизнеса, спецслужб и армии тут нет. МВД, здраво разбавленное наукой, плюс прямой представитель Администрации президента и несколько федеральных служб пониже рангом, чем МВД.

Киваю. Большего мне из него не вытянуть. Да по жизни большего и не требуется. Еще бабушка, мудрая женщина, говорили: «Меньше знаешь, дольше жив!»

Что я тут вижу, парни? Плюсы и минусы я тут вижу.

Серый параллелепипед с унылыми рядами больших офисных окон. Такие здания любили строить в эпоху зрелой Империи, при Леониде Ильиче Брежневе. Они украшены полным отсутствием архитектуры. Так бывает иногда: строительство есть, а архитектуры нет. Сплошной кубоконструктивизм в тяжелой форме. По фасаду – традиционные елочки. Над входом – мозаика: космонавт в скафандре вольно плавает по просторам вселенной. Правой рукой он пытается дотянуться до ближайшей звезды, а левую держит у сердца. На гермошлеме большими красными буквами написано: «СССР». Очень славно. Значит, строили все-таки для ученых, а не для эмвэдэшников, и, возможно, ученые тут все еще хозяева.

Если кто не понял, скажу для ясности: я не люблю физиков, но физики всё же лучше, чем менты.

Минусы: всё обшарпано до мать твою не знаю как. Российская наука как она есть последние тридцать лет. Электроворота на въезде восходят к новейшим разработкам советской техники… пятидесятых годов.

Но плюсов больше. Во-первых, очень хороший асфальт – и на подъезде, и во дворе. Во-вторых, – лес разнообразных антенн на крыше серой хоромины. И, кстати, пара вертолетов по соседству с антеннами. Похоже, начинка у ЦАЯ гораздо серьезнее, чем внешний вид. В-третьих, на заднем плане – свежепостроенные боксы, заполненные очень приличной техникой.

Наконец последнее. Тормозят нас грамотно. Документы спрашивает обычный капитан в форме российской полиции с автоматом «Витязь-10». Поодаль стоит и держит нас на прицеле боец в навороченном бронике и с каким-то мне не знакомым стволом, по форме напоминающим гаусс-пушку из старой Зоны. Там ее монтировали отдельные умельцы, давая каждому изделию персональное имя… Неужто гаусс-пушку поставили на государственное серийное производство? У нее же боеприпасы – чистое золото! А эта – явно увеличенного калибра, притом еще и с подствольником, с пазами для подстыковки сошек, с кронштейном для зондового электронного прицела… да это не оружие, а ведро бриллиантов! Но опаснее обоих караульных – и того, кто с «витязем», и того, кто с этим чудовищем, – выглядит третий охранник. В штатском. Ничего, помимо пистолета, у него нет. А какой именно пистолет, я разобрать не могу. Я вообще, по большому счету, мало что могу разобрать: он двигается особым образом, и нет никакой возможности сконцентрировать на нем внимание…

Закон жизни, ребята: то, что хорошо охраняют, дорого стоит. Следовательно, нас прикуют к веслам в том месте, на которое реально ставят.

Выходя из машины, Михайлов сказал мне:

– Мой вам совет: больше молчите и слушайте, меньше болтайте.

Пока идем по коридорам, пока поднимаемся на лифте на четвертый этаж, я набираю смс-ку Кате. Не отвечает. Видно, крепкие ей достались «непредвиденные обстоятельства».

Мы прибыли на совещание, которое длилось уже не первый час. Под потолком собрался дым от двухсот тысяч сигарет и пары сигар. Аудитория собралась мужская, на проветривание всем наплевать. У меня аж глаза заслезились с непривычки.

Большой начальственный стол. Еще три стола поменьше, накрытых зеленым сукном, приставлены к нему буквой «Т».

Участвуют в совещании шестеро.

Из них половина – военные люди. Или, во всяком случае, военизированные. Один – в форме полковника МВД. Двое… не знаю, почему они не штатские, хотя носят штатское. Спинным мозгом чувствую, уж больно много повидал нештатских. Военизированного человека можно угадать по стрижке, по манере ходить по прямой линии, ровно ставя носки ботинок, по обыкновению использовать слово «отставить», когда он оговаривается и хочет, поправив себя, сказать правильно. В общем, много есть народных примет. Но иногда примет не нужно. Видишь, сидит за столом невысокий полноватый мужик лет пятидесяти, потирает платком седое обрамление лысины, смотрит на тебя, пытаясь на глазок определить место нового самца в иерархии, папка перед ним с карандашом, и… пусть никаких слов он не произносит, но ты наверняка знаешь – в его домашнем гардеробе имеется китель с погонами и фуражка с кокардой.

Еще один – явный научник. Под два метра ростом, тощий, – жертва Освенцима в чистом виде – длинноносый и очкастый. Притом очки не по размеру, все время съезжают на кончик носа. И одежда не по размеру: кофта висит на плечах как мешок из-под картошки с прорезью для головы. Шрам на всю левую щеку. Взгляд острый. Умный, вероятно, человек, чудовищно замкнутый и кладущий с прибором на дресс-код и прочие этикетности. Одним словом, нормальный.

А оставшихся двоих я знаю.

Первый – не кто иной, как Терех. Тот самый. Это он меня в Зоне спас, чуть не пристрелив по дороге. Недобрый мужик, но мозговитый.

А второй сидит за начальственным столом и глядит на меня с любопытством. Еще бы, это ведь я его научил взбадривать водку легким экстрактом «зуды». Один в его группе, правда, переборщил с дозой и, засосав стакан, ржал потом два часа без остановки, до кровавого поноса. Правда, я же ему помог отбить у мародеров трех лаборантов, а потом еще и показал место, где регулярно водится «Звезда Полынь»… Теперь он, ребята, ждет от меня новых аттракционов. Интересно, если на ушах ему сплясать – оценит?

Улыбается.

Подхожу, даю краба.

– Привет, Гаврил, – говорю.

– Привет, Тим. Есть у меня для тебя один сюрприз…

– Гавриил, если уж на то пошло! – суховато поправляет меня Терех.

– Да как меня только там не звали, – дружелюбно отвечают за меня. – И Гавриил, и Гаврил, и даже Гаврила, хотя на самом деле я Виктор Николаевич.

И сквозь его улыбку явственно проступает знак: разок при всех вот так поименовать его можно, но больше не надо. Из уважения к чину.

Ладно, посмотрим, можно ли неприлюдно…

Этот самый Гавриил-Гаврил, он же Виктор Николаевич Яковлев, в Зоне считается большим авторитетом среди научников. Вровень с Михайловым. Вне Зоны он выше Михайлова – целый академик РАН. Это он, кстати, нашел способ безопасной транспортировки «ведьминого студня» в энергетической ловушке. Низкий поклон человеку, многих от смерти спас.

Здесь он за главного – и хорошо, наверное. Дельный человек.

За столом он возвышается словно айсберг над морем. Бугай еще тот – косая сажень в плечах! Бас дьяконский: принимается петь, так стекла в рамах трескаются. При мне два раза принимался, но сейчас, трезвый, – не станет. Живого веса в нем хватит на двоих среднего размера мужиков. Говорят, в Зоне дрался с Бочкой – полутороцентнерной сталкершей неистового нрава и большой специалисткой по дзюдо. Главари бандитских шаек боялись ее. Встреча с Яковлевым стала для нее приятной неожиданностью: девичий обморок, в просторечии зовомый нокаутом, сделал из мрачной эринии пластовый мармелад.

Терех морщится. Худой смотрит на меня с интересом: что за фрукт? Михайлов вперяет мрачный взор, мол, не вовремя выпендрился, дорогой заместитель. Военные глядят неотрывно: наглый дурак или хитрый выдвиженец Яковлева? И куда теперь качнется расклад сил в ЦАЯ? Не беспокойтесь, барбосы, на ваши мозговые косточки я не покушант.

Яковлев представил Михайлова как светило, доктора, профессора и еще как аутсорсера, который будет теперь работать с ЦАЯ, а меня – как… как… ценного сталкера… и…

– Тимофей Дмитриевич является моим заместителем и полевую работу совмещает с академической наукой, в коей преуспел, – закончил за него Михайлов.

Барбосы воспрянули духом. Михайлов – это им понятно: крупный человек, но не в системе, а сбоку-припеку, на подхвате. Не влияет на расклады. А молодой… просто дерзкая борзота, реального веса нет, даже степень не прозвучала, а значит – из неостепененных, совсем уж вошь. Даже как эксперт, и то – неполноценный.

Я в тот момент горько пожалел, что до сих пор не защитился. Раньше плевать было, есть у меня ученая степень или нет ее, а теперь я твердо решил: «Нет, гады, надо защищаться. Вам, гадам, назло!»

– Поскольку Дмитрий Дмитриевич и его заместитель прибыли, мы можем перейти в восьмому пункту нашей повестки, – сообщает собравшимся Яковлев. – Пожалуйста, откройте папки и прочитайте Приложение 4. Все вы знаете, что наша базовая теория на данный момент разработана доцентом Лазаревым Игорем Андреевичем…

Он кивнул в сторону «жертвы Освенцима». Тот вежливо улыбнулся. Яковлев продолжил:

– Профессор Михайлов, которого я вам только что представил, предложил к ней дополнение. Если он прав, у нас появляется довольно проблематичный, но все же шанс предложить окончательное решение вопроса с московской Зоной отчуждения.

Яковлев сделал драматическую паузу, чтобы все прочувствовали, какого уровня вопрос здесь решается. Можно сказать, творится история. Но присутствующие до такой степени обалдели он многочасового совещания, что, кажется, едва-едва не засыпали. Не до театров тут.

– Сведения, добытые в Зоне его… хм… заместителем… позволяют проверить это опытным путем. Либо, как минимум, получить ценные сведения о секретных складах артефактов. В любой случае рейд в Зону принесет ощутимую пользу. Прошу отнестись со всем вниманием. Сразу говорю: я рекомендовал бы положительное решение вопроса.

Прочие погрузились в чтение. Но, видно, до того осоловели, что уже не очень-то могли воспринять суть написанного. Полковник озвучил общее настроение:

– А нельзя ли… мнэ-э-э… с живого голоса? Что мы тут всё бюрократизм разводим! Пусть уважаемый… мнэ-э-э… профессор… профессор?

– Да, – веско подтвердил Яковлев.

– Вот пускай уважаемый… мнэ-э-э… и растолкует нам.

Двое военизированных людей в штатском посмотрели на него с благодарностью.

Михайлов медленно достал курительную трубку, медленно набил ее табаком, не торопясь пустил дымок, сделав скромное дополнение к той непроглядной туче, что уже стояла под потолком. Вся его неспешность выглядела дерзко. Он ставил себя. Показывал большим людям, какая ему цена.

– Быть может, Дмитрий Дмитриевич сочтет возможным не тратить наше драгоценное время понапрасну? – ядовито спросил полковник.

Драгоценный Дмитрий Дмитриевич не обратил на его реплику ни малейшего внимания.

Раскурив трубку как следует, он, наконец, заговорил:

– Не стану спорить с вашей гипотезой о флюктуациях информ-поля Земли. Допустим, она верна. Но следует учитывать и географическую привязку харма. Должен быть человеческий фактор! Иначе… по какой причине новая «зона» образовалась именно в Москве? Почему она столь велика? Первую же изолировали, она не расползлась на столь огромную площадь, как Москва! Возникает версия: новая Зона появляется в том месте, куда привозят много предметов из старой Зоны или же завозят мутантов для опытов. Они как бы воспроизводят благоприятную обстановку для существования Зоны. Разрастается она в силу того, что по соседству находятся места высокой концентрации аномальных объектов, своего рода… своего рода…

Он щелкнул пальцами, подыскивая правильные слова.

И тогда вылез я, сказав всего четыре слова:

– Своего рода якоря Зоны.

Как они на меня посмотрели – все, кроме Яковлева, Лазарева и Михайлова, эти-то нормальные! Будто щенок, тявочка, которая в бокале уместится, подала голос на разборке бультерьеров. От, мля!

Яковлев спросил Михайлова:

– Молодой человек уже оформлен? Я имею в виду контракт, пропуск, допуск, вещевое довольствие, вопрос о закреплении личного оружия? И, кстати, мы договаривались о размещении с членами семьи в нашем общежитии… это решено?

Михайлов ответил ему с большой живостью:

– Нет, Виктор Николаевич. И сейчас самое время отправить его… порешать вопросы. Чтобы не тратить времени потом.

А на меня смотрит очень выразительно: давай-ка ты, драгоценный заместитель, от греха подальше. И я не стал спорить.

Референт Яковлева, такой же спец в штатском, только званием пониже, чем те, за столом, потащил меня по кабинетам с номерными бирками на дверях.

Контракт… самое простое. Подпись, печать. Получите копию.

Допуск… ваши родители, дети, жена, братья или сестры жили когда-нибудь на оккупированной территории? Ах, распоряжение Яковлева… Тогда другое дело!

Пропуск… прямо сейчас и сфотографируемся. Сроком на три месяца. Для продления потребуется распоряжение по уточнению расписания во избежание.

Общежитие… Сколько вас прибудет? Трое? Жена и… кто? Простите, как вы сказали… кот? У нас это не принято. Ах, распоряжение Яковлева… Да-да, конечно, есть особое уточнение расписания в связи с принятием новой инструкции по оформлению от 1978 года. Параграф 5.8 – «О выделении дополнительной площади для размещения служебного скота». Полагаю, понятие «кот» поглощается понятием «скот». Вот ключ. Вот дубликат. Можете оставить свои вещи.

Нам с Катькой дали комнату четыре на четыре. Две кровати… сдвинем. Два шкафа из ДСП… заполним. Одна выгородка с унитазом и умывальником… обновим. Одно окно, забранное решеткой… полюбуемся. Один компьютер… ох, заменим. Ну и по мелочи: один электрочайник, два стакана стеклянных граненых, две чашки чайных… А это что такое? Что?! Штатные ошейник и намордник для служебного скота?.. сменяем на штатную когтеточку.

Как-то тебе тут понравится, Катька? Кстати, как там Катька… «Ты где? Я начинаю за тебя бояться!»

Нет ответа.

С выдачей вещевого довольствия вышло кургузо. С «закреплением личного оружия» – еще того хуже.

Вы ведь контрактник? Внештатник? Да еще гражданское лицо? Извините, у нас тут такой порядок: внештатникам вещевое довольствие выдается не по выбору, а комплектно. Камуфляж летний, стандартный, два комплекта. Да, только такой. Нет, защитный комбинезон вам не положен. Ботинки армейские, один комплект. Головной убор «панама армейская», советского производства, одна штука. Фляжка армейская с чехлом, алюминиевая, советского производства, емкостью восемьсот миллилитров, одна штука. Котелок армейский, алюминиевый, советского производства, одна штука. А что делать, если со складов еще не всё разошлось? Ложка универсальная, армейская, алюминиевая, одна штука. Фонарь универсальный, «Сатурн – Дзержинский», одна штука. Сменный комплект элемента питания, две штуки. Аптечка «Снегирь-8», одна штука. Контейнер для сбора аномальных объектов, тип «Ковров», одна штука. Детектор распознавания аномальный объектов, тип «Шелест-3», одна штука… Дополнительные функции? Как обычно: слежение за объектом, связь… насчет связи сразу предупреждаю: далеко от требований штатного режима. Часы «Командирские», механические, противоударные, жароупорные, влаго– и пыленепроницаемые, одна штука. То есть как на хрена́? Материальная ценность, положено. Мыло «Лесная свежесть», четыре куска. При чем тут веревка? А, шутка. Юмор мы ценим. Вещевой мешок армейский, одна штука. Да, еще из советских запасов, добротная вещь, знаете ли… Не понял? От трех иголок с фрагментами ниток белого, черного и защитного цвета длиной пятнадцать сантиметров каждая отказываетесь? Поставьте галочку и распишитесь по всем графам, от чего отказываетесь. Комплект сухпая армейский стандартный… тоже отказываетесь? Нет? Вот это правильно.

Вы ведь контрактник? Внештатник? Да еще гражданское лицо? Извините, у нас тут такой порядок: внештатникам личное оружие выдается не по выбору, а комплектно. Ах, вы сталкер? К чему вы там привыкли? Не могу знать. Запомните, здесь вам не это самое! Распоряжение Яковлева? К сожалению, тут не действуют распоряжения академика Яковлева, тут действуют приказы полковника Куковлева. Гранаты ручные противопехотные оборонительные РГО, две штуки. Нет, больше нельзя. Как – почему нельзя? Потому что больше не положено. Нож спецподразделений ФСБ, МВД и морфлота России «Катран», в комплекте с ножнами, одна штука. А? Хоть одна приятная неожиданность? Акулам собираетесь брюхо вспарывать? Это я-то ничего не понимаю? Нравятся же некоторым красивые игрушки. А чем вам простой армейский штык-нож… Не надо отворачиваться, когда с официальным лицом разговариваете! Автомат Калашникова, тип АК74М, одна штука… То есть как отказываетесь? Мало ли что вы тут видите у нас в арсенале! Есть уточнение распоряжения по применению, и там русским по бумаге написано: «Стремиться ко всемерной утилизации». Параграф 8.5: «Закреплять преимущественно за контрактными служащими». Ясно вам? Выдаю надежную, опробированную модель, оружие высокого качества… Что – боезапас? У нас боезапас получать будете. Разговорчики! Не положено вам тут споры разводить! Старый? Весь покоцанный? Да вы знаете, кто из него стрелял? Из него сам генерал Коровяков стрелял, когда был капитаном. Легендарная личность! Вам честь оказывают, а вы! Расписывайтесь вот тут и тут, и чтоб я больше не слышал… А? Что вы там делаете? Чего не хватает? Не знаю, ничего не знаю. Пенал, говорите, в прикладе должен быть? С чистящим инструментом? Раз должен быть, значит, есть. А если нет, значит, вы и утратили важный элемент боевого оружия. А? Еще не расписался? Как-кой же ты… Ты! Я проебал? В мою смену? Да как ты… вы… смеете! Что? Дежурного офицера вызвать? Зафиксировать проёб? Ну зачем же так… Ведь можно и по-человечески как-то решить. Вот я вам другой автомат дам, пожалуйста. Да, тоже АК-74М, как положено. Да что вы в тот вцепились мертвой хваткой? А ну-ка отдайте! А ну-ка… до чего же ты здоровый, гнида… Не по уставу у нас тут всё с вами получается. За дежурным офицером идешь? Стой! Стой… Хрен с ним. В виде исключения… тем более, у тебя тут распоряжение самого Яковлева… Таких людей мы уважаем. Поздравляю, за тобой закреплен АК-107… даже с подствольником даю, с ГП-30М. Выстрел, извини, даю только один, у нас тут с этим не очень-то. Распишись. И старый автомат сюда давай… вот и ладненько, вот и ладненько… Восемь снаряженных магазинов… согласно приказу. Всё, вроде. А теперь иди-ка ты, борзый, подальше. И откуда только такие выискиваются?! Когда группе прикажут на боевой выход, возьмешь в оружейке, ячейка номер 0180. Ясно? Теперь топай, видеть тебя не могу. А вот этого, что ты сейчас сказал, будем считать, я не слышал, но доложу обязательно – готовь задницу!

Всякое дело можно решить правильно, неправильно и по-военному… но не будем же забывать и об МВД!

Иду, ребята, обратно, в ту самую до копоти закуренную комнату, где заседают большие люди, и размышляю о том, какие бы еще приколы отмочил наш городок, если бы мы с Михайловым все-таки нацепили погоны. Если здесь, в тихом и милом научном месте, такая феерия, то там бы просто случился бурлеск… И «цыганочка» с выходом на финише. Или «Камаринская», но тоже обязательно с выходом… вот только не знаю, куда.

Глава 4

Зачет по аномалиям

Открываю дверь, ловлю на себе характерные взгляды и в течение пары секунд испытываю позорное желание задать строго уставной армейский вопрос: «Разрешите?» Давлю в себе это предательское желание и с уверенным видом сажусь за стол. Я тут заместитель большой шишки, а не хрен собачий!

Михайлов негромко спрашивает:

– Всё нормально?

– В пределах погрешности.

– Без вас решен вопрос о рейде в Зону: выход состоится завтра утром. Начальник сопровождения назначен. Утверждается кандидатура сталкера-проводника.

То есть как это утверждается? Это ж ведь я должен быть?

– Я чего-то не понимаю?

– Нет. Просто с административной машиной вы редко сталкивались всерьез. Терпи́те и молчите.

Ну да, «улыбаемся и машем», русифицированный вариант…

– Яковлев – за. Милитарии – тоже не против. Молодой, не обстрелянный, – по их мнению – так пусть «службу узнает».

Как раз в этот момент полковник говорил о том, что пора привлекать к делу новые, молодые кадры. Отставить! Не новые, а неучтенные.

Прочие военизированные люди согласно кивали.

– А я против, – неожиданно подал голос Терех. – Я против Караваева принципиально.

Воцарилось молчание.

Предупреждала бабуля: «Хорошо смеется тот, кто смеется над последним». Если бы она еще научила, как находить этого самого, который будет самым последним! Можно было бы и загодя хорошо посмеяться…

Терех, похоже, не просто так отложил свой выпад на самый финиш. Все устали, кроме нас с Михайловым. Сбросят меня, как бесполезный балласт, и до свидания. Драться за меня – это усилие прилагать. А присутствующие уже едва глаза продирают.

Короче, зацените фишку, ребята: Терех пожелал быть тем самым последним, над которым уже никто ржать не будет. Ни у кого сил на ржач не останется.

Яковлев поинтересовался его аргументами.

– Я ему не верю, – без затей ответил Терех. – Михайлов за него поручился, и я осознаю цену столь серьезной рекомендации. Публикации Караваева я и сам знаю. Неплохо. Совсем неплохо! Но… Тимофей Дмитриевич побывал в рабах Зоны. Его сознание получило вечную, ничем не стираемую владельческую отметку. Мы не знаем, до какой степени две Зоны – московская и чернобыльская – могут сообщаться друг с другом. Даже сносной рабочей гипотезы нет… Но если все-таки сообщение имеется, так не дотянется ли до уважаемого сталкера Тима старая Зона через посредство новой? И что тогда делать группе? Он ведь сыграет роль троянского коня в маленьком сообществе ничего не понимающих людей. Допустим, это всё домыслы. Допустим, гипотеза о межзоновой связи не имеет под собой никакой почвы. Но если какой-нибудь пси– или волновой удар окажется сходным по профилю с тем, что испытал уважаемый сталкер Тим в старой Зоне, я даже предсказывать не берусь, как именно он себя поведет. А непредсказуемость – самая опасная вещь, когда совершается рейд в Зону.

И ведь, мать твою, не придерешься! На словах всё верно выходит. А по жизни, так Зона на каждом сталкере метки ставит. Никто из нашего пестрого народца надежным считаться не может. Всех, что ли, поувольнять?

Тут заговорил Лазарев:

– Простите меня, я коротко. Александр Евгеньевич… может быть, несколько преувеличивает, но определенный резон в его словах есть. Видите ли, опыт моих собственных рейдов на территорию Зоны показал: уровень активности пси-аномалий там чрезвычайно высок. Даже по самым приблизительным оценкам он заметно превышает уровень активности подобного рода феноменов в периметре чернобыльского анклава. Не напрасно же мы поставили башни пси-защиты по границам московского отчужденного участка… Если будем голосовать, я, пожалуй, воздержусь. Еще раз простите, пребываю в сомнениях…

В этот момент один из нештатских очень громко высморкался, покашлял и, прислушавшись к собственному кашлю, на финише издал контрольное перханье. В достаточной степени прочистив горло, он задал Яковлеву тот самый уставной армейский вопрос:

– Р-р-шите?

– Да, конечно. Прошу вас.

– А я пр-рошу обр-ратить внимание на состав вспомогательной гр-руппы.

Сразу видно, что человек долго и со вкусом отрабатывал громкий командный голос.

– Ш-шта мы тер-ряем? С бор-ру, таксать, по сосенке… А задачу р-шать надо? Пр-раильно я грю?

Не дождавшись ни от кого подтверждения, он сам себе ответил:

– Пр-раильно. Боевая з-дача ставится? Р-риск пр-ри ее выполнении пр-редполагается? Как и у всякой боевой з-дачи. Заодно и увидим, чего стоят новые р-ребята.

– Пр-раильно, – поддержал его полковник.

– Не очень хороший аргумент, простите, – опять вмещался Лазарев. – Да, группа полностью состоит из новичков, это, можно сказать, премьера третьего состава в нашем театре. Не самый ценный персонал. Но там же люди, надо их беречь…

Стало быть, не самый ценный персонал? «Терпите и молчите».

– Люди… – хмыкнул другой нештатский, тот, который до сих пор молчал. – Солдаты!

Тогда Михайлов сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул оттуда упаковку ампул и положил на стол.

– Вот решающий, на мой взгляд, аргумент.

Ух ты! Это на сколько же шагов вперед рассчитал мой босс нынешний разговор? И какие еще кролики припасены у него в шляпе?

– Морфинал? – прищурившись, спросил Яковлев.

– Он самый. В просторечии – «столбняк кровососа».

– Хороший ход, Дмитрий Дмитриевич…

Этот всё понял сразу. Остальные – нет.

– Э-э… простите? – осведомился Лазарев.

– Попр-росил бы р-зъяснений! – загрохотал первый нештатский.

Михайлов обратился ко мне:

– Пожалуйста, сообщите, как долго вы боролись с пси-полем старой Зоны, пока не оказались в подконтрольном положении? Я имею в виду тот момент, когда вы оказались под воздействием первый раз, не понимая, что с вами происходит, и безо всякой экранировки.

Хорошо бы этого вообще никогда не было… Но услужливая память быстро подсовывает ответ:

– Минуты три. Может быть, четыре.

– Вы сумеете ощутить признаки очередного аналогичного пси-удара, если он опять на вас обрушится?

– Да, конечно. Без сомнений.

– Вы успеете за это время вынуть ампулу и сделать себе укол?

– Несколько раз.

Михайлов поворачивается ко всем остальным:

– Через пять секунд после инъекции мой драгоценный заместитель превратится в плюшевого мишку. Для ведо́мых он станет абсолютно безопасен.

Лазарев пожал плечами:

– Жестокий метод… Но дополнительную защиту от… от… инцидентов он дает. Я – за.

Ребята, вы поймите меня правильно, я был готов даже на такую вот хрень. А знаете, почему? Потому что это Зона. А у нее такой запас подлянок… всё может быть! И лучше пусть здоровые громилы из военного сопровождения выволокут меня оттуда и откачают, чем я своими руками пристрелю кого-нибудь из них.

Терех, однако, не унимался:

– Неоптимально. После инъекции сопровождению придется тащить уважаемого Тимофея Дмитриевича на руках, а это снизит мобильность группы. Кроме того… мы, конечно, включили одну научную единицу в состав, но… сами знаете, какая эта единица. И какой у нее сталкерский опыт. Выведет ли группу после потери основного проводника?

Полковник возразил Тереху, подпустив металла в голос:

– Других людей у меня для вас нет! Ресурсы на минимуме. Мы не можем на каждом шагу перестраховываться.

Терех поморщился, но не отступил.

– Я изложил далеко не все аргументы против кандидатуры Тимофея Дмитриевича. Вот еще один, не менее серьезный. Перед нами – опытный, умелый и удачливый сталкер чернобыльской Зоны. Очень хорошо! Но что он знает о новой Зоне, московской? Святая молекула! Извините, Тим, пусть это будет напоминать экзамен, но… ответьте мне на вопрос, в чем состоит опасность, исходящая от аномалии под названием «иллюз»?

О, гляди-ка, присутствующие-то взбодрились! Смотрят на меня с жалостью – кроме Михайлова, понятное дело, – мол, попал удалой молодец как кур в ощип. Глянем же, братие, как его перышек лишать будут. А Михайлов криво ухмыляется, мол, отчего ж? Глядите. Будет вам зрелище…

– Иллюз, – отвечаю я Тереху, – аномалия волновой природы. Поле, оказывающее подавляющее воздействие на психику. Особенно если объект воздействия недавно подвергался стрессам, пребывал в депрессии. Обнаруживается детектором. Симптомы: галлюцинации, головная боль. Может сопровождаться потерей сознания. Если вовремя не вытащить пострадавшего из зоны аномальной активности, возможен летальный исход.

Яковлев одобрительно кивнул. Вот, мол, каково правильное отношение к делу. Небросовый, выходит, кадр достался ему от Михайлова…

– Аномалия «соловей»? – бесстрастно произносит Терех.

– «Соловей» – термоэксплозивная аномалия. Локализуется по следам гари, взрывов, по раскиданным комьям земли. Попадание участника рейда в зону аномальной активности индицируется по щелканью и свисту, которые издает сам аномальный феномен. Пока они продолжаются, человека еще можно вытащить наружу. Потом следует резкое возгорание пострадавшего и сразу после этого – взрыв. Летальный исход в подобном случае неизбежен.

Ухмылка Михайлова принимает чрезвычайно дерзкий вид.

– Какого цвета артефакт «хлопушка»?

– Никакого. Обычно он вообще невидимый. Но при слабом освещении, например, по утрам и в сумерках, она будет выглядеть как шарик из прозрачной стекловидной субстанции.

– Расскажите про аномалию «комариная плешь», – продолжает Терех с той же долей бесстрастия.

Михайлов хмыкает. Рядом раздается еще несколько осторожных смешков.

– Разве я сказал что-нибудь забавное? – осведомляется Терех.

Приходится его просветить.

– Александр Евгеньевич, извините, но «комариная плешь», она же гравиконцентрат, была еще в старой Зоне. Это вообще одна из древнейших аномалий, какие только известны сталке… э-э-э… науке.

Второй нештатский с вежливой прохладцей говорит:

– Ничего-ничего, Александр Евгеньевич, у вас в чернобыльскую Зону всего две ходки, а в московскую – только одна. Небольшие неточности… гхм… простительны… Определенно, определенно.

Надо отдать должное Тереху. Парни, я бы позеленел при таком раскладе. Я бы сказал кому-нибудь что-нибудь. Такое что-нибудь сказал бы, что слабонервных вынесли бы из комнаты замертво. А он – как обелиск на могиле неизвестного ученого: внешними шумовыми эффектами его не пошатнешь.

Отвечает, даже не изменив интонации:

– Да, кое-что претендент знает. Но я остаюсь при своем мнении. Я по-прежнему против.

Полковник смачно закряхтел. Видимо, это кряхтение заменило ему два-три матерных коленца.

– Будем голосовать? – спросил Лазарев.

– Извините, Игорь Андреевич, но демократии здесь у нас нет и никогда не будет. Не дай бог! У нас здесь единоначалие, – ответил ему полковник.

Все посмотрели на Яковлева.

– Караваев идет, – коротко объявил он.

– Тогда включите в группу и меня, – потребовал Терех.

– Вы сейчас жизненно необходимы на других направлениях. Я не могу исполнить вашу просьбу, – сообщил Яковлев.

– Я настаиваю.

– Кем же? Проводник всегда один, и его слово – решающее.

– Второй научной единицей. Кем угодно. В случае… вы понимаете… в этом самом случае у меня больше шансов вывести группу, чем у… – он покраснел и посмотрел в сторону.

Любопытно. Не меня ли он имеет в виду.

– Хорошо, – с некоторым раздражением бросил Яковлев. – Закрыли вопрос. Перекур пятнадцать минут. И я попрошу принести нам бутерброды с кофе.

Сразу после его слов все трое нештатских издали характерное кряхтение хором…

Мы вышли в коридор, и Яковлев знаком показал нам с Михайловым – отойдем-ка. Завел в свой кабинет, вынул коньяк и налил по рюмочке.

– Вы уж извините, – сказал он, обращаясь куда-то в стену, поверх наших голов, – так и живем. От инфаркта к инсульту. Все нервные стали, дерганые… Ничего. Поработаете с нами, притретесь, и со всеми будете запросто. Терех – человек желчный, но какой специалист! Вы, Тим, зайдете ко мне после рейда, хочу вас кое-чем удивить. Непременно. В тот же день. Что это вы все время смс-ки набираете?

– Простите.

– Здесь можно на «ты».

– Извини, Гаврил. Жена что-то не откликается, а должна бы. Понять не могу…

У академика брови дернулись кверху. Он бросает острый взгляд на Михайлова.

– Не сообщил ему? – в голосе Яковлева прозвучало удивление.

– Нет.

– Отчего же? Мне кажется, молодой человек имеет право знать.

Тут, ребята, я начинаю загораться. Неспроста они были, все эти «не могу подобрать точную формулировку», «по работе» и «ночная смена»! Что за хрень тут творится?

Я просто смотрю на Михайлова. Внимательно смотрю. Он встает из-за стола и отворачивается. Стоя вполоборота ко мне, Дмитрий Дмитриевич говорит:

– Имеет. И сейчас я могу это сделать… Потому что сейчас он не сорвется, не наделает глупостей. Потому что сейчас у него уже есть нормальная работа, которая так нужна и ему, и нам…

– Дмитрий Дмитриевич! – набираю я басы.

Но он продолжает, не обращая внимания:

– И еще потому, что только десять минут назад по моему запросу сообщили: она выживет.

У меня язык отнялся. Как это – выживет? Да ведь она недавно прыгала на меня, с ней же всё в порядке!

Мне надо спросить: «Где она? Что с ней?» Но я не могу. У меня в голове не укладывается, что с Катькой могла произойти какая-то беда. Это ведь не она лазит в Зону, а я. Ей положено сидеть тихонечко и на километр не приближаться ни к каким неприятностям. Иначе, если она на неприятности нарвется, кого мне тогда любить?

Стою и смотрю на Михайлова как идиот.

– А теперь вы ему, Виктор Николаевич, объясните, какие ничтожества работают в вашей службе безопасности.

Ага, вот и на «вы» перескочили…

Яковлев потупился.

– Извините. Виновные будут наказаны, это я вам обещаю.

Если бы я мог говорить, я бы орал сейчас на обоих. Какая, мать вашу, разница, кого и когда накажут?! Что с Катькой моей? Но я остолбенел, ребята, даже голосовые связки отнялись.

И Михайлов наконец-то принимается просвещать меня:

– У нашего нынешнего заказчика, Виктора Николаевича, очень хорошая и славная организация. Во многих отношениях. Но здесь весьма скверно хранят информацию и весьма медленно принимают решения. А Зоной интересуются, как я уже говорил, многие. Здесь даже на уровне госорганов идет бешеная конкуренция, и каждая капля новых сведений – на вес обогащенного урана. Информацию о книгах Лодочника некие военно-специализированные орлы получили в тот же день, когда мы с вами беседовали. Отсюда получили. Решение о рейде в Зону они приняли за полчаса, если не раньше, я полагаю. Так у них принято дела делать. Здесь, как видите, сутки с лишним прошли до утверждения рейда… В бойцах-«волкодавах» у них недостатка нет. Требовался только проводник со сталкерским опытом. А они сейчас наперечет – те, кто согласился сотрудничать с госорганами. Екатерина Караваева стояла у них в реестре. Ей сделали предложение, от которого она не смогла отказаться. Эти кретины отправили группу в ночную ходку – лишь бы всех опередить. Группу фактически не готовили. А утром на точку эвакуации вышла одна ваша жена. Четырнадцать ран, из них три глубокие. Выбито два зуба, сломано ребро, гематома с осложнениями на глаза, трещина в левой стопе, еще трещина…

Он перечислял Катькины поломки, а я его уже не слушал. У меня наконец-то расклинило речевой аппарат. И сейчас мне требовалось узнать только одно:

– Как добраться до этого Бронницкого военного… специального…

– Отвезут на служебной машине, – ответил Яковлев. – Только ведь уже поздний вечер…

– Не смущает.

– Там, кстати, строгий режим, допуск к пациентам только с разрешения…

Он назвал, чьё требуется разрешение, и я понял: это, наверное, те самые уроды, которые требовали от нас с Михайловым надеть погоны – иначе никакого доверия. Хорошо, что мы туда не пошли. Там, конечно, очень резвые ребята. Только они, кажется, готовы Зону людьми забросать – авось захлебнется кровью и потухнет.

– На вас, Дмитрий Дмитриевич, у меня обиды нет. Вы хотели как лучше. В госпиталь этот я пройду, не сомневайтесь. И ничье разрешение мне не понадобится. У меня к вам всего один вопрос: когда сбор группы перед ходкой?

Ответил за него Яковлев:

– Завтра утром, в десять ноль-ноль во внутреннем дворике. Удачи, Тим.

Глава 5

Маленькая девочка вернулась из Зоны

Я шел по больнице злой, как мать твою запросто.

Мы же договорились с Катькой: никогда, ни при каких обстоятельствах не пойдет она в Зону. Достаточно того, что я, тупой долбодятел, хожу туда на работу. Достаточно – в рассуждении того, что на каждую семью должен приходиться хотя бы один здоровый человек.

Мы с Михайловым когда-то договорились… Он не должен соблазнять Катьку сталкерской работой. Он даже говорить рядом с ней о Зоне не должен, а тем более – ходку предлагать. Так нашлись добрые люди, и Михайлова не понадобилось!

Мы же… да что за хреновина такая! Как увижу, что жива, тут же прибью.

Говорила бабуля: «Не было бабе печали, да купила баба артефакт…» Или… как-то не так… Точно помню: «Баба с возу – кобыле легче». Значит – тяготы и печали от бабы. Да? Может, это бабу кто-то приобрел, а вместе с нею приобрел и печаль? Наверное, так: «Не было печали, да купили бабу…»

Сплошные печали мне от моей непутевой бабы.

Дверь в палату я, кажется, открывал не столько рукой, сколько ногой.

А потом я увидел Катьку.

Всю в бинтах, аж глаз не видно. Левая нога – в гипсе. Губы серые. Щеки впалые. Капельница.

Какая же ты у меня непереносимая дура… Я так люблю тебя, я с ума от тебя сойду. Ты мой свет. Ты мой свет, Катька!

Я подхожу к постели, подтаскиваю стул, сажусь и беру ее за руку. Осторожно. Как бы не сдвинуть чего-нибудь, что сдвигать нельзя. Чувствую, как ее пальцы отвечают моим.

Стрекоза…

Знаете, ребята, так бывает иногда: знакомишься с кем-нибудь, ну, ходишь, разговариваешь, потом у тебя уже с ней до поцелуев дошло, потом еще дальше, и ты там, конечно, волнуешься, то сё, добиваешься ее, ссоришься-миришься, словом, как у людей… а потом – хоп! – и что-то в тебе переключилось. Какая-то странная вещь с тобой произошла. Ты к ней прирос. И чувствуешь, что она к тебе тоже приросла. Вот такая петрушка.

Ну, то есть, ее нет рядом один день, два дня, а ты уже на стенку лезешь, потому что света белого лишился. У тебя как будто ампутировали ногу или руку, и ты повсюду ходишь нецелый. Калека-калекой ходишь. Тебе нужно ее присутствие. Не рядом с собой под одеяло положить. И не умный разговор завести. Нет. Тебе до смерти нужно, чтобы она была рядом. Просто, чтобы была рядом. Ты как водолаз в тяжелом скафандре: какая-то балка упала, пережав дыхательные трубки, и твои легкие судорожно пытаются набрать воздух. А взять его неоткуда. Или ты как зимой голым на мороз вышел – нужно согреться, а тепла с собой нет. Оно где-то там, в доме осталось, там, где у тебя целый склад тепла.

Что хотите говорите, ребята, можете спорить, можете хоть в драку лезть, мне всё равно. Я так скажу: любовь – это жажда присутствия. Нет ее присутствия, той самой единственной женщины, и ты умираешь. Ты может умирать целые годы. Ты даже десятилетия можешь умирать. И всё это время ты формально жив, а внутри… внутри у тебя кончился завод. И тикалка опять пойдет, и механизм твой оживет, если ты опять найдешь ее, она улыбнется тебе, и ваши руки соприкоснутся.

Когда она рядом, вы… как там в школе учили? Вы – вроде сообщающихся сосудов. Делите всё, что внутри вас происходит, поровну, и уровень всего, чем ваши личности набиты, выравнивается. Допустим, у тебя печаль, а у нее радость – так ты повеселеешь с ней, а в ней чуть поубавится веселья. Или, скажем, у нее боль душевная, а ты в порядке… Тогда ты от ее боли заберешь себе часть, а ей полегчает. Не знаю, как это получается. Это чудо, ребята. Жизнь – озвереть до чего холодная штука! Не будь таких чудес, мы бы давно друг другу глотки перегрызли.

Ее губы растягиваются в улыбке.

Мы вместе. Мы оживаем.

– Я так люблю тебя, Тим. Я с ума от тебя схожу.

Она говорит очень тихо. Я едва могу расслышать ее. И, кажется, что-то мешает слушать ее слова.

О! Смотри-ка… Всё это время у меня над ухом разорялся врач. Оказывается, он вошел вслед за мной в палату. Что-то ему не нравится, почему-то я не могу здесь быть в такой одежде… и в такое время…

Перестаю его слушать.

Я не асоциал, ребята, не думайте. Просто когда Катька рядом, все прочее становится несущественным. Вроде лая соседской собаки в подъезде или ковра на стене родительской квартиры… Слышишь и не слушаешь, видишь и не замечаешь.

Я хотел ответить ей, но она не дала. Нашарила мой подбородок, приставила палец к губам. Молчи, мол. Погоди.

– У меня сил нет, Тим… Совсем нет сил. А я должна сказать тебе две важных вещи и одну важную вещь от тебя услышать. Я первый раз сегодня в сознание пришла… первый раз. Могу отключиться в любой момент.

Кажется, врач кого-то привел в палату. Да, здоровый такой мужик, рожа красная, как пасхальное яйцо. Санитар? Назойливый какой. Я на пару секунд отпустил руку Стрекозы, отправил санитара в нокаут и опять жадно схватил ее пальцы.

– Вот так… хорошо. Ты слушаешь меня?

– Да, Стрекоза.

– Запоминай: сталкер-бар в московской Зоне, на станции метро «Университет»… там все мертвы. Семнадцать мужчин и две женщины. Есть матёрые… человек семь – таких по снаряге отличить можно. Они дрались… стреляли… За сутки до нас их что-то убило. Что-то… или кто-то. Быстрое как химера в старой Зоне. Но только это химера с крупнокалибе… калиберным пулеметом… – она едва справилась с длинным словом. Я сжал ее пальцы сильнее. Она продолжила:

– Калибр двенадцать и семь, я думаю… Пули… с вольфрамовыми сердечниками. И… что бы их там ни убило, они с этим не справились, оно ушло. Были раненые, два или три… их пытали и… запытали до смерти. Мы видели следы пыток. Шишак… весь исполосован, четыре пальца отрезаны… Девятнадцать бойцов… Книги «Союз сталкеров» не было… мы не нашли ее, Тим. Не у кого было спросить, где ее прятали.

Я говорю ей:

– Прости, я отойду на секундочку. Я сейчас.

И отправляю в нокаут одного из двух больничных охранников, приведенных айболитом в палату. Нет, правда, я не против законов общества, я не анархист, ребята. Но зачем же соваться под руку?

Второй охранник берется за шокер. Потом берется за яйца. За свои, разумеется. Белый свет у него сейчас клином сошелся на несчастных отбитых яйцах. Шокер я у него на время отбираю. В ближайшие несколько минут парень все равно не сможет им воспользоваться.

Я, ребята, до армии занимался боксом. Ну не так, чтобы профи, но кое-какие соревнования выигрывал. В армии меня определили в погранцы-огурцы и там тоже кое-чему научили. После армии тренировали в клане «Орден». Хреново они нас там на Зону натаскивали, но из первой ходки я вернулся живым. А потом, когда меня взял на работу Михайлов, пестрая пошла жизнь, обуеть, до чего пестрая… Среди прочего, работать в спарке с военсталкерами пришлось. Притом не раз и не два. А это очень резвые ребята и очень крутые. Так вот, чтобы от них не отставать, пришлось пройти «курс молодого бойца» в их учебке. С тех пор я не люблю драться, ребята. Что за кайф от драки, когда все время себя сдерживаешь? А если не станешь сдерживать, то обязательно кого-нибудь прибьешь.

Возвращаюсь к Катьке.

– Ты не скучала без меня?

– Очень скучала… Мы гробанулись на обратном пути. Шесть здоровенных лбов и я, маленькая девочка.

Притом шесть здоровенных лбов остались удобрять собой московский метрополитен, а маленькая девочка добрела до точки, где ее вытащила спасательная группа. Ну, или хотя бы доползла, а не добрела. У здоровенных лбов и этой возможности не было.

– Я в живых осталась только по одной причине… шла по Зоне, сняв Калашник с предохранителя. По старой памяти. Как нас учили еще в той, старой Зоне.

Правильно, девочка. А как еще? Зона, сука, требует уважения.

– А они… они же все военные… у них же, у долбоклюев, дисциплина…

– Не ругайся, маленькая девочка.

– Хорошо, не буду. Так вот, у них, Тим, порядок: перед выходом в Зону передернули затворчики, сделали на «заряжайке» по контрольному щелчку каждый, рожки с патронами вставили, а потом… что? А потом строго на предохранитель. Во избежание, мать твою…

– Не ругайся, чудо моё чудесное.

– Хорошо, не буду. Я их капитану объяснять пыталась… а он как каменный. «Устав еще никто не отменял…» Возвращаемся по метротоннелю, идем между «Вернадского» и «Юго-Западной», совсем ничего до выхода на точку встречи осталось…

Тут она замолчала. Вздохнула. Плохо ей. Я по себе чувствую, как ей плохо. Мне от нее передается.

– Что-то мне… дай попить, Тим. Голова кружится.

Даю ей воды.

– Доктора позвать?

Она колеблется. Отвечает не сразу.

– Нет. Потом. Я еще не все рассказала… Это люди, Тим. Те, которые на нас напали в метро. И… не совсем люди одновременно. Очень быстрые, очень ловкие, как зверьё. Не стреляли, у них даже оружия с собой не было. Били, грызли, ножами полосовали… длинные такие ножи, вроде мачете. Ждали нас. Трое. Мы… засветились, Тим. В сталкер-баре побывали и засветились. Кто-то очень не хотел, чтобы мы знали, какая там вышла катавасия. Вот нас и… Они нас, мы их. Последнего я на себе прибила, когда он меня грызть начал…

Она всхлипнула.

– А один, нормальный обычный человек, медленный, поодаль стоял. С автоматом. Он ими, кажется… руководил как-то… не пойму как. Не профессионал. Какой-то… рохля. Видел, что я кровью истекаю, но жива. И… что? Как дерьмо не поступил – не подошел, не добил. Испугался? Ствол против ствола – страшно ему… Он только издалека, со своими этими… обезьянами. И как человек тоже не поступил – не помог. Он… вроде своих уродцев. Человек, но дрянь, а потому вовсе не человек…

Найти бы этого человека-нечеловека поскорее, оторвать башку, оторвать всё остальное, а потом сделать анализ крови на предмет мутаций в душе. Нет. Не так. Сразу башку оторвать – слишком кайфово для него выйдет. Сначала руки-ноги, потом Иваныча, и только на десерт башку. Да, определенно.

– Ты слышишь меня, Тим? А кто там кричит всё время?

Мне опять приходится отвлечься. Упрямый доктор всё никак не смирится, что муж добрался до своей жены и решил немного с ней поговорить. Чего? Полицию он вызвал. Ну, давай-давай. Энергии – на бешеную зебру. Аж подскакивает, когда сердится.

– Как же ты пошла…

Она опять прикладывает палец к моим губам.

– Пошла, Тим. Я сейчас сама тебе всё скажу… А ты не укоряй меня. Не надо меня укорять, мне и без того плохо…

Женщины! Всегда найдут, почему их ругать не надо, почему они ни в чем не виноваты и почему ты сам виноват буквально во всем.

– Я… Тим, мне скучно. Ты сам во всем виноват. Ты меня даже на ма-аленькую, на вот таку-усенькую ходку в Зону не пускал. А я так не могу, Тим. Я… Как же тебе сказать. Мир… такой серый, такой неуютный. Вот только ты в нем цветной, много цветов, они яркие… а всё остальное серое. Да еще и грубое, глупое… Никуда не годится. Я училась и была никто в этом мире. Я работала и была никто в этом мире, Тим…

Она закашлялась. Ей стало труднее говорить.

– Я слушаю тебя. Я очень внимательно тебя слушаю, Стрекоза.

– Меня позвали в Зону, и там дали задание… серьезное задание… между жизнью и смертью. Тогда я стала кем-то. Я сделалась младшим офицером клана «Долг». Три ходки в старую Зону, Тим. Это кое-что. Мне нравится, что я была сталкером… – она сделала паузу и поправила себя, – нет, мне нравится, что я сталкер, Тим… Не отбирай у меня… Мне мало просто работать, мне даже мало просто быть твоей женой… хотя… это очень много… но мне все равно не хватает. Зона – ад, безо всяких оговорок. Но в этом аду я… я… кто-то. В смысле, кто-то значительный. У меня в старой Зоне всего-то было три ходки. Вот я и пошла на новую. Без Зоны… я таракашка в большом городе, где еще миллионы таких же таракашек. Прости. Не отбирай…

– Теперь четвертая ходка?

Она вновь заулыбалась:

– Шестая.

Когда Катьке моей что-нибудь надо, и не просто надо, а позарез, она найдет способ добиться своего. А ей позарез требовались две вещи: еще разок сходить в Зону и… чтобы я об этом не узнал. Стала бы она посвящать в свои планы Михайлова? Нет, ребята, знала хитрая моя жена, что Михайлов ее мигом сдаст. Наверное, по каким-то старым долговским связям подрядилась. Отыскали, чмошники, кого на смерть посылать. Молодцы! Четко сработали.

– Угу. Правильно думаешь. Старые знакомые помогли… Старое золото ярче блестит. И еще… мне обещали пятьсот тысяч за рейд. А нам надо на что-то жить.

Урою. Потом отрою, ритуально сожру, а что осталось, опять зарою. Все твои, Катька, старые связи до единого человека.

– Мне сказали, что у тебя четырнадцать ран, из них три глубокие. Выбито два зуба, сломано ребро, трещина в левой стопе, еще где-то там в ноге трещина и лютая гематома с осложнениями на глаза… Теперь скажи мне, оно того стоило?

Она тяжко вздохнула.

– Мне как-то нехорошо, Тим… Самое время сказать мне то важное, что я хотела от тебя услышать.

Хитрая какая. Ушла от ответа. А задавать вопрос по второму разу очень неудобно – обстоятельства не располагают. На этот раз доктор притащил четверых полицейских. У меня совсем не осталось времени на вопросы…

– Я люблю тебя. И еще: ты родишь мне девочку?

Он пытается кивнуть.

– Только я хочу мальчика…

Женщины! Вечно бы им спорить.

И я даже успеваю ее поцеловать. Первые несколько ударов полицейскими дубинками пришлись по мне скользь, неприцельно. Поэтому поцелуй вышел что надо. Отличный вышел поцелуй. Переломы, трещины и гематомы ничуть не помещали моей Стрекозе добраться до меня языком…

Кстати, потом я с ментами помирился и вернул им дубинки. Парни как парни, работа у них такая.

Выйдя из больницы, я посмотрел, сколько времени. Обана! Час ночи! Теперь ясно, почему они так удивились моему визиту…

Как-то я одичал. Отвык от людей. Зона, поганка, от хороших манер отучает. И потом… когда дело касается Катьки, я вообще плохо разбираю, где тут день, где ночь, где прилично, где неприлично и отчего нормальные люди на меня ненормально реагируют.

Спать не хочется совершенно.

Бабушка, святая женщина, наставляла меня: «Сон – это здоровье! Проспи всю жизнь – помрешь без хворей». Прости, бабуля, непослушный вырос у тебя внучок.

Меня довезли до ЦАЯ, и я четыре часа штудировал михайловские диски в тамошнем общежитии. Одно дело – сверкнуть перед Терехом и совсем другое – жизнь на кон поставить. Притом не только свою жизнь, но и жизни тех, кто пойдет со мной в Зону. Я вбивал в себя строчку за строчкой ТТХ новых аномалий, карту, маршруты прежних рейдов… Жрал кофе вёдрами. Но не вылезал из компьютера, пока не убедился, что впихнул себе в мозги всё действительно необходимое. Если кто-то не понял, я довольно добросовестный хмырь, парни.

А потом съездил к ближайшему храму и исповедался. Отдал всё, что натворил в Зоне. Нет, ребята, нечего тут уссываться надо мной, я не полный придурок и четко понимаю: это не я убивал, калечил, жрал человечину. Это мной убивали и далее по списку. Но… в таких случаях не надо включать мозги, тут надо другое слушать. Паршиво мне от того, что со мной творилось, пока я «истину любил» без презерватива? Паршиво до упора. Есть какая-то пакость в моей душе, не напрасно же именно на меня Зона спикировала? Есть, наверное. Никакое дерьмо с нами просто так, без причины, не стрясается. Как-то не так жил… Не тащить же в новую ходку всю ту дрянь, которая налипла на душе?

Мне полегчало.

Часть 2

Игра

Глава 6

Прекрасная незнакомка

Июль. Жара стоит умопомрачительная. Гроза плавает в воздухе. Полное безветрие. Кажется, еще капелька зноя, и на плацу перед входом в ЦАЯ начнет плавиться асфальт.

Я стою перед строем самой паршивой команды, какую только видел за все свои восемь ходок. Истекаю по́том в армейском камуфляже и всё думаю, как бы сказать людям то, что думаю, и не обидеть. А служебный автобус-ментовозка уже попердывает выхлопной трубой, уже притоптывает колесами в нетерпении. Нам пора отправляться к пропускнику на Периметре новой Зоны.

Вот моё военное сопровождение. Громилы, м-мать… Три возрастных мужика, служивших в маленьком охранном агентстве на окраине Москвы. То есть, служивших не в качестве какой-нибудь группы «решения проблем», а по прямому профилю – охранниками в офисах. Потом охранное агентство накрылось вместе со всем Городом, и какой-то знакомый ментовской чин устроил им контракты здесь. С самыми добрыми намерениями. На убой.

Костя-маленький, то есть худой, бритый, лет тридцати восьми, вовсю неженатый. Всё время улыбается, как идиот или американец. В вещмешке – два порножурнала. Наверное, все-таки не американец…

Костя-большой, то есть бородатый, сорока пяти лет, с женой, дочкой и увесистой «трудовой мозолью» между грудью и яйцами. С вещмешке – море домашних харчей в баночках и фольге, плюс пластиковая канистрочка с квасом. Ну это ладно – запас карман не тянет.

Наконец, их старшой – бывший капитан ОМОНа, широкоплечий здоровый бык, ростом с коломенскую версту. Когда-то он мог считаться грозной боевой силой, вот только сейчас ему уже полтинник, он малость оплыл, и унылость запечатлелась на его лице.

У всех одна и та же амуниция – камуфло, АК74М, пара гранат… различаются они тем, как кто из них подогнал оружие и снаряжение. Кажется, дельный человек из них троих один – старшой, Степан. Ничего у него не топорщится, не болтается, не мешает при ходьбе, не брякает на всю округу. На шее – бинокль. В вещмешке обнаружился термос с кофе, шоколадка, лишнего боезапаса на полтора магазина россыпью. К штатному вооружению он добавил до ужаса драный пистолет Стечкина. Но драный-то он драный, а почищен и смазан, как надо. К нему, правда, всего 18 патронов, но и это не лишнее…

На троих – ноль ходок в Зону.

Терех, злой и мрачный, смотрит на меня исподлобья. Зато у него – новенький «Абакан», две гранаты РГН вдобавок к двум РГО, а в вещмешке – большая пластиковая бутыль с водой (точь-в-точь как у меня), резиновая надувная подушка и два шерстяных одеяла. Одно, видимо, под себя, а другое – на себя. Ну и правильно, если заночуем на голом бетоне, стоит ли почки о холодный камень сажать?

Только что Терех рассказал Степану, в каком случае он должен удостоить меня обезвреживающей инъекции. В лицах рассказ, с тремя грозными предупреждениями и четырьмя устрашающими примерами из жизни. Теперь старшой глядит на меня несколько оторопело.

А вот и чудо наше, первая научная единица.

Зовут ее Ниночка, живого веса в ней под сто двадцать кэгэ, а ростом она со Степана. Ей двадцать четыре года. Что поделаешь, если среди мужиков со степенями немногие готовы рисковать своей шкурой в Зоне, а у девушки-аспирантки Яковлева родом из уральского города Кунгур в душе горит энтузиазм…

На ее счету целая одна ходка в Зону!

На дне ее вещмешка я обнаружил три упаковки таблеток от давления, пачку сильнодействующего препарата от головной боли и могучее успокоительное. Еще там лежало четыре тульских пряника, маникюрная пилочка и блеск для губ.

Во взгляде Ниночки читается: «Я готова ответить оскорблением на оскорбление прямо сразу!» Пятнадцать минут назад я отправил ее поменять то, в чем она пришла, на камуфляж и армейские ботинки. В вещмешок перекочевали следующие предметы: алая футболка с вырезом мало не до пупа, джинсы, натянутые фундаментальными бедрами то треска в швах, и туфли на высокой платформе. Только что девушка вернулась на плац. Всем своим видом она говорит: «Раньше мне было очень удобно, а теперь мне очень неудобно!»

Я представил себе этот цирк: группа сереньких невнятненьких ребят с автоматами и яркий маяк в середине группы, испускающий во все стороны призыв: «Видите меня? Подойдите ко мне!» До того самого момента испускающий, пока не подвернется нога в чудесной обувке. И ладно бы просто вывих – дело житейское. Но целый день в джинсах, разошедшихся снизу доверху, это, оцените, парни, немного неудобно и страшно весело.

Из оружия у Ниночки нашелся один пистолет Макарова. Для Зоны – пукалка, в сущности. Но никакого иного огнестрела девушка не держала в руках. Только «папа охотничью винтовку показывал». Если дать ей сейчас тот же Калашник, она точно пристрелит кого-нибудь из нас.

Н-да. «Не самый ценный персонал»…

А знаете, как я поступлю, ребята? Я скажу им, всё как есть. Они, чай, не футбольная команда, и я им не тренер, чтобы взбадривать перед матчем. Пусть боятся. Им уместно бояться.

– Скорее всего, вы погибнете. Шансов выжить почти нет. Но если вы все-таки хотите выйти из Зоны живыми, с этого момента выполняйте мои приказы беспрекословно и моментально.

– Что ж так мрачно-то? – ухмыляясь, спросил Костя-маленький.

– Лечь!

– А?

Легли старшой, Костя-большой и Терех.

Терех-то знал, что надо подчиняться проводнику, кто бы ты ни был и кто бы ни был он сам. Знал, а потому залупаться не стал. Умный.

Костя-маленький не врубился. А Ниночка сочла, что женщин команды не касаются. Поэтому первого я молча пнул так, что он рухнул на асфальт, а вторую, схватив за шею, швырнул рядом.

– Что вы себе позволяете? – возмутилась Ниночка.

– Встать!

– С-сука, – заворочался на асфальте Костя-маленький со зверской рожей.

Я снял Калашник с предохранителя, передернул затвор и приставил автомат к виску придурка.

– Ты что? Одурел?

Он быстро вскочил.

– Дайте же мне руку… – попросила Ниночка.

– Сама.

Она медленно поднялась и принялась отряхиваться.

– Лечь!

На этот раз подчинились все, но очень медленно.

– Встать!

– Сколько это будет продолжаться? Что за самоуправство такое! – возмутилась Ниночка.

Отвечаю ей:

– У меня есть право снять с маршрута всех, кто не готов выполнять мои распоряжения. Либо вы научитесь подчиняться прямо сейчас, либо отправляйтесь на хрен с вашим губоблеском и с вашей порнухой. На размышления – три секунды.

Я мысленно отсчитал про себя три секунды.

– Лечь!

Легла вся команда. Очевидно, кое-кого отрезвило воспоминание о выплате за рейд. А кое-кого другого – нежелание опозориться.

– Встать! Быстрее!

И так – еще пять раз. Полкило Ниночки стекло ей в ботинки.

– Очень хорошо. Переходим к пункту два нашего инструктажа. В Зоне потребуется общаться в экстремальных ситуациях. Понадобится делать всё быстро, иначе – смерть. Поэтому отчеств у вас больше нет. Я буду называть вас коротко: Терех, Степан, Толстый, Тощий, Нина. Ясно? Вы будете называть меня Тим. Толстый, повтори!

Бывший Костя-большой послушно откликнулся:

– Мы будем звать вас Тим.

– Отлично. Третий пункт. Наша задача – дойти до станции метро «Университет», отыскать особо ценный предмет и вернуться с ним на точку выхода. Или хотя бы на точку эвакуации. По сравнению с этой задачей сохранение наших жизней – на втором плане. Если кого-то из членов группы придется бросить в Зоне, чтобы остальные смогли благополучно доставить предмет руководству ЦАЯ, то он будет брошен. Сбор артефактов с целью последующей сдачи ЦАЯ не запрещаю. Но если кто-то задержится, добывая артефакт, группа ждать не станет и возвращаться тоже не будет. Группа двинется дальше по маршруту рейда. Поиск и изъятие ценных предметов, а также продовольствия из квартир, магазинов и складов строго запрещен, если это не является необходимостью для выживания группы. Степан, повтори!

– Выполнение задачи приоритетно. Мы не берем чужую еду и чужие вещи. Мы можем брать артефакты, если это нас не задержит… Тим.

Старшой ответил мне спокойно, без напряга. Уже хорошо.

– Годится. Четвертый пункт. Формально старшим в группе после меня значится Нина. Отменяю этот порядок старшинства до того, как группа покинет Зону. Если я выйду из строя, следующий проводник группы – Терех. Если Терех выйдет из строя – Нина. Терех, повторить!

– Второй командир после вас, Тим, – я. После меня – Нина.

– Последнее. Терех и Нина знают, я говорю для сопровождения: если вы увидите любое несоответствие нашей человеческой реальности, любую мелочь, любую ерунду – немедленно докладывать мне. Если надо – будить. Листья отклоняются на ветке против ветра, лужа странной формы, марево, вороны кричат не так, желание какое-нибудь необычное появится… Немедленно! Тощий, повторить!

– Докладывать вам, Тим, о любых странностях. Вот я гляжу на Ниночку и чувствую странное желание…

– Лечь!

И так еще три раза…

– А теперь все грузимся в автобус.

Нас остановили метров за пятьсот до МКАД. Проверили документы. Связались по рации с начальством. Все это время держали нас на мушке. Прикрепили к корпусу особый маячок, чтобы автоматика Периметра распознала нас как «своих» и не позволила крупнокалиберным пулеметам сделать из автобуса консервину с сырой человечиной.

К Периметру мы приближались очень медленно. Уж и не знаю, сколько снайперов рассматривало нас в эти минуты через прицел…

Первое, что я сделал, когда мы вышли, – приказал снять все автоматы с предохранителя. А Нине – ее Макарова. Степан осторожно сообщил: устав-де не позволяет. Я не стал напоминать ему, чьи приказы он должен выполнять без размышлений. Я просто проинформировал, что сутки назад шесть отборных спецназовцев гробанулись в Зоне четко по уставу. И услышал знакомые щелчки, знакомое клацанье. Ребята сами сделали правильный вывод.

Может, и не самая безнадежная у меня группа?

Никогда у чернобыльской Зоны не было такого Периметра, какой за несколько месяцев наворотили вокруг московской. Озвереть, ребята!

Сначала хотели соорудить бетонную стену в три метра высотой, потом отгрохали в четыре с половиной. Колпаки из бронестекла. Установки зенитных ракет. Спаренные пулеметы. Пушки в крутящихся башенках. Лес антенн. Патрулирующие в небе вертолеты. Вышки пси-защиты, тормозящие рост Зоны.

Вот как при такой оборонной силище может существовать трафик артефактов? Как банды мародеров могут благоденствовать? Теоретически ведь – не зайти и не выйти. Всё заблокировано, забетонировано, а кое-где, наверное, еще и заминировано. Силища! Крепость несокрушимая.

А черный рынок живет и процветает.

В этот момент до меня доносится голос Тощего:

– Эх, вот бы знать, сколько стоит заделаться тут начальником смены в патруле и кому бабло нести…

Впереди нас – пропускник номер два. Здесь Киевское шоссе, пройдя под эстакадой Московской кольцевой автодороги, превращается в Ленинский проспект. Справа и слева от нас, на обочинах, машины – грузовики, легковушки и даже один мусоровоз – сброшенные с дорожного полотна, после того, как они намертво встали тут во время спешной эвакуации. Словно великанская рука спустилась с неба и сделала несколько расчищающих жестов. Все они стоят черные, закопченные вусмерть. В санитарных целях их подпекли из огнеметов.

Нина тихонько отправляет в рот первую успокоительную таблетку.

Пропускник. Бронированные ворота на электротяге. Бойцы в экзоскафах высшей защиты. У нас еще раз проверяют документы. Опять с кем-то связываются. Наконец, пропускают под эстакаду.

Ворота закрываются за нами. Вторые, те, что перед нами, еще не открылись. В этот момент сверху подают ослепительный свет и включают предупредительную запись. Очень строгий мужской голос зачитывает нам список наиболее тяжелых преступлений, регулярно совершаемых в Зоне, а потом напоминает, что, совершив их, мы не сможем спокойно и безнаказанно вернуться в общество. Далее следует «тариф»: на сколько нас посадят, если мы совершим пункт первый, пункт второй, пункт третий…

Особенно много полагалось за попытку незаконного выноса аномальных объектов за пределы Периметра.

Я особенно не вслушивался. Меня одолевала совсем другая мысль: «Вот она новая Зона. Новая сука. Новая гнида. Новая безжалостная стерва… Здравствуй… Я не жду от тебя ничего доброго. Но, знаешь ли, будет очень интересно узнать тебя поближе. Ведь ты тоже баба, как ни крути. И к тебе жена ревновать не станет. Так что здравствуй, прекрасная незнакомка…»

Голос умолк, свет погас, ворота со стороны Москвы начали медленно открываться.

Глава 7

Аромат Зоны

Как только перед нами появился проем шириной в метр, внутрь немедленно влетел сгусток огненной субстанции размером с футбольный мяч. Он беззвучно поплыл к нам, двигаясь медленно, словно воздушный шарик под действием слабого ветра.

Пламя играло на его боках всеми цветами радуги, будто его надули петелькой для мыльных пузырей, окунув ее не в мыльную воду, а в горящую нефть.

– Мать твою! – воскликнул Тощий, вскидывая автомат. Вслед за ним то же самое делает Степан.

Нина ахнула, Терех нервно выругался.

Нет, ребята, дурная это привычка – мысленно разговаривать с Зоной. Ты ее поприветствуешь – она тебя поприветствует…

Я кладу руку на цевье автомата Тощего.

– Тихо! Не надо стрелять.

Пойди рассчитай, куда срикошетит автоматная пуля…

Достаю из кармана пятирублевую монету. Гайку на такое дело тратить жалко, гайки для другого припасены. Бросаю в сторону «веселого пузыря» – так называется эта аномалия. Мимо. Как можно спокойнее говорю всем остальным:

– У кого есть мелочь, бросайте в шарик.

Чем больше народу мечет, тем больше шансов поразить цель.

Кидаю десятку. Мимо. Пара монет пролетает мимо меня. И тут, наконец, Толстый попадает по мишени.

Шар лопается беззвучно, совершенно как мыльный пузырь. Огненные брызги от него падают на асфальт и разъедают сантиметра на два. Я смотрю на глубокие лунки, оставленные ими. Может, все-таки стоило стрелять? Да нет, влепили бы по броняжке отворяющихся ворот, и пришло бы к нам же, грешным.

Всё. Выходим.

Я живо выстроил группу:

– Иду первым. Остальные идут за мной цепочкой, след в след, на дистанции десять – пятнадцать шагов один от другого. За мной идет Тощий. Затем Степан. Потом Нина. За Ниной – Толстый. Замыкает Терех. Степану и Тереху – немедленно включить детекторы.

Неспешно выходим из пропускника.

И в ноздри нам сейчас же бьет умопомрачительная вонь.

Слева и справа от Ленинского проспекта, втекающего в пропускник, – горы убитых автомобилей всех марок. А чуть поодаль реденько разбросаны деревца Тропаревского парка, изувеченные густым пулеметным огнем. Между машинами, между деревцами, вообще, насколько хватает глаз, – холмики тряпья.

Тут всякой твари по паре: и мародеры, и бандиты, и неудачливые сталкеры, и неудачливые патрульные, преследовавшие удачливых сталкеров. А еще тут обычные мирные люди, которые никого не хотели грабить, знать не знали об артефактах и никогда бы не нанялись в патрульную службу. Просто они эвакуировались не слишком удачно. То ли слишком торопились, то ли слишком медлили. То ли просто попали кому-то под горячую руку. Москва – город огромный. Десяток-другой мертвецов для него – потеря незаметная…

Трупы смердели страшно.

– Господи… – выдохнула Нина.

Я попытался врубить детектор. Не включается. Еще раз попытался. Не включается. Еще раз… Без толку. Меняю элемент питания. Никакого результата. Всё-таки всучили мне дрянь в эмвэдэшном арсенале. Не автомат, так другое.

– Терех, у вас детектор работает?

– Да, всё нормально.

– Степан, у вас…

Молчание.

Оборачиваюсь. Старшой возится с прибором, тыкая в разные кнопки.

– Вас не учили, как с ним обращаться?

– Нет, Тим.

Секунд восемь я говорил матерно, и нематерного в моей речи были только слова-связки.

– Хорошо, передайте мне.

Кладу на асфальт порченый прибор, принимаю детектор Степана. Включаю. Метров на четыреста во все стороны аномалий нет, движения нет.

Перед нами – расчищенная дорога. Лишь метров через двести прямо на разделительной полосе стоит превосходный, целенький «лэнд-круизер». Людей в нем нет.

Мы подобрались ближе. Покрышки целы, дверца на месте водителя призывно открыта, ключ торчит из зажигания.

– Может, горючка кончилась? – высказал предположение Тощий. – Надо бы поближе подойти, счетчик топлива у него…

– Назад! А ну назад! Не подходить близко.

Тощий покорно вернулся в цепочку. Мы пошли дальше, обойдя машину за два метра. Неожиданно взорвался Терех:

– Да какого беса? Целая, пустая, абсолютно безопасная машина. Влезли бы как-нибудь в нее, и снаряжение бы уместилось. На детекторе – ноль угрозы. Место хоженое-перехоженое, ничего тут опасного нет. Доехали бы хоть до «Юго-Западной» – все же выигрыш во времени! Но нет, вам надо держать имидж стального человека, суперсталкера! Так кто из нас перестраховщик?

Я продолжал двигаться вперед, никак не реагируя. Они обязаны следовать за мной. Но бунт у меня за спиной не утих. В него включилась Нина:

– Мне кажется, вы не готовы слушать советы опытных людей. А ведь наше избыточное утомление…

Мне все-таки пришлось повернуться и остановить группу.

Терех, вероятно, никогда не сталкивался с дрейфующей аномалией. А она так и норовит забраться в самое безопасное место, где всё хожено-перехожено, проверено-перепроверено и совершенно нечего опасаться. Голыш, сталкер из «долговцев», гробанулся именно на такой. Тереха, надо думать, до сих пор не посещали неприятности из-за того, что детектор вообще ловит далеко не все аномалии. Бандос Жижа влип как раз в такую. Зато Тереха, видимо, впечатлило, как лихо мы справились с «веселым пузырем».

– Почему вы думаете, что в ней никого нет?

– А вы, значит, своим суперзрением кого-то видите в салоне?

– Обратите внимание на покрышки, Терех. «Круизер» осел так, будто в нем полтонны груза. Значит, в салоне все же есть нечто или некто. Просто мы не видим, кто именно. Еще раз: хотите сунуться? Вперед! Вытаскивать не стану.

Бунтовщики заткнулись.

Мы двигались довольно резво и очень скоро наткнулись на очередной «подарок Зоны». В том месте, где из Ленинского проспекта вытекает проспект Вернадского, посреди дороги валялся человек точно в таком же камуфляже, как и наш. И, что особенно ободряло, с автоматом АК74М. Парни, признаюсь вам честно, я знаю, где выдают этот антиквариат. И «сидор» у него точь-в-точь как наши. И две неизрасходованных гранаты. И контейнер для сбора артефактов, кстати пробитый пулей, – тоже нашего типа. А раз оружие у него не прибрали мародеры, стало быть, лег он совсем недавно. Несколько часиков назад, не больше. Вот только опознать его нет никакой возможности: передняя часть черепа отсутствует, и вместе с нею пропали такие идентифицирующие признаки, как лоб, глаза, нос, рот. А вот кусок уха сохранился очень порядочный.

Нина глотает вторую таблетку успокоительного. Но хотя бы молчит – и то слава богу.

– Терех, чья-нибудь группа работала здесь ночью или утром?

– Я не в курсе. Через меня проходит довольно ограниченная информация.

– Степан?

– Мы его не знаем.

– Нина, зафиксируйте для отчета. Кому надо, разберутся, чья потеря.

– Командир, – обращается ко мне Степан, – из наших же человек. Что ж мы так с ним?

– А как? Ладно, отцепите гранаты, снимите вещмешок, посмотрите номер на оружии и дайте его Нине для отчета. Всё.

Я не позволяю группе остановиться ни на секунду. Степан скоро догоняет нас. Разговаривает с Ниной. Толстый бросает с сожалением:

– И все же не по-человечески мы с ним…

Да что же они все треплются без конца! Не слышно ведь ни рожна. А некоторые вещи в Зоне можно уловить только по звуку.

– Это Зона, – говорю я. – Заткнулись все! Тише.

Мы топаем по Вернадского. Слева проплывают корпуса Академии Генштаба. Могучий белый восьмиугольник искалечен. Ворота взорваны, окна нижних этажей разбиты взрывами – видно, кто-то крепко делил там территорию. Вся верхняя часть огромного здания приобрела густо-зеленый цвет. То ли плесенью поросла, то ли некий гигантский Айболит проходил мимо, заметил царапину на крыше и щедро залил ее зеленкой.

– Терех, раньше эта «зеленка» вон там была?

– Не могу сказать. Не следил за отчетами по этому району. Нина Григорьевна, зафиксируйте, пожалуйста.

Была она там или не была, не важно. До Академии далеко, ни одна аномалия на такой дистанции до нас не дотянется. А это еще что такое? Что за…

– Стоять! Вся группа – стоять!

– Что? – кричит Степан, – опасность?

– Тихо!

Как же я сразу не сообразил? Слева от нас вдоль дороги посажены деревья. Молоденькие, мать их, деревца. Середина, мать его, лета. Должны быть все в зелени, мать ее. А стоят – голые, будто поздней осенью. Не сухие, а именно голые. Мы давно мимо них идем, и мне давно положено было это заметить. Нет, буй на рыло, я тут пейзажем интересуюсь.

Движение… нет, ничего. Запахи… дерьмо и трупы, но уже не так сильно. Наша же оружейная смазка. Наш же сапожный крем. Гарь… гарь – это нормально. Вон бензозаправка, которую спалили до состояния дна преисподней. Звуки… ветер… ни птичьего чириканья, ни шума машин, ни человеческих голосов… Москва называется! Ничего странного.

Разве что теней у деревьев нет. Совсем. Мне про тени Клещ рассказывал – диковинное, но не опасное.

А, от греха…

– Группа! Перейти с середины дороги на правую сторону.

Пусть будет лишняя пара метров…

Никто мне слова не сказал. Начинают понимать или просто боятся связываться?

Добираемся до Михайловской церкви. Стоит как новенькая – ни царапин, ни копоти, ни следов от пуль. Нарядная – красная с белыми наличниками, восьмигранные главки горят золотом. И, кстати, деревья около нее опять зеленые, как им и положено. Хороша! Лишь верх ажурной, старомосковского стиля колоколенки разбит. Скорее всего, прямое попадание из гранатомета. Разный тут народ ходит, и странные забавы приходят людям в голову, когда милиция убыла в неизвестном направлении…

А за храмом – длинное серое угробище. Унылая квадратура окон, унылыми рядами вырезанных в унылой квадратуре бетона. Близкая родня тому зданию, где ныне помещается ЦАЯ. Динозавр с холодной серой кровью в сосудах. Московский педагогический государственный университет.

Из окон верхнего этажа чадит мелкий пожарчик.

Точно на середине между нами и зданием МПГУ – аномалия, которую невозможно проморгать. Она тут во всей красе. Любуйтесь! Зона дает бесплатное представление.

На высоте полуметра от земли вовсю пылает «живой факел». На детекторе, кстати, его нет. Ни малейших признаков. А это, между прочим, столб пламени высотой в две человеческих фигуры. Если к нему не соваться, то есть, вот если прямо в огонь руку не сунуть, он безопасен. Если сунуть – обгоришь, конечно. Из верхней части «живого факела» вылетают «веселые пузыри» – по штуке раз в десять – пятнадцать секунд. Наша везуха, что ветер гонит «шарики» в сторону от нас.

– Степан, – говорю, – у вас бинокль. Посмотрите под аномалию. Уточняю: на землю под основанием огненного столба. Видите там что-нибудь интересное?

Специально для такого дела останавливаю группу. Он молча вглядывается с полминуты, потом говорит:

– Есть какая-то ерунда… куча веревок или, может быть, старых сухих корней. Не понимаю, что такое, но что-то там точно есть.

– Артефакт «Паук». Не очень дорогой, но и не мелочовка.

Тощий инстинктивно делает несколько шагов в сторону живых денег.

– Вернуться в цепь!

– Да это же бабки! Столько бабок! Это ж реальный навар, Тим! А?

Что вам сказать, ребята? Знаю я таких людей. Им не дашь урвать, так они спину тебе изрешетят от злости. А мне с ним еще топать и топать… Ладно, хрен с тобой, потеряем на тебя минут пять – десять, не страшно.

– Чем ты «паука» достать хочешь? Там ведь жарко, в самый раз для шашлычка… – говорю, а сам знаю: этот живо изобретет, чем денежку добыть. Бабушка, человек бывалый, учила меня бытовому стоицизму. «Чему быть, того не вырубишь топором», – говаривала она перед походом к стоматологу.

– А я автоматиком ее к себе – р-раз!

– Боевое оружие свое в печку сунешь? Хрена с два.

– Ну това-арищ командир! Пропадает же такая вещь… ну това-арищ командир!

– Не нукай, не ямщик.

– А! Я сейчас! Сек-кундочку!

И понесся к мертвецу, которого мы оставили на развилке Ленинского и Вернадского.

– Ждем три минуты! – кричу я ему вслед.

Понесся как призовой жеребец на скачках. А я смотрю ему вслед и набираюсь уверенности: гробанется. Не любит Зона суетливых. И жалко, и… такие группу не за понюх втравят в лихо. Натуру не переспоришь.

– Может, не стоило потакать слабостям личного состава? – вновь цепляется ко мне Терех.

Ничего не отвечаю. Уверен, что стоило. Но разъяснения давать не обязан.

Возвращается вприпрыжку, пот с лица сбрасывает не переставая. Счастливый до усёра – тащит автомат убитого. От усердия еще шагов за пятьдесят до нас принимается трясти им в воздухе над головой, мол, вот этим я артефакт вытащу, ясно вам?

Да ясно нам. Останавливаю энтузиаста коллекторской работы у обочины. Не торопись, старатель.

– Группа, оружие на изготовку. Степан, сектор на три часа. Терех, сектор на шесть часов.

Вот тут гаечки-то и пригодятся. У меня их всего дюжина, но тут много и не понадобится. В автомастерской выпросил перед выходом группы. Распотрошил аптечку, привязал по куску бинта к каждой, как полагается.

Ну, лети, первая… метров на десять. Никакого отклонения в сторону, нормальная траектория. Лети, вторая, подальше. Тоже, вроде, ничего необычного. Хотя… бугорок, на который она упала, шевелится.

– Огонь!

И сам вскидываю автомат.

Толстый прицельно кладет прямо в этой бугорок очередь из двух пуль. Потом еще одну, чтобы наверняка, из трех. Я, чтобы вернее верного, добавляю одиночный выстрел. Тощий щурится, не видя, куда мы стреляем. Близорукий еще ко всему?

«Бугорок» неожиданно поднимается. Опа! Никогда такого не видел. Вверху – земля и земля, неровная серо-черная масса, палочки какие-то скатываются… Я бы запросто наступил, как на фрагмент незасеянного газона, радиусом около метра. А внизу – две тонких лапы. Спереди – длинный тонкий конус, заканчивающийся иглой и… глаз, что ли, рядом с конусом?

Бугорок, словно юркий маленький зверь, бежит в нашу сторону, ловко перебирая лапками.

Всаживаю в него пулю, другую… Тощий бестолково лупит выше цели. Степан поворачивается и дает длинную очередь. Хоть раз, но точно попал – по фонтанчику земли видно. А «бугорок» все движется, не снижая скорости. Наши попадания отбрасывают его назад, сносят в сторону, но он упрямо берет одно и то же направление.

Конус раздвигается на две половинки – нижнюю и верхнюю, а потом они с громким щелчком соединяются. Мля, клюв это или мне мерещится?

Толстый резво ложится на асфальт и вбивает пулю в то место, где у мутанта лапки крепятся ко всему остальному. Бегунец делает потешный кувырок. Падает на спину и принимается бестолково трясти ножками в воздухе. «Гу-урк! Гу-урк!» – издает он странные звуки. По телу его бежит кровь. Обыкновенная красная кровь. Мы с Толстым и Степаном методично расстреливаем серо-черное тело, пока не прекращаются всякие признаки шевеления.

Господи, отчего я так уверен, что передо мной тварь, в которую превратился обыкновенный московский голубь?

А Толстый – молодец. Реагирует моментально. Не отключает соображалку.

– Нина, почему не стреляли?

– Я никак не могла прицелиться…

– Однажды это будет стоить вам жизни.

Она печально потупилась.

Когда вернемся, добиться, обязательно добиться, всенепременно добиться, чтобы ее никогда, ни при каких обстоятельствах не пускали в Зону.

– Фиксируйте мутанта. По-моему, никто еще на этого… псевдоголубя… не натыкался.

– Псевдоголубя? – удивленно переспрашивает она и делает шаг в сторону расстрелянной зверушки.

– Стоять! Издалека. Да, снимайте отсюда, не ближе.

Тощий с ужасом смотрит на труп мутанта. Спрашиваю его:

– Что, не пропала охота лезть за хабаринкой?

А он поворачивает ко мне лицо, и я вижу: в глазах цифры щелкают. Этот обосрется, но денег не упустит. С ума будет сходить от страха, но попрет вперед по кратчайшей, и остановить его можно разве что противотанковой гранатой.

Указываю ему маршрут в обход окровавленной тушки. Велю отстыковать рожок и отдать Толстому. На всякий случай бросаю еще одну гайку, к са́мому «живому факелу».

Тощий чешет на полусогнутых, потом ложится на брюхо и вовсю работает руками-ногами по-пластунски. Терех комментирует:

– Вы были правы, Тим. Извините. У голодного пса не стоит вырывать кость…

Тощий скрючивается у самой аномалии, закрывает лицо, пытаясь избежать ожогов, заходит с одной стороны, с другой… Вот дубина, там же путь не провешен!

Слева от аномалии почва взрывается, словно кто-то закопал гранату, а Тощий потревожил растяжку. Взрывной волной Тощего отбрасывает на шагов на пять. Пыль и грязь поднимаются выше человеческого роста.

– Убит! – визжит Нина.

– Если бы… – желчно произносит Терех.

– Он у нас живчик, – говорит Степан. – Шило у него в заднице…

Тощий садится на земле, отмахивается от пыли, протирает глаза… вернется? Нет, опять полез. Есть такое старинное слово – деньгорад.

С десятого раза Тощий подцепляет «паука» стволом чужого автомата. Тянет к себе, вскрикивает от боли, но тянет, тянет. Карош урус, джигит урус! Бросает чужой автомат. Живенько, там же, на месте, развязывает вещмешок и сует туда артефакт. Видно, чтобы мы не отобрали его прелесть… Назад двигается сначала на четвереньках, а уж потом на своих двоих.

Красавец ты мой! Панаму потерял, весь в грязи, весь в паутине, весь в бычках…

– Вещмешок открыть.

И тут он зло ощеривается.

– Это моё. Это я добыл. Я не отдам!

– Вещмешок открыть.

– Это я за ним туда лазал, мне премиальные положены, всё по закону!

– Вещмешок открыть! – я спокойно направляю автомат дураку в живот.

– Да что же это делается! Степан, хоть ты защити!

Старшой закатывает глаза. Вот ему еще забота приспела!

– Делай, что тебе велено, Костя.

Тот зло ощеривается на меня и бормочет: «Ну, погоди еще у меня…» – но «сидор» все-таки развязывает.

– Немедленно переложить «паука» в контейнер для артефактов.

Парень тут же светлеет лицом, счастья полные штаны.

– Спас-сибо! Я все понял. Я всё исправлю!

Переложил. Очень славно. Однако автомат я все-таки не опускаю и команду «продолжать движение» не даю. Смотрю на Тощего, а он не знает, куда девать глаза, и неловко мнет в руках горловину вещмешка. Говорю ему очень спокойно, на максимуме доброжелательности:

– Чмо, свиньями крытое, если я услышу от тебя еще хоть одно слово поперек, пристрелю без предупреждения. Ты понял?

Кивает. Для пущей верности кивает еще два раза, словно выпускает короткую очередь из Калашника.

– Продолжать движение!

Какая-то ерунда мешает мне сосредоточиться. Что-то я забыл. Что-то мне мешает. Пси-воздействие? Нет. Нет, не то, не похоже. Нет, связано с Тощим, но как?

Слева от нас тянется большой торговый центр, в котором не осталось ни единого целого стекла. Мародеры, надо думать, растащили тут всё в первую очередь. А впереди по курсу – ларечки, кафешки, блинные, котлетные, шаурмяные… что там еще? По тротуару разбросаны дешевые футболки со следами грязных подошв. В бывшей грильне, развороченной взрывом гранаты, сидит чернобородый мужик с босыми ногами. Пальцев на них нет, крысы любят нежные сладкие пальчики и лакомятся ими в первую очередь. Требуха вывалилась из разъеденного живота. Кому-то понравилась его обувь, хорошая, наверное, была обувь… По гниющему лицу ползают большие блестящие мухи. А издалека мнится – устал мужик и присел отдохнуть.

Нина потребляет третью таблетку.

Справа – газончик посреди разветвляющегося проспекта. И от этого самого газончика в сторону перекрестка Вернадского и Улицы 26 бакинских комиссаров тянется овраг. Прорезав перекресток, он уходит в гущу домов, куда-то в сторону улицы Лобачевского. В самом начале – просто канавка. Дерн, бордюр, а затем и дорожное покрытое словно бы вспороты ножом, и из раны вытекает земля, на которой уже появилась травка. Но дальше разверзается настоящая пропасть, которой конца-края не видно. Дома по бокам оврага стоят криво, склоняясь над бездной, точно плакучие ивы над рекой. Один из них, оказавшийся на самом краю, наполовину обрушился. Теперь его внутренности – спаленки с брошенной мебелью, трубы сантехники, дурацкие велосипеды, застрявшие между этажей, – явлены всему миру, словно и у него гигантские крепкозубые крысы настежь изгрызли каменное чрево.

Над оврагом поднимается к небу легкий голубоватый паро́к, приятный на вид.

Детектор показывает лес аномалий на дне этого шрама, изуродовавшего тело Города. А где аномалии, там и артефакты. Для сталкеров «бакинский овраг» – Клондайк, Эльдорадо и Колыма вместе взятые. Желающие сделаться миллиардерами за один день, думаю я, прут туда как лемминги с обрыва. С тем же бонусом на финише. Видел кто-нибудь, как лемминги прыгают с обрыва? Нет? Вот и я не видел. Но знающие люди говорят, что зрелище – увлекательное…

Вот черный зев спуска на станцию метро «Юго-Западная». Останавливаюсь. Пробую связь. Телефон не работает ни в каком режиме. СМС-ка, кажется, проходит. «Группа Легкоглядовой – Караваева вышла к ЮЗ. Потерь нет». Функция наблюдения, судя по индикатору, не форцает.

И только тут до меня доперло…

– Всем – подойти ко мне. Толстый, Тощий, Терех – круговое наблюдение. Степан! Подойдите ко мне. Так. Откройте вещмешок мертвеца. Ни к чему не прикасайтесь. Осторожно вывалите содержимое на асфальт… Нина! Куда! Назад!

Наша научная единица номер один резво чапала в сторону оврага. Я остановил ее шагах в десяти от аномалии «соловей». То есть, это на детекторе – в десяти, а по жизни она могла оказаться намного ближе. Во всяком случае, плавленый, вздувшийся от аномального жара асфальт начинался прямо перед носом у замеревшей Нины.

– Вернитесь к группе тем же маршрутом, которым шли. Как можно точнее!

Вернулась. Вся дрожит.

Неожиданно принимается кудахтать:

– Я объясню, если непонятно. Вы вряд ли занимались когда-нибудь научными исследованиями. Вам трудно осознать… Вы участвовали хотя бы в одной научной экспедиции?

Терех сдавленно хмыкнул.

Не дав мне ответить, Нина продолжает тарахтеть:

– Это нужно для науки… Чем короче дистанция до объекта, простите, тем выше качество съемки маршрута. Это ведь совершенно новый объект – и такой масштабный! Данные по нему просто бесценны! Тут ведь на целую монографию хватит! Я стараюсь выполнить мою работу как можно лучше…

Я прижимаю свой указательный палец к ее губам. Нина моментально затыкается, но при этом жутко краснеет. Ну вот еще для этого, парни, самое время! Если кто-нибудь до сих пор не понял, самым тупым сообщаю: Зона эротику не любит.

– Нина, я пониманию ваше стремление добывать новые сведения для науки. Оно в высшей степени похвально. Однако полминуты назад вы чуть было не погибли.

Ыва! То краснела, теперь бледнеет… да так резво!

– Я убедительно прошу вас ни на шаг не отходить от группы, пока я не позволю. И… – выхватываю у нее четвертую таблетку, – не прибегать к медикаментам, пока я не отдам прямой недвусмысленный приказ. Неужели вы хотите, чтобы вас шатало посреди Зоны?

Нина виновато склоняет голову.

– Виновата. Извините. Я так больше делать не буду.

Ясли! Младенцы тяжкогрудые…

Терех вежливо отводит ее в сторонку, чтобы объяснить, какое-такое отношение имеет их тупой, злой проводник к научным исследованиям. А я склоняюсь над содержимым выморочного вещмешка. Сухпай. Пригодится. Два снаряженных рожка. Пригодятся. Бутылка воды. Пригодится. Туалетная бумага «Нежность». Н у, почему бы нет? Странно было бы обнаружить наждачную… Пригодится. Электробритва на батарейках. Идиот. Книга Жюля Верна «Черная Индия». Олигофрен!

А вот и то, чего я опасался.

Прикиньте, парни, куда может сунуть артефакт перец, у которого испорчен контейнер для артефактов? А? Кто сказал – под шляпу?! Расстрел и пять лет строгого режима! В вещмешок, куда ж еще.

Вот только вещмешок не дает никакой защиты от «бешеных» артефактов. От тех, стало быть, которые склонны кусаться. Например, от этого. Аккуратно замотанная в туалетную бумагу, сгибается и разгибается «тараканья лапка». И сколько в ней разряда, знает один Бог. Может, через два часа долбанет. Может, через минуту.

Старшой инстинктивно крестится, увидев такую похабень.

– Степан, раздайте найденные припасы и смените Толстого.

Мнется.

– Командир, сейчас сменю. Разрешите один вопрос?

– Один.

– Так точно. Я никак не въеду… а кто растяжку-то у аномалии поставил? Тут что, все аномалии уже по конкретным парням разобраны?

– Да никто, Степан. Не было растяжки. Это эксплозивная аномалия «хлопушка». Невидимая. Хорошо, боец твой в самую сердцевину не попал, башку бы оторвало. Давай на «ты»?

– Годится.

Подходит Толстый. Увидев такую похабель, он тоже инстинктивно крестится.

– Во-первых, давай на «ты».

Кивает.

– Во-вторых, вот эту фиговину аккуратно затолкай прикладом в контейнер. Руками не трогай ни сейчас, ни когда будешь вынимать – может током долбануть.

Снимает контейнер, кладет на асфальт, сдергивает с плеча автомат… без единого слова. Хорошо работать с молчунами.

– Это премия тебе будет. Сдашь на выходе, получишь лишние триста евро, или вроде того. Дочери на мороженое.

– За что? – осведомляется он густым медовым басом.

– За меткость.

– Благодарствую.

Тощий, услышав наш разговор, ворчит:

– Положено делить между всеми членами группы поровну… я слышал от ребят из боевого сопровождения, которые…

– Заткнись. Иначе премиальные от твоего артефакта мы точно поровну поделим.

Затыкается. Хватило и тонкого намека!

С этим субчиком мы раньше всего на «ты» перешли. Правда, непочетным способом. С Терехом «тыкать» мне не хочется, какой-то морозец у меня от этого человека. А с Ниной – вообще упаси господь! Какие еще мысли в голову придут пылкой барышне.

Смотрю на нее и ловлю почтительный взгляд. Ага, у меня восемь публикаций! Я – заместитель самого Михайлова! Так и напишите на моей надгробной плите.

Спускаемся на станцию.

Медленно. Очень медленно. Поганое у меня чувство. По всем отчетам видно: под землей московская Зона беднее аномальными объектами, чем на поверхности. Тут на порядок безопаснее. Тут почти что старая добрая Москва. Отправлять группы по линиям метрополитена – оптимальное решение.

Но мне все кажется, что лезем мы навстречу крупным неприятностям.

Впереди, вместе со мной, – Степан и Тощий. Сзади – Толстый и Терех. Между нами, как драгоценная жемчужина между створками раковины, – пыхтит, обливаясь потом, первая научная единица.

Замечаю на детекторе движение. За поворотом, в пятнадцати метрах. И Терех тут же говорит:

– Тим, есть движение!

Поднимаю руку, показываю – понял.

Одиночная метка. Человек? Мутант? Одичавший кот? Крыса? Безопаснее всего – бросить гранату. Но есть риск угробить ни в чем не повинного сталкера. Или во всем виноватого мародера… коего нас никто не назначал казнить. Или научника, оставшегося от всей группы, которая доблестно легла в туннеле.

Никакие оригинальные маневры не приходят мне в голову. Посылать кого-то в разведку – риск. Если что-то не так, без разведчика-то мы и останемся. Световых гранат – пугнуть – у нас нет. Сдается мне, лучше вывалить всей кучей. По справочнику Малинина-Буренина пять с половиной стволов а) всегда сильнее, чем один; б) позволяют уложить любого мутанта и даже бродячего кота.

Знаками показываю группе собраться вокруг меня. Объясняю: ссыпаемся вместе, если скажу: «Огонь!» – значит, стрелять, если не скажу – значит, не стрелять.

Выбегаем вниз двумя тройками.

Пятеро держат автоматы наперевес.

Шестая лихорадочно выуживает пистолет из кармана.

Перед нами диво дивное… Два ряда раздолбанных стеклянных киосков. Журналы и газеты вывалены на асфальт и до того изгвазданы, будто лютые враги отечественной журналистики сплясали на поверженной прессе ритуальный танец. А на середине подземного коридора – обнаженная женщина. Рослая, длинноногая, с гиревидными грудями, она стоит на четвереньках перед телом собаки. Проделывает с ним какие-то манипуляции, не особенно обращая внимание на шум сбоку. Надо же какая… завлекательная… а роста какого! Если поднимется… если поднимется… ёмана!

Осознав, что в прелестнице аж метра под три росту и человеком она быть по определению не может, я жму на спусковой крючок. Но слева меня толкает под руку Тощий с воплем: «Гля, баба голая!» – а сзади хватает за локоть Нина со словами укоризны: «Она ведь собачку ест!» Угробки, мать! Длинная очередь уходит выше цели, автоматные пули с визгом рикошетят, впиваясь в руины ларьков.

Великанша поворачивает к нам лицо. Вся нижняя часть его вымазана кровью. Голышка открывает рот очень широко… неестественно широко… жутко широко… Я опять жму на спуск, но без толку – магазин пуст! И тогда ору:

– Огонь! Огонь Ого-о-онь!

А у девочки-переростка изо рта… из пасти вылезает мясистая трубка, и… в ноздри мне, в рот, в глаза лезет зловоние… я задыхаюсь… никак не могу выдохнуть… мышцы сводит… да как же это… слышу, как лупит чей-то Калашник… визжит свинец… Сознание волнами уходит от меня.

Глава 8

«Ведьмин студень»

Бог есть. И он такой же Бог для Зоны, как и для везде.

И, видно, милостиво держал Он руку надо мной, самоуверенным идиотом.

Потому что меня откачали. Я очнулся на холодном асфальте от чувства страшной тяжести. Будто неизвестные доброжелатели решили опробовать на моей груди пресс для изготовления монет. Я перхнул, хрюкнул, и задышал. Парни, как здорово, когда ты просто можешь дышать! Вы себе не представляете.

На мне сидела Нина, немилосердно вдавливавшая ладони мне в ребра и примеривавшаяся сделать искусственное дыхание. Вот скажите, что правдоподобнее: я вконец ошалел от газовой атаки или у нее в глазах стоял легкий огонек вожделения?

Покраснела. Застыла. Вскочила. О-о-о! Ка-ак же мне полегчало!

В голове моей несчастной били колокола, мозг лез на прогулку через уши, глаза чесались, во рту стоял аромат едкой химии. Мышцы болели. Кажется, меня скручивало судорогой, но уже после того, как я потерял сознание.

Хватит валяться. Поднялся.

Тощий, сидя корточках, блевал у одной стены. Терех тряс башкой у другой. Рядом валялся Степан, и Толстый совал ему под нос какой-то пузырек с пахучей дрянью, но после того, чем нас траванули, никакой нашатырь не возымел бы действия.

– Надави… – скриплю едва слышно, – пальцами над верхней губой…

Услышал.

Слава богу, Степан застонал. Стало быть, в себя приходит.

Пять с половиной стволов! Дубина-то. О чем я вообще думал? Хорошо, ребята, очень полезно для дела, что Зона макнула меня рожей в навоз. Как дома себя почуял? Опытным себя ощутил? Может, еще диванчик тебе под задницу и внучаток горсть – поучать, как правильно себя вести? Получай! Отгреб? Благодари, что жив.

Дом здесь – для кого угодно, но только не для людей.

– Кто стрелял?

Толстый откликнулся:

– Я и вон старшой еще малость.

– Молодцы, мужики. Я вам должен.

Он пробурчал в ответ нечто невнятное. При желании можно было расшифровать и как «угу», и как «ни буя», и как «экхм».

Теперь надо посмотреть, что там с нашей девицей-красавицей.

Лежит. Не шелохнется. Дыр пятнадцать в ней проделано. Очень крупная принцесса – и впрямь под три метра. Изо рта у нее вывалился ком синеватых мышц и перепонок, дрянь-то какая! И голова странной формы – приплюснутая, наподобие тыквы. Как только сразу-то я не обратил внимания? А впрочем, на другое я обращал внимание.

И даже сейчас, когда странное тело странного создания обезображено, когда вокруг него – лужа крови, когда мне очень хорошо видно, сколь сильно отличается его анатомия от привычных человеческих форм, взгляд мой, тупой мужской взгляд, все равно оглаживает груди и бедра чудовища. О, какие! О, какое! Мутация изменила природу обычной женщины, сделала из нее титанического хищника, но то, что еще осталось в ней человеческого, имеет власть над моими инстинктами. Словно надо мною кто-то глумится, используя для подлой шутки ни в чем не повинную молодую красавицу.

– Терех, Нина! Если мутант подобного типа не зарегистрирован, зарегистрируйте под названием «красавка». И… давайте, делайте свою работу, у вас пять минут.

Терех, белый, как разметка на шоссе, поплелся к трупу. Нина подскочила к нему, спросила: «Можно?» – и взяла под локоть. Ни дать ни взять барышня на вечернем гулянии.

Я глянул на детектор. Сменил магазин. Передернул затвор. Дал пинка Тощему по заднице.

– Вставай! Воды выпей из фляжки.

Толстый помог подняться Степану. Ему, кажется, досталось больше всех. Но он молодец, держался, автомат сразу подобрал.

– Можешь двигаться?

– Боеготов. Чуток раздышусь, и аллес гут.

– Три минуты.

За спиной у меня раздался вопль. В романах Майн Рида, фаворита детства моего, в каждой главе хотя бы разок фраза: «Из кустов раздался нечеловеческий крик!» Ну, или «с соседнего плота», «из пещеры», «из гущи мангровых зарослей»… Только там от этих криков у присутствующих кровь леденела в жилах. А у меня ничего не заледенело. В Зоне, когда человек кричит протяжно, когда он орет не переставая, это значит, что угроза не столь уж велика. Иначе он давно захлебнулся бы своей кровью и заткнулся.

Нина. Кто еще станет так надрываться?

Подхожу, держа автомат на изготовку. Не оживает ли наша милашка, не слишком ли мало для нее оказалось полутора десятков пуль?

Нет. Всё нормально. Лежит, не шевелится. Иной опасности не видно. Терех спокойно отрезает у мутанта «катраном» голову. Не понимаю нашу первую научную единицу.

Встряхиваю Нину за плечо.

– Вы что? Хотите еще десяток таких же сюда созвать? Они уже прислушиваются.

– Я… я… я… скажите… е-ему… – всхлипывает, – прикажите ему не делать… т-так…

Отворачивается.

Терех тоже не понимает:

– Нина, да ведь уже сделали съемку, вряд ли я вам тут что-то испорчу.

Нина порывисто обнимает меня, икает, хлюпает носом. Слезы, кажется, потекли.

– Так нельзя-а-а-кха-кха… у-у-у…

Чего нельзя-то?

Тощий дергает меня за локоть. Толстый громко гхыкает.

– А?

И Тощий извиняющимся тоном говорит:

– Дык… баба.

Да, подмечаю. И не одна. Только первая лежит, а вторая, кажется, так увлеклась обнимашками, что вот-вот объявит себя моей невестой. Кого из двух он имеет в виду?

Толстый уточняет:

– Это… не сладко девке… в Зоне-то.

А ведь точно. Нервная мне попалась первая научная единица, разок уже бывала в Зоне, но там, видно, простенькая ходка ей выпала. А тут – семь радостей. Не выдерживает девичий характер вида уважаемого специалиста, хладнокровно открамсывающего башку у другой девицы… пусть и немного странной по манерам своим.

– Ну… – пытаюсь ее успокоить, – это не человек, это мутант. У мутанта можно…

Она всхлипывает еще громче. Что за ахинею я тут несу? Между тем Терех заканчивает свои мясницкие упражнения, кладет ампутированную голову в коллекторскую сумку и вытирает «катран» журналом «Наука и жизнь». Это дает мне новую идею.

– Нина! – отрываю ее от себя и гляжу строго. – Нина!

– А? – переспрашивает она и лезет опять обниматься, как младенец мамке на колени.

– Н-нина! Вы ведь хотели послужить науке? Собрать новые сведения? Драгоценные данные?

– Да-кха-кха…

– Ну вот! Воспринимайте случившееся как часть профессии.

И решительно отдираю ее насовсем. Хватит. Женат я или где?

Как ни странно, мои слова возымели на первую научную единицу наилучшее воздействие изо всех возможных. Она начала успокаиваться, вынула платочек, губоблеск, расческу…

– Терех, – говорю, – а собачка? Собачка-то тоже из местных.

Во-первых, потому что огромная, как кабан. Во-вторых, потому что шерсть ее отливает сталью. Настоящие собачки такую тварь за версту обойдут.

Но он в ответ махнул рукой:

– Мутант «Серебряный волк». Давно известен. Его полно по всей Зоне.

Ну что ж, тогда…

– Продолжить движение!

Станция метро «Юго-Западная», как выражаются специалисты, – «мелкого залегания». А раз мелкого, то эскалаторы ей не положены. Две лесенки с двух сторон, и всё. Простота, дешевизна.

С той стороны, откуда спускались мы, лесенка оказалась развороченной, и я даже не пойму чем. Сама по себе станция – тупая. Одна из тупейших во всем московском метрополитене, где вообще есть, чем полюбоваться. Но только не здесь. Простые квадратные столбы держат свод. Стены облицованы плиткой, как в ванной. Самые простые светильники, которые сейчас, понятно, не горят. Конечно, кое-где видны следы перестрелки – плитка посбита со стен, гранит пола исчиркан выбоинами. Но то, что раскурочило лестницу, к делу рук человеческих не относится. Прямо из центра ее словно забил родник какого-то раскаленного вещества, и потоки неведомой субстанции размыли ступеньки аж до самого низа, свернули налево, проделали глубокое русло в гранитных блоках, чтобы уйти вниз, на рельсы.

Аномалия? Наверное, здесь возникла какая-то мощная аномалия, но потом выдохлась и пропала. Детектор не показывает ничего. Рядом с чудовищной «промоиной» лежат два трупа, давно сгнивших и обглоданных местной живностью. Но… мертвые не кусаются, а опасности от изуродованной лестницы я не почувствовал. Ни лишнего тепла, ни лишних звуков, ни движения. И никаких угрожающих жизни излучений.

Я бросил гайку, а потом вторую чуть правее странного образования – туда, где у стенки еще оставались оплывшие фрагменты ступенек. Нормально.

– За мной, вниз! Включить фонари.

Сопровождение налаживает большой автономный источник освещения, им положено таскать такую штуку. Сталкеры называют ее «котел света». И очень она полезна: сидеть в глубоком мраке – штука безрадостная. Вы поймите, ребята, правильно, у меня очко не играет, но человек худо приспособлен к дракам в полной темноте.

Вывожу всех к центру зала. Метрах в тридцати от нас малость расплываются очертания двух колонн. Детектор показывает аномалию «рой», смертельно опасную. Но чтобы она сработала, следует в нее вляпаться. А это надо сильно постараться. Не подойдешь к ней на расстояние вытянутой руки, и она тебя не цапнет. Мирная…

Если какая-нибудь дрянь полезет к нам от одного выхода или от другого, тут достаточная дистанция, чтобы выпустить в нее целый рожок. В одну сторону назначаю наблюдать за платформой Степана, в другую сторону – Толстого. Остальным говорю:

– Отдых. Можно поесть. Можно снять вещмешки. Кому кое-что надо – с края платформы, напряжения всё равно нет, не ударит. Только отходить не дальше, чем пять на пять шагов.

Нина, как подрубленная, падает на пол. Что? Аномалия? Нет, смотри-ка, обмахивается платочком. Упрела бедная, и ноги не держат. Тянется за таблетками. Ловит мой взгляд и поясняет:

– Это не успокоительные, а от давления. Про от давления вы ничего не говорили.

До смерти хочется спать. Год жизни отдал бы за четыре часа спанья. Нет, год не отдал бы… месяц. Неделю. Возможно.

– Степан! – зову. – У тебя кофе был. Дай, если не жалко.

Вливаю в себя две термосных крышки. Можно жить…

На том свете отдохнем. Не напрасно же людей хоронят в лежачем положении… Жаль только, подушку под голову класть не додумались.

Толстый, вглядываясь во тьму, ударными темпами уничтожает провизию. Предлагает всем присоединиться. Никто не хочет. Мне просто неохота, а остальным, кажется, кусок в горло не лезет. Привыкайте, ребята. Зона. И она вас, кстати, еще не била, в лучшем случае – щекотала… А Толстый, натура здоровая, крепкая, мощно работает челюстями, перемалывая домашнюю стряпню.

Если кто не понял, ребята, – у брака есть положительные стороны.

Говорила мне бабушка, пережившая трех дедушек, один из которых был моим: «Пока не убедишься, что борщ варить умеет, – не женись!» Катька моя, кстати, умеет… Любопытно, что бабуля подсказала бы внучке, будь у нее внучка? «Пока не убедишься, что может крепко дать в морду кому-нибудь, кроме тебя, – не выходи замуж?»

Тощий подваливает ко мне.

– Тим… а вот скажите, Тим… есть у нас шанс еще артефактик-другой нарыть? Такая жизнь пошла, без бабосов чистый зарез… Как у нас по маршруту на будущее… предусмотрены артефактики?

Силён. Маньячит как взрослый.

– Как получится. Может… артефактик нароешь, а может, и самого тебя зароют.

А потом отчего-то добавляю – хотя на кой мне с Тощим умные беседы вести? не в коня корм:

– Будущее… если прошляпим свое будущее, кругом и повсюду станет Зона. Жителями Зоны окажемся. Вернее сказать, ее подыхателями.

Тощий осклабился хитро:

– При любой погоде жить можно. Был бы карман не пуст!

А я вспоминаю, как учился, до своей первой ходки, в сталкерском клане «Орден». Потом выяснилось, что не настоящий это клан, фальшивка. Из нас там «отмычек» вытачивали… Но все-таки среди фуфла встречалось там и кое-что настоящее. Натаскивал нас один матерый сталкер, звали его Лис. Как-то во время занятия на полигоне он сказал, мол, пропади она пропадом, Зона, сколько нормальных людей там кости сложило! Кто-то из наших, романтик буев, спросил тогда: «Ну а не похер ли? Пусть будет еще одно место, где храбрый и ловкий мужик сможет заработать на жизнь. Мы здесь-то живем каждый день хуже, чем в Зоне, пашем за три копейки, и каждая сволочь норовит нас развести». Лис помолчал, а потом сказал просто: «Парень, в аду тоже можно разжиться артефактами. Зона, поверь мне на слово, – филиал ада. И если ее будет слишком много в нашем мире, мы будем жить, как в преисподней. Тебе что, собственного мира не жалко?»

Хороший человек был Лис. Всё хотел оттащить нас от Зоны. Показывал, как там выживать, как вертеться, а время от времени всё же предупреждал: лучше не ходить туда, лучше не иметь с Зоной дел. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Хотя, вроде, это против его ремесла шло. Если нет охотников Зону посещать, на кой нужен тренер по сталкерскому делу?

В общем, хороший человек был Лис.

И сейчас я его словами отвечаю Тощему. Про филиал ада. Точнее ведь не скажешь.

А Тощий мне в ответ заводит свою философию. Да такую, от которой тошно становится.

– Ясен перец, это не то будущее, – говорит, – которые бы мы сами себе выбрали. Точно, Тим. Но, может, оно гораздо круче того, чо мы можем се представить. Может, хорошо, чо как-то так и вышло… ну… мы вот побоку, а выбор сделан за нас, он сам собой наладился, без наших соплей. Кто мы такие? Да обычные люди. Тупорыль, бестолковщина, мозговой позор. Напридумывали бы себе какой-нить дури. Ничего нового, оригинального, одна бы сплошная серость наша на свет повыползала. А тут нам на блюдечке с голубой каемочкой природа совсем другое преподносит: любуйтеся, изучайте, пользуйтеся, нако! Люди, они… если в них покопаться, – дерьмо. Редко кто не дерьмо. Мы сами от нашего собственного дерьма никогда не избавимся. И ничо реально нового не придумаем. А тут оно р-раз… и в дамках. Нас меняют. Природа за нас взялась, космос… Теперь, может, получшеем. Другими станем. Уж точно таким дерьмом, как раньше были, не будем.

– Всё? Может, Тощий, кто-то и хочет себя в дерьмо записать, а я торопиться не стану. Не такая мы, люди, плохая модель, как кажется.

– А…

– Кончен разговор. Сменить Толстого на наблюдении. Терех! Смените Степана.

Толстый собирает свой харч, предлагает еще раз всем желающим, и Терех берет у него пару бутербродов. Остальное исчезает в вещмешке. А потом Толстый подбирается ко мне и спрашивает с хитрецой во взоре:

– А может, не совсем не прав братан наш? Не в бабках дело. Выбрали мы или не выбрали, как жить будем, не важно. Надо как-то привыкать. Надо как-то приспосабливаться. Против течения далеко не проплывешь.

Этот, конечно, что-то более человеческое говорит. Только нельзя с Зоной мириться. Вообще нельзя мириться с дерьмом, в которое тебя кто-то там желает окунуть. Если кто не понял, ребята, коротко скажу, самую суть: никогда не надо приспосабливаться к дерьму.

– Ну ты, брат, даешь! – отвечаю я Толстому. – Ты мне скажи, у тебя как с женой, всё нормально?

– А при чем здесь?..

– Скажи, скажи, я потом объясню.

– Бог миловал. Ладим. Всё как у людей. Ну бывает, конечно… Но ведь у всех бывает. Нет идеальных семей. В общем, если задуматься, очень хорошая у меня жена. Нормально, я доволен.

И даже в темноте видно: светится лицо у человека. Не врет. На самом деле доволен, а может, даже счастлив.

– Ну а ты сам ее себе выбирал?

– Не понял…

– Вот ты понял: «Я готов с ней провести до хрена лет. Повезет, так всю жизнь с ней проведу. Именно она мне нужна, именно она мне подходит, ее хочу, ее люблю. Милая, поть сюды, хочешь замуж?» Не так, конечно, грубо, но, по сути, – верно?

– А как еще бывает? Только так и бывает у людей. Остальное – это всё хи-хи ха-ха, тю-тю му-тю, несерьезно и безмозгло. Как у пидоров. Я тебе что – пидор?

– Не пидор ты, не пидор. И на пидора совсем не похож…

– Тогда к чему эти гнилые подходцы? Обидеть хочешь?

Вижу, всерьез мужик накаляется. А какого ляда сам полез со своими вопросами? Тоже мне… тю-тю му-тю…

– Дослушай – поймешь. Не всё сразу. Вот смотри, прикинем, ты о будущей жене своей размечтался, а тут прямо на улице подходит к тебе здоровая баба, в полтора раза тебя шире, если не в два, и – р-раз в тыбло! И – другой р-раз в тыбло! И третий раз. А потом говорит: «Мужик, ты какой у нас по жизни? Серый, тупой и бестолковый. Мозговой позор, куда ни глянь. Дерьмо-дерьмом, если чистую правду говорить. Кто тебе, дураку, доверит женщину-то себе выбирать? Небось, дрянь какую-нибудь выберешь. Сплошь и рядом вы, мужики, дрянь себе выбираете. Так вот, чтоб ты знал, твоей женой буду я. Прими на веру: я с тобой случилась, ничего другого уже не случится. Посмотри на мою оригинальную фигуру. Видел – всё так приятно колышется, покачивается и свешивается? Это – для тебя, родной. С детства копила! Со мной ты станешь лучше. И таким барахлом, каким был раньше, больше уже никогда не будешь. Приспосабливайся!» Сечёшь? Твои действия.

– Договорить не успеет.

– Отчего ж?

– Раньше прибью.

– Но это же и было твое будущее, которое ты не сам выбрал. Как же ты с ним так… невежливо?

Толстый усмехается.

– Ну ты, командир, даешь… Все мозги мне засрал. Умелец! Если бы какой упырек мне с таким, я бы не канителился, сразу бы закатал. Но ты как-то… Хрен его знает, хрен его знает…

И замолк. Угомонился. Видно, по его молчаливой природе, сказано слишком много, запредельно много. От слов надо бы теперь отдохнуть.

А что там Терех? Куда-то он отклонился к самому краю платформы… не пойму. Ага, сюда идет.

– Тимофей Дми… Тим, какой-то странный звук… Или мне кажется? Вы просили сообщать вам, если мы почувствуем что-то стра…

– Тихо! И всем – тихо!

Подхожу к краю платформы. Сейчас, когда воцарилось полное молчание, посторонний звук оказалось различить совсем просто. До едрени фени болтаем. От болтовни гробанемся. Не поощрять треп, хватит! Со стороны области, куда строили продолжение этой ветки, но так и не достроили, действительно доносятся ритмичный стук, шарканье, звяканье. Не могу разобрать… то ли люди топают, то ли какая-то аномалия… Первый раз я на этой Зоне, знать не знаю, как звучат местные аномалии. Вернее, знаю только то, что нашел в инструкции.

Звуки приближаются. Да? Похоже.

Если люди, то нам с ними встречаться не резон. Особенно с группой мародеров, бандосов или контрабандистов, за бешеные деньги снабжающих сталкерские базы извне.

Что бы ни было, а нам все равно пора уходить. И, слава богу, наш маршрут проложен по рельсам с другой стороны платформы.

Молюсь про себя. Страсть как не хочется нырять в лабиринт метрополитена.

Терех, видимо прочитав в моем молчании отсутствие угрозы, пытается затеять разговор:

– Вы только что беседовали с нашими бойцами насчет Зоны, и мне бы хотелось кое-что…

– Тише. Не сейчас.

Он умолкает, как мне кажется, с досадой. Что-то его задело. Ладно, потом разберемся. Вполголоса командую всем:

– Снимаемся. Тушите наше освещение, обойдемся фонарями. Двигаемся цепочкой, в том же порядке, в каком шли к «Юго-Западной». Удара током не бойтесь, электросеть давно вырубилась по всему метро.

И спрыгиваю на рельсы.

Мы шли, то и дело останавливаясь. Мне всё хотелось понять: станут нас преследовать или нет? Уверенности не было. То ли они все-таки за нами пошли, то ли просто шумели, добравшись до вестибюля «Юго-Западной». В любом случае, нам бы поскорее добраться до станции «Проспект Вернадского». По карте тут всего два километра, ерунда.

До поры до времени путь казался безопасным. Невнятный шум сзади утих. Отлично! Туннель просматривался вперед и назад, пусть и не очень далеко, но все же достаточно, чтобы мы заранее подготовились к нападению крупного мутанта. Опасность представляли темные ответвления, но мы проходили их с особой осторожностью.

Я уже совсем было вознамерился отблагодарить прокладчиков маршрута за этакие удобства, но вдруг увидел впереди на рельсах темное пятно.

– Внимание! Медленно. Тихо.

Не улавливаю движения. И детектор не улавливает движения. Нет источников тепла.

Подбираемся ближе.

Самодельная дрезина с электромотором. А на ней лежит свежий мертвец в сталкерском снаряжении и с черной отметкой пули чуть выше переносицы. Волосы закрыты банданой с символикой клана «Звери». Барахла у него нет, оружия нет, контейнера нет. Парни, я бы сказал, его ограбили. Притом относительно недавно. И те, кто его ограбил, весьма возможно, находятся на той станции, с которой мы удрали, или на той, куда идем.

Удобства, значит?

В Зоне их нет.

– Продолжить движение.

Нина тихонько ахает и зажимает себе рот.

Шагов через двести детектор начинает дуровать. То у него аномалия впереди по курсу, то нет аномалии, то целых две аномалии. Что, мать твою, за техника!

– Терех, детектор.

– Не могу сообщить причину, однако у меня детектор будто взбесился…

– Не только у вас. Всем! Стой. Тощий, дай мне свой фонарь.

Так, с двумя фонарями, я отправился вперед, внимательно осматривая стены, рельсы и свод. Ничего подозрительного. А на экране детектора продолжаются неистовые пляски: то одно, то другое. Вот и пойми.

Лужа между рельсами. Аномалия «мокрый асфальт»? Нет. Просто капает сверху. Ну да перестрахуемся…

Гайка полетела в воду, шлепнулась, подняв брызги… ничего. В норме. Лужа как лужа.

А вот стена слева… Осторожненько… Да, аномалия тут есть. Очень даже есть. И аномалия серьезная. Потому что бетон иссечен и издырявлен, потому что левый рельс также весь покрыт раковинами, язвами, сквозными отверстиями. На результат перестрелки совсем не похоже. Уж я бы узнал дырки, какие получаются от пуль и от дроби. Навидался.

«Рой»! Тот же самый «Рой»! Именно.

Детектор отлично распознал такую же на «Юго-Западной», но здесь почему-то не распознает. Хуже того, я ее не могу найти. Выглядит она как мутноватая линза, плавающая в воздухе на высоте человеческого роста или малость пониже – на высоте человеческого этого самого. Всё, что находится за нею, «плывет», а по краям линзы собирается в круги. Но сколько я ни шарю фонариками, никаких искажений не видать. Так. Оп-ля…

Искажением такое, конечно, не назовешь. Еще одно мертвое тело, притом жутко изуродованное аномалией.

Если нарваться на «Рой», он выстреливает в чужака потоком огненных «ос». Не живые там осы, конечно, живые осы не способны пробить борт бронетранспортера или сделать решето из вашей груди. Сделав залп, «Рой» надолго разряжается. На сутки примерно. И, кстати, именно под ним водится артефакт «мультик».

Нет сейчас никакого артефакта. Вместо него лежит несчастный мужик с издырявленным черепом, горлом, левым плечом. Видно, кто-то «умный» использовал проверенный сталкерский трюк. Привел живую отмычку, показал на артефакт и сказал что-нибудь наподобие: «О, смотри-ка, вроде, там лежит какая-то хабаринка. Глянь!» А когда тот разрядил собой аномалию, трюкач спокойно забрал себе «мультик», присвоил оружие и рюкзак отмычки. «Умников» могло быть и двое. Один сейчас в дрезине лежит.

О, вон еще какие-то тряпки. И еще… пятно от крови. Урожайное место. Трупы предыдущих отмычек отсюда убирали, чтобы не пугать следующих. Но без особого старания.

Аномалия нам сейчас не угрожает – разряжена, потому и детектор никак не пропрет, с чем столкнулся. На обратном пути, наверное, будет угрожать, но мы ее обойдем аккуратненько, она, судя по отметкам на стенах, висит не над рельсами, а сбоку. Очень хорошо. Люди, которые сюда вернутся за новым артефактом, гораздо опаснее. А когда артефакт созреет, это я…

Хреновина.

– Что там, Тим? – осведомляется Терех.

Не надо торопиться. Те, кто в Зоне торопятся, те… ну вон он – один из тех.

– Стойте, не двигайтесь.

Почему «осы» искалечили стену и рельсы только с одной стороны? И только в очень узком секторе? Им что, четко с одной стороны подводили отмычек под «обстрел»? Почему?

А потому. Где могут подвести, там и подводят. С другой стороны, стало быть, не подводят. Значит, какое-то имеется препятствие.

Детектор?

Отсюда, с переплюйного расстояния, детектор уже не врет, будто путь чист, аномалий нет. Вот только никак сам с собой не согласится в их числе. Одна или две?

Худо. Если две, то вторая невидима. И, возможно, мне не известна. Если не известна, будем считать, проход закрыт и надо возвращаться на «Юго-Западную». В темноте пытаться преодолеть незнакомую аномалию, притом имея на копейку пространства для обходного маневра, – идиотизм. Дятел именно так и гробанулся в подвале завода «Юпитер» на старой Зоне.

Но… если знакома?

Что у нас там из невидимого? На психику давление не ощущается. Эмоции, вроде, в порядке. Ну? «Хлопушка»? «Комариная плешь»?

Попробуем. Они-то как раз засекаются без проблем. Просто немного терпения, и…

Первая гайка полетела в то место, где, насколько мог понять, должен был висеть неразряженный «Рой». Она ударилась об стену и упала там, где и должна была упасть. Ничто при этом не рвануло.

Вторую я отправил по центру туннеля. Над рельсами. А-ах! Да она пол пробила, кажется. Простая-то гайка. Здравствуй, «комариная плешь», здравствуй, старая знакомая. Беда с тобой, знаешь ли, – ты не разряжаешься. Можно сколько угодно кормить тебя отмычками, ты будешь их с хрустом плющить, но не насытишься и не выключишься.

Ну, попробуем тебя оконтурить.

Третья гайка правее. Бам-м! Ударила сверху в рельс и… ушла немного в сторону. Очхорошо. Попробуем сюда и двигаться.

Четвертая гайка – дальше. Пятая – ближе. Шестая – почти у самой стены. Седьмая – на копеечку ближе к рельсу.

Есть проход. Но только очень осторожно. Прижимаясь к стене спинами. Сняв вещмешки и автоматы, – между ног придется их волочь. Сделав глубокий вдох, задержав дыхание…

Именно так я и провел группу. Все-таки провел.

А потом спокойно, как на параде, мы промаршировали до «Проспекта Вернадского».

Оцените, ребята, не полное я дерьмо. Чего-то да стоит парень из старой Зоны по прозвищу Тим.

Станцию мы прошли спокойно. На детекторах – ноль угрозы.

Постояли на выходе из тоннеля. Прислушались. Где-то вода журчит, но это нормально – сколько месяцев тут все стоит без пригляда и без ремонта. Принюхались. Гниль, плесень, сырость… Трупный запах слишком сильный. Откуда?

Осветили фонарями платформу.

Те же квадратные столбы, что и на «Юго-Западной». Та же плитка на стенах, только что двух цветов, а не одного. В свете фонарей не видно, какие именно цвета. Машинально я попытался вспомнить – какие цвета у нас на «Проспекте Вернадского», станции метро моего родного города? Хрен его знает, не помню. У нас метро размером с небольшое европейское государство, всего не упомнишь…

Ровно на середине – груда мертвых тел. Пять или шесть громадных туш, бычьих каких-то по строению корпуса, но передвигающихся явно на двух тяжелых тумбообразных задних ногах… лапах… или все-таки ногах? У охранницы из моей больницы ножки были ну тютелька в тютельку… И руки есть, с тремя толстыми пальцами каждая. Головы получеловеческие-полубычьи, с огромными тяжелыми выпуклыми лбами и мощными подбородками. Туловища обросли жестким черным волосом, на спине он вьется колечками.

Нину вытошнило на рельсы. То ли от вида, то ли от запаха разлагающихся мутантов, то ли просто таблеток меньше жрать надо.

Терех снимал трупьё один, за образцами не полез. «Черный быкун» – мутант хорошо известный. Страшен чудовищной силой таранного удара, который он может нанести с разгону лбом. Небольшой грузовик переворачивается кверху колесами от такого удара. «Быкун» – тупой, агрессивный, требует много свинца. Но более или менее хладнокровный стрелок легко уложит его. «Черный быкун» представляет собой проблему только для тех, у кого ограничен боезапас.

У ребят, которые положили тут целую отару «быкунов», такой проблемы не было. Правильно меня учили когда-то, в сталкерском младенчестве: самый опасный мутант в Зоне – небритый мужик с Калашником.

А для меня зарубка на будущее: в дисках Михайлова этой твари нет, как и «красавки». Надо будет пополнить реестры.

Когда миновали «Проспект Вернадского», померещилась мне какая-то дрянь. Словно свет какой-то впереди. Следующая станция – наша, «Университет». Но там же никого нет, там разгромленный сталкерский бар, трупы. Или кто-то уже заселил территорию?

Да нет, чудится. До «Университета» здесь два с половиной километра. Что бы я увидел, если бы и…

– Командир, гля, светится будто… чо-то…

Ну да, прав Тощий, не мерещится мне.

Свет странный, мерцающий, неровный. То сильнее, то слабее. И неоткуда тут взяться электричеству. Какая-то группа впереди нас?

– Всем! Погасить фонари. Никому не двигаться.

В полной тишине я вслушиваюсь. Ни голосов, ни шагов, чье гулкое эхо разносится невесть как далеко… Нет. Никаких людей.

Лучше бы вернуться на «Проспект Вернадского». Лучше бы сюда не переть буром. Чую: опять на какую-нибудь редкую дрянь напоремся, вроде «красавки». А чуйки в Зоне надо слушаться. Она, может, где-то и ошибется, а где-то жизнь тебе спасет. Но до «Университета» тут – по кратчайшей – копейки. Вылезем наверх, опасностей будет больше.

– Двигаемся медленно. Не разговариваем. Не шумим.

И даю самый тихий ход.

Еще полста шагов. Еще десяток-другой…

Да, вот оно, холодное голубоватое сияние. Очень знакомое еще по старой Зоне. Гляжу на детектор. Он хоть и с запозданием, а все же сообщает мне: «Впереди аномалия неизвестного типа. Дистанция семь метров».

Останавливаюсь.

Нет, ребята, дерьмо нам втюхали на эмвэдэшном арсенале. Какая живучая привычка – втюхивать дерьмо, зная, что люди могут жизни свои положить! Детектор набит сведениями только о тех аномалиях, которые открыты здесь. Можно сказать, московскими аномалиями-эндемиками. А ведь тут встречаются, хотя и не очень часто, самые древние, почти исчезнувшие в старой Зоне вещи. Убийственно опасные, само собой.

Вон она, вдалеке, видимая часть исключительно редкой пакости под названием «Ведьмин студень». Он же «коллоидный газ». Одновременно артефакт и аномалия. Стоимость двести тысяч евро за один грамм. Список людей, принявших смерть или страшно искалечившихся в погоне за богатыми премиальными, тянется на многие сотни имен. «Ведьмин студень» любит гробить сталкеров…

Красивая штука – фумарола с «Ведьминым студнем». Прикиньте, ребята: словно кто-то сготовил целое ведро холодца, а то и пять ведер – это на какую фумаролу нарвешься – но холодец вышел странный. Во-первых, ярко-голубой, во-вторых, светящийся, в-третьих, там, где находится самый центр фумаролы, неведомая сила подбрасывает в воздух большие сгустки необычного вещества. Размером они бывают от дождевой капли до детского кулачка. Взлетают на метр-полтора над общим уровнем «холодца», а потом шлепаются назад, вызывая всеобщее колыхание.

Но это – видимая часть. А невидимая растеклась вокруг фумаролы огромными, двух и трехлитровыми прозрачными каплями, именно от них меня отделяет всего-то десяток шагов. Они не светятся. Они похожи на ртуть и еще напоминают воду, оказавшуюся на навощенной поверхности. Ближе к фумароле они сливаются воедино. Всё, что касается этих капель и, тем более, голубоватого «холодца» в сердцевине аномалии, постепенно теряет внутреннюю структуру. Было человеком – стало резиной. Было резиной – стало желе. Было желе – стало кашей.

Дистанция от меня до лепешки сияющего желе, весело подкидывающего в воздух аппетитные ломтики, составляет шагов тридцать. Никогда в жизни не подбирался я так близко к «Ведьминому студню». И лучше бы сейчас мне оказаться подальше от приятного на вид «десерта».

Одно хорошо, на движение «Ведьмин студень» не реагирует. Так же, как и «Рой»: не сунешься – не поплатишься. По отношению к этой «радости» существует только одно правило безопасности, всегда и неизменно срабатывающее: не приближаться.

Чтобы добыть хоть малую частичку «Ведьмина студня», требуется одно из двух. Либо самоубийца, работающий с тобой в паре, – он сунется в аномалию, вылезет инвалидом или просто сейчас же издохнет, зато передаст тебе контейнер, а кто-то другой получит за его сумасшествие положенные деньги. Либо чудовищно дорогая техника, и есть ли такая даже в ЦАЯ, не знаю.

А чтобы остановить «Ведьмин студень», нужна уже не чудовищно, а умопомрачительно дорогая техника. Мне даже порядок цен сложно представить себе. Никакой материал не способен удержать его слишком долго. Притом «студенёк» живет циклами – то активизируется, то «спит». В активной фазе – а у него сейчас активная – он может протечь любой небоскреб насквозь, от крыши до подвалов. Здесь, под метротоннелем, он уже слопал, наверное, фундамент и почву метров на сто в глубину. Мы до сих пор не знаем, по какой причине возникают фумаролы «студня». И нам бесконечно повезло, что они, во-первых, появляются только в Зоне – за пределами Зоны «Ведьмин студень» живет не более трех суток, и, во-вторых, что «Ведьмин студень» по столь же непонятным науке причинам никогда не распространяется бесконечно. Нарыв его растет, растет, то активизируясь, то засыпая, а потом каменеет. И всё. Больше – никакой активности и никакой угрозы.

– Чо это? – спрашивает Тощий.

– Стоять и не двигаться. Терех, Нина, сюда. Снимайте.

Они идут ко мне, очарованные ледяным сиянием. Рукой я останавливаю обоих.

– Вперед ни-ни. Очень опасно. Маршрут от «Проспекта Вернадского» до «Университета» закрыт. Больше ни одна группа здесь не пройдет. Отметьте и это.

Нина, завороженно глядя на подпрыгивающие кусочки «холодца», произносит:

– Неужели правда… Настоящий «Ведьмин студень»… настоящий! Я так хотела увидеть его хотя бы разок… издалека. Это так… прекрасно… Это удивительно!

– Чо? Эта вот фигня и есть «Ведьмин студень»? Нет, реально?

Изумлению Тощего нет пределов. Нина механически совершает кивок, да, мол, он самый, и Тощий сейчас же делает пару шагов вперед, поближе к злому светящемуся чуду Зоны.

– Цепь! Никому не покидать своих мест!

Толстый со Степаном поднимаются на носки, вертят головами, пытаясь за нашими спинами различить источник света, но ближе не подходят. Всё правильно. А Тощего словно какая-то сумасшедшая сила неостановимо тянет вперед. Он делает еще шажок вперед, еще и еще. Вот же упырь невнятный!

– Стой на месте, Тощий!

Он переводит взгляд с «Ведьмина студня» на меня, а потом с меня обратно на «Ведьмин студень» и произносит:

– Такой приз вообще раз в жысь бывает… Ты чо? Сто тыщ юриков за грамм… до доски гробовой хватит… – и делает еще один шаг, нашаривая контейнер для артефактов.

Знал бы он, что не сто, а двести, так просто на спринтерский рывок с места перешел бы.

– Да он тебя попросту угробит, идиот. Схавает – косточек не останется.

– Ничо, командир, ничтяк, я его издалека, аккуратненько… фигня… тут же на всю жысь.

И вот он уже рядом со мной. Мордой чуть не упирается в необъятное плечо Нины. Правой рукой пытается ее тихонечко отодвинуть.

– Стой, стрелять буду, – без воплей, не давя из себя психа, спокойно прикладываю дуло к виску поганца.

Наше маленькое пререкание привлекает внимание Тереха. Он поворачивается и говорит с интонацией «ну чистые дети!» всего четыре слова:

– Не делайте глупостей, Константин.

Очарование Больших Бабосов оставляет Тощего. И Нину он больше не лапает, и ноги его навстречу смерти не несут. Все-таки, парни, великая сила – инстинкт самосохранения.

– Командир, мля… только дурак не рискнет. Только чмо долба́ное… Там же…

– Не шелохнись, паскуда, или сдохнешь тут же, на этом месте.

– Права не имеешь!

– А мне насрать. Я тебе тут прокурор, Зона судья, адвокатов не предвидится. Назад, я сказал. Живо.

Степан вворачивает свое веское слово:

– Ты не прав, Костя, мы за тебя не встанем.

И Тощий отступил. Посмотрел на меня люто, как на последнего урода, который только что невесту из-под него вынул, но все-таки отступил. Я всегда думал, что добрым словом и Калашником можно сделать больше, чем добрым словом и револьвером. Особенно если револьвера под рукой нет.

От сердца отлегло.

Стал бы я стрелять? Да. Если бы он вляпался в голубое счастье, то умер бы страшно. Несколько часов орал бы от ужаса, понемногу превращаясь в кусок резины, а потом задохнулся бы или захлебнулся кровью – когда трансформация добралась бы до жизненно важного органа.

Я не зверь, ребята, мне даже этого кретина жалко. Я даже не говорю, как погано пришлось бы группе с такой обузой. Я о другом думал: лучше пуля, чем такая смерть…

Теперь мне резко полегчало, что не пришлось разносить башку юному деньгораду.

И я совершил ошибку. Первую серьезную ошибку за весь день. До того я тоже малость лажал, но простительно лажал, большинство бы на моем месте облажались. А здесь я по-доброму решил разойтись, по-спокойному, как у людей. Предупреждала же меня бабуля: «С людьми как у людей – нельзя!» С людьми надо по-военному.

А по-военному мне следовало въехать Тощему в подбородок прикладом и отдать приказ остальным бойцам сопровождения: «Тащите падаль, пока не очухается». И всё было бы как надо.

Вместо этого я сказал совсем другое:

– Всем! Разворот на сто восемьдесят градусов. Возвращаемся к «Проспекту Вернадского».

Терех без разговоров выполнил команду. Прошел мимо меня и сказал:

– Давно у меня не было такого везения. «Ведьмин студень» в активной фазе… Вот черт-те как вам благодарен за нынешнюю прогулку…

Руку подал, и я пожал ее. Как бы этот человек ни прессовал меня вчера, а уважительного отношения он заслуживает.

Нина пятилась кормой, всё никак не могла оторваться от редкостного зрелища. Тощий бросил ей:

– Э! Бикса, осторожно. Выбоина под ногами, грохнесся!

Нина развернулась, пытаясь разглядеть выбоину…

Всё, что произошло в ближайшие пять секунд, явилось результатом моей ошибки.

Тощий сделал пару шагов для разгона, а потом с энергией бешеного петуха, нападающего на корову, подскочил к Нине и толкнул ее на меня. Мал клоп, да вонюч! Мечта о кретинском домике в Испании, о «роллс-ройсе» или еще о какой-нибудь хрени того же свойства придала его воробьиному телу достаточно таранной мощи, чтобы на меня рухнула всей тяжестью русская венера. Ребята, я люблю Кустодиева, но не во всех случаях он приносит радость!

Я упал, отшиб щиколотку о рельс, приложился макушкой о бетонное не-знаю-как-называется, но я еще мог помешать кретину угробить себя.

Он ведь сделал после своего неистового напрыга всего несколько шагов. Я успевал всадить пулю ему в ногу. Был шанс. Я поднял автомат и… русская венера двинула по нему локтем с воплем:

– Как же вы можете!

Одна пуля глухо гакнула по бетону, другая оглушительно вякнула по стали – так, что слух у меня выключился в момент. Но зрение работало в штанном режиме. А потому я прекрасно увидел, как заваливается Степан.

– Дура! – заорал я, уже ничем не сдерживая себя, – какая же ты дура!

И сбросил Нину с себя, сделав нечто наподобие броска в вольной борьбе.

С Тощим – всё. На бешеном порыве добежал до голубого островка, вляпавшись во все прозрачные «капли», какие встретились ему по дороге. Можно не смотреть. Вернее, можно посмотреть и потом, финал ясен.

Я подобрался к Степану. Он лежал на боку, громко охая.

– Всем! Включить фонари. Толстый, врубай «котел света».

Мать твою за ногу, как херово…

– Куда ранен? Можешь говорить?

Старшой вытащил разбитый пистолет Стечкина.

– Повезло мне…

– Откуда, мать твою, повезло, если вся рука в крови?

– Да? А я не чувствую.

Задрали камуфляж, прочие шмотки… Крови – море. Терех подобрался поближе и сказал:

– Я в первой помощи кое-что соображаю. Врач все же по первому образованию. Сейчас будет больно, терпите, а потом посмотрим…

В это время Нина отчаянно надрывалась, призывая Тощего вернуться назад. Ну, значит, он пока двигаться может.

Я хотел отвернуться и заняться Степаном, но потом сообразил, что делаю вторую ошибку, дурее первой. Она ведь сейчас бросится вытаскивать Тощего. И точно, вот уже бредет к нему потихонечку. «Я вам сейчас помогу!»

Куд-да тебя бесы-то понесли!

Подскочил к Нине, рванул за руку на себя:

– Стоять!

Она пытается вырвать руку:

– Он же там погибает, что же вы делаете?! Вы его и так чуть не убили!

– Да это ты его убила.

По ее разумению, это, наверное, прозвучало как высшая несправедливость. Она ж не соображает, что кретина удалось бы вытащить с ранением ноги, пока он не добежал до «студня», и он бы выл и матерился, но сохранил бы шанс выкарабкаться. А сейчас его вытаскивать бесполезно. И, по большому счету, она права. Несправедливо обвинять ее. Я ошибся, я его убил. А еще больше ошибся эмвэдэшный кадровик, разрешив тупорылому угробку идти с нормальными людьми в Зону. Но мне сейчас главное не разбор полетов устроить. Мне главное, чтобы наша первая научная единица встала, как вкопанная. Она от моей заявы и встала, как вкопанная. Тогда я отвесил ей такую крепкую затрещину, на какую только способен. А потом вторую.

Нина зашаталась. Неужто сознание теряет? Не должна. Просто в башке звенит и ухо отключилось. Я зашел ей за спину, ухватил поперек живота и принялся толкать в сторону группы. Она не сопротивлялась.

Впереди стонал Старшой. За спиной у меня верещал Тощий: «Помогите! Да помогите же! Мне… чуть-чуть… доползти до вас…» Теперь Толстый шел к нему.

– Стоять на месте, Толстый!

Он послушался. Вот ведь образцовый подчиненный!

– Помоги мне ее дотащить.

– А этот как же?

– Безнадежно. И… зачумленный он теперь.

Как иначе объяснить? Само тело и снаряга Тощего ничем не заразились. Но мазки «студня» вокруг него, на одежде, на сапогах – качественная, надежная смерть.

Толстый принялся помогать. Как только мы доволокли Нину до остальных, я велел ему:

– Смотри за ней в оба. Не отпускай, пока я не разрешу.

За нами нарастал утробный вой. Эхо его разлеталось в обе стороны туннеля…

Терех обрабатывал рану. Поднял лицо и сообщил мне:

– Ему и впрямь здорово повезло. Это не рана от пули, это длинная глубокая царапина, которую проделал осколок пистолета в мякоти живота. Металла в царапине нет, и внутрь он тоже не прошел. Похоже, вспахал плоть, а затем улетел, порвав камуфляж. Царапину я почистил, кровотечение сейчас остановлю, первичную обработку сделаю, подлатаю… Другое хуже: упал неудачно.

– На рельс пришел… – пояснил Степан.

– Перелом? – осведомился я.

– Перелома ребра, кажется, нет. За трещину не поручусь. Либо трещина, либо сильный ушиб. Травмы не столь уж тяжелые. Но с ними не особенно побегаешь. Рана может открыться, опять кровь пойдет… да и больно ему будет быстро передвигаться…

– Ничего… Надобность приспеет – побегаю. Хуже случалось, – отозвался на его слова Степан.

Неожиданно Нина опять вскрикнула:

– Да люди ли вы?!

Видно, околевает наш боевой товарищ. И если б я не видел уже раз десять, как подыхают в Зоне люди, гробанувшиеся на ровном месте, мне бы, наверное, такой же вопль к горлу подступал. Но я видел. И я привык. Поистерся душой.

Тощий дополз почти до границы невидимой части «Ведьминого студня». Ноги у него уже не работали, утратили чувствительность: кость, мышцы, одежда и обувь начали превращаться в однородную массу. Сталкеры называли это состояние «теплый ластик». Скорее всего, Тощий влез в берцах не только в прозрачное скопление «студня», но и прямо в голубое. Когда пошел назад и почуял, что ступни его не держат, опустился наземь и пополз, отталкиваясь коленями, помогая себе ладонями, а значит, быстро убивая и то, и другое.

Теперь он мог двигаться только одним способом: опираясь на локти. Локти еще не стали «ластиком». Пока. Тощий опирался на локти, подтягивал всё остальное, а драгоценный контейнер толкал вперед лбом.

Живот, наверное, уже начал превращаться в неживое, а то, что ниже живота, – в первую очередь. Оттого Тощего мучила нестерпимая боль, и он выл, не переставая.

Даже если бы мы были сейчас на большой земле, врачи не спасли бы его. «Резину» можно ампутировать, если отхватить руку, ногу, что там еще – чуть выше пораженного места. На моей памяти один обрубок выжил после трех ампутаций. Но у Тощего пришлось бы ампутировать половину тела.

– Командир, можно… что-то сделать? – спросил Толстый.

Я покачал головой.

– Разве только смерть ему подарить легкую и быструю вместо долгой и мучительной.

– Сколько ему еще?

– Не знаю. С такой порцией… двадцать минут. Сорок, если повезет.

Толстый вскинул автомат… опустил. Еще раз прицелился… и опять опустил. Нормальный человек. Трудно ему просто так взять и пристрелить другого человека, тем более, не врага, а своего же товарища.

Тогда я поднял оружие. Господи, ни разу я такого не делал… Господи, прости меня. Господи, я должен!

Из-за спины у меня рявкнул Калашник. Пули ударили Тощему в голову, он уткнулся лицом в бетон и умер.

И тут Нина закричала, спрятав лицо в ладонях…

Я не знал, что с ней теперь делать. Зато Терех знал, а стрелял именно он. Терех подскочил к Нине и дал ей пощечину. А потом развернул ее лицом к мертвецу, к прекрасному голубому острову, к немеркнущему сиянию и заорал:

– Не отворачиваться! Не закрывать глаз! Смотрите! Смотрите на чудеса Зоны! Смотрите на смерть! Вы – будущий ученый. Для вас это всего лишь новый опыт. Новый опыт, Нина, а не сопли и нюни. Человек умер, вселенная осталась. Мы просто ее частица, в отличие от других частиц способная наблюдать себя и окружающий мир. Смотрите! Ну!

Она послушалась. Не знаю, почему. Возможно, просто испугалась. А возможно… была в словах Тереха какая-то холодная злая сила. И Нина предпочла подчиниться ей. Она посмотрела на труп Тощего, на фумаролу, безразлично к жизни и смерти фонтанировавшую красивым желе. Она не стала отворачиваться.

– Что видите?

– Н-новый… опыт…

– Зачем он нам нужен?

– Ч-чтобы… не п-повторять прошлых ошибок…

– Ерунда! Я пристрелил Тощего, чтобы вы не повторяли прошлых ошибок. Тим знает Зону, а вы не знаете. А потому не смеете мешать ему или осуждать его. Я убил человека, чтобы вы поняли, – его смерть вовсе не прихоть проводника. Это неизбежность. От нее никуда не денешься. А опыт нам нужен для другого. Слушайте и запоминайте…

Туннель московского метро. Тьма. Два островка света – ужасающий в своем совершенстве «Ведьмин студень» и наш «котел». Холодно. Мы находимся глубоко в Зоне, то есть там, где для людей места нет. Смерть прошла рядом с нами. Тревога ворочается в душе. Нет здесь покоя, мало здесь надежды.

И в этом мраке звучат слова Тереха:

– Опыт для нас – единственная драгоценность. Людям дарована изысканная роскошь познания. Мы можем познавать мир, мы можем менять его, пользуясь плодами нашего опыта. Всё остальное в нас ничего не значит. Мы просто мясо и кости. Мы просто клетки, молекулы, атомы. Мы умираем, но от нас остается опыт, который мы можем передать грядущим поколениям. Только это имеет смысл. А потому – смотрите! Смотрите, вы, исследователь, лучшее из того, чем может стать человек! Смотрите! Вбирайте в себя опыт.

Покоряясь магии его голоса, девушка неотрывно смотрела на смерть и ее совершенную в своей красоте причину. Ужас вышел из нее. Истерика утихла.

Пора.

– Толстый, свернуть «котел света». Всем! Двигаемся к «Проспекту Вернадского» тем же порядком, минус Тощий.

Я иду вперед, чтобы занять место ведущего в цепи, прохожу мимо Толстого и слышу, как он бормочет:

– Знания-знания… Мне бы дочери – квартирку приличную…

И знаете что, ребята? Нет у меня аргументов против Толстого.

На станции я объявил привал на четверть часа и выжрал еще две термосные крышки кофе у Степана.

Нам предстояло выйти на поверхность, пройти по проспекту, одноименному со станцией, и добраться до вестибюля соседней станции – «Университет».

После привала нам выпал подъем по самой поганой рукотворной «аномалии», какую только можно себе представить. «Проспект Вернадского» – точно такое же чудо «мелкого залегания», как и «Юго-Западная». Плод беспощадной строительной дешевизны времен Никиты Сергеевича Хрущева. Эстетика общественной бани… И тут ровно так же не полагалось штатных эскалаторов. А гранитную лестницу – прикиньте, нет-нет, вы прикиньте – лестницу из долбаного гранита разбили так, что мы перли наверх, как альпинисты на вершину Эльбруса.

Чем ее так? По виду – так будто по ней вели артиллерийский огонь. Загнали пушку на платформу и держали оборону от тех, кто лез на станцию сверху. Но такого быть не может. Сейчас не Великая Отечественная, когда артиллерию ставили повсюду и везде. Регулярная армия с Зоной не воюет. Спецподразделения с Зоной не воюют. Бандосы, сталкеры и группы вроде нашей безоткатки с собой не таскают за ненадобностью.

А значит, били из гранатометов, били много, не боясь осколочных рикошетов, а вернее, боясь их меньше, чем того, кто спускался вниз. И еще лупили из крупнокалиберного пулемета, лупили густо, мы то и дело натыкались на исковерканные «чушки» пуль, легко раскалывавших гранит.

Нина дважды срывалась и разбила себе колено в кровь. Степану помогали подниматься Терех и Толстый. Я выбрался первым и нашел тут же, в вестибюле, обгрызенную руку и нижнюю челюсть, вырванную с жилами из черепа.

Все турникеты, кроме одного, выворочены с корнем, изрешечены пулями, изувечены осколками. Один – просто искривлен, словно титан из древнегреческого мифа пробовал на нем силу своей руки, да и погнул железяку маленько.

Еще там валялось нечто… я эту буетень описать не берусь. Жуть наводит, а не пойми что. Даже не знаю – от живого оно часть или от неживого. Жгут длиной метра в полтора, покрытый чем-то слегка поблескивающим. Толщиной… ну… раза в три больше пятирублевой монеты. Как-то так. С одного конца ровненько так закругляется, а с другого, вроде, оторвано. Осколком? Пулей? И там, где оторвано, малость натекло… нет, не крови. Оранжевой густой полупрозрачной жидкости вроде плавленого янтаря. Жидкий янтарин какой-то. И торчат из этого жгута попеременно то острые шипы, то присоски, то удлиненные лопасти – вроде перьев, но тверденькие… О, все-таки я описа́л это. Понятно вам, парни, что за фиговина? Ну да, и мне непонятно.

Зато Тереху – понятно. Подлетел, глаза по серебряному рублю времен Российской империи.

– Как хорошо, что вы это нашли! А? Чудесно! – и затаскивает пинцетом в коллекторскую сумку, где уже поселилась голова «красавки».

Восторг! Торжество! Наука идет вперед семимильными шагами.

Самое время спросить:

– А что это за… – слова всё нецензурные на языке вертятся, и ни одно из них не подходит к разговору с Терехом, – в общем, что за экспонат?

– Самое страшное из всего виденного мной в ту первую ходку на московскую Зону. Наш проводник назвал это «волновиком». Попытаюсь объяснить, хотя наблюдал явление не более десяти секунд. Потом сознание выключилось.

От слов Тереха веяло ужасом. Он видел, как на группу двигалось нечто подобное волану для бадминтона, вид с внутренней стороны. Только размера оно было такого, что перекрыло бы здесь треть пролета под лестничной аркой. Двигалось очень быстро. Из сердцевины выдвинулись два длинных «уса», эти «усы» рвали людей. Самое поганое, что с его появлением все получили нестерпимую головную боль, и чем ближе подбирался к группе «волан», тем сильнее она становилась. В глазах плыло розовое, тошнота подкатывала, а остановить чудовище ничем не могли. Ни из автоматов, ни из подствольников, ни из дробовиков. Впрочем, при такой боли у стрелков и метиться-то как следует не получалось. После того как Тереха привели в сознание, он узнал: тварь так и не убили. Она безнаказанно раскромсала троих, два тела уволокла с собой, третьим почему-то побрезговала… Детекторы посдыхали. Да вся электроника, какая у кого была, – посдыхала.

И вот теперь для науки ну такое достижение – облучить, препарировать и проскипидарить конец «уса» аналогичной особи! Она, наука эта, аж содрогнется от наслаждения. Ну, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы на потехи не больно тратилось…

С северной части платформы подземный коридор выводил прямо в большой торговый центр. И выбираться там из метро – хуже не придумаешь. Москва давно освоена бандитами, и нет для них лучше места для засады, чем лестница, ведущая из метро наверх. А тут еще на нее нахлобучен стеклянно-каменный ларец, где полным-полно выгородок, закутков, офисочков… Иными словами, где можно спрятать целую команду стрелков.

Мы поднимались, целясь из автоматов, Степан держал наготове гранату в руке. Но если бы наверху нас ждала пара мародеров и у каждого по одной Ф-1, в просторечии зовомой «лимонкой», всей нашей экспедиции кранты настали бы прямо здесь, не отходя от кассы.

По возвращении из рейда сообщить: дерьмо маршрут, ничего в нем особенно безопасного нет.

Глава 9

«Железное мыло»

У самого выхода из центра нас поджидал джип, который… ну… слово «разрушенный» тут не подходит. Скорее, «порванный» и «разгрызенный». Сиденья пострадали больше всего. Очевидно, их обманчивая мягкость внушила зве́рикам Зоны ассоциации с чем-то теплым и живым. Джип въехал на тротуар, чуть не врезался в стену торгового центра, и его увечья выглядели справедливым наказанием за нарушение правил дорожного движения.

Рядом с ним, едва ли не прямо под колесами, лежала мраморная голова мутанта. Человек как человек, только между усами и бородой изо рта выпирают огромные клыки. Какая аномалия, скажите мне на милость, заставила окаменеть голову и куда делось всё остальное?

Приглядевшись, я понял, что это бюст академика Владимира Ивановича Вернадского, изваянный несколько необычно…

Нам обалденно повезло. Повезло, как редко кому в Зоне везет.

Нет, не с головой Вернадского, а совсем с другим.

Здешнюю территорию взяла под себя группа мародеров, а не бандитов. Отличие между ними довольно значительное. Последние нападают, чтобы перебить группу и забрать всё, что она с собой несла, – артефакты, оружие, снаряжение, провизию… Их много, они вооружены как надо, у них и вожаки – отчаянные люди, настроенные на драку. Мародеры обдирают мертвецов и обижают «маленьких». Их «клиенты» – одиночки, раненые, пострадавшие от аномалий сталкеры. Если им попадается подвижная вооруженная группа наподобие нашей, они крепко подумают, сцепляться ли с ней. Скорее, примутся расстреливать ее издалека, рассчитывая: авось попадут разок-другой, а проводник авось бросит своих мертвецов, притом бросит второпях, и, стало быть, оставит при них много ценного.

Мародеры любят снайперов, холят их и лелеют. Но хорошие снайперы к ним не идут – риск жизни в Зоне никак не сообразуется с довольно сомнительными прибылями от мародерского ремесла. Поэтому мародеры пользуются услугами плохих, очень плохих снайперов и еще тех снайперов, которые совсем никуда.

Один из них подстерегал добычу в доме напротив, через проспект.

Я заметил какой-то блик.

– Ложись!

И группа хряпнулась не в пример быстрее, чем это происходило на плацу сегодня утром. Зона, пакостница, быстро учит людей шевелить поршнями…

Степан, со своим битым ребром, опустился чуть медленнее прочих. И когда грохнул выстрел, именно он покатился по асфальту, зажимая рану в левой руке.

Мы с Толстым открыли огонь одновременно.

Я – просто чтобы отпугнуть. Пусть снайперу будет неудобно работать. Чем ему неудобнее, тем больше народу в группе успеет расползтись по защищенным местам. Мои пули разбили окно этажом выше. И лучшего выстрела наскоряк я бы сделать не смог.

А вот Толстый выпустил короткую злую очередь, глянул в то место, куда целился, и произнес с удовлетворением:

– Готов. Но если он там еще шевелится…

И он обратился ко мне:

– Добавить бы из подствольника.

Золото, а не стрелок!

Я молча выцелил окно. Руки, с-сволочь, дрожат. Нервы ни к хренам…

– Богх! – рыкнул подствольник.

Попал, ребята. Если гад там еще шевелился, то сейчас – вряд ли.

Терех у меня из-за спины орет:

– Сквозная, ничего!

А я прикидываю: раз снайпер, то где-то рядом должна обретаться и вся сучья мародерская команда. И скорее всего, она сторожит южные выходы из станции – там, где кинотеатр «Звездный». С той стороны – аж три выхода из метро, там бойцов концентрировать выгоднее: выше вероятность того, что какая-никакая добыча из-под земли выползет. Большими бандами мародеры не собираются, хабар не тот, чтобы большую банду прокормить. Сколько их там? Еще два, три, н у, от силы пять стволов. Что они будут делать?

Пугать они будут, вот что, ребята.

– Нина, отползайте к Степану. Терех, что там у вас?

– Перевязываю.

– Как перевяжете, ползите сюда. Оба ползите!

А пока оба возятся в арке, которую образует вход с улицы в торговый центр и в метро. Если я правильно рассчитал, если мародеры там, где я думаю, этих двоих они подстрелить не могут – угол обстрела не тот. Но и нам Терех со Степаном никакой помощи не окажут.

Нарезаю Толстому сектор обстрела строго в сторону «Звездного». Себе беру перекресток Вернадского и Удальцова, а также всё, что за ним. Для того, чтобы получить приличный обзор, выползаю на тротуар, прячусь за мраморной головой академика.

И как только прячусь, в капот развороченного джипа бьют пули. Тут же, рядом с моей левой рукой взлетает асфальтовый фонтанчик. Еще кто-то лупит в стену центра – туда, где залег Толстый.

Р-р-ра! Р-р-р-ра! Щедро долбят, боеприпасами не обделены. Среагировали на движение?

Напоследок пистолетная пуля тенькает о бордюр тротуара. Ну, это уже совсем глупости. На такой дистанции пистолет – не оружие.

Толстый показывает мне три пальца. Три ствола он зафиксировал. Я мотаю головой и показываю четыре.

Осторожненько выглядываю. Не видно мне стрелков. Им, впрочем, меня тоже не особенно видно. Имелся бы у кого-то из них ствол с оптическим прицелом, скорее всего, они бы уже подстрелили меня. Стало быть, нет. Мы на равных.

Прямо перед нами – яркий газончик. Середина лета, газончик полыхает красным, синим, желтым, а как эти цветы называются, знает какая-нибудь женщина.

На середку газончика шлепается граната. Ё! Ведь было секунду назад движение – у выхода из метро прямо перед «Звездным». Оба мы с Толстым проморгали, не успели среагировать…

Черный взрыв рвет газончик в клочья, обсыпает меня землей и травой с головы до пят… Осколки молотят по стене торгового центра, по джипу, да по всему кругом. Вижу, как от стены отлетает тяжелый металлический квадратик. Та самая Ф-1. Погано.

Ловкий у них парень, мечет гранаты так далеко, что я бы ни за какие коврижки с ним соревноваться не стал.

А теперь как? Метнул – и нет его. Не в кого палить.

Неожиданно из-за домов, именно оттуда, где и должны быть, по моим прикидкам, главные силы банды, зазвучал голос, усиленный мегафоном:

– Вам капец, лошня. У нас два десятка стволов, гранатомет и две снайперки…

Ну сейчас! У вас три автомата и один пистолет.

– Мы можем урыть вас, пацанчики, в минуту. Но мы добрые ребята и лишний, мля, раз греха на душу не берем. Нам ваши жизни на хрен не сдались. Подняли руки, положили стволы, сбросили рюкзачки, и тушки свои унесете целыми. Конкретно минута на размышление.

Кто кого тут уроет, еще бабушка надвое сказала. Но влезать в серьезную драку и нести потери нам ни к чему. Понятно, что борзые ребятки проверяют чужаков на вшивость. Если пришлых мало, если они по натуре ссыкливые, может, и впрямь положат стволы. Или заспорят, и тут-то какой-нибудь лошок под пулю обязательно подставится. А если нет, какой будет следующий ход?

Еще чуток попугать. Авось проймет. Нажать слегонца, но не лезть на рожон, не переть буром. Давить нас всерьез и по-настоящему мародеры не решатся, им тоже потери ни к чему…

Или… обойти торговый центр слева – там как раз парк, деревца, ложбинки… А? Пойдут они так? Если там не сплошной аномальник, то могут. Но сколько бойцов отрядят? Ну, два. Ну, даже три… Нет, вряд ли, силенок у них маловато.

Преследовать группу, как волки гонят оленя, – пока группа не сделает какую-нибудь ошибку, иными словами, пока она не даст себя положить? Да, очень хороший и разумный план. А не загонят всю группу, так зацепят одного, другого. Им ведь не обязательно всех нас истребить. Для них и один мертвец – пожива.

А у нас тогда какой контрход? Большая часть огневых контактов в Зоне вот такая – издалека, без большой крови, кто кого передумает, а не пересилит, у кого на чужую гайку найдется болт с хитрой нарезкой. И что у нас за болт припасен? Да тупо войти в центр, выйти из него с другой стороны и скрыться в парке. А оттуда как-нибудь пробьемся к «Университету». Или добежать до ближайшего квартала по этой стороне Вернадского и там сделать засаду. Между нами – дистанция в несколько сотен метров, можем успе…

Ыва!

Движение!

Мы разом с Толстым бьем из двух автоматов. Оба реагируем вовремя. И кто из нас попадает – бог весть. Но их гранатометчик, сделав замах, куда-то исчезает, вопли оттуда слышатся, потом банда начинает беспорядочно поливать нас свинцом.

А граната между тем летит косо и взрывается в воздухе над перекрестком. Один осколок отшибает нос несчастному Вернадскому, другой дырявит ржавый автомат экспресс-оплаты за спиной у Толстого.

Золотой мой стрелок показывает мне отогнутый большой палец. Особое какое-то обозначение? Чего-то один? Или, может, наверх поглядеть надо?

Мля, торможу, это ж он работу нашу оценивает. Молодцы, мол…

Ну да, нажать на нас еще разок они попробовали, и что получили? И что… ой.

Над перекрестком начинается светопреставление, не иначе. Видно, граната включила механизм какой-то аномалии, и та медленно проявляется над асфальтом. Ребятки с той стороны до такой степени обуевают от зрелища, что даже перестают стрелять по нам.

В метре над асфальтом отдельными пятнами выплывает из небытия тонкое светящееся полотнище. Вроде северного сеяния, но при северном сиянии видны отдельные световые «пряди», а тут – словно огромный лист древней бумаги, обветшалой и надорванной по краям, с дырочками кое-где, светится бледно, как луна. Ветра нет, абсолютное безветрие, но «лист» первое время трепещет, словно колеблемый ветром.

Десяток секунд, и вся его бледность сходит на нет. Свет превращается в пламя, огонь яреет, делается буйным, как во время пожара, искры сыплются во все стороны.

А потом настоящая «стена огня» начинает неспешно двигаться в ту сторону, откуда бросили гранату.

Не знаю, ребята, может, Терех и отнаблюдал бы по полной весь цикл переходов аномалии от сна к действию, может, он бы и съемку делал, как настоящий самоотверженный ученый, а я…

– Рвем когти на хрен отсюда!

Перекатываюсь под арку.

Мародерам сейчас не до нас. И нам может стать не до них, если «стена огня» ненароком повернет в нашу сторону.

– Степан?

– Боеготов. Могу бегать и драться.

– Ничего жизненно важного не задето, – добавляет Терех.

Прямо робот, а не человек…

Мы выламываем пару дверей. Отбрасываем с дороги столы, кассовые аппараты, то, что когда-то служило витринами и прилавками, то, на чем раскладывали товар и рекламу, то, что когда-то дышало и размножалось.

В каком-то чулане обнаруживается стая одичавших псов. Худые, страшные, глаза жалобные. Скулят. Они в Зоне всех боятся, и странно, что еще живы. Проскакиваем мимо. Не до собак сейчас.

Добираемся до выхода с другой стороны. Парк.

На детекторе – ад кромешный. Сзади нас – метания трех отметок, мародеров, надо думать, плюс бродячая аномалия «неизвестного типа» и еще две такие же, почему-то сползающиеся к району стычки. Впереди слева – плотный забор из аномалий «соловей», «рой» и «мокрый асфальт». За ним, на пределе локации, отражающейся на экране детектора, – еще одна движущаяся точка. Сталкер-сам-по-себе, как видно, бирюкует. Впереди справа – аномалия «болотные огоньки», реагирующая, как я помню, на движение. Но она там одна. И мы ее можем обойти, сохраняя дистанцию метров двадцать. Сработает? Не сработает? Вот и посмотрим. Поставим, мать вашу, на себе эксперимент. Потому что другие пути отхода для нас закрыты.

Осторожненько. Аккуратненько.

А неподалеку от нас, захлебываясь, гавкают автоматы. И Нину бьет крупная дрожь.

– Группа! След в след, строго!

Никогда не видел этих «болотных огней». И сейчас не вижу. Но… кажется… аномалия-то вовсе не невидимая? Или я что-то позабыл?

Мы входим в жиденький Парк имени 50-летия Октября. Справа от нас – трава, скудно оснащенная деревцами, справа – просто трава, потом серая грязь, потом асфальт.

Просто трава. Трава и трава. Никаких признаков аномалии.

Терех изрекает:

– Двенадцать метров дистанция.

– Вы видите что-нибудь, Терех? – у меня, кстати, дистанция двадцать один метр.

– Это еще не публиковали… она визуализируется метрах на пяти – семи, не дальше.

О, а у меня вдруг дистанция падает до четырех метров… Какого буя?

Резко принимаю влево. Тут «соловей», упаси господь в него вляпаться. Зона учит нехитрой премудрости: где образуется лес аномалий, там рядом с хорошо известными, отражаемыми на детекторе, обязательно выскочит какая-нибудь особенно пакостная дрянь, до сих пор не попавшая в реестры мировой науки…

Всё, дальше сворачивать нельзя. Во-первых, идем по самой кромке «соловьиной» зоны захвата. Во-вторых, впереди по курсу – полураздавленный голубь. Притом полураздавленный – в буквальном значении слова. Оцените, парни, инсталляцию: голова и шея целы, а остальное приняло блинообразную форму. Как раз по границе «комариной плеши» гепнулась пташка… А «комариную плешь» детектор, как уже выяснилось, не берет.

Да что за… Дистанция – два метра! У нас уже сосуды лопаться должны, а я не вижу аномалию, в упор смотрю и не вижу. Трава и трава!

– Терех, сколько?

– Девять метров…

– Всем! Стой!

Встали. Метр. Восемь метров. Десять метров. Три метра. Четыре метра. И контуры всех остальных аномалий на экране детектора начинают смещаться. Свихнулся детектор.

Никогда такого не видел…

Ясно, что аномалия на нас реагирует. Но где она, сволочь, сейчас? Медленно подтягивается к нам? Или мы уже в ней?

Ё!

Сообразил наконец-то.

– А ну вперед! Бегом! За мной! След в след!

И понесся как только мог быстро. Вот она, справа, гадина! Три метра до нее! Из-под травы как будто фонарики светят и разными цветами переливаются. Очень мило. А в голове у меня нарастает тяжесть. Не боль, нет, именно тяжесть. И сердце выбивает барабанную дробь.

По широкой дуге мы обошли «болотные огоньки». Их и видно-то было одно мгновение, не больше. Пролетели стометровку так, что будь у нас прямо по курсу «живой факел», и его бы не заметили.

Если кто не понял, ребята, я побывал у группы отмычкой. Гробанулся бы я, остальные успели бы затормозить… Но такова, по большому счету, работа у проводника научной группы. Если, конечно, он нормальный человек и правильно понимает свою работу.

Проскочили!

Встали рядом с домом 12 по проспекту Вернадского. Супер-пуперсовременная высотка с какими-то пристроечками, но от пристроечек остались рожки да ножки. Кого-то здесь пытались убить или спасти с вертолета, били НУРСами, раскатали строения в хлам.

Откуда я знаю, парни, что именно с вертолета, а не как-нибудь еще? да потому что вот он, вертолет. Лежит в маленьком скверике перед домом, словно карась со вспоротым брюхом. Черный, мертвый. И понять невозможно, что именно убило его.

Толстый яростно пыхтит. Стрелок он что надо, а вот легкая атлетика – не по нему. Габариты у него не для легкой атлетики. Степан стоит, улыбается, мол, ничтяк, командир, со мной проблем нет. А вот Нине плохо. Она лежит на тротуаре, обхватив голову руками, и громко стонет. Терех хлопочет около нее.

– Таблетки… таблетки же… – бормочет Нина.

– Где? – спрашивает Терех.

– В вещмешке… Как больно… До чего же больно…

Аномалия зацепила ее сильнее других.

Скоро Нина перестала стонать, уселась на асфальте и начала раскачиваться из стороны в сторону, безмысленно глядя перед собой.

– Прошлый раз… я ведь только на десять минут… на самой окраине Зоны… а тут… а тут…

Слезы текут по ее щекам.

Терех, убедившись, что помирать бедная девушка не собирается, спрашивает у меня:

– Хоть вы понимаете, что за ерунда у нас с детекторами? Вам такое встречалось?

Я молча показываю ему свой. Экран у детектора почернел. Главная функция полетела. Функция слежения полетела. Функция связи тоже полетела. Теперь это просто кирпич нестандартных габаритов.

Терех достает свой. То же самое.

– Всем! Вынуть детекторы, проверить функционирование.

Еще три кирпича. У Толстого работают связь и слежение. Но это они чисто теоретически работают. А практически нам нет от них никакой пользы. Потому что на большей части Зоны что-то их блокирует. И попытка Толстого выйти на связь с большой землей четко показывает: здесь и сейчас всё блокировано вглухую.

– Можете выбросить. Все, кроме Толстого.

Объясняю Тереху:

– Какая ерунда? Да очень простая. Мы чего опасаемся от аномалий? Что они нас поломают, порвут и сжуют. Но у нас и мысли нет, что аномалия может добраться до наших приборов. Они, вроде как, надежнее нас, крепче, по науке сработаны. Ан нет, встречаются такие аномалии, которые сначала сводят с ума и убивают наши железки, а уж потом берутся за нас.

Он лишь устало качает головой в ответ.

– Святая молекула… Сколько съемки, сколько драгоценной съемки – и всё коту под хвост.

У меня другая забота. Хреново: ослепли мы. Вернее сказать, окривели на один глаз.

– А это вот, что за петрушка? – спрашивает Толстый.

– Где?

– Да вон там, Тим. Поблескивает… штучка.

Показывает рукой. Вот это глаз у человека! Точно посверкивает какая-то финтифлюшка на той самой лужайке, которую мы минуту назад обега́ли по кривой. На той, где проявились «болотные огни». И… очень приятная, очень полезная эта финтифлюшка.

– Эта блестинка – на пять штук евро. А может, и все десять. Или даже на пятнадцать, если очень повезет. Называется «железное мыло».

Толстый удивленно поджимает губы.

– Как же достать-то ее оттуда?

– В смысле? Как аномалию разрядить?

– Вроде того.

Вот тоже мне еще, второй стопарик от чекушки! Откуда они берутся на мою голову – Тощий, Тощий номер два.

Пожимаю плечами:

– Не знаю, как. Да и не за этим мы здесь.

Толстый делает медленные жевательные движения, словно нижняя челюсть приучена к технике, стимулирующей мыслительный процесс. Прикидывает Толстый, наверное, чем бы вытащить вещицу издалека. Рейку метров на двадцать из ближайшего дерева скоренько выстругать. Или как-нибудь магнитиком. Кстати, где тут ближайший удобный магнитик? И точно ли «железное мыло» к нему притянется? Оно ведь только по названию «железное». Сейчас он начнет приставать, нельзя ли чуток задержаться, сейчас он…

– Понятно, – произносит Толстый и отворачивается от хабаринки.

Знал бы ты, друг, как же ты меня сейчас порадовал!

Мы идем по тротуару проспекта Вернадского. До «Университета» отсюда без малого два кэмэ.

За спиной у нас никто уже не стреляет. То ли доблестные мародеры удрали от «стены огня», то ли не удрали… При втором исходе у них сейчас вряд ли есть возможность опустошить рожок-другой.

Говорят, когда-то, в первые два-три месяца после московского харма, здесь по улицам раскатывали на автомобилях. И, наверное, это правда. Пока Зона молодая, аномалии в ней еще не плодятся, как грибы после дождя. С годами она матереет и зарастает ими вдоль и поперек. Рисковые парни, небось, отрывались тут по полной. Гоняли по пустынным улицам, чувствовали себя шумахерами на гоночной трассе.

Ну да.

Тогда еще можно было. А потом Зона повзрослела и принялась воспитывать «гонщиков».

Вон там рискованный парень въехал на роскошной «ауди» в свеженький «рой». Перед смертью он, наверное, удивился: еще утром тут ничего такого не было! А вон там гробанулась веселая компания на черном бандосском джипе «чероки». Отсюда не видно, что их перевернуло, что им распотрошило капот, будто в нем рванула граната, но четыре трупа видно отлично.

А вот здесь, здесь, здесь и еще двадцать раз здесь – машины всех сортов и разновидностей со снятыми покрышками, слитым бензином и освобожденные от всего, что можно продать. Это поработали «мародеры первой волны». Те милые безобидные люди, которые очищают Зону от всех сколько-нибудь ценных вещей, брошенных при эвакуации. Они еще не пытаются подстрелить ближнего и раздеть. Они уверены в том, что аномалии придуманы ментами, чтобы не пускать нормальных мужиков к честной добыче, а потому гибнут на них сотнями – даже не понимая, от чего гибнут. Они если и находят артефакт, то не берут его, ибо не знают, как с ним поступить – кому продать, к какому делу в хозяйстве пристроить.

Мы топаем по проспекту, и я пытаюсь ободрить себя мыслью о самых первых сталкерах. Они-то по Зоне ходили безо всяких детекторов, и ничего, многие возвращались домой. Да. Многие. В смысле, некоторые…

Нам приходится идти до жути медленно.

Я верчу головой как сова, на двести семьдесят градусов. Прислушиваюсь, принюхиваюсь, приглядываюсь к любым пятнам на асфальте, к жухлым листьям на деревьях, к тому, как бежит по асфальту старая газета, гонимая ветром… при полном безветрии… слава богу, вдалеке от нас бежит… левую щеку мне греет солнышко…

– Стоять!

Ну какое солнышко, ребята, какое тут может быть солнышко, когда небо над Зоной с утра до вечера задернуто тучами? Когда наблюдение за Москвой со спутника стало делом, немыслимым в принципе? Откуда тут появиться солнышку?

Тепло на щеке. Так. Тепло на левой ладони. Усиливается? Нет. Медленно поворачиваю голову. Тепло добирается до носа. Приближается оно ко мне? Тоже, вроде, нет.

Принимаюсь копаться в памяти, отыскивая аномалию, в описании которой говорилось бы про ощущение тепла. В дисках Михайлова – ноль информации. Насчет старой Зоны… Не помню. Убей бог не помню. Что-то очень старое, на заре Зоны… но при мне такого уже не существовало. В московской Зоне вообще много того, с чем Зона чернобыльская рассталась чуть ли не до первого выброса.

Делаю шаг назад. Медленно. Как можно медленнее. Идет тепло за мной? Нет, нет. Хорошо. Значит, еще пара шагов. Осмотримся получше. Выжженная трава? Тут нет травы, тут асфальт. Сухие листья на деревьях? Тут и деревья далековато. Аномалия, если она есть, может до них не добивать. Вот только сам асфальт… слишком уж он чист. Ни листочка. Ни черенка, ни пуха тополиного. И он самую малость темнее, чем то, что я вижу сзади, спереди и справа. Для глаза – почти незаметно… Почти.

Мысленно определяю границы более темного асфальта. Отступаю назад еще на пару шагов. И начинаю обходить пятно по проезжей части.

Группа не спорит. Группа хочет жить. И группа уже поняла: я даю хоть какой-то шанс не остаться тут навсегда. Поэтому все без лишних вопросов следуют за мной. Если бы я сейчас приказал снять штаны и сплясать, никто бы не стал перечить.

Вот так, с чудовищно малой скоростью, часа за полтора, не меньше, мы добрались до станции метро «Университет».

В полном молчании.

Глава 10

Сокровище мертвецов

Сколько часов прошло с тех пор, когда мы миновали пропускник на Киевском шоссе? Три? Нет, больше. Пять? Возможно. Шесть? Не исключаю. Конечно, летний день длинен, но если мы будем перемещаться в таком же темпе, то задержимся здесь до полуночи. А бродить по Зоне ночью нельзя, это азы, это дважды два четыре.

Однако и ночевать тут – тоже радость небольшая…

У станции метро «Университет» два входа. Один – на нашей стороне проспекта Вернадского, другой – на противоположной. На другую сторону я бы соваться не стал. Когда-то, в мирной жизни, до харма, там располагался рыночек. Там и сейчас видны торговые ряды. Киоски, разумеется, разбиты. Тенты от солнца – опрокинуты, повсюду валяются ломаные ящики. И, кажется, шевелится что-то… не очень человеческое. Но самое поганое – дымка какая-то, муть, скрадывающая все цвета. Ощущение такое, будто на бывшем рыночке цвета пригашены до состояния узора на застиранном платье.

А над дымкой висит огненный шар, по размерам сравнимый с автомобилем. Ничего страшного. В Зоне есть несколько штук огненных шаров. Самый первый, он же и самый большой висит где-то над Таганкой. Опасности от них никакой нет, если только ты не захочешь произвести эксперимент: подняться на раздвижной лестнице и сунуть руку или голову. Если ты совсем обуел и все-таки сунул туда что-нибудь лишнее, ну… тоже ничего страшного. Просто руки или головы не станет. Но это ведь твое личное дело, правда?

ОК, парни, есть желающие поставить эксперимент?

Ну вот и я к тем местам соваться не стал…

Я тут располагаю входом номер два, и мне его хватит.

Вход на станцию метро «Университет» больше всего напоминает карусель на сельской ярмарке. Ту самую старинную деревянную карусель, где расписные лошадки поставлены по кругу, в центре – столб, вокруг которого вертится основание с лошадками, а к столбу прикреплена плоская крыша, защищающая от солнца и лошадок, и их седоков. Такая конструкция называется в архитектуре «ротондой», а в жизни – беседкой. Ну вот, вход в «Университет» и есть громадная ротонда с плоской карусельной крышей и очень толстым центральным столбом. Внутри столба – эскалатор для спуска на платформу, к поездам. А лошадок заменяют тощие двойные колонны, поддерживающие крышу.

Парни, кто сказал «поганый гриб, только каменный»?! А в хлебало?

Вот уже много лет эту самую «беседку» с трех сторон обнимает блескучая стеклопластиковая подкова торгового центра «Университи». Ну да, когда я был здесь прошлый раз, год назад, она еще силилась взять «карусельку» в борцовский захват…

А теперь ее нет.

Признаки ее былого существования налицо, а вот само существование прекратилось. Один конец подковы обрушился, и видно, что там случился чудовищный пожар. Второй конец подковы сплющился под действием обширного гравиконцентрата. А в самый центр въехал боевой вертолет – абсолютный близнец того, который отдыхал сейчас от трудов праведных у дома номер 12 по проспекту Вернадского.

Мы останавливаемся метрах в сорока от «Университета». Никто не стреляет в нас из ближайших домов, никто не наблюдает за нами с крыши «карусельки». Никто даже не окликает нас, мол, что за перцы явились на территорию реальных пацанов?

Никого.

Это в самом начале, говорят, Москву пытались поделить на территории. А потом тут кончились харчи, вокруг города вырос Периметр с пулеметами и пушками, а сама столица превратилась в сад аномалий. Кто тут из бандосов останется? Только самые отчаянные ребята, да еще мелкие грызуны. Вроде давешних мародеров.

И все-таки не стоит рисковать всей группой.

– Толстый, зайди на станцию. До эскалатора, не дальше. Посмотри, как там, и если там какая-то хрень, то стреляй и беги.

Он молча кивнул и отправился выполнять задание. Его не было всего пять минут. Но за это время Терех тремя способами намекнул, что не стоило дробить группу. В конце концов, я ему сказал:

– Да. Стоило угробить ее всю сразу. Так надежнее.

Вернувшись, Толстый доложил:

– Тихо. Дверей нет. Сразу за дверями – большая лужа, хотя с потолка не капает. Притом вода стоит на чугунных решетках и не стекает вниз. Странно. Снизу – никаких звуков, никакого шевеления.

Да он не только стрелок золотой. Он еще и разведчик из чистой платины!

– Проверь связь.

Хорошо бы прямо сюда вызвать вертолет – потом, после того, как мы тут закончим. И посадить на относительно безопасном месте: там, где мы прошли. Мытарства группы здорово сократились бы…

– Телефонной связи нет, – говорит Толстый, – эсэмэски не проходят, функция наблюдения на нуле.

А я уж размечтался…

– Заходим!

Двери – точно! – сняты и унесены в неизвестном направлении. Как только мы добираемся до дверных проемов, объявляю группе:

– К луже близко подходить не стоит. Очень похоже на «мокрый асфальт», а в нем из артефактов – одна только смерть.

То, что когда-то было застекленными кассами, превратилось в огневую точку, закрытую броневым щитом. Я с опаской заглянул внутрь.

Очень много крови, но мертвых тел нет. Пулемет Дегтярева со свернутым на сторону стволом. Алюминиевая фляжка со вмятиной на боку. Старый магнитофон-кассетник. И хитрый тощий кот, огненно-рыжий, совершенно одичалый. Он встретил меня выгнутой спиной, грозным шипом и двумя зелеными лазерами глаз. Вот кто решил прибрать к лапам территорию!

Собаки из торгового центра на проспекте Вернадского собрались стаей и все вместе боялись. Кот – в гордом одиночестве! – не боялся никого…

Все окна вестибюля заколочены. Пара ламп аварийного освещения. Наверное, внизу имеется питающий их генератор. Но сейчас тока нет, лампы не светятся, в вестибюле стоит полумрак.

От бывших касс к турникетам вела широкая арка. Тут хозяева сталкер-бара оборудовали самодельную турель со вторым пулеметом, щитком, велосипедным рулем для быстрого наведения и креслом для стрелка. Опять – брызги крови и никаких тел. Пулемет, между прочим, – «Утес». Эта могучая машина успела поработать, судя по разбросанным гильзам, но против того, в кого стрелок сгружал боезапас, оказалась бессильна. Ей тоже свернули ствол, только не на бок, а кверху. Теперь пулемет задирал металлический хобот подобно веселому слонику.

Гильз тут вообще валялось море разливанное – от пулеметных патронов, от автоматных, от пистолетных. По вестибюлю станции прошелся свинцовый смерч: издырявленные стены, выбоины в полу…

Сразу за турникетами путь к эскалаторам преграждала сварная конструкция в полтора человеческих роста из рельсов и стальных листов. Сбоку, там, куда очень неудобно подойти, в ней была устроена металлическая калитка. То есть, когда-то она там была устроена, а теперь дверь валялась на полу, сорванная с петель, да и вся рельсовая преграда в этом месте выглядела покореженной.

Не знаю уж, чем ее рвали, взрывчаткой или гранатами, но к тому времени, когда атакующие подступили к преграде, те, кто ее защищал, либо бежали, либо погибли.

Когда мы вошли в брешь, образовавшуюся на месте калитки, отыскались первые трупы. Двое молодых ребят, иссеченных осколками гранаты, рванувшей, судя по всему, чуть ли не у них под ногами. Бородатый дядька в кожаной куртке, лишившийся руки и половины черепа. Он был обезображен до неузнаваемости: в него, кажется, сгрузили пару килограммов свинца в упор. На пол вывалился моток его кишок. Женщина в щегольском кожаном шлемофоне, с дырой от огнестрела во лбу и еще десятком дыр по всему телу.

Этими двумя, последними, кажется, кто-то защищался от пуль, а потом бросил за ненадобностью. Как старую ветошь.

Оружия при них нет. Любопытно. Двое, допустим, были приставлены к пулеметам. А как насчет остальных?

Если вы еще не поняли, парни… кто бы ни брал «Университет» штурмом, ему или им долго и храбро сопротивлялись. Но сила солому ломит. А сила тут прошла очень серьезная. Если это люди, то, наверное, какой-нибудь спецназ. Если нет… последний раз мне такое рассказывали о темных сталкерах из старой Зоны. Вот только нет их больше. Клан темных сталкеров исчез…

Дальше открывался черный зев эскалаторной шахты.

Осветили фонарями. Штукатурка свода изувечена автоматным огнем во многих местах. Жестяные квадраты с рекламой кое-где превращены в ситечко, а кое-где и вовсе сброшены вниз.

Но никакого шевеления. Чисто.

– Всем: полная тишина!

Так. Если и есть какие-то посторонние звуки, то идут они снаружи. Дождь, что ли, начался? Вот еще радость приспела…

Нет, снизу – ни шумов, ни потоков тепла или холода, ни тех запахов, какие здесь не могли возникнуть от естественных причин.

Кстати, запахи.

– Стоп, – сказал я. – Самое время покушать. Степан, спуститесь на десять ступенек по эскалатору, наблюдайте за тем, что у нас внизу. Толстый, дай что-нибудь из своих запасов коту. Совсем тут озверел, бедняга.

Первый раз я увидел на лице Толстого улыбку.

– Да я и сам хотел…

Да здравствует всемирное братство кошатников!

Нина схватила меня за локоть. Во взгляде плещется ужас.

– Что… мы будем здесь обедать? Прямо здесь? Вот здесь? Прямо на них?

Опять я забыл, с кем имею дело. Совсем лишился цивилизованности в старой Зоне. Н у, четыре трупа. Ну, пованивают. Ну, пара литров крови. Ну, кишечный серпантин по полу разбросан… Ну и? Ладно, допустим, для кого-то вид освобожденных внутренностей может быть несколько непривычным.

– Нет, что вы! Мы спустимся на пару-тройку ступенек, оттуда не будет заметно… м-м-м… этого.

Она посмотрела на меня, как на злого языческого колдуна в ритуальной раскраске. Мне кажется, борщ она варить не умеет. Все признаки!

Нина спустилась ступенек на семь, выпила одной воды и проблевалась. Заинька, поесть необходимо, потому что надо силы восстановить. А внизу тебя будут ждать не четыре мертвеца, а полтора десятка. Легче станет?

Остальные поели, как ни в чем не бывало. Ко всему человечье племя привыкает. Особенно когда устало и хочет пожрать.

Вернулся Толстый. Кот бежал за ним, путался в ногах, норовил прижаться к щиколоткам и дружески помуркивал. Хвост, разумеется, дыбом. А меня как встречал? А? Человек, у которого в руках харч, – волшебник.

– Ну и как ты его теперь тут оставишь? – спрашиваю я у Толстого.

– Как в жизни. Он же не дурей нас с тобой, всё понимает.

Толстый хряпал свой домашний запас, получая заметное удовольствие. Нина, глядя на него, сблевала во второй раз. Хотя, кажется, уже и нечем…

– Захлябить сидоры. Спускаемся.

Я думал, тут будет убийственный смрад. Трупы в Зоне никто никуда не убирает, не сжигает и не закапывает. Разве только какой-нибудь особенно безбашенный клан не захочет вытащить своих мертвецов на большую землю. Или если не гробанется большой бандитский авторитет – ему братва похороны сбацает хоть где, хоть в двух шагах от аномалии. Или если кто-нибудь из родственников, друзей, любимых не закажет особую «трупоспасательную» операцию, за которую могут расплатиться лишь бизнесмены в ранге олигархов.

Трупы, ребята, в Зоне лежат, воняют, обгрызаются местной фауной до костей, превращаются в скверну. А некоторые встают и принимаются азартно безобразничать. Трупы здесь вовсе не исчезают бесследно, как в какой-нибудь компьютерной игре. И к трупам тут нет никакого почтения.

А потому, спускаясь, я жалел, что не догадался взять противогазы или хотя бы респираторы. Сколько дней на конечной точке маршрута валяются тела полутора десятков сталкеров?

Но платформа встретила меня очень умеренным запашком. Тут ведь прохладненько? Глубина, холодок… И совсем напрасно Нина пытается закрыть рот и нос платочком – нам, можно сказать, выпала везуха. Когда мы выберемся отсюда, мы будем пахнуть гораздо лучше, чем я думал. То есть, не до такой степени пропитаемся.

– Нина, можете принять очередную таблетку.

– Да я вполне…

– Лучше примите. Заранее.

Боюсь, выглядят они… намного забавнее, чем пахнут.

Освещаю фонариком первый труп… второй… третий… Оружия при них нет, рюкзаков нет, контейнеров нет, на двоих отсутствует обувь. Третий лежит и вовсе полуголенький – только трусы, носки да рубашка.

При тех, что остались наверху, кстати, тоже оружие отсутствовало. А в Зоне без оружия ходят только ангелы Господни.

Значит, до нас тут уже побывали мародеры. Но место, которое прежде занимал сталкер-бар, охраняемый мощной бандой, никто под себя еще не подобрал. Оно и понятно: такие места удерживать непросто. Отчаянных ребят, которых и живой бес не испугает, в Зоне, как видно, почти не осталось.

Вот я и довел группу до конечной точки. Грязненько довел, но могло быть и хуже. Зверская тут Зона. На старой проходка стоила меньше. А тут… густовато.

Ну, так или иначе, довел. Добрались до самого глубокого места в заднице. Теперь надо как следует покопаться в этом месте.

Один человек у меня гробанулся, другой схлопотал пулю, и неизвестно, сколько еще народу скушает Зона, пока мы будем добираться до Периметра. Но всему этому грош цена, если я не найду сейчас книги Лодочника.

Тут рыскала моя Катька. Тут рыскал не пойми кто, но очень серьезный, еще до моей Катьки. Тут вынюхали каждый угол мародеры, а у них это промысел и, можно сказать, профессиональный навык выработался. Так какого ляда я надеюсь хоть что-то найти там, где столько народу нашло только дырку от бублика?

Бабушка, чистая душа, когда-то учила меня: «Ищи не там, где потеряли, а там, где должно быть». Именно так она отыскала в дальнем болоте колхозный трактор, на который посадили редкого алкаша.

Давно я без мыла влезаю в пропащие души сталкеров. Известен мне их обычай в большом, известны мне их уловки и хитрости в малом. И только в надежде, что знание кое-каких сталкерских секретов даст мне преимущество перед прочими охотниками на бумажное сокровище, я не остановил группу сегодня утром прямо на плацу, не сказал: «Бесполезно, там ничего нет».

Дайте время, и я сыщу тот клад, из-за которого полегло столько народу.

Мы медленно осматриваемся, разрезая темень ножами света.

В дальнем конце платформы – тупик. Там видны кровати всех мастей и сортов, доставленные из соседних домов. Между ними и простенькие коечки, и ортопедические матрасы, и какой-то эротический полигон величиной с Красноярский край. А рядом с ними тумбочки, шкафы, вешалки для постояльцев. Даже две кабинки биотуалета.

За ними, прямо у тупиковой стены, – спуск в какой-то хозяйственный подвал. Дохожу по лесенке до низа. Металлическая дверь – не знаю, каких гостей хозяева сталкер-бара похоронили в подвале, только она вглухую заварена. Еще дачный рукомойник прибит к стене, а под ним стоит ведро, вонючее – сил нет. Ничего опасного.

Слева и справа от тупикового конца – выезды из туннелей. Перед каждым навалено по баррикаде из мелкого барахла: стрелковую позицию они тут на всякий случай оборудовали. Вон там валяется армейский котелок со сгнившими остатками лапши. Вон там – планшет, разбитый о рельс. Какой-то дурень сложную электронику в Зону потащил. Работала она тут просто шикарно – целых два раза в день по три минуты…

– Терех, вам под наблюдение оба выезда.

Два других, на противоположной стороне станции, замертво заварены большими листами железа. Оставлены только смотровые щели.

На платформе, рядом с одной из этих металлических «пробок», устроен чуланчик с электрогенератором. Тому, кто здесь обоснуется следующим, эта штука очень пригодится. Можно сказать, драгоценная штука. Мародеры ее не вынесли только по одной причине: малосильная шайка орудовала, не потянули. Знать бы, как с ним работать, и мы получили бы свет. Но я не знаю. И отвлекать еще кого-то на возню с ним не очень хочу.

– Толстый, ставь по центру котел света, а потом иди охранять выход наверх.

По центру – значит посреди пестрой толпы столов и стульев. Бар ведь тут был? Бутылки пустые, кружки, ложки валяются…

А вот и Шишак. Голый, даже трусов на нем не оставили. До чего же здоров! Нины нашей в плечах пошире. Или это его уже раздувать начало? Страшно смотреть на него. Лицо и тело покрыты глубокими шрамами. Четыре пальца на руке отчекрыжены. Чем его пытали, не знаю, но пытали зло, нетерпеливо, без особой надежды вытащить правду.

В правой ноге – черная отметка огнестрела. Близ солнечного сплетения – еще одна. След контрольного выстрела в сердце. Рядом валяются полураздавленные очки. Шишак носил очки? Тоже мне, киллер-книголюб, элита русского душегубства…

Шишак знал – отдаст он то, что от него требуют, или не отдаст, а в живых его все равно не оставят. И не отдал. Из сучности. Из упырства своего твердокаменного.

Медленно прохожу платформу из конца в конец. Заглянул на рельсы. Никаких признаков аномалий. Никаких признаков чужого присутствия.

– Степан, осмотри здесь всё. Ищи любые странности. Не угрозы, нет, а любые непонятные, не укладывающиеся в норму вещи. Осмотри трупы. Обыщи. Не брезгуй. Может, что-нибудь интересное попадется.

Он смотрит на голого Шишака с омерзением, но спорить со мной не пытается. Вот и ладно.

– Нина, идемте со мной.

Парни, помните, я говорил, что у станции метро «Университет» два входа? Напоминаю вот: два входа. Через первый мы вошли. А ко второму ведет могучая тройная лестница с мраморной облицовкой, поднимающаяся над серединой платформы. Перед ней сооружено два прилавка. Один – вроде барной стойки, а другой – для всякой мелочной продажи. Под лестничной аркой, прямо на рельсах, выгорожен фанерный «сарайчик». Здесь хранился продуктовый припас. Сейчас, понятное дело, полки пусты, аж вихрь свищет по просторам бескормицы. Мародеры всё выгребли подчистую, вплоть до одноразовой посуды.

Но если пойти не под не лестницу, а по ней наверх, будет, скорее всего, очень интересно. Интереснее всего, что тут есть.

Шишак не мог спать вместе со всеми, на платформе. И самые крутые его ребята тоже не могли спать вместе с обычными постояльцами. И арсенал, и хранилище артефактов в сталкер-баре никогда не бывают устроены там, где спят-едят-пьют захожие клиенты. А поскольку больше на станции апартаментам командования быть негде, значит, они наверху.

И мы с Ниной поднимаемся.

Да, ребята, такого я не ожидал…

Между лестницей и тем местом, где должен быть вход на эскалаторы, – маленький зальчик. Но к эскалаторам из него подойти невозможно. Не знаю, какими калачами Шишак загнал сюда строителей – а может, и не загонял, просто под дулами автоматов набрал в Подмосковье столько таджикских рабов, сколько требовалось, – но их руками барыга возвел мощную кирпичную стену от пола до самого свода.

На хрена, небось спросите?

Наверное, не так уж много стрелков у него было. А держать малым числом бойцов огромную станцию, да еще со множеством выходов, – дело рискованное. Вот он и решил, надо думать, что еще один выход на этом месте ему не нужен…

Здесь же, прямо у стены, стоят самые богатые кровати. Одна – с балдахином и пуховой периной. Другая – с гидроматрасом. На третьей мог бы прилечь на отдых бронетранспортер, и нисколько не побеспокоил бы соседей.

При постелях – мебель из красного дерева и отдельный биотуалет для избранных особей. Тут обитала «старшая дружина», доверенные люди Шишака. Один из его «витязей» остался здесь навсегда с проломленным черепом и в луже крови.

Тут же красуется ванна и еще один рукомойник с ней по соседству. Видно, здесь же хранились запасы воды в больших пластиковых бутылках. А может, в бочках, – ребятки могли сюда и целые бочки припереть, чтобы как можно дольше не забивать себе головы столь щекотливым вопросом. В Зоне дождевую воду лучше не пить, а из рек и прудов – тем более. Козленочком станешь. В буквальным смысле.

Сейчас, ясное дело, ни капли воды мародерами не оставлено. Чего только не сыщешь в загашнике у мертвых хозяев!

Шишак и его команда собирались тут устроиться как какой-нибудь средневековый барон со своими рыцарями. На годы. Чтобы миллиардерами отсюда выйти. Только Зона рассудила по-своему. Она у нас баба вероломная, не любит, когда на ее территории кто-нибудь, кроме нее, строит долгосрочные планы. Поманить, обласкать, удачу показать, а потом башку свинтить – как раз в ее характере.

Примерно четверть зальчика занимает большая кирпичная будка свежей постройки. Ни одного окна и единственная дверь. То есть когда-то была она тут – очень солидная стальная дверь с тремя замками. Вот только ныне занимает она не штатный свой проем, а место аккурат рядом с мертвецом, на полу. Взрыв почти не изменил ее могучего обличья. Зато таджикскую стену в том месте, куда уходили стальные шипы замков, изрядно повыворотило.

– Нина, вам приходилось когда-нибудь посещать апартаменты большого барыги в Зоне? Редкого мерзавца, душегуба и довольно богатого человека?

– Нет, что вы, я с такими людьми отношений не поддерживаю.

– Признаться, я тоже. И укрывищ их доселе не видал. Тогда знаете что? Как говорит доцент Терех, снимайте! Собирайте бесценный опыт, – науке пригодится. Ибо мы как раз добрались до такого места.

– Да мне нечем. У меня же универсальный прибор сгорел…

– Ах да. Тогда смотрите во все глаза. И хорошенько запоминайте.

И мы заходим. Извини, Шишак, что без спроса. Тут ведь как: чем мертвее хозяин, тем раскованнее можно вести себя в его доме. Согласен?

Да, жилище у тебя что надо, Шишак. Ты даже в Зоне с комфортом устроился. Ортопедический матрас у тебя таких размеров, что мародеры не решились его вытаскивать: больно неудобно потом переть. Светильник ты себе устроил не из разряда «аварийных ламп», а хороший такой, красивый, из модного магазина. Мародеры его тоже оставили, поскольку толку им от этой понтовитой вещи – ноль. В Зоне не продашь, а за Периметр другое вывозят. Ваза хрустальная, очень красивая, в Зоне – абсолютно не нужная, и потому стоит здесь в целости и сохранности.

Стеллажик ты себе книжный притащил, и целых две полки детективов на нем. Только зарубежные. Классика: Жорж Сименон, Джон Ле Карре, Себастьян Жапризо, Агата Кристи. О, и Конан Дойл тут – Шерлок Холмс, Бригадир Жерар, «Белый отряд»… Третья полочка – шпионские романы. Смотри-ка, Клэнси четко подобран.

Даже проигрыватель старинный себе завел, а с ним, я вижу, дюжину виниловых пластинок. Мнэ? «Спаркс»… «Куин»… «Дайр Стрэйтс»… «Металлика»… Ну что тебе сказать, ты был говнюком с очень хорошим вкусом.

А теперь признайся честно, где у тебя персональный тайник? Ладно, сами как-нибудь разберемся.

Прежде всего, парни, самое главное: тут рылась Катька, а она у меня не промах. Но супруга моя ничего не нашла. И тут рылся еще непонятно кто до нее, рылся целенаправленно, но тоже ничего не нашел. Иначе Катькину группу не атаковали бы в туннеле. А набросились на нее только потому, что предполагали: вот эти могут идти с хабаром. Теперь, значит, они, эти самые загадочные они, не знаю уж кто, уверены: полуживая Катька утащила с собой книги Лодочника. Всё, тю-тю.

Значит, стены здесь дважды обстукали, пол на секретные полости проверили. Полки стеллажные проглядели, и нет там никаких вставок. Даже матрас общупали, это первым на ум просится. Но ничего не отыскали. Проигрыватель распотрошили, думая, что там внутри какая-то особая потайная шкатулка. Но там только механизм проигрывателя. Мы, конечно, всё перепроверим заново…

– Нина! Общупайте матрас. Простучите стены на наличие секретных полостей. Проверьте в комнате пол, может, тайник сделан в полу.

…но, скорее всего, без толку. Так, для очистки совести.

На теле он спрятать не мог. Нет. Тело обыскивали безо всякого результата. Не в задницу же он себе засунул две большие тетради!

А где-либо еще на станции Шишик вряд ли оборудовал бы тайник. То есть, конечно, если потребуется, мы тут хоть трое суток просидим, хоть гранитные полы взломаем, лишь бы отыскать наследство Лодочника. Но, сдается мне, ребята, всё это будет артель «Напрасный труд».

Во-первых, Шишак не оставил бы столь драгоценные вещи в том месте, где их случайно мог обнаружить кто-то еще. Во-вторых, и это главное, настоящий сталкер всегда готов драпануть. Он корней в Зоне не пускает. Нет у него тут дома. Бизнес? Да, бизнес есть. Но он без церемоний бросит свой бизнес и удерет, если ему начнут подпаливать задницу. Нет, ребята, самое ценное Шишак хранил у себя под руками. И вынуть это было проще простого. Р-раз – и в рюкзак. А лучше – в карман. На случай экстренного драпа.

Значит, тайник здесь.

Ну, приглядимся.

Ваза? Красный хрусталь, замок в готическом стиле с одной стороны и олень на горе́ – с другой. Этикеточка сообщает о том, что вещь создана фирмой «Егерманн». Как вазу ни крути, а ничего в ней нет. Внутренняя голограмма, заключенная в стенках вазы? Обманка какая-то? Очень красивая ваза. Катька ее пожалела, не раскокала. Понравилась ваза моей Стрекозе. Вот бы принести ее в подарок…

Грох!

Точно, ничего ваза в себе не таила.

Нина с испугом смотрит на меня. Потом испуг сменяется тоской. Зачем разбил? Такая изящная вещица!

– Продолжайте общупывать, не отвлекайтесь.

Итак, пусто.

Значит, книги. Вырезал полость в книжном блоке? Натянул книжный переплет на тетрадки?

Проверяю, зная, в сущности: Катька уже проверила. На всякий случай бегло пролистываю каждую книгу. Рыхлая старая бумага, кое-где от сырости страницы слипаются. Видно, некоторые из них Шишак давно не читал.

Нет, ничего внутрь не вставлено.

Светильник? Да его уж наполовину разобрали и нашли вчерашний день да две минуты от прошлого года.

Перевел на электронный носитель? А где он? Да нет, какой там электронный носитель! Шишаку с этими драгоценными страничками работать надо, а электроника в Зоне сейчас работает, а через час накрывается медным тазом. Вот как наши детекторы. Притом накрывается со всей информацией, которой цены нет. Ни при каких обстоятельствах не оцифровывал Шишак свои сокровища.

Но вот придать им более миниатюрный вид мог. Какой? Микропленка? Как у его любимых шпионов…

Заходит Степан.

– Командир… ты сказал искать странности. Там есть одна. Пара пятен крови… вроде… малость светятся.

Ага, значит, бравые сталкеры всё-таки зацепили чужаков. Хотя бы чуть-чуть. И чужаки были не совсем люди. То ли совсем не люди. У людей кровь не светится, ребята.

– Старшой, сходи к Тереху. Пусть он осторожненько возьмет пробу и поместит в контейнер.

Молодец. Уяснил: в Зоне норма всегда сдвинута, но у нас-то в головах – нет. Найди странное, не вполне нормальное, и за ним обязательно откроется либо опасность, либо сокровище.

Хорошо. А я-то здесь что ищу? Я ищу нормальный тайник. Идиот. Я ищу нормальный тайник у сталкера. Притом у бывшего сталкера из клана «Свобода», где люди дышали анархией и страсть как любили обстебать любую норму.

Мне нужен не нормальный тайник. Мне, ребята, нужен сумасшедший тайник. Притом человек, который его устраивал, скорее всего, имел в виду какое-нибудь пакостное стебалово над теми, кто будет его искать.

Тайник здесь. Я на него смотрю. Он у меня под носом. Он мне в самые очи лезет, но я не вижу и не чую его.

Что, парни, тут странного.

Ну, сибарит в Зоне. Видали мы такое. Н у, матрасик себе отгрохал. В рамках погрешности. Н у, музыку хорошую любит. Почему ее не любить? Ну, детективчики почитывает…

Мать твою… твою-то распромать!

Если он детективщик по нутру, на кой ему «Белый отряд» и приключения бригадира Жерара? Это же исторические вещи. С приключениями, но всё равно – исторические! Ничего детективного в них нет! Но зачем-то они понадобились. Для каких-то манипуляций, на которые Шишаку не захотелось тратить любимое детективное чтиво.

– Стоп, Нина. Отдохните.

Монументальное тело сейчас же распростерлось на роскошном матрасе Шишака и издало стон наслаждения.

Снимаю обе книги с полки. В переплет что-то вшил? Может… Опля!

В этих двух томиках слипшихся страниц больше всего. Их тут просто море. И только очень упрямый книжный червь будет разлеплять все.

Я их разлепляю… разлепляю… но десятка три в каждой книге принципиально не разлепляются. Никак. А не склеил ли их Шишак специально?

– Нина, посветите сюда фонарем.

Тело с кряхтением заворочалось.

Смотрю склеившиеся листы на просвет. Вот он, темный прямоугольничек… Вот он!

– Не убирать фонарь!

– Так и сидеть?

– Так и сидите!

Вырываю.

И еще один. И еще. И еще. И еще. Всего двадцать шесть «мини-конвертов» в «Белом отряде» и двадцать семь в приключениях бригадира Жерара.

Вскрываю… Купюра в пятьсот евро. И тут такая же. Третья. Полторы штуки натекло, надо же, какое богатство. За этим ли мы сюда шли? Господи, помоги ты мне!

А это еще что за купюра? Для пятисот евро она как-то… беловата. Рисунка не видно. Да никакая здесь не купюра, здесь просто листок папиросной бумаги. Буквы. Очень мелкие. Высота шрифта – восемь пунктов… или ниже? Ниже. Миньон? Нонпарель? Агат?

Никаких технических приспособлений не нужно, чтобы прочитать это. Лупа. Простая лупа. Или хорошие очки.

– Нина, у вас какие диоптрии?

– Что?

– Дайте мне свои очки. Живее.

«…смерть-лампа 1 шт., железное мыло 1 шт., сонный шар 1 шт., черные брызги 8 шт., звезда-полынь 1 шт., пустышки 4 шт…»

– Оно. Это, кажется, оно, Нина.

Говорю и сам себе не верю. Еще разочек проверим. И другой листок. И третий. О, адреса пошли…

– Оно, млять! Оно! Спасибо, Господи!

Хватаю Нину за виски, притягиваю к себе и целую в губы. Целую так, что искры летят. И она, кажется, начинает робко отвечать.

Вот не надо.

– Есть! – кричу я ей. – Есть, госпожа первая научная единица. Хочешь, когда выйдем из Зоны, пузырь шампанского тебе поставлю?!

Он этак поводит плечиком, а потом этак поводит бровью…

– Хочу.

Итого у нас восемнадцать страничек. Десять от одной книги и восемь от другой. И еще у нас семнадцать с половиной тысяч евро на пятерых. По три пятьсот на нос.

– А пока мы еще здесь, будет вам премия, – и отсчитываю Нине ее три пятьсот.

– Я не за этим сюда просилась! Я не охотница за легкими деньгами. Если бы потребовалось, я бы здесь и без зарплаты работала! Или за очень маленькую.

– Вот и молодец. Вот и хорошо. Я знаю. Отнеситесь к этому как к маленькому подарку Зоны. Берите. И можете отдохнуть тут пока.

Она взяла деньги, брякнулась на матрас и моментально уснула. Сладко так сопит, большая медведица в берлоге.

Спускаюсь на платформу. Подхожу к мертвому Шишаку. Подбираю его очочки. Левая линза цела. Пытаюсь читать ею, подсвечивая фонариком. Превосходно всё видно. В самый раз. Только внизу какая-то мошка… буковка какая-то выгравирована прямо на линзе… Кто-то инициал оставил по новой моде – на всем своем барахле ставить вензеля, монограммы, инициалы. Какая буковка-то? Не разберу в темноте.

Сую в вещмешок. Авось пригодится.

Подхожу к Толстому.

– Задача выполнена. И, кстати, вот тебе премия из… внебюджетных фондов.

– Угу, – только и говорит он.

Подхожу к Степану. Говорю то же самое.

– Отлично! Вертим дырки для новых звездочек.

Подхожу к Тереху. Слово в слово, только на «вы».

– Неплохо. Но, прямо скажем, по сравнению с научными результатами рейда это далеко не столь значительно, как может показаться. У нас части тел и кровь трех неизученных существ. Да вы представить себе не можете… Впрочем, извините, вы – ученый. Вы-то как раз хорошо себе представляете.

Ладно, имеет право. Если мы еще и куски этих зверушек дотащим, цены нам не будет. Въехали, парни?

Катьке куплю ежевики. Самой лучшей, какую только сумею найти. Она страсть как любит ежевику, пускай побалуется. Кого мне еще баловать? Одна Катька у меня. Вот будет от нее дочка, тоже назову Катькой. Точно. Идея – что надо. Может, такая же хорошая кому-то жена вырастет, как моя.

Надо бы собирать людей, командовать отход. Время дорого. Нет резона задерживаться тут – всегда могут нагрянуть новые посетители. И кого Зона пришлет, не угадаешь.

Я уже было раскрыл рот, чтобы созвать сюда всю групп у, но тут Терех попросил меня о другом:

– Тимофей Дмитриевич, простите… на пару слов.

Я промолчал. Очень мне не хочется задерживаться. И Терех понимал это, но все равно сказал:

– Это не отнимет более пяти минут.

В конце концов, он показал себя толковым мужиком…

– Хорошо.

– Помните, на «Юго-Западной» у вас вышел разговор о будущим с этими двумя… простыми ребятами. С бойцами нашими?

– Отлично помню. Пустой треп, ничего более.

– Не скажите. Ваши слова и меня зацепили. Ваша позиция.

Вот тоже нашел время разбираться в тонкостях одного высказывания из блаженного Августина! И ведь сам же я позволил, теперь ничего не поделаешь…

– Нормальная, по-моему, позиция. Мне не хочется быть терпилой. Мне хочется самому что-то решать. По-моему, такова норма на все времена.

Не вижу в темноте, но, кажется, он усмехнулся.

– Понимаете ли, драгоценный Тимофей Дмитриевич, ничто не вечно под луной. Всё меняется. Человеческая эволюция исчерпана. Человек достиг того творческого потолка, на который он рассчитан, и дальше двигаться не способен. Но ничто не свете не стоит на месте. Всё меняется! И нам застояться не дадут. Законы мироздания уже начали перемалывать нас в мелкую крошку. Думаете, московский харм – случайность? О нет. Он имеет космическое значение. Я согласен с теми, кто говорит о флюктуации информ-поля земли. В общих чертах, это именно так. Но, возможно, изменение происходит на уровне гораздо более масштабных систем. Кто-то или что-то нажимает на нас, давит, как хороший тренер на игрока или как хороший гуру на ленивого ученика, всё никак не переходящего на новый уровень. Люди должны будут либо кардинально измениться, либо посторониться. Может быть, нам предстоит совсем уйти со сцены. Что такое человечество с точки зрения вселенной? Частичка грязи на подошве башмака. Такое понятие, как, скажем, «милосердие», к физике и математике отношения не имеет и, следовательно, во вселенском масштабе не получает никакого значения. Это этическая категория, выработанная грязью на башмаке для грязи на башмаке. Иначе говоря, пренебрежимо малая величина. Для кого она важна, интересна, помимо ничтожной части «мыслящей грязи»? Для космоса? Если существует нечто, объединяющее на разумной основе мириады галактик, уместно ли надеяться, что между ним и понятием «милосердие» возникнет хоть какая-то связь? Чушь! Мы сейчас интересны лишь как колба с питательным раствором, из которой может родиться нечто принципиально более сильное, умное и приспособленное к жизни, чем homo sapiens. Нам устраивают нечеловеческие условия жизни на отдельных территориях и, возможно, когда-нибудь устроят нечеловеческие условия жизни на всей планете. Нас облучают под разными углами, на нас пробуют волны разной частоты, на нас обрушивают химическое воздействие, психологическое давление. Но одновременно нам дают новые знания. Нам открывают возможность ускоренного развития с помощью мутаций. Нам дарят новые сверхвозможности. И когда-нибудь… впрочем, полагаю, не просто когда-нибудь, а в самом скором времени, из нас выдавят настоящего сверхчеловека. Возможно, он будет заметно отличаться от просто человека физиологически. И, скорее всего, он будет разительно отличаться в интеллектуальном смысле. Ему будут дарованы способности, коих мы не имеем и никогда не получим… Твари Зоны – лишь первый эскиз! А потомки наши, нечто, выросшее из нас, как из хорошо унавоженной почвы, они – да, обретут многое, о чем мы не имеем ни малейшего представления. Я надеюсь, им не придется страдать от голода и холода, они получат свободу передвижения, не скованную бренной оболочкой человеческих тел, они найдут сокровенное знание, они вырвут у мира сокровенную истину архитектуры космоса… Сейчас всё это звучит как мечта. Красивая мечта, не более того. Но мечтою мои слова останутся, только пока мы, люди, топчемся на месте. На пятачке старых достижений. Мы будем изменяться, нас, в конце концов, заставят измениться! Нас погонят по пути трансформаций! И лучше бы нам самим заранее и осознанно встать на этот маршрут. Легче пойдет. Сейчас, полагаю, в выигрыше окажутся те, кто это понял и уже начал движение в правильную сторону.

А ведь он это всё серьезно… Господи, жуть какая. Целую философию вывел. Выглядел как нормальный человек, но вот из него полезло… сокровенное!

– До чего же вы хитрый человек, драгоценный Александр Евгеньевич. Вот вы сказали, мол, мы сейчас интересны только как колба с питательным раствором, из которой скоро полезут бесенятки… ой, извините, сверхлюди. Вот только вы ходили вокруг да около, но только прямо не назвали, кому именно мы интересны в виде колбы или, если хотите, реторты. Теперь скажите – кому?

В ответ – пауза. Чуть ли не на минуту. А у него, между прочим, дозволенных пять минут, притом половина прошла, а часики тикают. Чувствую я, пауза на том конце подземной темноты – обиженная. Он хотел со мной как с человеком, а я его оскорбил. Ну извини нас, лапотников, «простых ребят». Нам хочется ясности.

– О чем нам с вами спорить, если вы не можете представить себе ничего более масштабного, нежели простое человеческое разумение, хотя бы и разумение хорошо образованных людей? Я пытаюсь взглянуть на некоторые вещи с точки зрения вселенского разума…

– И давно вы с ним знакомы?

– С кем?

– Да со вселенским разумом.

– Мне кажется, вы сознательно занижаете уровень нашей дискуссии. Это, извините, скверный прием в полемике.

– Занижаю? Да ни в коей мере. Скорее, пытаюсь обозначить проблему. Вы говорите не от лица доцента Тереха, не от лица интеллигенции, не от лица русских, даже не от лица землян. Нет. Вы сами для себя выдумали какую-то невероятно далекую от земли точку наблюдения, отстранились от всего человеческого, чтобы налегке перелететь разумом туда, и поселили там холодное, злое, безжалостное существо, вами же и выдуманное.

Еще одна пауза. Прямо звенящая пауза. Сплошное напряжение: он уже едва меня терпит. Самые сокровища души мне открыл, а я ему простонародный кукиш под нос. Понимаю. Только по-другому как-то не получается. Не того он выбрал себе собеседника.

– Мною? Вот уж нет. Святая молекула! Лучшие умы человечества в течение столетий формулировали оптимальный вектор развития, пользуясь, как вы сказали, «внешней точкой наблюдения». И уверен, этот маршрут интеллектуального движения земли появился не сам по себе. Его подталкивают, стимулируют извне…

– Кто? Вселенский разум? Да ведь ни вы, ни «лучшие умы», ни кто-нибудь еще не знает, какой он, этот вселенский разум, и чего от нас хочет. Вы фантазируете. Так хорошо, наверное, фантазировать о будущем, которому следует скормить настоящее! Тогда в настоящем можно ни к чему не прикладывать особенных усилий, ни за что не брать на себя особенной ответственности, жену с детишками не заводить – сколько лишней возни! К чему ради него стараться, ради этого настоящего? Оно ведь все равно обречено – неказистое, кривобокое, дурацкое. А в будущем всё засверкает! Только уже после нас и без нашего участия, верно?

Прежде чем ответить, доцент Терех пробормотал нечто совершенно неакадемическое. Я, ребята, воспроизводить его слова не стану. Я таких даже в армии, на погранзаставе, не слышал. Иногда, знаете, дивные перлы выходят, если скрестить академщину с заветными словами! Разное можно сделать с такой-то матерью, но чтобы с помощью реторты и лагранжиана…

Потом он все-таки ответил:

– Вы передергиваете.

– Нет. Жесткая необходимость двигаться в одном, якобы уже заданном для человечества направлении – ваша фантазия. И нет под ней сколько-нибудь логичного обоснования. Более того, вот, допустим, у меня с супругой насчет будущего совсем другие планы. Мы, знаете ли, хотим уюта. Мы, знаете ли, в смысле материального быта – убежденные мещане. Дом комфортно обустроенный. Семейные праздники. Шашлыки на даче. Походы с детьми на карусели. Мы обязательно заведем детей, а им ведь тоже потребуется человеческая жизнь – хороший дом, да хоть пресловутые занавески на окнах… Пусть будут занавески! Если моя жена хочет занавески, значит, занавески должны быть, а мироздание подождет… Мы всем этим дорожим. И хотим иметь всё это в нашем человеческом будущем, а не в каком-нибудь монстроидальном. Да там и не будет ничего нам потребного… Скажите по совести, почему наши планы – по боку, а вашим – зеленая улица? Развитие ради развития? Чем вертикальнее прогресс, тем светлее на душе? Н у, появится некто из колбы, а нас – куда? На свалку? Или то, что появится, немедленно от нас улетит в космические просторы, познавать вселенную? Вот уж вряд ли. Скорее всего, сверхчеловек окажется редкой заразой и, как только почувствует свою силу, сразу же попробует отовсюду вытеснить старика папашку – обычного человека, вроде нас с вами. Почему, скажите на милость, нам надо пестовать такую напасть себе на голову? Почему нам нужно отойти в сторонку и освободить ему дорогу? Почему нам непременно надо чапать на свалку истории, где вы нам щедро определили место? Полагаю, человеку есть куда развиваться и без сверхчеловека. Не думаю, что потолок выбран. Не думаю, что науке и культуре некуда идти. И мы готовы побороться за нашу перспективу.

– Сверхчеловек, а я говорю об истинном сверхчеловеке, растопчет вас. Или просто уйдет из вашего мира, не обратив особенного внимания на то, как вы живете, что вам нужно, даже на то, что вы собрались с ним воевать. Сверхчеловек будет по сравнению с вами как… кроманьонец по сравнению с неандертальцем. Или, скорее, как человек по сравнению с обезьяной. Вы не сможете оказать ему сопротивление.

– А может, он будет как дикий зверь против человека. Как мутант из Зоны. Контролер или бюрер… или эмионик… И нам останется лишь в очередной раз высчитать, какая именно яма поглотит очередного мамонта.

– Тимофей Дмитриевич, вы, никак, настроены своими руками прикончить будущее человечества? Да ведь это ксенофобия в чистом виде.

Вот он уже начал заклинать меня словами священных проклятий. Ксенофобия… до фашизма доберется или нет? Интересно мне. Ведь нынче понятие «фашизм» имеет произвольное наполнение. Фашизмом называется всё то, что не нравится человеку, который решил обозвать кого-нибудь фашистом. Раньше бы сказали: «Ты редкий мудак». Теперь скажут: «Ты настоящий фашист».

– Понимаете ли, драгоценный Александр Евгеньевич, вам сначала придется доказать, что такое будущее хоть в чем-то лучше настоящего и прошлого. Ну а не докажете, так на всякую черную тварь из реторты найдется свой безотказный дробовик.

– Закончим этот пустой разговор! Вы слишком часто ходили в Зону. И, кажется, умственно опустились до уровня некоторых ее хищных обитателей… – Терех решительно развернулся и пошел прочь.

Что-то ты, друг ситный, путаешь.

Я ответил в удаляющуюся спину:

– Выходит, я и есть ваш сверхчеловек… в первом эскизе.

Он – ни слова мне больше. И почему люди так не любят со мной спорить? Вот сейчас: разве ж я сказал что-нибудь грубое? Просто куража у меня много, не все выдерживают. А я ведь то, что думаю, вслух не говорю, я обычно выпускаю наружу очень приглаженный вариант.

Он отходит всё дальше и дальше, а я… я сержусь на него, ребята.

Достал он меня своими сверхлюдьми. Бабу бы себе завел, что ли, больше б толку было. Что он нам подсовывает? Зона – хорошо. Зона – эскиз новой жизни. Из Зоны вырастет будущее. Сегодня мутанты – завтра супер-пупер крутые хозяева Земли. А я на это так смотрю: есть нормальная человеческая жизнь. И в нее по-тихому отовсюду вторгаются. Ее хотят переделать, мороза напустить, отобрать ее у нас, в конечном счете. Какой-то поганью нас заменить. И ее, этой нормальной жизни, теперь с каждым годом всё меньше и меньше. А погани всё больше и больше. Труднее стало согреваться, замерзаешь на ходу… Я, ребята, если что, собираюсь тихому вторжению сопротивляться. Сегодня, завтра и каждый день. Где его на чуть-чуть натекло, там и сопротивляться на чуть-чуть, а где уже крайняк, там долбать надо как следует.

Отойти в сторонку и очистить лыжню?

А вот накося выкуси!

Авгиевы конюшни надо чистить, иначе вся жизнь наша станет Авгиевыми конюшнями.

Пора собираться в обратный путь. Иду, бужу Нину, она расстается с матрасом, как со святыней, трепетно и неохотно… Короче, едва оторвал. Сам едва не лег рядом – мне впору спички в глаза вставлять.

Веду вниз, на платформу. Зову остальных.

Путь, по которому поезд когда-то шел в центр города, для нас закрыт. В паре километров отсюда его перегородил «ведьмин студень».

У нас всего два варианта. Первый – подняться наверх и топать по поверхности. Очень хочется так и сделать. Давит на мозги вся эта темень. Мы, люди, – дневные зверушки, нам бы солнышка. Но соваться на проспект Вернадского до крайности рискованно: кто знает, пройдем ли мы еще раз весь тамошний двухкилометровый аномальник без детекторов. Притом, какая густота аномальных объектов от «Проспекта Вернадского» до «Юго-Западной», мы вообще не имеем представления. Свернуть на Ломоносовский проспект, а с него – на Ленинский? Маршрут длиннее, а градус риска – тот же.

– Спускаемся на тот путь, по которому поезда ходили к окраине. Обратно идем через туннель.

Нина горестно вздыхает.

Ну а как еще? Под землей – оптимально. Любое движение заметно издалека. Аномалий здесь меньше. А гробанется кто-нибудь… так это буду я, ведущий. Группа сохранит шанс выбраться.

Толстый наярился было размонтировать «котел света», но я сказал ему:

– Погоди. Минуту!

И щупаю взглядом старую свою знакомую, станцию «Университет», насколько вырывает ее из мрака ровное холодное свечение нашей железяки.

Сколько раз я тут бывал, когда учился на историческом факультете МГУ! Сколько раз поднимался и опускался по эскалатору, сколько раз ждал поезда, сидя на мраморных лавочках!

«Университет» совсем не похож на «Проспект Вернадского» и «Юго-Западную». Те наряжены по́шло, серо, как офисные чиновники средней руки. В унылые пиджаки из грубой толстой ткани. «Университет» строился всего-то несколькими годами ранее, но выглядит совсем иначе. Эта станция… она вроде щеголеватого профессора, преуспевающего ритора и публициста. И тоже на нем пиджак да галстук, но то ли сшиты они лучше, то ли лучше сидят, то ли галстучная заколка лучше подобрана, то ли от самого профессора идет жизнь, энергия, сила, а от чиновников ни рожна не идет, ноль, пустота, – но только «Университет» вызывает почтение, притягивает и покоит, в то время как его собратья по ветке не вызывают никаких чувств.

Тут вовсе нет тупого плоского потолка. Тут нет леса тоненьких колонн. Тут благородный полуциркульный свод. А колонны – мощные, облицованные крупными блоками нежного желтовато-серого мрамора, разделенные вертикальными нишами надвое, и в каждой нише – поблескивающая металлическая решетка. От них значительность исходит, солидность и в то же время какая-то нарядная соразмерность…

Здесь бывает очень хорошо, когда горит полный свет.

Вот как перцы, которые нами верховодят, допустили, что здесь воцарилась такая дрянь? Как они допустили, что вся Москва погрузилась в темную злую дрянь? Как они угробили Великий город?

Москва… О улицы твои, жемчужины древних белых палат, чистое золото дворянских особняков, резная кость доходных домов эпохи модерн! О парки твои, кружево тропинок, липовый цвет да соловьиные песни летом и катки, наполненные веселой суетой по зимней поре! О старые твои переулочки, горочки-низиночки, вышивкой прихотливою, мелодией трехрядочки, метелью тополиной венчающие главу Москвы! О бульвары твои, звенящие пением сирени, жасмина и черемухи, когда катит над ними на солнечной колеснице боярин Лето со своей женой-княгинюшкой! О проспекты твои, ширь ветра, тень небесных дорог! О храмы твои древние, корнями уходящие в землю на пятьсот лет! О монастыри твои честные, узорочьем и святостью украшенные древние якоря города! О вокзалы твои, пропустившие сквозь каменные пальцы половину державы! Где вы? Что с вами? Отчего искалечены вы? Отчего загажены? Отчего лежит на вас тьма? Сколько света было и ничего не сбереглось! Горько нам, пока вам худо! Куда вы ушли от нас? Зачем вы нас оставили? Что сохранилось от вас? Только память, только образ ваш чудесный, заключенный в наших душах!

О Москва! Ты – симфония, торжественная и величественная. Ты звучишь над землею смолистых боров и русых рек, простершихся меж лесными полянами в томительном ожидании суженого. Ты – море силы. Ты – каменная чаша, наполненная цветением!

Ты не умерла!

Ты вернешься!

Мы вернем тебя.

Сколько лет я не плакал? Страшно бывало, больно бывало, горько бывало, моя жизнь – не сахар, чего только не происходило в ней. Но я всё терпел. Сердце моё огрубело. А теперь смотрю в скудном сиянии казенного светильника на старые мраморные колонны, и что мне до них? что? а слезы катятся, и в горле стоит ком.

Да будь оно проклято, холодное злое грядущее, которое покушается отобрать наш свет и нашу любовь! Пусть споткнется о нас и сломает свои железные ноги.

– Гаси и разбирай. Пора валить отсюда.

Господи, благослови! Дай нам вернуться целыми и невредимыми.

Глава 11

О чистоте чувств

Полтора километра мы прошли без приключений. Чуть ли не самые безопасные полтора километра нынешнего рейда.

А потом на нашем пути стали встречаться кости. Много костей. И хоть бы одна из них не относилась к человеческой анатомии! И хоть бы одна была обглодана давно – месяцы назад! Но нет, все – свеженькие, и пятна крови рядом ними тоже еще не потеряли своей яркости.

Потом нам стали попадаться вещи, заставившие меня опять перевести группу на «самый малый вперед».

Во-первых, целенький немецкий пистолет-пулемет МР5, а он стоит немалых денег. Во-вторых, целенькая снайперская винтовка Драгунова, которая стоит еще больших денег. В-третьих, бинокль. Вполне приличный белорусский бинокль, я его взял себе, не побрезговал. И, наконец, походная переносная аптечка, подцепленная к старому армейскому кожаному ремню с пряжкой. В условиях Зоны – вещь просто золотая.

Если кто еще не понял, ребята: здесь обитало нечто до того опасное, что даже мародеры боялись сюда соваться за своей законной добычей.

Они должны были, они просто обязаны были облазить метротуннели на километр-полтора от своей базы. А база у них рядышком с «Проспектом Вернадского». И?

И ничего.

Вот оно впереди – место, где непроглядный мрак туннеля становится чуть менее густым. Сверху до платформы добираются скудные порции отраженного света. Еще метров сто, а может, меньше, и мы доберемся до станции «Проспект Вернадского».

Парни, кто-нибудь из вас слышал такой поганый звук, когда рядом железкой с силой проводят по стеклу? А стекляшкой по железу? А когда сосед сверху с утра пораньше заводил электродрель прямо над твоей головой? Словом, что-нибудь щедро причиняющее радость, жизнеутверждающее обухом по башке?

Вот я – слышал. Через пятнадцать шагов после аптечки услышал. И вся моя группа вместе со мной.

Ржавый, долгий, электродрелью по стеклу скрип. Кто? Аномалия? Звуковая? Не понимаю…

Впереди слева, там, где располагаются всякие служебные и хозяйственные помещения, не знаю уж какие, в стене открылась дверь. Из-за двери вырвался сноп света, и я рефлекторно заслонился ладонью – глазам же будет больно! Но глазам не было больно, нет, ощущение совсем другое: мне стало легко и приятно. На металлическом помосте, окруженном низенькими перильцами из труб, в ярком свете стояла девочка. Надо же, и здесь кто-то оборудовал электрический генератор…

Свет лился на нее, словно водопад, направленный по горизонтали, и девочка выглядела в нем настоящей маленькой красавицей. Истинная принцесса! Такая тоненькая, изящная, глазастая, ручки и ножки как у фарфоровой балерины. Коротенькое платьице, заколка в виде бабочки. Ужасно милая, само совершенство. Как ее можно не любить? Мы любим ее. Я, я люблю ее!

Да какого беса я ее люблю? Вот Катьку я люблю – это да. А ты кто такая? Умилился, надо же.

Но ведь она – чудо, живое чудо! Ей надо помогать, ее надо беречь, холить и лелеять…

Мнэ? Лелеять? Вот будет своя, тогда и буду лелеять.

Вдруг мимо меня проходит Толстый. Роняет автомат, тянет руки к нашей красавице. И как ему не восхищаться ею?! Она улыбнулась, о, она спрыгивает на пути! Осторожно, не сломай свой чудесные тонкие ножки о рельсы! Осторожно!

Я даже делаю пару судорожных шагов вперед – помочь ей, а вдруг упадет!

И сам себя останавливаю: обуел? Группа где твоя? Где кто?

А мимо проносится Нина с килотонной счастья на лице. Бежит. Падает на колени и начинает петь «Ночь прошла…» – песню из фильма «Отроки во вселенной». Конечно, надо развлечь нашу принцессу.

Толстый почти поймал девочку, он помог ей устоять.

Степан выскакивает у меня из-за спины, бежит к девочке и бухается перед ней на живот. Понятное дело, по его спине ей удобнее будет ходить в изящных, почти игрушечных туфельках. Молодец, старшой, очень хорошо придумал! Ее же надо беречь…

Да это пси-воздействие, ребята! И оно длится вот уже скоро полминуты. Я принимаюсь лихорадочно снаряжать шприц. Всё. Моя миссия на сегодня закончена. Извините, соображалка отключается…

Обидно, прав оказался Терех!

И чувствую, как меня легонько толкают справа. О, да и сам доцент шествует к девчонке, прижав ладони к сердцу. Автомат он тоже роняет.

Что за малявка такая? Контролер? Был бы контролер, я бы давно оказался у нее на «поводке». У нее, у любимой дочурки своей. Она ведь моя доченька, моя славная. Нет никого у меня ближе нее, нет никого слаще. Нет никого… кроме Катьки, разумеется.

Бред, ребята!

Смотрите-ка, Терех тоже на колени встал. Поклон делает, словно верующий. Аж лбом в рельс уперся. Терех, разум твой вселенский, он же точно не тут! И молекула твоя святая – точно размерами чуть помене десятилетней девочки.

Степан всё под ноги ей норовит упасть.

Толстый ведет нашу любимую красавицу под руку и блаженно улыбается. И мне надо подойти, тоже взять ее под руку, мою обожаемую дочку! Она ведь аж светится вся – вот чистое создание!

Она направляется ко мне, глаза огромные, и я делаю шаг ей навстречу.

Парни… а хрена в зубы? Да это тварь какая-то! Она от двери давно отошла, идет по путям, а свет всё пляшет вокруг нее. Она тащит свет с собой, точнее, на себе, будто наряд. А там, у двери, всё давно погасло! Она не человек, она… мутант, мать вашу!

Какой, с-сука, шприц! Вся группа рехнулась, не один я.

И я кладу палец на спусковой крючок. Только выстрелить никак не могу… Любимая… Светлая… Родная кровь…

Катька!

Нина тянется к пистолету, брошенному ею между рельсов. Терех смотрит на меня с ужасом и омерзением. Толстый ищет глазами, где он уронил свой автомат. Степан бы тоже, небось, отколол номер, но ему дали иную роль: девочка стоит на нем, и он блаженствует, драться – никакой охоты.

Ова!

Нина дотянулась до пистолета.

Левой рукой я вонзаю ей шприц в плечо, правой ногой вышибаю ствол.

Терех рыбкой прыгает на меня, приходит в живот, и я качусь по полу, но Калашник не отпускаю. Он встает, бросается ко мне со страшным лицом – непримиримая ненависть написана на нем.

– Очнись! Пси-возде… – кричу я ему.

И получаю хук в скулу. А когда Терех замахивается, чтобы добить меня, всаживаю ему по яйцам. Доцент падает рядом, принимается орать, но гораздо опаснее него Толстый. Он уже нашел свой автомат и тянется за ним.

Вскидываю свой. Моя любимая… получи, гадина!

Длинная очередь из Калашника разносит девочке голову. Кровавое месиво у нее на плечах взрывается светом так, будто прямо у меня перед глазами кто-то начал работать сваркой. Сгусток холодного белого пламени вырывается из тела твари. Смотреть на него невозможно, я на несколько секунд слепну. И все-таки нажимаю на спуск еще раз, направляя ствол туда, где она только что стояла.

Дах! – я различил звук падении ее тела, хотя в нескольких шагах от меня орали, зажав глаза ладонями, трое очень хороших людей… чуть было меня не угробивших.

Я и сам ору, зажмурившись, а холодный белый свет все еще плавает под веками, все еще причиняет мне боль. Но постепенно он утихает.

В тоннеле – тьма, тьма и ничего, кроме тьмы.

– Ты мою дочь убил! – надрывно кричит Толстый. – Гни-ида! За что? Мою девочку!

Странно, мне-то двадцать секунд назад казалось, что я в свою целюсь.

– Твоя дома сидит, дурак. Какого хрена ей в Зоне делать?

– Мля… от мля… – трясет головой Толстый. – Жива?

Терех беззвучно плачет, раскачиваясь из стороны в сторону над телом убитой твари. Степан медленно выбирается из-под нее. Нина лежит неподвижно.

– Эй, мужики, никто из вас больше не хочет меня прикончить?

Толстый матерится. Потом говорит:

– Всё. Всё, командир. Это ж морок какой-то на нас нашел? Это у нас от Зоны, да? Жива моя дочка, точно?

– Да, Толстый. Успокойся. Жива. Наблюдай за туннелем впереди нас.

Старшой жалуется:

– Инструктируют нас плохо. Угрозу не разглядел, кровью всю форму заляпал, и… унизительно как-то. Полнее бы нас надо инструктировать перед выходом, полнее бы. Халтура сплошная.

Встаю. Скула болит не знаю как.

– Терех!

Всё раскачивается. Старшой встает и отвешивает доценту оплеуху. Тот падает навзничь.

– Терех, м-мать!

– Д-да… Я… нормально. Сейчас приду в себя.

И тяжело вздыхает.

– Группа! Привести себя в порядок. Проссаться, кому надо. Через две минуты продолжаем движение.

Терех протягивает мне руку.

– Помогите. Абсолютно нет сил…

Помогаю ему встать. Он шумно пьет воду из фляжки, потом умывается.

– Простите, Тим… Я был резок с вами там, на платформе. А вы сейчас всем нам жизнь спасли.

– Да ничего… ничего… рехнуться можно: девочка…

Он хлопает себя по карманам, потом вспоминает, что курева не взял, и вдруг говорит:

– Стыдно сказать… испытал столь чистое, столь беспримесное чувство обожания, какого никогда в жизни не испытывал. Океан счастья от одного присутствия этой… Я… никогда… Если бы это можно было использовать как наркотик, дозами давать, я бы сделался наркоманом… Совершенно потерял разум. Поверите ли вы мне?

Ну да. Кое-что из того же репертуара и мне приходилось испытывать. Чистое и беспримесное. «Все мы, дети истины, свободны, счастливы и ни в чем не испытываем недостатка…»

– Вспомните, кто я такой. И вы поймете, до какой степени я вам верю.

– Но… – он аж поперхнулся. – Да, но… Да. Действительно. Но…

А затем берется за ум и спрашивает гораздо спокойнее:

– Не могу понять, какого рода явление нам встретилось. Полагаете, пси-воздействие?

Вот так-то лучше. Мозги выпустили пар, тронулись от перрона и опять счастливо двигают поезд.

– Сначала я подумал именно об этом, а потом вспомнил собственный опыт. Нет. Пси-воздействие гораздо рациональнее. Да и быстрее бы всё произошло. Это Зона берет под контроль медленно. А контролер-одиночка – в течение нескольких секунд. И… ощущения другие. Нет. Подозреваю, что мы нарвались на эмо-удар. При пси-контроле тебя сначала берут на крючок, а уж потом какие-то эмоции в тебе развивают. Эмоции – вроде лески, на которой легче тащить за контролером. А тут – сначала эмоции: любовью бомбардируют, обожание вызывают… Я правильно понял ваши слова?

– Правильно. Именно обожание, восторг.

– А потом, подсадив на сильное чувство, приказывают сделать какую-то работу. Вы вот все ненавидели меня, так?

– Да-да. Вы хотели причинить вред нашей… э-э-э…

– Принцессе, красавице, доченьке. Значит, вас и на службу посылали, одарив сильным чувством. Только другим – ненавистью.

Он склонился над трупом мутанта. Осветил фонарем, хорошенько рассмотрел.

– Как такое может быть? Абсолютно человеческое тело. Все анатомические формы…

И тут меня достало:

– Оболочка – да, человеческая. А внутри – тварь. Это не человек. И давайте уже, отпилите у нее какой-нибудь кусок! Мне это доставит моральное удовлетворение.

И что вы думаете, ребята? Принялся Терех отпиливать кисть руки. Вот говаривала мне бабуля, настоящий кладезь премудрости: «Ученые – это кто зверей ножами режут». Опыт показывает: в конечном итоге бабуля всегда оказывается права.

Глава 12

Пятнистый

Меняю рожок. Вытаскиваю шприц из Нины, подбираю ее пистолет. Приказываю Степану и Толстому взять Нину под плечи и волочь ее. Сам иду спереди, Тереха ставлю сзади.

Мы проходим станцию «Проспект Вернадского». Мы теперь – остров шума в море тишины. Плохо. Кто знает, чье внимание мы привлечем этими своими аудиоэффектами? Но если тут и были мародеры, то сейчас им не до нас.

Очень скоро, слишком скоро, чувствую: выдохлись мои носильщики. Велика и обильна плоть первой научной единицы. Хреново обстоят наши дела.

Поворачиваюсь к ним.

– Мужики, я не могу переть ее вместе с вами. Если я буду носильщиком, а не проводником, у нас у всех появится риск нарваться на аномалию прямо в туннеле. Извините меня.

Старшой отвечает:

– Да мы понимаем… так надо. Куда денешься?

Метров через сто, услышав хрипы со свистом, меняю его на Тереха. А потом, плюнув на всё, меняю Толстого. Теперь Толстый идет сзади, а Старшой – впереди нас, ведущим. Мы с Терехом волочем драгоценный запас человечины. Бездвижная человечина обвисает на наших плечах живой гирей. Я все еще пытаюсь слушать мрак сквозь тяжкую одышку Тереха. А он – как раз в нужное время! – затевает разговор:

– Тим, вы обратили… внимание…

Молчу.

– Должны были обратить… внимание… вы один оказались защищены… от эмо-удара… почему?

Вот действительно, почему? Не знаю. И не очень хочу отвлекаться сейчас на размышления по этому поводу.

– Может, своего рода иммунитет выработался.

Он реагирует моментально:

– Нет, на сей счет у нас есть абсолютно однозначные данные. Опросы показывают: тот, кто побывал под пси-контролем, легко попадает под пси-контроль вновь. Никакого иммунитета. Полагаю, механизм эмо-воздействия имеет сходство с…

– Извините, Терех, закройте рот, пожалуйста. Не вовремя.

Он затыкается.

И в этот момент мы все-таки нарываемся на аномалию. Хоть мелкую, но поганую и очень не нужную нам сейчас аномалию.

Впереди, прямо между рельсами, взрывается «хлопушка». Старшого взрывной волной бросает на нас. Мы падаем всей кучей. Падаем погано: Тереха бьет головой о железобетонную шпалу, а Степан подворачивает ногу.

Старшой, сев на рельс, принимается баюкать ступню.

– Двигаться можешь?

Он пробует.

– Не как спринтер, но потихонечку – смогу. Что, паршивый из меня проводник? Извини, командир, подвел.

А я думаю: смог бы я почувствовать хлопушку? Не знаю. Просто не знаю. Старшой принял удар за меня. А должен был я за него.

– Знаешь, – говорю, – у старых дятлов клювы изношенные, они уже никаких жучков-червячков из-под коры достать не могут. А кормиться-то как-то надо. Вот они и придумали способ, пусть немного неудобный, но жить можно.

– Какой?

– Со всей дури хреначат башкой об дерево, и жучки-червячки со страху наружу вылезают. Тут дятел их – цап!

Ржет мой старшой. Терех хихикает, хватаясь за виски́. Даже Толстый хмыкает разок.

– Вот и ты головой нам аномалию простучал…

Что за жизнь такая, что за непруха, братцы! Моя несчастная группа теперь мало не инвалидная команда. Один мертв, одна спит непробудным сном, один заработал огнестрел, тяжелый ушиб и растяжение связок до кучи. Еще один то и дело трясет башкой, жалуясь на тошноту. Здравствуй, сотрясение мозга, ты гость наш дорогой! Только тебя и не хватало нашей теплой компании для полного счастья.

Нам осталось-то всего ничего. Но мы измотаны, и мы едва плетемся.

Первым иду я, и на плече у меня висит тяжелая коллекторская сумка, отобранная у Тереха. Сзади ковыляет Степан, стараясь не отстать. А между нами Терех, отгоняя мух головой, и непоколебимый Толстый волокут главную драгоценность рейда.

А как еще? Наверное, будь на моем месте какой-нибудь суперсталкер, он бы придумал некую хитрость. Научил бы, как быстренько доставить нашу йотуншу на точку эвакуации, не устав и не набив шишек. Но, сдается мне, бывают ситуации, когда нормальный выход всего один – домучиться. Дотерпеть. Никакого блеска, один положительный результат.

Говорят, сейчас в Зону отправляют спецназовцев для особой тренировки. Чем так хорош и ценен спецназ? Тем, что там сплошь чудо-мастера боевых единоборств? Тем, что там чемпионы по стрельбе? Тем, что там отчаянно храбрые ребята? Вовсе нет. От спецназа прежде всего требуется лошадиная выносливость и еще психологическая устойчивость, как у базальтовых глыб. Спецназовские группы работают в отрыве от основных сил, с ограниченным запасом патронов и харчей, в кольце врагов. То есть, в Зоне, где вместо враждебных сталкеров, аномалий и мутантов – неприятельские ВС. Вот их и бросают в чернобыльскую Зону, чтобы привыкали. Нынче мы вкалываем, точь-в-точь спецназ, и пора, ребята, нам ордена давать. А также усиленное питание.

Перед самой «Юго-Западной» мы чудом не нарвались на «радужную бороду».

Я затормозил в полутора метрах от нее. Глаза мои устали, но я все-таки старался не пропустить ничего необычного. И вот увидел, как серый свод метротуннеля перечеркивается косой лентой, отсвечивающей радужными разводами в свете фонаря.

Пригляделся.

Там оказалась не лента, там бахрома, разделяющаяся на множество тонких нитей. Основание у них – серое, как у мочалки, коей пользуются десять лет. Оно неразличимо сливается с серым сводом. Малость пониже идет та самая радужная полоска, которую я заметил. А углядеть там больше в принципе нечего, поскольку ниже нити становятся белесыми, а потом и вовсе – как тонкая леска. Спускаются они до уровня моей груди и слегка колышутся. Очень похоже на шлейф щупалец какой-нибудь смертельно опасной, но причудливо красивой медузы. Прекрасной леди Цианеи какой-нибудь.

«Радужная борода» не убивает людей, но и не терпит. Не знаю, чем она чувствует приближение живого, но это самое живое получает от нее облачко аэрозоля, действующего как кислота (и очень едкая), а потом лески вытягиваются и тысячи стрекательных клеток выбрасывают яд в то место, которое уже разъедено кислотой. Нам попалась молоденькая борода. Под ней еще нет «черных брызг» – этот артефакт появляется лишь под матерыми зрелыми «бородами». И она еще не чувствует гостей с полутора метров. Но сделай я еще один шаг, группе точно пришлось бы волочь двоих.

Мы аккуратно, не дыша, по очереди проползли под «радужной бородой». Проползли вслепую, накрыв лица панамами, упрятав ладони в рукава. Автоматы лежали у нас на животах. Вещмешки и коллекторскую сумку Тереха привязали лямками к ногам, и вещички наши проследовали за нами.

С Ниной пришлось повозиться. Чем ее протаскивать под «бородой»? Нам ведь не полагается туристического снаряжения со сверхкрепкой спасательной веревкой из капрона! А подтяжек никто из нас не носит.

Посидели, прикинули, Толстый надоумил: снять камуфляжные штаны, все четыре пары, связать, подцепить девушку за обе ноги и… И не хватило. Добавили к штанам два тонких шерстяных одеяла из снаряжения Тереха. Еще двух копеек не хватало – для верности. Тогда разграбили собственный вещмешок Нины, достали оттуда футболку с джинсами, пустили в дело. В самый раз! Только встал вопрос: а чем собственные ноги защищать? Не дай бог, пустит, зараза, аэрозоль, и без штанов мы не только охромеем, мы ведь и надежд на счастливую личную жизнь можем лишиться…

Парни, только ржать не надо. Нам не до смеху было. Короче, опустошили аптечки, обмотали ноги бинтами и вперед – по солнечным реям к сияющим высотам.

В Зоне ведь жить захочешь – еще не так раскорячишься. Говорят, месяца два назад в московскую Зону ради опытов пригнали корову. Попытались провести ее через аномалию «иллюз». Корова не сдохла и не рехнулась. Напротив, она приобрела сверхспособности, разбросала конвой и ушла в сердце Зоны скачками по пятьдесят метров каждый. Там у нее свой клан, люди относятся к ней со страхом и почтением. Никому, ни при каких обстоятельствах она больше не дает молока…

Нина, единственная изо всех нас, пострадала. Тех, кто полз до нее, «борода» не заметила. А у первой научной единицы, сколь аккуратно мы ее ни тащили, правая рука задралась кверху. Я увидел легкое белое облачко и заорал: «Изо всех сил!» Мы рванули ее, боюсь, пару-тройку раз несчастная голова девушки бацнулась о шпалы, но «щупальца» до нее не дотянулись. Начали было удлиняться, но мы к тому времени вытащили Нину.

Я осмотрел ее руку. Там какая-то красная сыпь, на вид не особенно приятная. Хотел спросить у Тереха, чем мазать эту сыпь – при ожоге, полученном от медузы, вроде, уксусом мажут, да где он у нас. Так чем? А, Терех?

А он уже шлепает к «бороде» образцы брать. Подлезает, хочет кончик щупальца «Катраном» оттяпать…

«Катран» доцент, конечно, потерял. И на свою правую кисть заработал точно такую же сыпь. Морщился, стонал, плевался… Потом вспомнил: промыть водой, желательно с мылом, и смазать йодом. Сделали. Стонать принялся хуже прежнего, но, говорит, по науке, – сойдет ожог, ничего. Рука только онемеет, пульс ослабнет, голова пуще прежнего заболит и волдыри могут выскочить, а так – нормально, осложнений не ожидается.

И я его понимаю: н у, рука онемела, ну, голова болит, ну, волдыри… для Зоны это не осложнения.

Нина все те же процедуры перенесла молча, не просыпаясь. На макушке у нее появились две изрядных шишки.

Мы вышли, наконец, к станции.

Тут было тихо. До большой земли – рукой подать. Я объявил привал. Большой привал, ребята, минут на сорок.

Толстый смонтировал и включил «котел света». И так хорошо мне сделалось от обилия света! Глупо, конечно, всего несколько часов провел в темноте, и уже сопли распускаю. Но, ребята, для тех, кто по натуре не диггер, и после этих нескольких часов простая возможность видеть солнце таким благом покажется!

А я по натуре не диггер. Диггер-туризмом когда-то занимался – да. Но больше как та корова: жить захочешь… Мне тогда очень нужны были деньги.

Мы смолотили все остатки домашних запасов, какие сберег Толстый, и крепко опустошили сухпайки. Нам бы выспаться хорошенько, юных-то среди нас нет. Это в двадцать ты попрыгунчик: упал – встал, влез на гору – подавай другую, пробежал кросс – залез под одеяло с рыбкой-солнышком. А кому на гривенник больше или, тем более, на два, тем надо перезаряжать батарейку. Если кто не знает, ну вот, теперь будете знать.

В общем, хрен нам выспаться. Надо доволочь ноги до точки эвакуации. А если с эвакуацией не срастется, то до Периметра. По любому.

Так что сейчас посидим, а потом… потом… шарканье какое-то… нет?

Я увидел призрака. Призрак летел на высоте двух метров, и когда я заметил его размытый силуэт, он был в верхней точке траектории невероятно длинного прыжка. В конце прыжка он должен был приземлиться прямо посреди нашей компании.

Я не успел ничего скомандовать. Я не успел отскочить. Я успел только наставить автомат в направлении, откуда явился призрак. Он приземлился в двух шагах от меня и в шаге от Тереха. И доцент получил от него удар вполне себе настоящим, не призрачным ножом в горло.

Я нажал на спуск. Лихорадочно нажал, лишь бы побыстрее. Пули ушли туда, где мгновение назад стоял наш гость, но теперь его там не было. Свинец ударил в колонну и выбил из нее мраморную крошку. А я тут же услышал, как бьет у меня из-за спины автомат Толстого.

Откуда-то справа наплыло на меня странное, уродливое лицо. Человек. Да, это человек, просто очень рослый и широкоплечий. Здоровила на метр выше меня. Голова его, огромная в нижней части – никакой шеи, чудовищный подбородок, тяжелые скулы, – была лишена лба. Глаза, скорее круглые, а не миндалевидные, как у всех нас, были защищены сверху мощными надбровными выростами, а над этими выростами я увидел плоскость. Не просто лысину, а именно равнину, гладкую, как оконное стекло. Кожу покрывали большие бурые пятна.

Он должен был убить меня. В одной руке монстр держал длинный нож, вроде римского меча, в другой – коротенький пистолет-пулемет. Двигался он с невыразимой быстротой. Мне требовалось передвинуть дуло всего на несколько сантиметров, чтобы влепить ему пулю между глаз. Но он каким-то фантастическим изгибом, распластавшись на полу, отвел ножом мой автомат в сторону. Там, где он лежал, из гранитного пола выбила искру очередь Толстого. Но призрак вновь переместился, и я почувствовал, как дуло его огнестрела ткнулось мне в лоб.

Господи!

– И-и-и! – тоненько запищал монстр. – Не-ет, нельзя, его нельзя-а…

Он вопил голосом маленького мальчика, которого отметелил такой же первоклашка, как и он сам. От него шел запах тухлой капусты.

Слева какое-то движение…

Дуло отлепляется от моего черепа. Вспышка! Пистолет-пулемет монстра со стрекотом выпускает свинец Степану в грудь. Гадина бьет в упор. Старшой, как видно, хотел спасти меня, полез сюда с ножом, чтобы ударить наверняка, когда эта гадина замешкалась. Но призрак оказался быстрее.

Тут же опять выпустил очередь Толстый – прямо у меня над ухом. Я оглох к едреням, но успел еще раз нажать на спуск.

Мое тело загораживало призрака от Толстого. Теперь, когда «прыгун» отпрянул, Толстый должен был попасть. Просто обязан был попасть. Тут невозможно промахнуться. А если бы он каким-то чудом промахнулся, то я никак не мог промазать.

Но мы оба не попали по гадине.

Когда погасли вспышки от наших выстрелов, мы услышали два звука. Во-первых, кто-то выдохнул: «Хек!» – словно принял на плечи мешок с картошкой. Во-вторых, металлический предмет громко брякнул… кажется, о колонну.

Призрак стоял в десяти шагах от нас и прижимал к себе Нину, ухватив левой рукой поперек груди. Он держал ее без видимого напряжения.

Призрак двигался как муха. То зависая на мгновение, то уходя куда-то в сторону моментально исчезая из вашего поля зрения.

Вот это существо показалось нам. Вот оно пропало.

Прямо с телом Нины оно материализовалось шагах в пяти от меня, но не спереди, а сбоку.

Неведомо как, я понял: призрак подбирается к Толстому, загораживая себя от выстрелов тушей Нины. Ствола у него нет. Наверное, кто-то из нас все же задел его пулей и выбил.

Надо попытать счастья.

Я выпустил еще две пули. Не совсем наугад. Я мог попасть. С пяти шагов в голову и часть плеча… Попал бы при иных обстоятельствах обязательно. Но… почему-то опять не попал!

Выстрелил одиночным Толстый.

Где призрак? Убил ли его мой последний боец?

Хрена!

Монстр с Ниной уже «прошел» меня и приблизился к Толстому. Тот ушел за колонну и вскинул автомат, но палить не стал. Призрак опять сманеврировал. Тогда я направил в его сторону автомат. Но дистанция выросла, и риск пристрелить Нину – тоже. Не могу нажать на спуск!

Всё, ушел. Не вижу… опять вижу… н-нет…

– Сынок! Отяй! Отя-ай! – послышался совершенно взрослый голос и совсем не с той стороны, где призрак соревновался в странных танцах с Толстым. Кто-то командовал у меня из-за спины.

Я перекатился, уходя от огня. Но тут осколки гранита ударили мне в лицо.

– Лежать! Вы у меня на прицеле, Тим! Лежать! Хотите жить? А ну, лежать!

И я не стал двигаться. Мужик со стволом целился в меня из-за колонны с расстояния в пятнадцать метров. Я не призрак, я от пули не уйду.

– Господа. У вас есть шанс выжить, если будете меня слушаться. В мои задачи не входит убить вас, да и обыскивать ваши трупы – лишняя возня с негарантированным результатом… – вновь заговорил незнакомец.

Степан негромко застонал. Жив, стало быть.

– Я велел своему сынку остановить преследование вашего бойца. Он сейчас вежливо передвигается, уходя из-под выстрела, но приближаться не станет. Пока я не скажу. Успокойтесь на полминуты, я изложу вам свои условия, а потом, если хотите, мы опять примемся друг друга убивать.

– Толстый, – говорю как можно спокойнее, – не спускай гадину с прицела.

Короткое «угу» доносится до меня.

– Очень разумно, – хмыкнув, говорит мне их вожак, а теперь ясно, что именно он тут главный, – но почти бесполезно. Давайте посчитаем наши шансы. У вас имеется два преимущества. Во-первых, гениальный стрелок. Давно таких не видел, мое почтение. У него целых пять или даже, возьмем по максимуму, десять шансов из ста против моего мальчика. Заметьте, это один на один, автомат против ножа, при полном рожке, а не восемнадцати или девятнадцати патронах и за отсутствием у моего мальчика живого щита. Сейчас, наверное, два или три шанса. Но у вас есть еще одно преимущество: сынок почему-то не хочет отправлять вас на тот свет. Почему, мальчик? Скажи.

Чудится мне: не напрасно он меня по прозвищу сталкерскому знает. Знакомый какой-то голос… или манера говорить…

Призрак быстро перемещается, я не могу уловить его бросков. Тело Нины, а это центнер с пудом, ничуть ему не мешает. Ответа он не дает.

Кстати, он не голый, на нем какое-то гимнастическое трико.

– Сынок! Риль! – на сей раз голос вожака звучит с оттенком приказа.

Из темноты слышится писклявое хныканье:

– А-а-а… клеймятый о-он… клеймецо… хозяйки сильной он… Нельзя-я-а, придет хозя-айка, отмсти-ит… ее вещь, ее, ее…

Говорила мне бабушка: «Убей в себе Билла, иначе кто-нибудь придет мстить ему, а нарвется на тебя».

– Да вы интересный человек, Тим… Но меня-то никакая «хозяйка» не пугает. Я не дитя Зоны.

Я прикидываю: при первой попытке дернуться меня пристрелят. А если дать приказ Толстому выстрелить по вожаку? Может, есть шанс?

Но он словно угадывает мои мысли:

– Если вы меня попробуете выбить, то вашему стрелку на это понадобится секунда или две. Этого достаточно, чтобы мальчик убил и его, и ее. А вот попадет ли он сейчас по мне, это бабушка надвое сказала. Я тоже, знаете ли, не лыком шит. Допустим, чисто гипотетически, попадет. Вы теряете двух своих людей, а мальчик может передумать и прикончить вас в отместку за меня. Вы ведь не думаете, что у вас есть хотя бы один шанс против него?

Кто его знает. Но, судя по тому, что гадина нам предъявила, вряд ли у меня есть хотя бы половина шанса.

– Играть мы так можем сколько хотите. Сынок не скоро устанет. Скорее, ваш боец утомится держать его в поле восприятия.

– Ты, вроде, условия хотел предложить, зануда?

– Пусть зануда, я не вспыльчив. А условия простые. Я отдам вам вашу женщину, она ведь, кажется, ранена, но не убита?

– Не важно.

– Хорошо, не важно. Так вот, я отдам ее и еще оставлю вам две ваши жизни, пользуйтесь, как хотите. Меня не интересует ваше имущество, даже если вы нарыли артефакты. Уносите. Мне нужно только одно. А именно то, что вы нашли в тайнике этого мерзавца, Шишака. Мы очень удивились, когда камера слежения сработала еще раз. Во-первых, она давно должна была «протухнуть» из-за аномальных воздействий, но, видимо, в подземелье камера оказалась от них экранированной. Во-вторых… признаться, мы были твердо уверены, что содержимое тайника для нас безвозвратно потеряно…

– Деньги вам его отдать? Без вопросов.

Это я на всякий случай. Может, ребятки проще, чем хотят казаться. А может, они не в курсе… Вот же собаки, камера у них там!

– Такие деньги нам ни к чему. Оставьте себе, мы не претендуем. Книги.

– Книги? – все еще кошу под дурачка.

– Книги в той форме, в какой он их хранил. Я их видел. Я знаю, как они нынче выглядят. Отдайте. Или придется обыскивать ваши мертвые тела.

Что я, в сущности, могу отдать? Шанс на спасение Москвы, на выжигание в ней главных источников скверны, «якорей Зоны». Вот так. Что я, в сущности, могу приобрести? Две жизни малознакомых мне людей… ну и свою – мимоходом. Притом не очень понятно, станет ли вожак выполнять собственные обещания.

Ну и как поступить мне, ребята? Отдам – и я говно. Не отдам, и… то же самое, в сущности.

Давай не про себя, а про дело думать.

Не знаю, сколько у нас шансов, если мы начнем драться. Два, пять, десять… По моей оценке, нас убьют. А потом все равно заберут всё, что им требуется.

– Тим, извините, но я вас потороплю. Минуты вам хватит на размышления?

Я не смогу сберечь то, что добыл таким трудом. То, что мне так нужно. То, что нужно миллионам ни в чем не повинных москвичей. Паскудно, но ничего уже не исправишь. За какую-такую радость товарищи мои легли? За фу-фу.

Но, возможно, я еще смогу вытащить кое-кого у смерти из хлеборезки.

– Дай мне что-нибудь, зануда. Ты хочешь договориться, но мне с трудом верится, что ты не собираешься нас объегорить.

Пауза. Сейчас он мне мозги вышибет. Мои тупые никчемные мозги.

– Не надо бы, – отвечают мне, – но мы достаточно сильны, а потому можем расстаться с одним незначительным преимуществом… Сынок! Отяй! Ато – харр!

Нина в тот же миг остается без опоры и стремительно заваливается набок.

Звяк! Призрак цепляет автомат Тереха с пола и сейчас же оказывается за колонной.

Мог сейчас выстрелить Толстый? Наверное, мог. Мог он попасть по призраку? Сомневаюсь, но, допустим, мог. Но не выстрелил. Меня поберег. Единственный его выстрел по монстру, и вожак моментально положил бы в меня полрожка. Тут не промахнешься.

– Поверьте, мой мальчик стреляет превосходно. Не так, как двигается, но очень, очень хорошо.

Если нам суждено сдохнуть, то… настала пора проверить, сейчас это произойдет или же лет через сорок. Господи, в случае чего, прими к себе раба твоего грешного Тимофея и не оставь заботой его болящую жену Екатерину…

– Я отдаю вам книги. Я делаю всё медленно. Я полон доброй воли, она у меня аж из ушей лезет.

Достаю листочки из кармана, кладу их на пол перед собой. Чувствую, пот течет со лба горячими волнами, лезет в глаза, не видно ни рожна. Щиплет.

– Как дальше поступим, зануда?

– Очень просто. Положи автомат на пол и отползи за ближайшую колонну.

Любопытно: про очки он даже не вспомнил. Следовательно, камеру они поставили только в апартаментах Шишака. Другой – на платформе – не было. Или просто не нужны им очки.

Я мирно кладу автомат наземь. Мирно отползаю, подняв руки. Есть у меня сюрпризы для вожака? Нет. Ручная граната в качестве сюрприза сработает?

Пока я раздумывал, вожак дал команду:

– Сынок! Риль!

Призрак совершил молниеносный прыжок, сальто, еще один прыжок, отскок… листки с пола исчезли.

Гранату? РГО взрываются от удара. Влупить гранату в стену за его спиной, он не успеет среагировать. А может, и мальчик его поганый не успеет.

– У вас там были еще гранаты, – вежливо сообщает мне вожак. – Посмотрите налево. Это избавит вас от последнего соблазна.

Призрак стоял у соседней колонны, направив на меня автомат. И опять мое тело заслоняло его от Толстого.

– Меня он убить не даст. Какая бы у вас ни была «сильная хозяйка». Впрочем, вы имеете возможность проверить.

Вот собаки…

– На всякий случай: граната уже у меня в руках, и мы погибнем вместе с вашим… сынком.

Вру, конечно, но так у меня хоть липовый, да козырь на руках.

– Сомневаюсь, – отвечает вожак. – Но даже если так, советую не предпринимать необдуманных действий. Мы все еще можем уйти отсюда живыми. Я собираюсь выполнить условия.

– У меня, кстати, вторая граната, – объявляет вдруг Толстый. – Так что давай, волчина, веди себя дисциплинированно.

Молчание. Видно, прикидывает вожак дальность броска. И вероятность спастись рассчитать не может – ситуация счету не поддается. Может его достать Толстый. Фифти-фифти.

– И как же?

– А?

– Я говорю, зануда, как же ты условия собираешься выполнить? Нам ведь еще разойтись надо.

– Сначала уйду я. Когда я доберусь до выхода с платформы, ко мне отступит мой мальчик. Тогда останется отработать мелочи. Вы, разумеется, можете нас преследовать. Но я бы не советовал предпринимать попытки такого рода.

– Еще бы ты советовал!

– Вас будет ожидать прыгающая противопехотная мина с фотоэлементом, поставленным на движение. А на платформе вы оставите беззащитную женщину. Плохие стартовые условия для погони.

Специалисты, мать его. Почему у меня с собой не спецназ, а офисные охранники? Мужики, правда, хорошие, а Толстый так и вовсе – «гениальный стрелок». Но… как с миной-то?

– До свидания, зануда.

– Прощайте, Тим. Рад был пообщаться с вами.

Вот тут вожак капельку прокололся. Правда, не мог не проколоться. Иными вариантами не располагал. Осторожный, конечно, боец. Умный. Но… ничего особенного. Двигаться так, как его проклятый призрак, он не умеет. И даже как прилично тренированный боец спецподразделения – тоже не умеет. Шумный. Медленный. Сопит. Хороший любитель. Пристрелил бы меня с дистанции в пятнадцать метров? Да, уверен. А вот один на один при равных раскладах… не знаю, кто кого. Может, и я.

Хрен мы с тобой попрощались! Встретимся, не разминемся.

– Сынок! Бурч! Бурч!

И я уже не вижу пятнистого рядом с собой. Сорвался, полетел по залу, вот он здесь, теперь там, а сейчас… вообще неведомо где. В несколько прыжков и подскоков он пролетел всю платформу.

Только потом я осторожно выглянул из-за колонн и потянул к себе за ремень автомат.

– Командир, живой? Ранен?

По щеке у меня ползет капля крови из царапины, проделанной осколком гранита. Но я не ранен. Я цел. Я невредим. Просто… просто…

– Кажется, я всё проебал, Костя.

Он подходит ко мне, хлопает по плечу и говорит:

– Выбрось из головы. Не договорился бы с этими уродами, так нам тут лежать. Я бы его не достал. У меня уже руки трястись начали, а он, зараза, всё пляшет, никак не угомонится… Ты молоток, командир. Будем жить пока что. Старшой только вот…

Степан умирал, на губах у него лопались кровавые пузыри. Ни о какой погоне у меня и мысли не возникло. Мы склонились над телом старшого. Он все силился сказать какую-то важную вещь. Может, помолиться хотел? Или попрощаться. Но ничего не выходило, силы оставляли его с каждым мгновением. С минуту мы смотрели на его губы, а потом он не столько сказал, сколько выкашлял из себя:

– Дхэньги… фхонду… к-кх-остя…

Вздохнул и умер.

– Свидетелем будешь, меня он просил свои деньги за ходку передать.

– Куда… передать?

– Фонду помощи ветеранам горячих точек. Он ведь один у нас был, Степан Сергеич. Ни жены, ни детей, ни родителей. Брат в Качирском инциденте загнулся.

– В Качирском? Я тоже там был…

Он посмотрел на меня внимательно. Кажется, я сейчас сильно прибавил в его глазах.

– Покажи.

– Что?

– Должен знать.

– А…

Задираю рукав. Показываю маленькую татуировку: всего три слова на том месте, где раньше часы носили: «Никогда не пропустим». А он показывает мне свою, такую же.

– Что ж ты раньше-то не сказал?

– Проводник обязан быть злее пса. А я и так больно добренький. Из-за моей доброты Тощий гробанулся.

– Из-за своей дурости, – не согласился мой собеседник. – А насчет Фонда… начиналось там всё хорошо. Бизнес деньжат подкидывал. Потом петрушка эта с Москвой случилась… денег не стало. А там, на лечении да на присмотре, разные… «самовары». И безрукие, и безногие, и умом тронутые. Куда их? В канаву, под забор? Он один такой нашелся – ходками в Зону башли для своих увечных братьев зарабатывать.

И Толстый принялся обыскивать старшого на предмет трех с половиной штук евро. А я помолился над его телом да закрыл ему глаза.

Всё. Ну а как? Это Зона.

Зона учит нас привыкать к тому, к чему привыкать нельзя. К тому, что должно быть невыносимым. За каждый глоток успеха, за каждый шаг в сторону цели, да просто за каждый ломтик жизни она требует отдать частичку человечности.

Запасные рожки и гранаты мы с трупов забрали. Еще я забрал коллекторскую сумку Тереха.

– Оставь, Тима, тяжеленная. И без того тут…

Но я не оставил. Святая молекула… Каким бы одержимым ни был Терех, а как ученый он вёл себя безупречно. И… вы только поймите правильно, я не псих, ребята. Нам еще выбираться отсюда, лишняя тяжесть не нужна. Но я ведь тоже ученый. Пусть очень маленький ученый, но цену некоторым вещам знаю. А потому допру его сумку. Хотя бы из солидарности.

Мы дотащили тело Нины до другого выхода. Может, нас и не ждала никакая мина, вряд ли они вот так запросто таскают с собой мину! Но проверять не хотелось. Мы выволокли первую научную единицу наружу.

На поверхности вечер вошел в свои права. Сколько мы провели в Зоне? Десять часов? Больше. Одиннадцать? Двенадцать?

Осмотрелись. Я велел проверить связь.

Тут, неподалеку от Периметра, у нас прошла смс-ка: «Группа через 10 минут на точке эвакуации. Есть 300-й». Ответ пришел сразу же: «Ждите, согласовываем вертушку».

Точка эвакуации – место на проспекте Вернадского напротив дома номер 86. Ни одна группа не обнаруживала здесь аномалий.

Не факт, что первая и единственная не объявится тут в тот момент, когда вертолет пойдет на просадку. Не факт, что по машине не начнут палить с земли на поражение. Не факт, что в небе над Зоной ее не ударит какая-нибудь невыносимая и непредсказуемая хрень. Безопасная высота в старой Зоне была метров пятьсот, не ниже… Но эвакуаторам и платят немалые деньги за риск. Кроме того, на окраине Зоны аномальная активность пожиже. Всегда так было.

Минут двадцать мы волокли тело девушки в обход оврага с аномалиями. Потом еще минут двадцать ждали вертолета. Я уже понял: ЦАЯ – это такая организация, где «согласование вопросов» лишено резвости.

В вертолете был врач, бывалый человек, который не шарахался от парней, вышедших из Зоны, как от зачумленных. Он вывел Нину из бессознательного состояния через полминуты после того, как мы взлетели.

– Ой, как жжет мне руку! Что со мной было? – запричитала она. – Ой, у меня две здоровые шишки на голове! Тимофей Дмитриевич, а где Александр Евгеньевич. И остальные… тоже…

А потом принялась реветь.

Часть 3

Подсчет проигрыша

Глава 13

Между профессором и академиком

Я как будто окаменел.

Санобработка. Сдача оружия и снаряжения. Сдача коллекторской сумки и дурацких очков, через которые нечего теперь прочитать. Официальный устный отчет.

Мне вкололи стимулятор: «Не время спать, боец». – «Я тебе не боец, дядя».

Официальный письменный отчет, весьма подробный. Неофициальный отчет Михайлову – еще длиннее. Выдача премиальных за ходку. Голову бы мне ампутировать, а не деньги давать.

А потом неожиданные слова Михайлова:

– Заснуть вы еще часа три в принципе не сможете. Поешьте, столовка тут круглосуточная. И не позволяйте себе напиваться. Ни-ни. Есть разговор, который значительно важнее всех ваших сожалений. Через пару часов мы с Яковлевым к вам зайдем.

Я и не собирался напиваться. Или собирался. Или хотел спать. Или не хотел. Я потерял способность чувствовать. Меня словно положили на конвейер и двигали по нему из одного помещения в другое. Я говорил, набивал отчет на клавиатуре, ставил автомат в ячейку, слушал укоризны дежурного офицера, мол, чистить оружие всегда надо сегодня и никогда – завтра…

И мне было все равно.

Я потерял трех человек. Трех крепких мужиков. Кто там из них хорош на все сто, а кто похлипче – не суть дела. Могли бы жить долго, быть счастливыми и делать счастливыми других людей. Могли бы любить. Могли бы с друзьями на рыбалку ездить. Могли бы детей растить. У кого нет детей – так никогда не поздно их завести… Могли сделать что-нибудь важное и красивое, а могли просто смотреть футбол по телевизору и пить пиво. Теперь ничего не могут, всё, нет их. И могилки не осталось. Дрянь я, а не проводник. Выдрючивался, выдрючивался, встать-лечь, лечь-встать, стальной мэн! А в итоге трех человек положил.

Да и положил-то ни за хрен.

Упустил шанс, а нового больше никогда не представится.

Поражение. Всей группы, но прежде всего – мое личное. Мог я тогда гранату бросить? Мог! Наверное, мог. Тогда Толстый пристрелил бы призрака и ушел с бумагами из Зоны.

Нет, ребята, ничего я не мог. Мы явно проигрывали ситуацию. Чудо еще, что живы остались. Слабину я дал, когда Тощий погиб, а на «Юго-Западной» ничего нельзя было сделать.

А до нее – можно? Если бы мы вышли на «Проспекте Вернадского»? Если бы пошли поверху? Если бы возвращались по Ленинскому, а не по Вернадского? Если бы я не позволил группе задержаться, а сразу повел с «Юго-Западной» наверх? Они ведь тоже не всесильны. Они просчитали наиболее вероятный маршрут и вышли на нас, но не могли просчитать, например, нашу встречу с эмиоником. Да и на платформу прибыли не сразу, едва успели. Вероятно, экспедицию организовывали в спешке. Если бы мы перемещались быстрее, они бы нас в метро уже не застали…

Если бы… если бы… если бы…

Где я облажался? Выходило, по-крупному – нигде. Действовал оптимально. А в мелочах – и тут, и там. Коряво, невнимательно, небрежно работал. Было в советские времена хорошее точное слово: халатность. Вот я и…

Тут ко мне постучались Михайлов и Яковлев.

Входят. У одного в руках бутылка, у другого – те самые полураздавленные очки. Сдержанно улыбаются.

– Прежде чем вы начнете в два голоса объяснять мне, почему я не виноват в провале рейда, я вам сообщу самую важную информацию к размышлению. Со мной вышли из Зоны двое. Одна не должна больше ходить в Зону никогда, какая бы нехватка в кадрах у вас тут ни свирепствовала. Второй достоин награждения, повышения, дополнительных выплат, чего угодно он достоин. Если б не он, я бы тут с вами не сидел, а уже холодел бы в московском метро.

Они переглянулись. Какого хрена опять эти улыбочки?

– Давайте я… – говорит Михайлов.

– Нет уж, Дмитрий Дмитриевич, я своего не упущу.

– Тогда разделимся. Вы – о первом, я – о втором. В конце концов, это я обнаружил…

– К чему эта борьба за приоритеты? Впрочем, ладно. Как угодно.

– Вот и славно. Вам начинать.

Это еще что за представление по заявкам?

– Итак, Тим, давайте без чинов, – говорит Яковлев. – Прежде всего, вы совершенно правы. Константин Трапезников будет принят на спецконтракт с повышенной оплатой, а я, лично я, позабочусь о том, чтобы его отметили правительственной наградой. Кстати, о вас он отзывался совершенно так же, как и вы о нем: если бы не вы, он бы тут с нами не говорил, и так далее… Что касается Нины Легкоглядовой, то… вряд ли она еще когда-нибудь попросится в Зону. Судя по ее нынешнему психологическому состоянию. Я не специалист в области психиатрии, а потому не знаю, как называется феномен истерики, продолжающейся несколько часов, несмотря на лошадиные дозы успокоительного… Если же все-таки попросится, то ее просьба выполнена не будет.

Мне оставалось молча кивнуть. Бедная девочка. Теперь хотя бы ее жизнь больше ставить на кон не позволят.

– Мне очень жаль тех людей, которые остались в Зоне. Мне страшно жалко Тереха. Такой выдающийся ум! Ему светила блистательная карьера. Он ведь считался одним из лучших специалистов Центра. А в чем-то Александр Евгеньевич был просто лучшим, безо всяких «один из». Но, если это вас утешит, в научном плане ваш рейд… – тут у Яковлева глаза засверкали, он на секунду сбился. А потом заговорил восторженным тоном: – Вы… вы заплатили очень дорогую цену, но это просто поразительно! Мы и мечтать не могли о таком материале! Потрясающе. Столько нового! Я имею в виду не только содержимое коллекторской сумки, но и ваш отчет.

Что ему сказать? Ученый, свихнувшийся от вида новых, умопомрачительно ценных образцов…

– А мне жаль Степана – старшего в команде сопровождения. Хороший, надежный был мужик.

И опять у меня в голове потекло: где был хороший вариант свернуть с дорожки, приведшей к провалу?

Тогда профессор сменил академика на снаряде. Михайлов начал со строжинкой в голосе:

– Потом мы еще их помянем. А сейчас у нас есть разговор поважнее. Дело не закончено. И у нас есть что обсудить.

Похоже, они сюда пришли не только как утешители. Если бы этим ограничивалась их миссия, бутылка давно пошла бы в ход, а Яковлев не торопится выпускать ее из рук.

– Я весь – внимание, Дмитрий Дмитриевич. И я все еще способен здраво соображать, хотя больше всего мне хотелось бы сейчас отключиться.

Он одобрительно покачал головой.

– Вы тут говорили о провале, Тим. И вы полночи рвете на себе волосы… не надо делать такое лицо, я давно вас знаю, волосья вы на себе точно рвали. Но… послушайте. В общем, у вас получился не совсем провал. Определенно.

Вот не люблю утешителей. Они в лучшем случае отговаривают тебя ясно видеть и четко называть то, что происходит в твоей жизни, а в худшем – лишают тебя чувства ответственности за совершенные ошибки.

– Ну да, и стейк у нас, стало быть, не совсем кусок жареного мяса. Он, наверное, нечто большее. В нем, я думаю, много философского. И еще…

– Заткните фонтан, Тим. И дослушайте до конца. Мы знаем, кто передал Шишаку на хранение книги Лодочника. И с большой долей вероятности это именно тот человек, который организовал нападение на «Юго-Западной».

Вот тут-то мой фонтан и впрямь заткнулся. Сам собой. И крепенько так, ни одна струйка не пробьется. Оказывается, наш волшебный шанс еще не исчерпан.

Михайлов протягивает мне очки и лупу.

– Взгляните-ка, что тут за мошка в углу линзы?

– Думаю, личная метка хозяина. Сейчас многие…

– Я, видите ли, в курсе, зачем тщеславные люди ставят такие клейма на свои вещи. Я желаю сподвигнуть вас на другое. Рассмотрите хорошенько, что именно там выгравировано.

Минуту-другую я возился с лупой. Затем взял авторучку и поискал глазами, на чем бы нарисовать увиденное. Не нашел. Принялся рисовать на собственной ладони. Михайлов и Яковлев, такие же сумасшедшие, как и я, то есть нормальные люди, нимало тому не удивились. Не терять же времени на всякую ерунду вроде поисков бумаги.

У меня получилась кривоватая буковка «о», как будто стилизованная под русскую старину. Ее перечеркивала длинная горизонтальная линия, разрезая на две части, – сверху оставалось три четверти буквы, а снизу – четверть. На концах горизонтальной черты были две короткие черточки, загнутые книзу под прямым углом.

– Ну и, господин историк? – с некоторой ехидцей осведомился Михайлов.

– Ну и… не знаю. Немного похоже на букву «фита». Раньше она входила в кириллический алфавит, но потом выпала из него за ненадобностью. Да, есть сходство.

– Вот и я пришел к тому же выводу! – победно сообщил Михайлов. Именно «фита»! Наифитейшая фита!

Теперь моя очередь:

– Ну и?

– Вы понимаете, Тим, Шишак – душегуб, барыга, хват, но ума невеликого человек. Кулачина. Он бы вряд ли додумался хранить книги в таком виде. Скорее всего, уменьшил их до такого размера и приложил к ним очки с сильными диоптриями тот, кто передал их Шишаку на хранение. А кто у нас из сильных людей старой Зоны страдает манией величия, на чем ни попадя лепит свое имя, но при всем том – не лишен ума и влияния на сталкерское сообщество? И чтобы имя или хотя бы прозвище начиналось с «ф»?

Я мысленно перебрал пять-шесть кандидатур.

– Пожалуй, Федоров Кеша, он же Клин. Еще Фил, везучий, гад, и хитрый, как енот. И Фока. Этот – чудаковатый. Молится на артефакты, как на атрибуты звездных богов.

– Фока гробанулся месяц назад уже на новой Зоне. Это мы твердо знаем. А Клин, как говорят люди рафинэ, не при делах. Он сам здесь на контракте.

– Значит, Фил.

– Фил. Он самый.

Яковлев решил вставить свои пять копеек:

– Филёнкин Андрей Глебович, сталкер-одиночка, ветеран старой Зоны. Потом барыга, потом хозяин мастерской, изготавливавшей почти волшебную технику с использованием артефактов. По нашим данным, весьма богатый человек. На Филе висит четыре убийства предположительно и еще три – совершенно точно. Притом, обратите внимание, последние четыре или пять месяцов он с Шишаком конфликтует. Есть у нас конфиденциальные источники… Возможно, когда тот устроился в Москве, Фил захотел забрать у него свои листки, но Шишак не отдал.

Ну да, так бывает между старыми друзьями, которых Зона слишком долго водила на курсы «Как сделать свой первый миллион». Между прочим, Фил – живая легенда Зоны. Это его мастерская склепала первую гаусс-пушку. Это Фила вот уже два раза «точно убили», а он всё живехонек. Это он – корпоративный враг всего клана «Долг». От них, наверное, и скрывался, когда доверил Шишаку свое главное сокровище.

– Как он выглядит?

Ответил мне Михайлов:

– Лет пятидесяти. Среднего роста, лысоватый. Очень скромно и незаметно держится. Славится умением просчитывать тактику на десять шагов вперед. Жесток, можно сказать, свиреп. Очень бережет себя и не любит рисковать попусту, но ни в коем случае не трус. И у него есть манера ставить инициал на всё что ни попадя. Я понимаю, – носовой платок. Я понимаю – что-нибудь из туристического снаряжения. Я даже понимаю – нож. В рамках понятного, так сказать. Но однажды мне пришлось держать в руках автомат Фила. Так он не поленился поставить латинскую «F» на каждом магазине и скандинавскую руну «феху» на прикладе. «Фита» для него – в самый раз.

– А вот его фотография, правда, низкого качества. Ничего лучше у нас нет. – Яковлев протягивает мне распечатку.

Нда-а… еще немного, и это можно было бы считать «портретом преступника», составленным после по итогам работы с очевидцами. То есть, нечто размытое и невнятное. Да и парня, называвшего призрака «мальчиком», я видел лишь мельком, в движении, при слабом свете. Так есть ли сходство? Нет, ребята, ноль сходства. И в том – никаких сомнений. С распечатки на меня смотрел круглолицый пышнощекий субъект с тремя подбородками. Стало быть…

– Фил что – толстяк?

– Я видел его всего один раз, три года назад, – ответил Михайлов. – Тогда он был ярко выраженным пузаном. Сейчас… Как там ваши «конфиденциальные источники», Гаврил?

– Второе прозвище – Кабан. Полагаю, это весомое свидетельство в пользу того, что наш «клиент» не похудел.

– Тогда я видел другого человека, – говорю я им. – По характеру он на Фила похож, тоже считает ситуацию, как прирожденный спец по тактике. И такой же осторожный. Но он совсем не толстый. И не круглолицый. Уж это-то я точно разглядел. Держался фигурант уверенно, даже самоуверенно, но – никакой жестокости. Нет, не Фил. Какой-то его дружок или наймит. Кажется, я даже видел его где-то… вспомнить не могу.

Михайлов задумчиво произнес:

– Нанять человека, обладающего какой-то сногсшибательной новинкой, тем, чего ни у кого больше нет, – в его духе. У него репутация человека, который вечно держит козырного туза в рукаве. А то и двух тузов – для верности. Но меня не оставляет неприятная мысль… Сколько лет я занимаюсь Зоной, однако даже отдаленно не представляю себе, кто таков этот ваш «пятнистый». Или – что он такое…

Хотя бы в одном я способен развеять его сомнения:

– Кто. Определенно – кто. Странный, то ли модернизированный, то ли просто изувеченный, но все-таки человек. У него голос мальчишки. И ум… какой-то детский или, может быть, дикарский.

Михайлов в ответ лишь потряс головой.

– А вы, Гаврил? В вашем ведомстве есть что-нибудь на моего чудовищного попрыгунчика?

Я представил себе лицо монстра в метре от своего лица и содрогнулся. Тогда я просто не успел испугаться. Но сейчас очень хорошо понимаю: да, это человек, но одновременно еще и чудовище.

– Ни-че-го. И даже нет ниши, куда можно было бы отнести сам феномен. «Пятнистый» – не мутант, не аномалия и не матрикат. Так или иначе, Дмитрий Дмитриевич сказал правильно: дело не закончено. Нам придется искать Фила. И, следовательно, придется противодействовать его «мальчику». Но как – ума не приложу. Просто дать вам более опытных бойцов? И в большем количестве? Достаточно ли этого? Мы не имеем ни малейшего представления, с чем столкнулись. У вас, Тим, есть какие-нибудь соображения на сей счет?

– У меня, по большому счету, нет ничего определенного. Так, подозрения…

Видели бы вы, парни, как они оба принялись меня взглядами буравить, услышав слово «подозрения». Значит, сами пока не сообразили. Очень приятно быть умнее целых профессора с академиком… хотя бы раз в жизни.

– Но вот у одного эксперта могут возникнуть куда более ценные соображения.

– Кто? – воскликнули они в один голос.

– Клещ.

Михайлов на секунду закрыл глаза.

– Темные сталкеры… Странно, что у меня сразу не возникло ассоциации. Но… их ведь больше нет.

– Один точно остался.

Михайлов посмотрел на Яковлева. Тот оставался в недоумении. Все-таки он больше занимался феноменами Зоны, чем людьми. Как раз людей-то лучше знаем мы с Михайловым. Тогда мой шеф успокоительным тоном сообщил ему:

– Поверьте мне на слово, это интересно. И толк из встречи с Клещом очень может произойти.

– Хорошо. Завтра попытайтесь с ним связаться. В каких вы с ним отношениях?

– Когда-то мы были приятелями, но последнее время очень редко видимся.

– Что за человек?

– Скопище противоречий. Отважный, щедрый, умный, злой, эгоистичный, лишенный каких-либо моральных ограничений. Может убить, не испытав при этом никаких сомнений, а может жизнь спасти, и за минуту до того, когда придется выбирать, сам не знает, как поступит. Настоящий сталкер старой школы.

Яковлев посмотрел на моего босса скептически.

– Вам и карты в руки, – только и сказал он.

Михайлов откликнулся:

– И, я добавил бы, мы пока не очень понимаем, где искать Фила. Ясно, что по этому вопросу…

Но тут Яковлев сделал рукой жест нетерпения, всё, мол, ша. Хватит.

– Завтра. У нас есть надежда, коллеги. Ближайшие дни покажут, насколько мы способны отработать этот новый шанс.

Ну да, говорила мне бабушка: «Торопёжка хороша при ловле блох, да при поносе». Она никогда не сталкивалась с мутантами из Зоны, но парни с машинно-тракторной станции на четвертый день запоя, видимо, мало от них отличались. С ними она научилась справляться без спешки, основательно. Тяжелый металлический предмет сковородовидного типа избавлял ее от необходимости быстро бегать или резво уворачиваться. Зато потребность в ускоренном перемещении возникала у тех, кто еще мог подняться с земли, после того, как бабушка давала целой толпе завеселевших ухажеров сеанс одновременной игры в теннис с помощью нетрадиционной ракетки. В таких случаях она действовала уверенно и методично. В стиль бабушки не входили быстрота и резкость в движениях. Она больше ценила точность и выносливость. Статная русская женщина, привычная к обилию физического труда, бабушка раз за разом выходила победительницей изо всех матчей.

Яковлев откупорил бутылку и достал пластиковые стаканчики. Я поискал глазами закуску, но ее не было в принципе. Все-таки старшее поколение сильнее нас!

– Не в этом дело, молодой человек, – прочитал мои мысли Яковлев. – Просто я готовил для вас сюрприз в память о наших прежних встречах в чернобыльской Зоне. В память и в благодарность… Мескаль «Грёбаный эстет» – икона стиля! Идеально иллюстрирует случай, когда попытка добавить к жидкому топливу твердые прокладки приводит к взрывному извержению всей совокупности.

– Оно ведь не местное? – опасливо осведомляюсь я.

– Оно с тамошними добавлениями. Исключительный поставщик – кафе «Упырье» с собственной кулинарией. Оно располагается в российском секторе Периметра на старой Зоне отчуждения. Вылили, настояли, опять разлили. Вы почувствуете.

Я чешу в затылке.

– Ладно. От хорошей компании не отказываются.

– Тогда первую – за встречу.

В следующий момент я почувствовал себя так, будто мне влепили в переносицу пулю, череп опал, словно сдувшийся мяч, а из ушей бодро выскочил расконвоированный мозг.

Потом мне заклинило всё. В каждую шестеренку моего грешного тела засунули по напильнику, в каждую буксу моих изношенных извилин сыпанули песку. Я смотрел на них двоих, на старых лукавых упырей, решивших за провал миссии растворить меня в едкой субстанции, очень хотел пришибить обоих одним ударом, но даже веками пошевелить не мог.

После добротного кряканья Михайлов жалостливо сказал:

– Может, немного водички залить ему прямо в открытый рот? Все-таки молодой еще, неокрепший…

Яковлев, прокашлявшись, не позволил:

– Да, люди мельчают. Не та молодежь пошла. Но, думаю, юный здоровый организм справится.

Секунд через десять наступила гармония. Меня завернули в меха, положили на солнечное место, вкололи радость в душу, вставили безмятежность в голову. Мне захотелось свернуться калачиком, укрыть нос хвостом, и только досадные неудобства человеческой анатомии не позволили так поступить.

Способность двигаться вернулась, а вслед за нею и способность говорить.

– По-моему, оттаивает, – предположил Михайлов.

– Добралось, – с одобрением подтвердил Яковлев. – Ну как вы там, в точке покоя?

– Ухлюмбг! – оптимистично попытался я выразить чувства удивления, благодарности и почтительного благоговения перед дарителем блага.

– Откат нормальный! – констатировал Яковлев. – Тим… добро пожаловать в клуб эстетов.

– Амняка! – ответил я ему.

Чуть погодя мы перешли на язык, состоящий из слов, которые изобретались тут же путем произвольного буквоподбора. Кажется, все трое освоили этот способ в совершенстве и пустились в творческие эксперименты. А может, один я.

Спалось мне после этого прекрасно. Ни один из мертвецов не пришел беспокоить мою душу.

Глава 14

Экстремальный туризм

«Гребаный эстет», как оказалось, похмелья не дает.

Поэтому сон мой завершился лучезарно, а не помойно.

Правда, далеко не в тот момент, когда я сам пожелал его завершить. Явился Винни-Пух и деловито посоветовал:

– Не хотелось бы тревожить вас, но у нас опять пропал весь мед…

– А? – вскинулся я, душой болея за зверушку.

– Я говорю, не хотелось бы тревожить вас, но мне очень нужна ваша помощь. Надеюсь, одиннадцати часов вам хватило на восстановление сил, – говорил Михайлов, стоя у моей постели и деликатно похлопывая по плечу.

Вот как я разделся вчера? И почему – догола?

– Да. Сейчас оденусь…

– …я пытался зайти то с одного фланга, то с другого. Тщетно! Я пообещал ему высокие премиальные, но вызвал лишь гомерический смех. Я заговорил о высоком статусе, но он перебил меня вопросом: «Где высокий статус? Это у вас-то?» А потом объяснил, что самый лучший вариант, какой мы только сможем ему предложить в системе ЦАЯ, – вроде места тюремного библиотекаря. Особо сознательных зэков ставят на него, и это так почетно, просто обосраться! Простите, я сохранил лексику оригинала. Самое обидное, я в чем-то его понимаю. С его уровнем достатка мы выглядим как рыбаки, пришедшие к лорду с предложением: ваша светлость или как там вас еще, мы нашли на дне морском бо-ольшую золотую монету, и, если вы дадите нам слуг, которые помогут ее достать, мы, так и быть, отпилим половинку в вашу пользу. Я дал клятвенное обещание познакомить его с сильнейшими учеными – он раньше любил общаться с умниками, есть у него этакий снобизм… Он ответил: «Тебя я знаю, Яковлев – это интересно, прочие пока не доросли. А за одного Яковлева я возиться с вами не стану».

Михайлов вытер пот со лба.

– Посоветуйте, Тим, с чем еще можно к нему подъехать? Быть может, вам знакомы еще какие-нибудь слабинки Клеща?

Мы сидели в столовой ЦАЯ. Я уплетал сырники со сметаной, четвертую порцию. Он пил кофе, третью чашку.

– Я сам позвоню ему. Есть у меня одна идея.

Тут меня посетила смс-ка: «Как видишь, врачи уже доверяют мне телефон. Если ты уже вернулся, то ты – чистая скверна, поскольку не звонишь. Если нет, то возвращайся быстрее, король сталкеров. У меня есть для тебя новость: я, знаешь ли, люблю тебя».

– Вы уверены, что сможете как-то повлиять на него?

– А? А-а… Не знаю. Но попробовать сто́ит.

Дмитрий Дмитриевич с сомнением покачал головой.

«Я уже вернулся. Поздравлять не с чем. Буду у тебя сегодня. У меня для тебя тоже есть новость…»

А потом стер всё это и просто позвонил ей.

Я вам звоню, чего же боле…

– Аха, ты все-таки решил вспомнить о своей несчастной, позабытой и позаброшенной жене! А тут, кстати, есть очень приятный доктор. Он моложе тебя на четыре года.

– Во-первых, я тоже люблю тебя. Нет, я гораздо больше люблю тебя, чем ты меня. В тысячу раз больше. Во-вторых, доктора я убью сегодня же. Приеду вечером и выброшу гада из окна.

– У меня палата на втором этаже. Очень слабый эффект.

– Вытащу его на крышу, и…

– Ты забыл, что в моем корпусе всего три этажа? В лучшем случае он сломает себе ноги.

– Тогда придется показать ему, как выглядит настоящий упырь-шатун. Мерзавец, конечно, умрет от страха, но вместе с ним придется хоронить и всех очевидцев.

Пауза.

– Стрекоза, мне трудно дышать. Тебя нет рядом, и мне нечем дышать. Запасы тебя в легких почти на нуле.

– Приезжай ко мне. Надышись мной. И я… наберу тебя полные цистерны…

Мы разговаривали сорок минут. Потом деньги на счете приказали долго жить. Я пополнил. Еще десять минут. Явился Михайлов, ничего не сказал, но уж больно вопрошающий вид у него был. Легко считывалось: «Ну как там Клещ?»

Еще пять минут.

И еще три минуты мы прощались. Расцеплялись. Если кто не понял, что это значит, ребята, я вам так скажу: выйдите за дверь, найдите женщину, полюбите ее как сумасшедшие. Тогда станет понятно.

Да нет, идиоты, не все – одну, а каждый – свою…

– Ждал, когда же ты позвонишь, наконец, салажонок.

Клещ… он удивительный. Рядом с ним ты всегда чувствуешь себя новобранцем, отчитывающимся перед «дедом». Не потому, что он, как последняя сволочь, всё время об этом напоминает. А потому, что он и впрямь по сравнению со мной – ветеран. Сталкер, опытнее которого я никого не встречал за все свои ходки.

– Ведь ты же встретишься со мной, Клещ?

– На кой оно мне?

– Просто поговорить.

– Дак мы с тобой говорим.

– У меня есть, чем тебя завлечь. И потом… какого ляда, не согласишься, так просто пивка выпьем и покалякаем.

– Пивко… хороший аргумент. Мне нравится, салажонок.

И он назвал кафе, где будет ждать меня через три часа.

Глава 15

Дитя темных сталкеров

Клещ вышел из Зоны и завязал, когда у меня состоялась первая ходка. Он мог меня угробить. И я, кстати, тоже мог его угробить. Но карты легли иначе. Сначала он меня спас, а потом я его с того света вытащил.

Ему тогда позволили выйти с целой обоймой драгоценных артефактов. С тех пор он ведет жизнь состоятельного бездельника…

Я пришел заранее, взял себе литр нефильтрованного, а ему, как он любит, половинку черного.

Клещ явился минута в минуту.

Невысокий он мужик, на полголовы меня ниже, но очень раскачанный. Ноги короткие, руки длинные, голова и все конечности прилажены к торсу, который – чистый квадрат. Притом крепкий такой, непробиваемый квадрат. Нос у Клеща выдающийся, можно сказать, живой таран с мелкими синенькими алкогольными прожилочками. На лбу – несколько продольных морщин. Кожа странного оттенка, сероватая, землистая, к тому же испещренная муравьишками мелких родимых пятен. В конце концов, Клещ – не на сто процентов человек. Темные сталкеры славились тем, что приобретали особые способности, накачивая себя вытяжками из артефактов. Они чувствовали Зону каким-то иррациональным, немыслимо точным чутьем, они знали, кто из их клана и где находится, они могли едва ли не за сутки предсказать выброс. И они считались сверхъестественно сильными бойцами. В какой-то степени темные стакеры являлись порождениями Зоны.

Но чего бы ты ни получил не совсем человеческого, а за всё надо расплачиваться кусочком человеческого.

Во-первых, Зона иногда могла им приказывать. И ни один специалист не расскажет вам, парни, каким органом они ловили ее приказы и до какой степени могли ослушаться их. Даже мы с Михайловым не скажем. Во-вторых, потомства Зона их лишила бесповоротно. То, что темный сталкер способен влить в женщину, к зачатию никогда не приведет. В-третьих, они не могли безнаказанно выйти из Зоны. Одни через несколько дней, а другие через несколько часов, но все они неизбежно превращались в разлагающееся мясо. Клещ – единственное исключение. Я уж не стану тут распространяться, почему так вышло, но он может жить вне Зоны. По его словам, первые три месяца вне Зоны он болел постоянно. Потом адаптировался. Но здесь, на большой земле, он – полчеловека, а там, за Периметром, – цельный человек. Вернее, цельный почти-человек.

Выглядел Клещ на предпенсионера. Не шестьдесят, но уже далеко за пятьдесят. Седой, редковолосый, будто череп у него пророс пучками ле́сок. Шея одрябла. Между тем, я точно знаю, что он родился в 1986-м и сейчас ему сорок. Всего на десять лет старше меня.

Вне Зоны он… как бы правильнее сказать, ребята? Так, чтобы вежливо и точно в одно и то же время? Вне Зоны Клещ быстрее изнашивается.

Когда-то он являлся не просто рядовым темным сталкером, а главой клана. Потом воевал с собственным кланом и при мне в одиночку перебил последних темных. Ему тогда нравилась идея, согласно которой предателей не надо оставлять среди живых…

Кажется, теперь он последний темный сталкер.

Или, в свете последних событий, предпоследний.

Подошел, молча пожал руку, сел.

Черная футболка без надписей. Джинсы со споротым лейблом. Кроссовки отечественного производителя, мятые-ношеные. И титаническая стальная пряжка на ремне с надписью: «Нет!»

Человек с очень большими деньгами. Но если бы кто-то сказал ему: «Клещ, тебе бы лучше выглядеть на столько, сколько ты сто́ишь», – он бы даже внимания не обратил на этакую чушь.

Выпив парой глотков нольпятую пива, заказанную мной заранее, он послал официанта еще за тремя ноль-пятыми разных сортов и начал разговор:

– Отработаем дружеский ритуал. О бабах: когда-то у меня была женщина, с которой я не испытывал скуки. За последние годы я перепробовал уйму других, очень разных, просто до опупения разных, но ничего столь же интересного не нашел. О работе: я не работаю и не хочу работать. О любимых занятиях: про стендовую стрельбу ты давно знаешь, а теперь я еще и лютый турист, бешеный спелеолог, неистовый черный археолог.

– Мечтаешь отыскать клад?

– Держишь меня за кретина? Черная археология у нас в стране уголовно наказуема, так?

– С утра была.

– А мне всегда нравилось нарушать закон для души, а не из-за пошлой корысти.

– Ну а если все-таки найдешь?

– Когда найду, тогда и буду думать. Теперь о деле…

Он одним махом опрокинул в себя еще одну кружку.

– Значит, о деле. Всё, что смог пообещать Миха, малоинтересно. И высовываться мне совсем не хочется. Ты хоть представляешь себе, сколько народу из старой Зоны в самых светлых снах видят мой труп? Как ты знаешь, я был проказливый парень… А государство наше ни о чем молчать не умеет. Оно говорливое по природе. Отсюда вывод: тебе, проныра, придется нарисовать исключительно серьезный аргумент для сотрудничества с ЦАЯ. Невдолбенно серьезный, я бы сказал. Вот пивка попить я с тобой всегда с удовольствием. Или хочешь, есть в Крыму одно местечко… возьмешь жену, если она все еще тебе не обрыдла… не сомневайся, я всё оплачу. Очень перспективный пещерный храм…

Я шел на встречу с ним в полной уверенности: найду какую-нибудь щелочку в его броне. И куда теперь улетучивается моя уверенность?

– Ты бывал в Зоне после того, как…

– Закажи-ка мне кофе.

– После пива?

– Да хоть во время. Капучино.

– Так ты не ответил насчет Зоны…

– И латте мне тоже закажи.

– А в новой, московской, ты…

– И по-венски.

– А…

– И по-турецки.

Я заказал всё перечисленное.

Содержимое еще одной кружки ушло в недра Клеща. Принесли кофе. Кофе он не тронул. С интересом принялся разглядывать заоконный ландшафт.

Не захочешь, а поймешь: если я приглашу его посетить Зону из ностальгических соображений, он туда не пойдет. Либо Клещ и без наших соплей ходит туда из соображений иного порядка, либо не испытывает ностальгии, либо не считает данный вид заманухи достаточно привлекательным.

А я как раз хотел порассказать ему о чудесах и диковинах московской Зоны… Там, мол, так интересно, столько необычного! Не желает ли ветеран окунуться в экстремальный туризм, модель 2.0… Ветеран, я вижу, ничего подобного не желает.

Ему там хорошо, ему там лучше, чем здесь, я точно знаю! Но ни в какие торги Клещ на почве легального допуска за Периметр вступать не собирается.

Молчу, думаю. Вдруг он сам задает вопрос:

– Что-то в тебе не то, проныра. Ты… как будто из людей на минуточку выходил. Было?

Темный сталкер… До сих пор видит вещи, для нормальных людей невидимые.

– Было, Клещ. Как ты заметил?

– Никак. Объяснить не смогу. Псы различают живых существ по запаху, коты – по звуку. А у меня есть еще какая-то… распознавалка. В том, как я тебя чувствую, появилась нечеловеческая долька. Правда, недействующая. Она вроде шрама: дыра в тебе зарубцевалась, а шрам остался. Глубоко тебя… Не спрашиваю, кем ты там побывал, твое дело. Радости, наверное, из этого вышло немного.

– Радости? Радости я имел до хрена, Клещ. Можно сказать, даже счастья. Каждый день с утра до вечера – вагонами. Только счастье это тоже было… не для людей. Вроде электрода в центре наслаждения: час за часом подают слабый ток, легкий кайф не уходит. Дозу понемногу повышают, а ты потом…

Комок подкатывает к горлу.

Темные коридоры. Темные коридоры. Темные коридоры. Выйти из тела. Чудесные возможности.

А вот хре́нушки! Лучше сдохнуть.

– Зона, сученька, баба жадная, ласковая и злая, приголубила тебя, обслюнявила, – морщась, говорит Клещ. – Чтоб ты знал: эта, младшая, чуток тебя побаивается. Метка на тебе, и какой смысл в этой метке, ее дети сразу-то распознать и не смогут. Я так думаю, вообще никакого… если опять в Чернобыльскую не полезешь.

Вот, стало быть, отчего эмионик не справился со мной в тоннеле. Сбивался всё время. Вот чего пятнистый испугался. Старая Зона явится за мной в Москву? Ну-ну.

– Тебе за собой смотреть надо, – добавляет Клещ. – Она теперь будет манить твою дурную голову к себе. Она тебя соблазнять станет.

Как бы ему сказать? Как бы ему объяснить?

– Мне этот соблазн понятен.

– Совсем взрослым становится, сынок. – Клещ нехорошо усмехнулся. – Ну, смотри. И хорош об этом. Каких еще райских наслаждений пообещаешь?

Дрянь у меня в запасе. Говорить-то об этом пакостно… Но нам нужен Клещ. Нам очень нужен Клещ. На кону – Москва.

– Ты ведь, – говорю, – когда-то очень интересовался местью.

Он воззрился на меня в немом изумлении. Как если бы с ним заговорила пивная кружка.

– От твоего клана, кажется, кое-что осталось. Месть, конечно, в число христианских добродетелей не входит…

Он скривился, будто горсть неспелого крыжовника в рот положил.

– Да шел бы ты со своим Христом, парень. Я родом из СССР, а там такие вещи понимали.

Разумеется. И в СССР ты прожил аж целых пять лет!

Да, точно, я христианин. И мне его, дурака, тогда, при первой встрече, было жалко. Со всей его дурацкой местью. И помочь Клещу как-то хотелось, но как ему поможешь, если он решил положить лучших бойцов Зоны? Разубедить в прелестях смертельно опасной драки? Да чем разубедит его, матерого сталкера, парень на первой своей ходке! С другой стороны, он хотел встретиться с остатками клана вовсе не один на один, а один против всех… Клещ глядел на меня тогда, чуял, наверное, мое колебание, а потому сказал: «Даже не думай, радиоактивное мясо. Там же серьезные люди, ты мне только обузой будешь». А я ему: «Хочешь, я тебе “Альпийца” отдам? Что ты улыбаешься, мать твою, всё же лишний шанс выжить!» «Альпиец» это, если кто не в курсе, хороший пистолет. Магазин у него бездонный. Клещ мне ответил: «Для себя сбереги, пацан. Тебе еще понадобится». Как в воду глядел…

А сейчас я что делаю? Я не помочь ему желаю. Я не от мести его своими словами отвожу. Я его втравливаю в тяжелое опасное дело, нацепив на крючок наживку мести.

Не дерьмо ли я после этого? Я, так называемый христианин?

На душе у меня стало пакостно, однако вторую попытку все равно делать надо.

– Ты уверен, что положил тогда всех, кого хотел положить? Нечто появилось в московской Зоне…

А он перебивает меня резковато – пойми, мол, заранее надоело:

– Кончай. Первое: никто не переберется из старой Зоны в новую из прежних моих братьев. Просто развалится по дороге. Был супермужиком, а станет кормом для псов… Второе: я знаю всех, кто должен был умереть, и они умерли. Третье: если даже я где-то ошибся, мне похер сейчас. У меня другая жизнь. Это старое дерьмо перегорело, нет его, пепел один. И не тебе, салажонок, в мой пепел горящие угли кидать. Остерегись.

Вот так. Сделал я попытку. Дрянную, вонючую попытку. А толку – ни на понюх табаку. И зло меня взяло. Хорошее, вроде, дело делаю, а в такую грязь по уши ради него залез, хоть святых выноси! И уже с Клещом как-то косо у нас пошло́, а ведь товарищами были. Может, по-честному? В сущности, я ведь просто за помощью к нему пришел.

– Тогда, знаешь, Клещ, ничего у меня нет для тебя сильно завлекательного. Один у меня к тебе вопрос остался. Так, мелочь. Ты родился в Припяти и чуть ли не всю жизнь провел либо в Зоне, либо неподалеку от нее. Но последние годы ты жил в Москве, а теперь в Подмосковье перебрался. Скажи, до Московского харма ты ведь жил в Замоскворечье?

– В Замоскворечье. На Пятницкой улице. Это твой вопрос?

– Еще нет. А тебе нравилось жить на Пятницкой? Особняки старинные, церкви, мосты через Москву-реку, переулочки кривенькие, а? Всё это вкупе нравилось тебе. Нравилось?

– Допустим. Я тебе давно говорил: мне тут хорошо, уютно. Это твой вопрос?

– Вот мой вопрос: тебе не жалко, что Великий Город испохаблен? Он ведь тебе по душе пришелся, сам говоришь: «Уютно»… Так нет у тебя желания выправить дело? Мы ведь именно этим сейчас занимаемся, и у нас есть шанс. Хлипкий, но все-таки шанс.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня так, будто впервые видит. С показным удивлением посмотрел. Плохо, в общем, посмотрел. В духе: ожидал я тут отыскать какую-нибудь пакость, но надеялся на чудо – ее не будет; чуда не случилось, пакость – на месте.

– Я тебе так скажу, Тим: вы – дерьмоглоты, оба. Миха с системой переобщался, я его понимаю. Мне его даже жалко – вдрипаться в самую гущу ментоты, это вам не сливочный торт. Но ты-то… В каком месте совесть у тебя?

Тут я на него воззрился в полном недоумении. Чем мы его так достали? Чем я его так достал? Не сказал же ему ничего худого…

– Ну да, я, конечно, сталкер старой школы. То есть, на полголовы кровосос. Но ты-то меня лучше знаешь. Ты, дорогой товарищ, не чужой мне, вроде бы, человек.

– Ну… да.

– Не нукай, не запряг. Вы мне чего только не наобещали: деньги, должность с красивым названием, знакомства, ты вот даже на месть намекал, христианин фигов… А вот прийти к старому кровососу и сказать ему: «Помоги. По совести помоги, город в тартарары проваливается», – до такого никто не додумался. И ты тут на финише, больше от отчаяния, я так мыслю, все же вспомнил, что со мной можно и как с человеком поговорить, а не только как с барахлом в человеческом облике.

Строго говоря, он прав. Нехорошо вышло. И теперь Клещ смотрит на меня расширенными от гнева глазами, а я и не знаю, какими словами ответить ему.

– Извини… меня. Я… извини. Ты прав.

Он хитро прищурился.

– Извинения приняты. Расплатись, и поехали в ваш кретинский Центр.

С этим словами он подрубил последнюю кружку пива.

– Сколько раз проверял, а «Францисканер», сцуко, лучше всех…

От встречи со всем конклавом эмвэдэшных кардиналов Клещ отказался: «Эти протекут о моем участии в деле профессионально. Служба у них такая – и не хочешь, а заставят протечь».

Мы собрались вчетвером: он, Яковлев, Михайлов и я.

Сначала академик, профессор и аспирант поработали консультантами у отставного сталкера. Яковлев вкратце рассказал о теории насчет флюктуаций информполя. Михайлов изложил свою к ней добавку, которая у меня в голове уже отложилась как гипотеза о «якорях Зоны». Потом наступил мой черед. Распечатки с моими отчетами легли на стол. Краткий устный пересказ, особое внимание – стычке на «Юго-Западной». На финише я вновь передал эстафетную палочку Михайлову. Тот поведал о Филе.

Клещ слушал, не перебивая. Потом встал и поклонился Яковлеву:

– Не зря мне вас так нахваливали. Умный вы человек.

– Но теория-то не моя, а…

– Тогда тот умный человек, кто ее придумал. Да. Но то, что Миха наплел, – правдоподобнее. Вот какое дело… Тим, еще разок: пятнистый, башка плоская, какая-то фигня с глазами… освежи.

Я изложил так подробно, как только мог. Тут уж он придирался ко всякому слову. А какое освещение было? А сколько секунд я видел пятнистого? А сколько секунд – второго? А запах какой у пятнистого? А по третьему разу про «сильную хозяйку»? А по четвертому? Хорошо. А голос у него, говоришь, какой? А…

С полсотни вопросов. И чем больше я отвечал, тем мрачнее становился Клещ.

Вот он, наконец, угомонился. Иссякли его вопросы. Поставил руку перед собой на локоть, сунул большой палец в рот, обгрыз ноготь и сказал, глядя в потолок, к нам особенно не обращаясь:

– Драть твою мать… Когда-то я хотел убить этот проект в зародыше. Но потом мы схлестнулись с Варваром, и… в общем, я утратил контроль над кланом. Жалкие кретины, они все-таки польстились на идею одного сумасшедшего… Варвар, зачем же ты… Или Зона тебе сказала?

Клещ замолчал. Он погрузился в размышления, наплевав на трех собеседников. Ну, Клещ в своем репертуаре.

Яковлев начал проявлять признаки нетерпения. Ему, академику с целой гроздью административных постов, потеря времени на просмотр душевных терзаний малознакомой личности казалась, видно, делом сильно убыточным.

– Кофе? – спросил он.

– Не пью, – ответил Клещ и опять убрел в молчание.

А я как-то робею его оттуда вытягивать. Мы все слишком зависим от того, что он скажет.

Михайлов, надо думать, робость отключил первым:

– Ты не сердись, Клещ, но нам бы надо поближе к делу.

– А я тут не дурочку ломаю. Я вспоминаю, что это за страшилка ходячая и как к ней подступиться. Очень вас уважаю… всех… только помолчите.

Мы молчим. Минут через пять Клещ начинает говорить. И это уже совсем другой Клещ, нимало на прежнего не похожий. Чистая ровная речь умного человека, которому не надо ни ставить себя в авторитеты, ни наказывать нас с Михайловым за душевную черствость.

– Ваше «пятнистое существо» – сверхсталкер. Это… наше общее дитя. Нет, не наше. Только тех, кто остался в клане после того, как я оттуда оказался выбит. Это человек… не знаю, кто именно… но взяли его из совсем молодых ребят. Впрочем, теперь уже не человек. Грань пройдена. От нас, темных сталкеров, до тонкой линии, разделяющей людей и нечто иное, оставался один шаг. Те, кто решил стать отцами сверхсталкера, сделали этот шаг… Только не сами. Они опустили ровно на этот шаг кого-то очень им преданного. Или кого-то, пожелавшего очень большой силы. Теперь уже не важно, кого. По условиям эксперимента, от той личности не должно было остаться даже тени. Человеческого из него ушло больше, чем уходило из нас, когда мы вступали в клан. Силы он тоже получил больше, намного больше. А вместе с нею и покровительство нескольких «отцов», очень им дороживших.

– Вы уверены, что это – одно? – спросил Яковлев.

Обычный Клещ, Клещ, каким я его до сих пор знал, выдал бы пару ласковых за то, что его перебили. Но этот новый Клещ отнесся к вопросу Яковлева спокойно:

– Не могу сказать. Один… два. Даже чисто теоретически – не больше трех. Очень трудно выращивать: чрезвычайно дорого стоит сам процесс и смертельно опасно устанавливать над… над… полученным результатом контроль. Он ведь может и не позволить установить контроль. Только не говорите «оно». Он. Уже не homo sapience, но не пес, не обезьяна, не бездушный и безмозглый мутант. Просто… другой. Кстати, вывести сверхсталкера клан мог… не с первой попытки. И что у них получалось до того, ведает один Черный Сталкер. Возможно, злой, тупой, уродливый расходный материал. Твари, потрепавшие твою супругу, Тим.

Мой шеф осведомился:

– Как это происходило? И чего мы можем от него ждать?

– Я не всё знаю. Работа велась уже после меня. Но в общих чертах… На протяжении двух-трех лет мальчику или подростку должны были по особой программе постоянно вводить адскую смесь из вытяжек нескольких безобидных артефактов. Не как нам, темным сталкерам, коротко и просто: либо выжил и трансформировался, либо сдох, и до свиданья… Нет, очень долго, в сочетании с излучениями глубокой Зоны и узконаправленным пси-воздействием. Плюс – обязательно! – работа очень хорошего и очень храброго психолога. Когда сверхсталкер еще не «допёкся», он чувствует свою силу, но ограничивать ее проявления не умеет. А потому без раздумий убьет, если его заинтересует вопрос, что интересного можно найти внутри человеческого тела. И разберет это тело, как ребенок разбирает жужжащую игрушку с мигалкой. Чего от него ждать? Он может гулять по любой «зоне», как по детской площадке, она ему родная. Мало того, у него там открываются сверхчеловеческие возможности: он почти неуязвим, исключительно быстр и может предугадывать действия противника. Вы поймите: он издалека чувствует присутствие всего живого, может определить настроение, может – в общих чертах – определить даже намерения любого человека, мутанта, животного, крупного насекомого, приблизившегося метров на сто или двести. Его почти невозможно убить или даже задеть, оцарапать. Но у него есть слабость: вне «зоны» он пребывает в полубессознательном состоянии. Чтобы он хотя бы мог нормально двигаться, ему нужен «поводырь», таскающий на себе целый комплект особых артефактов.

Мы сидим, ошарашенные. Особенно я. Чудом, стало быть, сталкер Тим вышел из этого рейда живым. И еще большим чудом – наемный стрелок Толстый. Поводырь не очень хотел убивать нас. Или просто забздил. Будь на его месте более резкий парень…

– Кто он… как личность? – не отставал от Клеща Яковлев.

– Я не знаю. По идее, его сознание не способно удерживать сколько-нибудь сложные мысли. Точно так же он лишен и слишком сложных чувств. У него нет пола, нет возможности размножаться, он не испытывает чего-либо похожего на любовь или на дружбу.

– Ничего человеческого?

– Мало человеческого. Кое-что – возможно. Любопытство. Желание узнавать новое. Желание быть круче, совершеннее. Желание свободы, боя, соревнования. Но всё это, скажем прямо, на уровне предположений. Кое-какие параметры я помню из проекта. Насколько удалось довести действительный результат до запланированного…

– Он мальчишка, – сказал я.

– Возможно, – спокойно ответил Клещ. – Но очень невоспитанный мальчишка. Для него не существует понятия «нельзя». Зато у него есть очень сильный внешний ограничитель.

– Что? – тут же спросил Яковлев.

– Кто? – в один голос с ним произнес Михайлов.

– Поводырь. Это для нас поводырь – человек, другая личность. А для сверхсталкера он играет роль части него самого, вынесенной наружу. Очень важной части, иерархически более высокой, чем то, что находится в теле самого сверхсталкера. Допустим, «другая часть» говорит: «Мне неудобно то-то». Или: «Хочу то-то». Или: «Для меня опасно то-то». Тогда «первая часть», начинает воспринимать неудобство для поводыря, его желание или какую-то угрозу как нечто неудобное ему самому, желаемое им самим, угрожающее его собственной жизни или здоровью. Реакция будет соответствующая. С нашей точки зрения, сверхсталкер и поводырь находятся в симбиозе: для первого отношения симбиоза вынужденные, обязательные, он чувствует себя без «второй половины» калекой, инвалидом; для второго они весьма ценны, но и весьма обременительны.

– Невозможно… – выдохнул Яковлев.

– Оригинальная идея! – вдохновился Михайлов. – Но как же тогда «отцы»? Как они-то могут управлять сверхсталкером? Не имея возможности приказать, принудить, воспитать чувство долга… Как любить такое «потомство», когда рядом с ним и находиться-то опасно?!

Клещ посмотрел на нас, печально улыбаясь. Возможно, он хотел увидеть в ученых побольше сообразительности. А возможно, он добрался в своем рассказе до тех причин, по которым когда-то решил остановить проект. Почему бы другим людям самостоятельно не прийти к тем же выводам, к каким он пришел много лет назад? Приятно было бы…

– Хоть ты, Тим.

А давай-ка попробую. Не все же высчитывать, где аномалия, а где ее нет, иногда и другие способности включать надо.

– Если им управляет поводырь, то поводырь и закладывает установку: «отцов» трогать не надо. «Отцов» требуется ублажать. Вот только… возникает проблема. Не придет ли поводырю в голову по собственной инициативе сократить или увеличить число «отцов»? А убить его нельзя. Ведь тогда кому-то из отцов придется самому стать поводырем. То есть, по многу часов, а то и дней оставаться на привязи у довольно странного существа.

– В точку!

Яковлев мечтательно промолвил:

– Я не специалист, но подобный феномен нуждается в изучении. Невероятные возможности!

И послышались мне в его словах интонации покойного доцента Тереха.

– Нет, – спокойно ответил ему Клещ.

Академик посмотрел на него удивленно. Ну да, консультанту в таких случаях никто не дает право что-либо решать. А Клещ, как ни крути, сейчас именно консультант.

И он пояснил:

– Вам надо спасти город. Чтобы спасти город, потребуется найти эти ваши листки, пройтись по складам артефактов и всё там выжечь до превращения почвы в стекло. А чтобы найти листки, надо отыскать Фила. Нашли? Предположим, нашли. Дальше как? Выкупить? Денег таких никто не даст, листки-то – миллиардные. Отобрать? Он будет бегать и защищаться. Как он будет ставить оборону? В его распоряжении есть крепкие ребята со стволами, разного рода техника, но самое опасное оружие в его арсенале – именно сверхсталкер. Он сам примется убивать вас. И убьет всех, я полагаю, кто к нему сунется. Мне не хотелось бы твоей смерти, Тим. И твоей, Миха. Я пойду с вами. Без меня вам с ним не справиться. Логично?

Яковлев пожал плечами:

– До сих пор в ваших рассуждениях всё опиралось на логику. Но я до сих пор не понимаю, почему мы не сможем захватить сверхсталкера и подвергнуть его изучению?

– Не «мы», – парировал Клещ, – а я. Вы не сможете, потому что погибнете при первой же попытке. Я не смогу, потому что слаб в коленках против такого… такого. Если мне повезет, я его убью. Если не повезет, он убьет всю группу. Возможно, Тима оставит в живых, но Тим в одиночку со сверхсталкером не боец.

Верьте, парни, мне даже обидно не стало от этих слов Клеща. Сущая правда: в одиночку я для пятнистого – пищевая добавка к постоянному рациону…

А старый мой товарищ между тем продолжал:

– Вот и выходит простая штука – нет у нас варианта с отловом и изучением. Есть вариант с уничтожением. Самый лучший вариант изо всех возможных. Есть еще один, чуть похуже, поскольку он намного дороже обойдется и не даст четко отслеженного мертвого тела.

– О чем это вы?

– Если я не справлюсь, вам придется звать военных. Авиация, ракеты… чем еще с вами поделится Министерство обороны?

Яковлев скептически повел бровями:

– Вы недооцениваете наши возможности. В крайнем случае, мы можем получить взвод… возможно, два взвода бойцов из спецподразделений.

Клещ хмыкнул. Хмыкнул еще разок, погромче. А потом принялся откровенно хохотать в лицо академику. Никто к нему не присоединился, но он долго и смачно смеялся в одиночестве, ничуть не смущаясь полным отсутствием поддержки.

Вдоволь навеселившись, он сказал:

– Забавный вы человек. Неужели вы на полном серьезе хотите смерти стольким молодым ребятам? Вы шутите. Хорошая у вас вышла шутка. Видите, я много смеялся.

Я думал, Яковлев начнет орать – такое сделалось у него лицо. Но он оказался умным человеком. Перетерпел. Клещ – уникум. Его надо терпеть, ибо с него толку много. А успокоившись, академик задал только один вопрос:

– Если я одобрю операцию по захвату листков и уничтожению сверхсталкера, вы на нее подпишетесь?

Клещ довольно крякнул:

– Да! Причем по самому дорогому тарифу, какой только у вас тут имеется. Деньги всё равно никакие, но пусть государство платит. Принципиально. С миру по нитке – мертвому саван!

А мне вот бабуля говорила: «Цент бакс бережет». Она еще жива была, когда копеек не стало.

– Насчет того, где искать Фила… есть у меня кое-какие соображения.

В этот момент я понял, что без меня в ближайшие часы тут обойдутся. А мне бы надо в совсем другое место.

Я изложил им простую и незамысловатую идею:

– Если у них стояла камера на станции метро «Университет», то на подготовку засады они располагали всего несколькими часами – пока мы шли по тоннелю от «Университета» до «Юго-Западной». Странно еще, что у них там какая-то камера, передающая сведения за Периметр… По идее, в Зоне она не должна работать. Может, у нее там какое-то усиление за счет артефактов?.. Ладно, вот она сработала, включилась, дала сигнал. Притом Филу и его поводырю надо среагировать на сигнал камеры, им надо соорганизоваться, дойти до Периметра. Перейти через Периметр нелегально, – я выделил последнее слово голосом. – Добраться до «Юго-Западной». Времени – впритык. Значит, они живут в Южном Подмосковье, недалеко от начала Киевского шоссе. Не в пятикилометровой полосе от полосы отчуждения, нет. Сталкер никогда не поселится так близко к тому месту, где от полиции, войск, контрразведки не продохнуть. Но… десять километров, пятнадцать, от силы двадцать. Не дальше! Согласитесь, это сильно сужает диапазон поисков… А теперь отпустите меня. Мне очень надо…

– Мы все знаем куда, – сказал за меня Михайлов.

– Отпусти́те его, – посоветовал Клещ. – Всё не так. Абсолютно всё. Но Тим нам сейчас не поможет.

Яковлев не стал возражать.

Я поехал к Катьке.

Нет, ребята, никаких пересказов. Только голая суть. Помните, сколько у нее ран и переломов? Так вот, мы нашли способ сделать это, не потревожив ничего. А заодно вызвали истерику у медсестры, которая, по наивности, не вовремя зашла. И, кажется свернули что-то из мелкой мебели, стоявшей не там, где надо.

И опять у нас вышел разговор про ребенка. Ей подавай сына, мне – дочку. Но, в сущности, кого родит, того и будем тетешкать.

Проблема тут совсем другая.

Мы слишком много времени провели в Зоне. Хуже того, в двух разных зонах. Сколько испытали на себе воздействий опасной химии, радиации, аномальной гравитации, излучений с непонятными свойствами, да всего, чем богаты такие места! Кто у нас родится? Или… что у нас родится?

Видели странных существ, которых в семьях сталкеров называют «детьми»?

Мне страшно, ребята. И ей тоже страшно. Может, взять дитя из сиротского приюта? Или все-таки рискнуть?

Кстати, сегодня мы не предохранялись. Как-то само собой вышло.

Поздно ночью я вернулся в то место, которое на время заменило мне дом, – общежитие ЦАЯ.

Когда забирался под одеяло, меня настигла смс-ка: «В 9.30 на плацу при полном снаряжении. Идем брать Фила. Михайлов».

Как они его раскопали?

Глава 16

Охота на охотников

Я чуть не проспал. Слишком привык жить вольным стрелком. Пока работал на одного Михайлова, он от меня не требовал «пять по восемь», ему плевать было на режим, ему требовалось продвижение по проектам. Избаловался я, ребята.

Когда я вышел на плац, там уже был Толстый – с вещмешком, хотя мы не в Зону шли, а на захват неких гнид здесь, на большой земле. Опять, наверное, жена его расстаралась. Как там моя бедная Катька?

Пожал ему руку. Посоветовал смотреть на Клеща и слушать, что он говорит. У Клеща – опыт. «А кто таков этот самый Клещ?» – поинтересовался Толстый. «Еще нет его? Значит, сейчас прибудет. Узнать его можно по самому свихнутому оружию, какое только ты видел в своей жизни».

Здесь же стояли четыре закрытых грузовика, а перед ними в две шеренги выстроились спецназовцы. Я пересчитал. Не шутил Яковлев: два взвода. И сам он не поленился выйти к ним в роли инструктора. Рядом с ним стоял, позевывая, жирдяйчик в форме офицера полиции и с майорскими звездами на погонах. Наблюдатель, стало быть. Ничего, ты у нас еще назеваешься вдоволь. На всю жизнь забудешь, как хлеборезку распахивать во время инструктажа.

Неподалеку расхаживал Михайлов с роскошным дробовиком Benelli M4 Super 90. Явно, местным арсеналом он пользоваться не стал, выбрал из своего собрания. Разрешение Дмитрия Дмитриевича, уверен, выправлено по всей форме. С такого рода бумажками он никогда не позволял себе небрежности. Оделся он не в армейское, а в охотничье.

Я подошел к нему с вопросом, зачем он сам идет на операцию.

– У меня такое чувство, Тим, что там понадобится каждый ствол. Притом ствол в руках не у этих крепких самоуверенных ребят, а у тертых мужичков, которых Зона приучила тени своей бояться. Ведь сегодня мы охотимся на маленький кусочек Зоны, Тим.

Не поспоришь. Но и не правда. Во всяком случае, далеко не вся правда. Может, он соскучился по Зоне. А может, почувствовал, что происходит нечто исключительно важное, можно сказать, историческое. Или всерьез испугался за меня. Ведь мы с Михайловым не только начальник и подчиненный, мы с ним почти друзья… то ли совсем друзья. Никогда не любил распутывать узел, кто кому кем приходится!

И всей правды Дмитрий Дмитриевич ни за какие коврижки не скажет.

– Извините за любопытство, а как вы вчера до истины докопались?

– Хотите знать, как мы вычислили Фила? Если бы не Клещ, то не вычислили бы. Он сказал нам с Яковлевым две вещи. Первая: «Никакая камера, хотя бы и с примочками из артефактов, ничего не будет сообщать на территорию за Периметром. Брехня. Она и в Зоне-то станет работать через пень колоду». Вторая: «Исходи́те из того, что ваша организация – полументовская. А значит, в самой ее сердцевине обитает ровно то же дерьмо, что и во всех организациях, где есть менты». И пояснил: кто-то из наших старших офицеров сливает информацию налево. Криминалу сливает, другим государственным командам сливает… Никакой «экранированной камеры» просто не существовало, а был подлец, и ты его видел на совещании два дня назад.

– Кто же?

– В штатском сидел. Ты его не знаешь. Полковник Куковлев. Вычислили его моментом: просто перебрали всех тех, кто давал Периметру «добро» на пропуск внеплановых поисковых групп. Проанализировали. Достопочтенный джентльмен, пользуясь своим служебным положением, вывел в Зону четыре криминальных группировки. И тех, кто убил ваших двоих бойцов, и тех, кто изуродовал вашу супругу. Взяли его, нажали, как тут могут, честно обещали вывести его по документам в Зону, а потом провести по графе «боевые потери». Он сразу понял, что ни одна живая душа искать его тело за Периметром и разбираться с причинами гибели не станет. А когда понял, принялся говорить много и содержательно. Прошлись по связям, нашли дом. Кстати, в двенадцати километрах от периметра.

Разобрало меня любопытство:

– И что, на самом деле списали бы на потери?

Михайлов ответил мне с прохладцей:

– Не стоит недооценивать Яковлева. Это серьезный человек.

Вот скажите мне, ребята, как же этот серьезный человек проморгал такую гниду у себя под боком?! Ведь сколько вони от нее произошло! Почему раньше, без Клеща, ее не сыскали?

Михайлов улыбнулся:

– Нетрудно угадать ваши мысли. Поймите, для такого рода операций нужен ум иного сорта. Не ум ученого, а ум контрразведчика. Положа руку на сердце, вы сами-то отчего не попытались думать как следователь?

Мне оставалось развести руками. Клещ тоже никак не следователь, но, видно, его склад ума – более практический, нежели наш.

– Подойдите к Яковлеву. Прямо сейчас. Он хотел представить вас сопровождению.

Я подошел. Академик очень искусно внушал коротко стриженным парням в беретах, какого живоглота им придется брать и как быстро следует им реагировать на малейшую возможность сделать прицельный выстрел. Увидел меня. Прервался. Позвал из строя двух офицеров.

– Старший лейтенант Бекасов. Лейтенант Бражников.

Мы пожали друг другу руки.

Яковлев продолжил. Судя по тому, что он говорил, инструктаж подходил к концу.

– Мы работаем не на территории врага. Мы работаем в какой-то степени против уголовников. И вместо вас формально мне следовало бы вызвать ОМОН… извините, по старой памяти выскочило… ОПОН, конечно же. Но с тех пор, когда к нам из Зоны вышел объект Х, здесь, в Подмосковье, завелась горячая точка. Использование спецназа в двух шагах от эвакуированной столицы согласовано на высоком уровне. Местные органы полиции поставлены в курс дела. Ваши командиры должны были довести до вас соответствующее распоряжение. – Яковлев посмотрел на Бражникова с Бекасовым. Те покивали. Довели, мол, как же иначе.

Объектом Х, я так думаю, академик назвал сверхсталкера. Тогда – точно, с ним у нас горячая точка в полный рост. Вскройте конверт с первым бонусом, там запакованы жертвы и разрушения…

– Теперь слушайте порядок старшинства в группе. Командир военного сопровождения группы – старший лейтенант Бекасов. В случае выбывания из строя его заменит лейтенант Бражников. Старший в группе… вот, – он показал на меня. – Уставное обращение: «Товарищ военсталкер». Слушаться его беспрекословно.

У меня, наверное, брови от удивления выскочили со лба на темечко. Как – старший? Какого ляда – старший? А Михайлов? Он здесь что, для галочки?

Яковлев заметил мою гримасу, но не придал ей значения. Он невозмутимо продолжал:

– В случае выбывания из строя, его заменит консультант, профессор Михайлов. Уставное обращение: «Товарищ военсталкер». Вот он.

Яковлев показал на Дмитрия Дмитриевича, кстати подошедшего к нам.

– Вместе с группой отправляется эксперт по… по особым вопросам. Уставное обращение: «Товарищ военсталкер». Вот он как раз до нас добрался.

И точно, по плацу, не торопясь, шел к нам «товарищ военсталкер» с рожей в крапинку. Чудовищно неуставной «товарищ военсталкер».

Во-первых, он приперся в трениках и с канистрой бензина в руке. Треники, правда, выглядели жутко дорого.

Во-вторых, на башке у него была черная байкерская бандана с изображением мужского полового хрена, просительно воздетого к небесам.

В-третьих, на груди у Клеща висела вещь, к теоретической разработке которой только-только приступили крупнейшие оружейные концерны мира. Ее в принципе пока не могло существовать. Ну, то есть, ее не могло существовать, пока инженеры из этих самых концернов не освоят конструкцию, разработанную в сталкерских мастерских старой Зоны. Я ее видел один раз. Год назад. В течение десяти секунд. Как мне сказали, она стоила столько же, сколько новый «роллс-ройс фантом купе люкс» средней комплектации. Импульсная винтовка. То, чем из нее стреляют, не имеет никакого отношения к старым добрым пулям. Я, гуманитарий, даже понять не мог, что это – материя или сгусток энергии? От прежней винтовки у нее остались только приклад да набор сменных прицелов, притом некоторые из них больше похожи на экраны микрокомпьютеров, чем на цилиндр с оптическими линзами. К прикладу крепится толстый металлический брусок длиной в двадцать сантиметров. Из бруска во все стороны торчат: один из прицелов – какой удобнее на данный момент, приемник боезапаса (черной коробочки, которую называют почему-то «анклав»), антенна какой-то совершенно негуманитарной спутниковой связи и наведения, рожок с электронным дальномером, штырь предохранителя с шайбой на конце, а также «разгонная планка», функция которой осталась для меня тайной. В боевом состоянии импульсная винтовка похожа на гигантскую водомерку, пытающуюся заключить всеми лапками в объятие голову стрелка. В походном (как сейчас) – осьминога, сложившего щупальца по одной оси. Вместо спускового крючка – большая плоская кнопка. Если кто до сих пор не знает, ребята, эффективная дальность стрельбы у импульсной винтовки – четыре или даже четыре с половиной километра, на трех километрах заряд проделывает дыру в танковой броне. Отдачи нет. Звук выстрела представляет собой негромкое шипение, которого не слышно с двадцати шагов. Вспышки не дает. Дыма не дает. Боезапас – восемьдесят выстрелов без перезарядки.

Дойдя до нас, Клещ посмотрел на академика и буркнул нечто субматерное, типа «совсем обуели». Потом шумно высморкался себе под ноги и сказал, ткнув пальцем в импульсную винтовку:

– Знакомьтесь, ее зовут Паучиха.

Прошлый раз я видел его с пушкой по имени Кабан. Прогресс, м-мать.

– Товарищи офицеры, – завершил свой инструктаж Яковлев, – грузите своих ребят в машины.

Он выдал мне командирский планшет и «серьгу» связи с директоратом ЦАЯ. Хотел высказать… то самое про Клеща и про тех, кто его втащил в операцию, но сдержался. Культура с нами всегда, но особенно в том момент, когда уже ничего не исправишь.

Я подошел к Дмитрию Дмитриевичу и заверил его, что к приказу Яковлева не причастен. Я понять не могу, почему это меня старшим поставили, а не его… Михайлов, улыбаясь, объяснил: нет никакой ошибки. Он сам поспособствовал. Ведь лично он в Зону вот уже два года не ходил, навыки поистерлись. Тем более, не отдал визит новой Зоне. Да и «объект Х» не видел, не представляет себе, кто она такая, эта тварь, и с чем ее едят. Следовательно, в рассуждении «поберечь людей» старшим уместно идти мне. А он у меня за спиной побудет.

Коли так – ладно.

Правда, когда мы садились в армейский джип «Ижик», я уступил место спереди Михайлову. Это Михайлов, ребята. Это человек, которого я почитаю. Пусть ему будет удобно.

За руль сел штатный водитель ЦАЯ, я его не знал. На заднем сиденье устроились мы втроем – Клещ, Толстый и я со стволами, все в брониках, все такие здоровенькие, что кого-нибудь страшно хочется выкинуть за дверь. Не вздохнуть, не бзднуть же вольно!

Полицейский майор поехал на своей машине, позади всех. Толстый почему-то к нему не захотел, Клещу и предлагать-то такое страшно, а я… я командир, я должен быть впереди, на лихом коне. К тому же, ни к чему мне лишние расспросы.

– Где это?

Михайлов назвал элитный коттеджный поселок. Так. Час езды.

Я достал командирский планшет, врубил данные по местности и пожалел, что времени у нас на подготовку не было. Всё – впопыхах.

Паршивая местность. Прежде всего, хоть дом и на окраине поселка, а рядом с ним еще пять других домов. Подойти туда незаметно – пара пустяков: с двух сторон дом окружен лесом, соседские садики-огородики полны густыми зарослями крыжовника и смородины. Коттеджи, заборы, сарайки, гаражи, сортиры, баньки. Дюжина деревьев, оставленных любителями «зеленого друга» с тех пор, когда тут расчищали участки от настоящего густого леса. Даже если Фил там буквально всё обвешал камерами, самый упертый наблюдатель не отличит спецназ от зеленки, пока оба взвода не посыпятся ему прямо под нос. Зато уйти оттуда можно в любом направлении, поскольку скрыться из виду там пара пустяков… Правда, они не рассчитывают на такую многочисленность группы захвата. Наверное, не рассчитывают. Наверное…

И камеры им совсем не нужны. Если правду говорит Клещ, питомец темных сталкеров почует нас издалека безо всякой электроники.

– Клещ, на какой дистанции ты мог чувствовать своих… ну, своих братьев в старой Зоне?

Он ответил не сразу.

– Точно не скажу. Примерно… за пятьсот или семьсот метров. Семьсот – предел и только за пару-тройку часов до выброса. В такие моменты восприятие обостряется.

Толстый посмотрел на него, как добрый молодец на Кощея Бессмертного.

– Костя, – говорю. – Для нас это не опасно. Опасно болтать про такие вещи.

Он согласно моргнул мне и отвел взгляд. Допуски-то у него какие оформлены. Стоит уточнить… потом. И у водителя, кстати.

Михайлов говорит, не поворачивая головы:

– С допусками у всех нормально. За нарушение военной тайны им грозит пожизненное. Подписали добровольно. За рулем у нас целый капитан, притом не МВД.

Вот, зараза, как наловчился мысли мои читать!

– Ясно, – говорю. – Клещ, а на какой дистанции сверхсталкер почует тебя?

– Попробую погадать… У тебя, Тим, кофейку не найдется?

– Нет. Может, у спецназа в хозяйстве термосок имеется.

– О, дело. А то мне как раз кофейной гущи не хватало.

Ну молодец, Клещ! Нашел время для доброго незлобивого юмора. Самое оно сейчас поприкалываться вволю.

– Можешь по-нормальному сказать, из чего мне исходить? Хотя бы в самом грубом приближении.

– Его делали во всех смыслах более развитым, чем любой из нашей братии. Полтора раза. Может, два.

Почти полтора километра… Да хотя бы километр, разницы никакой! Мы у него на виду, он для нас – неизвестность. Трудно придумать диспозицию хуже такой вот.

Мы к нему так просто не подступимся. Но если разом перекрыть все направления, сверхсталкер ломанется наружу, и тогда-то мы попробуем его накрыть на прорыве. Значит, нужен ударный кулак, способный его остановить, когда… Стоп. Недостаточно информации.

– А нас, обычных людей?

– Я уже говорил, метров сто или двести у нас с той же поправкой для него.

Так-то лучше. Но…

Клещ прервал мои размышления:

– Тут всё просто. Как только он ощутит моё присутствие, обязательно среагирует. Двинется на меня, захочет взять меня. Он рванется на меня без разбору времени, места и обстоятельств, точно. Едва ли его даже поводырь удержит, впрочем… тут опять, проныра, сплошное гадание. А когда подойдет близко, почувствует и всех вас. Вот вы, радиоактивное мясо, смотри́те, все вместе не промахнитесь. Если его встретить стеной свинца, он, возможно, не от всего успеет увернуться.

Звучит обнадеживающе.

– Клещ, почему он среагирует на тебя? Именно на тебя.

– Захочет убить. Я убил его главного и первого отца – Варвара. Он знает. Я убил других его отцов. Всех, кроме последнего, кроме Фила. Он, опять же, знает. Я его враг номер один. И я сам иду к нему руки.

Я остановил машины километра за два до коттеджа Фила. Береженого Бог бережет.

Подошел к полицейскому чину и честно сказал:

– Операция боевая, будет много стрельбы, будут трупы. Вы уверены, что хотите всерьез туда сунуться? Если нет, лучше оставайтесь здесь. К чему вам жизнь класть, когда вы тут случайный человек?

Не понравилось ему словосочетание «случайный человек». Очами на меня грозно сверкнул. Ну да ладно, не велика беда – свирепые гляделки… Стою, жду.

Отвернулся от меня майор, принялся смотреть куда-то в сторону. Так и не ответил ничего.

Если кто не понял, ребята, это он показал тонкий подход к толстым обстоятельствам. Вроде, и достоинство сохранил, вроде, и чан под фуражкой от раскроя сберег. Мудрец, мать его.

Я созвал спецназовских офицеров, Михайлова, Клеща и Толстого. Для начала вызнал, кто в двух взводах – лучшие стрелки. Притом не на дальность, а в пиковых обстоятельствах. Иными словами, когда вертеться надо. Мне назвали, не без маленькой командирской перепалки: сам лейтенант Бражников, младший сержант Пряхин, рядовой Старов.

Отлично. Рядом с «товарищем военсталкером» будет двигаться группа: эти трое, мы с Михайловым и Толстый. Не отходить от него без приказа даже на двадцать шагов. Даже поссать не отходить, так что лучше отоссаться прямо здесь на несколько часов вперед. Да я понимаю, что вы понимаете, но если все же кто-нибудь пренебрежет, отдам ко всем едреням под трибунал!

Теперь все остальные: старший лейтенант Бекасов делит бойцов на четыре группы и перекрывает здесь, здесь, здесь… что? Почему? Понимаю. Превосходно, товарищи офицеры, вы в таких операциях больше нас петрите. Давайте-ка, сами сообразите, где и какими силами перекрыть направления отхода на тот случай, если объект Х и те, кто там с ним будет, рванут прорываться изнутри. Вон там, вон там и… пять групп и три двойки. Ладно, вам виднее.

Проверим связь. Но лучше ею не пользоваться, только в экстренных случаях. Лучше вести себя очень тихо, вертеть головой и ждать нападения отовсюду. Он может выскочить откуда угодно, хоть прямо из травы под ногами.

Офицеры собирают солдат, коротко объясняют, кто с кем и у кого какой маневр. Те быстро разбиваются на группы. Спецназ – не обычная армейская шобла, не мотострелки, соображают с другой скоростью, а потом действуют с совсе-ем другой скоростью…

Начали движение.

Хорошо приподнялся Фил. Не знаю, на чье имя куплена его хатка. Не знаю, сколько денег он выложил, но, ребята, хоромина у него солидная. Двухэтажное кирпичное «шато» с зубчатыми башенками, витражные окна у мансарды, веранда с фигурными балясинами, цветничок, гаражик, собственный колодец с электронасосом.

Тишь.

Если кто из соседей и заметил наше присутствие, то не вылезает из дома. Жизнь у нас такая: быстро учит не вылезать, когда в воздухе пахнет боевыми плясками.

– Клещ, где он?

– Я не чувствую. Должен чувствовать, но… ничего.

– Может, он не в доме? Может, на улице?

– В радиусе полкэмэ от меня во все стороны – по нулям.

Группы и двойки Бекасова одна за другой занимают предписанные позиции. Вот остаемся только мы всемером.

– Еще кто-то, помимо него?

– Пусто.

– Заходим в дом, – поколебавшись, говорю я.

Связываюсь с Бекасовым, сообщаю о перемене планов. Теперь его бойцы должны перегруппироваться и ждать прохода извне.

Все эти бронированные стены и ставни наших подмосковных миллионеров хороши против любителей. С нами работала группа антитеррора, ей никакой взрывчатки не понадобилось, никаких шумовых эффектов. Минута, и все двери перед нами отворились.

Пряхин со Старовым остаются снаружи, у крыльца.

Группа заходит внутрь.

Фил, кажется, обосновался тут надолго. Завел себе дизель. Расставил шкафы-купе, полные барахла. Две уборных – как в богатых городских домах.

А вот тут очень интересная спаленка. Четыре борцовских мата, сдвинутые в один прямоугольник, одеяло без пододеяльника и размером на Геракла. Никаких подушек.

– Его?

Клещ соглашается.

Значит, был тут недавно мой знакомый по забавным приключениям в метро…

В доме есть центральный зал. Весь он уставлен книжными шкафами и стеллажами, там расставлена целая библиотека. Ничего художественного. Кажется, Фил подходил к таким вещам прагматично: то, чего нет в сети, должно стоять на полочке. То, что стоит на полочке, должно приносить практическую пользу. Научная и научно-популярная литература, кое-какие справочники, старые энциклопедии, учебные пособия.

Стеклянный журнальный столик, стулья, кресло-качалка перед камином. Кстати, камин вовсе не декоративный. Видно, что его топили.

Лестница ведет на второй этаж, который представляет собой галерею, опоясывающую зал с трех сторон. Легкие декоративные перильца и опять шкафы с книгами.

На столе – коробка с сигарами и…

Вдруг Клещ застывает, ни дать ни взять охотничья псина, почуявшая дичь.

– Клещ, а…

– Тихо! Тихо… Он здесь. Двое здесь. Недалеко от дома. Движутся очень быстро. Машина? Нет, прыжки. Убили кого-то. Еще. И еще…

Я не слышал стрельбы. Если Клещ прав, то наши спецназовцы сейчас гибли, не успев хотя бы раз выстрелить. Не успев даже вскрикнуть.

– Там же мои ребята! – заорал Бражников. – Ты что, сукин сын?

Клещ не обратил на него внимания.

– Идут сюда. Намерение четко выраженное – уничтожить. Четвертого завалили…

Ни выстрела, ни подозрительного звука снаружи. На связь никто не выходит.

Ну и кто тут теперь на кого охотится? Мы на Фила с его зверьем или зверье – на нас? Как-то раз охотились охотники на охотников…

В комнате – два входа и два окна. Плюс еще дверь на втором этаже. Беру себе один из входов, остальные отверстия велю разобрать Толстому, Михайлову и Бражникову.

– Нет, Тим, через окно они не пойдут, – сообщает Клещ. – Они пойдут вон там.

Показывает, где. Все мы направляем туда стволы.

– Чувствует меня… зараза! Какой необычный… Никогда такого… Чувствует тебя, Тим. Встали оба. Нет, входят в дом. Две секунды! Второй поверху пошел!

Клещ еще говорил, а Михайлов вынул из кармана и бросил в коридорчик, откуда мы ожидали гостей, какую-ту хрень, похожую на резиновый эспандер.

В те же мгновения я крикнул:

– Огонь на поражение!

Бражников нервно хихикнул. Толстый заржал в голос. Обуели оба? Хо-хо… забавники.

В коридорчике коротко взрокотал какой-то солидный огнестрел… и заткнулся так, будто прямо посреди очереди кто-то вставил в ствол железную пробку. Бражников ударил в ответ длинной очередью и стал заваливаться на пол. Половина очереди ушла в потолок.

Михайлов бахнул дробью раз и другой в проем, откуда по нам стреляли.

Из того, что происходило потом, я мало что заметил и еще меньше понял. Всё разорвалось на отдельные движения и смазанные линии. Меня душил дикий смех…

Клещ сместился, я его больше не вижу.

Движение где-то наверху… Кажется, кто-то там есть.

Бью в том направлении. Не точно, на звук, по ощущению.

Прямо рядом с моим левым ухом палит туда же Толстый.

Михайлов отлетает в сторону. Какая-то серая волна сшибает его с ног. Он орет, снося стол и стулья. Вопли его перемешиваются с неистовым хохотом.

Поворачиваюсь в его сторону. Оттуда, из его угла, звучит одиночный выстрел.

Звук глухого удара там, куда упал Михайлов.

Наверху какой-то шум, ругательства. Падает разбитая ваза или еще какая-то стеклянная фигня.

Толстый летит прямо на меня, стреляя… не пойму, куда он стреляет. В какой-то серый вихрь.

Дергаюсь в ту сторону, но центнерная с гаком туша Толстого таранит меня, и я крушу стеллаж с книгами. Тома сыплются мне на голову. На миг я теряю ориентацию.

Толстый вскакивает и разворачивается с автоматом куда-то к лестнице на второй этаж. Кого он там видит, я не вижу… нету никого там… или…

Очередь. Длинная очередь, отбитые щепки летят в разные стороны. Взмывает и вертится в падении простреленный энциклопедический том, четко вижу – «Энциклопедия для детей», но не могу разглядеть призрака. Только белесый всплеск чуть в стороне от изуродованной книжки…

Толстый коротко взвякивает, я вижу, как взлетает под потолок его Калашник. Сам Толстый прыгает и, в попытке ухватить автомат за ремень, разворачивается в воздухе, ноги оказываются у него выше головы. Автомат пролетает мимо, а сам он рушится со страшным грохотом на пол. Голова, будто баскетбольный мяч, подпрыгивает от удара о половицу.

Из пустоты… почти из пустоты какая-то чудовищная, непредставимая сила мечет в меня… Отклониться! М-м-м-н-н…

Тяжелая железяка ударяет меня в плечо, едва не опрокидывая. Не отклонился бы, так ударила бы в грудь… Больно!

Вот он, призрак! Сейчас я срублю его в упор.

Бью из автомата.

Тут невозможно промахнуться. Где же… Вот он!

Еще очередь в его сторону. Зеркало взрывается осколками. Попал? Я должен был попасть, как тут не попасть…

Куда ж он делся…

Я верчу головой налево и направо. Да где он, собака эта?! Где, мать твою…

О-ох…

Чувствую, как к горлу моему прикасается холодная зазубренная сталь.

– Почему ты с ними? Почему силу не взял? Глу-упый какой…

Призрак ухитрился вытащить у меня нож «Катран» и теперь приставил его чуть выше кадыка. В глазах у меня потемнело. Морозец прошел по позвоночнику. Это смерть. Смерть с детским капризным голоском:

– Глу-упый…

А прямо передо мной растекается лужа крови. Я затаил дыхание и от помрачения ума даже не способен понять, кто из моих людей убит, из чьего тела кровь хлещет, как из ведра.

Господи…

Вдруг откуда-то сверху… точно, со второго этажа, доносится голос Клеща:

– Сынок, тихонечко. Тебя же зовут Сынок? Я успею нажать, что бы ни делал.

Ласково так говорит. Успокоительным тоном. К кому он обращается: ко мне или к пятнистому?

Я чувствую пальцы призрака. Теплые. Кожа – шершавая, словно нулевая наждачка…

– Ты у нас герой, сынок, ты храбрый и сильный. Ты ведь не хочешь, чтобы я нажал на спуск? Тогда весь твой ум исчезнет.

Это он не мне.

Палец у меня лежит на спусковом крючке, вот только ствол повернут вперед, а не назад. Могу хоть весь рожок выпустить безо всякого вреда для сверхсталкера, чье дыхание я сейчас ощущаю затылком.

Сзади слышится шип, словно недовольный кот…

Хык!

Нож звенит наверху, ударился о какую-то железяку. Лезвие убралось от моего горла, но слева на шею легла рука сверхсталкера. Два пальца легли над кадыком и слегка сдавили. Мне стало трудно дышать.

Это мой нож полетел в Клеща?

Я начал немного соображать. Мой второй нож… из дамасской стали… он меня раньше очень выручал… достать, ударить?

Кто-то застонал у меня за спиной. Михайлов. Это точно Михайлов… ранен?

Изо рта у призрака воняло тухлятиной.

Нет, достать нож и ударить я не успею. Был бы он человеком, я бы, пожалуй, рискнул. Долбануть автоматом назад, за спину?

– Сынок, ты ничего не изменил своим броском. Теперь тебе говорю, Тим: не шевелись, не дергайся.

Клещ стоял на втором этаже, загородившись поводырем. Поводырь, прижатый животом к перильцам, которые шли по периметру «книжной галереи», не смел и пикнуть. Вниз свешивался ремень его автомата. Из плеча у него обильно текла кровь. Мочка правого уха была оторвана пулей, и оттуда тоже сочилась кровь, правда, как-то лениво… Скорее всего, Клещ приставил к его затылку дуло.

Даже оттуда, сверху, почти не выглядывая из-за фигуры поводыря, он угадывал мои намерения.

– А теперь тебе, сволочь, говорю, – обратился Клещ к поводырю, – если твой парень прибьет моего, у меня больше шанс попасть по нему, чем у всех, с кем он до сих пор сталкивался.

Тот харкнул, а говорить ничего не стал.

– Ты не уйдешь отсюда, – добавил Клещ. – Либо я тебя убью, либо я тебя уведу. Второе, согласись, лучше. Клянусь, будешь жить.

– Взамен? – хрипло спросил поводырь.

– Отдай его.

– Невозможно. Хочешь, отпустим твоего щенка и тебя самого?

Клещ издал сиплый клекот. Вот мля, это ведь его настоящий смех. Два года не слышал. Когда он Яковлеву в лицо смеялся, это было ненастоящее, деланое. А сейчас его рассмешили капитально, всерьез.

– Ты же знаешь, кто я, прыщ. Ты знаешь, что мне жизнь похер.

– Не знаю я, кто ты.

– Значит, ты еще слабее, чем я думал. Не помнишь ни рожна. Дубина, как же ты в поводыри-то к нему пошел? Ты, стружка обоссанная?

Тот ничего не ответил на оскорбления Клеща. Тогда я подал голос:

– Цугцванг, душегуб. Хочешь, дай ему команду, пусть убьет меня. Мне тоже похер.

Это, ребята, враньё. Мне очень даже не всё равно, выберусь я отсюда или нет. Все клеточки мои вопят: «Жить!» Но это же мразь, падаль ходячая, при ней только дай слабину, и она на тебе ездить захочет. Никогда я им своей слабины не покажу. Лучше сдохнуть.

– Тогда о чем торг? – спросил поводырь и сделал какое-то резкое движение.

В ту же секунду пальцы призрака нажали сильнее, и у меня перед глазами поплыло.

Кто-то вскрикнул, послышалась ругань…

– Всё! Всё! Больно. Не надо! Всё, больше не стану дергаться, – жалобным голосом сообщил поводырь.

Пальцы у меня на горле дали глотнуть чуть больше воздуха.

– Уби-ить гада? Нельзя, хозя-айка придет. Но потом, потом-потом придет. Уби-ить? Плохо. Не на-адо. Или на-адо?

Это еще что за пакость? Никак, отрок, держащий меня за глотку, осведомляется, будет ли полезным делом свернуть мне шею?

Пот льет с меня градом. Изо всех щелей. Если поводырь даст команду. Я хотя бы врежу напоследок его гаденышу…

– Сынок, тюш!

И я по тону понимаю: прямо сейчас мне не станут ломать позвонки.

– Тогда такой торг, – произносит Клещ как-то скованно, чувствую, что-то с ним не то, – тебе жизнь и нам жизнь. Он уходит. Мы уводим тебя.

– Не знаю, получится ли. Как он без меня?

– Не ври, не ври, – закипает Клещ, – на нем разгрузка с четырьмя контейнерами для артефактов. С ними он может передвигаться. Без тебя он одуреет, но не уснет.

– У-н-н-н-н… – глухо застонал поводырь. Видно, Клещ нажал ему на то место, где в нем проделали нештатную дырку.

Призрак опять зашипел у меня за спиной.

– Хорош-шо, – поводырь и сам шипит, только не от гнева, а от боли. – Я попробую отправить его к Филу, в Зону.

– Смотри, не ошибись. Я тебя читаю, как раскрытую книгу. И щадить не стану, ты для меня – дерьмо.

Поводырь тяжело вздохнул. Так тяжело, что даже мне, внизу, стало слышно.

– Неужели – всё? Четыре года я…

– Базлы – на потом. Работай! – заткнул его Клещ.

Тот потряс головой, пытаясь сконцентрироваться. Его здорово потрепали сегодня. Закрыл глаза, думает. Команду составляет.

– Сынок… отяй! Фил ту цал! Фил ту цал! Фил – твоё высшее. Фил – твоё высшее. Фил ту цал! Бурч!

Пальцы у меня на горле малость ослабили хватку, но не убрались. При желании я мог бы…

– Э-э-э-н-нь… – визгливо запричитал сверхсталкер, – э-э-э-н-нь… Ум где? Ум где мой? Э-э-энь… не бу-удет ум-а-а-а-а… Э-э-э-н-нь…

Того и гляди расплачется и начнет пинать игрушки, пускать сопли, лупить кулачонками по дивану. Еще, наверное, станет орать: «Не ха-ню-ю-у-у!!!» Вот только сначала все-таки прибьет меня от избытка чувств. Поломает как ненужное и незабавное. Как бы мне его все-таки…

– Сынок! Фил – ум! Фил ту цал! Отя-ай, отя-ай! Бурч!

Что-то скрипнуло справа от меня… хлопнула дверь… Грохот бытовой мелочи, падающей со стола в соседней комнате…

– Я мог его достать… – уныло сообщил Толстый.

О! О! Больше никто не душит меня! Меня не душат, ребята! Кажется, сегодня меня еще не заберут на тот свет… Очень славно, я, в общем, не тороплюсь.

Сверхсталкер исчез. Больше нет его в комнате.

Весь бой до отхода пятнистого – минуты четыре. Контроль над происходящим я сохранял первые секунд пять. Понимание происходящего – первые секунд десять и кусочек в самом конце. А готовились сто лет…

– Не знаю, как тебя зовут, бобёр, но ты не мог его достать, – произнес Клещ. – Он знал, что ты уже очнулся от нокаута. Не огорчайся, ты… эй, как тебя зовут?

– Зови Толстым…

И тут Клещ громко завыл.

– Тим, салажонок, иди сюда… быстро… Держи гадину на прицеле, только или сюда… Меня малость подрезали…

– А… призрак-то где?

– Только что убил еще двух спецназовцев и очень быстро уходит. Не перехватишь уже… Иди же ты сюда!

Я медленно поднимаюсь наверх, ни на секунду не отводя автомат с фигуры поводыря. Подхожу поближе. Наручников у меня, ребята, нет. Дома забыл, на супружеском ложе. Поэтому я просто фигачу поводырю автоматом по голове.

Тот падает. Я подбираю его автомат – от греха – и вижу, как сползает по стене Клещ. И насколько пропитана кровью его правая штанина. Он закрывает глаза, и я его не тороплю. Не надо соваться Клещу под ноги, когда его продырявили, он не любят, чтобы кто-то видел его боль.

Судя по всему, призрак, бросив нож из очень неудобного положения, почти не видя Клеща, закрытого поводырьим телом, все-таки попал. Не убил. Но задел серьезно. По сероватой коже Клеща разливается бледность.

Я велю Толстому сходить за Бекасовым.

– Сладкое и много. Перевяжу себя сам. Тащи сюда сладкое.

– Толстый, – говорю я, – ты как? Переломы, раны? Это из тебя крови выхлестало?

– Нет… Я локоть разбил, колено болит и на башке шишень набухает, а так – ничего. Бражников готов. Бражников… А Михайлов…

– Костя, Потом Михайлов. Тебе жена в вещмешок сладкое положила?

– Да. Пирожки с курагой. И запеканку. Только там, наверное, всё в кашу сейчас…

– Шоколадку, конфеты?

– Такого она не кладет.

– Срочно вынь всё и дай… эксперту. Клещом его звать.

– Помню.

– Дай ему… всю сладкую кашу, какая у тебя есть.

– А…

– Ясно, Костя?

– Ясно.

Он принялся стягивать с себя вещмешок, рыться в нем… А я пошел на кухню. Упаси господь, никто из этих гадов не потребляет сахар. Тогда – паршиво.

В дом вваливается старлей Бекасов и его ребята, человека четыре сразу.

– Где противник? Наши действия? – требует от меня офицер. – Я обрываю связь, а ответа нет!

Какие, мля, теперь наши действия… Я пропереть не могу, какие тут были действия, кто по кому и когда стрелял, а он хочет, чтобы я определил, какие действия будут…

Плечо болит, зараза, еще тоже радость!

– С кем связываетесь-то?

– С лейтенантом Бражниковым.

– А нужно было вызывать меня. Так положено во время этой операции. Бражников вон там лежит, он вам точно не ответит.

Бекасов смотрит и глазам своим не верит.

Надо включаться. Никто за меня тут командовать не станет. А если станет, то, следовательно, грош мне цена.

– Товарищ старший лейтенант! Сюда врача, срочно. Боевое охранение проверить. Сдается мне, вы найдете шесть солдат мертвыми. Хорошо, если только шесть.

– Снаружи никто не стрелял.

– Не перебивать! Слушать приказ! Врача – сюда. Охранение – проверить. Вызвать по рации еще одного медика! Может, кого-то он откачает… Никого, кроме врача, без моего личного приказания в комнату не допускать! Назначить старшего, который выполнит эти указания, сами останьтесь здесь!

Он живо отдал распоряжения. А я пока сбегал на кухню… о, есть сахар. Спасибо, Господи! Набрал стакан воды. Поднялся наверх, к Клещу. Он там с невероятной скоростью уплетал всё, что ему принес Толстый.

– Какие будут дальнейшие приказания, товарищ военсталкер? – осведомился Бекасов.

Старается. Облажался со связью, решил без мутных гражданских обойтись, а теперь заглаживает вину.

– В первую очередь… всё, что вы здесь увидите, относится к понятию «секретно». Ничему не удивляйтесь и ничем увиденным ни при каких обстоятельствах ни с кем не делитесь. Иначе нарветесь на неприятности по службе. Второе. Вам перед операцией выдали наручники, хотя спецназу они по жизни на хрен не нужны. На втором этаже лежит раненый шибздик, которого мы тут поймали, лежит без сознания. Но это очень хитрый шибздик. Может, он уже очнулся или очнется прямо сейчас…

– Еще нет. Но скоро, – уточнил Клещ, едва оторвавшись от жратвы.

– Так. Осторожно подойдите и нацепите наручники. Потом разорвите ему штаны – там, где ширинка, – и приспустите ниже колен.

Надо отдать старлею должное. Видит, что в комнате живого места нет, всё снизу доверху пулями исковыряно. Видит, что сослуживец его, лейтенант Бражников, валяется в луже крови, и, кажется, ему кирдык. Слышит, что солдат его неведомо кто положил. Но он получил приказ и выполняет его без лишних вопросов. Вон, завозился над телом поводыря. Сейчас ничего другого и не надо.

Клещ забрал у меня сахар, забрал воду, принялся хрустеть рафинадными кубиками, изредка скупо отхлебывая из стакана. А я оглядываю поле боя, пытаясь понять, кто, кого, чем…

На полу валяется стальная чурка тяжелого пулемета «Утес» без станка. Из нее торчит лента с патронами. Вот чем приложил меня сверхсталкер, вот чем он мне, зараза, в плечо въехал… Только почему он нас из нее не расстрелял в упор и только разок гавкнул из коридора, а потом заглох? Я уж не удивляюсь, как он эту дуру таскал и как отдачу гасил. В дуре двадцать пять килограммов, не считая боезапаса, калибр у нее 12,7, предназначена она для борьбы с бронетранспортерами и БМП, а не для камерных разборок на даче. Нет, парни, я не удивляюсь, тварюга, за пять минут уложившая столько народу, еще и не на такое способна. Но почему призрак почти не стрелял? И, кстати, какого буя мы ржали как сумасшедшие?

Командир группы захвата из меня как телескоп из унитаза.

– Второй раз они меня в заложниках держат, а я хоть бы хрен… да что со мной? Дерьмом я, что ли, сделался?

Клещ ухмыльнулся:

– Не так плохо, салажонок! Ухо это ты ему оттяпал. Помог мне взять пса…

Я вздохнул. Ну, хотя бы ухо. И то хлеб.

– Толстый… помоги мне перевязаться. Аккуратно распори ножиком штанину, – заговорил опять Клещ, – да, вот здесь. Я вижу, ты флягой запасся… вода у тебя там? Промой. Достань из аптечки… обработай.

Сам он, не переставая, двигал челюстями.

А я спустился на первый, подошел к Михайлову. Шевелится. Вот это – лучшая новость за весь сегодняшний день. Жив! Дмитрий Дмитриевич, родной ты мой!

– Как вы?

– Истинный парадиз… Дышать тяжело. Кажется, минус ребро. Или два ребра. Плюс вывих левой ноги. Видимо, все-таки вывих, а не перелом. Еще плюс ссадина на голове. Кровит она, кажется, сильно, но там, в худшем случае, рассажена кожа. Ничего страшного, Тим, эскулапы, поверьте, живо поставят меня на ноги. Жаль, упустили зверя.

– Не совсем, Дмитрий Дмитриевич! Клещ взял поводыря.

– Да? Значит, не напрасно мы тут… Не совсем напрасно.

Тут Клещ подал голос:

– Да не я взял, мы все тут его взяли. Тим, куда ты попал, я уже сказал. Толстый, ты ему плечо продырявил. А ты, Миха, вообще молодец. Ты полдела сделал. Как ты сообразил зуду им подкинуть? Помнишь, старый пес, что от зуды не только юшка из носа хлещет и не только на ржач пробивает, но еще и огнестрел на ноль клинит. И помнишь, на какой дистанции твой собственный огнестрел от нее клинить не будет. Молоток. Я уже сам забывать начал…

– Есть еще порох, – вяло отозвался профессор.

Вид у него квёлый, говорит тихо, едва губами шевелит.

– Наведем резкость: один бы я тут пулю поймал, и все дела.

Толстый вскрикнул. А потом от того места, где он стоял, послышался такой звук, будто чье-то тело одним ударом уложили на пол.

Нервы у меня в тот день и без того были до звона натянуты, я моментально повернулся, автомат поднял… не понимаю.

Толстый лежит на полу, спиной уперся в перильца второго этажа, смотрит на Клеща и крестится. Бекасов смотрит на него же и матерится. Куда они пялятся? Кажется, на ногу, туда, где рана.

– Увидели, ребятки, как оно у меня срастается. Ты-то знаешь, на кой мне столько сладкого, а они-то – нет.

Точно. У темных сталкеров регенерация неглубоких ран – взрывная. То есть, при некоторых обстоятельствах, раны затягиваются на глазах. Нормальному человеку видеть такое – жутковато.

– Старший лейтенант Бекасов! А н у, отставить муйню! Я же сказал: отно́сится к понятию «секретно». Что не ясно?

Старлей промычал что-то в духе «так точно» и посмотрел на меня ошалело. Но на моей роже он увидел полную уверенность в том, что происходящее ему не чудится, а для осведомленных людей с соответствующим допуском это диво вообще – нормальное дело. Он сразу успокоился. Ну, заживает дыра на драном сталкере, как у инопланетяшки зеленого, ну и какие проблемы? Раз начальство в курсе, то проблем нет.

А вот Толстый поглядел на меня почти жалобно. Умный он мужик, но за последние трое суток слишком много злых чудес свалилось ему на голову. Несколько секунд спустя лицо у него посветлело.

– Я вот помню, похожее один раз видел, – заговорил он. – Дядя у меня двоюродный богатый человек был, только на бандосов нарвался как раз после эвакуации, бандосы ножами его и тут и там… это самое. Его лечили «родниковым сердцем» – новым артефактом, какие водятся только в московской Зоне. Дядьке, правда, сказали: «Радиацией “фонит” страшно. В московской Зоне радиоактивных хабарин нет, “родниковое сердце” – исключение. Зато оно включает механизмы регенерации со страшной силой… Вот и думай, использовать его или нет». Ну, тот согласился. Так ему сначала заживили глубокие раны, по большому счету, смертельные. Жутко смотреть было… А потом пришлось лечить от лучевой болезни, она от этого же артефакта пошла. Едва с того света вытащили…

Киваю Толстому одобрительно. Эк пробрало человека, столько слов он за всю нашу прежнюю ходку не сказал! Ладно, чем бы себя ни успокоил, главное, что успокоил. Проблемой меньше.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить! – это в коридорчике у входа в комнату появился сержант из бекасовского взвода. Внутрь без приказа заходить не стал, молодец.

Бекасов показал на меня:

– Военсталкеру вон докладывай.

Я кивнул. Давай, сержант, говори. Уже вижу – новости не радостные.

– Товарищ военсталкер! Боевое охранение проверено. Рядовые Назаров, Винничук, Старов, Акмамедов, Кухно убиты без применения огнестрельного оружия. У младшего сержанта Пряхина вмятина в черепе, он без сознания. Автомат рядового Назарова пропал. У автомата рядового Винничука ствол согнут книзу.

Значит, с оружием ушел призрак. И еще… девятнадцать человек в сталкер-баре на станции метро «Университет» тоже, стало быть, он положил. В его ведь стиле шуточка – стволы сворачивать.

– Скажите солдатам, – обратился я к Бекасову, – пусть оцепят территорию вокруг дома и никого не пускают внутрь, пока не приедет полиция и прочие… органы. А полицию ни при каких обстоятельствах не пускать, пока дом сверху донизу не обыщут специалисты из ЦАЯ.

Тот распорядился.

– А теперь идите на кухню и сделайте себе чаю. И ты, Толстый, почаевничай пока, отдохни.

Ушли они. С Толстого ошарашенный вид так и не сошел. Ничего, привыкнет. Раз решил в Зоне работать, привыкнет очень скоро.

– Клещ, твоя оценка, что нам дальше-то делать.

Клещ посмотрел на меня грустно и сказал:

– Плохо дело, Тим. Совсем труба.

Еще бы! Шесть трупов, один в реанимации, один в больничке, притом надолго…

Он понаблюдал за моей рожей и усмехнулся.

– Мертвецов считаешь… мертвецов не воротить. Не о том твои мысли. Другое худо. Я не могу взять сверхсталкера. Убедился на полную катушку, никаких сомнений. Он чует меня издалека и не боится. Он быстрее, сильнее, у него реакция лучше… Да у него всё лучше. Я не могу его взять. Сейчас он попался на этот трюк с поводырем, второй раз не попадется. Не подставится. Он, видишь ли, «обучаемый в широких пределах». Это я фразу из проекта по его выращиванию очень хорошо помню. Он… он… он как химера, только с мозгами и навыками человека. А химеру, если бы она не была безмозглой, никто бы не остановил. Ты ведь помнишь старую Зону? Ты сталкивался с химерами?

Я сталкивался. Один, правда, единственный раз. И остался жив благодаря случайности. Вот как с этим… отродьем. Клеймо «раба Зоны» ему мешает. Химере тоже такая вот мелочушка помешала. Видно, бережет меня Бог.

– Было.

– Значит, понимаешь. А ведь никто за нас с тобой эту работу не сделает, никто не решит задачку. И сверхсталкера надо убирать с доски, и что там Лодочник оставил, надо возвращать. Значит, надо твоего пятнистого давить, пока он не сросся с Филом. Первое время сверхсталкер будет срастаться со своими новыми мозгами, или, как он там? со своим новым «умом». Не сразу они начнут работать как две половинки целого. Наш друг пятнистый сделается малость поглупее. Разучится считать ситуацию. Но как долго «срастание» продлится, я не знаю. Пока что у него имеется уязвимое место, и мы можем по нему ударить, только нам надо действовать быстро. Койхрен, надо прямо сейчас действовать, Тим. Если завтра или послезавтра начнем, может быть уже поздно.

К чему он ведет? Преследовать сверхсталкера? Но куда он ушел и где его искать? Хотя, если подумать, один человек точно знает, где сейчас Фил. Только вот скажет ли?

Клещ глядел на меня со значением. Он во всем привык идти до конца. То, что я сейчас буду рядом с ним, возможно, даже помогу ему, скверно. Сквернее некуда. Но иначе погибнет еще неведомо сколько людей, и мне их жалко.

– Ладно, – ответил я ему. – Ладно.

Позвал Толстого с Бекасовым, велел старлею как следует встряхнуть пленного. Поводырь очнулся, и когда он открыл глаза, я узнал его. Ай, сукин же ты кот, ведь я тебя когда-то уважал. Нашел, в какой навоз вляпаться! Жалко.

– Ребята, лейтенант… доктор… Вытаскивайте мертвеца. Эвакуируйте раненого. И больше сюда не входите, чего бы ни услышали.

Михайлов попытался было сопротивляться:

– Что вы собираетесь делать, Тимофей Дмитриевич? Я обязан знать.

Вот уж вряд ли вы обязаны знать, дорогой мой, милый мой профессор. Вот уж без чего вам жить будет намного спокойнее! Простите меня, но… нет.

– Вы ведь постарались сделать меня старшим в группе? Вы сами, формально, – консультант, Клещ – эксперт, а офицеры сопровождения мне подчиняются. А я, как старший в группе, намерен вас эвакуировать и продолжить операцию.

– Но как?

Я подал знак Бекасову, и тот энергично эвакуировал профессора. С помощью двух бойцов.

– Что вы себе позволяете?! – еще успел он возмутиться в дверях, но затем убыл с поля боя.

Мы остались втроем.

– Ну здравствуй, Лис! – приветствовал я поводыря. – Ты здорово постарел. Я не сразу узнал тебя.

Клещ вынул сигарету, не спеша раскурил ее и передал мне – для Лиса. Тот принял обеими руками, закованными в наручники, неловко сунул в рот и затянулся.

– Ты будешь жить, – сказал Клещ. – Но мы не военные и не полиция, а ты не военнопленный. Нам нужно знать, где Фил. Куда ты отправил сынка?

Лис затянулся еще раз, не торопясь так, и ответил:

– Я вам не скажу. Он мне как родной.

Если кто не понял, ребята, он тут вроде как партизан на допросе в гестапо, а мы тут с понтом кровавые палачи! И это не его сынок поубивал кучу народа.

– Ты же знаешь, чем кончится, – спокойно сказал ему Клещ.

– Знаю. Но пусть у него будет побольше времени, – столь же спокойно ответил Лис.

Сталкеры старой школы. Круть, живое железо…

Разбавим этот пафос:

– Ты был хорошим сталкером и нормальным мужиком, Лис. Какого ж хрена ты сделался пионервожатым при фантастическом душегубе?

– Вы. Обращайтесь ко мне на «вы». Я помню вас, Тим. Вы мой ученик. И я вас не убил тогда, на «Юго-Западной», только по этой причине.

Кто тебя знает, ветеран киллерских операций, правду ты говоришь или на жалость давишь.

– Бесполезно, Лис.

– Можете не верить, но я тоже человек, и мне хотелось…

Тут Клещ опять заклекотал. Обидный у него смех. Лис осёкся.

– Не суетись перед салагой. Ответь на вопрос, и делом займемся.

– Меня выгнали из клана «Свобода», потому что выносил из Зоны вдвое больше, чем любой из тамошних щенков. Меня выгнали из клана «Орден», потому что я не желал делать из обычных бестолковых ребят живые отмычки. А мне хотелось кем-то быть в Зоне. Кем-то значительным. Я кое-чего стоил, а мне не давали подняться. Вот я пошел к Варвару… на эту странную службу.

Клещ поморщился.

– Я ведь тебя тоже помню, Лис. Ты еще ко мне приходил, а уж потом к Варвару. И я тобой побрезговал. Ты был крепкий середняк, Лис, вот твоя цена. Не форси. Зона дала тебе, дураку, неплохие возможности и большую свободу. А ты не знал, куда ее деть, кому продать взамен на то, чтобы тебя чтили как великого сталкера. Я тебе правду скажу: ты слишком слабый человек, чтобы водить такое существо. Тюрьма тебе, говнюку, даст больше свободы, чем ты сам себе с ним оставил.

Лис опустил голову. Делайте, мол, свое дело. К чему тут еще беседы о нравственности разводить.

И Клещ занялся делом.

А я ему помогал.

Я вам честно скажу, ребята, я помогал ему. Я не горжусь той пакостью, которой мы там занимались. Мне помнить это больно. У меня только одно оправдание: если бы мы этим не занялись, много народу ушло бы в землю почем зря. Простите меня, парни, я честно с вами. Прости меня, Господи.

Минут двадцать всё длилось.

Лис остался жив, как обещали. Он много кричал, прежде чем начал рассказывать, в каком месте Зоны база у Фила. Поэтому, когда я вышел наружу, Толстый, врач и Бекасов смотрели на меня всяк по-разному, но все – нехорошо. Врач – с ужасом. Бекасов – с презрением. Толстый… Толстый уже начал чувствовать, что такое Зона и какая пакость происходит от нее людям. Поэтому в глазах у него я увидел вопрос: «Помочь не надо?» Хуже всего он смотрел изо всех троих. Не надо, Костя, не надо! Дочка у тебя? Вот и славно. Лучше бы у нее оставался отец, который не знает, как проделываются подобные вещи с другими людьми…

Камуфляж у меня заляпан был кровью. И я инстинктивно отряхивался, когда звонил Яковлеву и выпрашивал санкцию на пролет в Зону над Периметром плюс два вертолета. Но выходило только хуже. Кровь пропитывала материю, пятна становились большими.

Академик долго слушал меня, прикидывал так и этак, печалился о Михайлове, а потом спросил меня напрямик:

– Ты уверен, что это оптимально?

– Да, Виктор Николаевич.

– Хорошо. Ждите два «камовых» через полчаса.

Четверть часа спустя Яковлев сам позвонил и сообщил:

– С Периметра пришел доклад: неизвестный мутант прошел с большой земли в Зону, уничтожив восемь человек. Из них половину перестрелял из трофейного оружия, захваченного там же, на месте, а остальных – голыми руками. Всё, что могу сказать вам, Тимофей Дмитриевич: остановите его любой ценой.

Глава 17

Приманка

Легкие спасательные «камовы» доставили снаряжение для ходки в Зону на девять человек. Клещ, Толстый, Бекасов, врач, я и еще четверо спецназовских стрелков. Больше не надо. Бесполезно. Лишние потери. Эти-то нужны, если формулировать честно, только для одного: ценой своих жизней задержать движение сверхсталкера, дать нам лишнюю пару секунд для выстрела.

Я не пожалел пятнадцати минут на инструктаж: никто из спецназовцев до сих пор ни разу не ходил в Зону. Тех солдат, что пошли с нами, я выбрал из добровольцев. У Бекасова не спрашивал: он офицер, у него приказ, он обязан.

Закончил традиционным лечь-встать. Предварительно отпустил «господина эксперта» в сортир. Остальных это касалось без вопросов, считая и Бекасова, и Толстого. У старшего лейтенанта сделалось бешеное лицо. Ничего, целе́й будет. Мне наплевать на его чувства, пускай ненавидит меня, пускай хоть драться полезет, хоть расплачется, если склонен к истерикам. Зато в Зоне выполнит приказ на долю секунды раньше и сохранит жизнь.

Такие расклады, ребята.

Зона спросит, и ты должен ответить.

Зона ударит, а ты должен отвести удар.

Зона нажмет, а ты оставайся прямым.

Зона полюбит, а ты ей не верь.

Недаром старые, поседевшие, все в язвах от химических аномалий, все в шрамах от когтей и зубов мутантной фауны, сталкеры любили говорить: «С хабаром вернулся – чудо, живой вернулся – удача, патрульная пуля – везенье, а все остальное – судьба…» Для Тощего было везенье, что его пристрелили, не дали ему умереть так, как умирали одиночки, влетевшие в гибельную аномалию…

Мы с Клещом, Толстым, доктором и спецназовским сержантом влезли в один вертолет, а Бекасов еще с тремя бойцами – в другой.

Как только вертолет пролетел над Периметром, Клещ охнул и почернел лицом, а потом принялся яростно тереть горло, словно ему не хватало воздуха.

– Клещ… Клещ! Эй, какая хрень с тобой происходит? Может, помощь тебе нужна?

Клещ выпучил глаза и стремительно темнел лицом. У меня, парни, аж морозец по коже прошел: передо мной сидел старый мой знакомый, только теперь сделался едва ли не чернокожим.

– Клещ, тебе плохо?

– Не-ет… Нет, сынки, мне хорошо. Мне хор-рош-шо. Мне очень хорошо! Как вина бутылочку хлопнул. Тоже баба оказалась. Слабая она… Дает сразу много, а взять не может. Не умеет пока.

– Кто? – оторопело спросил Толстый.

– Да кто, молодая… Хар-р-р-р-рашо!

Я пояснил Толстому:

– Кажется, это он про московскую Зону. Прежде наш «эксперт» только со старой знаком был.

Мне сделалось страшновато. И, кажется, не мне одному. Клещ моментально угадал наши тревоги:

– Не надо ссать. Во мне полно тьмы, во мне сила играет, но я помню, сынки, где добро, а где зло. Я еще не нелюдь. Мне, хе-хе, трех копеек до нелюдя не хватило… Целых трех!

Повинуясь какому-то древнему инстинкту, я протягиваю Клещу руку, и он отвечает мне крепким рукопожатием.

Пока летели, Клещ высказал мне свой план. Сначала я чуть не звезданул ему по фасаду. Хорош молодчик! Оцените, парни: решил на меня как на живца сверхсталкера ловить! А потом я бить его не стал. Не потому, что чревато, а потому что включил мозги. Прошлый-то раз, в коттедже Фила, мы ведь, если подумать, его, Клеща, как живца использовали. Чем я лучше?

Он начал со слов:

– Фил пока один, проныра. Каким бы резвым ни был твой пятнистый, а на такой дистанции он вертолеты не обгонит. Они ведь еще даже срастаться не начали. Фил пока знать не знает, что поводырь уже не под ним! В кои-то веки научная братия среагировала как надо, а не как пингвин на боксерском ринге. У нас появилось некое преимущество…

Рискованное, надо сказать, преимущество. А для меня так… чего говорить! Но хотя бы отчасти Клещ прав.

Только и нам придется очень резко шевелить мослами. Время работает против нас.

Мы сделали пару больших кругов, наблюдая за окрестностями и приискивая места для осуществления Клещова плана. Затем посадили один вертолет на большом лугу, который обязательно проходят посетители музея-заповедника Коломенское, идущие к главным его достопримечательностям от станции метро «Коломенская».

Именно так, сначала – один вертолет и очень осторожно.

Если кто не понял, ребята: первый раз, когда я летал на вертолете над Зоной, еще над той, старой, при высадке мы вляпались прямо в аномалию. Было больно. Слава богу, аномалия попалась слабенькая, никто жизни не лишился.

С высоты пять метров выпрыгнул Клещ со своей темной чуйкой. Покрутился, махнул мне: «Давай».

С высоты три метра выпрыгнул я со включенным детектором. Аномалия «рой» в двадцати метрах, прямо посреди зелененькой травки. Аномалий «мокрый асфальт» восемь штук прямо на дорожке перед нами – через семь, одиннадцать, тринадцать и так далее метров… Тоже мне, расплодилось лихо. Где-то на пределе работы детектора – движение, группа черных быкунов, пять особей. Клещ говорит, что не пять, а семь, и ему я верю больше, чем детектору. Малость поближе – опять движение. «Неаномальная фауна». Поскольку движется она под землей, это либо мыши, либо кроты.

И денёк такой чудесный, солнышко, ветерок, запах медовый, кузнечики наяривают, даже солнышко выглянуло – редко его над Зоной видно… Не дай бог, среди обычных есть мутантные. То, чем они плюются, прожигает берцы, кожу, мясо и останавливается, только добравшись до кости.

Место для посадки второго вертолета есть. Не вырос тут еще густой аномальник, а то, что мы нашли, – ерунда.

После посадки второй машины мы оставляем двух спецназовцев охранять вертушки. От машин – ни ногой! Чтобы как приклеенные. Вас, дорогой доктор, тоже касается. Лучше вообще из машины не вылезайте, как боевая единица вы тут не нужны, а просто любопытных Зона плющит в пять секунд.

Идем с прочими к чудесной белой стене Коломенского.

Только шаг в шаг! Не задерживаясь ни на секунду.

Двигаемся очень быстро. Для Зоны – непредставимо быстро, чуть ли не бегом. Если бы не сверхчувственное восприятие Клеща, мы бы точно на такой скорости гробанулись.

Мы добираемся до Спасских ворот. Никаких разрушений. Никакой «зеленой плесени». Никакой «радужной бороды», хотя она страсть как любит арки и ворота. Даже мертвецов в обозримом пространстве не наблюдается. Как видно, мало сюда совались: что можно украсть в музее жизненно важного, ценного, пользующегося спросом у барыг? Разве только иконы с храмовых стен ободрать – есть тут действующий храм. Но Церковь у нас у́ченая, травленая, грабленая, а потому всё сколько-нибудь дорогое, уверен, так заховали при первых признаках эвакуации, что ни один мародер не найдет. Значит, не стреляли тут особенно, не резали друг друга, а если и резали, то как-то неинтенсивно, без фанатизма.

Я смотрю на Спасские ворота, и горько мне делается. Какое место хорошее! Двойная каменная арочка с деревянными завершениями килевидной формы. Тот проем, который поменьше, предназначался для пешеходов. Тот, который побольше, – для всадников, карет и возов. По бокам – тонкие изящные колонки на постаментах. Нас сюда университетский преподаватель на практику приводил, о каждом камушке рассказывал с любовью, как о близком родственнике… И всё Суке-Зоне досталось.

Стоп. Не вовремя я тут, парни, ностальгии предаюсь.

Есть тут какая-то скрытая опасность. Большой проем закрыт деревянными воротами под старину. А малый зияет гостеприимным сквозняком. Иди. Иди-иди же! – как будто приглашает он…

– Ты думаешь, нас там ждут?

– Уверен, – отвечает мне Клещ. – Две вертушки – довольно заметная штука.

Не знаю, заминирован проем или Фил держит его под прицелом снайперки, но идти тут нельзя.

Мы взяли влево, обошли каменную стену, добрались до прохода между нею и большой Казанской церковью-красавицей. Какая резьба на стенах ее! Какие окошечки аккуратные! Какие наличнички! Середина XVII века, типичный представи…

– Моча в голову ударила? – прервал мои размышления Клещ. – Ты вообще где? Мы пятнадцать секунд на месте стоим.

Всё. Всё.

– Ты чувствуешь кого-нибудь чужого?

– Да, один человек. Двигается. До него метров сто пятьдесят, у меня на пределе, я его едва улавливаю.

– Фил?

– Возможно.

Я взглянул на детектор. Прибор не работал. То есть, всё, что за нашей спиной, он давал в деталях. А вот всё, что перед нами, расплывалось. Какая-то серая муть. Зашкал. Такое впечатление, что аномалии там налезали одна на другую, без проходов.

Нет, здесь соваться тоже нельзя. Тем более, что заминировать узкий проход – пара пустяков.

Мы обогнули церковь по широкой дуге. Я напомнил группе:

– Не убивать. Только живым! Сами мы можем сдохнуть, а его обязаны взять живым, пидораса!

Я выглянул из-за стены храма.

Вижу его!

Внутренняя, центральная часть Коломенского засажена липами. Тут настоящий старый парк, а за его пределами начинаются сады. И между липами, которые старше любого из нас, мелькает косая тень. Где-то близ Сытного двора.

Банг!

Штукатурка разлетается у меня над головой во все стороны, обнажая кирпичную кладку.

Выскакиваю из-за стены, стреляю. Клещ катится мимо меня по земле, Паучиха его исходит злым шипом. Палит Бекасов.

Пуля взрывает дерн у меня под носом.

– Уходит! – кричит Бекасов.

– Только живым! – ору я.

– Стоять! – вопит Клещ. – Нельзя вперед. Он нас заманивает. Тут целый лабиринт аномалий. Не знаю как, но он нашел способ вызвать появление аномалии искусственно, и теперь они тут поставлены так, как железные ежи против немцев в сорок первом ставили! Укрепрайон, мать его за ногу и об угол головой!

– Ты проведешь?

– Всех – нет. Слишком много народу. Одного, максимум двух, и не очень быстро.

– Бекасов с бойцом – твои. А я с Толстым и с сержантом – в обход.

Показываю Толстому и сержанту – давай, за мной. Мы несемся назад, еще одна пуля сбивает с Толстого панаму. Кажется, не очень-то хочет Фил уходить. Он угробить нас всех тут хочет. Опытный сталкер, в Зоне – как у себя дома. Надеется положить как последних салабонов.

Мы втроем бежим в обратную сторону, к Спасским воротам.

За спиной у меня Клещ командует:

– Ребятки, я иду вперед, вы прикрываете меня огнем. Боезапас не жалеть, бейте густо. Потом подтягиваетесь за…

Уже не слышу его. Зато через пару секунд до меня доносится дробот автоматных очередей.

Пролетаем мимо Спасских ворот. На детекторе: слева – стена аномалий, зато впереди – почти пусто. Несемся туда.

У Фила явно имеется свой детектор. Он нас не видит, но детектор сообщает ему: движение, обходят с фланга. И он срывается с места. Отметка его быстро перемещается в сторону глубокого оврага и прудов близ холма с Иоанно-Предтеченской церковью. Там настоящий лес, заросли такие, что уйти от нас в этой чащобе – не проблема. Значит, заманить нас в свой аномальник он уже не надеется. Значит, просто бежит.

– Быстрее!

Мы поднажали.

В стороне звучат выстрелы спецназовцев из тройки Клеща. Но это – на испуг. На поражение они все равно бить не станут.

Фил, зараза, добрался до оврага и резко свернул. Бежит – будто летит. Не в берцах, небось, в кроссовочках. Правда, жирён, а значит, скоро сбросит скорость, никуда не денется. Клещ, кажется, преодолел искусственный аномальник, но он у нас теперь за спиной, он, можно сказать, выведен из игры надолго.

Мы добегаем до оврага.

– Толстый, вниз!

И он ссыпается на дно. А там мало не пересохший ручей с каменистым ложем, декоративные мостики и узкие извилистые тропинки, где неопытного стрелка пара пустяков навести на аномалию.

Нельзя его там надолго оставлять, гробанется.

Мы с сержантом петляем поверху. Фила нам мешают разглядеть деревья и кусты. Где ж ты, паразит?! Ты ж рискованного завернул, дистанцию сократил, тебя уже должно быть видно.

И тут я вижу его. Отчетливо. Лучше некуда. Он карабкается по склону наверх, только не на нашу сторону, а на противоположную. Уйдет, гнида, не догоним уже.

– Огонь! – командую я сержанту, падая на землю. У нас всего пара-тройка секунд.

Задыхаюсь, хриплю. Растренировался, пока на койке лежал и мультики ловил. Прицел прыгает. Надо остановить дыхание и осторожно…

Сержант выпускает короткую очередь из положения стоя. Мимо! Пылевые фонтанчики у ног барыги.

Неожиданно Фил разворачивается, падает спиной на землю и бьет по нам из снайперки.

Сержанта моего сносит назад, он мычит, катается по земле.

Дах!

Фил на мгновение вскакивает, как ужаленный, падает, опять вскакивает и опять рушится на траву. Винтовка его отлетает в сторону. Фил бросается за ней на четвереньках, ноги скользят…

Я плавно давлю на спуск. Пули впиваются в склон точно посередине между Филом и его винтовкой. Хрен тебе, а не оружие! Не возьмешь.

Он делает отчаянный рывок наверх, ему всего-то метра полтора до спасительных кустов! Но тут у него прямо перед носом взлетают клочья земли и травы.

Молодец, Толстый. Таких стрелков надо кормить из серебряных тарелок и поить из золотых рюмок. И чтоб в ручке каждой ложки и вилки – по драгоценному камню. По крупному.

Фил опять откидывается на спину и картинно кладет голову на землю, всем видом своим показывая: финита! Взяли, мол, сволочи. Ну да, разумеется. Для людей, которые не знают всех этих сталкерских штучек, зрелище выходит очень правдоподобное.

Кричу Толстому:

– Стоять на месте, не приближаться! Слышишь меня?

– …ышу-у…

Где он там? Я его не вижу.

Сбоку от меня постанывает спецназовец. Потерпи, парень, сейчас мы доделаем дело до последней точки в конце последнего абзаца, тогда будет тебе и первая помощь, и вторая, и третья вместе с ними.

– Лежи, старайся не двигаться. Тут опасное место, можешь вляпаться.

– Так точно…

Тогда я кричу Филу – а теперь отлично видно, что это он:

– Лежи, не рыпайся. Только дернешься, схлопочешь пулю. Ясно тебе?

– Да я… я сдаюсь… я вообще едва живой… мне доктор нужен…

Бросаю взгляд на детектор. Между мной и Филом аномалий нет.

Я медленно, очень медленно, стараясь держать гада на прицеле, спускаюсь вниз. То и дело нога подворачивается, каблук скользит.

Наконец сокращаю расстояние до трех метров.

– Знаешь меня?

– Выкормыш Михайлова… Мелочь пузатая. Повезло тебе сегодня, большого зверя взял.

– Если знаешь, то учти, что бы ты по нашу душу ни припас, а даже не думай.

Погано он на меня посмотрел.

– Фил, перевернись на живот, ладони положи на землю рядом с головой, но не вплотную.

– Мне рана мешает двигаться, у меня нога прострелена.

Никак не успокоится. И ведь может сюрприз подбросить, тертый калач…

Ничего не говоря, стреляю Филу во вторую ногу. В мякоть бедра. Барыга издает вой, словно я ранил не человека, а волка. Я смотрю на него, и мне кажется, что изо рта у него не звуки вылетают, а невыносимое зловоние. Мы столь яростно бьемся с порождениями Зоны за себя, за нашу суть, что иногда в драке не замечаем, как потеряли важные фрагменты этой сути, не умеем держать баланс потерь и приобретений…

Потом будем разбираться с балансом и душу чистить. Не сейчас. Чуть погодя.

А сейчас… я прицеливаюсь ему в грудь.

– Ты что? Что ты делаешь, долбанутый?

И первый раз я вижу в его поганых глазах не игру, не притворство, а самый настоящий страх. Этот страх, как зверь, выглядывает из норы в ночь, видит охотников и скулит, ему некуда деться, ему нет исхода.

– Это ведь не твой чудовищный сынок убил за пять суток тридцать пять человек, это ты убил. А он – всего лишь живое орудие, отправленное тобой разбивать чужие черепа. Ты – хуже нелюди. Если хочешь еще пожить, гнида, перевернись на живот и положи руки так, как я сказал.

Он молча перевернулся и с руками со своими сделал всё, как надо. Я хотел было начать его обыскивать, когда сзади прозвучал голос Клеща:

– Молодец, радость моя! Понимаешь, как проявить вежливость в компании с настоящей леди. Но вот обмацаю девочку из благородного семейства лучше я сам. Она у нас такая проказница! Нежную попку ее не спускай с прицела.

Фил пробормотал:

– Клещ, это ж ты… неужто ментам продался? Между нами счётов никаких не было, так на кой же ты меня вломил?

– А хочешь по пуле не только в ноги, но еще и в обе руки – для комплекта?

Барыга заткнулся.

– Клещ, где старлей с рядовым?

– Подранка наверху обихаживают. Не бойся, я им сказал: с места не трогать и самим не уходить.

Клещ достал нож – хороший у него нож, златоустовский охотничий клинок с широким лезвием, таким можно со зверя шкуру содрать, – и распорол на Филе одежду от шеи до жопы. Куртку, рубашку, портки, даже трусы. Одним махом перерезал ремень пополам. Содрал туфли с носками, а потом потянул, потянул, и аккуратно стащил всё тряпье пленника.

Если кто не понял, парни, то самым чугунным наглядно объясню: Фил остался лежать на земле голышом, упираясь членом в листья подорожника. Кровь вяло сочилась из его левой ступни и гораздо жизнерадостнее – из правого бедра.

Клещ срезал с щиколотки Фила дерринджер.

– Что у нас тут в дамской сумочке?

Вынул из левого рукава куртки второй дерринджер на пружине.

Вынул из правого рукава куртки распылитель какой-то едкой дряни.

– Если бы не было второго стрелка, он бы тебя, Тим, либо пристрелил, либо растворил.

Вынул из кармана брюк нож, сложенный так, что на первый взгляд его не отличишь от кредитной карточки. Шипа, который выскакивал после правильного нажатия, хватило бы для чьей-нибудь неосторожно подставленной глотки.

Вынул из внутреннего кармана куртки ключ с брелоком. И аж засмотрелся.

– Вот это работа! – восхищенно произнес Клещ. – Серьезные люди мастрячили. Тим, глянь, пригодится для образования. Мячик футбольный, который сюда привешен, – первосортная зуда. А сам ключик еще интереснее. Металл… то есть как бы металл зеленым отсвечивает, иначе не догадался бы. Сам ни разу в руках не держал, только слышал. Это, Тим, «пандорт». Вещь непредставимо удобная для террористов и диверсантов. Если его разломить пополам, то через три – пять секунд из двух половинок высвободится химическая аномалия «дедушкин табак». Компактная смерть метров на шесть во все стороны. Действует полминуты, а потом схлопывается.

Я не сразу пропираю.

– Это как понимать, Клещ? Что, какие-то особенные хитрованы уже научились воспроизводить аномалии, когда и где им захочется?

Фил издевательски забулькал.

– Ты еще не знаешь, какие сюрпризы для тебя приготовила жизнь, щенок.

Я забирал «хабаринку» себе. Зуду сниму, вещь полезная. А остальное – узнаю, как уничтожить, и уничтожу.

Изъятие продолжалось.

Клещ вынул из второго внутреннего кармана куртки котлету евро. Я отдал ее Толстому – пусть сочтет.

Вынул оттуда же пакетик с бриллиантами. Двадцать штук.

Вынул оттуда же пакетик с листками.

– Оно?

Я взял пакетик в руки, открыл, и на сердце сделалось холодно. И даже руки вдруг начали мерзнуть, хотя стоящий окрест июль жара своего не умалил. Сколько народу из-за этих паршивых бумажек полегло! Так нашли мы их, наконец, или тут что-то другое?

Ну-ка, ну-ка…

– Оно. Оно, Клещ! Оно, т-твою! Сделано дело!

– Полдела.

Он вынул из особого маленького кармашка филовой куртки старинные часы на цепочке – в серебряном корпусе и с отделкой из жемчужин. На крышке я заметил изображение какого-то герба с графской короной.

– Да ты, брат, эстет. Вроде меня, – сказал Клещ и переложил часы в свой карман.

– Сорок тысяч ровно, – подвел итог Толстый.

– Отлично, – ответил я ему. – Отсчитай себе четыре штуки. А потом раздашь по четыре штуки всем, считая пилотов.

– Закон блюдешь? Это правильно, – флегматично заметил Клещ.

– Костя, тебе будет и другая премия. Вон она, в траве лежит. Вон там, забирай. Если бы не твой выстрел… уж и не знаю.

Он поднял снайперку Фила.

– Надо же… Keppeler KS-V. Он должен был всех нас из нее уложить…

– …если бы умел ею как следует пользоваться, – за него договорил я. – Фил у нас больше умник, чем боец.

Бриллианты я решил отдать семьям тех спецназовцев, которым сегодня не повезло.

– Врач мне сегодня будет? Я ведь для вас – ценное приобретение. Не забыли? Даже более ценное, чем всё мое барахло, которое вы прикарманили.

– Найдется для тебя врач, Фил. Только сначала ответишь на один вопрос…

– Клещ, этот кутенок, он у вас что, за старшего?

– Вроде того, Фил. И лучше тебе не борзеть лишний раз. Он у нас из нетерпеливых.

Молчит. Тогда я даю ему необходимые пояснения:

– Фил, для начала я выколю тебе глаз. Потом – второй. Потом…

– Хорошо. Давай свой вопрос.

Нет у меня к Филу ни капли милосердия. Он ведь тут был за главного, стало быть, старше Лиса. Но тот хотя бы трепыхался, пытаясь спасти свое ненаглядное чудовище и своего босса. Хоть какую-то честь соблюдал, пусть и душегуб. А этот… дерьмо собачье.

– Книги Лодочника хранились у Шишака. На кой они тебе сейчас понадобились? Только подробно. Помни, пока ты не приземлился за Периметром, закона для тебя нет.

Он помолчал немного, а потом плюнул со злостью.

– Жаль… Красивый проект был. Ото всего Союза сталкеров мы с Лисом остались, да еще восемь человек. Война у нас тут была. Одни выступали за идею жить как раньше. Другим понравился мой проект. Зачем ходить в Зону? Нам ведь не Зона нужна, а бабки. Романтиков пора в прорубь, деловые люди без них управятся… Идея-то какая была, гениальная идея! Все знают, что аномалия может породить артефакт. Все знают, что стационарная аномалия может порождать артефакты регулярно – только сиди рядом и вынимай, а она стоит себе на месте и несет золотые яйца. Все знают, что за особо урожайными местами солидные люди скоро устанавливают пригляд. Но мало кто знает, что артефакты – семена аномалий. Если найти правильное место, если в правильное время заложить там правильную комбинацию артефактов, то скоро получишь на этом месте свеженькую аномалию. А она, как плодовое дерево, станет давать тебе урожай за урожаем. Три года я опыты ставил… Теперь точно знаю, как разводить сады аномалий, чтобы получать восемь видов артефактов безо всякой Зоны. Не все соглашались разбивать такие сады за Периметром. Некоторым казалось, что они к себе и Зону притянут. Шишак, дурачок, боялся. У него руки по локоть в крови, стрелял, резал, рвал людей, а вот, видишь ли, предел у него обнаружился и переступить не может. Кишка тонка! Пришлось от них избавиться… ото всех. Теперь у меня… у нас… хороший запас появился. Можно было бы совсем из Зоны уйти, больше не рисковать…

Я слушаю его и чувствую ложь. Нет, не в большем. В большом всё очень складно получается и очень правдоподобно. Но какая-то мелочь мне покоя не дает. И торопиться, как на грех, надо. Скоро сюда явится сверхсталкер, не до мелочей станет. Запас ему понадобился… Запас… Но ведь он тут, у своей резиденции, такой аномальник устроил, хоть святых выноси! Стало быть, речь идет не об основании дела, а о его расширении.

Следовательно… следовательно…

Дело у Фила уже где-то есть! И не в Зоне притом. А если так, то большие скопления артефактов и аномалий давным-давно перешагнули Периметр. Коли прав Михайлов, нас в самом скором времени ожидает увеличение Зоны. Она, зараза, выбросит протуберанцы тютелька в тютельку к складам Фила и его команды.

Вот тварь-то! Вот чмище! «Деловые люди…»

– Клещ, два вопроса. Пятнистый еще не на подходе?

– Сказал бы.

– Фил врёт?

– Не понял.

– Ты чувствуешь всех нас. Скажи, нет у тебя чувства, что он врет?

Клещ усмехнулся:

– Ну ты даешь стране угля, хоть мелкого, но много! Никогда темные сталкеры не могли читать чужие мысли. Разве только определять самые общие намерения.

– Как у него с намерениями?

Клещ не отвечал минуту-другую, а потом заявил:

– Возможно, ты прав…

Тогда я говорю барыге:

– Вот он твое дерьмо только чует, а я точно знаю, поскольку не всех ты своих корешей положил, кое-кто раскололся. «Можно было бы, можно было бы…» Где, «деловой человек», твои сады? Облетим их на вертушке, тогда и будет тебе врач. Может, за пару часов кровью не истечешь вконец.

Фил ответил глухо:

– Химки. Баковка. Перловка. Малино.

– Точные адреса или координаты местоположения.

Он назвал. Без запинки выдал нам главную свою драгоценность. И я понял: не врет. Восемь бойцов у него оставалось, они сады аномалий парами стерегут, всего четыре пары. Попутно и друг за другом приглядывают. А то ведь оставишь одного, так он, шельмец, реквизирует урожай, даст деру. Ищи-свищи…

– Клещ?

– Намерения обмануть я не чувствую.

– Тогда – второй раунд.

Мы с Толстым оттащили к вертолетам нашего голышка, а Бекасов со своим стрелком – сержанта. Хотел я припахать Клеща на должность носильщика, но вовремя одумался. С его стороны еще больша́я любезность, что он помогает. Тем более – так помогает.

Мы лишь переглянулись с ним, и он подцепил Филовы ботиночки, да резаные брючки с рубашечкой, да резаную же куртку.

– Зря стараетесь, – прокомментировал барыга, – можете хоть всю подкладку спороть, золото нигде не зашито.

Ничего мы ему не ответили. Знал бы, на кой ляд понадобится ему рванина, не кукарекал бы…

Он ведь почему такой спокойный? Не знает, что Лис у нас под замком и ждет, что его живая палочка-выручалочка явится за ним куда угодно, хоть в изолятор ЦАЯ, накрошит народу, сколько понадобится, а его вызволит. Если же Лис с «сынком» не поспеют, так драгоценный товарищ Куковлев побег устроит. Не все карты отыграны, есть еще пара козырей на руках…

Давай-давай, друг, надейся. Говорила мне бабуля, средоточие народной мудрости: «Надежда проходит на последней стадии». «Чего, ба?» – интересовался я. «А всего, внучок», – отвечала она, вновь отказывая мне в денежном пособии на мороженое.

– Вылезайте, доктор, ваш работа сама к вам пришла.

Сержанту не повезло. Пуля пробила ему верхушку легкого, кровь пузырилась у парня на губах, лицо почернело. А Фила быстро привели в порядок, врач еще пошутил: «Ерунда. До свадьбы заживет», – на что барыга флегматично ответил: «Седьмую свадьбу мне планируете? Почему бы нет».

Тогда мы с Клещом, ко всеобщему удивлению, принялись наряжать пленного в его покалеченную одежку. Он еще сам не понимал, в каком сюжете предстоит ему участвовать, всё пошучивал:

– Отличный сервис, но отчего вы до сих пор не дали мне прайс-лист?

Помните, парни, я говорил, что всякому солдату российской армии положено по сколько-то там сантиметров белой, черной и «защитной» нитки, а также по три швейных иголки? Браво интендантской службе! Мы воспользовались запасами спецназовцев, скрепив широкими стежками рванину Фила.

Потом я говорю Клещу:

– Знаешь, лучше всего – прямо перед его хоромами. Он ведь тут лучше Шишака устроился. Тот, дубинка, в феодалы полез, подземный замок себе обустроил. А этому замок без надобности, но на меньшее, чем царская резиденция, не согласен.

Клещ зырит на меня с непоняткой:

– Какая тебе тут царская резиденция?

– Эх ты, физикоматематик! В Коломенском раньше великие государи жили. Роскошнейшее место! Кругом сады, сады… яблони в цвету, всё на свете в цвету. Словом, истинное преддверие райского сада.

Он буркнул:

– Вот где мне это ваше словоблудие гуманитарное…

– Ничего ты не понимаешь. Этот упырь отхватил себе хоромину что надо: Полковничья палата у главных въездных ворот. В двух шагах – собор Вознесения, лучшее, что у нас построили за всю первую половину XVI века. Может быть, вообще лучшее, что у нас когда-либо построили…

– И на кой нам твой собор?

– Вокруг него – чудесная лужайка. Открытое, ровное место. Дальше – спуск к реке, а за рекой – дали, дали… Прекрасно. Душе весело.

Клещ посмотрел на меня с большим подозрением. Как на двухголовую зверюшку из Кунсткамеры посмотрел.

– Пси-воздействия не чувствую… Может, ты перегрелся, Тим?

Вот они, черствые души физикоматематиков! Им о тонких материях, а они – как баран на новые ворота…

– Что неясно, Клещ? Открытое ровное место и да́ли. Дали, мать его, дали! До хренищи далей в правильную сторону.

– А.

– И гениальное архитектурное сооружение. Высокое, прекрасное. Любуйся – не хочу. Хоть вблизи, хоть издалека, – красотища.

– Угу.

Тут Фил начал просекать, что ему есть о чем беспокоиться.

– Мы… не летим?

На сей раз тело барыги транспортировали спецназовцы. Они же вытащили откуда-то из музейных запасов стол с двумя стульями и поставили их посередь лужка.

Я не побрезговал лично примотать Фила к одному из стульев. Так, чтобы ему удобно сиделось и несподручно было рыпнуться не по делу. Носовой платочек свой не пожалел, накрыл темечко гаду, чтобы не напекло.

А затем я отозвал Толстого в сторонку и тихо-тихо передал ему три вещи: деньги, бриллианты и пакетик с листочками.

– Костя… не знаю, как сказать… Если я отсюда не выберусь, деньги – моей жене Кате, бриллианты – семьям ребят, которых сегодня скосило, а листки – Яковлеву. Насчет листков: за них сполна кровью плачено. Они дороже моей жизни или твоей… Яковлеву их передай, что бы ни случилось и любой ценой. Всё понял?

– Понял. Только… я думал, всё, на сегодня пошабашили…

– Главный аттракцион еще впереди.

– Сделаю. В точности, как ты сказал.

Если кто не понял, ребята, Клещу я всё это не передал, хотя он мне сто лет знаком и оба мы кой-чем серьезным друг другу обязаны, по одной простой причине: Клещ – ветер. Сейчас со мной, помогает, через час улетел неведомо куда, через два вернулся и с ног сбил, через три – не сыщешь его. Очень уж непредсказуемая персона – Клещ. А мне надежный результат нужен, уж больно много жизней от него зависит.

Я занял второй стул, напротив Фила. Он смотрел на меня мрачно, однако разговор завести не пытался. Видно, хотелось ему самостоятельно просчитать нашу затею.

Подошел Клещ и спросил его:

– Выпить хочешь?

– Нет.

– А придется.

С этими словами Клещ протянул ему фляжку. Литровую вэдэвэшную фляжку советских времен с котелком и подкотельником. Хорошая, кстати, вещь.

Фил, морщась, сказал:

– Что хоть там? На такой жаре…

– Коньяк «Боуэн». Почти полторы бутылки любимого напитка на тебя извожу. Сам с утра едва пару капель принял. Поверь, мне этой прекрасной жидкости очень жалко.

Фил отхлебнул.

– Еще.

Фил с удивлением сделал еще один глоток.

– Теплый…

Клещ ответил:

– Не понимаешь. Тебе придется залить внутрь где-то треть фляжки. Можно больше, меньше нельзя. Это для начала. А потом будешь добавлять. Тим вон за тобой присмотрит, чтобы не отлынивал, а заодно умной беседой развлечет.

Фил посмотрел на Клеща с видом: «Вы это не вольете в меня ни-ко-гда». Клещ посмотрел на Фила с видом: «У тебя нет выхода». И уговорил. Умеет…

Барыга честно выхлебал полфляжки. Я дал ему запить обычной водой. А потом сам сделал пару больших глотков и тоже запил.

– Вредно это – водичкой… Врачи говорят, руки трястись будут.

– А я, Клещ, регулярно практиковать не собираюсь, – отвечаю на его укоризну. – Ты лучше скажи, к чему ты с собой целый литр коньяку носишь?

– Я теперь без него не живу. Как-то мотор глохнет, думать хочется и развлекуха не берет. Вовремя ты мне попался, хоть жизнь какая-то…

Стареет приятель мой. Надо бы мне к нему как-то поближе… ну… когда выберемся.

– Тебе пора, – говорю я Клещу.

А он глядит на меня… не знаю… не скажу, даже, как глядит. Держись, мол. Постараюсь не подвести, мол. В случае чего, мол, так надо было. Сам же ты, мол, сюда влез и меня втащил. Так?

Так, Клещ.

Будем жить, Клещ.

…Минут через семь оба вертолета устрекотали вдаль. К железнодорожной станции Депо, большой бестолковой промзоне, Николо-Перервинскому монастырю и строительному крану, торчащему посреди недостроя, будто стальное дерево, бесстыдно отрекшееся от доброй старой зелености в пользу бесстыдного окраса «оранж».

– Я-а… плевать хтел на ваш драцкий кньяк. Не прбрало ничуть. Думш, я пьян? Нчть. Нкпли. Всевжу. Всесбражаю. Ждешь гостей. Гстей. Кого т’ждешь? Ма-альчка моего. Ма-альчка. Бльше некого тут ждать. Потому и Клща не оставил. Клща… нет, Клеща… его зовут… да. Клеща… он почует здалека. Мальчик. Прдёт, убьет. Клещ знает: прдёт, убьет его. А ты… ты… интерсный ему. Любоптный… Не убьет так сразу. Мне грли… мне говорли… ты с клеймом… Мальчику интерсно… А ты… ты накачал мня… накачал сбя… поня-атно… Сидят двое об’пьяные. В глвах – бардак! Не разбрёт… не разберет так сразу… кто что хочт. Не почует. Жде-ошь…

– Допустим, жду, Фил. Это, знаешь ли, не секрет.

– А зачем?

Слишком уж трезво он задал этот вопрос. А трезвость ему сейчас не нужна. Совсем.

– Хочу провести переговоры. Есть деловое предложение, Фил. Твоя жизнь – один из бонусов за сделку.

– Перегово-оры? Странно тыйх тут начл.

– Выпей еще.

– Зачем? Худо мне…

– Не обсуждается.

И он пьет. Не знаю, может, он на самом деле клюнет на слово «переговоры». Или хоть задумается, усомнится. Мне очень надо, ребята, чтобы в его подлой башке плавало хоть что-то, помимо хмеля, злобы, страха и желания убить. Хоть что-о, из-за чего сверхсталкер, когда он явится сюда, выпишет мне лишние пять, а лучше – десять секунд жизни.

Идет второй час нашего ожидания. Скоро сумерки опустятся на опустевшую Москву, и тогда всей нашей затее – конец.

Но пока солнце шпарит вовсю, пот катит по лицу, пот заливает глаза, пот течет по груди. Скоро весь я, наверное, стеку в берцы.

Фил пьяно бормочет себе под нос разнообразные догадки, одна причудливее другой.

Странно, над Зоной птиц нет. Раньше по лужайкам Коломенского скакали наглые вороны, хитрыми фланговыми маневрами подбираясь к припасам беспечных отдыхающих. Некоторым удавалось стырить…

О…

На правое плечо мне ложатся теплые шершавые пальцы. Я чувствую, как они касаются моей шеи, поэтому и знаю – теплые, шершавые.

Смерть моя пришла за мной. Холод ее наполняет мои внутренности, и я каменею. Дыхание прекращается во мне. Сердце сжимается, пропускает удары. Ничего во мне сейчас нет, я – чаша, наполненная ужасом. Больше ничего нет во мне.

– Мири-иться приш-шел? Глу-упый был. Теперь хо-оший… Играться бу-удем?

Ребеночек. Очень любопытный мальчик.

Господь, не оставь меня! Не дай мне тут сдохнуть, Господи!

То, что стоит у меня за спиной, делает шаг в сторону. Теперь я вижу это полностью. Всё-таки не его, а именно это. Огромное существо, большие совиные глаза. Руки измазаны кровью. Губы и щеки измазаны кровью. Стоит на одной ноге, подогнув другую, – так, как никогда не встал бы человек. Это не наша, не человеческая поза, у нас мышцы не приспособлены для таких поз.

Нависает надо мной.

Мы не можем существовать с этим в одном мире.

– Сынок, ту-цал, – произносит Фил. Ясно видно, что коньяк не имеет над ним власти.

Я не смею пошевелиться.

– Хоро-оший? – пустые глаза, никаких чувств. Но голос… голос наливается сомнением. Что-то почуял?

Фил спокойно приказывает:

– Убей его. Убей сейчас. Риль!

И мне кажется, что я улавливаю движение руки сверхсталкера. Видел ли я его на самом деле? Сверхсталкер обычно двигался очень быстро, я не мог воспринять ритм его движений на пике ускоренного режима, но, возможно, сейчас он не чувствовал опасности или все-таки колебался: не придет ли мстить за меня «сильная хозяйка»?

Его рука начала перемещаться к моей голове. Тысячу раз я потом вспоминал этот момент, и скажу все-таки: да, какую-то долю секунды я видел ее перемещение в воздухе над столом…

А потом из его груди выплеснулась кровь. Брызги ее упали мне на лицо – на нос, на нижнюю губу. Брызги ее упали мне на грудь. Брызги ее упали мне на шею и на плечи.

Брызги ее…

Фил вскрикнул и опрокинулся на траву вместе со стулом.

А «сынок» стоял надо мной, не шевелясь. Руки его бессильно повисли.

– Играться бу-удем?

Второй гейзер светящейся крови вырвался из его груди. Кровь залепила мне глаза. И я не увидел, нет, я только услышал, как рухнуло на землю громадное тело.

Паучиха бьет на четыре километра, а до строительного крана – меньше четырех…

Но больше полутора.

Мертвое тело осмотрел храбрый военный медик, который за очень большие деньги согласился на единственную ходку в Зону. Он вертел сверхсталкера так и этак, потом сказал веско:

– Летальный исход. Никаких признаков жизни.

Но мне всё же хотелось отрезать мертвецу голову. Не из научных соображений, как делал покойный Терех, нет. И не от коньячной одури. Мне, ребята, было просто страшно, до жути страшно, что вот это оживет.

Меня оно не убило по чистой случайности…

Толстый поинтересовался:

– Что делать с ним будем?

– Сопровождение оттащит к вертолету и погрузит.

– Нет, Тим, такого не произойдет, – раздался голос Клеща у меня за спиной.

Толстый и старший лейтенант Бекасов посмотрели на него с подозрением. В глазах у них читалось: «Этот-то что еще тут раскомандовался!»

А Клещ глянул на меня внимательно и сказал:

– Старший группы вам всё объяснит. В смысле, почему на большую землю тело вывозить нельзя.

– Товарищ военсталкер уже отдал нам прямо противоположный приказ! – начал заводиться Бекасов.

Ну еще нам тут подраться! Вот веселья-то будет – полные штаны. Ладно, разберемся.

– Отойдите, – приказал я им, – у товарища эксперта секретная информация. Остальным допуска не хватает.

Отошли. Недалеко, слава богу, – в аномалию без призора не вляпаются. Мы остались вдвоем.

Клещ долго смотрел на тело призрака, словно пытаясь на глазок определить, точно ли он мертв. Потом начал едва заметно шевелить губами.

– Спасибо тебе, Черный Сталкер, – пробормотал Клещ и сделал неловкую попытку перекреститься.

– Клещ, – удивился я, – ты ж из темных сталкеров. Ты же у них вообще был главным… А вы там, я читал, поклонялись Хозяевам Зоны, Черного Сталкера посылали подальше, а Христа в упор не видели. Та чего же ты…

Он ответил мне странным тоном, как равный равному:

– Не следует о подобных вещах говорить мимоходом.

А потом добавил:

– Старые тяжкие боги когда-то предали меня, и я решил отказаться от их покровительства в пользу отношений с молодыми легкими богами.

Он это серьезно говорил. Нет, правда, он это говорил на полном серьезе. И как говорил! Клещ-то… Да вы что! На дворе… а тут…

Я промолчал. Иногда лучше молчать, а то еще скажешь что-нибудь.

Клещ, не торопясь, вынул курево, поднес к нему зажигалку и принялся объяснять:

– Я давно освободился от общепринятых норм. Я сам себе хозяин и сам выбираю, с кем и какой заключать контракт. Но иногда во мне оживают вещи, относящиеся к какой-то иной жизни. Я делаю странные жесты. Я говорю странные слова. Что-то всплывает со дна моей души и заставляет вести себя необычным образом. Вот этот жест… Почему я пошел с тобой? Москвы мне жалко? Да. Но, может быть, дело в другом. Просто мое одиночество должно иметь пределы. И к настоящему моменту ты – главный его предел. Ты моя драгоценная придурь.

Это, вроде, на человеческом языке должно значить, что я его друг.

– Видишь ли, мои придури… они меня в этой жизни сто раз подводили. Меня продавали, меня чуть не убили, – притом люди, за которых я бы жизнь отдал… Отдал бы, не думая, не прикидывая ни хрена. И теперь я с этими придурями борюсь, я их в себе выжигаю, и очень скоро выжгу, сынок, до самого корня. Ты вот моя придурь. Но ты оказался полезной, доброй придурью.

– Ну спасибо, дядя, на добром слове.

Он будто бы и внимания не обратил на мою язвинку. Может, списал на хмель в башке.

– А теперь, Тим, ты мне должен. Не деньги. Гроши эти – мужичонкам на водчонку – мне должен ЦАЯ. С тебя взимается другая плата. Я уничтожу тело сверхсталкера, сожгу его, а ты с собой даже частички пепла не возьмешь. И хлопцам скажешь, мол, опасно. Мол, эксперт прав, тащить с собой – рискованно.

Правду сказать, – да, я ему должен. Я ему по гроб жизни должен. И… не чужой же он мне, этот упырь крапчатый. Я, конечно, заключил контракт с ЦАЯ, и по контракту мне бы надо мегаценную плоть призрака доставить Яковлеву. Но это – по контракту. А по совести… по совести я всё сделаю так, как хочет Клещ.

– Ладно. Только объясни, какого ляда?

Он, вроде, открыл рот, хотел что-то сказать, но смутился и только произнес:

– Подожди. Сейчас я…

Это Клещ-то смутился?! Легче у смерти косу отобрать, чем такого непрошибаемого типа сбить с панталыку.

Клещ стоял со своей Паучихой над телом сверхсталкера и смотрел на него с жалостью и недоумением. Взгляд его остановился не на груди призрака, страшно развороченной двумя попаданиями, а на лице. На глазах, по-моему. Сверхсталкер умер с открытыми глазами. В них застыло, кажется, удивление. Мне делают больно… почему же? за что?

– Что не так, Клещ? Он не оживет?

Мне ответили отрицательным покачиванием головы. Клещ сделал глубокую затяжку, заговорить он пока не мог.

– Ну а в чем дело тогда? Ты, вроде, не в своей тарелке…

И Клещ все-таки решился.

– Это ты точно сказал, салажонок. Мне как-то… не того. Это ведь сын моей семьи, моего братства. Я не хотел его, но мои мертвые братья выстрогали его без меня. Из того, что я уничтожил свою семью, вовсе не следует, что я перестал принадлежать ей. Не так. Нет. Отсюда не следует, что перестал быть ее частью. А значит, это и мой сын. Я никогда его не видел. Я его не знал. Теперь я его убил. Но это был мой единственный способ завести потомство… А я его уничтожил. Такие вот дела, хитрец.

Сильный человек, умный человек. В сущности, всех нас от смерти спасший человек. А есть в нем дырочка – бездетность, горькая и неисправимая, и ему больно. Разве не понимаю я его? очень даже понимаю. Потому что у меня тоже ребенка нет. И, выходит, я человек неполный, не вполне настоящий. С червоточинкой.

Но мне все-таки не так больно, как ему.

– Херня. Клещ. От первого до последнего слова.

Он посмотрел на меня, и в глазах у него читалось желание как следует вмазать. Но Клещ удержался. Знал, что просто так я трепать языком не стану – последуют объяснения.

А вот если толковых объяснений не поступит, Клещ не станет сдерживать себя, товарищи мы там или не товарищи…

– Клещ, самое главное тебе скажу: это не сын. Это изделие. Какая бы там у тебя ни была семья и тому подобное, но братья твои себя обманывали. С ними случилась очень древняя история, которая повторяется без конца. Как водится, люди возжелали того, что им не свойственно, а получив желаемое, создали то, что для них гибельно. Они создали страшную живую игрушку. При чем здесь потомство…

– Я гляжу, ты еще не всё сказал. И меня пока ни в чем не убедил. Разве что достал не по делу.

Ладно, есть у меня кое-что и на второе. Кушай, брат.

– Клещ… давай начистоту: твои братья имели все возможности обзавестись нормальным ребенком, но струсили. И ты имеешь такую возможность, только… не знаю, что с тобой. Должно быть, тоже боишься. Можно ведь взять дитя из приюта? И они могли, и ты можешь. Только с ним возиться надо, обременять себя. Он болеет, он хулиганит, он не слушается. Его требуется защищать. Они вырезали вместо такого вот обычного ребенка могучего, послушного, ни от каких болезней не страдающего буратинчика. Им понадобилось нечеловеческое, поскольку со всем человеческим – столько возни! Какой это сын?!

Тут я завелся, схватил Клеща за локоть и принялся орать:

– Какой, на хрен, это сын?! А?! Да это эрзац! Ни любви от него, ни радости, одни только сплошные удобства!

Всё, вдарил по извилинам коньяк. Покоричневело серое вещество, здравствуй, радость освобождения от ума!

Говорила мне бабушка: «Кто пьян да умен, тот все равно алкаш». Или что-то другое, но по смыслу близко.

– Э, э, – спокойно отвечает мне Клещ, освобождая локоть, – ясно мне. Всё мне ясно. Одно не ясно: ты-то чего с бабой своей без малого три года женат, а приплода нет? – Лицо свое к моему приблизил и спросил вполголоса: – Боишься?

Я сказал ему честно, взгляд в землю уперев:

– Боюсь. Но, думаю, всё равно это у нас будет.

– Так или иначе?

– Так или иначе.

Он в последний раз затянулся, кинул бычок на асфальт и раздавил его.

– Может, ты и прав, Тим. Ты даже скорее всего прав. Да. Но ты для головы моей прав, а душа моя говорит мне: вот последний остаток твоей дурацкой семьи, старик, не дай его раскромсать скальпелями, пусть упокоится в огне. Скажи мне… ты же спец, ты же чокнулся на своих молитвах… скажи мне, куда он уйдет? Как за него просить?

Я ответил ему честно:

– Не знаю, Клещ, куда его сумеречная душа направится. Обнадеживать не стану. А просить… наверное, как за человека. Ведь оно… он… когда-то был человеком.

Клещ кивнул и отправился за бензином. К тому времени, когда он вернулся, я уже успел наплести Бекасову с три короба о возможности взрывной регенерации, оживления и нового боя прямо в вертолете, над землей, – всем на гибель. Потом сообразил, какой дурью занимаюсь, и попросту сказал: новый приказ – уничтожить. Займется эксперт. Всё ясно?

Издалека я наблюдал, как странный мой приятель, переходное звено от человека к нелюди, последняя ступень на нашей стороне, палит чудовищное порождение своего братства. Клещ стоял спиной к нам, утопая в дыму и не обращая внимания на дым. Он не отводил взгляда от мертвой плоти, которую медленно пожирал огонь. И чудилось мне: я вижу титана из древнегреческого мифа. Титан живет по своим законам. Мы понятны ему, а он нам – нет, ведь он далековато стоит от нас и слишком много древней тьмы прячется в складках его одежд… Подвиги его совершаются с приложением такой силы, что реальность, окружающая его, натягивается до предела и вот-вот лопнет. А сам он как будто стоит при дверях нашего мира, спокойного и светлого мира людей, колеблясь – войти или нет, войти или нет? Ноги его тонут в грунте по щиколотку, почва мешает сделать шаг. Тяжело сырой земле, привыкшей к бремени наших легких тел, носить такую тяжесть. Отвыкла… с незапамятных времен.

Но все-таки он еще может сделать этот шаг.

– Завтра мы займемся выкорчевыванием, сжиганием, искоренением и прочей инквизицией, – говорю я Клещу, забираясь в вертолет. – А сегодня надо отоспаться. Ты как насчет завтра? С нами?

Молчит Клещ, не отвечает. Так он делает всегда, когда не хочет врать, но считает неудобным говорить правду. То есть, хватит с него приключений, пора возвращаться к коньяку?

В нашем вертолете – он, я, Толстый, врач и раненый сержант. Не могу смотреть на рожу Фила. Когда доволокли его до вертолетов, он напоследок сказал: «Всё ты у меня отобрал, щенок. Ничего не оставил. Ни дела моего, ни имущества, ни свободы моей. Только сам я тебе не достанусь, не мечтай. Я от тебя убегу. Я у тебя сквозь пальцы просочусь. Я улечу, и ты меня не догонишь… никогда. Разве только в аду встретимся и посчитаемся». Я у него спросил: «Дядя, на чем же ты от меня улететь собираешься?» А он принялся ржать и ржал до икоты, чуть не до судорог. Потом сказал: «Да хоть на ветерке. Тут, в Зоне, все ветерки – мои хорошие знакомые». Нет, ребята, рожу эту видеть не могу! Отправил на другой «камов» под конвоем Бекасова с тремя спецназовцами. Дважды раненному я еще велел наручники защелкнуть, имел бы в запасе наножники, так и они бы в ход пошли. Больно ловок.

Поднимаемся. Зелено-белое древнее Коломенское уходит, уходит от меня. Раньше я любил тут бывать. Славное место.

Клещ поворачивается к Толстому:

– Знаешь, брат, старую сталкерскую присказку, которую говорят, когда из Зоны выходят и вроде как всё уже, смерть с косой на пятки не наступает?

– Скажи. Тогда и узнаю.

– Запоминай. Тут надо слово в слово, таков обычай… Запоминаешь?

– Давай.

– Живой. Отпустила Зона. Отпустила, поганка. Подлая. Живой. Очкарикам этого не по…

Вдруг доктор принимается кричать. Он орет нечто неразборчивое, какую-то матерную скороговорку. Одной рукой схватился за подбородок, другой отчаянно показывает на какую-то хрень за бортом.

Наш пилот закладывает крутой вираж, Толстый падает на пол, я приникаю к иллюминатору.

Дикий рев вылетает у меня из груди:

– Не приближаться! Не приближаться-а-а-а!

Второй «камов» лежит на асфальте, распластанный в лепешку, словно жук, на которого наступили каблуком. Из него идет черный дым, и что-то там без конца рвется, рвется, рвется…

В последний момент мы резко забираем в сторону. Толстый баюкает ушибленную руку, сержант стонет, доктор в ужасе молчит.

– Она все-таки забрала с нас отступное. Как видно, мы слишком много взяли сегодня… – вполголоса говорит Клещ. Из-за шума винтов только я и слышу его, остальные слишком далеко.

– На какой высоте мы летели? – спрашиваю у пилота.

– Набрали триста метров… Что делать, товарищ военсталкер?

– Ничего… теперь уже ничего. Мертвых не спасешь. Курс – к ближайшей точке Периметра.

На высоту триста метров не поднимается ни один гравиконцентрат. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. А вертушку раздавила именно «комариная плешь», не что-нибудь другое. Уж их-то я навидался, не ошибусь.

Как же мы оплошали? Чем он их взял, проклятый суицидник – раненый, в наручниках, – четырех здоровенных парней из спецназа? Какой он там поймал ветерок?

– Моя ошибка, – говорит Клещ, – я его обыскивал.

– Но как? То есть… не понимаю…

– Ключик у тебя один есть… смекаешь?

– Ну… ключик. «Дедушкин табак».

– А чтобы вызвать «комариную плешь», нужна штучка поменьше. Совсем маленькая. Настолько маленькая, что можно ее вмонтировать, например, в капсулу молочного стекла, которая по форме и размерам будет как коренной зуб. Не отличить. Если ее раздавить, то выйдет худосочный «грави», всего-то на двадцать секунд. Но парням его хватило.

Дальше мы летели в полном молчании.

А когда приземлились на территории ЦАЯ, когда доктор побежал за носилками, за санитарами, когда мы повыскакивали наружу, когда винты остановили свой бег, Толстый сказал:

– Эй, подождите! Постойте. Теперь-то… все-таки… отпустила Зона. Отпустила, поганка…

И улыбнулся.

Я пожал ему руку. И Клещ пожал. Ведь мы и впрямь живы. Мы живы. Столько раз могли гробануться, а выбрались живешеньки! Дело сделали… только очень дорого всё вышло. Смертельно дорого.

– Костя… передай от меня привет своей бабе.

– А ты – своей.

Я съездил к Катьке. На сей раз ничего у нас не было. Столько смерти, столько крови! Разве можно всё это тащить под одеяло…

Пото́м. Обязательно. Чуть погодя, может, через день или два. Но только не сегодня.

Я сидел на ее кровати и силился вспомнить лица Степана, Тереха, Бражникова, Бекасова, восьми спецназовцев, даже Тощего – тоже ведь человек. Мог я их вытащить, или нет? Хотя бы кого-то? Я рассказывал о них Кате всё, что мог извлечь из памяти. А она сжимала мои ладони своими, говорила правильные, хорошие слова, улыбалась.

От ее рук мне стало чуть теплее.

В невыносимую рань меня подняли с койки в общежитии ЦАЯ по тревоге.

– К Яковлеву. Срочно! – передал по телефону дежурный офицер.

…Там было много народу. Люди взволнованно гудели, переговаривались, не соблюдая чинов.

– Господа, коллеги, товарищи офицеры, – начал академик, – у нас два чрезвычайных происшествия. Во-первых, контрактник, известный кое-кому из здесь сидящих как Клещ, явился с ранцевым огнеметом и другими технологическими приспособлениями в место близ платформы Перловская, где, по нашим данным, находился склад артефактов, а также искусственно устроенный «сад аномалий». Там он убил двух матерых сталкеров из команды барыги Фила, подверг объект полной зачистке и скрылся в неизвестном направлении.

С мест посыпались вопросы: «Как? Без санкций? Без поддержки? Что он себе позволяет? Уголовщина! Артефакты могли представлять ценность… научную… Надо разбираться всерьез…»

Смотри-ка, вот почему Клещ не соглашался идти на «инквизицию» завтра. Ему всё подавай сегодня! А завтра… любое завтра можно похоронить в согласованиях.

Молодец, Клещ! И в жопу санкции.

– А вот на то, чтобы «разбираться всерьез», как товарищ подполковник предлагает, у нас нет ни времени, ни сил, – продолжил Яковлев. – Нам остается лишь мысленно поблагодарить Клеща и надолго забыть о нем. Перехожу к во-вторых: час назад по границам Зоны произошел локальный харм, сопровождавшийся обильным выбросом. За Периметр вышли три больших «языка» Зоны, наполненные свежими, активными аномалиями и мутантной фауной – в районе Химок, Малина и Баковки. Полагаю, если бы не самовольные действия Клеща, мы столкнулись бы с еще одним «языком» – у Перловки. Административные органы заняты мерами по эвакуации. Нам надо спешно разработать план действий…

Когда все разошлись, Михайлов сказал мне:

– Пойдемте… надо поговорить.

Мы вышли на плац, где в это время очередной проводник тиранил очередную группу, пытаясь довести ее до состояния, в котором она выполнит задачу и вернется без потерь. На худой конец, не вся ляжет.

Михайлов слегка прихрамывал. За тот административно-командный эпизод на даче Фила он, кажется, не держал на меня зла. Я давно его знаю, и если бы профессор сердился, я бы сразу понял.

– Тимофей Дмитриевич, – обратился ко мне профессор официально, – сейчас для нас обоих настанет кромешный ад. Но у меня есть желание добавить в этот ад капельку рая. Правда, оная капелька будет стоить вам бессонных ночей. Что поделаешь, в науке чего-то добиваются только фанатики… Короче говоря, последнее время вы слишком много ходили в Зону и слишком мало работали по своей прямой специальности, то есть занимались научным трудом. Вы слишком много выживали, у вас не хватало времени, чтобы просто жить, а это абсолютно недопустимо. Ходить в Зону вы все равно будете, правда, не столь часто, – я уж постараюсь. Остальное время станете делить между тремя предметами. Первый это, разумеется, ваша драгоценная супруга. Второй – диссертация. Вы закончите над ней работу в ближайшие четыре месяца, иначе мне придется вас убить, и я выберу для этого максимально унизительный и позорный способ. И последнее… я предлагаю вам совместно со мной написать монографию. О «Союзе сталкеров». Организация в истории Зоны исключительно важная и сыгравшая зловещую, трагическую роль, не так ли? Блистательный пример возникновения крупного неформального коллектива, получившего особого рода власть над обществом…

– Притом власть, которой никто не добивался и которую можно при случае…

– …вновь обрести. Иными словами, механизм воспроизводства представи́м.

– У нас есть неплохая источниковая база. То, что осталось от Лодочника, плюс наши собственные наработки.

– Я бы не забыл о возможности интервью с осведомленными лицами…

– …а Яковлев, возможно, допустит нас к архивным фондам…

– …и базам персональных данных. Как мы его назовем, это исследование?

– Э-э… зависит от того, берем мы один только «Союз сталкеров» или намечаем тему шире, сравниваем с действующими кланами…

– Согласен. Давайте прямо сейчас и прикинем…

Эпилог

Год с лишком мы работали как сумасшедшие. Похоронили полсотни хороших ребят. Едва успевали пройти санобработку перед новой ходкой. Тихо пристрелили двух крупных чиновников и одного полковника МВД, крышевавших торговлю артефактами Несчастный случай, ребята. И еще один, и еще. Они слишком близко подошли к Зоне, и Зона их забрала.

Но… не было надежды.

А потом появился просвет. Химкинский протуберанец Зоны ликвидировали вчистую. И Баковский. Серебряный бор, Сокольники и весь Запад московский аж по Ваганьковское кладбище отбили у Зоны для людей.

Ничего, мы очень крепкий народ, ребята. Мы ордынское иго вынесли. Мы Смуту пережили. Мы в Великой Отечественной победили. Мне кажется, если бы нас оптом заперли в преисподней, мы бы прорвались наружу и никакие бесы нам не помешали бы. Мы всё переживем, мы отовсюду выкарабкаемся. Мы двужильные. Нас Бог не оставит. Что нам Зона?! Русские против Зоны – кто кого? Я бы, правду сказать, на Зону не поставил бы.

Мы с Катькой купили новый большой дом – из тех шикарных особняков, которые были брошены трусливыми хозяевами. Им страшно жить под боком у Зоны, а нам – привычно. Не па́рит. Зато и взяли с нас раз в двадцать дешевле, чем запросили бы до катастрофы.

Я получил ученую степень через полтора года, но это ерунда. Мы с Михайловым написали монографию, и это гораздо важнее.

Супруга моя перестала ходить в Зону. Ей, знаете ли, теперь очень неудобно ходить в Зону. Я ей говорю: отлично, и больше ни ногой. А она смотрит хитро и, кажется, затевает когда-нибудь еще разок… Ей волю дай, так она бы Зону сберегла, лишь бы у нее сохранилась возможность раз в год совершать туда визитацию. Какая же у меня егоза под боком!

Но в главном я свою жену переспорил.

У нее родилась девочка. Я назвал ее Катей, а жена почему-то слова поперек не вставила. Катя Катевна…

Маленькая, до смерти шумная девочка. Спать она не дает совершенно. Волосики беленькие, кричалка неугомонная.

Ни одного отклонения. Сколько у нас ходок на двоих? Сколько мы всякой дряни натрогались, надышались?

А она – здоровенькая.

Если кто не понял, это чудо, ребята…

Content

Дмитрий Володихин
Новая Зона. Тихое вторжение

Пролог

Часть 1 Раздача карт

Глава 1 Раб Зоны

Глава 2 Зачет по артефактам

Глава 3 Ключевой вопрос

Глава 4 Зачет по аномалиям

Глава 5 Маленькая девочка вернулась из Зоны

Часть 2 Игра

Глава 6 Прекрасная незнакомка

Глава 7 Аромат Зоны

Глава 8 «Ведьмин студень»

Глава 9 «Железное мыло»

Глава 10 Сокровище мертвецов

Глава 11 О чистоте чувств

Глава 12 Пятнистый

Часть 3 Подсчет проигрыша

Глава 13 Между профессором и академиком

Глава 14 Экстремальный туризм

Глава 15 Дитя темных сталкеров

Глава 16 Охота на охотников

Глава 17 Приманка

Эпилог