Рэнд Айн

Романтический манифест

Романтический манифест

Философия литературы

Перевод с английского

Ayn Rand

The Romantic Manifesto

A Philosophy of Literature

A Signet Book

Переводчики М. Суханова, Я. Токарева

Редактор М. Суханова Рэнд А.

Романтический манифест: Философия литературы / Айн Рэнд ; Пер. с англ. — М. : Альпина Паблишер, 2011. — 199 с.

© The Objectivist Inc., 1966, 1968, 1969

© The Objectivist Newsletter Inc., 1962, 1963 , 1965

© Bantam Books Inc., 1962

© The Objectivist Inc., 1971

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина», 2011 Издано при содействии Curtis

ISBN 978-5-9614-1556-8 (рус.) Brown и Литературного агентства

ISBN 0451147952 (англ.) «Синопсис»

Введение

Толковый словарь определяет «манифест» как «публичное заявление о намерениях, мнении, целях или мотивах, например, со стороны государства, суверенного правителя или организации»[1].

Поэтому сразу оговорюсь: данный манифест написан не от имени организации или движения. Я представляю только саму себя. Романтизм как течение сегодня не существует, если же он появится в искусстве будущего, это произойдет не без помощи моей книги.

По моему убеждению, «намерения, мнение, цели или мотивы» не должны формулироваться без обоснования, то есть указания на реальные причины их возникновения. Поэтому собственно манифест — заявление о моих личных целях, мотивах и прочем — находится в конце книги, после изложения теоретических основ, дающих мне право именно на такие цели и мотивы. Он составляет содержание главы 11, «Для чего я пишу» и отчасти главы 10, «Предисловие к роману “Девяносто третий год” ».

Я не стану рекомендовать свою книгу тем, кому чувство говорит, что искусство лежит вне владений разума. Те же, кто знает, что нет вещей, недосягаемых для разума, найдут на следующих страницах обоснование рационалистической эстетики. Именно отсутствию такого обоснования мы обязаны нынешней нелепой до неприличия деградацией искусства. Цитируя главу 6, «крах романтизма в эстетике, подобно краху индивидуализма в этике или капитализма в политике, стал возможен из-за философского дефолта. <...> Во всех трех случаях природу затронутых ценностей никогда явно не определяли. Люди спорили о второстепенном и уничтожали ценности, не зная, что они теряют и почему».

Что касается романтизма, то мне часто приходило в голову, что я служу мостом между неопознанным прошлым и будущим. В детстве мне пусть недолго, но довелось дышать самой лучезарной за всю историю человечества культурной атмосферой (которая была достижением западной, а не русской культуры), на меня упал отблеск мира, существовавшего до Первой мировой войны. Столь могучее пламя не может погаснуть в одночасье: даже при советском режиме, когда я училась в школе, театры ставили такие пьесы, как «Рюи Блаз» Гюго или «Дон Карлос» Шиллера, и эти спектакли были не исторической реконструкцией, а частью живого сценического искусства того периода. Они отвечали интеллектуальному уровню и стандартам общества. Всякий, кто хоть раз соприкоснулся с этой разновидностью искусства — и, более широко, с обстановкой, в которой возможно такое искусство, — никогда не удовлетворится меньшим.

Я должна подчеркнуть, что не говорю сейчас о конкретных культурных явлениях, политике или публицистике, — меня интересует только «ощущение жизни» той эпохи. Искусство тогда производило впечатление всепоглощающей интеллектуальной свободы, глубины (то есть понимания фундаментальных проблем), требовательных стандартов, неисчерпаемой оригинальности, неограниченных возможностей, но прежде всего — бесконечного уважения к человеку. В атмосфере бытия (которую именно тогда уничтожали философские школы и политические системы Европы) все еще присутствовала невероятная для нынешних дней благожелательность, люди относились друг к другу и к жизни в целом с улыбкой, доверием и добротой.

Очень многие говорили и писали, что атмосфера западного мира до Первой мировой войны непередаваема — невозможно объяснить тому, кто ее не застал, чем тогда жили люди. Я удивлялась, как можно было знать это и все же отказаться от этого, пока не понаблюдала за представителями своего и предыдущего поколений более пристально. В результате я поняла, что они отвергли ту культуру, а заодно с ней — все, ради чего стоит жить: убеждения, цели, ценности, будущее. Это были оболочки людей, опустошенные и озлобленные, способные лишь время от времени вздыхать о безнадежности жизни.

Но как ни чудовищно было совершенное ими духовное предательство, они все же не могли принять клоаку современной культуры, ибо когда-то видели более высокую и благородную возможность. Не умея или не желая понять, что ее уничтожило, эти люди проклинали мир, призывали человечество вернуться к лишенным смысла догмам религии, традиции и т. п. или просто молчали. Не в силах ни подавить свое ощущение жизни, ни бороться за него, они нашли «простой» выход в отказе от ценностей как таковых. «Бороться» в данном случае означает «думать». До сих пор я поражаюсь тому, как упорно люди цепляются за свои пороки и как легко отступаются от всего, что считают благом.

Отступничество — не моя епархия. Если я вижу, что благо для людей возможно, но исчезает, мне мало объяснения, что, мол, «такова мировая тенденция». Я спрашиваю: почему? Что вызвало к жизни такую тенденцию? Кто или что определяет мировые тенденции? (Ответ на последний вопрос: философия.)

Прогресс человечества происходит не прямо и не автоматически, этот путь труден и извилист, временами он уводит далеко в сторону или поворачивает назад, в косную тьму иррационализма. Своим движением вперед человечество обязано людяммостам, способным охватить умом достижения некоторой эпохи, передать их через годы и века и нести дальше. Замечательный пример такого человека — Фома Аквинский: он стал мостом, перекинутым от Аристотеля к эпохе Возрождения через позорный регресс Средневековья.

Если говорить только о модели, не предполагая сравнения конкретных деятелей, то я — тоже такой мост. Я соединяю эстетические достижения девятнадцатого века с умами, стремящимися к их открытию, где бы и когда бы эти умы ни существовали.

Нынешние молодые люди не в состоянии понять реальность, в которой потенциал человека был выше, чем сегодня, и осмыслить масштаб сделанного тогда в сфере рациональной (или полурациональной) культуры. Но я видела эту культуру. Я знаю, что она существовала на самом деле, что она возможна. Это-то свое знание я и хочу донести до людей — через краткий промежуток длиной меньше века, — прежде чем окончательно опустится завеса варварства (если она опустится) и последняя память о величии человека исчезнет в новом Средневековье.

Я поставила себе задачу выяснить, благодаря чему стало возможным существование романтизма, величайшего достижения в истории искусства, и что его уничтожило. Оказалось, что романтизму — как и многому другому, включая философию, — нанесли поражение его собственные представители и что он никогда — даже в эпоху своего расцвета — не был должным образом узнан и признан. Индивидуальность романтизма — то, что я стремлюсь передать будущему.

Сегодня тела, добровольно позволившие лишить себя мозгов и глаз, дергаются и кривляются на зловонных подмостках, выполняя древние ритуалы изгнания страхов, — таких ритуалов можно купить дюжину на пятак где-нибудь в джунглях, — а трясущиеся шаманы называют это «искусством». Но я не готова сдаться и оставить мир на расправу тем и другим.

У наших дней нет искусства и нет будущего. В контексте прогресса будущее — это дверь, открытая только для тех, кто не отказался от своего дара познания; через нее нет прохода для мистиков, хиппи, наркоманов, приверженцев первобытных ритуалов — для всех тех, кто низводит себя на полуживотный, полусознательный, сенсорный уровень понимания действительности.

Случится ли в наши дни эстетический ренессанс? Не знаю. Зато точно знаю, что всякий, кто борется за будущее, уже живет в нем сегодня.

Все эссе в этой книге, за одним исключением, были впервые опубликованы в моем журнале The Objectivist (ранее The Objectiv ist Newsletter). Даты в конце эссе соответствуют конкретным номерам журнала. Исключение составляет «Предисловие к роману “Девяносто третий год”»; это сокращенная редакция предисловия, написанного мною для нового издания романа Виктора Гюго «Девяносто третий год» в переводе Лоуэлла Бэра, которое было выпущено в 1962 г. издательством Bantam Books, Inc.

Айн Рэнд Нью-Йорк, июнь 1969 г.

1. Психоэпистемология искусства

Положение искусства на шкале человеческого знания, быть может, самый красноречивый симптом диспропорции в развитии разных его ветвей. Гигантская пропасть разделяет прогресс физических наук и стагнацию (а в последнее время — регресс) сферы гуманитарных знаний.

В физических наук ах до сих пор сохраняют главенствующие позиции остатки рационалистической эпистемологии (которая стремительно уничтожается), в то время как гуманитарные дисциплины практически полностью отданы на откуп примитивной эпистемологии мистицизма. Физика достигла уровня, где человек в состоянии изучать субатомные частицы и межпланетное пространство, а такое явление как искусство остается тайной: мы ничего или почти ничего не знаем о его природе и функции в жизни человека, об истоках той огромной силы, с которой оно воздействует на нашу психику. А ведь для большинства людей искусство значимо глубоко и лично, и оно присутствовало во всех известных цивилизациях задолго до изобретения письменности, постоянно сопровождая человечество еще с доисторической эпохи.

При том, что в других отраслях знания люди отказались от привычки обращаться по любому поводу к мистическим оракулам, чьим фирменным стилем была невразумительность, в области эстетики эта практика полностью осталась в силе и сегодня предстает перед нами со всей возможной наглядностью. Первобытные люди принимали явления природы как данность, как первичную сущность, не сводимую ни к чему другому, не допускающую сомнений и не подлежащую анализу, как исключительные владения непознаваемых демонов. И точно так же современные эпистемологические дикари принимают как данность и первичную сущность искусства. Для них это область, где безраздельно правят непознаваемые демоны особого вида — их эмоции. Единственное отличие заключается в том, что доисторические дикари заблуждались искренне.

Один из самых мрачных памятников альтруизму — это навязываемая человеку культурой самоотверженность, его готовность жить с собой как с чужим, игнорировать и подавлять личные (не социальные) потребности собственной души, убегать от этих потребностей, знать меньше всего о том, что наиболее значимо. В результате главнейшие человеческие ценности оказываются ввергнутыми в подземелье бессильного субъективизма, а жизнь — в ужасную пустыню хронической вины.

Пренебрежительное отношение к научному исследованию искусства сохраняется именно потому, что искусство не социально. (Это еще одно проявление бесчеловечности альтруизма, его грубого безразличия к наиболее глубоким потребностям человека — реальной человеческой личности; бесчеловечности любой этической теории, рассматривающей нравственные ценности как чисто социальную сущность.) Искусство относится к не социализируемому аспекту действительности, универсальному (то есть применимому ко всем людям), но не коллективному, — к природе человеческого сознания.

Один из отличительных признаков произведения искусства (включая литературу) — то, что оно не служит практической, материальной цели, а является самоцелью; оно предназначено только для созерцания и размышления, и удовольствие от этого процесса такое сильное и глубоко личное, что произведение воспринимается как самодостаточная и не нуждающаяся в оправдании первичная сущность. Это ощущение часто заставляет людей наотрез отказываться от любых предложений о том, чтобы проанализировать то или иное произведение, — такие предложения кажутся им посягательством на их собственное «я», на глубинную суть их естества.

Никакое человеческое чувство не беспричинно, и это распространяется на сильные чувства, связанные с искусством: они тоже не могут быть беспричинными, ни к чему не сводимыми и не связанными с источником эмоций (и ценностей) — жизненно необходимыми потребностями живого существа. У искусства есть назначение, и оно служит некой потребности человека, только не материальной — это потребность нашего сознания. Искусство неразрывно связано с выживанием, но не физическим — оно нужно для сохранения и выживания разума, без чего не может существовать тело.

Искусство проистекает из концептуального характера человеческого познания, из того факта, что люди приобретают знания и управляют своими поступками, основываясь не на единичных впечатлениях, а на абстракциях.

Чтобы понять природу и функцию искусства, необходимо понимать природу и функцию абстрактных понятий — концептов.

Концепт — это мысленное соединение (интеграция) двух или более единиц, изолированных друг от друга посредством абстрагирования и объединенных с помощью специфического определения. Организуя материал своих впечатлений (перцептов) в концепты, а эти концепты — в концепты следующего уровня абстракции, человек в состоянии воспринять, удержать в памяти, идентифицировать и интегрировать неограниченный объем знаний, простирающихся далеко за пределы непосредственно воспринимаемых реалий любого заданного конкретного момента.

Концепты позволяют человеку постоянно держать в фокусе своего сознательного восприятия намного больше объектов, чем он мог бы воспринять непосредственно. Диапазон перцептуального восприятия ограничен: наш мозг способен работать одновременно лишь с небольшим числом перцептов. Мы можем зримо представить себе четыре-пять объектов — к примеру, пять деревьев — но не сотню деревьев и не расстояние в десять световых лет. Лишь понятийное мышление дает нам возможность оперировать такого рода знаниями.

Для удержания концептов в памяти нам служит язык. За изъятием имен собственных каждому используемому нами слову соответствует концепт, представляющий неограниченное количество конкретных сущностей такого-то рода. Концепт — как математический ряд конкретно определенных единиц, расходящийся в обоих направлениях, открытый с обоих концов и включающий все элементы некоторого типа. Например, концепт «человек» включает всех людей, которые живут сейчас, когда-либо жили или будут жить, — такое количество людей, что невозможно было бы всех их восприня ть визуально, не говоря уже о том, чтобы их изучать или что-либо о них узнавать.

Язык — это код из аудиовизуальных символов, выполняющий психоэпистемологическую функцию преобразования абстракций в конкретные сущности, или, точнее, в психоэпистемологический эквивалент этих сущностей, в обозримое количество конкретных единиц.

(Психоэпистемология — это исследование когнитивных процессов с точки зрения взаимодействия между сознанием человека и автоматическими функциями его подсознания.)

Подумаем о том, какой гигантский объем концептуальной интеграции участвует в каждом предложении, — неважно, произносится ли оно в разговоре с ребенком или в ученой беседе. Подумаем о длинной цепочке абстракций, которая начинается от простых, прямых определений и поднимается на все более и более высокие уровни обобщения, формируя столь сложную иерархическую структуру знания, что с ней не справится ни один электронный компьютер. Именно такие цепочки служат человеку для приобретения и хранения знаний об окружающей действительности.

Но это — лишь одна часть психоэпистемо логической задачи, решаемой человеком, и она сравнительно проста. Есть и другая часть, которая еще сложнее. Она заключается в применении человеком собственных знаний, то есть оценке фактов действительности, выборе целей и поведении, соответствующем этому выбору. Для осуществления всего этого необходима вторая понятийная цепочка, производная от первой и зависимая от нее, но тем не менее отдельная и в некотором смысле более сложная — цепочка нормативных абстракций.

В то время как посредством когнитивных абстракций мы идентифицируем факты действительности, нормативные служат нам для оценки фактов, предписывая тем самым некоторый выбор ценностей и линию поведения. Когнитивные абстракции относятся к тому, что есть, нормативные — к тому, что должно быть ( в областях, открытых человеку для выбора ).

Этика, нормативное учение, основана на двух когнитивных ветвях философии — метафизике и эпистемологии. Чтобы предписать человеку, что ему делать, нужно сначала знать, что он собой представляет и где находится, то есть какова его природа (включая средства познания) и какова природа вселенной, в которой он действует. (В данном контексте не имеет значения, истинна или ложна метафизическая основа системы этики; если она ложна, ошибка сделает этику неприменимой. Нас же интересует только связь этики и метафизики.)

Постижима ли вселенная для человека или непостижима и непознаваема? Может ли человек найти счастье на земле или обречен на горе и отчаяние? Есть ли у него свобода выбора, в состоянии ли он самостоятельно ставить себе цели и достигать их, управляя ходом своей жизни, или он — беспомощная игрушка не подвластных ему сил, полностью определяющих его судьбу? Каков человек по природе, добр или зол, и, соответственно, следует ли его ценить или презирать? Все это — метафизические вопросы, но ответы на них определяют тот тип этики, который человек примет и станет применять: именно здесь метафизика и этика связываются между собой. Хотя метафизика как таковая не относится к нормативным дисциплинам, ответы на вопросы данной категории предполагают, что человеческое сознание способно к построению метафизических оценочных суждений — основе всех наших моральных ценностей.

Сознательно или подсознательно, явно или неявно, человек понимает, что ему нужно всеобъемлющее представление о бытии, чтобы формировать свои ценности, выбирать себе цели, строить планы на будущее, поддерживать цельность и связность собственной жизни. Ему также ясно, что его метафизические оценочные суждения присутствуют в каждом мгновении его жизни, в каждом его выборе, решении и поступке.

Метафизика — наука о фундаментальной природе действительности — работает с самыми широкими абстракциями человеческого сознания, охватывая, таким образом, все конкретные предметы и события, с которыми когда-либо сталкивался индивид. Этот комплекс знаний столь огромен, а понятийная цепочка столь длинна, что человеку не под силу непосредственно держать их целиком в фокусе внимания. И все же он в этом нуждается — чтобы руководить своими поступками, ему необходима способность осознанно фокусироваться на метафизических абстракциях во всей их полноте.

Такой способностью его наделяет искусство.

Искусство — это избирательное воссоздание действительности в соответствии с метафизическими оценочными суждениями художника.

Посредством избирательного воссоздания искусство выделяет и интегрирует те аспекты действительности, которые представляют фундаментальный взгляд человека на себя самого и собственное бытие. Из бесчисленного множества конкретных предметов и явлений, из отдельных, никак не упорядоченных и на первый взгляд противоречащих друг другу атрибутов художник выделяет вещи, которые считает метафизически значимыми, и интегрирует их в отдельный новый конкретный объект, представляющий воплощенную абстракцию.

Рассмотрим, например, две скульптуры, изображающие человека: в первом случае — в виде греческого бога, во втором — в виде деформированного средневекового чудища. Обе они — метафизические оценки человека, отображающие взгляд художника на человеческую природу, конкретные воплощения философии соответствующих культур.

Искусство — это конкретизация метафизики. Искусство переносит концепты на уровень чувственного восприятия, делая возможным их непосредственное постижение, так, как если бы они были перцептами.

Именно в этом заключается психоэпистемологическая функция искусства, такова причина, по которой оно столь важно в жизни человека (и суть объективистской эстетики).

Как и язык, переводящий абстракции в психоэпистемологич еский эквивалент конкретных объектов — обозримое количество специальных единиц, — искусство преобразует метафизические абстракции в эквивалент конкретных объектов — особые сущности, доступные непосредственному восприятию. Слова «искусство — это универсальный язык» — вовсе не пустая метафора, они верны буквально, в смысле психоэпистемологической функции, исполняемой искусством.

Заметим, что в истории человечества искусство начиналось как придаток (и часто монополия) религии. Религия была примитивной формой философии — она снабжала людей общей картиной мира. Обратите внимание — искусство в таких примитивных культурах представляло собой конкретизацию метафизических и этических абстракций соответствующей религии.

Очень хорошей иллюстрацией психоэпистемологического процесса в искусстве может служить один аспект одного конкретного искусства — создание литературного образа. Человеческий характер — со всеми его бесчисленными возможностями, добродетелями, пороками, непоследовательностью и противоречиями — настолько сложен, что самая большая загадка для человека — он сам. Очень сложно изолировать и интегрировать черты характера даже в чисто когнитивные абстракции, дабы держать их в голове, стараясь понять встреченного тобой человека.

Теперь рассмотрим образ Бэббита из одноименного романа Синклера Льюиса. Он конкретизирует абстракцию, охватывающую бесчисленное множество наблюдений и оценок, объектами которых были бесчисленные свойства бесчисленного множества людей определенного типа. Льюис изолировал существенные черты их характеров и интегрировал эти черты в конкретную форму одного-единственного персонажа. Если сказать о ком-нибудь: «Он — Бэббит», короткая фраза вберет в себя весь огромный комплекс свойств, которыми автор наделил своего героя.

С переходом к нормативным абстракциям — к задаче определения нравственных принципов и отображения того, каким должен быть человек, — необходимый психоэпистемологический процесс становится еще сложнее. Выполнение самой задачи требует многих лет работы, а результат практически невозможно передать другим людям без помощи искусства. Философский трактат, содержащий исчерпывающие определения нравственных ценностей и длинный список добродетелей, которые следует практиковать, не позволит сообщить главное — каким следует быть идеальному человеку и как он должен поступать: никакой ум не справится с такой огромной массой абстракций. «Справиться» здесь означает перевести абстракции в представляющие их конкретные объекты, доступные для чувственного восприятия (то есть вновь связать их с действительностью), и сознательно удерживать все это вместе в фокусе внимания. Не существует способа объединить такого рода комплекс, иначе как создав образ реального человека — интегрированную конкретизацию, проливающую свет на теорию и делающую ее доступной для понимания.

Отсюда бесплодная скука и бессодержательность великого множества теоретических споров об этике и часто встречающееся неприязненное отношение к ним: нравственные принципы остаются в сознании людей парящими в пустоте абстракциями. Человеку навязывают цель, недоступную пониманию, и предлагают перекроить собственную душу по этому образу, взваливая на него бремя не поддающейся определению моральной вины. Искусство — незаменимое средство для передачи нравственного идеала.

Заметьте: во всякой религии есть мифология — драматизированная конкретизация ее морального кодекса, воплощенная в образах персонажей — ее высшего продукта. (То, что одни персонажи убедительнее других, определяется степенью рациональности или иррациональности представляемой ими этической теории.)

Это не означает, что искусство выступает как замена философской мысли: не имея концептуальной этической теории, художник не мог бы конкретизировать идеал, воплотив его в конкретном образе. Но без помощи искусства этика не выходит за пределы теоретического конструирования: действующую модель строит искусство.

Многие читатели «Источника» говорили мне, что образ Говарда Рорка помог им принять решение в ситуации нравственного выбора. Они спрашивали себя: «Как поступил бы на моем месте Рорк?», и ответ приходил быстрее, чем их ум успевал определить верный способ применения всех относящихся к делу сложных принципов. Почти мгновенно они чувствовали, что сделал бы Рорк и чего он не стал бы делать, а это помогало им выделить и идентифицировать причины, моральные принципы, лежащие в основе такого поведения. Такова психоэпистемологическая функция персонифицированного (конкретизированного) человеческого идеала.

Однако важно подчеркнуть, что, хотя нравственные ценности неразрывно связаны с искусством, они выступают как следствие, а не как определяющая причина: первичный фокус искусства находится в сфере метафизики, а не этики. Искусство — не «служанка» морали, его основное назначение не в том, чтобы кого-то просвещать, исправлять или что-то отстаивать. Конкретизация нравственного идеала — не учебник по достижению такового. Искусство в первую очередь не учит, а показывает — держит перед человеком конкретизированный образ его природы и места в мире.

Всякий метафизический вопрос обязательно оказывает огромное влияние на поведение человека и, как следствие, на его этическую систему. А поскольку произведение искусства всегда обладает темой, из него непременно вытекает некоторый вывод, «сообщение» для аудитории. Но это влияние и это «сообщение» — лишь побочные следствия. Искусство — не средство достижения какой-либо дидактической цели. В этом отличие произведения искусства от средневекового моралите (нравоучительной пьесы) или пропагандистского плаката. Тема истинно великого произведения всегда глубока и универсальна. Искусство — не средство буквальной транскрипции. В этом отличие произведения искусства от газетной нов ости или фотографии.

Место этики в том или ином произведении искусства зависит от метафизических воззрений художника. Если он, сознательно или подсознательно, придерживается взгляда, что люди обладают свободой воли, произведение приобретет ценностную (романтическую) ориентацию. Если же он полагает, что человеческая судьба определяется силами, над которыми люди не властны, ориентация произведения будет антиценностной (натуралистической). Философские и эстетические противоречия детерминизма в данном контексте не имеют значения, точно так же как правильность или ошибочность метафизических воззрений художника не важна с точки зрения природы искусства как такового. Произведение искусства может отображать ценности, к которым следует стремиться человеку, и показывать ему конкретизированную картину той жизни, которой он должен достичь. А может утверждать, что человеческие усилия тщетны, и предъявлять людям конкретизированные образы поражений и отчаяния в качестве судьбы, ожидающей их в конечном итоге. Эстетические средства — психоэпистемологические процессы — в обоих случаях одни и те же.

Экзистенциальные последствия, разумеется, будут различны. В своем повседневном бытии человек то и дело оказывается перед сложнейшим выбором и должен принимать бесчисленное множество решений в потоке событий, где победы чередуются с поражениями, радости кажутся редкими, а страдания длятся слишком долго. Очень часто есть опасность, что он утратит перспективу и ощущение реальности собственных убеждений. Вспомним, что абстракции как таковые не существуют — это лишь эпистемологический метод, посредством которого человек воспринимает то, что есть в действительности, а действительность конкретна. Чтобы приобрести полную, убедительную, необоримую силу реальности, наши метафизические абстракции должны представать перед нами в конкретной форме — то есть в форме искусства.

Рассмотрим, как будут различаться результаты, если кто-либо — в поисках философского руководства, подтверждения своих мыслей, вдохновения — обратится к искусству Древней Греции и если он обратится к средневековому искусству. Достигая одновременно разума и чувств, оказывая комплексное воздействие сразу и на абстрактное мышление, и на непосредственное восприятие, искусство в первом случае говорит человеку, что беды преходящи, а его правильное, естественное состояние — величие, красота, сила, уверенность. Во втором же случае человеку сообщается, что счастье преходяще, а быть счастливым дур но, что сам он — искаженный, бессильный, жалкий грешник, преследуемый злобными чудищами и ползущий в страхе по краю обрыва, под которым — вечный ад.

Практические последствия того и другого очевидны — и известны из истории. За величие первой эпохи и ужасы второй искусство ответственно не само по себе, а как голос философии, доминировавшей в соответствующих культурах.

Что же касается роли, принадлежащей — как в процессе художественного творчества, так и при восприятии произведений искусства — эмоциям и подсознательному механизму интеграции, то она связана с особым психологическим феноменом — ощущением жизни. Так мы называем доконцептуальный эквивалент метафизики, эмоциональную оценку человека и быти я, интегрированную на уровне подсознания. Но это уже другая тема, хотя и непосредственно вытекающая из нашей (я пишу о ней в главах 2 и 3). Здесь же обсуждается только психоэпистемологическая роль искусства.

Теперь должен быть понятен ответ на вопрос, поднятый в начале главы. Причина, по которой искусство так глубоко лично значимо для нас, в том, что, поддерживая или отвергая основы нашего мировоззрения, произведение искусства подтверждает или отрицает силу и действенность нашего сознания.

Сегодня этот неимоверно мощный и важный инструмент находится по преимуществу в руках людей, с гордостью, будто предъявляя верительные грамоты, заявляющих: мы не знаем, что делаем. Поверим им — они не знают. А мы знаем.

Апрель 1965 г.

2. Философия и ощущение жизни

Поскольку религия — это примитивная форма философии, попытка п редложить некое всеобъемлющее мировоззрение, многие религиозные мифы представляют собой искаженные драматизированные аллегории, основанные на определенном элементе истины, на том или ином реальном, хотя и трудноуловимом по своей сути, аспекте человеческого бытия. Одна из таких аллегорий, которая особенно страшит людей, — миф о сверхъестественном писце. От этого писца ничто не может быть скрыто, он записывает все человеческие дела — добрые и злые, благородные и подлые, — чтобы предстать перед человеком со своей записью в Судный день.

Этот миф правдив, только не экзистенциально, а психологически. Роль беспощадного писца исполняет интегрирующий механизм человеческого подсознания, роль записи — наше ощущение жизни.

Ощущение жизни — это доконцептуальный эквивалент метафизики, эмоциональная оценка человека и бытия, интегрированная на уровне подсознания. Оно лежит в основе эмоциональных реакций и характера человека.

Задолго до того, как человек достаточно повзрослеет, чтобы воспринять такое понятие, как метафизика, он уже выбирает, формирует оценочные суждения, испытывает эмоции и приобретает некоторый неявный взгляд на жизнь. Любой выбор или оценочное суждение предполагает некую оценку самого себя и окружающего мира — точнее, своей способности взаимодействовать с миром. Человек может делать умозаключения, верные или ошибочные, а может оставаться умственно пассивным и просто реагировать на события (то есть просто чувствовать). В любом случае механизмы, работающие на уровне подсознания, суммируют психическую активность человека, интегрируя его умозаключения, реакции или уклонение от реакций в некоторое эмоциональное единство. Такое единство становится для человека привычным образцом, его автоматической реакцией на окружающий мир. Человек делает единичные, отдельные умозаключения по поводу своих частных проблем (или уклоняется от суждений), и постепенно у него формируется общее чувство в отношении бытия в целом — неявная метафизика, основанная на необоримой направляющей силе постоянной базовой эмоции. Эта эмоция, входящая составной частью во все прочие эмоции человека и лежащая в основе всех его переживаний, и есть ощущение жизни.

В той мере, в какой человек умственно активен, то есть действует, побуждаемый жаждой знания, стремление м понимать, сознание человека работает как программист его эмоционального компьютера — и его ощущение жизни, развиваясь, превращается в блестящего спутника философии рационалистического типа. Когда же человек остается пассивным, его эмоциональный компьютер программируют случайные воздействия, беспорядочные впечатления, ассоциации, подражания, непереваренные куски банальных обывательских истин, давление культурной среды. Если сознание будет по большей части уклоняться от размышлений, оставаясь погруженным в летаргию, сформируется ощущение жизни, в котором преобладает страх, — душа, подобная бесформенному куску глины, на котором отпечатались следы ног, ведущие во всех направлениях. (В последующие годы такой человек жалуется, что утратил ощущение собственного «я»; на самом же деле он никогда этого ощущения не имел.)

Человек по своей природе не в состоянии воздерживаться от обобщений, жить каждым мгновением, без контекст а — прошлого и будущего. Он не может отключить свою способность к интеграции, то есть к понятийному, концептуальному мышлению, и ограничить свое сознание рамками животного чувственного восприятия. Точно так же, как сознание животного нельзя распространить на работу с абстракциями, человеческое сознание нельзя сжать, чтобы оно работало только с непосредственно воспринимаемыми конкретными объектами. Его невероятно мощный интегрирующий механизм действует с момента рождения человека, который может лишь выбрать одно из двух: либо управлять этим механизмом, либо позволить ему управлять собой. Чтобы использовать интегрирующий механизм для целей познания, необходим волевой акт — процесс мышления, — и человек способен от него уклониться. Если же это происходит, ситуация оказывается во власти случая: механизм функционирует сам по себе, как машина без водителя. Он продолжает интегрировать, но слепо, бессвязно, наугад, как инструмент не познания, а искажения, обмана и кошмарного ужаса, неотвратимо влекущий сознание своего не справившегося с управлением обладателя к катастрофе.

Ощущение жизни формируется в процессе интеграции эмоций, который можно определить как подсознательный аналог процесса абстрагирования, поскольку он тоже заключается в классификации и объединении. Но это эмоциональное абстрагирование — классификация вещей происходит в соответствии с вызываемыми ими эмоция ми, то есть ассоциативные и коннотативные связи образуются между предметами и явлениями, способными привести индивида в одинаковое (или похожее) эмоциональное состояние. Например: новое место, открытие, приключение, борьба, победа. Или: соседи, чтение стихов наизусть, семейный пикник, знакомый распорядок, комфорт. В более взрослом состоянии: героический человек, горизонт Нью-Йорка, солнечный пейзаж, чистые цвета, экстатическая музыка. Или: робкий человек, захолустная деревенька, туманный пейзаж, размытые полутона, народная музыка.

Какие именно эмоции станут общим знаменателем для рядов в каждом из этих примеров, зависит от того, что отвечает представлению индивида о себе самом. У человека с развитым самоуважением объединяющей эмоцией для первого ряда в обоих случаях будет восхищение, восторг, жажда великих свершений, для второго — отвращение или скука. У того, кто лишен самоуважения, первый ряд вызовет эмоции страха, вины, неприятия, второй — чувство избавления от страха, спокойствия, безопасности, для которой ничего не надо делать.

Хотя такого рода эмоциональные абстракции и перерастают в метафизическое представление о человеке, их корни уходят в представления индивида о себе и о собственном бытии . Критерий отбора для формирования эмоциональной абстракции, не сформулированный словами и существующий на уровне подсознания, таков: «То, что важно для меня» или: «Мир, который мне подходит, такой, где я был бы у себя дома». Очевидно, что психологические последствия этого здесь огромны и радикальным образом зависят от того, согласуется ли подсознательная метафизика человека с фактами действительности или идет вразрез с ними.

Ключевое понятие в формировании ощущения жизни — «важный». Оно относится к области ценностей, поскольку предполагает ответ на вопрос «Важно — для кого?». Но его нельзя причислить к нравственным ценностям: «важный» не обязательно означает «хороший». Словарь[2] толкует это слово как «качество, свойство или состояние, заслуживающее внимания или рассмотрения». Что же, в фундаментальном смысле, заслуживает нашего внимания или рассмотрения? Действительность.

«Важный» — в своем главном значении, в отличие от более узких и поверхностных употреблений, — метафизический термин . Он относится к тому аспекту метафизики, который служит мостом между метафизикой и этикой, — к фундаментальным представлениям о природе человека. Сюда относятся такие вопросы, как: познаваема вселенная или нет? Обладает человек свободой выбора или нет? Може т он достигнуть своих жизненных целей или нет? Ответы на эти вопросы представляют собой «метафизические оценочные суждения», поскольку они образуют основу этики.

Именно те ценности, которые человек считает — или в какой-то момент жизни начинает считать — «важными», которые представляют его не сформулированное явно мировоззрение, остаются у него в подсознании и формируют его ощущение жизни.

«Важно понимать, что к чему», «Важно слушаться родителей»,

«Важно действовать самостоятельно», «Важно угодить окружающим», «Важно сражаться за то, к чему я стремлюсь», «Важно не создавать себе врагов», «Моя жизнь важна», «Кто я такой, чтобы высовываться?». Человек сам создает свою душу, и материя его души (я имею в виду, сознания) соткана именно из таких суждений.

Суммарное единство базовых ценностей человека и есть его ощущение жизни.

Ощущение жизни представляет первые сделанные человеком объединения ценностей, которые пребывают в текучем, пластичном, легко под дающемся исправлению состоянии, пока сам человек постепенно накапливает знания, чтобы обрести полный концептуальный контроль и начать управлять собственным внутренним механизмом. Полный концептуальный контроль означает сознательное управление процессом когнитивной интеграции, что, в свою очередь, предполагает осознанную жизненную философию.

К моменту вступления в пору юности у человека уже достаточно знаний, чтобы разбираться в фундаментальных обобщениях, и он начинает понимать, что ему необходимо перевести свое непоследовательное ощущение жизни в сознательную форму. Это возраст, для которого характерны напряженные поиски смысла жизни, принципов, идеалов, ценностей — и отчаянные попытки самоутверждения. А поскольку в нашей антирациональной культуре ничего не делается для того, чтобы помочь молодому уму в совершении этого важнейшего перехода, и делается все возможное, чтобы такой переход затруднить, обессмыслить и свести на нет, основная масса юношества, особенно в наши дни, отличается фанатичным, доходящим до истерии иррационализмом. Это агония нерожденных, чьи умы атрофируются как раз тогда, когда им самой природой назначено развиваться.

Переход от ощущения жизни к сознательной философии может принимать различные формы. В редких, почти исключительных случаях, когда ребенок полностью рационален, в его сознании происходит естественный и увлекательный, хотя и сложный процесс — оценка и при необходимости корректировка в концептуальных терминах того, что он прежде только ощущал в отношении сущности человеческого бытия. В ходе этого процесса чувства, лишенные словесного выражения, преобразуются в четко формулируемые знания, и дальнейший жизненный курс молодого человека получает твердое основание, интеллектуальное дорожное полотно. В итоге возникает цельная, полностью интегрированная личность: разум и чувства такого человека находятся в гармонии друг с другом, а его ощущение жизни соответствует сознательным убеждениям.

Философия не замещает ощущение жизни, которое продолжает функционировать как суммарное единство личностных ценностей, но задает критерии эмоциональной интеграции, отвечающие полностью определенному и последовательному мировоззрению (при условии, что эта философия рациональна). Человек больше не выводит неявную метафизику из своих оценочных суждений, а, перейдя на концептуальный уровень, выводит оценки из явно сформулированной метафизики. Его эмоции проистекают из убежденных суждений, следуя за разумом.

Не все совершают переход: нередко люди, так и не сделав попытки интегрировать свои знания и приобрести сознательные убеждения, отдают себя на милость своего бессловесного ощущения жизни, которое одно руководит всеми их поступками.

У большинства процесс перехода оказывается мучительным, не вполне успешным и приводит личность к внутреннему конфликту на фундаментальном уровне — сознательные убеждения человека вступают в спор с его подавляемым, неидентифицированным (или лишь отчасти идентифицированным) ощущением жизни. Очень часто переход не завершается: тогда мировоззренческие взгляды человека не входят составной частью в цельную, полностью интегрированную философию, а остаются набором произвольных, не связанных между собой, часто противоречащих друг другу идей, которые по этой причине неубедительны для разума обладателя при их столкновении с подсознательной метафизикой. Иногда ощущение жизни вернее (ближе к истине), чем идеи, которые принял для себя человек. В других случаях подчиняться ощущению жизни намного хуже, но человек выбирает этот путь, поскольку не способен до конца следовать собственным идеям. По иронии судьбы, чувства тогда мстят ему за пренебрежение или предательство по отношению к разуму.

Чтобы жить, человеку необходимо действовать. Чтобы действовать, он обязан делать выбор. Чтобы выбирать, ему нужен ценностный кодекс . Чтобы определить, что для него ценно, человек должен понимать, кто он и где он, то есть знать собственную природу (включая средства познания) и природу вселенной, в которой он действует. Таким образом, у него есть потребность в метафизике, эпистемологии, этике — иначе говоря, в философии. Человек в любом случае руководствуется философией, от нее нельзя уйти, единственная альтернатива здесь — это будет ли выбор философии сознательным или случайным.

Если сознание не предлагает человеку целостного взгляда на бытие, такой взгляд предложит ему ощущение жизни. Возможно, ему не удастся устоять перед натиском нападок на разум — многовековой традицией, предлагающей под видом философии злостный иррационализм или абсолютную бессмыслицу. Если он сдастся и остановится в замешательстве или погрузится в летаргию, то будет в дальнейшем избегать фундаментальных вопросов, занимаясь только конкретными повседневными делами, и его ощущение жизни возьмет верх. Хорошо это или плохо (обычно плохо), но человек тогда останется во власти подсознательной философии, которую никогда не осознавал и не анализировал, даже не подозревая, что принял ее.

Затем в его душе год за годом станут копиться страх, тревога, неуверенность, и он обнаружит, что живет под гнетом неведомого, не поддающегося определению рока, как будто ждет неотвратимо приближающегося Судного дня. Но правда, о которой такой человек не догадывается, состоит в том, что каждый день его жизни — Судный. Ежедневно он расплачивается за упущения, ложь, противоречия, неясности, записанные его подсознанием на свитке ощущения жизни. И в этой психологической карте пустые поля — самые страшные грехи.

После того как ощущение жизни приобретено, оно не становится закрытым вопросом. Его можно менять и корректировать — в юности, пока оно еще текуче, это легко, в зрелом возрасте переход дается труднее и требует больше времени. Поскольку ощущение жизни представляет собой определенную сумму эмоций, изменение происходит не в результате прямого волевого акта, а автоматически, но лишь в результате длительного психологического переучивания, тогда и только тогда, когда человек сознательно меняет свои философские установки.

Независимо от того, корректируется ли ощущение жизни и соответствует ли оно объективной действительности, ему на всех стадиях и во всех со стояниях его специфического содержания присущ глубоко личный характер. В ощущении жизни отражаются наши самые глубокие ценности, для нас это ощущение собственного «я».

Ощущение жизни конкретной личности сложно идентифицировать с помощью понятий, поскольку оно с трудом поддается выделению. Оно присутствует во всех проявлениях этой личности — в мыслях, эмоциях, поступках, реакциях, решениях, ценностях. Оно проявляется в любом случайном жесте, в манере двигаться, говорить, улыбаться. Именно оно делает человека «личностью».

Интроспективно наше собственное ощущение жизни для нас абсолютно и безоговорочно первично, мы никогда не ставим его под сомнение, потому что мысль о сомнении не приходит в голову. При взгляде извне ощущение жизни другого человека почти сразу — с первых минут знакомства — бросается нам в глаза, хотя мы и не умеем определить его словесно. И как мы ни уверены в своем первом впечатлении, оно, к нашему негодованию, всякий раз ускользает при попытке его проверить.

Из-за этого многие считают ощущение жизни областью особой интуиции, материей, которую можно воспринять лишь посредством некоего иррационального чутья. В действительности же верно как раз обратное: ощущение жизни не первично, это сложный комплекс. Посредством автоматической реакции мы можем его почувствовать, но не понять: для понимания оно должно быть проанализировано, идентифицировано и проверено на концептуальном уровне. Это автоматически возникающее представление о себе и о других — лишь первое предположение, и без перевода оно часто очень обманчиво. Но если неуловимое впечатление поддержано сознательным суждением разума и соединено с ним, возникает самая твердая уверенность, какую мы вообще способны испытывать, — интеграция разума и ценностей.

Есть два аспекта человеческого бытия, которые принадлежат ощущению жизни и служат его выражением, — любовь и искусство.

Я говорю здесь о романтической любви в серьезном смысле слова — в отличие от поверхностных увлечений тех, чье ощущение жизни лишено твердых ценностей, у кого нет никаких долговременных чувств, кроме страха. Любовь — это реакция на ценности. Мы влюбляемся в ощущение жизни человека, в сумму всего того, что ему дорого, в фундаментальную позицию или взгляд на бытие, составляющий суть его личности. Наша любовь направлена на воплощение ценностей, которые сформировали характер человека и, отражаясь в самых отдаленных его целях и мельчайших жестах, определяют стиль его души — индивидуальный стиль уникального, неповторимого, ничем не заменимого сознания. Выбор делает наше ощущение жизни — так оно реагирует, узнавая собственные главные ценности в личности другого человека. И этот выбор определяется не осознанными убеждениями (хотя они тоже играют роль), а намного более глубокой гармонией на сознательном и на подсознательном уровне.

Это эмоциональное узнавание не обходится без ошибок и трагических разочарований, так как ощущение жизни само по себе — не особенно надежный проводник в сфере знания. И если существуют разные степени зла, то одним из самых вредных — с точки зрения количества человеческих страданий — заблуждений, порожденных мистицизмом, нужно считать веру в то, что любовь — дело «сердца», а не ума, что она — эмоция, не зависящая от разума, слепая и недоступная философскому мышлению. Любовь — это выражение философии, подсознательного философского единства, и она отчаянно нуждается в сознательной силе философии — так, как, наверное, не нуждается ни один другой аспект человеческого бытия. Когда эту силу призывают для проверки и подкрепления эмоциональной оценки, когда любовь бывает сознательной интеграцией ума и чувства, разума и ценностей — и только при этом условии, — она становится величайшей в жизни человека наградой.

Искусство — это избирательное воссоздание действительности, отвечающее метафизическим оценочным суждениям художника. Оно интегрирует и конкретизирует метафизические абстракции человека. Голосом искусства говорит ощущение жизни. И искусство как таковое окутано той же аурой тайны, опасности, трагедии и временами славы, что и романтическая любовь.

Из всего, что создается людьми, искусство, вероятно, наиболее важно для человека как для личности и менее всего ему понятно. Об этом мы поговорим в следующей главе.

Февраль 1966 г.

3. Искусство и ощущение жизни

Если бы кто-нибудь в реальной жизни увидел красивую женщину в элегантном вечернем платье с пятнышком лихорадки на губах, то, наверное, счел бы подобный мелкий недостаток внешности несущественным и не стал бы обращать на него внимание.

Однако портрет, изображающий такую женщину, был бы воспринят как безобразное, безнравственное и злонамеренное оскорбление человека, красоты, всех человеческих ценностей, вызвал бы резкое отвращение и возмущение. (Кто-то мог бы испытать своеобразное удовлетворение, если бы исповедовал ту же мораль, что и художник.)

Эмоциональная реакция возникла бы мгновенно, намного быстрее, чем наш мозг успел бы определить все ее причины. Психологический механизм, ответственный за нашу реакцию (и за создание художником картины), — это ощущение жизни.

(Ощущение жизни эквивалентно метафизике на уровне, предшествующем концептуальному, и представляет собой эмоциональную, интегрированную в подсознании оценку человека и бытия.)

У художника ощущение жизни управляет работой, интегрирует ее, определяет в каждом из бесчисленных случаев тот или иной выбор, от сюжета до тончайших стилистических деталей. А ощущение жизни зрителя или читателя отвечает на произведение сложной реакцией принятия и одобрения либо неприятия и осуждения.

Это не означает, что ощущение жизни может служить художнику или зрителю достоверным критерием эстетических достоинств. Оно не непогрешимо. Но ощущение жизни — источник искусства, тот психологический механизм, который позволил человеку создать такую область, как искусство.

Эмоция, участвующая в создании и восприятии искусства, — не эмоция в обычном смысле слова, а больше «чувство» или «ощущение», однако две ее особенности характерны именно для эмоций. Во-первых, она возникает мгновенно и непроизвольно, а во-вторых, несет интенсивное, глубоко личное (хотя и не передаваемое словами) ценностное значение для испытывающего ее индивида. Эта ценность — сама жизнь, и эмоция называется так:

«Вот что значит для меня жизнь».

Независимо от характера и конкретного содержания метафизических взглядов художника, в своей основе, под всеми второстепенными аспектами, произведение искусства выражает следующее: «Вот жизнь, как я ее вижу». Смысл реакции зрителя или читателя, если пренебречь менее значимыми элементами, по сути таков: «Вот жизнь, как я ее вижу» (или — «Нет, я вижу жизнь не так»).

Психоэпистемологический процесс коммуникации между художником и зрителем или читателем происходит следующим образом: художник начинает с широкого обобщения — абстракции, которую должен конкретизировать и сделать реальной посредством подходящих деталей; зритель воспринимает детали, интегрирует их, улавливает абстракцию, послужившую для них источником, и круг таким образом замыкается. Образно выражаясь, творческий процесс похож на дедукцию, движение от общего к частному, процесс восприятия — на индукцию, движение от частного к общему.

Оговорюсь: первичная задача художника не в том, чтобы что-то сообщить, а в том, чтобы перенести в реальность свое представление о человеке и бытии. Но для этого представление необходимо перевести в объективные термины, тем самым сделав возможной коммуникацию.

В главе 1 я писала о причине, по которой человек нуждается в искусстве, о том, почему, руководствуясь концептуальными знаниями, он должен прибегать к силе, позволяющей вызывать в фокус осознанного непосредственного внимания длинные цепочки и сложные результаты многоступенчатых метафизических построений. Цитирую: «ему нужно всеобъемлющее представление о бытии, чтобы формировать свои ценности, выбирать себе цели, строить планы на будущее, поддерживать цельность и связность собственной жизни». Ощущение жизни дает человеку целостное единство его метафизических абстракций; искусство конкретизирует эти абстракции, позволяя воспринять — пережить — их непосредственную реальность.

Функция психологической интеграции в том, чтобы сделать определенные связи автоматическими. Такая связь действует как элементарная единица и не требует мыслительного процесса при каждом обращении к ней. (Все обучение состоит в автоматизации знаний, которая нужна, чтобы освободить мозг для получения следующих знаний.) В сознании человека присутствует множество специфических «переплетающихся» цепочек абстракций (взаимосвязанных понятий). Когнитивные абстракции образуют фундаментальную цепь, от которой зависят все остальные. Такие цепи — мысленные объединения, служащие для специфических целей и, соответственно, сформированные по своим специфическим критериям.

Когнитивные абстракции формируются по критерию существенности (эпистемологически существенно то, что позволяет отличить некий класс экзистенциальных объектов от всех прочих классов). Нормативные абстракции формируются по критерию добра (что хорошо?), эстетические — по критерию значимости (что важно?).

Художник не имитирует реальность, а стилизует ее. Он выбирает аспекты бытия, которые считает метафизически значимыми, и, выделяя и подчеркивая именно эти аспекты и опуская все случайное и несущественное, представляет свой особенный взгляд на мир. Участвующие в этом процессе понятия не оторваны от фактов действительности, а интегрируют факты с их метафизической оценкой, которая принадлежит художнику. Выбор — это и есть оценка: все, что включается в произведение искусства, — и тема, и сюжет, и каждый мазок кисти или эпитет — приобретает метафизическую значимость уже в силу того, что оно включено, что оно достаточно важно для включения.

Художник, представляющий человека в богоподобной статуе (как это делали, например, древнегреческие скульпторы), знает, что люди подвержены увечьям, болезням, что они могут быть беспомощными, но рассматривает такие ситуации как случайные и не имеющие значения с точки зрения главной сути человеческой природы. И скульптура воплощает силу, красоту, ум, уверенность в себе как истинное и естественное состояние человека.

Когда же художник изображает человека чудищем с искаженными пропорциями (как средневековые скульпторы), он вполне понимает, что среди людей бывают здоровые, счастливые, уверенные, но эти качества он считает несущественными или иллюзорными, не свойственными человеческой природе. И возникает статуя человека, истерзанного страданием, которая воплощает его истинное и естественное, в представлении скульптора, состояние — боль, уродство и страх.

Рассмотрим теперь картину, описанную в начале главы. Лихорадка на губах прекрасной женщины, не заслуживающая внимания в реальной жизни, приобретает чудовищное метафизическое значение, удостоившись изображения на портрете. Она во всеуслышание заявляет, что красота женщины иллюзорна, а попытка достигнуть внешнего совершенства (блестящее вечернее платье) тщетна — один крошечный дефект способен в любой момент все испортить, уничтожить и свести на нет какие угодно старания. Этот дефект — насмешка самой реальности над человеком, чьи ценности и усилия обращаются в ничто перед лицом не только грозного катаклизма, но и ничтожного физического недостатка.

Довод, характерный для приверженцев натуральной школы, — что у красавицы и в самом деле могла быть лихорадка на губах, — с эстетической точки зрения неправомерен. Искусство занимается не самими реальными случаями или происшествиями, а их метафизической значимостью для человека.

Свидетельство метафизической сущности искусства — популярное представление о том, что читатель «отождествляет себя» с каким-то персонажем (или персонажами) литературного произведения. Слово «отождествляет» обозначает здесь абстрагирование: предполагается, что человек замечает у себя и у персонажа некоторую общую черту, извлекает из проблем персонажа абстракцию и применяет эту абстракцию к собственным жизненным обстоятельствам. Неосознанно, не на основе знакомства с эстетической теорией, а чувствуя метафизическую сущность искусства, люди обычно именно таким образом реагируют на произведения художественной литературы и других искусств.

Это наблюдение хорошо иллюстрирует один из существенных аспектов различия между документальной и художественной прозой. Документальное повествование конкретно, из него можно вывести абстракцию, а можно и не вывести, и эта абстракция с равным успехом способна оказаться применимой или неприменимой к собственным обстоятельствам читателя. Художественное повествование — это абстракция, претендующая на универсальность, то есть применимость к жизни люб ого человека, и читателя в том числе. Поэтому газетная новость, пусть она взята из жизни, может нас не тронуть и оставить равнодушными, а при прочтении рассказа, сочиненного писателем, мы испытываем глубокие личные эмоции, хотя описанные люди и события вымышлены. Эти эмоции положительны, когда абстракция применима к нам самим, и резко отрицательны, когда мы видим, что она неприменима и враждебна.

То, что нужно человеку от искусства, — не журналистская информация, не научные знания и не моральное поучение (хотя все это может присутствовать в произведении как второстепенный элемент), а удовлетворение более важной потребности. Искусство подтверждает мировоззрение человека — не тем, что разрешает какие-то его когнитивные сомнения, а тем, что создает для него возможность созерцать собственные абстракции вне своего сознания, в форме конкретных объектов.

Поскольку человек живет, преобразуя для своих нужд окружающий физический мир, поскольку его задача — сначала определить, а затем создать свои ценности, обладателю рационального ума необходимо конкретизированное представление этих ценностей, образ, по подобию которого он станет преобразовывать мир и себя. Искусство дает ему этот образ, так что он может непосредственно, полностью и конкретно увидеть реальность, в которой его отдаленные цели достигнуты.

Так как устремления рационального ума безграничны, процесс поиска и обретения ценностей длится всю жизнь, и чем выше ценности, тем тяжелее борьба, человеку нужно иногда — на час или на какое-то время — ощутить, что он выполнил задачу, что живет в мире, где его ценности уже обретены. Это как момент отдыха, возможность запастись топливом, чтобы двигаться дальше. Искусство дает нам такое топливо: удовольствие от созерцания объективированной реальности нашего ощущения жизни — это удовольствие чувствовать, каково было бы жить в идеальном с нашей точки зрения мире.

«Получаемый нами опыт важен не тем, что мы из него что-то узнаем, а тем, что он есть. Энергия — не теоретический принцип и не дидактическое поучение, она — животворный факт, переживание момента метафизической радости — момента любви к бытию» (см. главу 11).

Тот же принцип действует и для людей с иррациональным мышлением, но по-иному, в соответствии с отличиями во взглядах и восприятии. Такому человеку конкретизированное представление его испу г анно-пассивного ощущения жизни дает не топливо и не вдохновение для движения вперед, а позволение оставаться на месте: ведь ценности недостижимы, борьба напрасна, предначертанная судьба рода людского — это страх, вина, боль, поражение, и он ничего не может с этим поделать.

На более низком уровне иррационализма злокачественное ощущение жизни конкретизируется в образах торжествующего зла, ненависти к бытию, мщения, обрушивающегося на лучших из живущих, крушения и гибели всех человеческих ценностей. Такое искусство позволяет соответствующим образом настроенному человеку на мгновение вообразить, что он прав — что зло в метафизическом смысле обладает силой.

Искусство — метафизическое зеркало человека; рационалист ищет в нем дружеского приветствия, тот же, кто мыслит иррационально, — оправдания, даже если ему нужно оправдание собственной испорченности как последняя судорога обманутого и погубленного самоуважения.

Между двумя этими крайностями лежит огромный спектр людей со смешанными установками и произведений искусства, отражающих не вполне определенное ощущение жизни таких людей, в котором присутствуют ненадежно уравновешенные или прямо противоречащие друг другу элементы разума и безумия. Поскольку искусство — продукт философии (а философии, созданной человечеством, свойственно трагическое смешение), в эту категорию попадает большинство произведений мирового искусства, включая некоторые величайшие образцы.

Философские взгляды художника, верные или ошибочные, сами по себе эстетики не касаются. Его мировоззрение может повлиять на удовольствие, которое получит от произведения зритель, но не на эстетические достоинства произведения как такового. Тем не менее в любом произведении искусс тва обязательно присутствует некоторое неявное ощущение жизни. При полном отсутствии каких бы то ни было метафизических ценностей душа остается без топлива, двигателя и голоса: тусклое, ко всему безразличное, пассивно-неопределенное ощущение жизни приводит к бесплодию на ниве искусства. Плохие произведения по преимуществу неоригинальны: это подражания и вторичные копии, а не продукт творческого самовыражения.

Ощущение жизни отображается прежде всего в двух различных, но взаимосвязанных элементах произведения — сюжете и стиле: в том, что и как представляет художник.

В сюжете произведения выражены воззрения на человеческое бытие, в стиле — на человеческое сознание. Сюжет, таким образом, раскрывает присущую художнику метафизику, стиль — психоэпистемологию.

Выбор сюжета показывает, какие аспекты бытия, с точки зрения художника, важны, то есть заслуживают воссоздания и созерцания. Один решит изобразить героев, другой — ничем не выдающихся среднестатистических персонажей, а третий нарисует картину мерзкого разврата. Герои могут побеждать, физически или духовно (Виктор Гюго) , бороться (Микеланджело) , терпеть поражение (Шекспир) . Среднестатистические персонажи могут обитать в роскошных особняках (Толстой ), респектабельных кварталах американских городков (Синклер Льюис ), добротных деревенских домах (Вермеер ) или грязных трущобах (Золя ). Чудовища могут подвергаться моральному осуждению со стороны художника (Достоевский) или вызывать у него страх (Гойя) , а кто-то постарается возбудить к ним симпатию и тем выведет свое произведение за пределы сферы ценностей, включая эстетические ценности.

В любом случае именно сюжет произведения (развивающий тему) отражает взгляд художника на место человека во вселенной.

Тема служит связующим звеном между сюжетом и стилем произведения. Стиль — это частный, уникальный или характерный для некоторой группы способ исполнения. Стиль художника порожден его психоэпистемологией и, как следствие, отражает его представление о человеческом сознании, о силе или бессилии разума, о надлежащем методе и уровне постижения действительности.

Как правило (хотя и не всегда), людям, чье нормальное внутреннее состояние адекватно действительности, свойственен лучезарно ясный, беспощадно точный стиль, и именно на такой стиль они откликаются. Для них характерны четко очерченные контуры, чистота, целесообразность, бескомпромиссное стремление к полному пониманию и определенности. Такой уровень постижения соответствует вселенной, где А есть А: здесь все открыто человеческому разуму и требует его постоянной работы.

Тот, кто блуждает в тумане собственных чувств и бóльшую часть времени не вполне сфокусирован на действительности, склонен к мрачно-размытому «таинственному» стилю. Его привлекают расплывчатые очертания, сущности, перетекающие друг в друга, слова, которые ассоциируются со всем на свете и ничего не означают, цвета, плавающие отдельно от предметов, и предметы, лишенные веса. Это подходящий уровень постижения для вселенной, где A может оказаться чем угодно и ни в чем нельзя быть уверенным, — ведь к разуму здесь не предъявляется особых требований.

Стиль — самый сложный элемент искусства. Он больше всего сообщает о художнике и часто при этом способен совершенно сбить с толку психологов. Жестокие внутренние конфликты, от которых художники страдают так же, как все прочие люди (или, может быть, сильнее), в их произведениях разрастаются. Например, стиль Сальвадора Дали воплощает лучезарную ясность, свойственную рациональной психоэпистемологии, в то время как в большинстве его сюжетов (хотя и не во всех) отразилась иррациональная и вызывающе злобная метафизика. Сходный, хотя и не столь обидный конфликт наблюдается и в живописи Вермеера, где блестящая чистота стиля соединяется с унылой метафизикой натурализма. На другом конце диапазона стилей находится так называемая «живописная»[3] школа с ее намеренным размыванием контуров и зрительными искажениями, от Рембрандта и далее по наклонной плоскости к бунту против разума, выразившемся в таком явлении, как кубизм. Художники-кубисты целеустремленно разрушают человеческое сознание, изображая предметы такими, какими человек их не видит (в нескольких ракурсах одновременно).

Литературный стиль одного писателя соединяет разум и страстную эмоциональность (Виктор Гюго ), а у другого это хаос из лишенных почвы абстракций, эмоций, оторванных от реальности (Томас Вул ф ). Третий пишет сухо, лаконично, максимально конкретно и с налетом иронии, как дотошный и умный репортер (Синклер Льюис ), четвертый дисциплинирован, проницателен, точен и все-таки слегка недооценивает тирана (Джон О’Хара) , пятый выписывает детали с аккуратной поверхностностью и скрупулезностью совершенно аморального человека (Флобер ), а у шестого ясно видна манерная искусственность подражателя (несколько современных авторов, не заслуживающих упоминания).

Стиль передает то, что можно было бы назвать «психоэпистемологическим ощущением жизни», то есть уровень умственной работы, наиболее привычный для художника. Именно поэтому стиль столь важен в искусстве — и для самого художника, и для читателя или зрителя, причем его значимость ощущается как глубоко личная. Художнику стиль служит для выражения, а читателю или зрителю — для подтверждения его собственного самосознания, то есть силы, то есть самоуважения (или псевдосамоуважения).

Несколько слов предупреждения по поводу критериев эстетической оценки. Ощущение жизни — источник искусства, но ни в коем случае не единственный признак артиста или искусствоведа и не критерий для вынесения эстетических оценок. Эмоции — не инструменты познания. Эстетика — одна из ветвей философии, и для вынесения суждений по эстетическому вопросу философ не может руководствоваться своими чувствами или переживаниями, как не может этого делать в других ветвях своей науки. В необходимый набор профессионального снаряжения входит не одно только ощущение жизни. Искусствовед — как и всякий, кто пытается оценивать искусство, — должен руководствоваться еще чем-то, кроме эмоций.

Согласие или несогласие с философскими взглядами художника не имеет значения для собственно эстетической оценки его творения как произведения искусства. Можно расходиться с художником во взгляда х (и даже не любить его), но тем не менее высоко ценить то, что он создал. В сущности, для объективной оценки необходимо идентифицировать избранную художником тему, абстрактный смысл произведения (исключительно на основании внутреннего содержания, без привлечения каких-либо внешних соображений), после чего оценить средства, которыми передается этот абстрактный смысл. В качестве критерия берется тема, и исходя из нее оцениваются чисто эстетические элементы произведения: насколько мастерски художник сумел представить свой взгляд на жизнь (или — насколько плохо ему удался замысел из-за недостатка мастерства).

(Рассмотрение общих всем искусствам и не зависящих от мировоззрения конкретного художника принципах объективной эстетической оценки выходит за рамки данного текста. Упомяну лишь, что определение таких принципов — задача науки эстетики и современная философия с этой задачей не справилась, продемонстрировав свою полную несостоятельность.)

Поскольку искусство представляет собой философское соединение, не будет противоречивым такое высказывание, как: «Это великое произведение искусства, но мне оно не нравится». Подобное вполне возможно при условии, что первая часть фразы относится к оценке с чисто эстетической точки зрения, а вторая — к более глубокому философскому уровню, на котором присутствуют не только эстетические ценности.

Даже в сфере личных предпочтений произведения искусства доставляют удовольствие не только в силу близости ощущения жизни, но и за счет целого ряда других своих аспектов. Ощущение жизни полностью вовлечено в восприятие лишь тогда, когда произведение вызывает у нас глубоко личные переживания. Но оно может нравиться и на ином уровне или в иной степени — различия между ними сходны с теми, которые существуют, например, между возвышенной любовью, привязанностью и дружбой.

Так, я люблю произведения Виктора Гюго, и эта моя любовь глубже, чем восхищение великим литературным даром писателя. Я нахожу много общего между его и своим ощущением жизни, хотя и не согласна практически ни с чем в его явно высказанных философских взглядах. Я люблю Достоевского за непревзойденное мастерство построения сюжета и безжалостное анатомирование психологии зла, хотя и его философия, и его ощущение жизни почти диаметрально противоположны моим. Я люблю ранние романы Микки Спиллейна за изобретательность в области сюжетов и морализаторский стиль, хотя его ощущение жизни резко конфликтует с моим, а о своих философских взглядах он вообще не пишет. Я терпеть не могу Толстого, и не было более скучного занятия для меня, чем читать его по школьной программе. Философия и ощущение жизни Толстого, на мой взгляд, не просто ложны — они вредны. И все же с чисто литературной точки зрения, по его собственным правилам, я вынуждена оценить его как хорошего писателя.

Теперь, чтобы продемонстрировать разницу между интеллектуальным подходом и ощущением жизни, я переформулирую в терминах ощущения жизни предыдущий абзац. Читая Гюго, я чувствую себя так, как будто нахожусь под сводами собора, читая Достоевского — так, как будто вошла в комнату ужасов, но в сопровождении надежного проводника. Читать Спиллейна для меня — как слушать духовой оркестр в городском парке, а когда я беру в руки Толстого, мне кажется, что я попала на грязные задворки, где для меня нет ничего интересного.

Когда мы научимся переводить художественный смысл произведений искусства в объективные термины, то увидим, что искусство обладает ни с чем не сопоставимой силой в выявлении сущности человеческого х арактера. Художник в своих произведениях показывает обнаженной собственную душу, и, когда произведение находит отклик в вашей душе, вы, любезный читатель, делаете то же самое.

Март 1966 г.

4. Искусство и познание

Какие объекты следует относить к произведениям искусства? Какие формы искусства правомерны и почему именно они? На этот вопрос, как ни часто его задают, эстетика до сих пор ответить не умела.

Ключ к ответу нам даст изучение главных направлений искусства.

Искусство — это избирательное воссоздание действительности в соответствии с метафизическими оценочными суждениями художника. Человек испытывает глубинную потребность в искусстве в силу того, что его познавательная способность концептуальна, то есть он приобретает знания посредством абстракций и нуждается в силе, которая бы ввела самые отвлеченные из созданных им абстракций в сферу его непосредственного восприятия. В роли такой силы выступает искусство, избирательно воссоздающее мир и конкретизирующее фундаментальные представления людей о себе и своем бытии. Фактически искусство говорит человеку, какие аспекты опыта должны рассматриваться как сущностные, значимые, важные. В этом смысле оно учит людей пользоваться собственным сознанием, оформляет, стилизует это сознание, передавая ему некоторый взгляд на бытие.

Запомнив это, попробуем рассмотреть природу основных направлений искусства и присущих им конкретных материальных выразительных средств.

Литератор использует для воссоздания действительности язык, живописец — цвет на двумерной поверхности, скульптор придает трехмерную форму твердому материалу. Музыка при помощи звуков, производимых периодическими колебаниями звучащих тел, пробуждает в людях эмоции, отвечающие определенному ощущению жизни. Архитектура стоит особняком, поскольку здесь искусство соединено с решением определенной утилитарной задачи. Архитектор не воссоздает действительность, а создает строение — жилое или иного назначения, — отражающее его ценностную систему. (Существуют также исполнительские искусства, в которых выразительным средством служит личность артиста; мы обсудим их позднее.)

Теперь посмотрим, как каждое из искусств соотносится с познавательной способностью человека. Литература имеет дело с понятийной, концептуальной сферой, живопись — со зрительным восприятием, скульптура — с комбинацией зрения и осязания, музыка — со слухом. (Архитектура как искусство родственна в данном отношении скульптуре: она работает с трехмерными объектами, то есть обращается к зрению и осязанию, только в гигантских пространственных масштабах.)

Развитие когнитивной сферы человека начинается с восприятия предметов, то есть сущностей. Из пяти чувств лишь два — зрение и осязание — дают нам возможность познакомиться непосредственно с самим предметом: остальные три — слух, вкус и обоняние — позволяют узнать о тех или иных его атрибутах (или вызываемых им явлениях). Эти чувства говорят нам, что предмет издает звук, обладает сладким вкусом, свежим запахом, но, чтобы воспринять сам предмет, мы должны на него посмотреть и/или его потрогать.

С понятия «сущность» (неявно) начинается развитие концептуальной сферы человека, сущности — те элементарные кирпичики, из которых строится вся концептуальная структура. Именно путем восприятия сущностей человек воспринимает Вселенную. А для конкретизации представлений о мире ему служат понятия (язык) и чувства, обеспечивающие восприятие самих предметов (зрение и осязание).

Музыка не имеет дела с сущностями, поэтому отличается по психоэпистемологической функции от других искусств, что мы обсудим позднее.

Соотношение литературы и познавательной способности человека очевидно: литература воссоздает действительность посредством слов, то есть понятий (концептов). Но для такого воссоздания концепты должны отвечать уровню чувственного восприятия, конкретным явлениям действительности, тому, что известно человеку об отдельных людях и событиях, видах, звуках, строении поверхностей и т. д.

Изобразительные искусства (живопись, скульптура, архитектура) продуцируют конкретные предметы, доступные чувственному восприятию и при этом передающие абстрактный, концептуальный смысл.

Все эти искусства концептуальны по своей сути. Они — продукты понятийного уровня человеческого мышления и всегда обращаются именно к этому уровню. Различны только средства выражения. Литература идет от понятий и соединяет их с непосредственно воспринимаемыми объектами, скульптура и архитектура идут от воспринимаемых объектов и соединяют их с понятиями. Психоэпистемологическая функция у них в итоге одна и та же — соединение форм познания, унификация мышления, прояснение имеющейся у человека картины действительности.

Изобразительные искусства имеют дело не со сферой чувственного восприятия как таковой, а с восприятием на основе концептуального мышления.

У взрослых, в отличие от детей, информация, получаемая от органов чувств, включает не только непосредственные ощущения, но и автоматически ассоциируемый с ними обширный концептуальный контекст. Изобразительные искусства извлекают из этого комплекса сенсорный элемент и направляют его в определенное русло. Используя избирательность восприятия, они путем выделения одного и опущения другого вводят наше зрение в концептуальный контекст, задуманный художником, учат нас остроте взгляда и умению находить более глубокий смысл в том, что мы видим вокруг себя.

Нередко случается, что предметы, изображенные на каком-то полотне, кажутся нам «еще реальнее, чем в жизни». Скажем, яблоки на натюрморте выглядят особенно яркими, твердыми, даже гордыми собой — сверхнастоящими, — и такого впечатления не могут произвести ни сами плоды, послужившие моделью художнику, ни их цветная фотография. Если же тщательно изучить картину, окажется, что в действительности яблоки так никогда не выглядят. Что же в таком случае сделал художник? Он создал визуальную абстракцию.

Художник выполнил процедуру формирования понятия — изоляции и интеграции, но с помощью чисто визуальных средств: выделил существенные, отличительные особенности яблок и слил их в едином зрительном образе, наделив одиночный орган чувств — глаз — способностью самостоятельно действовать по принципу концептуального восприятия.

Никто не может достоверно зафиксировать все без исключения детали внешнего вида каждого яблока, на которое ему доводилось смотреть в жизни; любой воспринимает и запоминает только некоторые аспекты, не обязательно существенные; у большинства людей в сознании присутствует некое размытое представление о том, как примерно выглядят яблоки. Картина с помощью визуальных средств конкретизирует этот мысленный образ, привлекая наше внимание к наиболее важным его аспектам; до того, как взглянуть на картину, мы, скорее всего, не выделяли или не идентифицировали эти аспекты, но узнаем их мгновенно. Наше ощущение можно передать словами: «Да, для меня яблоко выглядит именно так!» На самом-то деле реальные яблоки для нас никогда так не выглядели — только избирательный глаз художника увидел их такими. Но с психоэпистемологической точки зрения это ощущение «сверхнастоящести» — не иллюзия, поскольку зрительный образ, присутствовавший в нашем сознании, претерпевает совершенно реальные изменения: благодаря художнику он становится более ясным и отчетливым. Соединяя наши бесчисленные хаотичные впечатления, картина вносит упорядочение в визуальную сферу нашего опыта.

Тот же процесс происходит в нашем сознании при восприятии полотен с более сложными сюжетами — сельских и городских пейзажей, портретов, многофигурных композиций, — именно он реализует мощнейший психоэпистемологический потенциал живописи.

Чем ближе художник подошел к концептуальному зрительному восприятию, тем значительнее его произведение. Вермеер, величайший из всех живописцев, посвящал свои картины одной-единственной теме — свету как таковому. Главным принципом композиции для него была контекстуальная природа нашего восприятия света (и цвета). Физические объекты на полотнах Вермеера выбраны и расположены таким образом, что их взаимоотношения делают видимыми, закономерными и возможными ярчайшие, подчас ослепительно яркие пятна света, — никто ни до, ни после не мог добиться подобного эффекта.

(Сравните лучезарную строгость работ Вермеера с глупыми точками и мазками импрессионистов, долженствующими, как утверждается, изображать чистый свет: Вермеер поднял восприятие на концептуальный уровень, импрессионисты попытались разложить его на сенсорные данные.)

Кто-то, возможно, предпочел бы, чтобы Вермеер выбирал для воплощения своей темы лучшие сюжеты (мне бы тоже этого хотелось), но для него сюжеты, очевидно, были лишь средством для достижения цели. Его стиль доносит до нас конкретизированный образ грандиозной невизуальной абстракции, психоэпистемологию рационального сознания. Это ясность, организованность, уверенность, целеустремленность — вселенная, открытая человеку. Если кто-то, глядя на полотно Вермеера, говорит себе: «Это мой взгляд на жизнь», в его чувствах заключено нечто гораздо большее, чем просто зрительное ощущение.

Как я упоминала в главе 3 («Искусство и ощущение жизни»), прочие элементы живописного произведения, такие как тема, сюжет, композиция, тоже участвуют в выражении художником его взгляда на бытие. Однако в рамках данного обсуждения наиболее важен стиль: именно он показывает, каким образом искусство, ограниченное одной-единственной формой восприятия, использующее исключительно визуальные средства, может выражать целиком сознание художника и влиять на сознание зрителя.

В связи с этим мне хотелось бы привести без комментариев эпизод из своей биографии. Когда мне было 16 лет, я записалась на одно лето в изостудию. Занятия вел человек, который, будь он жив, наверняка стал бы великим художником (вряд ли это так — дело было в России); его картины уже тогда были великолепны. Он запрещал нам, студийцам, проводить кривые линии и учил разбивать каждую кривую на отрезки пересекающихся друг с другом прямых. Я влюбилась в этот стиль и люблю его до сих пор. Сегодня мне совершенно ясна причина. Я тогда почувствовала (и сейчас чувствую), что «это мое», причем не в смысле «это для меня», а в смысле «это я».

По сравнению с живописью скульптура — более ограниченная форма искусства. Она выражает взгляд художника на бытие посредством некоторой трактовки человеческой фигуры и ограничена человеческой фигурой. (Тех, кто интересуется выразительными средствами скульптуры, отсылаю к опубликованной в номере The Objectivist за февраль–март 1969 г. статье Мэри Энн Сьюрз «Метафизика в мраморе»[4]).

Скульптура обращается сразу к двум чувствам — зрению и осязанию, но ограничена необходимостью представлять трехмерные формы не такими, какими человек воспринимает их в повседневной жизни: скульптурные формы лишены цвета.

Визуально скульптура предлагает форму как абстракцию; но осязание — чувство, связанное с чем-то конкретным, и оно ограничивает возможности скульптуры конкретными сущностями, из которых одна лишь фигура человека способна нести метафизический смысл. Скульптура, изображающая животное или неодушевленный предмет, способна выразить лишь очень немногое.

С психоэпистемологической точки зрения именно требования осязания делают важнейшим элементом статуи передачу характера поверхности человеческого тела — фактически это главный признак, отличающий произведения великих скульпторов. Обратите внимание на то, как передана в жестком мраморе нежность, гладкость и мягкая упругость кожи у таких скульптур, как Венера Милосская или «Пьета» Микеланджело.

Сказать, что скульптура как искусство почти мертва, — ничего не сказать. Ее расцвет произошел в Древней Греции, цивилизация которой с философской точки зрения была сфокусирована на человеке. Возрождение всегда возможно, но будущее скульптуры очень сильно зависит от будущего архитектуры. Два искусства тесно взаимосвязаны; одна из главных функций статуй — служить архитектурным украшением, и для скульптуры это серьезная проблема.

Я не буду рассматривать здесь архитектуру — думаю, читатель догадывается, к какой своей книге я его отошлю[5].

Переходим, таким образом, к музыке.

Фундаментальное отличие музыки от других искусств заключается в том, что при ее восприятии происходит как бы обратный психоэпистемологический процесс.

Во всех остальных искусствах произведения — физические объекты (то есть объекты, воспринимаемые нашими чувствами, будь то книги или живописные полотна), так что психоэпистемологический процесс идет от восприятия объекта к концептуальному пониманию его смысла, оценке в терминах главных личностных ценностей и соответствующим эмоциям. Общая схема такова: восприятие — концептуальное понимание — оценка — эмоция.

В случае же музыки слушатель переходит от восприятия к эмоции, от эмоции — к оценке, от оценки — к концептуальному пониманию.

Мы переживаем музыку так, как если бы она обладала способностью непосредственно воздействовать на наши эмоции.

Как и в случае любых экзистенциальных или эстетических эмоций, психоэпистемологические процессы, развивающиеся в сознании в ответ на музыку, непроизвольны и ощущаются нами как единая непосредственная реакция, прежде чем мы успеваем определить составляющие нашего чувства.

С помощью самонаблюдения можно проследить, что происходит в нашем сознании в процессе слушания музыки: звуки вызывают на поверхность материал из подсознания — образы, сцены, события, реальные или воображаемые, которые, кажется, случайным образом сменяют друг друга, появляясь на короткое мгновение и тут же исчезая, как во сне. Но в действительности этот поток имеет совершенно определенное направление, он избирателен, а его элементы взаимосвязаны: эмоциональное содержание подсознательного материала соответствует чувствам, вызванным музыкой.

Подсознательно (то есть в неявной форме) человек осведомлен о том, что не может испытывать беспричинное и ни на что не направленное чувство. Когда музыка приводит его в то или иное эмоциональное состояние без внешнего объекта, подсознание предлагает ему внутренний объект. Этот процесс происходит без участия слов, но в действительности управляется их эквивалентом: я бы чувствовал себя так, если бы... очутился весенним утром в прекрасном саду... танцевал на блестящем балу в огромном зале... встретился с любимым человеком... Я бы чувствовал себя так, если бы... боролся с яростным штормом в открытом море... карабкался по отвесному склону... сражался на баррикаде... Я бы чувствовал себя так, если бы... добрался до вершины... стоял под ясным небом после грозы... преодолел препятствие, как сегодня... как преодолею завтра...

Обратите внимание на три аспекта данного феномена. 1) Он индуцируется путем намеренной приостановки рассудочного мышления и добровольной отдачи себя во власть эмоций. 2) Подсознание должно выдавать поток материала, потому что никакой отдельный образ не способен охватить содержание музыкального переживания. Сознание объединяет сменяющие друг друга картины по имеющемуся у них общему признаку, то есть по эмоциональной абстракции. 3) Процесс абстрагирования эмоций, заключающийся в классификации объектов по вызываемым ими эмоциям, — тот самый, посредством которого у человека в свое время формировалось ощущение жизни.

Ощущение жизни — это доконцептуальный эквивалент метафизики, эмоциональная, объединенная на уровне подсознания оценка человеком себя самого и собственного бытия. И именно основные эмоции, то есть эмоции, продуцируемые собственными метафизическими оценочными суждениями человека, становятся его реакцией на музыку.

Музыка не может рассказать историю, она не имеет дела с конкретными объектами и не умеет передать тот или иной феномен действительности, такой как мирный сельский пейзаж или бурное море. Тема пьесы, озаглавленной «Весенняя песня», — не весна, а те чувства, которые весна пробудила у композитора. Даже весьма сложные интеллектуальные абстракции — скажем, «мир», «революция», «религия» — слишком конкретны для музыкального выражения. Все, что музыка способна сделать с такого рода темами, — это передать ощущения безмятежной ясности, дерзкого вызова, возвышенного восторга. Пьеса Листа «Св. Франциск, идущий по волнам» была вдохновлена конкретной легендой, но ее содержание — самоотверженная борьба и победа: кто и во имя чего борется, каждый слушатель определяет для себя сам.

Музыка передает нам эмоции, которые мы воспринимаем, но в действительности не испытываем. То, что мы чувствуем, — предположение, некая удаленная, оторванная от нас, обезличенная эмоция, и так происходит до тех пор, пока эта эмоция не соединится с нашим собственным ощущением жизни. Но поскольку эмоциональное содержание музыки не может быть ни передано средствами языка (с помощью понятий), ни вызвано существующими предметами или событиями, оно ощущается как нечто особое, глубоко скрытое.

Слушателям с очень разными взглядами на жизнь музыка передает эмоции одного и того же типа. Как правило, люди единодушны в вопросе о настроении отрывка — веселое оно или грустное, бурное или торжественное. Но хотя одна и та же музыка вызывает у них, в общем и целом, одни и те же эмоции, они радикально расходятся в оценке своих переживаний, в том, что они чувствуют по поводу своих чувств.

Я несколько раз проводила с собравшимися у меня гостями следующий опыт: давала им прослушать запись музыкальной пьесы, а затем просила описать, какую картину, действие или событие они непроизвольно представили, не отдавая себе в этом сознательного отчета (получался своего рода слуховой аналог Тематического апперцептивного теста). Описания различались конкретными деталями, отчетливостью, образностью, но во всех случаях речь шла об одной и той же базовой эмоции с красноречивой разницей в оценках. Например, однажды я получила полный спектр ответов между двумя крайними точками: «Я пришел в восторг — такой безмятежно счастливой была эта музыка» и «Эта музыка была такой безмятежно счастливой, такой глупо-поверхностной, что я разозлился».

Психоэпистемологическая модель реакции на музыку, как представляется, следующая. Человек слушает музыку, воспринимает предложение определенного эмоционального состояния и, используя в качестве критерия свое ощущение жизни, оценивает это состояние как приятное или болезненное, желательное или нежелательное, важное или несущественное в зависимости от того, соответствует ли оно основным чувствам человека по отношению к жизни в целом или нет.

Когда эмоциональная абстракция, проецируемая музыкой, соответствует нашему ощущению жизни, она становится полновесной, яркой, почти что вопиющей реальностью — и мы иногда испытываем эмоции, более интенсивные, чем все, что нам доводилось испытывать в реальной жизни. Когда же эмоциональная абстракция не отвечает нашему ощущению жизни или противоречит ему, мы чувствуем лишь неясное беспокойство, негодование или раздражение, смешанное со скукой.

В подтверждение своих слов скажу следующее. Я несколько раз была свидетелем того, как у людей в течение определенного периода времени существенно менялось в ту или другую сторону фундаментальное мировоззрение (одни начинали судить о мире лучше, другие хуже, чем раньше). Их музыкальные пристрастия при этом тоже менялись, причем изменение происходило автоматически и непроизвольно, на подсознательном уровне.

Необходимо подчеркнуть, что модель не сводится к грубому примитивному правилу — скажем, предпочтение веселой музыки соответствует «доброжелательному» взгляду на окружающий мир, а грустной — наоборот, «недоброжелательному». Она намного сложнее и учитывает музыкальную специфику, поскольку важна не только сама конкретная эмоция, передаваемая некоторым сочинением, но и музыкальные средства (методы), применяемые при такой передаче. (Например, мне нравятся некоторые оперетты, но я определенно предпочитаю похоронный марш вальсу «Голубой Дунай» или музыке в стиле Нельсона Эдди и Джанет Макдональд[6].) Как и все остальные искусства, — да и вообще все, что производит человек, — музыка в своем историческом развитии шла тем же путем, что и философия. Но различия, обусловленные эпохой и культурой, в музыке глубже, чем в других искусствах (даже гамма и интервалы неодинаковы). Западный человек может понимать и любить восточную живопись, но восточная музыка для него непостижима: эти звуки ничего не говорят его чувствам и воспринимаются как шум. В этом отношении различия в музыке напоминают языковые — люди, говорящие на разных языках, не понимают друг друга. Однако на языке выражаются понятия, и возможен перевод с одного языка на другой, а музыка непереводима. У нее нет общего словаря, причем даже в пределах одной культуры. Музыка передает эмоции — и очень сомнительно, что в разных культурах это одни и те же эмоции. Способность человека испытывать те или иные чувства сама по себе универсальна, но фактический эмоциональный опыт — нет. Определенные эмоции, связанные с ощущением жизни, можно испытывать, только имея опыт некоторых других переживаний.

Это подводит нас к великой неразгаданной загадке: почему музыка заставляет нас грустить и радоваться?

Другие искусства, где восприятие произведений происходит как нормальный когнитивный процесс, позволяют найти ответ в самом произведении путем концептуального анализа его природы и смысла; здесь можно установить единый словарь и объективный критерий эстетической оценки. В области музыки мы сегодня не располагаем словарем или критерием, общим для разных культур или разных представителей одной культуры.

Очевидно, что ответ заключен в природе произведения — ведь именно оно вызывает эмоции. Но как оно это делает? Почему последовательность звуков действует на нас подобным образом? Почему она затрагивает наши самые глубокие чувства и важнейшие метафизические ценности? Как удается звукам воздействовать прямо на наши эмоции, минуя, по всей видимости, интеллект? Что делает с нашим сознанием комбинация звуков, что мы воспринимаем ее как веселую или грустную?

Никто пока не нашел ответов на эти вопросы — спешу добавить, что у меня их тоже нет. А они необходимы, чтобы построить общий словарь музыки. Для этого потребуется перевести наш внутренний опыт восприятия музыки в концептуальные термины, объяснить, почему такие-то звуки так-то на нас действуют, сформулировать определения и аксиомы восприятия музыки, из которых можно будет вывести соответствующие эстетические принципы, способные стать основой для вынесения объективных суждений об эстетических достоинствах произведения.

Отсюда следует, что в сфере музыкального восприятия мы нуждаемся в таком же четком, концептуальном разделении и разграничении между объектом и субъектом, каким мы располагаем применительно к другим искусствам и — шире — к когнитивной способности в целом. Это разделение необходимо для концептуального познания: пока человек не обрел способности отличать свои внутренние процессы от воспринимаемых им фактов окружающей действительности, он остается на перцептуальном уровне знания, как животные и маленькие дети. Применительно к другим чувствам и другим искусствам такая способность у нас есть: мы можем сказать, почему плохо видим — из-за тумана или потому, что глаза ослабли. Только в специфической сфере музыкального восприятия мы все еще не вышли из младенчества.

Слушая музыку, человек не может ясно сказать — ни окружающим, ни себе самому — и, как следствие, достоверно установить, какие аспекты впечатления, производимого звуками, присущи им самим, а какие создаются при участии сознания: все ощущается как неразрывное целое. Мы воспринимаем музыку так, как если бы могучий душевный подъем заключался в ней самой, и беспомощно теряемся, обнаружив, что одни люди этот подъем испытывают, а другие нет. Человеческие знания, относящиеся к природе музыки, до сих пор не поднялись выше перцептуального уровня.

Пока для музыки не открыт и не определен концептуальный словарь, в этой области не может быть по-настоящему объективных критериев эстетической оценки. (Существуют определенные технические критерии, относящиеся главным образом к сложности гармонических структур, но нет критериев, позволяющих идентифицировать музыкальное содержание, то есть эмоциональный смысл данной пьесы, продемонстрировав таким путем эстетическую объективность реакции на нее.) На настоящий момент наше понимание музыки ограничено сбором материала, то есть уровнем наблюдения и описания. Пока оно не перейдет в стадию концептуализации, мы вынуждены относиться к музыкальным вкусам или предпочтениям как к вещи чисто субъективной — не в метафизическом, а в эпистемологическом смысле — иначе говоря, утверждается не то, что эти предпочтения произвольны и беспричинны, а то, что их источник нам неизвестен. Никто, таким образом, не может претендовать на объективное превосходство своих любимых музыкальных произведений над всеми прочими. А когда объективного критерия нет, каждый решает для себя — и только для себя.

Природа музыкального восприятия не была раскрыта по той причине, что секрет этого восприятия заключен в физиологии процесса. Чтобы узнать ответ, понадобятся совместные усилия физиолога, психолога и философа (эстетика).

Первым, кто применил научный подход к этой проблеме и наметил пути ее решения, был великий физиолог девятнадцатого столетия Герман фон Гельмгольц. Его книга «Учение о слуховых ощущениях как физиологическая основа для теории музыки» завершается следующими словами: «На этом я ок анчиваю свой труд. Насколько я могу судить, мне удалось исследовать непосредственное влияние физиологических особенностей слуха на строение музыкальной системы, продвинувшись так далеко, как это возможно для естествоиспытателя. <...> Настоящая трудность будет состоять в исследовании участвующих здесь [в музыкальной эстетике — А. Р.] психических мотивов. Разумеется, с этого же начнется и по-настоящему интересный раздел музыкальной эстетики: ведь она в конечном итоге стремится объяснить чудо великих творений искусства, узнать, как выражаются и передаются в музыке различные состояния души. Но как ни заманчива подобная цель, я предпочитаю, чтобы этими исследованиями, в которых я бы чувствовал себя слишком большим дилетантом, занимались другие, самому же мне лучше остаться на привычной для меня почве естественных наук»[7].

По моим сведениям, до настоящего времени никто еще не пытался предпринять такое исследование. Контекст современной психологии и философии и сужение области их применения, повидимому, сделали его неосуществимым.

Я могу предложить гипотезу, объясняющую природу человеческой реакции на музыку с точки зрения психоэпистемологии, но прошу читателя не забывать, что это только гипотеза.

Если субъект испытывает эмоцию без экзистенциального объекта, единственный возможный объект такой эмоции — состояние или деятельность собственного сознания субъекта. Что же представляет собой психическая деятельность, относящаяся к восприятию музыки (имеется в виду не эмоциональная реакция, которая является следствием, а сам процесс восприятия)?

Как мы помним, объединяющая, интегрирующая функция сознания остается главной на всех стадиях когнитивного развития человека. Сначала мозг упорядочивает хаос наших ощущений, формируя из разрозненных сенсорных данных целостные представления — перцепты; интеграция здесь происходит автоматически, для нее нужны определенные усилия, но сознательное побуждение не требуется. Следующий шаг — соединение перцептов в абстрактные понятия — концепты; его мы делаем, когда научаемся говорить. Все последующее когнитивное развитие происходит как объединение имеющихся у нас концептов в новые, все более и более широкие, благодаря чему расширяется диапазон нашего мышления. Эта деятельность полностью подчинена сознанию и требует неослабных усилий. Автоматические процессы сенсорной интеграции закончились в младенчестве, и взрослому они недоступны.

Единственное исключение относится к области звуков, производимых периодическими колебаниями, то есть к музыке.

Звуки, производимые непериодическими колебаниями, — это шум. Можно слушать их час, день или год, и они все равно останутся шумом. Но музыкальные тоны в определенной последовательности дают иной результат — ухо и мозг человека интегрируют такие звуки в новый когнитивный опыт, в то, что можно назвать слуховой единицей, — в мелодию. Эта интеграция — физиологический процесс, выполняемый бессознательно и автоматически. Мы узнаем о нем только по результату.

Гельмгольц показал, что сущность восприятия музыки — математическая: будет ли между звуками гармония или диссонанс, определяется отношением их частот. Например, мозг способен интегрировать отношение 1:2, но не 8:9.

(Это не означает, что диссонансы не интегрируются, — в соответствующем музыкальном контексте интеграция возможна.)

Гельмгольц занимался в основном тонами, звучащими одновременно. Но его работа показала, что те же принципы, возможно, применимы и к процессу восприятия и интеграции последовательности музыкальных тонов, то есть мелодии. В таком случае психоэпистемологический смысл музыкального произведения заключается в той работе, которой оно требует от уха и мозга слушателя.

Композиция может требовать напряженного внимания, необходимого, чтобы разобраться в сложных математических соотношениях, а может глушить активность мозга своей монотонностью и примитивностью. Одни мелодии нуждаются в полном процессе построения интегрированной суммы, для других этот процесс разбит на кусочки, не связанные друг с другом, третьи вообще уничтожают его, предлагая слушателям под видом мелодии сумбурную мешанину звуков, которые математически и физиологически не позволяют интеграции и потому воспринимаются как шум.

Слушатель узнает об этом процессе в форме чувства удовлетворения, или напряженности, или скуки, или злости. Его реакция определяется психоэпистемологическим ощущением жизни, то есть привычным для него уровнем когнитивной деятельности.

Эпистемологически человек, склонный к активной мыслительной деятельности, рассматривает умственные усилия как процесс решения увлекательной проблемы; метафизически он стремится к пониманию. Такому типу людей нравится сложная музыка, которая требует работы мысли с успешным итогом. (Я имею в виду не одну только сложность гармонии и оркестровки, а прежде всего главную, мелодическую сложность, обусловливающую все прочие.) Если процесс интеграции окажется слишком легким, эти люди будут скучать, как специалист по высшей математике, которому задали арифметическую задачу для детского сада. Последовательность не связанных друг с другом фрагментов, с которой их сознание ничего не может сделать, вызовет у них скуку, смешанную с неприязнью. Сумбурную мешанину музыкальных звуков они воспримут с гневом, отвращением и возмущением, как попытку уничтожить интегрирующую способность сознания.

Человек с беспорядочными когнитивными привычками с эпистемологической точки зрения испытывает ограниченный интерес к умственным усилиям, а метафизически для него в этой области постижения действительности много неясного. Такой человек чувствует напряжение, слушая требовательную музыку, а простые пьесы доставляют ему удовольствие. Ему могут нравиться рваные ритмы и хаотичные звуки (если он претенциозен), иногда он даже в состоянии принять сумбурную музыку (если в достаточной мере склонен к летаргии).

Другие реакции также возможны — музыкальные сочинения характеризуются целым рядом различных аспектов, когнитивные привычки людей также весьма разнообразны. Приведенные примеры иллюстрируют гипотетическую модель реакции человека на музыку.

Музыка дает человеческому сознанию тот же опыт, что и другие искусства, — она конкретизирует наше ощущение жизни. Но конкретизируемая абстракция носит в первую очередь эпистемологический, а не метафизический характер: слушая ту или иную музыкальную пьесу, мы воспринимаем в конкретной форме наше собственное сознание, наш метод когнитивной деятельности. Музыка принимается или отвергается нами в зависимости от того, отвечает она методу работы нашего сознания или противоречит ему, подтверждает его или отрицает. Метафизический аспект музыкального опыта — чувство, что мы в состоянии понять мир, что наш ум для этого подходит.

Музыка — единственный феномен, позволяющий взрослому непосредственно воспринимать чистые сенсорные данные. Отдельные тоны — не перцепты, а чистые ощущения, они становятся перцептами лишь после интеграции. Ощущения — первый контакт человека с действительностью; в результате интеграции в перцепты они становятся данностью, самоочевидной и не подлежащей сомнению. Музыка дает нам уникальную возможность воспроизвести во взрослом состоянии первичную стадию когнитивного процесса — автоматическую интеграцию чувственных данных, соединяющихся в постижимую и осмысленную сущность. Для концептуального сознания это замечательная форма отдыха и достойная награда.

Концептуальная интеграция сопряжена с непрерывными сознательными усилиями и накладывает на нас постоянную ответственность за возможные ошибки и неудачи. В случае же музыкальной интеграции процесс протекает автоматически и без усилий (мы воспринимаем его как не требующий усилий, поскольку не осознаем; он опирается на наши привычки мышления, которые мы в свое время приобрели, потратив усилия, — или не приобрели). В ответ на музыку мы испытываем чувство полной определенности, как если бы музыка была простой, самоочевидной, не подлежащей сомнению; в ней — наши эмоции, то есть ценности и глубинное самоощущение, она переживается как магическое единение чувства и мысли, как будто бы мысль приобрела непосредственную определенность прямого постижения.

(Отсюда все утверждения мистиков о «духовной», то есть сверхъестественной сущности музыки. Мистицизм, извечный паразит, здесь пытается присвоить феномен, являющийся продуктом не дихотомии, а единения тела и разума, — отчасти физиологический, отчасти интеллектуальный.)

Обсуждая отношение музыки к настроению человека и различия между мажорными и минорными тональностями, Гельмгольц писал: «Мажор хорошо подходит для любых полностью сформированных и внутренне ясных настроений, как для твердого и решительного, так и для мягкого и нежного, даже для печального, когда печаль перешла в состояние легкого мечтательного томления. Но он совершенно не годится для неясных, смутных, неоформленных настроений, а также для выражения жуткого, безобразного, загадочного или таинственного, грубого, враждебного художественной красоте. Именно здесь нам и нужен минор с его замаскированным благозвучием, непостоянной гаммой, чуть уклончивыми модуляциями и не так отчетливо слышным принципом построения. Мажор был бы неподходящей формой для выражения таких чувств, и потому минор наряду с мажором имеет полное право на существование в искусстве»[8].

Моя гипотеза способна объяснить, почему люди слышат в определенной пьесе одно и то же эмоциональное содержание, но все-таки дают этому содержанию различную оценку. Когнитивные процессы влияют на эмоции человека, которые, в свою очередь, влияют на его тело, и это влияние взаимно. Например, успешное решение интеллектуальной проблемы приводит нас в радостное, торжествующее настроение; если же нам не удается ее решить, мы страдаем, чувствуем разочарование, настроение становится подавленным. И наоборот, приподнятое настроение часто обостряет ум, заставляет его работать быстрее и энергичнее, грустное же мешает думать, отягощает и замедляет мыслительный процесс. Обратите внимание на то, какие свойства мелодий и ритмов заставляют нас считать музыку веселой или грустной. Если процесс музыкальной интеграции, происходящий в мозгу слушателя, похож на процессы, порождающие или сопровождающие определенное эмоциональное состояние, это состояние опознается — сначала физиологически, затем интеллектуально. Будет ли оно воспринято и прочувствовано в полной мере, зависит от того, как слушатель оценивает его значимость с точки зрения собственного ощущения жизни.

Эпистемологический аспект музыки — фундаментальный, но не единственный фактор, определяющий музыкальные предпочтения индивида. В общей категории музыкальных произведений равной степени сложности удовольствие, получаемое нами от произведения, контролируется эмоциональным элементом, который представляет метафизический аспект. Вопрос не только в том, способен ли кто-то успешно воспринять последовательность звуков, то есть интегрировать ее в музыкальную сущность, но и в том, какая именно сущность воспринимается. Процесс интеграции — это конкретизированная абстракция сознания индивида, а музыка по своей природе — конкретизированная абстракция бытия, мир, в котором мы переживаем радость или грусть, торжество победы или горечь поражения. В зависимости от своего ощущения жизни человек чувствует либо: «да, это мой мир, и так я себя чувствую», либо: «нет, я вижу мир не так». (Как и в других искусствах, мы можем ценить эстетическое совершенство произведения, но не получать от него удовольствия и не любить его.)

Для доказательства этой гипотезы потребовался бы огромный объем научных исследований. Укажу лишь несколько вещей, нуждающихся в изучении: математические соотношения между звуками мелодии; время, необходимое человеческому уху и мозгу для интеграции цепочки звуков, включая последовательные шаги, продолжительность и временны е рамки интеграционного процесса (соответственно, понадобится понять связь между тонами и ритмом); правила, по которым ноты соединяются в такты, такты — в музыкальные фразы, а те приходят к финальному разрешению мелодии; отношение мелодии к гармонии и их обеих — к звучанию разных музыкальных инструментов и многое другое. Это огромнейшая работа, но именно так, хотя и неосознанно, действует мозг человека — композитора, исполнителя или слушателя.

Если бы нам удалось провести необходимые расчеты и свести результат к обозримому набору уравнений, или принципов, у нас получился бы объективный словарь музыки. Это был бы математический словарь, основанный на природе звука и человеческого слуха (то есть его возможностей ). Эстетическим критерием, выводимым из такого словаря, была бы интеграция, то есть мы могли бы определить диапазон (или сложность) интеграции, достигаемой для данного музыкального произведения. Интеграция взята как суть музыки, главное, что отличает музыку от шума, диапазон — как мера любого интеллектуального достижения.

Пока моя теория не подтверждена и не опровергнута результатами научных исследований описанного типа, она должна рассматриваться только как гипотеза.

Тем не менее очень многие наблюдаемые факты указывают на то, что природа музыки находится не на физиологическом, а на психологически-экзистенциальном уровне (что, в свою очередь, говорит в пользу моей гипотезы).

Связь музыки с когнитивной способностью человека подтверждается тем, что некоторые разновидности музыки оказывают парализующее, наркотическое действие на человеческое сознание.

Под их влиянием человек впадает в ступор, похожий на транс, утрачивает волю, перестает понимать, где он, и осознавать себя. Такова музыка первобытных народов; восточная музыка в основном относится к этому же типу. Удовольствие, получаемое от подобной музыки, являет собой полную противоположность тому эмоциональному состоянию, которое назвал бы удовольствием западный человек. Для представителя западной цивилизации музыка — глубоко личное переживание и подтверждение его когнитивных способностей, в то время как первобытный человек растворяет в музыке свое «я» и свое самосознание. Тем не менее музыка в обоих случаях приводит людей в то психоэпистемологическое состояние, которое в данной культуре считается для них правильным и желательным.

Смертельная монотонность первобытной музыки парализует мыслительные процессы, уничтожает самосознание и разрушает ум. Это бьющее по мозгам бесконечное повторение нескольких нот и ритмического рисунка напоминает старинную пытку, когда на голову человека через строго определенные промежутки времени падали капли воды. Такая музыка приводит нас в состояние сенсорного голодания, которое, как показывают недавние научные открытия, вызывается отсутствием или однообразием сенсорных раздражителей.

Не существует фактов, которые бы давали основание утверждать, что несходство музыки разных культур обусловлено врожденными психическими особенностями соответствующих рас. Многое, наоборот, позволяет предположить, что источник различий — психоэпистемологический (и, таким образом, в конечном итоге философский).

Психоэпистемологический метод функционирования человеческого сознания формируется и приобретает автоматический характер в раннем детстве; он испытывает влияние доминирующей философии той культуры, в которой растет ребенок. Если окружающие явно и неявно (посредством общего эмоционального отношения) дают ребенку понять, что считают стремление к знаниям важным и вытекающим из самой природы человека, у него с большой вероятностью развивается пытливый, независимый ум. Если же ребенка станут учить пассивности, слепому повино вению, воспитывать в страхе и представлении о том, что любопытство опасно, а знания вредны, он, скорее всего, вырастет беспомощным в умственном отношении дикарем, неважно, в джунглях или в Нью-Йорке. Но, поскольку никто не может полностью уничтожить человеческое сознание, пока жив его обладатель, неудовлетворенные потребности мозга дают о себе знать непрестанным смутным стремлением к чему-то непонятному. Это стремление пугает самого человека, а примитивная музыка служит ему наркотиком — убивает его неясную тоску, успокаивает, усиливает летаргию, погружая на время в реальность, для которой подходит его вялое оцепенение.

Заметим теперь, что современная диатоническая гамма, используемая в западной музыке, — продукт эпохи Возрождения. Она сложилась в течение определенного периода времени в результате ряда последовательных музыкальных инноваций. Что было их источником? Эта гамма допускает максимальное количество различных гармоничных созвучий, то есть сочетаний звуков, приятных для человеческого слуха (а значит, интегрируемых человеческим мозгом). Главная причина здесь в том, что гуманистическая, рационалистическая и ориентированная на науку культура Возрождения и последующих периодов была первой в истории эпохой, когда композиторами, обладавшими свободой творчества, двигало побуждение доставить удовольствие слушателю.

Сегодня, когда влияние западной цивилизации стало ломать стереотипы статичной традиционной культуры Японии, молодые японские композиторы пишут талантливую музыку в западном стиле. Тем временем хиппи, продукт американского антирационального, антикогнитивного «прогрессивного» американского образования, возвращаются к музыке и барабанному бою джунглей.

Интеграция — ключ не только к музыке, но и к человеческому сознанию в целом, к концептуальным способностям индивида, его главным жизненным принципам и самой жизни. И недостаток интеграции приведет к одним и тем же экзистенциальным результатам у всякого, кто рожден с потенциально человеческим разумом, в любом столетии и в любой точке Земли.

Совсем коротко о так называемой современной музыке: не нужно ни дальнейших исследований, ни научных открытий, чтобы объективно и с полной определенностью утверждать, что это не музыка. Доказательство: музыка по определению состоит из периодических колебаний, следовательно, внесение в то, что выдается за музыкальную композицию, непериодических колебаний (например, уличного гула, гудения моторов, звуков кашля и чихания), то есть шума, автоматически исключает произведение из сферы искусства и из рассмотрения. Но уместно сделать одно предупреждение по поводу жаргона тех, кто повинен в подобных «инновациях», — они много разглагольствуют о необходимости «приучить» свой слух к восприятию их «музыки». По их понятиям, приспособляемость не ограничена ни реальностью, ни законом тождества; они считают, что человек в состоянии приспособиться к чему угодно. В действительности же наш слух можно приучить к разным типам музыки (при этом приспосабливается не ухо, а мозг), но не к тому, чтобы воспринимать шум как музыку. Этого нельзя добиться не в силу воспитания, полученного человеком, или действующих в обществе соглашений, а в силу физиологической природы слуха, самого принципа действия человеческого уха и мозга.

Перейдем теперь к исполнительским искусствам (актерской игре, игре на музыкальных инструментах, пению, танцу).

В этих искусствах в качестве средства используется личность — артист, и его задача не в том, чтобы воссоздать действительность, а в том, чтобы осуществить воссоздание, произведенное в одном из первичных искусств.

Это не означает, что исполнительские искусства второстепенны по своей эстетической ценности или значимости, — просто они представляют собой продолжение первичных искусств, от которых, таким образом, зависят. Точно так же исполнители не буквально интерпретируют исходное произведение: достигнув высот в своем искусстве, они вносят туда дополнительный творческий элемент, которого там изначально не было и не могло быть. Исполнение становится партнерством, почти сотворчеством, — тогда, и только тогда, когда исполнитель мыслит себя как средство для достижения цели, заданной произведением.

Для артистов справедливы все те же основные принципы, что действуют в остальных искусствах. В особенности это касается стилизации, то есть избирательности: выделяя и подчеркивая главное, исполнитель структурирует последовательные стадии своего выступления, чтобы в итоге получить осмысленное целое. Для создания и применения техники, которой требует выступление, он привлекает собственные метафизические оценочные суждения. Например, актер представит на сцене величие или низость, мужество или трусость своего персонажа в соответствии с тем, как он видит эти человеческие качества. Исполняемое произведение оставляет артисту широкий простор для творческого выбора. Ему почти в буквальном смысле нужно воплотить душу произведения, созданную автором: исполнительское искусство — особая разновидность творческой деятельности, необходимая, чтобы дать этой душе полноценное физическое бытие.

Совершенное единство исполнения и произведения (драматическое или музыкальное) по смыслу, стилю и намерениям — это великое эстетическое достижение и незабываемое впечатление для аудитории.

Психоэпистемологическая роль исполнительских искусств — их отношение к когнитивной способности человека — заключается в полной конкретизации метафизических абстракций, выражаемых произведениями первичных искусств. Их отличительная особенность — в непосредственности, в том, что они переводят произведение искусства в экзистенциальное действие, в конкретное событие, доступное для прямого восприятия. В этом же и главная опасность для исполнителя. Критерий подлинного искусства — интеграция, и, если полное единство между исполнением и первоначальным произведением не достигнуто, результат получается противоположным тому, на который направлена когнитивная функция искусства: аудитория испытывает чувство психоэпистемологической дезинтеграции, разрушения смысла.

Многие элементы конкретного исполнения могут быть до некоторой степени не сбалансированы между собой, и пока дисбаланс сравнительно невелик, оно будет оставаться искусством. Например, участие великого актера нередко наделяет высокими достоинствами и глубоким смыслом слабую пьесу, и наоборот, великая драма способна передать свою силу ничем не примечательной постановке. Публика уходит с таких спектаклей с ощущением смутного недовольства, и все же они обладают определенной эстетической ценностью. Но если несоответствие принимает характер вопиющего противоречия, представление разваливается и выпадает за рамки искусства. Например, актер может по своему разумению переписать пьесу, не изменив в ней ни строчки, а только сыграв злодея вместо героя, или наоборот (потому что не согласен с идеями автора, хочет играть иного рода роли или просто по-другому не умеет). Тогда на сцене будет представлен персонаж, характер которого противоречит каждому произносимому им слову, так что вместо пьесы получится бессвязная путаница. Этот эффект тем сильнее, чем талантливее и текст, и исполнение. В таких случаях представление вырождается в бессмысленное позирование или опускается еще ниже — до клоунады.

Примером этого разрушительного подхода, извращающего суть исполнительского искусства, может служить ментальность, в которой пьеса или киносценарий рассматривается как подспорье для звезды, демонстрирующей свои таланты. Провалы таких постановок — весьма распространенное явление, хорошо известное не только в Голливуде. Катастрофа случается, когда великие актеры играют в бездарной пьесе или, наоборот, великое произведение переписывается для труппы самоуверенных дилетантов, когда пианист обрабатывает на свой лад композицию, чтобы показать, какой он виртуоз, и т. д.

Общий знаменатель всех таких эпизодов — вопиющая подмена цели средством. «Как» не может замещать «что» ни в первичных, ни в исполнительских искусствах. Одинаково неприемлемы и болтовня ни о чем в изысканном литературном стиле, и примитивно-вульгарная любовная сцена в утонченном исполнении Греты Гарбо.

Среди исполнительских искусств танец заслуживает отдельного обсуждения. Есть ли в нем абстрактный смысл? Что можно выразить посредством танца?

Танец — безмолвный партнер музыки, участвующий в разделении труда: музыка представляет стилизацию человеческого сознания в действии, танец — стилизацию человеческого тела в дейс твии.

Под «стилизацией» здесь понимается сжатое выражение наиболее существенных свойств, отобранных в соответствии с художественными воззрениями человека.

Музыка представляет абстракцию эмоций человека в контексте его когнитивных процессов, танец — в контексте физических движений. Задача танца — не показ отдельных, моментальны х эмоций, не пантомима радости, горя, страха и т. д., а нечто более глубокое. Танец отображает метафизические оценочные суждения, стилистически оформляя движения человека постоянно действующей силой какого-либо основного эмоционального состояния. Таким образом, человек использует свое тело для выражения собственного ощущения жизни.

В любой сильной эмоции есть кинестетический элемент: нам хочется то подпрыгнуть, то сжаться в комочек, то затопать ногами. Ощущение жизни присутствует во всех наших движениях точно так же, как и в наших эмоциях: именно оно определяет нашу манеру пользоваться собственным телом — нашу осанку, жестикуляцию, походку и прочее. Можно непосредственно наблюдать различия в ощущении жизни по тому, как держится человек: один стоит прямо, его шаги обычно быстры, а жесты энергичны, другой сутулится, при ходьбе шаркает ногами, жестикулирует еле-еле. Этот-то элемент — общая манера двигаться — и составляет материал танца, принадлежащую ему область. Танец стилизует телодвижения, превращая их в систему выражения метафизического представления о человеке.

Систематический характер движений — сущностный элемент, предварительное условие танца как искусства. Если разрешить произвольные движения, как у детей, резвящихся на лужайке, может получиться приятная игра, но искусством она не будет. Создание внутренне согласованной метафизически выразительной стилистически единой системы — столь редкое достижение, что лишь очень немногие отдельные формы танца могут считаться искусством. По большей части то, что исполняется в наши дни под видом танца, представляет собой конгломерат из элементов разных систем и произвольных изгибов, соединенных случайным образом и ничего не означающих. Во всех этих прыжках, подскоках и катании по сцене взрослых мужчин или женщин не больше артистизма, чем в детской беготне на лужайке, — только претензий больше.

Сравним две несхожие друг с другом системы — классический европейский балет и индийский танец, — которые обе могут служить примером танца как искусства.

Основная идея стилизации в балете — невесомость. Парадоксальным образом балет представляет человека почти бестелесным; он не искривляет человеческое тело, а отбирает движения, нормально возможные для человека (такие, как хождение на цыпочках), и преувеличивает их, подчеркивая их красоту — и отвергая законы тяготения. Главные свойства образа человека, создаваемого в балете, — грациозное легкое скольжение, парение, полет. Человек предстает здесь воплощением некой хрупкой силы, несгибаемой твердости, но на его тонких стальных костях нет мяса; это человек-дух, не управляющий этой землей, а обитающий где-то за ее пределами.

В индийском танце человек, наоборот, состоит из мяса и лишен костей. Главная идея этой стилизации — гибкость, волны и извивы. Здесь человеческое тело искривляется, приобретая свойства змеиного. Некоторые движения такого танца противоестественны для человека и не востребованы в обычной жизни, например резкий бросок туловища и головы в разные стороны, когда на мгновение кажется, что они отделились друг от друга. Индийский танец создает образ бесконечно гибкого человека, который старается приспособиться к непостижимой вселенной, упрашивая неизвестные силы и ничего — даже себя самого — не оставляя себе.

В обеих системах удается выразить или обозначить конкретные эмоции, но лишь в той мере, в какой это допускает основной стиль. Балет не в состоянии передать сильные страсти и отрицательные эмоции, хотя бы они и фигурировали в либретто; он не умеет воплотить трагедию, страх, сексуальность, но идеален для выражения духовной любви. Индийский танец позволяет выразить сильную страсть, однако не подходит для положительных эмоций. В нем нельзя изобразить радость или торжество, хотя можно очень красноречиво передать страх, покорность судьбе и сексуальность в ее физиологической разновидности.

Хотелось бы упомянуть здесь форму танца, не развившуюся в полноценную систему, но обладающую основными элементами, на которых такая система могла бы быть построена. Это чечетка. Она происходит из американской негритянской традиции, свойственна именно Америке и определенно чужда Европе. Ее лучшие исполнители — Билл Робинсон и Фред Астер (который соединяет чечетку с некоторыми балетными элементами).

Чечетка полностью синхронизирована с музыкой, чутко отзывается на нее и послушна ей, что достигается благодаря одному из важнейших элементов музыки и танца, общему для них обоих, — ритму. Эта форма не терпит остановки, покоя: ногам разрешено касаться земли лишь на время, нужное, чтобы отбивать ритм. Независимо от того, как движется тело танцора, равномерный быстрый стук каблуков сопровождает весь танец от начала до конца; каждый удар — как коротки й штрих, подчеркивающий очередное движение. Исполнитель чечетки может прыгать, крутиться, вставать на колени, но не пропускает ни одного удара. Иногда это выглядит как состязание человека и музыки: музыка предлагает человеку следовать за ней, и тот следует легко, без усилий, почти небрежно. Полное подчинение музыке? Не совсем: чечетка оставляет у нас впечатление полного контроля мозга над безупречно работающим телом. Главная идея этого танца — четкость. Целесообразность, дисциплина, ясность в смысле математической строгости сочетаются в нем с неограниченной свободой движения и неистощимой изобретательностью: танцор отваживается на внезапные и неожиданные трюки, но ни в какой момент не теряет главную объединяющую линию — ритм. Нет, диапазон эмоций, которые способна передать чечетка, вовсе не безграничен: ею нельзя выразить ни трагические переживания, ни боль, ни страх, ни чувство вины — только веселье и все оттенки эмоций, связанных с радостью бытия. (И — да, это моя любимая форма танцевального искусства.)

Музыка — независимое, первичное искусство, танец — нет. С точки зрения разделения труда танец полностью зависит от музыки. С эмоциональной поддержкой музыки он выражает абстрактный смысл, без музыки превращается в бессмысленную гимнас тику. Именно музыка, голос человеческого сознания, соединяет танец с человеком и с искусством. Музыка задает условия; задача танца — выполнять их как можно точнее и выразительнее. Чем теснее интеграция того или иного танца с его музыкой — в ритме, настроении, стиле, теме, — тем выше его эстетическая ценность.

Столкновение между музыкой и танцем хуже несоответствия актера и пьесы — оно сводит на нет все представление. Ни музыка, ни танец не могут быть интегрированы в эстетическое единство в сознании зрителя, и получается сумбурная последовательность движений, наложенная на сумбурную мешанину звуков.

Заметим, что именно такова современная тенденция антииск усства в сфере хореографии (я не говорю в данном случае о так называемом современном танце, не имеющем отношения ни к современности, ни к танцу). Например, балет «модернизируется» путем исполнения под неподходящую, абсолютно не танцевальную музыку, служащую лишь аккомпанементом, вроде бренчащего фортепьяно, под которое раньше показывали немые фильмы, только там синхронизация с действием была лучше. Добавьте сюда массированное внесение в танец элементов пантомимы (пантомима — не искусство, а детская игра, не создание образа, а представление с помощью условных знаков), и вы получите оскорбительный для самого себя компромисс, более низменный, чем любая политическая сделка. В доказательство своих слов сошлюсь на «Маргариту и Армана » в постановке лондонского Королевского балета. (В сравнении с этим даже клоунские падения и шаг с пятки в так называемом современном танце кажутся безобидными шалостями — ведь повинные в них люди ничего не предают и не уродуют.)

Танцоры — исполнители, они интерпретируют музыку с помощью важного посредника — хореографа. Творческая задача хореографа сродни той, которую решает театральный режиссер, но сама работа сложнее: режиссер переводит первичное произведение — пьесу — в физическое действие, а хореограф должен перенести композицию, состоящую из звуков, в иную среду, переложить ее в последовательность телодвижений и создать структурированное, интегрированное произведение — танец.

Эта задача исключительно трудна, и мастера, обладающие достаточными эстетическими навыками, — огромная редкость, поэтому танец всегда развивался медленно и был очень уязвим для разного рода неблагоприятных тенденций. Сейчас это почти исчезнувшее искусство.

Музыка и/или литература лежат в основе исполнительских искусств и крупномасштабных жанров, соединяющих все искусства, таких как опера и кинематограф. Под основой произведения я понимаю первичное искусство, обеспечивающее присутствие в нем метафизического элемента и позволяющее всему исполнению в целом стать конкретизацией некоторого абстрактного представления о человеке.

Без такой основы представление может быть занимательным, как водевиль или цирк, но оно не имеет ничего общего с искусством. Воздушной гимнастке, к примеру, необходимы огромные физические навыки, возможно, превосходящие по сложности навыки балерины и приобретаемые с бóльшим трудом, однако ее выступление представляет собой лишь демонстрацию этих навыков без дальнейшего смыслового развития, то есть конкретику, а не конкретизацию чего бы то ни было.

В опере и оперетте эстетической основой и интегрирующей линией всего представления служит музыка, либретто лишь обеспечивает подходящий эмоциональный контекст или возможность для создания партитуры (с этой точки зрения существует очень мало хороших либретто). В кинематографии и телевидении правит и задает условия литература, а музыка присутствует как побочный элемент, фоновое сопровождение действия. Сценарии кино- и телефильмов представляют собой разновидности драмы, а в мире драматического искусства «пьеса — та самая вещь»[9]. Именно пьеса делает спектакль или фильм искусством: она определяет цель, все прочее — средства.

Во всех искусствах, где исполнителей более одного, критически важная роль принадлежит режиссеру (в музыке ему соответствует дирижер). Режиссер соединяет исполнение с первичным искусством. Поскольку его задача — обеспечить средства для достижения цели, заданной исходным произведением, он — исполнитель по отношению к этому произведению. В то же время режиссер выступает как автор по отношению к актерам, художнику-декоратору, оператору и т. д., которые служат средством для достижения его цели, заключающейся в переводе произведения в физическое действие — осмысленное, стилистически единое, интегрированное целое. В драматических искусствах режиссер — эстетический интегратор.

Работа режиссера требует знакомства по личному опыту со всеми искусствами в сочетании с необычайной силой абстрактного мышления и творческого воображения. Великие режиссеры — огромная редкость. Средний режиссер скатывается либо к пренебрежению своими обязанностями, либо к узурпации чужих полномочий. В первом случае он «выезжает» на чужих талантах и просто позволяет актерам принимать какие угодно позы и выполнять любые движения, ничего не означающие в контексте пьесы; в результате получается мешанина противоречащих друг другу замыслов. Во втором случае режиссер исходит из ложного представления о том, что пьеса — лишь средство, позволяющее ему проявить свои таланты, и тоже проводит артистов через ряд бессмысленных трюков, не имеющих отношения к содержанию пьесы (если оно там имеется) или сводящих это содержание на нет. Этим он ставит себя на один уровень с цирковыми акробатами, только те намного опережают его как в ловкости, так и в умении развлечь публику.

В качестве примера высших достижений кинорежиссуры укажу на работы Фрица Ланга, особенно ранние; его немая картина « Зигфрид» настолько близка к великому искусству, насколько это вообще сегодня возможно для фильма. Другим режиссерам лишь иногда удавалось ухватить эту идею, а Ланг — единственный, кто осознал ее полностью: изобразительное искусство присуще фильмам в гораздо более глубоком смысле, чем просто подбор мизансцен и ракурсов; кинокартина — это в буквальном смысле слова движущаяся картина, она должна быть стилистически единой визуальной композицией в движении.

Известно, что, если остановить «Зигфрида» в каком угодно месте и взять отдельный кадр, этот кадр будет так же совершенен по композиции, как великое живописное полотно. Все действия, жесты, движения в нем выверены так, чтобы достигнуть этого эффекта. Каждый дюйм пленки стилизован, то есть сгущен до строгих, голых сущностей, передающих природу и дух повествования, событий и мест, где они произошли. Картина целиком снималась в павильоне, включая могучие легендарные леса — каждая их ветка была изделием человеческих рук (но на экране так не выглядит). Рассказывают, что, когда Ланг работал над «Зигфридом», на стене его кабинета висела табличка: «Ничто в этом фильме не случайно». Это — девиз великого искусства. В любой области найдется очень немного художников, которым удалось воплотить его в жизнь. Лангу удалось.

Фильм не лишен определенных недостатков, в частности, его сюжет основан на трагической легенде о «злой вселенной», однако это метафизическая, а не эстетическая проблема. С точки зрения творческих задач кинорежиссуры «Зигфрид» — блестящий пример той визуальной стилизации, которая отличает подлинно художественный фильм от кинохроники, выдающей себя за искусство.

Потенциально кинематография — великое искусство, но ее потенциал еще не реализован, за исключением отдельных примеров и случайных моментов. Она требует синхронизации слишком большого количества эстетических элементов и совместных усилий слишком многих разнообразных талантов, чтобы развиваться в период философско-культурного распада, подобного нынешнему. Для развития киноискусства необходимо творческое сотрудничество людей, объединенных пусть не формальными философскими убеждениями, но фундаментальными представлениями о человеке, то есть одинаковым ощущением жизни.

Как ни разнообразны исполнительские искусства и как ни огромен их потенциал, всегда необходимо помнить, что они — следствие и продолжение первичных искусств и что именно первичные искусства придают им тот абстрактный смысл, без которого никакая человеческая деятельность не может считаться искусством.

В начале этой главы я задала вопрос: какие формы искусства правомерны и почему именно они? Теперь на него можно ответить: настоящее искусство — то, которое избирательно воссоздает действительность в терминах, необходимых для актуализации когнитивной способности человека (включая чувства, служащие для восприятия объективных сущностей), и таким образом способствует интеграци и различных элементов концептуального сознания. Литература работает с понятиями, изобразительные искусства — со зрением и осязанием, музыка — со слухом. Каждое искусство исполняет функцию переноса концептов, существующих в сознании человека, на перцептуальный уровень, где они могут быть восприняты непосредственно, так, как если бы были перцептами. (Исполнительские искусства — средство дальнейшей конкретизации.) Разные искусства помогают человеку объединить собственное сознание и предлагают ему целостное представление о бытии. Вопрос об истинности или ложности этого представления не относится к эстетике. С ее точки зрения важна психоэпистемологическая функция — интеграция концептуального сознания.

Именно поэтому все искусства родились в доисторические времена, и человек не способен и никогда не будет способен создать совершенно новую форму искусства. Формы искусства определяются не содержимым, а природой нашего сознания, не приобретенными знаниями, а средствами их приобретения. (Чтобы развить новую форму искусства, мы должны были бы обзавестись новым органом чувств.)

Рост человеческих познаний делает возможным неограниченный рост и развитие искусств. Благодаря научным открытиям в различных искусствах появляются новые разновидности, но все это — варианты и подкатегории (или комбинации) одних и тех же фундаментальных искусств. Для таких вариантов нужны новые правила, новые методы, новые технические приемы и средства, но не изменение базовых принципов. Например, техника написания пьес для театра и для телевидения неодинакова, но и то и другое — подкатегории драмы (которая, в свою очередь, является подкатегорией литературы), и все они подчиняются определенным основополагающим принципам. Чем шире принцип, тем больше новаций и вариаций возможно в его рамках; однако сам по себе он неизменен. Нарушение основного принципа влечет не появление «новой формы искусства», а лишь уничтожение данного конкретного искусства.

Например, переход от классицизма к романтизму в театре был законной эстетической новацией; это же справедливо и для перехода от романтизма к натурализму, хотя он и был обусловлен ошибочными метафизическими воззрениями. Но если по ходу спектакля на сцене появляется рассказчик, это не новация, а разрыв с основным принципом театра, согласно которому сюжет должен быть драматизирован, то есть представлен в действии. Такой разрыв — не «новая форма» театра, а просто-напросто посягательство некомпетентности на очень сложную форму и начало разрушения сценического искусства.

Определенная путаница по поводу соотношения между научными открытиями и искусством ведет к тому, что часто возникает вопрос: является ли фотография искусством? Ответ отрицательный. Это технический, а не творческий навык. Искусство требует избирательного воссоздания действительности, а фотоаппарат не в состоянии выполнить основную задачу живописи — визуальную концептуализацию, то есть создание конкретного воплощения абстрактных сущностей. Определение ракурса, освещения, параметров объектива — это просто выбор средств воспроизведения для тех или иных аспектов данного, уже существующего конкретного объекта. В фотографиях может присутствовать художественный элемент как результат избирательности, доступной фотографу, и некоторые из них очень красивы. Однако тот же художественный элемент (целенаправленная избирательность) присущ многим утилитарным предметам — лучшей мебели, одежде, автомобилям, упаковке и т. д. Рисунки для коммерческой рекламы, афиш, почтовых марок часто выполняются настоящими художниками и обладают большей эстетической ценностью, чем многие картины, но утилитарные объекты не могут быть отнесены к произведениям искусства.

(Здесь читатель вправе спросить: почему же в таком случае кинорежиссер должен рассматриваться как художник? Ответ: потому что он работает со сценарием, который поставляет абстрактный смысл, конкретизируемый фильмом; без сценария режиссер — не более чем претенциозный фотограф.) Похожая путаница наблюдается и в области декоративного (прикладного) искусства. Задача декоративных искусств — украшение утилитарных предметов, таких как ковры, ткани, светильники и т. д. Это достойное дело, которым часто занимаются талантливые художники, но не искусство в психоэпистемологическом смысле слова. Психоэпистемологическая основа декоративных искусств — не концептуальная, а чисто сенсорная: их ценностный стандарт апеллирует к чувствам — зрению и/или осязанию. Их материал — это цвета и формы в не репрезентативных комбинациях, эти комбинации не несут никакого иного смысла, кроме визуальной гармонии; значение здесь конкретно и совпадает с назначением того предмета, который украшается.

Поскольку произведение искусства воссоздает реальность, оно должно быть репрезентативным, и свобода стилизации в нем ограничена требованием понятности: если искусство не представляет нечто понятное, то перестает быть искусством. Однако в декоративных искусствах репрезентативный элемент вреден: там это неуместное отвлечение, столкновение противоречащих друг другу намерений. И хотя в рисунке тканей или обоев часто используются фигурки людей, изображения ландшафтов, цветов и т. д., с художественной точки зрения такой рисунок слабее нерепрезентативного. Когда узнаваемые объекты образуют узор цветов и форм и подчинены узору, они становятся неуместными.

(В живописи гармония цветов — законный элемент, но лишь один из многих и не самый значимый, однако в живописи цвет и форма — не узор и не украшение.)

Визуальная гармония — сенсорное впечатление, и она обусловлена в первую очередь физиологическими причинами. Между восприятием музыкальных звуков и восприятием цветов существует глубокое принципиальное отличие. Интеграция музыкальных звуков приводит к появлению нового когнитивного опыта, являющегося сенсорно-концептуальным, — знания мелодии. В результате интеграции цветов ничего подобного не происходит, мы лишь понимаем, что такое-то сочетание приятно или неприятно. С когнитивной точки зрения ощущение собственно цвета не имеет значения, потому что оно исполняет несравненно более важную функцию в качестве центрального элемента зрительной способности, будучи одним из фундаментальных средств восприятия сущностей. Цвет как таковой (и его физические причины) — не самостоятельная сущность, а атрибут сущностей, он не может существовать сам по себе.

Этот факт игнорируется людьми, которые делают претенциозные попытки изобрести «новое искусство» в форме «цветовых симфоний», исполняемых путем проецирования на экран движущихся разноцветных пятен. В сознании зрителя эти пятна не производят ничего, кроме скуки, вызванной бездельем. Можно предположить, что они в состоянии создать подходящий к обстановке декоративный эффект на карнавале или в ночном клубе под Новый год, но искусство здесь ни при чем.

Зато такие попытки не без оснований могут быть отнесены к антиискусству. Причина этого следующая: сущность искусства — интеграция, даже сверхинтеграция в том смысле, что искусство, имея дело с наиболее широкими, метафизическими абстракциями, увеличивает мощь человеческого сознания. А идея «цветовой симфонии» толкает нас в противоположную сторону: это попытка разрушить человеческое сознание и низвести его на уровень, предшествующий восприятию, разложив объект, воспринимаемый как целое, на отдельные ощущения.

Это приводит нас к предмету современного искусства.

Если бы группа людей — неважно, с какими лозунгами, побуждениями и целями, — разгуливала по улицам и выбивала глаза прохожим, те бы возмутились и нашли бы подходящие слова, чтобы выразить справедливое негодование. Но когда такие люди вторгаются в культуру и пытаются стереть человеческое сознание, все молчат. Слова, которые здесь нужны, способна дать одна лишь философия, а современная философия поддерживает этих бандитов и распространяет их воззрения.

Человеческое сознание намного сложнее самого лучшего компьютера и в гораздо большей степени уязвимо. Если вам в какой-нибудь газетной хронике попадалась на глаза фотография громил, разбивающих компьютер, то вы видели физическую конкретизацию происходящего сейчас психологического процесса, который начался в витринах картинных галерей, на стенах модных ресторанов и офисов мультимиллионеров, на глянцевых страницах популярных журналов, в искусственном свечении кино- и телеэкранов.

Разложение — постскриптум к смерти человеческого тела, распад — прелюдия к смерти сознания. Распад — главный мотив и цель современного искусства: разрушение способности человека к понятийному мышлению и деградация сознания взрослого человека до состояния новорожденного младенца.

Намерение низвести человеческое сознание на уровень ощущений, лишив его возможности интеграции, стоит за сведением речи к невнятице, литературы — к «настроениям», живописи — к мазкам, скульптуры — к плитам, музыки — к шуму.

Но в этой отталкивающей картине есть и поучительный с точки зрения философии и психопатологии элемент. Она демонстрирует — негативно, используя отсутствие — связь искусства с философией, разума с выживанием человека, ненависти к разуму с ненавистью к бытию. В результате многовековой борьбы против разума философы преуспели — методом вивисекции — в производстве образчиков того, во что превращается человек, если лишить его способности рассуждать, а по тем, в свою очередь, можно видеть, на что похожа жизнь для существа, у которого в черепе пусто.

Те, кто провозглашают себя защитниками разума, возражают против «строительства систем» и яростно спорят, защищая те или иные слова с конкретным значением или мистически парящие в пустоте абстракции. Однако враги разума, по-видимому, знают, что психоэпистемологическим ключом к разуму служит интеграция, а искусство — лучшее средство психоэпистемологического развития, и, чтобы уничтожить разум, нужно убить в человеке интегрирующую способность.

Весьма сомнительно, чтобы практики и ценители современного искусства обладали достаточным интеллектуальным потенциалом для понимания его философского смысла; все, что им нужно, — находить удовольствие в исследовании худших областей своего подсознания. Но их вожди действительно понимают и вполне осознают проблему: отец современного искусства — Иммануил Кант (см. его «Критику способности суждения» ).

Не знаю, что хуже: заниматься современным искусством, считая его грандиозным мошенничеством, или делать то же самое искренне.

Тот, кого не устраивает роль пассивной безмолвной жертвы подобного мошенничества, может на примере современного искусства убедиться в практическом значении философии и плачевных последствиях ее отсутствия. Если говорить конкретно, жертвы разоружались путем разрушения логики, а еще конкретнее — путем разрушения определений. Определения — стражи рациональности, первая линия обороны против хаоса умственного распада.

У произведений искусства, как и у всего в мире, особая природа: понятия должны определяться по характерным признакам, отличающим их от всех прочих сущностей. К роду произведений искусства относятся: предметы, сделанные человеком и воссоздающие действительность в соответствии с метафизическими оценочными суждениями художника посредством специфического материального средства. Виды — это произведения разных направлений искусства. Они определяются по конкретным средствам, используемым ими и обозначающим их отношение к различным элементам когнитивной способности человека.

Человеческая потребность в точных определениях базируется на законе тождества: А есть А, предмет равен самому себе. Произведение искусства — специфическая сущность со специфической природой. В противном случае мы имеем дело не с произведением искусства, а с чем-то иным. Если это просто материальный объект, он принадлежит к некоторой категории материальных объектов, а если его нельзя отнести ни к какой конкретной категории, то следует причислить к той, которая зарезервирована как раз для таких феноменов, — мусор.

«Нечто, созданное художником» — не определение искусства. Борода и рассеянный взгляд — не определяющие признаки художника.

«Нечто в раме, висящее на стене» — не определение живописного полотна.

«Нечто, состоящее из отпечатанных страниц в переплете» — не определение литературного произведения.

«Нечто слепленное» — не определение скульптуры.

«Нечто, состоящее из производимых чем-нибудь звуков» — не определение музыки.

«Нечто, приклеенное к гладкой поверхности» — не определение какого-либо искусства. Не существует искусств, в которых бы в качестве средства использовался клей. Наклеивание травинок на лист бумаги с целью изобразить траву — возможно, хорошая трудотерапия для детей с задержками развития (хотя я в этом сомневаюсь), но не искусство.

«Потому что я так чувствую» — не определение и не подтверждение чего бы то ни было.

Ни в какой человеческой деятельности — если мы хотим считать ее человеческой — нет места для случайной прихоти. Ни в каком произведении, созданном человеком, нет места ничему непознаваемому, непостижимому, неопределимому, необъективному. Вне сумасшедшего дома поступки людей мотивируются сознательными побуждениями; если нет, они не интересны никому за пределами кабинета психотерапевта. И когда представители современного искусства заявляют, что не знают, что делают или что заставляет их так делать, нам следует поверить им на слово и больше о них не думать.

Апрель–июнь 1971 г.

5. Основные принципы литературы

Самый важный принцип литературной эстетики сформулировал Аристотель , сказавший, что в философском плане литература важнее истории, потому что история показывает вещи такими, какие они есть, тогда как л итература показывает их такими, какими они могли бы быть и должны были бы быть.

Это применимо ко всем формам литературы, в особенности к форме, которая возникла не раньше чем двадцать три века спус тя: роману.

Роман — длинная выдуманная история о людях и событиях их жизни. Четыре его неотъемлемых составляющих — тема, сюжет, построение характеров, стиль.

Это составляющие, компоненты, а не отдельные части. Их можно выделить, чтобы изучать, но всегда нужно помнить, что они взаимосвязаны и роман — их совокупность. (Если речь идет о хорошем романе, то совокупность неразделима.)

Эти четыре составляющие свойственны всем формам литературы — художественной, конечно, — за одним исключением. Они присущи романам, пьесам, сценариям, либретто, рассказам, но не стихам. Стихи не должны рассказывать историю, их основные составляющие — тема и стиль.

Роман — главнейшая форма литературы из-за его масштаба, его неистощимого потенциала, его практически неограниченной свободы (включая свободу от физических рамок, которые ограничивают пьесу) и, самое важное, из-за того, что роман — чисто литературная форма, не требующая в отличие от драматурги и посредничества других искусств для достижения своего конечного эффекта.

Я буду говорить о четырех основных составляющих романа, но помните, что те же основные принципы с соответствующими оговорками применимы и к другим формам.

1. Тема.

Тема — это совокупность абстрактного значения романа. Например, тема «Атланта» — «роль разума в жизни человека», тема «Отверженных» — «несправедливость общества к низшим классам», тема «Унесенных ветром» — «влияние Гражданской войны на южное общество».

Тема может быть и чисто философской, и более узкой в обобщении. Она может представлять определенную нравственнофилософскую позицию или чисто исторический взгляд, скажем — изображать определенное общество в определенную эпоху. В выборе темы нет никаких правил или ограничений, если только ее можно передать в форме романа. Если же у романа явной темы нет, если его события ни во что не складываются, это плохой роман и порок его в недостатке цельности.

Известный архитектурный принцип Луиса Салливена «форма следует за функцией» можно перефразировать: «форма следует за смыслом». Тема романа определяет его смысл. Тема задает авторский стандарт отбора, управляет многократным выбором, без которого не обойдешься, и связывает роман воедино.

Поскольку роман воссоздает действительность, его тему нужно инсценировать, то есть представить в действии. Жизнь состоит из действий. Все содержимое нашего сознания — мысли, знания, идеи, ценности — рано или поздно выражается в действиях, и цель у него одна — эти действия направлять. Поскольку тема романа имеет отношение к человеческой жизни или как-то ее толкует, тему надо представить через ее влияние на поступки или выразить в них.

Именно это приводит нас к ключевому элементу романа — сюжету.

2. Сюжет.

Представляя историю через поступки, мы представляем ее через события. История, в которой ничего не происходит, — не история. История, элементы которой случайны и бессистемны, — нелепый конгломерат или, в лучшем случае, хроника, мемуары, репортаж, но не роман.

У хроники, реальной или выдуманной, может быть определенная ценность, но ценность эта главным образом информативная — историческая, социологическая, психологическая, а не эстетическая и не литературная или лишь отчасти литературная. Поскольку искусство воссоздает реальность избирательно, а события — блоки, из которых строится роман, писатель, которому не удается правильно отобрать события, не выполняет своих обязательств в самом важном плане своего искусства.

Проявить эту избирательность и соединить события воедино позволяет сюжет.

Сюжет — целенаправленная последовательность логически связанных событий, ведущая к кульминации и развязке.

Слово «целенаправленная» здесь применимо как к автору, так и к персонажам романа. Оно требует, чтобы автор разработал логическую структуру событий, то есть последовательность, в которой любое крупное событие связано с предыдущим, определяется им и исходит из него, последовательность, в которой нет ничего лишнего, произвольного или случайного, так что логика событий неизбежно приводит к окончательной развязке.

Такую последовательность можно сконструировать лишь в том случае, если главные герои романа преследуют какую-то цель, то есть какая-то задача направляет их действия. В реальной жизни придать логическую последовательность и значимость поступкам может только их направленность на результат, то есть выбор цели и путь к ее достижению. Только люди, борющиеся за то, чтобы достигнуть цели, могут продвигаться через значимую последовательность событий.

Реализм вопреки преобладающим сегодня литературным доктринам требует сюжетной структуры в романе. Все человеческие действия целенаправленны, сознательно или подсознательно, бесцельность противоречит природе человека, она свидетельствует о неврозе . Если вы хотите представить человека метафизически, таким, каков он есть по своей сути, изобразите его в целенаправленном действии.

Натуралисты полагают, что сюжет — искусственное изобретение, потому что «в реальной жизни» события не складываются в логическую картинку. Справедливость такого утверждения зависит от точки зрения наблюдателя, причем от «точки зрения» в буквальном смысле слова. Близорукий человек, стоящий в двух футах от стены дома, уставясь на нее, сказал бы, что карта улиц города — искусственное изобретение. Но пилот самолета, пролетающего на высоте двух тысяч футов над городом, так не скажет. События человеческой жизни следуют логике человеческих предпосылок и ценностей — мы поймем это, если, заглянув за настоящее, за случайные повороты и рутину повседневности, увидим поворотные пункты, направления человеческой жизни. С этой точки зрения можно заметить и то, что неудачи и крушения, которые постигают человека на пути следования к цели, — мелкие и маргинальные, а не крупные и определяющие элементы человеческого существования.

Натуралисты говорят, что большинство людей не живет целенаправленно. Кто-то сказал: если писатель пишет о скучных людях, он не обязан быть скучным. Точно так же, если он пишет о людях без цели, история его не обязана быть бесцельной (хоть у кого-то из персонажей цель есть).

Натуралисты считают, что события человеческой жизни сбивчивы, случайны и редко вписываются в ясно очерченные драматические ситуации, которых требует сюжетная структура. Это по большей части верно, но именно это — главный эстетический довод против позиции натуралистов. Искусство — это избирательное воссоздание действительности, его средства — оценочные абстракции, его задача — конкретизация метафизических сущностей. Изолировать и сфокусировать в отдельном вопросе или в отдельной сцене сущность конфликта, который «в реальной жизни» может быть раздроблен и разбросан внутри целой жизни в форме бессмысленных столкновений, сгустить периодические выстрелы дроби во взрыв мощной бомбы — вот самая высокая, сложная и требоват ельная задача искусства. Не выполнить эту задачу — значит изменить самой сущности искусства, это значит остаться играть в игры где-то на периферии.

Например, у большинства людей есть внутренние конфликты ценностей; чаще всего они выражаются в мелких иррациональных событиях, незначительных непоследовательностях, ничтожных ухищрениях, убогих и трусливых поступках, где нет ни моментов выбора, ни жизненно важных задач, ни решающих сражений. Они складываются в застойную, даром потраченную жизнь человека, который, как протекающий водопроводный кран, капля за каплей предал все свои ценности. Сравните это с внутренним конфликтом Гейла Винанда по поводу процесса Говарда Рорка в « Источнике» и решите, каким из двух способов с эстетической точки зрения правильнее представлять разрушительное действие ценностных конфликтов.

С точки зрения универсальности как важного атрибута искусства я добавлю, что конфликт Гейла Винанда — широкая абстракция, которую можно, уменьшив масштаб, сделать применимой к конфликтам продавца из бакалейной лавки. Однако ценностные конфликты этого продавца нельзя распространить не только на Гейла Винанда, но даже на другого продавца.

Сюжет романа исполняет ту же самую функцию, что стальной каркас небоскреба, — он определяет, как используются, располагаются и распределяются все остальные элементы. Число персонажей, предыстория, описания, диалоги, интроспекции и т. д. должны определяться тем, может ли их удержать сюжет, то есть должны соединяться с событиями и способствовать продвижению истории. Точно так же, как нельзя взваливать посторонний груз или украшения на здание, не учитывая силу его каркаса, нельзя нагружать роман неуместными подробностями, не учитывая сюжета. Расплата в обоих случаях одинакова — все рухнет.

Если персонажи романа долго и отвлеченно обсуждают свои идеи, но идеи эти не сказываются на их действиях или событиях истории, это плохой роман. Пример — «Волшебная гора» Томаса Манна. Ее персонажи то и дело прерывают течение истории, чтобы пофилософствовать о жизни, после чего рассказ — или его отсутствие — возобновляется.

Похожий, хотя и другой пример плохого романа — «Американская трагедия» Теодора Драйзера. Здесь автор пытается придать значимость б анальной истории, добавляя к ней тему, ко торая с ней не связана и не показана в событиях романа. События разворачиваются вокруг вековечной романтической темы испорченного слабого человека, который убивает свою беременную возлюбленную, работающую женщину, чтобы жениться на богатой наследнице. Автор претендует на то, что тема этого романа — «зло капитализма».

Обсуждая роман, необходимо понимать, что его смысл заключен в событиях, потому что именно события показывают, о чем идет речь. Никакое количество эзотерических рассуждений на отвлеченные темы, приделанных к роману, где не происходит ничего, кроме того, что «молодой человек знакомится с девушкой», не сможет превратить его ни во что другое, кроме как в роман о том, как «молодой человек знакомится с девушкой».

Это приводит к важнейшему принципу хорошей литературы: тема и сюжет романа должны составлять единое целое — как разум и тело или мысль и действие в представлении разумного человека.

Связь между темой и событиями романа я обозначаю термином тема-сюжет. Это первый шаг по превращению абстрактной темы в историю, без которого построить сюжет невозможно. «Тема-сюжет» — центральный конфликт, или «ситуация» повествования, — конфликт в терминах действия, соответствующий теме и достаточно сложный, чтобы создать целенаправленную последовательность событий.

Тема романа — сердцевина его абстрактного значения; темасюжет — сердцевина его событий.

Например, тема «Атланта» — «роль разума в жизни человека». Тема-сюжет — «мыслящие люди устраивают забастовку против альтруистически-коллективистского общества».

Тема «Отверженных» — «несправедливость общества к низшим классам». Тема-сюжет — «бывший каторжник всю жизнь убегает от безжалостного блюстителя закона».

Тема «Унесенных ветром» — «влияние Гражданской войны на южное общество». Тема-сюжет — «романтический конфликт женщины, которая любит человека, представляющего старый порядок, а ее любит человек, представляющий новый порядок». (Мастерство Маргарет Митчелл в этом романе проявилось в том, что события внутри любовн ого треугольника определяются событиями Гражданской войны и вовлекают в единую сюжетную структуру других персонажей, представляющих различные слои южного общества.)

Слияние важной темы со сложной сюжетной структурой — самое трудное достижение, которое только возможно для писателя, и самое редкое. Великими мастерами в этом отношении были Виктор Гюго и Достоевский. Если вы хотите увидеть литературу в ее вершинных проявлениях, изучите, каким образом в их романах события проистекают из темы, выражают, иллюстрируют и инсценируют ее. Слияние так совершенно, что никакие другие события не передали бы темы и никакая другая тема не создала бы этих событий.

(В скобках я должна отметить, что Виктор Гюго прерывает свои истории, чтобы вставить в повествование исторические очерки, касающиеся разнообразных аспектов темы. Это очень серьезная литературная ошибка, но такое убеждение разделяли многие писатели девятнадцатого века. Гюго не становится хуже, поскольку очерки можно опустить, не повредив структуры романов. Они не совсем принадлежат роману, но сами по себе поистине блестящи.)

Поскольку сюжет — это инсценировка целенаправленного действия, он должен основываться на конфликте. Это может быть внутренний конфликт одного персонажа, а может быть конфликт целей и ценностей нескольких персонажей. Поскольку цели не достигаются автоматически, инсценировка стремления к цели должна включать в себя препятствия, столкновения, борьбу — действенную, но не чисто физическую. Поскольку искусство — конкретизация ценностей, мало что может быть более грубой ошибкой, чем драки, погони, побеги и другие физические действия, оторванные от любого психологического конфликта или ценностного значения. Физическое действие как таковое не является ни сюжетом, ни подменой сюжета, хотя так думает множество плохих писателей, особенно в теперешних телевизионных драмах.

Есть и другая сторона дихотомии разум-тело, досаждающая литературе. Идеи или психологические состояния, оторванные от действия, не создают истории — как не создает ее физическое действие, оторванное от идей и ценностей.

Поскольку природа действия задается природой действующих единиц, действие романа должно обусловливаться природой его персонажей и согласовываться с ней. Это приводит нас к третьему важному элементу романа.

3. Построение характеров.

Построение характеров — это изображение тех существенных черт, которые формируют уникальную, характерную личность.

Построение характеров требует крайней избирательности. Человек — самое сложное, что есть на земле, задача писателя — отобрать самое существенное из этого невероятно сложного существа, а затем создать индивидуальный образ, наделив его подходящими деталями вплоть до многозначительных мелких штрихов, без которых нет реалистичности. Образ этот должен быть абстракцией и в то же время выглядеть как нечто конкретное. Образ этот должен обладать универсальностью абстракции и неповторимой уникальностью личности.

В сущности, у нас только два источника информации об окружающих нас людях. Мы судим о них по тому, что они делают (в первую очередь) и что говорят. Точно так же построить характер в романе можно с помощью двух основных средств — действия и диалога. Описания внешности персонажа, его поведения и т. п. могут внести свой вклад в построение образа, как и интроспекции или замечания других персонажей. Но все это лишь вспомогательные средства, от которых нет проку, если отсутствуют два опорных столпа: действие и диалог. Чтобы создать реального человека, писатель должен показать, что он делает и что он говорит.

Одна из грубейших ошибок, которую может допустить здесь автор, — это декларировать природу своих персонажей без каких-либо подтверждений своих слов в действиях героев. Например, автор твердит, что его герой «добродетелен», «чувствителен», «великодушен», что он настоящий «герой», а тот просто любит героиню, улыбается знакомым, созерцает закат и голосует за демократов. Едва ли можно назвать это построением характера.

Писатель, как и любой другой творец, должен предъявить оценочное воссоздание действительности, а не просто оценить ее на словах. Когда речь идет о построен ии характера, один поступок стоит тысячи прилагательных.

Построение характеров требует изображения существенных черт. А в чем состоят существенные черты человеческого характера?

Что мы имеем в виду в действительности, когда говорим, что кого-то не понимаем? Вот что: мы не понимаем, почему он совершает те или иные поступки. А когда мы говорим, что знаем человека хорошо, мы имеем в виду, что понимаем его действия и знаем, чего от него ожидать. Что же мы знаем? Его мотивацию.

Мотивация — ключевое понятие в психологии и в художественной литературе. Человеческий характер формируется его базовыми предпосылками и ценностями, именно они подвигают его на действие. Чтобы понять характер человека, мы должны понять мотивацию его действий. Чтобы узнать, чем живет человек, мы должны спросить: «Чего он добивается?»

Чтобы воссоздать своих персонажей, сделать их природу и поступки понятными, писатель должен раскрыть их мотивы. Он может делать это постепенно, добавляя сведения по мере продвижения истории, но к концу романа читатель должен знать, почему герои делали то, что делали.

Глубина построения характеров зависит от психологического уровня мотивации, который автор считает достаточным, чтобы осветить поведение человека. Например, в среднестатистической детективной истории действия преступников мотивированы поверхностным понятием «материальной алчности», но такой роман, как «Преступление и наказание» Достоевского, раскрывает душу преступника вплоть до его философских предпосылок.

Последовательность — основное требование к построению характеров. Это не значит, что персонажем движут только логически связанные предпосылки: самых интересных персонажей художественной литературы раздирают внутренние противоречия. Это значит, что автор должен быть последователен в своих взглядах на психологию персонажа и не должен позволять ему необъяснимых действий, действий, не подготовленных предыдущими мотивировками либо противоречащих им. Противоречивость персонаж а должна быть намеренной.

Чтобы поддержать внутреннюю логику характера, писатель должен понимать логическую цепочку, ведущую от побудительных причин, движущих его персонажами, к их действиям. Чтобы поддержать мотивационную последовательность, он должен знать основные предпосылки персонажей и ключевые действия, к которым эти предпосылки приведут в ходе истории. Когда он пишет сцены, в которых появляются персонажи, предпосылки действуют как селекторы, помогая автору отобрать детали и мелкие штрихи, которые он решает включить в описание сцены. Таких деталей неисчислимо много, а выбором автора движет осознание того, что он хочет открыть читателю.

Чтобы показать, что происходит при построении характеров, какими средствами оно достигается и к каким ужасающим последствиям приводят противоречия, проиллюстрируем все это конкретным примером.

Я покажу это с помощью двух сцен, воспроизведенных ниже. Одна — сцена из «Источника» в том виде, в каком она представлена в романе, другая — та же самая сцена, переписанная мной для этого примера. В обеих версиях присутствует только голый каркас сцены, только диалог, а описания опущены. Для иллюстрации этого будет достаточно.

Это первая сцена, где Говард Рорк и Питер Китинг появляются вместе. Происходит это вечером того дня, когда Рорка выгнали из колледжа, а Китинг закончил колледж с отличием. Действие состоит в том, что один молодой человек спрашивает совета у другого, какую профессию выбрать. Но что это за молодые люди? Каковы их взгляды, предпосылки, движущие причины? Посмотрите, сколько можно выяснить из одной-единственной сцены и сколько вещей читательский разум регистрирует автоматически.

Вот сцена в том виде, в каком она присутствует в романе:

— Поздравляю, Питер, — сказал Рорк.

— А... А, спасибо... Кстати... Ты знаешь или... Мама сказала тебе?

— Сказала.

— Она не должна была!

— Почему?

— Слушай, Говард, ты знаешь, что я ужасно сожалею о твоем...

— Брось.

— Я... Есть кое-что, о чем я хочу с тобой поговорить, Говард, попросить твоего совета. Не возражаеш ь, если я сяду?

— О чем?

— Ты не будешь думать, что это ужасно с моей стороны — спрашивать тебя о своих делах, в то время как тебя только что?..

— Я сказал, брось. Так в чем дело?

— Знаешь, я часто думал, что ты сумасшедший. Но я знаю, что ты много знаешь о ней... об архитектуре, я имею в виду, знаешь то, чего эти глупцы никогда не знали. И я знаю, что ты любишь свое дело, как они никогда не полюбят.

— Ну?

— Ну, я не знаю, почему должен был прийти к тебе, но... Говард, я никогда раньше этого не говорил... Видишь ли, для меня твое мнение важнее мнения декана — я, возможно, последую деканскому, но просто твое мне ближе. Я не знаю почему. И я не знаю, зачем говорю это.

— Валяй, ты же не боишься меня, так ведь? О чем ты хотел спросить? — О моей стипендии на учебу в Париже. Я получил приз Общества архитектурного просвещения.

— Да?

— На четыре года. Но, с другой стороны, Гай Франкон недавно предложил мне работать у него... Сегодня он сказал, что предложение все еще в силе. И я не знаю, что выбрать.

— Если хочешь моего совета, Питер, то ты уже сделал ошибку. Спрашивая меня. Спрашивая любого. Никогда никого не спрашивай. Тем более о своей работе. Разве ты сам не знаешь, чего хочешь? Как можно жить, не зная этого?

— Видишь ли, поэтому я и восхищаюсь тобой, Говард; ты всегда знаешь.

— Давай без комплиментов.

— Но я именно это имел в виду. Как получается, что ты всегда можешь принять решение сам?

— Как получается, что ты позволяешь другим решать за тебя[10]

А вот та же самая сцена, но переписанная.

— Поздравляю, Питер, — сказал Рорк.

— А... А, спасибо... Кстати... Ты знаешь или... Мама сказала тебе? — Сказала.

— Она не должна была!

— Да ладно, мне это все равно.

— Слушай, Говард, ты знаешь, что я ужасно сожалею о твоем исключении.

— Спасибо, Питер.

— Я... Есть кое-что, о чем я хочу с тобой поговорить, Говард, попросить твоего совета. Не возражаешь, если я сяду?

— Выкладывай. Постараюсь помочь, чем смогу.

— Ты не будешь думать, что это ужасно с моей стороны — спрашивать тебя о своих делах, в то время как тебя только что выгнали?

— Нет. Но очень мило, что ты это говоришь, Питер. Я это ценю.

— Знаешь, я часто думал, что ты не в себе.

— Почему?

— Ну, все эти твои идеи насчет архитектуры... никто никогда не соглашался с тобой, ни декан, ни профессора... А они-то свое дело знают. Они всегда правы. Не знаю, почему я пришел к тебе. — Сколько людей, столько и мнений. Что ты хотел спросить? — О моей стипендии на учебу в Париже. Я получил приз Общества архитектурного просвещения.

— Лично мне это бы не понравилось. Но я знаю, что для тебя это важно.

— На четыре года. Но, с другой стороны, Гай Франкон недавно предложил мне работать у него... Сегодня он сказал, что предложение все еще в силе. И я не знаю, что выбрать.

— Если ты хочешь моего совета, Питер, иди работать к Гаю Франкону. Мне наплевать на его работу, но он хороший архитектор, и ты у него научишься строить.

— Видишь ли, поэтому я и восхищаюсь тобой, Говард; ты всегда понимаешь, что выбрать.

— Стараюсь, как могу.

— Как у тебя это получается?

— Да так, просто...

— Но видишь ли, я не уверен, Говард, я никогда в себе не уверен. А ты всегда уверен.

— Я бы так не сказал. Но, мне кажется, я уверен в своей работе.

Вот вам пример «очеловечивания» персонажа.

Молодой читатель, которому я показала эту сцену, с изумлением и негодованием сказал мне: «Да он не страшный, он просто обыкновенный!»

Давайте посмотрим, что передано в этих двух сценах.

В оригинальной сцене Рорку безразлично, как смотрит Питер Китинг или все вообще на то, что его выгнали из колледжа. Он даже не задумывается ни о каком «сравнительном стандарте», ни о каком отношении между тем, что его выгнали, а Китинг преуспел.

Рорк вежлив с Китингом, но совершенно равнодушен.

Он смягчается и проявляет какой-то намек на дружелюбие, только когда Китинг говорит об уважении к его взглядам, а главное, когда Китинг сам проявляет искренность.

Совет Рорка быть независимым показывает, что он великодушно принимает проблему Китинга всерьез, ведь он говорит ему не о конкретном выборе, но о ключевом принципе. Сущность различия между собой предпосылок героев сфокусирована в двух репликах. Китинг: «Как получается, что ты всегда можешь принять решение сам?» — Рорк: «Как получается, что ты позволяешь другим решать за тебя?»

В переписанной сцене Рорк принимает стандарты Китинга и его матери. То, что его выгнали, — катастрофа, а успешное окончание колледжа — триумф. Но он проявляет великодушную терпимость.

Рорк заинтересован в будущем Китинга и готов помочь ему.

Он принимает его соболезнования.

На оскорбительную реплику о его мнениях он откликается с интересом, переспрашивая: «Почему?»

Он проявляет уважительную терпимость к различию их точек зрения, тем самым признаваясь в том, что для него все в мире относительно.

Он дает Китингу конкретный совет, не считая неправильным то, что Китинг полагается на чужое суждение.

Он не особенно уверен в своем мнении и старается преуменьшить даже то, что есть. Он не воспринимает уверенность в себе как очевидную добродетель, он не видит, почему он должен быть уверен в чем-то, не касающемся его работы. Таким образом, он показывает, что он просто поверхностный и узкий профессионал, честен по отношению к своей работе, но начисто лишен честности вообще. У него нет серьезных принципов, философских убеждений и ценностей.

Если бы Рорк был таким, он не смог бы выдержать восемнадцати лет беспрерывной битвы, не смог бы и победить — просто сдался бы через год или два. Если бы в романе была переписанная сцена, а не оригинальная (и еще несколько «смягчающих» штрихов), последующие события оказались бы бессмысленными, действия Рорка непонятными, неоправданными, психологически невозможными, и все построение его характера развалилось бы на куски, равно как и сам роман.

Теперь, надеюсь, ясно, почему основные элементы романа — это составляющие и свойства, а не отдельные части, как ясно и то, каким образом они взаимосвязаны. Тему романа можно передать только через события сюжета, события сюжета зависят от характера персонажей, участвующих в этих событиях, построить характеры можно только через события сюжета, а сюжет не построишь, если нет темы.

Вот какого слияния и единства требует природа романа. Именно поэтому хороший роман — неделимая величина: каждая сцена, эпизод, пассаж должны включать в себя и продвигать все три основных элемента: тему, сюжет, построение характеров — и вносить в них свой вклад.

Нет никакого правила, диктующего, какой из этих трех элементов должен первым прийти в голову писателю и начать процесс построения романа. Можно начать с выбора темы, затем преобразовать ее в подходящий сюжет и понять, какие персонажи нужны, чтобы его воплотить. Можно начать с сюжетного замысла, то есть с темы-сюжета, затем определить нужных персонажей и задать абстрактное значение, которое неизбежно будет иметь его история. Можно начать с персонажей, а уж затем определить, к каким конфликтам ведут их мотивы, какие события произойдут и что же значит вся история. Неважно, с чего начинает писатель, лишь бы он знал, что все три составляющие должны объединиться в единое целое настолько слитно, чтобы изначальную точку отсчета нельзя было распознать.

Четвертая составляющая, стиль — это средство, с помощью которого передаются первые три.

4. Стиль.

Тем а эта настолько сложна, что ее нельзя исчерпать в одной статье. Я лишь укажу на несколько существенных положений.

У литературного стиля есть два основных элемента (каждый из которых подразумевает множество более мелких): «выбор содерж ания» и «выбор слов». Под «выбором содержания» я имею в виду те аспекты данного отрывка (описания, повествования, диалога), которые автор решает донести до читателя (поразмыслив о том, что оставить, а что выбросить). Под «выбором слов» я имею в виду конкретные слова и фразы, которые автор использует, чтобы это сообщить.

Например, когда писатель описывает красивую женщину, «выбор содержания» определит, подчеркнет ли он ее лицо или тело, или манеру двигаться, или выражение лица; будут ли детали, которые он включит в описание, существенными и значительными; подаст ли он их с помощью фактов или оценок и т. п. Его «выбор слов» передаст эмоциональные подтексты или коннотации, угол зрения или конкретное содержание, которое он решил сообщить. (Эффект будет разным в зависимости от того, сказано ли, что женщина «тонкая», «худощавая», «стройная» или «тощая» и т. д.)

Сравним литературный стиль двух цитат из двух романов. Обе описывают одно и то же — ночной Нью-Йорк. Обратите внимание, какая из них воссоздает визуальную реальность конкретной сцены, а какая имеет дело со смутными чувствами и изменчивыми абстракциями. Первая цитата:

Никто никогда не ходил через мост, по крайней мере в такую ночь. Дождь так моросил, что превращался почти в туман, в холодную серую занавеску, отгораживавшую меня от бледных овалов — лиц, запертых за мокрыми стеклами машин, с шипением проносившихся мимо. Даже сияние ночного Манхэттена превратилось в несколько сонных желтых огней вдалеке. Где-то там я оставил машину и пошел пешком, зарыв голову в воротник плаща, и ночь обернула меня, как одеяло. Я шел, курил, кидал окурки перед собой, смотрел, как они приземляются на тротуар и, моргнув, гаснут.

Вторая цитата:

Этот час, это мгновение и это место с бесподобной остротой попали в самое сердце его молодости, в самый пик и зенит его желания. Город никогда не казался таким красивым, каким он выглядел в ту ночь. Впервые он увидел, что изо всех городов мира Нью-Йорк был величайший ночной город. Здесь возникала прелесть, изумительная и несравненная, современная красота, неотъемлемо присущая месту и времени, с которой не могло сравниться никакое другое место и время. Он вдруг осознал, что у красоты других ночных городов — Парижа, каким он виден с холма Сакре-Кёр, с громадными, загадочными цветами ночного свечения; Лондона с его дымным ореолом туманного света, который так берет за сердце, потому что он так огромен, так затерян в безграничном, — свои собственные качества, прелестные и загадочные, но ее нельзя сопоставить с этой красотой.

Первая цитата из романа Микки Спиллейна «Одна одинокая ночь». Вторая из романа Томаса Вулфа «Паутина и скала».

Обоим писателям нужно было, чтобы читатель увидел определенную картину и ощутил определенное настроение. Заметьте разницу в их методе. В описании Спиллейна нет ни одного эмоционально окрашенного существительного или прилагательного; он не предъявляет читателю ничего, кроме визуальных фактов, но выбирает только те красноречивые детали, которые передают визуальную реальность сцены и создают настроение одиночества. Вулф не описывает город, он не дает нам ни единой визуальной детали. Он говорит, что город «красив», но не говорит нам почему. Такие слова, как «красивый», «изумительный», «несравненный», «прелестный», — оценочные: они остаются лишь произвольными голословными утверждениями и бессмысленными обобщениями.

Нет никаких указаний на то, что вызвало эту оценку.

Стиль Спиллейна ориентирован на действительность и адресован объективной психоэ пистемологии; он дает факты и предполагает, что читатель отреагирует соответствующим образом. Стиль Вулфа ориентирован на эмоции и адресован субъективной психоэпистемологии: он предполагает, что читатель воспримет эмоции, отделенные от фактов, и примет их из вторых рук.

Спиллейна нужно читать сосредоточенно, потому что разум самого читателя должен оценивать факты и вызывать нужную эмоцию. Если прочесть его рассеянно, ничего не получишь — здесь нет ни готовых обобщений, ни заранее пережеванных эмоций. Если прочесть Вулфа рассеянно, у читателя останется впечатление чего-то смутного, велеречивого, приблизительного, наводящего на мысль о том, что сказано что-то важное или возвышающее. Если прочесть его сосредоточенно, станет понятно, что автор не сказал ничего.

Это не единственные атрибуты литературного стиля. Я использовала данные примеры, только чтобы указать на какие-то очень широкие категории. В этих двух цитатах и в любом письменном произведении есть множество других элементов. Стиль — самый сложный аспект литературы и психологически самый содержательный.

Но стиль не самоцель, а средство достижения цели. Он нужен, чтобы рассказывать истории. Если писатель добился прекрасного стиля, но ему нечего сказать, значит, он остановился в эстетическом развитии. Он подобен пианисту, который добился блестящей техники, играя этюды, но никогда не давал концертов.

Типичный литературный продукт таких писателей (и их подражателей, у которых нет стиля) — так называемые «этюды», популярные в нынешних литературных кругах. Эти маленькие произведения не передают ничего, кроме определенного настроения. Это лишь этюды, которым никогда не дорасти до искусства.

Искусство воссоздает действительность. Оно может влиять и влияет на настроение читателя, однако это лишь один из побочных продуктов искусства. Пытаясь повлиять на это настроение читателя, не воссоздавая действительность, мы тщимся отделить сознание от бытия; сделать сознание, а не действительность фокусом искусства, рассматривать мгновенную эмоцию, настроение как самоцель.

Современный художник предлагает какие-то пятна краски, наложенные на топорный рисунок, и похваляется своей «цветовой гармонией», тогда как для настоящего художника цветовая гармония — лишь одно из средств, которыми надо овладеть, чтобы достичь значительно более сложной и важной цели. Точно так же современный писатель предлагает какие-то навевающие воспоминания фразы, складывающиеся в тривиальную виньетку, и хвалится, что создал «настроение», тогда как для настоящего писателя воссоздание настроения — лишь одно из средств, которыми надо овладеть ради таких сложных элементов, как тема, сюжет, построение характеров, чтобы соединить их в громадное целое — роман.

Данный вопрос красноречиво иллюстрирует отношения между философией и искусством. Точно так же, как в современной философии преобладает попытка уничтожить понятийный и даже перцепционный уровень человеческого сознания, сводя способность воспринимать к простым ощущениям, в современном искусстве преобладает попытка разложить человеческое сознание, сводя его к простым ощущениям, к «наслаждению» бессмысленными цветами, шумами и настроениями.

В любой период развития культуры искусство — верное зеркало философии этой культуры. Если из сегодняшних эстетических зеркал на вас пялятся и ржут непотребные, изуродованные монстры — недоноски посредственности, бессмысленности и паники, перед вами воплощенная, конкретизированная реальность философских предпосылок, преобладающих в современной культуре. Назвать их «искусством» можно не благодаря намерениям или достижениям авторов, но лишь потому, что, даже узурпируя эту область, невозможно избежать ее разоблачительной власти.

Смотреть на это страшно, однако здесь есть и поучение: те, кто не хочет отдавать свое будущее каким-то смутным уродам, могут узнать по ним, из каких трясин они выросли и какими дезинфицирующими средствами их можно уничтожить. Трясины — современная философия; дезинфицирующее средство — разум.

Июль–август 1968 г.

6. Что такое романтизм?

Романтизм — это эстетическая категория, основанная на признании того, что человек способен к волевому акту.

Искусство избирательно воссоздает действительность согласно метафизическим оценкам художника. Художник воссоздает те ее стороны, которые отображают его фундаментальный взгляд на человека и бытие. При формировании взгляда на природу человека нужно ответить на главный вопрос — способны ли мы, люди, к волевому акту, ибо от ответа напрямую зависят выводы и оценки, касающиеся всех свойств, требований и поступков человек а.

Два противоположных ответа создают основные предпосылки для двух широких эстетических категорий: романтизма, признающего, что такая способность существует, и натурализма, отрицающего ее.

В литературе логические следствия этих предпосылок (сознательных или подсознательных) определяют форму ключевых элементов произведения.

1. Если человек к волевому акту способен, то решающий аспект его жизни — это выбор ценностей; если он выбирает ценности, он должен действовать, чтобы достичь и/или сохранить их; если это так, он должен поставить перед собой определенные задачи и включиться в целенаправленное действие, их разрешающее. Литературная форма, выражающая суть такого действия, — сюжет (целенаправленная последовательность логически связанных событий, ведущая к кульминации и развязке).

Способность к волевому акту действует в отношении двух главных сторон человеческой жизни : сознания и бытия, то есть психологического действия и действия экзистенциального, иными словами, формирования человека и хода действий, которые он совершает в физическом мире. Таким образом, в литературном произведении и описание персонажей, и описание событий должно соответствовать взглядам автора на роль ценностей в человеческой психике и жизни (согласно той системе ценностей, которую он считает истинной). Его персонажи — абстрактные проекции, а не воспроизведение конкретных лиц; они измышлены, а не списаны с натуры, с конкретных людей, которых знал писатель. Особые характеры конкретных лиц просто свидетельствуют о том, что лица эти так, а не иначе выбирают ценности. У этих характеров нет никакого более широкого метафизического значения, они только служат материалом для изучения общих принципов человеческой психики и отнюдь не полностью разрабатывают какой-либо характер.

2. Если человек к волевому акту не способен, его жизнь и характер определяются силами, неподвластными его контролю; если это так, выбирать ценности он не может, а значит, те ценности, которыми он, казалось бы, владеет, — иллюзия, определенная силами, которым он не властен противиться. Отсюда следует, что он не может достичь своих целей или включиться в целенаправленное действие, а если попытается создать иллюзию такого действия, эти силы его одолеют и поражение (или случайный успех) не будет иметь к его действиям никакого отношения. Литературная форма, выражающая суть таких взглядов, — бессюжетность (поскольку невозможна ни целенаправленная последовательность действий, ни логическая непрерывность, ни развязка, ни кульминация).

Если характер человека и ход его жизни порождены неизвестными (или непостижимыми) силами, то автор не изобретает события и персонажей, а списывает их с конкретных лиц и событий. Отрицая какой-либо эффективный принцип мотивации в человеческой психике, он не может выдумывать людей, может только наблюдать их, как наблюдает неодушевленные предметы, и воспроизводить, надеясь, что при этом появится какой-то ключ к неизвестным силам, управляющим нашей судьбой.

Эти предпосылки романтизма и натурализма влияют на все остальные аспекты произведения, в частности на выбор темы и на свойства стиля, но именно структура его — наличие или отсутствие сюжета — воплощает самую важную разницу между ними и прежде всего помогает отнести конкретное произведение к той или другой «школе».

Я не хочу сказать, что писатель сознательно распознает и применяет следствия своей основной предпосылки. Искусство скорее порождается подсознанием, ощущением жизни, чем философскими убеждениями. Даже выбор основной предпосылки может быть подсознательным, поскольку писатели, как и прочие люди, редко формулируют свое ощущение жизни в сознательных категориях. Ощущение это у них может быть таким же противоречивым, как у любого человека, а потому противоречия заметны; граница между романтизмом и натурализмом не всегда последовательно выдерживается в рамках конкретного произведения (тем более что одна из этих предпосылок неверна). Однако, исследуя сферу искусства и изучая готовые творения, можно заметить, что степень связности в следствиях этих предпосылок красноречиво показывает силу философских установок в этой сфере.

За очень редкими (и частными) исключениями, романтизма в современной литературе нет. Это не удивительно, если вспомнить те тяжкие обломки философии, под грузом которых воспитывались поколения. Среди обломков преобладали иррационализм и детерминизм. Молодые люди в годы формирования не могли найти особых причин для разумного, благожелательного, ценностно-ориентированного отношения к жизни ни в философии, ни в ее культурных отражениях, ни в повседневной жизни пассивно разлагающегося общества.

Заметьте, однако, психологические симптомы неопознанной, непризнанной проблемы: нынешние представители эстетики ожесточенно сопротивляются любым проявлениям романтической предпосылки. В частности, им глубоко противен сюжет, и у враждебности этой — очень личные обертоны; она слишком интенсивна для проблемы литературного канона. Если, как они считают, сюжет неважен и неуместен, зачем его истерически бранить? Такая реакция свойственна метафизическим проблемам, то есть тому, что угрожает основам нашего миросозерцания (если созерцание это внеразумно). В самой структуре сюжета они чувствуют подспудную предпосылку — веру в способность к волевому акту (и, следовательно, нравственную ценность). Ту же реакцию по тем же подсознательным причинам вызывают герой, или счастливый конец, или триумф добродетели, а в изобразительных искусствах — красота. Казалось бы, красота не связана с моралью или способностью к действию; но выбор, в результате которого художник рисует что-то красивое, а не уродливое, подразумевает, что он вообще может выбирать стандарты и ценности.

Крах романтизма в эстетике, подобно краху индивидуализма в этике или капитализма в политике, стал возможен из-за философского дефолта. Вот еще один пример правила, гласящего: то, что неизвестно, нельзя сознательно контролировать. Во всех трех случаях природу затронутых ценностей никогда явно не определяли. Люди спорили о второстепенном и уничтожали ценности, не зная, что они теряют и почему.

Так обстояли дела в эстетике, которая на всем протяжении истории была практически монополией мистики. Определение романтизма, приведенное здесь, принадлежит мне. Общепринятого определения нет (собственно, не определены ни ключевой элемент искусства, ни оно само).

Романтизм — продукт девятнадцатого века (в значительной мере подсознательный), результат двух мощных влияний — аристотелианства, освободившего человека, утвердив могущество его разума, и капитализма, давшего разуму свободу воплощать свои идеи на практике (второе влияние само по себе вытекало из первого). Но в то время, когда практические последствия аристотелианства проникали в повседневное существование, его теоретическое влияние уже давно исчезло; философия со времен Возрождения двигалась назад, к мистике. Таким образом, исторически беспрецедентные события девятнадцатого века — индустриальная революция, поистине чудесная скорость развития наук, стремительно растущий стандарт жизни, освобожденный поток человеческой энергии — оставались без интеллектуального направления и оценки. Девятнадцатый век руководствовался не философией Аристотеля , а аристотелевским ощущением жизни. (И, как блестящий горячий юноша, которому не удается сформулировать свое ощущение жизни в сознательных терминах, век этот отгорел и погас, задохнувшись в тупиках своей необоримой энергии.)

Каковы бы ни были их сознательные убеждения, творцы великой новой школы этого века, романтики, брали свое ощущение жизни из тогдашней культурной атмосферы. Людей опьяняло открытие свободы, все древние оплоты тирании — церковь, государство, монархия, феодализм — терпели крах, перед людьми открывались бесконечные дороги во всех направлениях, и для только что высвобожденной энергии не было никаких преград. Лучше всего эту атмосферу выразила наивная, буйная и трагически слепая вера в то, что прогресс отныне и вовеки будет непреодолимым и автоматическим.

В эстетическом плане романтики были великими бунтарями и новаторами. Сознательно же они по большей части были противниками Аристотеля и склонялись к какой-то дикой, неуправляемой мистике. Они не рассматривали свой бунт в философских категориях и бунтовали (во имя свободы творчества) не против детерминизма, но (что гораздо поверхностнее) против эстетического «истеблишмента» тех времен, классицизма.

Классицизм (еще более поверхностный) разработал набор произвольных и совершенно конкретных правил, претендующих на то, чтобы представлять собой конечные и абсолютные критерии эстетической ценности. В литературе эти правила сводились к специальным указаниям, свободно выведенным из греческой (и французской) трагедии, предписывавшей все формальные аспекты пьесы (единство времени, места и действия), вплоть до числа актов и дозволенного персонажу количества стихов. Часть этих указаний основывалась на эстетике Аристотеля и могла послужить примером того, что происходит, когда ум, привязанный к конкретному, чтобы снять с себя ответственность за мышление, пытается преобразовать абстрактные принципы в конкретные предписания и заменить творчество имитацией. (Пример классицизма, долго просуществовавшего уже в двадцатом веке, — архитектурные догмы антагонистов Говарда Рорка в «Источнике» .)

Хотя классицисты не могли сказать, почему нужно принимать их правила (кроме обычной отсылки к традиции, учености и престижу древности), эта школа рассматривалась как представитель разума (!).

Таковы корни одного из самых мрачных недоразумений в истории культуры. Пытаясь определить природу романтизма, его поначалу называли эстетической школой, основанной на превосходстве чувств, в противовес классицизму (а позже — натурализму), воплощающему превосходство разума. В различных формах определение это сохранилось до наших дней. Вот к чему приводят попытки определять что-то по несущественным признакам, и вот как приходится расплачиваться за нефилософский подход к явлениям культуры.

Можно заметить то искажение истины, благодаря которому возникла эта ранняя классификация. Романтики привнесли в искусство превосходство ценностей, которых не хватало в избитых, скучных, многократно использованных, третьесортных повторениях классицистических догм. Ценности (и ценностные суждения) — источник чувств; эмоциональное богатство воплощалось в творчестве романтиков и в реакции их аудитории точно так же, как и яркость, воображение, своеобразие и все остальные плоды ценностно-ориентированного мировосприятия. Эта сторона была заметнее всего в новом движении, и потому ее, без дальнейших выяснений, сочли его главной характеристикой.

Вопросы о том, что превосходство ценностей в человеческой жизни не первично и основывается оно на способности к волевому акту, а следовательно, романтики с философской точки зрения — поборники воли (которую можно считать корнем ценностей), а не чувств (которые оказываются следствием), вопросы эти должны были решать философы, не справившиеся со своими задачами в эстетике, точно так же, как и во всех остальных главных областях девятнадцатого века.

Еще более глубокий вопрос о том, равнозначна ли способность разума способности к волевому акту, тогда не ставили. Разнообразные теории свободы воли были большей частью внеразумны, усиливая тем самым связь волевого акта с мистикой.

Романтики воспринимали свое дело прежде всего как борьбу за право на индивидуальность. Не в состоянии осознать его глубочайшее метафизическое оправдание и определить свои ценности в терминах разума, они боролись за индивидуальность в терминах чувства, отказываясь от разума в пользу своих противников.

У этой основной ошибки были и другие, менее значительные последствия. Все это — симптомы интеллектуальной неразберихи тех времен. Ища вслепую метафизически ориентированный, масштабный, возвышенный стиль жизни, романтики чаще всего были врагами капитализма, который они считали прозаической, материалистической, «мелкобуржуазной» системой, так и не догадавшись, что только при этой системе возможны свобода, индивидуальность и поиски ценностей. Некоторые предпочли стать поборниками социализма; некоторые обратились за вдохновением к Средневековью, бесстыдно идеализируя эту кошмарную эпоху; некоторые пришли к тому, к чему приходит большинство поборников иррационального, то есть к религии. Все это способствовало тому, чтобы романтизм поскорее порвал с реальностью.

Когда во второй половине девятнадцатого века на культурную арену вышел натурализм и, облачившись в мантию разума и реальности, провозгласил долгом художника изображать «вещи как они есть», романтизм мало что смог ему противопоставить.

Стоит отметить, что философы еще усилили путаницу вокруг самого термина. Они приклеили ярлык «романтиков» к некоторым философам (например, Шеллингу и Шопенгауэру) , которые были признанными мистиками, отстаивавшими верховенство эмоций, инстинктов и воли над разумом. Это течение в философии не было всерьез связано с романтизмом в эстетике, и не стоит путать их между собой. Но в одном отношении устоявшаяся терминология важна: она показывает, как запутан вопрос о волевом акте. С порочной злобой, с ненавистью к жизни «романтические» философы восхваляли волевой акт, создавая культ каприза, тогда как сами романтики защищали его во имя здешних, земных ценностей. В сущности, солнечный свет Виктора Гюго диаметрально противоположен ядовитой грязи Шопенгауэра. Только из-за философской недобросовестности они могли попасть в одну категорию. Это показывает, как важна тема волевого акта и как уродливо она искажается, когда люди не могут осознать ее природу. Кроме того, это показывает, как важно установить, что волевой акт — функция наших мыслительных способностей.

Недавно некоторые историки литературы отказались от определения романтизма как школы, ориентированной на чувства, и безуспешно попытались определить его заново. Нужно было бы определить романтизм как школу, ориентированную на волевой акт; в терминах этой характеристики можно проследить и понять историю романтической литературы.

Неназванные правила романтизма предъявляли настолько высокие требования, что, несмотря на обилие романтиков во время господства этой школы, лишь очень немногие достигли последовательности и высочайшего уровня. Среди романистов это удалось Виктору Гюго и Достоевскому, а из отдельных книг (авторы которых не всегда были последовательны) я назвала бы «Камо грядеши» Сенкевича и «Алую букву» Натаниеля Готорна. Величайшие из драматургов — Фридрих Шиллер и Эдмон Ростан.

Отличительное свойство такого высочайшего уровня (помимо литературного дарования) — полная преданность предпосылке волевого акта в обеих основных областях: в сознании и в бытии, в характере человека и действии. Ничуть не разделяя одно и другое, блистательно изобретая сюжетные структуры, писатели эти чрезвычайно озабочены душой человека (то есть его сознанием). Они — моралисты в самом глубоком смысле слова; их заботят не просто ценности, но ценности моральные и влияние их на формирование человека. Персонажи неправдоподобны, это, в сущности, абстрактные (и не всегда удачные, как мы покажем ниже) проекции. В самих историях невозможно найти действие ради действия, не связанное с моральными ценностями. Сюжет формируется, определяется и мотивируется ценностями персонажа (или его изменой им), борьбой в стремлении к ним и глубокими ценностными конфликтами. Темы здесь — основные, вневременные, всеобщие вопросы человеческого существования. Только великие романтики последовательно создавали литературу редчайшего свойства, где совершенно слиты тема и сюжет, и достигали этого они с необычайной виртуозностью.

Если философская значимость — критерий того, что нужно принимать всерьез, то это самые серьезные писатели в мировой литературе.

Романтики второго уровня (писатели значительных достоинств, но меньшего масштаба) указывают, как и почему романтизм придет в упадок. Этот уровень представляют Вальтер Скотт и Александр Дюма. Отличительная их черта — то, что они подчеркивают действие без духовных целей или значительных моральных ценностей. У их историй хорошо выстроенный, образный, захватывающий сюжет, но ценности, к которым стремятся их персонажи, ценности, мотивирующие поступки этих персонажей, примитивны, поверхностны, подчеркнуто далеки от философии. Это верность королю, возвращение утраченного наследства, личная месть и тому подобное. Конфликты и сюжетные линии по большей части внешние. Персонажи — абстракции, а не портреты, но абстрагируют они широко обобщенные добродетели или пороки, и построение образов здесь минимально. Со временем они становятся собственными писательскими штампами типа «храбрый рыцарь», «благородная дама», «злодей-придворный», так что их не измышляют и не списывают с натуры, но выбирают из готового набора шаблонных романтических персонажей. Отсутствие метафизического значения (кроме подтверждения волевого акта, имплицитно содержащегося в сюжетной структуре) очевидно из того, что у этих романов есть сюжет, но нет абстрактных тем. Темой служит центральный конфликт, обычно в виде реального или вымышленного исторического события.

Спускаясь еще ниже, мы видим распад романтизма из-за противоречий, которые проистекают из того, что предпосылка неосознанна. На этом уровне появляются писатели, которые, в сущности, предполагают, что человек обладает волей по отношению к бытию, но не к сознанию, то есть по отношению к собственным поступкам, но не к характеру. Отличительная их черта — необычайные события, в которых действуют обыкновенные персонажи. Повествования — абстрактные проекции, состоящие из действий, которых не увидишь в реальной жизни, а вот персонажи ничем не примечательны. Истории — романтические, персонажи — натуралистические. У таких романов редко бывает сюжет (поскольку ценностный конфликт не стал их движущим принципом), но у них есть напоминающая сюжет форма — связная, образная, а то и захватывающая история, держащаяся на какой-то одной центральной цели или интриге персонажей.

Противоречия такого сочетания элементов очевидны: между поступками и характером персонажей нет ничего общего, и потому действие не мотивировано, а образы непонятны. Читателю остается недоумевать: «Неужели эти люди совершали эти действия?»

Романы, делающие упор на чисто физическое действие и пренебрегающие психологией, стоят на грани серьезной и популярной литературы. К этой категории не относится никто из первоклассных писателей; лучше всего известны те, кто писал научную фантастику, скажем — Уэллс или Жюль Верн. Иногда хороший писатель натуралистической школы, вытеснивший из сознания элементы романтизма, пытается написать роман, требующий романтического подхода, и попадает в эту категорию. (Пример — «У нас это невозможно» Синклера Льюиса.) Причина, по которой такие романы неубедительны, очевидна. Каким бы искусным или захватывающим ни было представлено в них действие, они всегда исключительно скучны.

Другая сторона той же самой дихотомии — романтики, полагающие, что человек обладает волей по отношению к сознанию, но не к бытию, то есть по отношению к собственным ценностям и характеру, но не по отношению к возможности достигнуть цели в физическом мире. Отличительная черта таких писателей — масштабные темы и персонажи, отсутствие сюжета и непреодолимое ощущение трагедии, «злой вселенной». Самыми выдающимися представителями этого класса были поэты. Главный из них — Байрон , чье имя прочно связано с «байроническим» взглядом на мир, суть которого — в вере, что человек должен вести героическую жизнь и бороться за свои ценности, хотя его все равно победит неподвластный ему злой рок.

Сегодня экзистенциалисты отстаивают такой взгляд с философских позиций, но без масштабности, и романтизм заменен у них каким-то недоделанным натурализмом.

С философской точки зрения романтизм — крестовый поход, прославляющий существование человека. Психологически он воспринимается как стремление сделать жизнь интереснее.

Это стремление — корень и двигатель романтического воображения. Самый яркий пример его в популярной литературе — О. Генри , с уникальной пиротехнической виртуозностью неистощимого воображения представляющий нам всю радость доброжелательного, почти детского чувства жизни. Никто не умеет так, как он, воплотить дух молодости, конкретнее — важнейший ее элемент, ожидание, что за каждым углом можно найти что-то чудесное и неожиданное.

Достоинства и потенциальные пороки романтизма являет в упрощенной, более очевидной форме популярная литература, то есть беллетристика, которая не оперирует абстрактными проблемами, а мирится с моральным и принципами как с данностью, принимая определенные идеи и ценности здравого смысла. (Ценности здравого смысла и обывательские ценности — не одно и то же; первые можно разумно оправдать, вторые — нет. Вторые могут включать в себя часть первых, но оправдывает их не разум, а подчинение социальным нормам.)

Популярная литература не поднимает абстрактных вопросов и не отвечает на них. Она предполагает, что человек сам знает все, и показывает его приключения (вот одна из причин, по которой такие книги популярны у самых разнообразных читателей, включая измученных проблемами интеллектуалов). У этой литературы нет явно выраженного идейного содержания; она не стремится передать интеллектуальную информацию (или дезинформацию).

Детективные, приключенческие, научно-популярные романы и вестерны принадлежат по большей части к популярной литературе. Лучшие писатели этой категории близко подходят к группе Скотта–Дюма: они подчеркивают действие, но их герои и злодеи — абстрактные проекции, и действие мотивируется широко обобщенным взглядом на моральные ценности, на борьбу между добром и злом. (Лучшие из современных писателей этого класса — Микки Спиллейн, Ян Флеминг, Дональд Гамильтон. )

Если спуститься ниже верхнего уровня популярной литературы , мы оказываемся на ничьей земле, где литературные принципы едва ли применимы (особенно если мы включим сюда кино и телевидение). Здесь отличительные черты романтизма практически неразличимы. На этом уровне «творчество» — не плод подсознательных предпосылок, а смесь элементов, выбранных скорее в процессе случайного подражания, чем из-за того или иного ощущения жизни.

Для этого уровня типично, что романтические деяния совершают обыкновенные, натуралистические персонажи, хуже того — романтизированные воплощения обывательских ценностей. Это клишированные ценности, пустые стереотипы, суррогаты оценочных суждений. Такой метод лишен существенного свойства романтизма — независимого, творческого воплощения личных ценностей писателя; лишен он и репортерской честности лучших натуралистов. Изображают не конкретных людей, «как они есть», а человеческие претензии (коллективную ролевую игру или туманную коллективную мечту) и подсовывают читателю под видом реальности.

Почти вся словесность из развлекательных журналов, популярная перед Второй мировой войной, с бесконечными вариациями на темы «Золушки», забот материнства, обычного человека с золотым сердцем и т. п., относится к этому классу. (Примеры — Эдна Фербер, Фанни Херст, Барри Бенефилд.) У такой литературы нет сюжета, есть лишь более или менее связные истории, нет и мало-мальски пристойного построения образов — персонажи фальшивы с репортерской точки зрения и бессмысленны с метафизической. (Вопрос о том, принадлежит ли она к романтизму, остается открытым. Обычно ее считают романтической просто потому, что она слишком далеко ушла от какой бы то ни было реальности, конкретной или абстрактной.)

Что касается литературного аспекта, кино и телевидение по своей природе исключительно подходят для романтизма. К сожалению, оба они появились слишком поздно; солнце романтики уже закатилось, и лишь его закатные лучи коснулись нескольких исключительных фильмов. (Лучший из них — «Зигфрид» Фрица Ланга.) Долгое время в кино преобладало подобие романтизма для развлекательных журналов, причем вкус был еще менее разборчив, а дух — непередаваемо вульгарен.

Отчасти как реакция на эту фальсификацию ценностей, но прежде всего — как последствие философско-культурного разложения нашей поры (с ее антиценностной тенденцией), романтизм исчез из кино и так и не добрался до телевидения (если не считать нескольких детективных сериалов, которые тоже в прошлом). Остаются лишь случайные комедии, авторы которых малодушно просят прощения за свои романтические попытки, или смешанные произведения, авторы которых умоляют, чтобы мы не подумали, что они защищают человеческие ценности (или человеческое величие) с помощью тусклых, вызывающе банальных персонажей, которые разыгрывают потрясающие мир события и совершают фантастические подвиги, главным образом в сфере науки. Природу подобных сценариев лучше всего выразит реплика: «Прости, малышка, мы не пойдем сегодня в пиццерию, мне нужно вернуться в лабораторию и расщепить атом».

Следующий и последний уровень дезинтеграции — это попытка устранить романтизм из романтической литературы, то есть обойтись вообще без ценностей, морали и воли. Раньше это называлось детективом «крутого замеса»; сейчас это впихивают нам под видом «реализма». Здесь нет различия между героем и злодеем (детективом и преступником, жертвой и палачом), перед нами — две группы гангстеров, свирепо и необъяснимо сражающихся за территорию, причем ни одна из них не может поступать иначе.

Это тупик, где встречаются, смешиваются и исчезают пришедшие сюда разными путями романтизм и натурализм: предопределенно беспомощные, маниакально злые персонажи проходят через серию необъяснимо преувеличенных событий и бессмысленно вмешиваются в надуманные конфликты.

Дальше и ниже словесность, как «серьезную», так и популярную, захватывает жанр, в сравнении с которым и романтизм, и натурализм чисты, цивилизованны и невинно рациональны, — литература ужаса. Предшественником ее в Новое время был Эдгар Аллан По, чистейшее эстетическое выражение она нашла в фильмах, где играет Борис Карлов.

Популярная литература, более честная в этом отношении, представляет свои ужасы в форме физических чудищ. В «серьезной» литературе они перемещаются в психику и уж совсем не похожи на что-либо человеческое. Это в буквальном смысле культ извращенности.

Роман ужасов в любом из этих вариантов представляет собой метафизическую проекцию одной-единственной эмоции — слепого, абсолютного, примитивного страха. Те, кто живет им, кажется, находят недолгое облегчение, воспроизводя то, чего они боятся, или ощущают хоть небольшую власть над ним, как дикари чувствуют власть над врагами, лепя их фигурки. Строго говоря, это не метафизическая, а чисто психологическая проекция; такие писатели не выражают свой взгляд на жизнь, они на жизнь не смотрят, а говорят о том, что они чувствуют себя так, словно вся жизнь состоит из оборотней, Дракул и Франкенштейнов. Если судить по основным мотивам, школа эта относится скорее к психопатологии, чем к эстетике.

Ни романтизм, ни натурализм не смогли пережить краха философии. Есть исключения, но я говорю об этих школах как о широких, активных творческих движениях. Поскольку искусство — выражение и продукт философии, оно первым отражает пустоту у основания культуры и первым обваливается.

Эта общая причина имела для романтизма особые последствия, ускорившие его упадок и крах. Были особые последствия и для натурализма, но они — другого характера, и их разрушительный потенциал сработал позже.

Главный враг и разрушитель романтизма — альтруистическая мораль.

Поскольку сущностная характеристика романтизма — проекция ценностей, в особенности моральных, альтруизм с самого начала внес в романтическую литературу неразрешимый конфликт. Альтруистическую мораль нельзя воплотить в жизнь (разве что в виде саморазрушения) и, следовательно, нельзя убедительно воплотить или инсценировать в рамках человеческой жизни на земле (особенно если речь идет о психологической мотивации). Если альтруизм — критерий ценности и добродетели, невозможно создать человека в его лучшем проявлении, «такого, каким он может и должен быть». Основной изъян, проходящий через всю историю романтической литературы, — неспособность представить убедительного героя, то есть убедительный образ добродетельного человека.

В персонажах Виктора Гюго читателя восхищает абстрактное намерение, величие авторского взгляда, а не реально построенные образы. Величайшему романтику так и не удалось воплотить идеального человека или мало-мальски убедительный положительный персонаж. Его самая серьезная попытка, Жан Вальжан из «Отверженных», остается гигантской абстракцией, так и не сложившейся в личность, несмотря на отдельные свидетельства глубокой психологической проницательности автора. В том же самом романе Мариус, молодой человек (как предполагается, автобиографическая проекция Гюго), приобретает определенную масштабность только благодаря тому, что автор говорит о нем, а не тому, что он показывает. Что до построения образов, Мариус — не личность, а намек на личность, втиснутый в смирительную рубашку культурных трюизмов. Лучше всего прорисованы и наиболее интересны в романах Гюго полузлодеи (из-за доброжелательного отношения к жизни ему не удалось создать настоящего злодея): Жавер из «Отверженных», Джозиана из «Человека, который смеется», Клод Фролло из «Собора Парижской Богоматери».

Достоевский (чье мировосприятие диаметрально противоположно) был страстным моралистом, и слепое стремление к ценностям выражалось лишь в безжалостном осуждении, с которым он изображал плохих людей. Никто не сравнится с ним по психологической глубине образов человеческого зла. Но он совершенно не способен создать положительный или добродетельный персонаж; из таких попыток не выходило ничего путного (например, Алеша в «Братьях Карамазовых»). Заметим, что, согласно наброскам к «Бесам», изначально он хотел воплотить в Ставрогине идеального человека, квинтэссенцию русской христианско-альтруистической души. По мере работы намерение это постепенно менялось с неумолимой логикой, продиктованной художественной честностью Достоевского, и в самом романе Ставрогин оказался одним из самых отталкивающих персонажей. В «Камогрядеши» Сенкевича лучше всего прорисован самый колоритный персонаж — Петроний, символ упадка Рима, а вот Виниций — авторский герой, символ христианства — картонный муляж.

Привлекательный злодей или колоритный мерзавец, который крадет драматизм сюжета у анемичного героя, чрезвычайно типичен для романтической литературы, и серьезной, и популярной, сверху донизу, словно под мертвой корой альтруистического кодекса, официально принятого человечеством, пылает беззаконный огонь, изредка прорываясь наружу. Запретная для героя уверенность в себе внезапно вспыхивает в пепле «злодея».

Величайшая функция романтизма — воплощение моральных ценностей — невероятно сложна при любом моральном кодексе, рациональном или нерациональном, и в истории литературы только романтики высочайшего класса хоть как-то смогли ее решить. Если учесть добавочный груз такого иррационального кодекса, как альтруизм, мы поймем, почему большинству романтиков приходилось обходить эту задачу стороной, что ослабляло их романы и мешало создавать характеры. Кроме того, невозможность применить альтруизм к действительности, к реальному существованию человека привела многих романтиков к попыткам уйти в историю, то есть выбрать временем повествования какое-нибудь отдаленное прошлое (например, Средние века). Таким образом, акцент на действии, пренебрежение человеческой психикой, отсутствие убедительной мотивации постепенно отрывали романтизм от жизни, пока остатки его не превратились в поверхностную, бессмысленную, «несерьезную» школу, которой нечего сказать о человеческом существовании.

Дезинтеграция натурализма привела к тому же, хотя и по другим причинам.

Хотя натурализм — порождение девятнадцатого века, его духовным отцом был Шекспир . Одна из главных идей в творчестве Шекспира заключается в том, что человек не обладает свободой воли и его судьба предопределена врожденной «трагической ошибкой». Но, несмотря на эту ложную предпосылку, Шекспир — мыслитель, а не репортер. Его персонажи не «списаны с жизни», у них нет конкретных прототипов, нельзя и назвать их «статистическим средним». Это широкомасштабные абстракции человеческих черт, которые детерминисты сочли бы изначально присущими человеческой природе, — тщеславия, властолюбия, ревности, алчности и т. д.

Некоторые из знаменитых натуралистов пытались удержаться на шекспировском уровне абстракции, то есть изложить свои взгляды на человеческую природу в метафизических терминах (примеры — Бальзак, Толстой) . Но большинство, следуя за Эмилем Золя, отвергало метафизику, равно как и ценности, и приняло репортерский метод, регистрацию конкретных явлений.

Противоречия, присущие детерминизму, были очевидны с самого начала. Художественную литературу читают лишь с внутренней предпосылкой волевого акта, то есть с предпосылкой, что какой-то элемент (какую-то абстракцию) выдуманной истории читатель сможет применить к себе самому, узнать, открыть или увидеть какие-то ценности и приобрести значимый опыт. Если бы мы полностью и буквально принимали детерминистскую предпосылку, то есть полагали, что персонажи не имеют отношения к читателю, как непостижимые обитатели другой галактики, и никоим образом не могут повлиять на его жизнь, поскольку ни у них, ни у него нет никакого выбора, мы не смогли бы прочитать ни одной книги дальше первой главы.

А писатель не смог бы писать. Психологически все движение натурализма держалось на подспудной, туманной, заимствованной вере в способность к выбору. Полагая, что судьбу человека определяет «общество», почти все натуралисты были реформаторами, защищающими социальные перемены; и получалось, что у человека нет свободы воли, но у общества она каким-то образом есть. Толстой проповедовал смирение и пассивное подчинение обществу. В «Анне Карениной», самой вредной книге всей серьезной литературы, он нападал на стремление к счастью и требовал, чтобы его приносили в жертву конформизму .

Хотя теории ограничивали писателей натуральной школы рамками конкретного, тем все же приходилось в немалой степени использовать свою способность к абстрагированию. Чтобы воспроизвести персонажей «из жизни», писатель должен был отобрать характеристики, которые считал существенными, отделив их от несущественных или случайных. Для этого, в свою очередь, требовался критерий отбора, и натуралисты заменили ценности статистикой. По их мнению, метафизически важно и типично для природы человека то, что преобладает статистически; то же, что редко и исключительно — неважно (см. главу 7).

Сначала, отвергнув сюжет, натуралисты сосредоточились на выстраивании характеров; и психологическая восприимчивость стала основной ценностью, которую могли предложить лучшие из них. Однако с развитием статистического метода ценность эта уменьшилась и исчезла: построение характеров сменилось неразборчивой регистрацией и исчезло под грудой мелочей вроде дотошного перечня мебели, одежды или еды. Натурализм утратил шекспировское или толстовское стремление к универсальности, спустившись от метафизики к фотографии с короткой выдержкой, причем объектив был наставлен на ближайший предмет, а там — остатки натурализма стали поверхностной, бессмысленной, «несерьезной» школой, которой нечего сказать о человеческом существовании.

Натурализм прожил дольше романтизма, хотя и ненамного, и тому есть несколько причин. Основная состоит в том, что стандарты натурализма значительно менее требовательны. Третьеразрядный натуралист все-таки может предложить читателю проницательные наблюдения, тогда как у третьеразрядного романтика нет просто ничего.

Романтизм требует совершенного владения основополагающим элементом художественной литературы, искусством рассказать историю, что подразумевает три важнейших качества: изобретательность, воображение, чувство драмы. Все это (и не только это) помогает создать оригинальный сюжет, составляющий одно целое с темой и построением характеров. Натурализм отказывается от этих элементов и не требует ничего, кроме выстраивания характеров в настолько бесформенном повествовании, настолько «незапутанной», то есть бессмысленной, последовательности событий (когда она вообще есть), насколько это устраивает данного автора.

Ценность того, что пишет романтик, должна создаваться автором, он должен выражать не преданность людям (разве что человеку), а только верность природе действительности и собственным ценностям. Ценность того, что пишет натуралист, зависит от конкретных персонажей, выбора и действий людей, которых он воспроизводит, и судят его по точности, с которой он их воспроизвел.

Ценность романтического повествования — в том, что могло произойти; ценность натуралистического повествования — в том, что произошло. Если духовный предок или символ романтика — средневековый трубадур, благодаря которому люди видели жизненный потенциал за унылыми границами повседневного тяжкого труда, то символ натуралиста (как не без гордости сказал один из них) — сплетник у забора.

Временному преобладанию натурализма сыграло на руку и то, что драгоценные камни привлекают больше искателей легкой наживы, чем часто встречающиеся минералы. Существенный элемент романтизма — сюжет — можно похитить, спрятать, перемолоть, даже если с каждым ударом резца он утрачивает огонь, блеск и ценность. Оригинальные сюжеты романтической литературы заимствовались бесчисленными подражателями в бесчисленных вариациях, с каждой следующей копией утрачивая колорит и смысл.

Сравните, к примеру, драматическую структуру «Дамы с камелиями» Дюма-сына, необычайно хорошей пьесы, с бесконечным рядом драм о проститутке, разрывающейся между истинной любовью и прошлым, начиная с «Анны Кристи» Юджина О’Нила и заканчивая голливудскими поделками. Эстетические паразиты помогли сровнять эту тему с землей, превратив подлинные открытия в избитые шаблоны. Однако это не умаляет достижений оригинала, а в худшем случае лишь подчеркивает их.

Натурализм не предоставляет подражателям таких возможностей. Сущностный элемент натурализма — демонстрация «среза жизни» в конкретном месте и времени — нельзя заимствовать буквально. Писатель не может скопировать русское общество 1812 года, изображенное в «Войне и мире ». Чтобы показать людей своего места и времени, ему придется подумать и постараться самому, по крайней мере использовать собственные наблюдения. Парадоксальным образом натурализм на своих нижних уровнях дает возможность какой-то минимальной оригинальности, а романтизм — нет. Этим натурализм привлекает писателей, стремящихся к скромным достижениям на литературном поприще.

Среди натуралистов — множество подражателей и множество амбициозных посредственностей, особенно в Европе (например, Ромен Роллан, натуралист романтического толка, по своему масштабу соответствующий романтикам из глянцевых журналов). Но на своих вершинах натурализм включал писателей подлинно талантливых, особенно в Америке. Лучший его представитель — Синклер Льюис , чьи романы свидетельствуют о восприимчивости, критичности, высочайшей способности к пониманию. Лучший из тех, кто еще жив, — Джон О’Хара , сочетающий чуткую проницательность с прекрасным, дисциплинированным стилем.

Как в великих романтиках девятнадцатого века, в лучших натуралистах двадцатого была какая-то невинно-наивная оптимистическая доброжелательность. Романтики ориентированы на личность, натуралисты — на общество. Первая мировая война обозначила конец великой эпохи романтизма и ускорила затухание индивидуализма (можно увидеть трагический символ в том, что Эдмон Ростан умер в 1918 году во время эпидемии гриппа, последовавшей за войной). Вторая мировая война обозначила конец натурализма, показав несостоятельность коллективизма, развеяв иллюзии и смутные надежды на то, что «все будет хорошо». Эти войны показали экзистенциально то, что их литературные последствия показали психологически: человек не может жить и писать без философии.

В эклектическом топтании сегодняшней литературы трудно сказать, что хуже — вестерн, объясняющий поступки конокрада Эдиповым комплексом, или кровожадный, циничный, «реалистический» рассказ о всяческих ужасах, доносящий до читателя истину, что все решает любовь.

Не считая исключений, сейчас нет литературы (и искусства), если понимать под ними широкое, жизнеспособное, влиятельное движение культуры. Есть лишь озадаченные подражатели, которым нечему подражать, и шарлатаны, достигающие сиюминутной дурной славы, как всегда и бывало, когда культура приходила в упадок. Какие-то остатки романтизма по-прежнему можно найти в средствах массовой информации, но в таком искалеченном, обезображенном виде, что они достигают цели, противоположной изначальной цели романтизма.

Лучшим символическим воплощением значимости этих остатков (входило ли это в намерения автора или нет) стал короткометражный фильм — эпизод телесериала «Сумеречная зона» , вышедший несколько лет назад[11]. В каком-то неопределенном мире другого измерения неотчетливые, но властные врачи и социологи в белых одеждах глубоко озабочены проблемами молодой девушки, которая настолько не похожа ни на кого другого, что ее чураются как урода, не способного вести нормальную жизнь. Девушка обратилась к ним за помощью, но пластические операции ничего не дали, и врачи мрачно готовятся предоставить ей последний шанс, еще одну операцию. Если и эта попытка не удастся, девушка на всю жизнь останется уродом.

Самым трагическим тоном врачи говорят о том, что девушке нужно быть такой, как другие, найти себя в обществе, обрести любовь и т. п. Нам не показывают их лиц, но мы слышим напряженные, зловещие, странно безжизненные голоса расплывчатых существ, делающих последнюю операцию. Она проходит неудачно. Врачи с лицемерным и высокомерным состраданием говорят, что постараются найти молодого человека, такого же безобразного, как и девушка. Затем мы впервые видим ее лицо на больничной подушке. Оно сияет совершенной красотой. Камера переходит на лица врачей: это несказанно омерзительный ряд не человеческих лиц, а обезображенных свиных голов, которые можно узнать только по пятачкам. Изображение постепенно исчезает.

Последние остатки романтизма робко проскальзывают на окраины нашей культуры в масках аналогичной пластической операции, которая отчасти удалась.

Нынешние романтики, вынуждаемые подстраиваться под свиные пятачки декаданса, бегут от жизни — не в прошлое, а в сверхъестественное. Они откровенно ставят крест на действительности, на мире и на этой земле, фактически объявляя, что ничего волнующего, драматического, необычайного реально не существует: «Пожалуйста, не принимайте нас всерьез, мы предлагаем вам лишь призрачную игру воображения».

Род Серлинг, один из самых талантливых телевизионных авторов, начинал как натуралист. Он инсценировал противоречивые журналистские вопросы текущего момента, никогда не вставал на чью-либо сторону, явно избегал оценочных суждений, писал об обычных людях — но эти люди обменивались прекрасными, красноречивыми диалогами, содержательными, умными, четко сфокусированными, то есть такими, каких в «реальной жизни» не ведут, хотя и надо бы. По видимости, им двигала необходимость дать выход красочному воображению и яркому чувству драмы, и он обратился к романтизму, но поместил свои истории в другом измерении, в «Сумеречной зоне».

Айра Левин, начавший с отличного романа («Поцелуй перед смертью») , теперь преподносит нам «Ребенка Розмари», где затрагивает уже не внешние атрибуты Средневековья, а самый дух этой эпохи, рассказывая (вполне серьезно) историю о колдовстве в современной обстановке. А поскольку исходную версию непорочного зачатия, произошедшего с участием Бога, интеллектуальный истеблишмент, вероятно, счел бы пошлостью, повествование вращается вокруг непотребства — непорочного зачатия от дьявола.

Фредерик Браун, необычайно искусный писатель, посвятил свое мастерство превращению научной фантастики в истории о земном или сверхъестественном зле; сейчас он перестал писать .

Альфред Хичкок, последний из кинорежиссеров, которому удалось сохранить свой масштаб и своих поклонников, выходит из положения, чрезмерно подчеркивая зло или абсолютный ужас.

Именно так люди с воображением выражают теперь свою потребность сделать жизнь интересной. Романтизм, начинавшийся в знак протеста против самых основ зла как неистовый, страстный поток праведной уверенности в себе, заканчивается, ускользая сквозь пальцы своих неверных наследников, которые прячут и талант, и мотивы, лицемерно служа злу.

Я не хочу сказать, что такое попустительство — плод сознательной трусости. Я так и не думаю, отчего становится только хуже.

Так обстоит дело теперь. Но до тех пор, пока существует человек, будет существовать потребность в искусстве, поскольку потребность эта метафизически укоренена в человеческом сознании, и она выживет, хотя, под властью безудержной внеразумности, люди производят и принимают испорченные объедки, чтобы ее удовлетворить.

И у отдельного человека, и у культуры болезни могут проходить неосознанно, а излечение не может. Оно в обоих случаях требует осознанного знания, то есть сознательной явной философии.

Невозможно предсказать, когда философия возродится. Можно определить путь, но не его длину. Однако ясно, что все аспекты западной культуры нуждаются в новом этическом кодексе — рациональной этике — как предварительном условии возрождения. И наверное, ничто не нуждается в нем так сильно, как искусство.

Когда разум и философия возродятся, литература будет первым фениксом, который восстанет из нынешнего пепла. И, вооруженный кодексом разумных ценностей, понимающий свою природу, уверенный в высочайшей важности своей миссии, романтизм повзрослеет.

Май–июль 1969 г.

7. Эстетический вакуум нашего времени

До девятнадцатого века человек представал в литературе беспомощным существом, жизнь и поступки которого определяются неподконтрольными ему силами — либо роком и богами, как в греческих трагедиях, либо некой изначальной слабостью, «трагическим изъяном», как в драмах Шекспира. Писатели считали человека метафизически бессильным, то есть исходили из принципа детерминизма. Детерминизм не допускал фантазий на тему о том, что могло бы произойти с людьми, он позволял лишь фиксировать, что на самом деле произошло. Наиболее адекватной литературной формой такой фиксации была хроника.

Человек, наделенный свободой воли, появился в литературе только в девятнадцатом веке. Тогда возникла форма романа, наиболее адекватно воплощающая такой образ, и началось великое движение в искусстве, получившее название «романтизм». Романтизм видел в человеке существо, способное выбирать свои ценности, добиваться своих целей, управлять своей жизнью. Писатели-романтики не записывали, что произошло в реальности, а представляли те события, которые должны были бы произойти, не фиксировали выбор, фактически сделанный тем или иным человеком, а воображали себе, как людям следовало поступать.

С возрождением в конце девятнадцатого века мистицизма и коллективизма романтизм и роман постепенно сошли с культурной арены.

Новым врагом человека (его образа в искусстве) стал натурализм. Натуральная школа, отрицавшая концепцию свободы воли, вернулась к представлению о человеке как беспомощной игрушке не подвластных ему сил, только теперь роль повелителя человеческой судьбы отводилась обществу . Натуралисты объявили, что ценности не имеют силы, что их не существует ни в жизни, ни в литературе, а писатели должны изображать людей «такими как есть». Иначе говоря, натуральная школа видела задачу писателя в том, чтобы описывать все, что ему случается видеть вокруг себя, воздерживаясь от каких бы то ни было оценочных суждений или абстракций, довольствуясь добросовестной фиксацией, точным копированием существующих конкретных предметов и явлений.

Натурализм, таким образом, был возвратом к литературному принципу хроники. Но поскольку роман — это хроника вымышленных событий, перед романистом вставала проблема отбора предметов, достойных изображения. Если ценностей не существует, как понять, что важно и значимо, а что нет? Натурализм нашел решение в замещении ценностного стандарта статистикой. Все, что могло считаться типичным, то есть характерным для большого количества людей в данной географической области в данный период времени, объявлялось метафизически значимым и заслуживающим описания. То, что было редким, необычным, исключительным, рассматривалось как несущественное и нереальное.

Подобно тому как новые философские школы по мере своего развития все больше и больше посвящали себя отрицанию философии, натурализм отрицал искусство. Он предлагал не метафизический, а журналистский взгляд на человека и бытие. В ответ на вопрос «Что есть человек?» натуралисты говорили: «Вот что представляли собой сельские бакалейщики на юге Франции в 1887 году», или: «Вот что представляли собой обитатели нью-йоркских трущоб в 1921 году», или: «Вот что за люди живут по соседству».

Искусство — средство интеграции метафизики, конкретизации широчайших абстракций, созданных человеком, — низводилось до уровня усердного тупого зубрилы, кругозор которого не простирается дальше границ квартала, где он живет, или за пределы текущего момента.

Философские корни натурализма очень скоро стали явными. Сначала натуралисты ввели стандарт, подставлявший коллективное на место объективного, и отправили в небытие исключительную личность, начав выводить в произведениях только людей, которых можно было считать типичными для той или иной группы общества, высшего или низшего. Затем, найдя в мире больше нужды, чем благополучия, они стали рассматривать благополучие как нечто нереальное и изображать только несчастья, бедность, трущобы, низшие классы. А поскольку посредственность в их окружении многократно превосходила величие, они и величие сочли несуществующим и сосредоточились на людских неудачах, разочарованиях, поражениях. Видя вокруг себя больше горя, чем счастья, они и счастье объявили нереальным и живописали одно лишь горе. Видя больше уродства, чем красоты, отвергли реальность красоты и показывали только уродство, видя больше порока, чем добродетели, отказались верить в существование добродетели и писали только о злодействах, преступлениях, испорченности, извращениях, разврате.

А теперь взглянем на современную литературу.

Человека — его природу, его метафизически значимую сущность — сейчас представляют алкоголики, наркоманы, сексуальные извращенцы, маньяки-убийцы и психопаты. Темой произведения может стать, например, безответная любовь бородатой женщины к клоуну-лилипуту из той же цирковой труппы. Или проблемы супружеской четы, родившей девочку с шестью пальцами на левой руке. Или трагедия мягкого и доброго молодого человека, которого неудержимо тянет убивать ни за что ни про что незнакомых людей в парке.

Все это нам по-прежнему предлагают под маркой натурализма, как «срез жизни» или «настоящую жизнь», но старые лозунги потеряли убедительность. Наследникам статистического натурализма нечего ответить на очевидный вопрос: если героев и гениев нельзя рассматривать как представителей человечества по причине их редкости, то почему в этом качестве годятся уроды и чудовища? Чем проблемы бородатой женщины универсальнее проблем гения? В силу каких причин душа убийцы заслуживает изучения, а душа героя нет?

Ответ заключается в том, что таковы базовые метафизические предпосылки, из которых исходит натурализм. Независимо от того, сознательно ли они выбраны представителями натурализма или нет, эти предпосылки, будучи продуктом современной философии, направлены против человека, против сознания, против жизни. А поскольку натурализм порожден альтруистической моралью, он отчаянно бежит от нравственных оценок, бесконечно и слезно моля о снисхождении, о терпимости, о всепрощении.

Круг развития литературы замкнулся. В наши дни уже не читают натуралистов — читают символистов, а символистский взгляд на человека — метафизический, в противоположность журналистскому или статистическому. Но это символизм первобытных страхов. С его точки зрения истинную метафизическую природу человека представляет порочность, а добродетель — всего-навсего случайность, исключение или иллюзия; следовательно, чудовище будет верным отображением человеческой сущности, а герой не будет.

В романтическом искусстве герой — не среднестатистическая единица, а абстракция лучшего и высшего, что есть в человеке, потенциал, имеющийся у всех и достижимый — в той или иной степени — для каждого в зависимости от индивидуального выбора. Точно так же и по тем же причинам, только исходя из противоположных метафизических предпосылок, нынешние писатели изображают чудовище не как среднестатистическую единицу, а как абстракцию худших и самых низменных человеческих черт, потенциал, который, по их мнению, присущ всем, но не как возможность, а как скрытая реальность. Романтики рисовали героев «более героями, чем в жизни». Сейчас чудовища предстают «более чудовищами, чем в жизни» — или, скорее, человек — «менее человеком, чем в жизни».

Если человек придерживается рационалистической философии, в том числе убежден, что обладает свободой воли, образ героя ведет и вдохновляет его. Когда же философия — иррационалистическая и человек считает себя беспомощным автоматом, образы чудовищ служат его самоуспокоению; фактически он говорит себе: «Я все-таки не так плох».

Глубокая заинтересованность в том, чтобы представить человека отвратительным чудовищем, отнюдь не бескорыстна. В философском смысле это надежда и заявка на моральную вседозволенность.

Теперь рассмотрим любопытный парадокс. Интеллектуалы от социологии и эстетики в наши дни отстаивают коллективизм, включая принцип подчинения всех ценностей и самой жизни отдельн ого человека диктату «массы», и представление об искусстве как о голосе «народа». И те же самые люди упорно отвергают все ценности популярной культуры. Они злобно нападают на средства массовой информации, на так называемых «коммерческих» продюсеров или издателей, которым посчастливилось привлечь большую аудиторию и угодить публике. Они требуют от правительства субсидий на творческие проекты, которые «масса» не ценит и не желает поддержать по собственной инициативе. Всякое финансово успешное, то есть популярное произведение искусства они автоматически воспринимают как никуда не годное, а неудачное — если оно еще и невразумительно — как великое. Им представляется, что если что-то можно понять, то это вульгарно и примитивно; цивилизованность, изощренность и глубина присущи только языковой невнятице, хаотическим мазкам краски и шуму ненастроенного радиоприемника.

Популярность или непопулярность произведения, его успех или провал у массовой публики — разумеется, не мера эстетического совершенства. Никакую ценность — ни эстетическую, ни философскую, ни моральную — нельзя определить путем прямого подсчета; пятьдесят миллионов французов могут все как один ошибаться. Но если неотесанного «филистера», измеряющего эстетические достоинства уровнем финансового успеха, допустимо рассматривать просто как бессмысленного паразита на теле искусства, то как следует относиться к стандартам, мотивам и намерениям тех, для кого доказательством эстетического совершенства служит финансовая неудача? Если снобизм, признающий только финансовый успех, заслуживает осуждения, что сказать о снобизме, ориентирующемся на провалы? Делайте свои выводы.

Зададимся вопросом: куда же в конечном итоге ведут нас современная философия и современное искусство? В действительности мы наблюдаем вокруг себя массу признаков, указывающих на совершенно определенное направление движения. Заметьте: литература возвращается к хронике — форме доиндустриальной эпохи. Театр, кино, телевидение охотнее берутся за беллетризованные биографии «реальных» людей — политиков, бейсболистов, чикагских гангстеров, — чем за чистую беллетристику, а в литературе преобладает документальная форма. В живописи, скульптуре, музыке модно примитивное искусство джунглей, именно оно служит главным источником вдохновения.

Тем, кто бунтует против разума и доверяет старинным знахарским заклинаниям вроде «Рассудок — враг художника» или «Холодная рука рассудка препарирует творческое воображение, убивая тем его радостную непосредственность», я бы предложила взглянуть на апостолов иррационализма, экзистенциалистов, дзен-буддистов, художников, отвергающих объективную реальность. Отказавшись от разума и целиком отдавшись потоку своих раскрепощенных эмоций (и прихотей), они вовсе не достигли свободного, радостного, торжествующего мироощущения — ими владеет чувство обреченности, тошноты и вопиющего, космического ужаса. Потом почитайте рассказы О. Генри или послушайте музыку из венских оперетт и вспомните, что все это — порождения рационалистического духа девятнадцатого столетия, создания «холодной руки разума». А после всего этого спросите себя: какая из двух психоэпистемологий подходит человеку, какая созвучна с реальными фактами и с человеческой природой?

Точно так же, как эстетические предпочтения человека — это вся сумма его метафизических ценностей и барометр его души, искусство — сумма и барометр культуры в целом. И современное искусство красноречивейшим образом свидетельствует о культурном банкротстве нашей эпохи.

Ноябрь 1962 г.

8. Контрабандная романтика

Искусство (в том числе литература) — барометр культуры. Оно отражает суть глубочайших философских ценностей общества не в открыто провозглашаемых понятиях и лозунгах, но в истинном видении человека и бытия. Образ целого общества, лежащего на кушетке психоаналитика и обнажающего свое подсознание, невероятен, однако искусство делает именно это, оно представляет собой эквивалент подобного сеанса, расшифровку, которая говорит о болезни красноречивее и позволяет поставить диагноз легче, чем любой другой набор симптомов.

Это не значит, что целое общество связано посредственностями, которые могут выражать себя в искусстве, когда захотят; но если ни один серьезный автор не вступает в эту область, это что-то говорит нам о состоянии общества. Всегда существуют исключения, восстающие против доминирующего течения в искусстве своей эпохи, но то, что это исключения, что-то говорит нам о состоянии эпохи. Доминирующее течение на самом деле может не выражать душу всего народа; подавляющее большинство может отталкивать его или игнорировать, но, если в данный период преобладает его голос, это свидетельствует о состоянии человеческих душ.

В политике ослепленные паникой поборники статус-кво, цепляющиеся за обломки своей смешанной экономики, когда растет государственный контроль над экономикой вообще, склонны считать, что с миром все в порядке, что у нас — век прогресса, что мы нравственно и умственно здоровы, что нам никогда еще не было так хорошо. Если вам кажется, что политические вопросы слишком сложны, чтобы поставить диагноз, взгляните на сегодняшнее искусство, и у вас не останется никаких сомнений в том, здорова или больна культура.

Если построить портрет человека по данным искусства нашего времени, получится изображение гигантского эмбриона после выкидыша. Его руки и ноги отдаленно напоминают человеческие, он вертит головкой, неистово стремясь к свету, который не может проникнуть в пустые глазницы, он издает нечленораздельные звуки, похожие на рычание и стон, он ползет по кровавой грязи, капая кровавой слюной, и пытается плюнуть в свое несуществующее лицо. Время от времени он останавливается и, поднимая зачатки рук, вопит от ужаса перед мирозданием.

У современного человека преобладают три эмоции, порожденные тремя поколениями антирациональной философии: страх, вина и жалость (точнее сказать, жалость к себе). Страх — адекватная эмоция существа, лишенного разума, то есть средства к выживанию; вина — адекватная эмоция существа, лишенного моральных ценностей; жалость к себе дает возможность избегать двух первых, ибо только на такой отклик может рассчитывать такое существо. Чуткий, восприимчивый человек, принявший эти эмоции, но сохранивший какие-то остатки собственного достоинства, вряд ли станет разоблачать себя в искусстве. Других это не останавливает.

Страх, вина и жажда сострадания, соединяясь, придают искусству единое направление, позволяя художнику выразить собственные чувства, оправдать их и дать им рациональное объяснение. Чтобы оправдать хронический страх, приходится изображать жизнь как зло; чтобы избежать чувства вины и пробудить жалость, приходится изображать человека бессильным и омерзительным по природе. Поэтому современные художники наперебой пытаются найти все более низкий уровень морального разложения и все более высокую степень сентиментальности, соревнуясь ради того, чтобы оглушить публику и выдавить из нее слезы. Отсюда неистовые поиски боли. От сочувственного изучения алкоголизма и половых извращений писатели спускаются к наркотикам, инцесту, психозу, убийству, каннибализму.

Чтобы проиллюстрировать моральные последствия этого течения (сочувствие к виновному — это предательство невиновного), я предлагаю рассмотреть восторженную рецензию, рекомендующую фильм, который пробуждает сочувствие к похитителям людей. «Внимание и тревога зрителя, — говорится в рецензии, — сконцентрированы скорее на них, чем на украденном мальчике». И далее: «В действительности мотивация определена недостаточно четко, чтобы можно было анализировать или критиковать ее с психологической точки зрения; но она достаточно проявлена, чтобы пробудить в нас искреннее сострадание к неправдоподобным похитителям»[12].

Отхожие места не слишком глубоки, и сегодняшние драматурги, кажется, уже скребут дно. Что касается литературы, она достигла предела. Ничто не сравнится с пассажем, опубликованным в номере Time от 30 августа 1963 года. Привожу его полностью. Заголовок «Книги», подзаголовок «Лучшее чтение», ниже следует: «“Кот и мышь” Гюнтера Грасса. Романист, автор бестселлера (“Жестяной барабан”) рассказывает о мучениях молодого человека, чей выдающийся кадык делает его изгоем среди одноклассников. Он борется и добивается своего, но для “кота” — человеческого конформизма — по-прежнему остается диковиной».

Нет, все это подается не насмешливым тоном. Есть старинный французский театр, который специализируется на представлении таких вещей в насмешливом свете. Он называется «Гран-Гиньоль». Сегодня дух Гран-Гиньоля возведен в метафизическую систему, требуется воспринимать его всерьез. А что же не надо воспринимать всерьез? Любое проявление человеческой добродетели.

Можно подумать, что эта сентиментальная озабоченность комнатами ужасов, этот взгляд на жизнь как на музей восковых фигур уже достаточно плохи. Но есть кое-что похуже, с нравственной точки зрения — совсем уж злокачественное: недавние попытки сфабриковать «иронические» триллеры.

Проблема канализационной школы искусства в том, что страх, вина и жалость — самодостаточные тупики. После нескольких «смелых разоблачений» человеческой безнравственности людей перестает шокировать что бы то ни было. После того как испытаешь жалость к нескольким десяткам извращенцев или сумасшедших, перестаешь вообще что-либо испытывать. Точно так же как «некоммерческая экономика» современных «идеалистов» подвигает их на то, чтобы захватить власть над коммерческими предприятиями, «некоммерческая» эстетика современных «творцов» побуждает их захватывать власть над коммерческими (то есть популярными) формами искусства.

Триллеры — детективные, шпионские или приключенческие истории. Их основная черта — конфликт, то есть столкновение целей, другими словами, целенаправленное действие в стремлении к ценностям. Они тем самым представляют собой продукт и популярное ответвление романтической школы в искусстве, представляющей человека не беспомощной пешкой в руках судьбы, но существом со свободной волей, чьей жизнью управляет его собственный ценностный выбор. Романтизм — это ориентированное на ценности, сфокусированное на нравственности движение; его материал — не журналистские детали, но абстрактные, сущностные, универсальные принципы человеческой природы, а его основная литературная заповедь — изображать человека таким, «каким он мог бы стать и каким ему надо быть».

Триллеры — это упрощенная, элементарная версия романтической литературы. Они не изображают ценности, а принимают некоторые фундаментальные ценности как данность, представляя лишь один аспект существования нравственной личности — битву добра и зла в терминах целенаправленного действия, драматизированную абстракцию основного шаблона, включающего выбор, цель, конфликт, опасность, борьбу и победу.

Триллеры — простейшая арифметика по сравнению с высшей математикой величайших романов мировой литературы. Они работают только со скелетом — сюжетной структурой, — к которому серьезная романтическая литература добавляет плоть, кровь и разум. Сюжеты в романах Виктора Гюго или Достоевского вполне годятся для триллеров, и обычные авторы таких творений их не превзошли.

В сегодняшней культуре романтического искусства практически нет (за очень редкими исключениями), ибо оно требует смотреть на человека не так, как современные философы. Последние остатки романтизма, подобно ярким искрам в сером тумане, мерцают лишь в области популярного искусства. Триллеры — последнее прибежище качеств, исчезнувших из современной литературы: жизни, цвета, воображения. Они подобны зеркалу, в котором все еще сохраняется зыбкое отражение человека.

Имейте это в виду, когда думаете о том, что означает попытка создать «иронический триллер».

Юмор — не безусловная добродетель, его нравственный характер зависит от объекта. Смеяться над тем, что заслуживает презрения, — добродетель; смеяться над тем, что хорошо, — отвратительный порок. Юмор слишком часто используют, чтобы прикрыть нравственную трусость.

В этом смысле есть два типа трусов. Одни не решаются обнаружить глубинную ненависть к бытию, пытаясь обесценить смешком все ценности. Им сходят с рук обидные, злонамеренные фразы, а когда их ловят на слове, они говорят: «Да я пошутил!»

Вторые не решаются обнаружить или защитить свои ценности, стараясь контрабандой провезти их под прикрытием смешка. Они пытаются протащить какое-то понятие о добродетели или красоте, но при первых же признаках сопротивления открещиваются и убегают, приговаривая: «Да я пошутил!»

В первом случае юмор прикрывает зло, во втором — добро. Что хуже с моральной точки зрения?

«Иронический триллер» может объединять и обслуживать оба случая.

Над чем смеются такие триллеры? Над ценностями, над борьбой человека за ценности, над способностью их достичь, над человеком вообще, над героем.

Независимо от того, сознательные или подсознательные причины движут их создателями, такие триллеры доносят сообщение или намерение, скрыто заложенное в их природе. Они пробуждают интерес к какому-то смелому рискованному предприятию, удерживают нас в напряжении запутанной борьбой за большие ставки, вдохновляют представлением о человеческой силе, заставляют нас восхищаться героем, его смелостью, находчивостью, выносливостью и непоколебимой целеустремленностью главного героя, а потом плюют нам в лицо, прибавляя: «Не принимайте меня всерьез, я пошутил! Кто мы с вами такие, чтобы претендовать на что-нибудь, кроме абсурда и свинства?»

У кого просят прощения подобные триллеры? У канализационной школы. В сегодняшней культуре автор, воспевающий грязь, не нуждается в извинениях и не приносит их. Но тот, кто преклоняется перед героем, считает нужным ползать на животе, крича: «Да что вы, ребята! Это все в шутку! Я не настолько испорчен, чтобы верить в добродетель, я не настолько труслив, чтобы бороться за ценности, я не настолько дурен, чтобы стремиться к идеалу.

Я один из вас!»

Социальный статус триллеров обнаруживает глубокую пропасть, в современной культуре — пропасть между народом и его «интеллектуальными лидерами». Потребность народа в луче романтического света огромна и трагически сильна. Обратите внимание на необыкновенную популярность Микки Спиллейна и Яна Флеминга. Сотни писателей, разделяя современный взгляд на жизнь, пишут омерзительные вымыслы о борьбе зла против зла или в лучшем случае серого против черного. Никто из них не стяжал такого количества пылких, преданных последователей, как Спиллейн или Флеминг. Это не значит, что романы Спиллейна и Флеминга воплощают безукоризненно рациональное мировоззрение — и тот и другой тронуты цинизмом и отчаянием «злой вселенной», но совершенно по-разному оба предлагают читателю главный элемент романтической литературы: Майк Хаммер и Джеймс Бонд — герои.

Именно эту универсальную потребность не могут ухватить или осуществить сегодняшние интеллектуалы. Изношенная, выхолощенная, непроветренная «элита» — подвальная «элита», без спросу переведенная в пустующие гостиные и спрятавшаяся за пыльными шторами от света, воздуха, грамматики и действительности, — старается сохранить застоявшуюся иллюзию своего альтруистически-коллективистского воспитания. Ей видится тупой, униженный, немой народ, чьим «голосом» (и чьей повелительницей) она должна быть.

Обратите внимание на тревожное, отчасти покровительственное, отчасти подобострастное увлечение современных интеллектуалов «народным» искусством — примитивным, анонимным, неразвитым, неинтеллектуальным. Заметьте, как «чувственны» и «приземленны» их фильмы, изо бражающие человека непотребным животным. Реальность, в которой народ не туп, уничтожила бы эту элиту, коллективистская джига унялась бы. Всепоглощающее чувство вины не вынесло бы нравственной жизни и нравственного героя. Они стерли бы лозунг, позволяющий барахтаться в нечистотах, приговаривая: «Ну, что же тут поделать еще!» Наши интеллектуалы не могут допустить в свою картину вселенной людей, которым нужен герой.

Образчик этой культурной пропасти, маленький образец глубокой трагедии, можно увидеть в интересной короткой статье из журнала TV Guide[13], озаглавленной «Жестокость может быть веселой» и снабженной красноречивым подзаголовком: «В Британии все смеются над “Мстителями” — кроме публики». «Мстители» — сенсационный телесериал, повествующий о приключениях секретного агента Джона Стида и его привлекательной помощницы Кэтрин Гейл, которые, как сказано в статье, «окружены восхитительно изобретательными сюжетами». Сериал «приковывает внимание огромной аудитории. Все постоянно поминают Стида и миссис Гейл».

Но недавно «открылась тайная печаль продюсера Джона Брайса: “Мстители” задумывались как сатира на триллеры о контр разведчиках, а британская публика упорно воспринимает их всерьез».

Интересно, как произошло это «открытие». «То, что “Мстители” — сатира, британскому телевидению почти целый год удавалось держать в секрете. Так могло бы и продолжаться, но сериал стали обсуждать на другом шоу под названием “Критики”». Один из этих критиков, к удивлению остальных, сказал: «Разумеется, все понимают, что это сделано для смеха». Никто из «всех» не согласился, но продюсер «Мстителей» подтвердил эту точку зрения и «угрюмо» (как сказано в статье) обвинил публику в том, что она не сумела понять намерений авторов фильма — не стала смеяться.

Заметим, что романтические триллеры — безмерно сложная работа. Они требуют такого уровня способностей, находчивости, изобретательности, воображения и логики, такой талантливости продюсера, или режиссера, или сценариста, или актеров, или всех их, вместе взятых, что практически невозможно дурачить целый народ в течение года. Здесь были бесстыдно использованы и обмануты еще чьи-то ценности, не только публики.

Очевидно, повальное увлечение современных интеллектуалов триллерами в значительной степени спровоцировано эффектной фигурой Джеймса Бонда и его успехом. Но они, в духе современной философии, хотят одновременно пить из колодца и плевать в него.

Если вы думаете, что поставщиками развлечений в средствах массовой информации движет в первую очередь коммерческая алчность, пересмотрите свои предположения. Продюсеры фильмов о Джеймсе Бонде, похоже, вознамерились уменьшить собственный успех.

Вопреки чьим-то усиленно распространяемым суждениям, в первом из этих фильмов, «Доктор Но », не было никакой «иронии». Это был чудесный пример романтического искусства — в постановке, режиссуре, сценарии, операторском искусстве и в особенности в игре Шона Коннери . Появившись на экране, он просто блистал техникой, элегантностью, остроумием и сдержанностью — когда его спросили: «Кто вы?», камера впервые взяла крупный план, и он тихо ответил: «Бонд. Джеймс Бонд», публика в тот вечер, когда я смотрел этот фильм, разразилась аплодисментами.

Однако когда я смотрела второй фильм, «Из России — с любо вью», аплодисментов почти не было. Здесь знакомство с Бондом происходит в тот момент, когда он, как школьник, целуется с довольно блеклой девушкой в купальнике. История запутанна, а иногда непонятна. Мастерски выстроенное Флемингом драматическое напряжение заменено заурядным материалом, в котором нет ничего, кроме грубой физической опасности, — таким как старомодные погони.

Я все же пойду смотреть третий фильм, «Голдфингер», но с дурными предчувствиями. Эти предчувствия основаны на статье Ричарда Майбаума, к оторый писал сценарии по всем трем романам.

«Насмешливое отношение Флеминга к материалу (интрига, знание дела, насилие, любовь, смерть) находит готовый отклик масс в мире, где публике нравятся нездоровые шутки, — пишет мистер Майбаум. — Между прочим, эта сторона сильнее всего разработана в фильмах». Так понимает он привлекательность романтических триллеров — или Флеминга.

О своей собственной работе мистер Майбаум пишет: «Кажется, кто-то вполголоса спрашивает, не краснеет ли автор сценария? Прежде всего, если бы он был склонен краснеть, то не стал бы писать киносценарии про Бонда. Кроме того, это чистая хохма, по крайней мере так он считает».

О природе этических стандартов в данном случае делайте собственные выводы. Заметьте, что сценаристу фильма о «двух неправдоподобных [но симпатичных] похитителях» тоже не было стыдно.

«Образ Джеймса Бонда, — продолжает Майбаум, — отошел от романов... Основная флеминговская концепция суперсыщика, супербойца, супергедониста, суперлюбовника сохранена, но к ней добавлено еще одно важное измерение — юмор. Юмор, звучащий в иронических комментариях в критические моменты. В книгах Бонду этого очень не хватало». Последнее утверждение неверно, как может подтвердить любой, кто прочел книги.

И наконец: «Способный молодой продюсер обратился ко мне однажды с блеском в глазах: «Я снимаю пародию на фильмы про Джеймса Бонда». Как, спросил я себя, можно снять пародию на пародию? Ведь в конечном счете мы сделали с книгами Флеминга именно это. Спародировали их. Я не уверен, что сам Ян полностью это осознает»[14].

Это сказано о работе человека, чей талант, достижения и слава дали группе ранее ничем не примечательных людей шанс прославиться и заработать кучу денег.

Заметьте, что, говоря о юморе и триллерах, современные интеллектуалы используют термин «юмор» как антипонятие, то есть как «комплексную сделку» двух значений, где правильное значение служит для того, чтобы прикрыть и тайком протащить в умы неправильное. Цель их — стереть разницу между «юмором» и «насмешкой», в особенности насмешкой над собой, и таким образом заставить людей оскорбить свои ценности и свое достоинство из страха, что их уличат в «отсутствии юмора».

Помните, что юмор — не безусловная добродетель и зависит от своего предмета. Можно смеяться вместе с героем, но не над ним, точно так же как сатира смеется над чем-то, но не над собой. Сочинение, высмеивающее самое себя, — это надувательство публики.

В романах Флеминга Джеймс Бонд постоянно произносит остроумны е реплики, которые составляют часть его очарования. Но, очевидно, мистер Майбаум подразумевал под словом «юмор» не это. По всей видимости, он имел в виду юмор за счет Бонда — тот вид юмора, который стремится принизить Бонда, сделать его смешным, то есть уничтожить.

Вот основное противоречие — и ужасная, паразитическая безнравственность — любой попытки создать «иронические триллеры». При такой попытке автор использует все ценности триллера, чтобы удержать внимание аудитории, однако обращает эти ценности против нее же самой, портя то, чем пользуется и на что рассчитывает. Стараться получить выгоду от того, что высмеиваешь, нагреть руки на жажде романтизма, уничтожая его, — не метод законной сатиры. Сатира не разделяет ценностей тех, кого она осуждает, осуждение происходит на основе и в контексте противоположной системы ценностей.

Неумение понять природу и привлекательность романтизма красноречиво показывает, как далеко зашло эпистемологическое разложение современных интеллектуалов. Только полностью приковав себя к конкретному и вообще отказавшись от понятийного мышления, можно до такой степени утратить способность к абстрагированию, чтобы оказаться не в состоянии воспринять абстрактный смысл, доступный неквалифицированному рабочему и президенту Соединенных Штатов. Только заторможенному современному разуму удается настаивать на том, что события, изображенные в триллере, неправдоподобны или невероятны, что героев не существует, что «в жизни все не так», — когда все это совершенно несущественно.

Никто не воспринимает триллеры буквально, не беспокоится о конкретных событиях, происходящих в них, не лелеет втайне мечту стать секретным агентом или частным сыщиком. Триллеры воспринимаются символически, они инсценируют одну из обширнейших и наиболее значительных абстракций человека — абстракцию нравственного конфликта.

В триллерах люди ищут изображения человеческой силы, способности человека бороться за свои ценности и достигать их. Видят же они конденсированный, упрощенный шаблон, сведенный к базовым понятиям: человек, борющийся за важную цель, преодолевающий одно препятствие за другим, наталкивающийся на ужасные опасности и рискующий, выживающий в мучительной борьбе и побеждающий. Триллер далек от упрощенного или «нереалистичного» мировоззрения, он говорит о необходимости трудной борьбы; если герой «крупнее, чем в жизни», то же самое можно сказать и о злодеях, и об опасностях.

Абстракция должна быть «крупнее, чем в жизни», чтобы вмещать любые конкретные реалии, которые могут заботить отдельных людей в соответствии с их ценностями, целями и устремлениями. Система различна, психологические отношения остаются теми же самыми. Препятствия, на которые наталкивается среднестатистический человек, ему столь же трудно преодолеть, как Бонду — его антагонистов, но образ Бонда говорит ему: «С этим можно справиться».

Что находят люди в зрелище окончательной победы добра над злом? Вдохновение для борьбы за свои ценности в нравственных конфликтах собственной жизни.

Когда проповедники человеческого бессилия, ищущие автоматической безопасности, заявляют, что «в жизни все не так, человеку не гарантирован счастливый конец», можно ответить им: триллер реалистичнее подобных взглядов, поскольку указывает человеку тот единственный путь, на котором вообще возможен счастливый конец.

Здесь мы подходим к интересному парадоксу. Только поверхностный взгляд натуралиста определяет романтизм как «бегство от действительности». Это верно лишь в самом поверхностном смысле — если считать, что эффектное зрелище облегчает тяжкую ношу «реальной жизни». Но в более глубоком, метафизическиморально-психологическом смысле именно натурализм представляет собой бегство — бегство от выбора, от ценностей, от моральной ответственности; и именно романтизм тренирует и снаряжает человека для битв, с которыми ему приходится столкнуться.

В глубине души никто не отождествляет себя с людьми, живущими по соседству, если только у человека не окончательно опустились руки. А вот обобщенная абстракция героя позволяет любому человеку отождествить себя с Джеймсом Бондом, причем каждый наполняет этот образ собственной конкретностью, которую поддерживает и подсвечивает абстракция. Это не сознательный процесс, а эмоциональная интеграция, и большинство людей может не знать, что в этом причина удовольствия, которое они получают от триллеров. В герое они ищут не лидера или защитника, поскольку его деяния всегда в высшей степени индивидуалистичны и антиобщественны. То, чего они ищут, глубоко личностно: это уверенность в себе и способность отстаивать свои права. Вдохновленный Джеймсом Бондом, человек может найти в себе смелость восстать против жульничества своих свойственников, или потребовать заслуженного повышения, или сменить работу, или сделать предложение девушке, или заняться любимым делом, или забыть весь мир ради своего изобретения.

Этого натуралистическое искусство никогда ему не даст.

Рассмотрим, к примеру, одну из лучших работ современного натурализм а — фильм Пэдди Чаефски «Марти». Это исключительно чуткое, проницательное, трогательное изображение борьбы маленького человека за свои права. Можно сочувствовать Марти и испытать грустное удовольствие от его конечного успеха. Но весьма сомнительно, что кого-либо, включая тысячи реальных Марти, вдохновит его пример. Никто не может почувствовать: «Я хочу быть как Марти». Все (за исключением самых испорченных) могут почувствовать: «Я хочу быть как Джеймс Бонд».

Таково значение этой популярной формы искусства, на которую нынешние «друзья народа» нападают с истерической ненавистью.

Самая тяжкая вина — и среди профессионалов, и среди публики — лежит на моральных трусах, которые не разделяют эту ненависть, но стараются успокоить ее. Такие люди готовы считать свои романтические ценности тайным пороком, держать их в подполье, тайно протаскивать на черный рынок и расплачиваться с признанными интеллектуальными авторитетами той валютой, которую те требуют, — насмешкой над собой.

Игра будет продолжаться, и сторонники этого повального увлечения уничтожат Джеймса Бонда, как они уничтожили Майка Хаммера и Элиота Несса. Затем они станут искать новую жертву для «пародии», пока какой-нибудь жертвенный червь не встанет и не скажет, что будь он проклят, если разрешит, чтобы романтизм протаскивали контрабандой.

Публике тоже придется принять в этом определенное участие. Она перестанет довольствоваться эстетическими барами, где незаконно торгуют спиртным, и потребует аннулировать поправку Джойса-Кафки, запретившую продавать и пить чистую воду, не денатурированную юмором, тогда как ядовитое пойло продают и пьют у каждого прилавка в книжном магазине.

Январь 1965 г.

9. Искусство и нравственное предательство

Когда я впервые увидела мистера X, то подумала, что у него — самое трагическое лицо, какое мне когда-либо встречалось. Оно несло на себе не отпечаток какой-то конкретной трагедии или глубокого горя, а выражение столь полной безысходности, усталости и покорности, что казалось, X испытывал хроническую боль на протяжении многих жизней. Ему было 26 лет.

Мистер X обладал блестящим умом, получил отличное образование по инженерной специальности, весьма многообещающе проявил себя в начале карьеры — и не находил в себе сил двигаться дальше. Нерешительность до такой степени парализовала его, что он терялся в любой ситуации выбора, тревожился даже по поводу смены неудобной квартиры. Работа не приносила ему удовлетворения, сделалась унылой и скучной рутиной. Он был настолько одинок, что утратил способность осознавать это свое состояние, ни с кем не дружил, а немногие попытки завязать романтические отношения окончились провалом — он не мог объяснить почему.

Когда я с ним познакомилась, он проходил курс психотерапии, отчаянно силясь понять, чем вызвано его состояние, для которого, казалось, не существовало реальных причин. Детство молодого человека, пусть и не счастливое, было не хуже, а в определенных отношениях лучше среднего. Ему не довелось пережить в прошлом никакого травмирующего события, серьезного шока, разочарования, краха. И все же застывшая безучастность молодого человека наводила на мыс ль о том, что он больше ничего не чувствует и не хочет. Мистер X был похож на слой серого пепла, никогда не пылавшего огнем.

Разговаривая с мистером X о его детстве, я как-то поинтересовалась, что он тогда любил (именно что, а не кого). «Ничего», — сказал он, потом неуверенно назвал любимую игрушку. В другой раз я упомянула о недавнем политическом событии, поражавшем бессмысленностью и несправедливостью. Он равнодушно согласился, что это плохо, но, когда я спросила, возмущают ли его действия политиков, тихо ответил: «Вы не понимаете. Я никогда не чувствую возмущения, ни по какому поводу».

Он придерживался некоторых ошибочных философских взглядов (под влиянием прослушанного в колледже курса современной философии), но по интеллектуальным целям и мотивам молодого человека складывалось впечатление, что он запутался, пытаясь пробиться в верном направлении. И я не могла найти за мистером X никакого серьезного идеологического греха, никакого преступления, соизмеримого с наказанием, которому он подвергался.

А затем, в один прекрасный день, в ответ на мое почти случайное замечание о роли человеческих идей в искусстве, мистер X рассказал мне следующую историю. За несколько лет до нашего знакомства он посмотрел некий полуромантический фильм и испытал чувство, которое не умел описать, по отношению к персонажу — руководителю промышленного предприятия, страстно, беззаветно и преданно любящему свою работу. Хотя X говорил довольно бессвязно, из его слов со всей очевидностью следовало, что речь идет о чем-то большем, нежели просто восхищение образом. Молодой человек видел иную вселенную и ощущал возвышенный восторг. «Я хотел, чтобы жизнь была такой, как там», — объяснял он, и глаза его при этом горели, а лицо дышало жизнью и юностью: в то мгновение он был влюблен. Потом к нему вернулась серая безжизненность, и он закончил монотонным голосом, полным мучительной тоски: «Выйдя из кино, я почувствовал себя виноватым — за то, что там так себя чувствовал». Я изумилась: «Виноватым? Но в чем?» — «Я считал, что часть моей личности, которая так отозвалась на этого руководителя, — что она неправильная... Идеалистическая... Ведь в жизни все не так».

На этом месте уже у меня пробежал мороз по коже. Где бы ни коренились проблемы мистера X, ключ был именно в этом. Я узнала симптом — нет, не безнравственности, а фундаментального нравственного предательства. Перед чем, перед кем человек может стыдиться самого лучшего, что в нем есть? И какая жизнь ждет его в таком случае?

(В конце концов мистера X спас рационализм; разум, значение и масштабы применения которого он даже не вполне осознавал, все-таки обладал для него абсолютной ценностью. Этот абсолют выстоял в тяжелейшей борьбе мистера X за собственное психическое здоровье, за то, чтобы заметить в себе душу, чье существование он всю жизнь отрицал, и дать этой душе свободу. Благодаря упрямой решимости мистер X выиграл битву. Теперь — оставив прежнюю работу и несколько раз пойдя на обдуманный риск, — он добился блестящего успеха в любимом деле и движется от победы к победе. Ему все еще приходится бороться с некоторыми пережитками своих прошлых ошибок. Но чтобы вы поняли, как далеко он ушел от себя прежнего, перечитайте, пожалуйста, начальный абзац. А теперь знайте: недавно я видела его фотографию, где он улыбается, и из всех персонажей романа «Атлант расправил плечи» такая улыбка более всего подошла бы Франсиско д’Анкония.)

Похожих примеров не счесть, этот — просто самый яркий и наглядный из всего, с чем я встречалась, и касается незаурядной личности. Но та же трагедия постоянно повторяется рядом с нами в разнообразных скрытых, искривленных формах — будто тайная камера пыток спрятана в душах людей, и оттуда до нас иногда доносится голос, искаженный до неузнаваемости болью, а потом все вновь затихает. Человек в подобной ситуации — одновременно и жертва, и палач. И все такие случаи подчиняются определенной закономерности.

Человек — существо, которое само создает свою душу, а это значит, что человеческий характер формируется основными предпосылками и ценностями личности, в особенности ее базовыми ценностными предпосылками. В решающие годы жизни, когда происходит становление характера, — в детстве и юности — романтическое искусство выступает для человека как главный (а сего дня — единственный) источник нравственного ощущения жизни. (В более зрелом возрасте люди нередко испытывают это ощущение исключительно при приобщении к романтическому искусству.)

Отметим: искусство — не единственный источник нравственности для человека, но единственный источник нравственного ощущения жизни. Эти понятия необходимо аккуратно разграничить.

Ощущение жизни — это эквивалент метафизики на доконцептуальном уровне, эмоциональная подсознательная оценка человека и бытия в целом. Нравственность, мораль — абстрактный концептуальный свод ценностей и принципов.

Процесс развития ребенка состоит в приобретении знаний, что, в свою очередь, предполагает усвоение все более широкого круга абстракций и приобретение навыков работы с этими абстракциями. Здесь формируются два ряда, две взаимосвязанные, но различные иерархии абстрактных понятий — когнитивная и нормативная, — которые должны быть интегрированы, хотя на практике это происходит редко. Первая иерархия относится к знанию фактов действительности, вторая — к оценке этих фактов. Первая образует эпистемологическую основу науки, вторая — морали и искусства.

В современной культуре развитие у ребенка когнитивных абстракций получает некоторую минимальную поддержку, пусть робкую, неадекватную и затрудненную множеством препятствий (таких, как доктрины, направленные против рационализма, влияние которых сегодня усиливается). Что же касается развития нормативных абстракций, то оно вообще никак не поддерживается, наоборот, можно даже сказать, удушается и уничтожается. Ребенок, не утративший способности к оценке в результате варварского воспитания, должен найти собственный путь для сохранения и развития своего чувства ценностей.

Помимо прочих своих недостатков, общепринятая мораль никак не затрагивает формирование характера у детей. Эта мораль не учит ребенка, не показывает ему, каким он должен стать, когда вырастет, и почему, а лишь навязывает ему свод правил — в основном запретов и обязанностей, — которые конкретны, произвольны, иногда противоречат друг другу и чаще непонятны, чем понятны. Ребенок, в чьем представлении мораль (то есть набор нравственных ценностей) состоит из таких вещей, как: «Вымой уши!», «Не груби тете Розалии!», «Сделай уроки!», «Помоги папе подстричь лужайку (или маме помыть посуду)!», оказывается перед альтернативой: либо пассивная аморальная покорность, приводящая в итоге к безнадежному цинизму, либо слепой бунт. Стоит заметить, что чем ребенок умнее и независимее, тем менее он склонен подчиняться такого рода правилам. Но в любом случае ребенок растет в неприятии морали как таковой, не чувствуя по отношению к ней ничего, кроме боязни или презрения. Нравственность для него — лишь «призрачное пугало, состоящее из долга, скуки, наказаний, страдания... пугало, стоящее на бесплодном поле и машущее палкой, чтобы отогнать [его] удовольствия»[15].

Воспитание такого типа — лучшее, а вовсе не худшее из того, чему может подвергнуться средний ребенок в современной культуре. Родители, которые попытаются внушить своему потомку нравственные идеалы, содержащиеся в наставлениях вроде: «Не будь эгоистом — отдай свои лучшие игрушки соседским детям!», или, следуя «прогрессивным» идеям, научат его потакать собственным прихотям, способны нанести его нравственному облику непоправимый ущерб.

Откуда же тогда ребенку почерпнуть представление о нравственных ценностях и нравственной личности, по образу и подобию которой он станет создавать собственную душу? Где ему найти факты, материал для построения цепочки нормативных абстракций? Вряд ли он сумеет отыскать ключ в хаотических, невразумительных и противоречивых обоснованиях, предлагаемых взрослыми в ситуациях повседневной жизни. Вероятно, одни взрослые ему нравятся, другие нет (а часто дети вообще не любят взрослых), но ему не под силу абстрагировать, определить и оценить нравственные качества этих людей. А формулировки нравственных принципов, которые ему, может быть, велели выучить наизусть, — это абстракции, висящие в пустоте и не связанные с действительностью.

Главным источником нравственных ценностей, представляющим их в доступной ребенку форме, выступает романтическое искусство (особенно литература). Оно предлагает не правила поведения или дидактические наставления, а образ нравственной личности, то есть конкретизированную абстракцию нравственного идеала. Этот образ в состоянии дать ребенку конкретный, непосредственно воспринимаемый ответ на весьма абстрактный вопрос, который тот чувствует, но еще не может осмыслить: какая личность нравственна и какую жизнь ведет нравственная личность?

Ребенок извлекает из романтического искусства не абстрактные принципы, а предпосылку и стимул к тому, чтобы позднее эти принципы понять: эмоциональный опыт восхищения высочайшим потенциалом человеческого духа, знакомство с достойным преклонения героем и жизнью, где человек всегда может выбрать, причем его выбор действенен и критически важен. Иными словами, в романтическом искусстве заключено нравственное ощущение жизни.

Если нравственность, которую преподавало ребенку его домашнее окружение, ассоциируется у него с болью, то романтическое искусство учит его нравственности, связанной с радостью, и эта вдохновляющая радость — всегда его собственное, глубоко личное открытие.

С возрастанием объема знаний ребенок, если ему не мешать, сумеет перевести обретенное ощущение жизни во взрослые, концептуальные термины, и дальше две основные составляющие его души — когнитивная и нормативная — будут развиваться вместе, в спокойной гармонии друг с другом. Идеал, в семилетнем возрасте воплощавшийся в ковбое, к двенадцати годам может превратиться в сыщика, а к двадцати — в философа, по мере того как мальчик будет переходить от комиксов к детективам, а от них — к огромной залитой солнцем вселенной романтической литературы, музыки и искусства.

Но нравственность — это в любом возрасте нормативная дисциплина, преобразование ценностей и целей, которые должны быть достигнуты, в последовательность поступков, обусловленных выбором. Соответственно, нравственное поведение невозможно без ясного представления о цели, без конкретизированного образа, воплощающего идеал — объект устремлений. Чтобы приобрести и сохранить моральные качества, человеку с первого до последнего дня сознательной жизни необходимо ориентироваться на образ идеала.

Для перевода этого идеала в осознанные, философские термины и практические поступки ребенку нужна интеллектуальная помощь или по крайней мере возможность найти собственный путь. Современная культура не дает ему ни того ни другого. На неокрепшее, неоформленное, едва пробудившееся у ребенка нравственное ощущение жизни обрушиваются родители, учителя, взрослые «авторитеты» и их младшие подпевалы. Они наносят град столь интенсивных и злокачественных ударов, что за этот грех — из многих грехов взрослых по отношению к детям — им поистине следовало бы гореть в аду, если бы такое место существовало в действительности.

Все мыслимые формы наказания — явные запреты, угрозы, гнев, порицания, демонстративное равнодушие, насмешки — пускаются в ход против ребенка при первых признаках склонности к романтизму — иначе говоря, пр и первых признаках того, что у него появляется ощущение нравственных ценностей. Мотивы атакующих, а также их воззрения на жизнь и наш мир, которые они стараются насаждать, хорошо резюмируются двумя ходячими фразами: «В жизни все не так» и «Спустись на землю».

Редкий ребенок выстоит против такого натиска и проклянет атакующих, а не себя и свои ценности. Почти столь же редко дети только скрывают свои ценности, избегают разговоров о них и уходят в свою личную вселенную, куда остальным вход закрыт. В большинстве случаев ребенок подавляет свои ценности и сдается. Он разом отказывается от всего, чем дорожит, от выбора на основе этих ценностей и от любых оценочных суждений, не зная, что на самом деле отвергает нравственность.

Эта капитуляция — длительный, почти незаметный процесс, постоянное и повсеместное давление, шаг за шагом деформирующее личность ребенка. Его дух не убивают одним внезапным ударом, а полностью обескровливают тысячами мелких царапин.

Губительнее всего здесь то, что средствами, с помощью которых уничтожается нравственное чувство ребенка, выступают не только успевшие развиться у него слабости и недостатки, но и его нарождающиеся добродетели. Умный ребенок понимает, что ему не известно, как устроена жизнь взрослых, что ему еще многое предстоит узнать, и жаждет учиться. Если он честолюбив, то твердо намерен совершить в своей жизни что-то важное. Поэтому взрослые, говоря ему «Вырастешь — поймешь» или «Ты ничего не добьешься с такой наивностью», обращают против него его собственные добродетели — ум, честолюбие, уважение к опыту и суждениям старших.

Так в сознании ребенка закладывается основа убийственной дихотомии «практичное — нравственное»; при этом подразумевается, хотя и не говорится явно, что практичность требует предательства по отношению к ценностям, развенчания идеалов.

Сходным образом против ребенка оборачивается его рационализм: здесь возникает дихотомия «разум — чувство». Романтическое ощущение жизни представляет собой всего-навсего ощущение, неоформленную эмоцию, которую невозможно ни передать, ни объяснить, ни защитить. Это сильное, но хрупкое чувство, болезненно уязвимое для всевозможных саркастических замечаний, — ведь ребенок не способен определить его настоящее значение.

Ребенка, а особенно подростка легко убедить, что его желание подражать Баку Роджерсу[16] смешно: образ, сложившийся у него в голове, — не совсем Бак Роджерс, но в то же время все-таки Роджерс, и, понимая это, он отчаянно смущается, чувствует, что запутался во внутренних противоречиях и, наверное, правда смешон.

На этой стадии развития взрослые обязаны прежде всего помочь ребенку понять, что он полюбил абстракцию, и поддержать его попытки прорваться в концептуальную сферу. Они же делают нечто прямо противоположное — подавляют способность ребенка к концептуальному мышлению, уродуют его нормативные абстракции, душат в зародыше его нравственные устремления, то есть жажду добродетели и чувство собственного достоинства. Начавшееся у ребенка формирование системы ценностей задерживается на примитивно-буквальном, конкретном уровне — его убеждают, что быть как Бак Роджерс значит носить космический шлем и косить полчища марсиан из дезинтегратора, так что если он собирается когда-нибудь стать порядочным человеком, ему лучше оставить подобную чепуху. Добивают его такими перлами аргументации, как: «У Бака Роджерса — ха-ха! — никогда не бывает насморка. А ты знаешь кого-нибудь, кто ни разу в жизни не простудился? Да ведь и ты простыл на прошлой неделе. Так что не воображай, что ты лучше остальных!»

Взрослые, очевидно, руководствуются отнюдь не добрыми побуждениями. Если бы они правда считали романтизм «идеалистической фантазией», то смотрели бы на ребенка с удовольствием — сочувственным или индифферентным, — но никак не с негодованием, обидой и плохо сдерживаемым гневом, как это происходит в действительности.

Ребенок, в котором воспитывают страх, недоверие и враждебность по отношению к собственным эмоциям, одновременно не может избежать истерического эмоционального натиска негодующих по его поводу взрослых. В итоге он подсознательно приходит к выводу, что все эмоции опасны как таковые, что это иррациональный, непредсказуемо разрушительный элемент в людях, который может в любой момент обрушиться на него неким ужасным образом и с непостижимой целью. Так укладывается предпоследний кирпич в стену, возводимую ребенком для подавления собственных чувств. Последним становится отчаянное решение вроде: «Я больше не позволю им сделать мне больно!» Ребенок рассчитывает, что ему не смогут причинить боль, если он вообще никогда ничего не будет чувствовать.

Но такое угнетение эмоций не может быть полным: когда все остальные чувства подавлены, на их месте воцаряется одно-единственное — страх.

Компонент страха с самого начала участвует в нравственном разрушении личности ребенка, которое не сводится к искоренению достоинств. Недостатки тоже играют здесь активную роль.

Ребенок боится окружающих, особенно взрослых, боится самостоятельных поступков, ответственности, одиночества. Он сомневается в себе, хочет принадлежать к определенному кругу, быть там «своим». Но именно из-за вовлечения в этот процесс достоинств положение ребенка оказывается столь трагичным, а впоследствии его так трудно исправить.

По мере взросления безнравственность ребенка получает новые подтверждения и подкрепления. Интеллект не дает ему примкнуть ни к одной из существующих этических школ — мистической, социальной или субъективистской. Он невосприимчив к мистицизму, поскольку, обладая пытливым молодым умом и жаждой логики, не может всерьез относиться к сверхъестественному. Ему быстро становятся ясны также внутренние противоречия и отвратительное стыдливое лицемерие социальной школы. А вот субъективистская школа оказывает на него в высшей степени пагубное влияние.

Молодой человек слишком умен и благороден (пусть на свой особый извращенный лад), чтобы не понимать, что «субъективный» означает «произвольный», «иррациональный», «слепо эмоциональный». Именно эти качества связываются в его сознании с отношением людей к вопросам морали и вызывают в нем ужас. Поэтому формальная философия, утверждающая, что нравственность по своей природе закрыта для разума и это всегда вопрос чисто субъективного выбора, становится поцелуем (или печатью) смерти на его нравственном развитии. Сознательная убежденность соединяется с его давним подсознательным ощущением, что источник ценностных ориентиров — это иррациональная сторона человеческой личности, опасный, непостижимый и непредсказуемый враг. Сознательно он решает не заниматься проблемами нравственности, что на подсознательном уровне означает ничего не ценить (или — еще хуже — ничего не ценить слишком сильно, не признавать для себя незаменимых и неприкосновенных ценностей).

После этого лишь один короткий шаг отделяет умного человека от политической позиции морального труса и подавляющего психику чувства вины. В результате получается мистер X, которого я описала.

К чести мистера X следует сказать, что он не умел «приспособиться» к своим внутренним противоречиям. Его психологический слом был вызван ранним профессиональным успехом, на фоне которого стали очевидны ценностный вакуум, отсутствие личных целей и тем самым бессмысленность работы.

Он понимал — хотя и не вполне осознанно, — что добивается результата, прямо противоположного его изначальным целям и побуждениям, существовавшим лишь в доконцептуальной форме. Он хотел вести рациональную жизнь (то есть руководствоваться разумными соображениями и мотивами), а вместо этого — за отсутствием твердо определенных ценностей — постепенно превращался в угрюмого субъективиста, сделавшего культ из собственных прихотей и живущего, особенно в сфере личных отношений, сиюминутными устремлениями. Хотел стать независимым от иррациональности окружающих, но в силу того же отсутствия собственных ценностей был принужден во всем идти у них на поводу (или вести себя эквивалентным образом), слепо завися от чужих ценностных ориентиров и доходя в следовании этим ориентирам до самого жалкого конформизма. Проблеск высшей ценности или благородных чувств не доставлял мистеру X радости, а вызывал лишь боль, страх, сознание вины и, как результат, стремление не принять и отстаивать светлый идеал, а как-нибудь ускользнуть от него, избежать его, предать (или извиниться за него). Мистер X старался вписаться в стандарты приличного общества, которое презирал, и если раньше он был по преимуществу жертвой, то теперь становился палачом.

Отчетливее всего это проявилось в отношении мистера X к романтическому искусству. То, что человек предает свои эстетические ценности, — не главная причина невроза на почве нравственного предательства (а одна из дополнительных причин), но очень и очень явный его симптом.

Эстетические ценности приобретают особое значение для человека, стремящегося решить свои психологические проблемы. Его ценности и личные отношения с другими людьми поначалу могут находиться в столь запутанном и хаотическом состоянии, что он буде т не в силах самостоятельно в них разобраться. Но романтическое искусство предлагает ему ясную, понятную, беспристрастную абстракцию, а следовательно, четкий объективный тест для анализа собственного внутреннего состояния, ключ, позволяющий использование на уровне сознания.

Если человек обнаружит, что отказывает себе в чистой, ничем не замутненной радости возвышения духа, боится и избегает лучших чувств, на какие вообще способен, он будет знать, что попал в серьезную беду. В этом случае ему предстоит пересмотреть собственные ценностные ориентиры с самой ранней поры, со своего личного Бака Роджерса, которого давным-давно предал, забыл, вытеснил из сознания. И либо он сделает это и займется мучительным восстановлением разрушенного здания нормативных абстракций, либо окончательно превратится в то чудовище, каким бывает в моменты, когда говорит какому-нибудь толстому Бэббиту, что высокие чувства непрактичны.

Романтическое искусство — это и первый проблеск нравственного ощущения жизни, и последняя связь с ним, спасательный трос, помогающий человеку остаться собой. Это топливо и запальная свеча, чья миссия — зажечь человеческую душу и поддерживать в ней огонь. А задача философии — дать пламени души двигатель и направление.

Март 1965 г.

10. Предисловие к роману «Девяносто третий год»[17]

Задумывались ли вы когда-нибудь над тем, что чувствовали эти люди, первые деятели Возрождения? Выбравшись из долгого кошмара Средних веков, где не видели ничего, кроме деформированных уродцев и горгулий средневекового искусства как единственных отражений человеческой души, они приняли новый, свободный, не стесненный предрассудками взгляд на мир и заново открыли статуи греческих богов, позабытые под грудами булыжника. Если вы об этом думали, то испытаете точно такие же чувства, заново открыв для себя романы Виктора Гюго.

Временной промежуток, отделяющий его мир от нашего, на удивление краток — он умер в 1885 году. Но расстояние между его вселенной и той, в которой живем мы, нужно измерять эстетическими световыми годами. Американской публике Гюго практически не известен, если не считать нескольких экранизаций, мало что сохранивших от литературного первоисточника. Его произведения редко обсуждаются в курсах литературы в наших университетах. Он похоронен под эстетическими булыжниками наших дней — а на нас косятся горгульи, только не со шпилей соборов, а со страниц бесформенных, мутных, неграмотных романов о наркоманах, бездельниках, убийцах, алкоголиках , психопатах. Он так же невидим для неоварваров нашего века, как искусство Рима для их духовных предков, — и ровно по тем же причинам. И тем не менее Виктор Гюго — величайший романист в мировой литературе.

Романтическая литература появилась лишь в девятнадцатом веке, когда жизнь людей была в политическом отношении более свободной, чем в любой другой исторический период. Западная культура в то время по преимуществу отражала аристотелевские воззрения о том, что человеческое сознание в состоянии правильно взаимодействовать с реальностью. Романтики провозглашали совершенно иные убеждения, но их мировосприятие очень многим обязано освобождающей силе философии Аристотеля. Девятнадцатый век стал свидетелем зари и расцвета блестящей плеяды великих писателей-романтиков.

И величайшим из них был Виктор Гюго.

Необходимо предупредить современных читателей, особенно молодых, воспитанных на литературе, в сравнении с которой даже Золя кажется романтиком: первое знакомство с Гюго способно вызвать шок, как если бы вы выбрались из мрачного подземелья, наполненного стонами разлагающихся полутрупов, на слепящий солнечный свет. В качестве интеллектуального пакета первой помощи предлагаю следующее.

Не ищите знакомых деталей в пейзаже — вы их не найдете; вы входите не на соседние задворки, а во вселенную, о существовании которой не подозревали.

Не ищите своих соседей — вам предстоит встреча с расой гигантов, которые могли бы и должны были бы быть вашими соседями.

Не говорите, что эти гиганты «нереальны», поскольку вы никогда прежде их не видели, — проверьте собственное зрение, а не зрение Гюго, и свои, а не его убеждения. Он не ставил себе цели показать вам то, что вы и так уже видели тысячу раз.

Не говорите, что поступки этих гигантов «невозможны», поскольку те ведут себя героически, благородно, умно, прекрасно. Помните, что человек может быть не только трусливым, подлым, глупым и безобразным.

Не говорите, что эта сияющая новая вселенная — «бегство». В ней вы станете свидетелями битв куда более жестоких, суровых и трагических, чем все то, что можно наблюдать в бильярдной на углу. Там люди сражаются не чтобы выиграть грошовую ставку, и в этом вся разница.

Не говорите, что «в жизни все не так», — спросите себя: в чьей жизни?

Сделанное предупреждение необходимо в силу того факта, что философская и культурная дезинтеграция нашего века, низводящая интеллект человека до кругозора дикаря, ограниченного конкретным и сиюминутным, довела литературу до стадии, на которой «абстрактная всеобщность» считается равнозначной «статистическому большинству». Подходить к Гюго с таким интеллектуальным снаряжением и такими критериями более чем бесполезно. Нелепо критиковать его за отсутствие в романах скучных банальностей повседневной жизни, — с таким же успехом можно было бы упрекать хирурга в том, что он не уделяет времени чистке картофеля. Рассматривать как недостаток Гюго то обстоятельство, что его герои «крупнее, чем в жизни», — все равно что считать недостатком самолета его способность летать.

Но есть читатели, не понимающие, почему монополия на роль литературных персонажей должна принадлежать разновидности людей, до смерти или до отвращения надоевшей им в «реальной жизни». Для них, во все большем количестве бросающих «серьезную» литературу и ищущих последний отблеск романтизма в детективной прозе, Гюго — это новый континент, который они стремились открыть.

«Девяносто третий год » (Quatrevingt-treize) — последний роман Гюго и одна из вершин его творчества. Эта книга идеальна для первого знакомства с произведениями писателя: само повествование, его стиль и дух представляют концентрированную сущность того, что присуще одному лишь Гюго.

Действие романа происходит в эпоху Великой французской революции: «девяносто третий» — это 1793-й, год террора, момент наивысшего накала революционных страстей. События разворачиваются во время гражданской войны в Вандее — восстания бретонских крестьян-роялистов под водительством аристократов, вернувшихся из эмиграции в отчаянной попытке восстановить монархию, — войны чудовищно жестокой с обеих сторон.

Об этом романе сказано и написано много неверного. В 1874 году, когда он вышел , он не был встречен благосклонно ни многочисленной армией читателей Гюго, ни критиками. Историки литературы обычно объясняют такую реакцию тем, что во времена, когда еще свежи были в памяти кровь и ужасы Парижской коммуны 1871 года, французская общественность не могла отнестись с симпатией к роману, который представлялся ей прославлением первой Революции. Два современных биографа Гюго пишут о романе следующим образом. Мэтью Джозефсон в своей книге «Виктор Гюго» неодобрительно называет его «историческим романом» с «идеализированными персонажами». Андре Моруа в «Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго» перечисляет ряд биографических фактов, связывающих Гюго с фоном, на котором разворачивается действие (таких, как, например, то, что отец Гюго воевал в Вандее на стороне республиканцев), а затем замечает: «Диалоги в романе отдают патетикой. Но ведь Французская революция была исполнена пафоса и драматизма. Ее герои принимали возвышенные позы и сохраняли их вплоть до смерти». (Чисто натуралистический подход или попытка оправдания.)

На самом деле «Девяносто третий год» — роман не о Великой французской революции.

Для романтика фон — это фон, а не тема. Его взгляд всегда сфокусирован на человеке, на основополагающих началах его природы, на тех его проблемах и чертах характера, которые равно применимы к любому веку и любой стране. Тема «Девяносто третьего года», блестящие неожиданные вариации которой звучат во всех ключевых моментах повествования, которая движет всеми персонажами и событиями, соединяя их в неуклонном продвижении к могучей развязке, — это верность человека ценностям.

Революция — подходящий фон, чтобы драматизировать эту тему, выделить соответствующий аспект души человека и показать его в чистейшей форме, подвергнуть его испытанию под давлением войны не на жизнь, а на смерть. Повествование Гюго не было средством представить Великую французскую революцию; революция использовалась им как средство представить повествование.

Писателя волнует здесь не какой-то конкретный ценностный кодекс, а более широкая абстракция: верность человека своим ценностям, в чем бы эти це нности для него ни заключались. Хотя личные симпатии Гюго, очевидно, на стороне республиканцев, он рисует своих героев с обезличенной отстраненностью или, скорее, с непредвзятым восхищением, которым он равно одаривает обе воюющие стороны. В духовном величии, бескомпромиссной целостности, непоколебимом мужестве и беспощадной преданности своему делу старый маркиз де Лантенак, вождь роялистов, равен Симурдэну, бывшему священнику, который стал вождем республиканцев. (А если говорить о яркости и силе образа, то Лантенак, пожалуй, превосходит Симурдэна.) Гюго одинаково симпатизирует и веселой клокочущей безудержности солдат-республиканцев, и мрачной отчаянной решимости крестьян-роялистов. Он подчеркивает не то, как величественны идеалы, за которые сражаются люди, а то, на какое величие способны люди, когда они сражаются за свои идеалы.

Неисчерпаемое воображение Гюго блистательнее всего проявилось при решении наиболее сложной части задачи, стоящей перед романистом, — слиянии абстрактной темы и сюжета повествования. События книги вместе являют собой стремительный эмоциональный поток, направляемый неумолимой логикой сюжетной структуры, и каждое в отдельности раскрывает тему, давая новый пример яростной, мучительной, неистовой и все-таки торжествующей верности человека его идеалам. Это невидимая цепь, следствие сюжетной линии, объединяющей самые разные сцены. Вот оборванная, растрепанная м олодая мать с выносливостью дикого зверя слепо бредет через пылающие деревни и разоренные поля в отчаянной попытке разыскать детей, которых она потеряла в хаосе гражданской войны. Вот нищий принимает своего бывшего повелителя-феодала в пещере под корнями дерева. Вот скромный матрос должен сделать выбор, зная, что на несколько кратких часов в шлюпке в ночной темноте ему вручена судьба монархии. Вот высокая, гордая фигура человека в крестьянской одежде, но с осанкой аристократа: о н смотрит из лощины на дальний отблеск огня и понимает, что оказался перед ужасной альтернативой. Вот молодой революционер во тьме ходит взад и вперед перед брешью в полуразрушенной башне, разрываясь между предательством по отношению к дел у, которому он служил всю жизнь, и требованиями высшей верности. Вот комиссар Конвента с мертвенно бледным лицом встает, чтобы огласить приговор революционного трибунала, а толпа замерла в напряженном ожидании: помилует ли он единственного человека, которого любил в своей жизни, или осудит на казнь?

Величайший пример силы драматического слияния — незабываемая сцена, где немыслимое напряжение, созданное сложным ходом предшествующих событий, разрешается и одновременно усиливается диалогом из двух простых реплик: «Je t’arrête». — «Je t’approuve». («Я арестую тебя». — «Я одобряю тебя»). Читатель должен будет добраться до этих слов от начала книги, чтобы выяснить, кто их произносит, в каких обстоятельствах и каким гигантским психологическим значением и величием наделил их автор.

«Величие» — слово, которое лучше всего определяет лейтмотив «Девяносто третьего года», а также всех остальных романов Гюго и свойственного ему ощущения жизни. И самый трагический конфликт заключен, наверное, не в романах, а в их авторе. Видя такое величие человека и его бытия, Гюго так и не смог воплотить их в действительности. Сознательные взгляды, которых он придерживался, противоречили его подсознательным идеалам и делали невозможным приложение этих идеалов к реальной жизни.

Гюго никогда не формулировал свое ощущение жизни в понятийных категориях, не спрашивал себя, какие нужны философские идеи, предпосылки или условия, чтобы люди могли достичь духовных высот его героев. Его отношение к разуму было в высшей степени противоречивым, как будто художник в Гюго подавлял мыслителя. Как будто великий ум ни разу не провел различия между процессами художественного творчества и рационального познания — двумя различными методами мышления, которые не обязательно противоречат друг другу, но не совпадают. Как будто он и в своей литературной работе, и в жизни пользовался исключительно образным мышлением. Как будто он мыслил не понятиями, а метафорами — метафорами, способными описать невероятно сложные эмоции лишь поспешно, несовершенно и приблизительно. Как будто тот уровень абстрагирования эмоций, на котором Гюго работал как художник, делал писателя слишком нетерпеливым, мешал ему строго определить и сформулировать то, что он скорее чувствовал, чем знал. И поэтому Гюго обращался к любым имевшимся в доступности теориям, даже не выражавшим его ценности, а лишь способным вызвать соответствующие ассоциации.

Ближе к концу «Девяносто третьего года» Гюго-художник предоставляет своим персонажам две в высшей степени эффектные возможности выразить свои идеи, изложить интеллектуальное обоснование своей позиции. Одна — диалог Лантенака и Говэна , в котором старый роялист должен бросать вызов молодому революционеру, страстно защищая монархию. Вторая — диалог Симурдэна и Говэна, где каждый должен отстаивать свой аспект революционного духа. Я в обоих случаях употребляю слово «должен», потому что Гюго ни в одной из двух сцен не справился с задачей: речи героев не выражают никаких идей, они содержат только риторику, метафоры и общие утверждения. Похоже, пламя красноречия и эмоциональная мощь покидали великого писателя, когда ему приходилось иметь дело с теоретическими вопросами.

Гюго-мыслитель представлял архетип девятнадцатого века, со всеми достоинствами и фатальными заблуждениями, характерными для того времени. Он верил в неограниченный и автоматический прогресс человечества, верил, что невежество и нищета — единственная причина всех людских зол. Огромная, но непоследовательная любовь к людям наполняла его нетерпеливым стремлением к искоренению любых форм человеческого страдания, и он провозглашал цели, не думая о средствах. Он хотел искоренить нищету, не имея представления об источнике благосостояния. Желал, чтобы люди были свободными, но не знал о необходимости гарантий политической свободы. Жаждал всеобщего братства, не понимая, что его невозможно установить с помощью насилия и террора. Считал опору на разум естественной и самодостаточной, не видя катастрофического противоречия в попытке соединения разума и веры. Впрочем, его собственная форма мистицизма имела мало общего с раболепными религиями Востока и была ближе гордым легендам греков. Своего Бога, представлявшегося ему символом человеческого совершенства, Гюго почитал с некоторой бесцеремонной самонадеянностью, почти как равного или как близкого друга.

Теории, которые виделись Гюго-мыслителю способом осуществления его идеалов, не принадлежат вселенной Гюго-художника. Их практическое применение приводит к результатам, полностью противоположным тем ценностям, которые были знакомы писателю только как ощущение жизни. Платить за это губительное противоречие досталось Гюго-художнику. Хотя никто и никогда не создавал такой глубоко радостной вселенной, как он, всего написанного им коснулась своим темным крылом трагедия. Его романы кончаются по большей части трагически — как будто он не умел конкретизировать форму, в которой его герои могли бы восторжествовать на земле, и единственное, что ему оставалось, — это позволить герою погибнуть в бою, с несломленным духом, оставшись собой до конца. Как будто земля — не небеса — манила его, оставаясь недоступной и недостижимой.

В этом заключалась природа его внутреннего конфликта: он считал себя верующим — и страстно любил эту землю; был убежденным альтруистом — и почитал величие человека, а вовсе не людские страдания, слабости и грехи; выступал за социализм — и оставался яростным и бескомпромиссным индивидуалистом. Он придерживался доктрины о примате чувства над разумом — и наделял своих героев величием, заставляя их вполне осознавать и великолепно понимать собственные мотивы, желания, а также внешние обстоятельства, и поступать соответственно. В этом отсутствии слепой иррациональности и оцепенелых бессмысленных блужданий — главный секрет чистоты, свойственной героям Гюго, от крестьянки-матери в «Девяносто третьем годе» до Жана Вальжана в «Отверженных». Оно придает нищему качества исполина, благодаря ему все персонажи отмечены печатью человеческого достоинства.

К какому философскому и политическому лагерю принадлежит Виктор Гюго? Не случайно в наши дни, в культуре, где доминирует альтруистический коллективизм, его не жалуют те, чьи провозглашаемые идеалы он, по собственному утверждению, разделял.

Я открыла для себя Виктора Гюго в тринадцатилетнем возрасте в Советской России, в удушливой атмосфере отвратительного уродства. Нужно, наверное, пожить на какой-нибудь ядовитой планете, чтобы вполне понять, что значили для меня тогда и значат теперь его романы — и его сияющая вселенная. И то, что я пишу предисловие к его роману, дабы представить этот роман американской публике, для меня своего рода драма, которую он мог бы одобрить и понять. Он — один из тех, благодаря кому я оказалась здесь и стала писателем. Если я сумею помочь другому юному читателю найти в произведениях Гюго то, что в свое время нашла в них сама, сумею привести к ним хотя бы часть достойной их аудитории, я буду считать это платежом по неизмеримому долгу, который невозможно ни исчислить, ни погасить.

1962 г.

11. Для чего я пишу

Мотив и цель всех моих сочинений — представить идеального человека. В написанных мною романах изображение нравственного идеала — самоцель, а все содержащиеся там дидактические, интеллектуальные и философские ценности — лишь средства.

Подчеркиваю, моя задача — не философское просвещение читателей, не благотворное влияние на них посредством романов и не способствование их интеллектуальному развитию. Все перечисленные соображения важны, но их значимость — второстепенная, это следствия и результаты, а не первопричина или главная движущая сила. Задача, первопричина и главная движущая сила — в том, чтобы изобразить Говарда Рорка или Джона Голта, Хэнка Риардена или Франсиско д’Анкония. Это самоцель, а не средство для достижения каких-либо дальнейших целей, и, кстати, самое ценное из всего, что я когда-либо могла предложить читателю.

Вот почему я испытываю смешанные чувства, когда меня спрашивают, кто я в первую очередь — писатель или философ (как если бы это были антонимы), — служат ли мои рассказы пропаганде определенных идей, ставлю ли я себе политическую цель, защищаю ли капитализм в целом. Я терплю такие вопросы, отчасти они развлекают меня, но иногда вызывают опустошенность и усталость; все они, с моей точки зрения, полностью лишены смысла и не относятся к делу, это абсолютно не мой подход.

Мой собственный подход гораздо проще и одновременно гораздо сложнее, поскольку у задачи два аспекта. Простая правда заключается в том, что я подхожу к литературе как ребенок — пишу (и читаю) ради самого повествования. Сложность же в том, чтобы перевести это отношение на язык взрослых.

Конкретные формы наших ценностей меняются по мере того, как мы растем и развиваемся. Абстракция «ценности» — нет. Ценности взрослого охватывают всю сферу человеческой деятельности, включая философию — в особенности философию. Но основной принцип — функция и значение ценностей в жизни человека и литературе — остается тем же.

Мой главный тест для любого повествования: хотела ли бы я повстречаться с описанными там персонажами и наблюдать то, что с ними происходило? Стоят ли эти события сами по себе того, чтобы пережить их в действительности? Могло ли удовольствие от придумывания этих персонажей быть самоцелью?

Так что все совсем просто. Но в орбиту этой простоты вовлекается все человеческое бытие.

Возникают вопросы: каких людей мне хочется видеть в жизни, какие события, то есть поступки людей, наблюдать, какой опыт получать и почему? Каковы мои цели?

Очевидно, все эти вопросы относятся к области этики. Что есть добро? Как правильно поступить? Каковы истинные ценности человека?

Поскольку моя задача — представить идеального человека, мне требуется сначала определить и представить необходимые условия, в которых только и возможно его существование. Поскольку характер человека — продукт его основных принципов, это означает определение и представление рационального кодекса поведения. А поскольку человек совершает свои поступки в среде других людей и по отношению к ним, я должна представить социальную систему, которая позволяет идеальному человеку жить и действовать, — свободную, творческую, рациональную, требующую от всякого человека — великого или обыкновенного — лучшего, что в нем есть, и вознаграждающую его за это лучшее. Разумеется, именно таков свободный капитализм.

Но ни политика, ни этика, ни философия для меня не самоцель.

Самоцель — только Человек.

Заметим теперь, что, по мнению представителей натурализма — литературной школы, стоящей на диаметрально противоположных позициях, — писатель должен «изображать реальную жизнь как она есть», избегая избирательности и оценочных суждений. Под изображением здесь понимается фотографирование, под реальной жизнью — всевозможные конкретные явления и события, которые автору когда-либо случалось наблюдать, а «как есть» означает точное воспроизведение переживаний окружающих. Но обратите внимание: натуралисты — по крайней мере хорошие писатели этой школы — весьма избирательны в том, что касается двух атрибутов литературы — стиля и образов персонажей. Без избирательности вообще невозможно создание какого бы то ни было образа, независимо от того, идет ли речь о человеке незаурядном или о заурядном, предлагаемом в качестве типичного представителя статистического большинства населения. Тем самым отказ натуралистов от избирательности распространяется только на один атрибут литературного произведения — содержание, или сюжет. Именно его, как утверждают натуралисты, писателю выбирать не следует.

Почему?

Натуралисты ни разу не дали на этот вопрос ответа, который был бы рациональным, логичным и непротиворечивым. Зачем писателю фотографировать все подряд и без разбора? Просто потому, что то-то и то-то «действительно» случилось? Фиксировать реальные происшествия — работа репортера или историка, а не писателя. Чтобы просвещать и образовывать читателей? Это задача научной и научно-популярной, а не художественной литературы. Улучшать жизнь людей, показывая, как они несчастны? Но здесь уже есть оценочное суждение, нравственная задача и нравоучение, а доктрина натурализма все это запрещает. Кроме того, чтобы улучшить что-либо, нужно знать, в чем должно состоять улучшение, а значит, понимать, что есть благо и как его достигнуть. Такое понимание, в свою очередь, предполагает целую систему оценочных суждений, этическую систему, что для натуралистов неприемлемо.

Таким образом, позиция натуралистов сводится к предоставлению писателю полной свободы в отношении средств, но не целей. Выбор, творческое воображение и оценочные суждения допустимы в том, как изображается тот или иной предмет, но не в том, что именно изображается, — в стиле, в образах, но не в сюжете, не в самом предмете литературы. Ее предмет — человека — не разрешается рассматривать или показывать избирательно. Человек должен приниматься как данность, неизменяемая и неподсудная, как статус-кво. Однако мы наблюдаем, что люди меняются и что они отличаются друг от друга, — кто же в таком случае определяет человеческий статус-кво? Неявный ответ натурализма — все, кроме самого писателя.

Писатель, согласно доктрине натурализма, не должен ни судить, ни оценивать. Он не творец, он лишь секретарь, записывающий за хозяином — остальным человечеством. Пусть другие выносят суждения, принимают решения, выбирают цели, пусть они сражаются за свои ценности и определяют путь, судьбу и душу человека. Писатель — единственный изгой, единственный дезертир, не участвующий в битве. Он не должен рассуждать почему, — лишь поспешать за хозяином с блокнотом, записывая все, что тот продиктует, подбирая любые перлы и любые мерзости, которые тому вздумается обронить.

Что касается меня, то я слишком уважаю себя, чтобы заниматься такого рода работой.

На мой взгляд, писатель — это соединение золотоискателя и ювелира. Он должен открыть потенциал души человека — золотую жилу, — добыть золото и затем изготовить венец, настолько великолепный, насколько позволяют его способности и воображение.

Точно так же, как, стремясь приобрести материальные ценности, люди не перерывают городские свалки, а отправляются за золотом в дикие горы, те, кому нужны ценности интеллектуальные, не сидят у себя на заднем дворе, а отважно пускаются на поиски благороднейших, чистейших, ценнейших элементов. Мне не доставило бы удовольствия смотреть, как Бенвенуто Челлини лепит куличики из песка.

Именно избирательность в отношении предмета изображения — как можно более суровую, строгую, беспощадную избирательность — я считаю первейшим, важнейшим и самым главным аспектом искусства. Применительно к литературе это означает избирательность в отношении повествования, то есть сюжета и образов персонажей, то есть людей и событий, о которых писатель решил рассказать.

Сюжет — не единственный атрибут произведения искусства, но это его фундаментальный атрибут, цель, по отношению к которой все остальные атрибуты — средства. Тем не менее в большинстве эстетических теорий цель — сюжет — исключается из рассмотрения, и только средства считаются эстетически значимыми. Такие теории исходят из ложной дихотомии и утверждают, что тупица, изображенный техническими средствами гения, предпочтительнее богини, изображенной техникой любителя. Я полагаю, что и то и другое оскорбляет чувство прекрасного; но если второй случай — это всего-навсего эстетическая некомпетентность, то первый — эстетическое преступление.

Дихотомии целей и средств не существует, им нет необходимости конфликтовать между собой. Цель не оправдывает средства — ни в этике, ни в эстетике. А средства не оправдывают цели: изображение бычьей туши не оправдано эстетически тем, что в него вложил свое живописное мастерство великий Рембрандт.

Это полотно Рембрандта можно считать символом всего того, против чего я выступаю в искусстве и литературе. В семилетнем возрасте я не могла понять, почему кому-то хочется рисовать снулую рыбу, мусорные баки или толстых крестьянок с тройными подбородками, а кому-то нравятся такие картины. Сегодня мне известны психологические причины подобных эстетических феноменов — и чем больше я знаю, тем сильнее мое неприятие.

В искусстве и литературе цель и средства, или предмет и стиль, должны быть достойны друг друга.

То, что не заслуживает рассмотрения в жизни, не заслуживает и воссоздания в искусстве.

Нищета, болезни, беды, пороки, все отрицательные стороны человеческого существования — законные предметы изучения в жизни, для исправления которой их надо понять. Однако нельзя созерцать их ради самого этого процесса. В искусстве и литературе отрицательное достойно воссоздания только в соотнесении с чем-либо положительным, в качестве фона, контраста, средства подчеркнуть это положительно е, — но не в качестве самоцели. «Сочувственное» исследование испорченности, которое сегодня считается литературой, — тупик и надгробная плита на могиле натурализма. Даже если виновники все еще ссылаются в свое оправдание на то, что эти рассказы — «правда» (в большинстве случаев — нет), такого рода правда относится к разряду психиатрических историй болезни, а не к литературе. Изображение прорванного нагноившегося аппендикса может украсить собой учебное пособие по медицине, но не картинную галерею. А нагноившаяся душа — гораздо более отталкивающее зрелище.

Не нужно объяснять, почему нам хочется и нравится созерцать человеческие ценности, добро — величие, ум, мастерство, добродетель, героизм. Объяснения и оправдания требует желание пристально рассматривать зло; это же относится и к исследованию посредственности, ничем не замечательных, банальных людей и явлений, всего того, что бессмысленно и глупо.

В семилетнем возрасте я отказалась читать детский аналог натуралистической литературы — рассказы о своих сверстниках, которые могли бы жить по соседству. Это было смертельно скучно. В жизни подобные люди меня не интересовали, и я не видела причин считать, что их литературные образы чем-то интереснее.

Моя точка зрения и сегодня такова, с той только разницей, что теперь мне известно ее полное философское обоснование.

Если говорить о классификации литературных школ, я бы назвала себя романтическим реалистом.

Задумайтесь о том, что натуралисты окрестили романтическое искусство «бегством». Спросите себя, какой смысл они вкладывают в это наименование, в какой метафизике — каком мировоззрении — расписываются? Бегство — от чего? Разве бегство — представлять ценностные идеалы, говорить об улучшении того, что есть, что всякому знакомо и доступно? Можно ли назвать медицину «бегством» от болезней, сельское хозяйство — «бегством» от голода, знания — «бегством» от невежества, честолюбие — «бегством» от лени, а жизнь — от смерти? В таком случае образцовый реалист — это пожираемый всевозможными паразитами тупица, который сидит неподвижно в грязной луже, медитируя по поводу какого-нибудь свинства, и хнычет, что «такова жизнь». Если таков реализм, то я — эскапист. Как и Аристотель.

Как и Христофор Колумб.

В романе «Источник» есть место, где обсуждается этот вопрос, — диалог, в котором Говард Рорк объясняет Стивену Мэллори , почему хочет именно ему заказать статую для храма Стоддарда. При написании этого диалога я сознательно и намеренно вставила в него формулировку главной цели моей собственной работы — своего рода небольшой личный манифест: «И если все же хочешь знать мое мнение, лучшего скульптора, чем ты, у нас нет. Я так думаю, потому что твои статуи изображают человека не таким, каков он есть, но таким, каким он мог бы и должен быть. Потому что ты вышел из круга вероятного и позволил увидеть возможное — ставшее возможным благодаря тебе. Потому что в твоих работах меньше, чем у кого-либо, презрения к человечеству. Тебе присуще великое уважение к человеку. Твои статуи воплощают героическое в человеке»[18].

Сегодня, спустя двадцать с лишним лет, я бы, пожалуй, внесла в этот текст лишь два небольших изменения или, скорее, уточнения. Во-первых, выражение «меньше, чем у кого-либо, презрения к человечеству» не слишком точно грамматически; смысл, который мне хотелось передать, — что работы Мэллори не затронуты презрением к человечеству (в то время как работы других скульпторов в той или иной степени затронуты). Во-вторых, слова «ставшее возможным благодаря тебе» не следует понимать так, что статуи Мэллори были невозможны метафизически, в реальности. Я имела в виду, что Мэллори показал, как сделать их возможными, и только благодаря этому они и стали возможны.

«Твои статуи изображают человека не таким, каков он есть, но таким, каким он мог бы и должен быть».

Эта строчка со всей ясностью даст понять, чей великий философский принцип я приняла, чьему учению следовала и чего искала задолго до того, как услышала имя Аристотеля. Это ему принадлежит идея, что вымысел с философской точки зрения важнее истории, поскольку история представляет вещи такими, какие они есть, а вымысел — такими, какими они могли бы и должны быть.

Почему писателю следует представлять вещи «такими, какими они могли бы и должны быть»?

Мой ответ содержится в одной фразе Джона Голта из романа «Атлант расправил плечи » — и в том, что из нее следует: «Как человек обладает созданным своими усилиями богатством, точно так же он обладает созданной со бственными усилиями душой»[19].

Психическое выживание человека, как и его физическое выживание, зависит от него самог о. Соответственно, перед человеком лежат два поля деятельности, которые оба требуют постоянного выбора и постоянного творчества: окружающий мир и его собственная душа (под «душой» человека я подразумеваю его сознание). Точно так же, как нам необходимо производить материальные ценности для поддержания собственной жизни, мы нуждаемся и в приобретении ценностей характера, позволяющих нам ее поддерживать и делающих ее достойной того, чтобы жить. Мы рождаемся без знания как тех, так и других ценностей. Мы должны открыть эти ценности, перенести в реальность и выжить, формируя по их образу мир и себя.

Вырастая из общего корня — философии, — человеческое знание разделяется на две ветви: одна исследует материальный мир, явления, относящиеся к физическому существованию человека, другая — самого человека, явления, относящиеся к его сознанию. Первое направление ведет к абстрактной науке, которая, в свою очередь, ведет к прикладной науке, технике, технологии и, наконец, к практическому производству материальных ценностей. Второе ведет к искусству.

Искусство — это технология души.

Оно — продукт трех философских дисциплин: метафизики, эпистемологии и этики. Метафизика и эпистемология составляют абстрактную основу этики — прикладной дисциплины, задающей кодекс ценностей, которыми руководствуется человек, выбирая, как поступить, и совершая поступки, определяющие ход его жизни; этика — техническое проектирование, она поставляет нормативы и принципиальные схемы. Искусство создает конечный продукт.

Оно строит модель.

Подчеркну эту аналогию: искусство не учит — оно показывает, демонстрирует полную, конкретизированную реальность конечной цели. Учение — задача этики, произведения искусства для этого не предназначены, как не предназначены, например, самолеты. Изучая или разбирая самолет, можно получить массу ценной информации. Точно так же и произведение искусства позволяет многое узнать — о природе, душе, бытии человека. Но это — лишь дополнительная премия. Основное назначение самолета — не учить человека летать, а дать ему возможность реального полета. Таково же и основное назначение произведения искусства.

Хотя представление вещей «такими, какими они могли бы и должны быть» помогает людям достигнуть идеала в реальной жизни, это лишь вторичная ценность. Основная же ценность искусства та, что оно дает нам возможность пожить в мире, где вещи таковы, какими должны быть. И опыт пребывания там играет решающую роль; он — психологическая линия жизни человека.

Поскольку наши устремления ничем не ограничены, поскольку мы всю жизнь ищем и добываем ценности — и чем они дороже, тем тяжелее борьба, — нам иногда нужно испытывать, мгновенно или временно, ощущение успешно выполненного дела — чувствовать себя так, как будто мы уже осуществили то, к чему стремились. Это переживание — как момент отдыха, в который мы заряжаемся энергией, чтобы двигаться дальше. Энергией нас снабжает искусство, позволяя нам побывать во вселенной, где достигнуты — полноценно, непосредственно и конкретно — наши отдаленные цели.

Получаемый нами опыт важен не тем, что мы из него что-то узнаем, а тем, что он есть. Энергия — не теоретический принцип и не дидактическое поучение, она — животворный факт, переживание момента метафизической радости — момента любви к бытию.

Конкретный человек, может быть, решит двинуться дальше, перенеся смысл этого опыта на свой реальный жизненный путь, а может быть, не сумеет жить в соответствии с высоким образцом и проведет остаток жизни, изменяя ему. Но как бы то ни было, произведение искусства в любом случае останется нетронутым и самодостаточным — достигнутым, осуществленным, неизменным фактом действительности — как сигнальный огонь над темными перекрестками мира, говорящий: «Это — возможно».

Независимо от последствий, этот опыт — не промежуточная станция, которую мы просто проезжаем, а остановка. Он обладает самостоятельной ценностью, о нем человек может сказать: «Я рад, что это было в моей жизни». Такого рода опыт — большая редкость в современном мире.

Я перечитала множество романов, и от большинства в моем сознании не осталось ничего, кроме сухого шелеста давным-давно погасшей и выметенной золы. Но романы Виктора Гюго и очень немногочисленные другие стали для меня неповторимым переживанием, огнем, каждая сверкающая искра которого сейчас так же горяча во мне, как тогда.

Об этом аспекте искусства трудно разговаривать — нужно, чтобы он был уже знаком зрителю или читателю, — но, думается, многие из вас смогут меня понять, заглянув в себя.

В романе «Источник» есть сцена, прямо выражающая описанное представление. В некотором смысле я сочиняла ее с позиций обоих участников, но все же в первую очередь там представлен мой взгляд как потребителя, а не как творца искусства, — вся сцена была продиктована моим отчаянным желанием видеть великие свершения человека. Ее эмоциональный смысл казался мне сугубо личным, почти субъективным, и я не предполагала, что кто-либо из читателей будет разделять мои чувства. Но оказалось, что эта сцена — одна из самых понятных в романе, и именно ее читатели вспоминают чаще всего.

Это начало части IV, где действуют Говард Рорк и юноша на велосипеде.

Юноша «считал труд более высоким уровнем развития по сравнению с природой, а не шагом назад. Ему не хотелось презирать людей; ему хотелось любить их и восхищаться ими. Но он не хотел бы увидеть сейчас дом, бильярдную или рекламный щит, которые могли встретиться на его пути... У него всегда была потребность сочинять музыку, и он представлял себе то, к чему стремился, в звуках... Пусть я услышу ее [музыку] хоть в одном-единственном творении человека на этом свете. Пусть я пойму то, что обещает эта музыка... Не трудитесь ради моего счастья, братья, покажите мне свое счастье — покажите, что оно возможно, покажите мне ваши свершения — и это даст мне мужество увидеть мое»[20].

Это и есть значение искусства в человеческой жизни.

И именно с этой точки зрения я теперь попрошу вас подумать о сути натурализма — доктрины, предлагающей ограничить кругозор человека видом грязных закоулков, крытых бассейнов, киноафиш — и далее вниз, все ниже и ниже.

Романтический, или ориентированный на ценности, взгляд на жизнь, натуралисты считают «поверхностным», а тот, который проникает до самого дна мусорного бака, — «глубоким».

По их мнению, рационализм, целеустремленность и ценности наивны, искушенность же состоит в отрицании разума, отвержении целей, развенчании ценностей и писании непечатных слов на заборах и тротуарах.

Взобраться на гору, — говорят они, — легко, а вот кататься с боку на бок в канаве — поистине выдающееся достижение.

Натуралисты утверждают, что теми, кто ищет зрелища красоты и величия, движет страх, хотя они сами — воплощение хронического ужаса, ибо нужно изрядное мужество, чтобы удить в отстойнике.

Душа человека, провозглашают они с самодовольной гордостью, — сточная яма.

Что же, им виднее.

Очень показательно с точки зрения современного состояния культуры, что я сделалась объектом ненависти, клеветы, осуждения, прославившись как практически единственный прозаик, объявивший: моя душа — не сточная канава, и души моих персонажей, и вообще человеческая душа — тоже.

Мотив и цель написанного мною лучше всего резюмировать, сказав, что, если бы требовалось предпослать полному собранию моих сочинений страницу с посвящением, на ней надо было бы написать: «Во славу Человека».

А если бы кто-нибудь спросил меня, что я такого сделала во славу Человека, я подняла бы книгу « Атлант расправил плечи» и сказала бы, как Говард Рорк: «Защита отказывается от дальнейшего предъявления доказательств»[21].

Октябрь–ноябрь 1963 г.

12. Проще простого. Рассказ

Этот рассказ был написан в 1940 году и впервые опубликован в ноябрьском номере The Objectivist за 1967 год без каких-либо изменений. Он иллюстрирует природу творческого процесса, показывая, каким образом ощущение жизни, свойственное художнику, направляет интегрирующие функции подсознания и управляет творческим воображением.

Генри Дорн сидел за письменным столом, в немом ужасе глядя на чистый лист бумаги. Без паники, сказал он себе. Это будет самым простым из всего, что ты делал в жизни.

Просто будь глупым, сказал он себе, вот и все. Просто расслабься и будь как можно глупее. Ведь это так легко! Чего же ты испугался, чертов болван? Засомневался, что сможешь быть глупым? Да ты, оказывается, еще и высокомерен, — он стал сердиться на себя. — В этом вся беда. Безумно высокомерен. Значит, не умеешь быть глупым, да? Но ведь сейчас ты глуп как пробка! В этом ты всю жизнь был глуп. Почему же ты не можешь быть глупым по заказу?

Начну через минуту, — сказал он. — Всего одна минута, а потом начну. На этот раз точно начну, только отдохну минуточку, ладно? Я очень устал. Ты сегодня ничего не делал, — возразил он сам себе. — Ты месяцами ничего не делаешь. От чего же ты устал? Потому и устал, что ничего не делал. Хотел бы я суметь — я бы все отдал, если бы вновь сумел... Перестань. Перестань быстро.

Это единственное, о чем тебе нельзя думать. Ты должен начать через минуту, и ты был почти готов. Но твоя готовность пропадет, если ты станешь думать об этом.

Не смотри на нее. Не смотри на нее. Не смотри на... Его взгляд задержался на потрепанной толс той книге в выцветшем синем переплете. Книга лежала на полке под стопкой старых журналов, на ее корешке виднелись наполовину стершиеся белые буквы:

Генри Дорн. Триумф.

Он поднялся и столкнул журналы вниз, так, чтобы книга оказалась позади них. Тебе лучше не видеть ее, пока ты это делаешь, сказал он. Нет, не так. Ей лучше не видеть, как ты это делаешь. Ты сентиментальный дурак, сказал он.

Это была плохая книга. С чего ты взял, что хорошая? Нет, так не выйдет. Ладно, это была хорошая книга. Замечательная книга. Ты ничего не можешь с этим поделать. Было бы проще, если бы мог. Если бы заставил себя поверить, что это была паршивенькая книжонка, что она вполне заслужила все дальнейшее! Тогда бы ты мог прямо смотреть людям в глаза и писать другую книгу, лучшую. Но ты не веришь. Ты изо всех сил старался поверить. Но так и не сумел.

Хорошо, сказал он. Остановись. Два года ты возвращаешься к этому снова и снова. Так хватит уже. Не сейчас... Меня ведь сразили не отрицательные рецензии. Сразили положительные. Особенно рецензия Флеретт Ламм, которая утверждала, что это лучшая книга в ее жизни — никогда еще она не читала такого трогательного любовного романа.

Дорн и не подозревал, что в этой книге присутствовала любовная интрига, не знал, что в ней есть трогательного. А о вещах, которые там, в этой книге, действительно были, которые он пять лет кряду обдумывал, записывал, оттачивал до мельчайших деталей, зная, сколь тщательно работает, — о них Флеретт Ламм не упоминала вовсе. Сначала, прочитав рецензию, он подумал, что этих вещей в книге вообще нет; ему только казалось, что они там есть. Или, может быть, их выбросила ленивая машинистка, когда перепечатывала рукопись? Но чем же тогда заполнены страницы? Том выглядел толстым. Или книга написана не по-английски? Или столько умных людей не в состоянии читать по-английски? Или он, Генри Дорн, сумасшедший? Невозможно, невозможно и еще раз невозможно. Он заново внимательно перечитал всю книгу, радуясь каждому плохо построенному предложению, неудачному абзацу, нечетко выраженной мысли. Они правы, говорил он себе, этого здесь не т, это совсем не понятно, этого вполне можно было не заметить, и вообще мы живем в несовершенном мире. Но, дочитав до конца, он знал, что на самом деле в книге все это есть, ясное, прекрасное, исключительно важное, что он не мог бы сделать изложение более совершенным и что он никогда не узнает, в чем дело. Что лучше ему не интересоваться ответом, если он хочет сохранить жизнь и рассудок.

Ладно, сказал он. Теперь ведь, наверное, хватит? Ты ведь провел за этим больше минуты. А обещал начать.

Открытая дверь вела в спальню. Там за столом сидела Китти и раскладывала пасьянс. Лицо ее выглядело так, будто она успешно делает вид, что все в порядке. У нее был милый ротик. О человеке всегда можно много сказать по виду его рта. Китти как бы хотела улыбнуться всему миру, а если не улыбалась, то по собственной вине, и на самом деле собиралась вот-вот исправиться, потому что у нее все хорошо, и в мире тоже. Она внимательно смотрела на карты; ее склоненная белая шея при искусственном освещении казалась совсем тонкой. Раскладывание пасьянса не требовало денег. Дорн слышал мягкий звук карт, ложащихся на стол, и потрескивание пара в трубе в углу.

В дверь позвонили, и Китти, не взглянув на него, быстро пошла через комнату открывать. На ее ладной пропорциональной фигуре отлично сидело ситцевое платье несколько детского фасона, с широкой юбкой, — очень милое платьице, только летнее и купленное два года назад. Дорн тоже мог бы открыть дверь, но знал, почему Китти хочет сделать это сама.

Он встал, широко расставив ноги и втянув живот, и, не глядя на дверь, прислушался. Кто-то что-то сказал, потом Китти произнесла: «Нет, извините, но нам правда не нужен “Электролюкс”». Голос Китти звучал почти песнью освобождения; она изо всех сил старалась не показаться слишком глупой, испытывала искреннюю симпатию к человеку из «Электролюкса», даже желание пригласить его в гости. Дорн понимал, откуда взялись эти интонации.

Идя к двери, Китти думала, что там хозяин квартиры.

Китти закрыла дверь, посмотрела на мужа, прошла через комнату и улыбнулась, как будто извиняясь — смиренно и счастливо — за то, что существует, проговори ла: «Не хочу мешать тебе, дорогой», — и вернулась к своему пасьянсу.

Нужно, сказал он себе, просто подумать о Флеретт Ламм и попытаться представить, что ей нравится. Представить, а потом записать. Вот и все. И получится хороший коммерческий рассказ, который ты тут же продашь и заработаешь кучу денег. Это проще простого.

Не может быть, чтобы ты один был прав, а все остальные неправы, сказал он. Тебе же советовали поступить именно так. Ты просил работы, но никто ее тебе не предложил. Никто не помогал тебе ее искать. Никого это не интересовало, никто не принимал твое желание всерьез. Все говорили — такой блестящий молодой человек! Говорили, посмотри на Пола Паттисона. Восемьдесят тысяч в год, а ведь у него нет и половины твоих мозгов. Но Пол знает, что нравится публике, и дает ей желаемое. Говорили, если бы ты просто бросил упрямиться. Ты не обязан все время быть интеллектуалом. Почему бы тебе не побыть некоторое время практиком? Заработаешь первые пятьдесят тысяч, а потом можешь со спокойной душой посвящать себя более высокой литературе, которая не продается и продаваться не будет. Говорили, зачем тратить попусту время, работая по найму? Что ты умеешь делать? При везении будешь получать двадцать пять в неделю. Это глупо, когда у тебя талант к слову, а ты знаешь, что он у тебя есть. Если бы ты благоразумно к нему относился! Тебе это должно быть совсем легко. Если ты пишешь сложные вещи вроде этой книги, тебе же наверняка ничего не стоит испечь сериал или два. Это любой дурак может. Говорили, кончай драматизировать. Разве тебе нравится быть мучеником? Говорили, посмотри на жену.

Говорили, если может Пол Паттисон, почему не можешь ты?

Подумай о Флеретт Ламм, сказал он себе, садясь за стол. Ты воображаешь, что не сможешь ее понять, но на самом деле вполне сможешь, если захочешь. Не усложняй, пожалуйста. Будь проще. Ее легко понять. Вот именно. Будь проще во всем. Напиши совсем простой рассказ. Самый легкий, самый незначительный, какой только можешь себе представить. Боже мой, неужели ты не можешь подумать о чем-нибудь не очень существенном, ничуть не существенном, ни на волос не существенном? Не можешь? Не способен на такое, на дутый высокомерный болван? Правда думаешь, что не способен? Что не умеешь создать произведение, которое не было бы великим, глубоким, значимым? Неужели тебе обязательно все время спасать мир? Быть этакой Жанной д’Арк?

Прекрати обманывать себя, сказал он. Ты отлично справишься. Ты не лучше других. Он хмыкнул. Такая же дрянь. Когда человеку требуется мужество, он говорит себе: я не хуже других. А ты наоборот. Хотел бы я знать, откуда у тебя эта сатанинская гордыня. В ней все дело. Не в великом таланте и не в блестящем уме. Ты вовсе не благородный мученик во имя искусства. Ты надутый эгоист и получаешь то, что заслужил.

Ты хороший, да? Что заставляет тебя так думать? Какое у тебя право ненавидеть то, что ты собираешься сделать? Ты за несколько месяцев ничего не написал. Не мог. Ты вообще разучился писать. И никогда не научишься снова. А если не можешь написать то, что хочешь, какое ты имеешь право презирать те вещи, которых от тебя ждут? В любом случае это все, на что ты годен, великого бессмертного эпоса тебе не создать. Так радуйся, что можешь попытаться и сделать, а не сидеть тут, как приговоренный в камере смертников, ожидающий, пока его сфотографируют для первой полосы.

Так-то лучше. Я думаю, сейчас у тебя правильное настроение. Можешь приступать.

Как же начинают такие вещи? Так, посмотрим... Это должна быть простая человеческая история. Попробуй подумать о чем-нибудь, свойственном человеку... Как люди заставляют работать свой мозг? Как они придумывают сюжеты? Ну-ка, ты же писал раньше. Как ты тогда начинал? Нет, об этом думать нельзя. Только не это: задумаешься — и снова придешь в полнейшее отчаяние, если не хуже. Считай, что прежде никогда не писал. Что все начинаешь заново. С чистого листа. Вот оно! Это было хорошо. Если научишься мыслить такими жуткими штампами, дело пойдет.

Ты постепенно схватываешь суть...

Подумай о какой-нибудь человеческой черте... Думай-думай, не ленись! Давай так: попробуй подумать о самом слове «человеческий», о его значении, — где-то здесь должна найтись идея. Какое качество — самое человеческое на свете? Что есть — и ярко выражено — у всех известных тебе людей? Что движет ими? Страх. Не боязнь кого-то конкретно, просто страх. Великая слепая ни на что не направленная сила. Злобный страх, повинуясь которому люди хотят видеть твои страдания. Ибо они понимают, что им тоже придется страдать, а это легче перенести, если знать, что и ты страдаешь. Страх, заставляющий людей хотеть, чтобы ты выглядел маленьким, смешным, жалким и грязным. Маленький не опасен. На самом деле это не страх, а нечто большее. Вот, например, мистер Кроуфорд: он адвокат и радуется, когда его клиент проигрывает дело. Радуется, хотя теряет деньги; хотя портится его репутация. Радуется и даже не осознает, что радуется. Господи, что за повесть заключена в этом мистере Кроуфорде! Если бы можно было положить его на бумагу таким, какой он есть, и объяснить, почему он таков, и...

Да уж, сказал он себе. В трех томах, которые никто никогда не издаст: мне заявят, что это неправда и что я ненавижу род людской. Прекрати, сейчас же прекрати! Когда говорят о человеческой пове сти, подразумевают нечто совсем другое. Это человеческая повесть. Но не то, что имеется в виду. Что же имеется в виду? Тебе не дано этого знать. А вот и дано! Ты знаешь. Отлично знаешь — не зная. Прекрати!..

Неужели тебе надо всегда и во всем докапываться до смысла? Здесь-то ты и делаешь первую ошибку — именно здесь. Действуй не размышляя. Твоя вещь не обязана обладать смыслом. Она должна быть написана так, как будто ты никогда не пытался найти смысл ни в чем, даже в собственной жизни. Как будто ты именно такой человек. За что люди не любят тех, кто ищет смысл? В чем здесь настоящая причина, что?..

ПРЕКРАТИ!..

Попробуем подойти к этому совершенно иначе. Не надо начинать с абстракции. Начни с чего-нибудь определенного. С чего угодно. Подумай о чем-нибудь простом, очевидном и отвратительном. Таком отвратительном, что тебе совершенно все равно, что будет дальше. Назови первое, что придет в голову. Например, история о миллионере средних лет, который пытается соблазнить бедную работающую молодую девушку. Хорошо. Очень хорошо.

Теперь продолжай. Быстро. Не задумывайся. Продолжай.

Итак, ему около пятидесяти. Он сколотил состояние нечистоплотными методами, потому что жесток. Ей всего двадцать два, она очень красива, обаятельна, мила и работает в «пять-и-десять»[22]. Да, в «пять-и-десять». А он — владелец. Именно так — крупный магнат, у которого целая куча магазинов «пять-и-десять». Хорошо.

В один прекрасный день он приходит в тот самый магазин, видит девушку и влюбляется. Почему вдруг влюбляется? Скажем, он одинок. Ужасно, безмерно одинок. Во всем мире у него нет ни единого друга. Никто его не любит. Люди никогда не любят тех, кто самостоятельно добился успеха. Кроме того, он жесток. А когда ты работаешь больше любого другого, когда пашешь как вол, пока остальные прохлаждаются, и потому всех их обходишь, тебя называют нечистоплотным. Это тоже свойственно людям.

Ради одних только денег так тяжело не работают. Здесь что-то еще. Какая-то мощная движущая, побуждающая сила — созидательная энергия? Нет, это сам принцип созидания. Тот, от которого происходят все вещи в мире. И плотины, и небоскребы, и трансатлантические кабели. Все, что у нас есть. Оно от таких людей. Когда он начинал строить свою верфь... Да он же владелец магазинов «пять-и-десять» — нет, отменяется, к дьяволу «пятьи-десять»! Так вот, там, где он заложил верфь, сделавшую его богатым, до того ничего не было — лишь горстка хибарок да горы ракушек. Он выстроил город, выстроил гавань, дал работу сотням людей, которые, не будь его, так и копали бы моллюсков на берегу. А они его теперь ненавидят. Ему не горько — он давным-давно с этим свыкся. Он только не понимает. Ему теперь пятьдесят, и обстоятельства вынудили его отойти от дел. У него миллионы долларов — и нет в мире человека несчастнее. Потому что он хочет работать: не делать деньги — просто работать, драться, рисковать. Потому что его огромная энергия требует выхода.

И когда он встречает эту девушку... Какую девушку? Да девушку из «пять-и-десять»! К черту ее! Зачем она? О н давно женат, и вовсе не об этом речь. Он встречает бедного молодого человека, старающегося пробить себе дорогу. И завидует этому мальчишке, у которого главные битвы еще впереди. Но мальчишка — в этом суть — вовсе не рвется в бой. Это добрый, способный, симпатичный юноша, но он ни к чему по-настоящему не стремится. Он перепробовал несколько работ и все бросил, хотя его приглашали остаться. У него нет страсти, нет цели. Чего он желает более всего, так это безопасности. Ему неважно, что он делает, как, по чьему указанию. Он в жизни ничего не создал. Он ничего не дал и не даст миру. Но ему хочется обезопасить себя от мира. И его все любят. И он привлекает всеобщую симпатию. Вот такие два человека. Кто из них прав? Кто из них хорош? На чьей стороне правда? Что случится, когда жизнь поставит их лицом к лицу?

О, что за повесть! Разве ты не видишь? Это не просто про них двоих. Здесь больше, много больше. Вся трагедия современного мира. Наша величайшая проблема. Самая важная...

Боже мой!

Неужели ты рассчитываешь справиться? Думаешь, ты сумел бы это как-нибудь протащить — может быть, если бы был очень умным и хитро бы все замаскировал? Они решили бы, что это просто рассказ о старом человеке, ничего особенно серьезного. Я не против, если они не заметят. Надеюсь, не заметят. Пусть себе думают, что читают халтуру, только бы позволили написать. Мне ведь не надо это подчеркивать, мне много не требуется — лишь капля настоящего содержания, я могу ее скрыть, я могу за нее извиниться с помощью массы разных разностей о характерах людей, о кораблях, о женщинах, о бассейнах. Они не догадаются. Они позволят.

Нет, сказал он, не позволят. Не пытайся одурачить себя самого. Они разбираются в этом не хуже тебя. Ты знаешь рассказы своего типа, они — своего. Они, может быть, даже не умеют объяснить, что это или где это, но определяют безошибочно. Им всегда ясно, что свое, а что нет. Вдобавок это ведь предмет дискуссии. Левым не понравится. Восстановишь против себя массу людей. Зачем тебе затрагивать спорные вопросы, да еще в рассказе для популярного журнала?

Вернись к первому варианту, где он владелец магазинов «пятьи-десять»... Нет. Не могу. Я не могу растрачивать это попусту. Я должен использовать этот сюжет. Я буду по нему писать. Но не сейчас, позже. Когда закончу коммерческое произведение. Эта вещь станет первой, за которую я примусь после того, как у меня появятся деньги. Ради такого стоит подождать.

Начнем заново. С чего-нибудь другого. Ну, давай же, ведь дела не так уж плохи, правда? Видишь теперь — тебе вовсе не трудно было думать. Все пришло само собой. Просто начни по-другому.

Придумай интересную завязку, пусть там будет что-то прекрасное и удивительное, даже если не знаешь, к чему это и что будет дальше. Предположим, в первых строках будет рассказываться о молодой девушке, которая живет на крыше: верхний этаж здания — склад, и она там снимает комнатку. И вот она сидит у себя на крыше, одна-одинешенька, дивным летним вечером, как вдруг раздается выстрел, стекло в окне соседнего дома разбивается вдребезги, из окна выпрыгивает молодой человек и приземляется прямо на ее крыше.

Вот оно! Здесь ты, видимо, не промахнулся. Такой кошмар просто обязан получиться.

Ладно... Почему девушка живет на складе? Потому что там дешево. Нет, в Ассоциации молодых христианок было бы дешевле. Или снять комнату на двоих с подругой. Нормальная девушка так бы и поступила. Но не эта. Эта не умеет ладить с людьми. Не знает почему, но не умеет. И предпочитает одиночество. Она всю жизнь совсем одна. Работает в большой шумной бестолковой конторе, где всегда по горло дел, и любит свою крышу, потому что по ночам, когда она там одна, весь город принадлежит ей безраздельно. В эти часы она видит свой город не таким, какой он есть, а таким, каким он мог бы быть. Ей все время хочется, чтобы вещи были другими, не такими, как на самом деле, — в этом ее беда. Она смотрит на город, на пентхаусы, висящие в небе островками света, и думает о той удивительной, загадочной, захватывающей дух жизни, которая происходит внутри. Вовсе не о вечеринках с коктейлями, пьяных мужчинах в туалетах и содержанках с собачками.

Прямо на крышу выходит большое окно соседнего здания — шикарного отеля. В окно вставлено непрозрачное стекло, поскольку вид из него неприглядный, и девушке не видно, что творится с другой стороны. Она различает только силуэты людей против света. Только тени. И среди них — тень мужчины, высокого и стройного, который держит плечи так, будто отдает приказы всему миру, а движется так, будто ему легко и просто это делать. И девушка влюбляется в него. В его тень. Его самого она никогда не видела и не хочет. Ничего о нем не знает и не пытается узнать. Ей это все равно. Она влюблена не в настоящего человека, а в мысленный образ. Это любовь без будущего, без надежды, но надежда и не нужна. Любовь такая огромная, что ее одной вполне хватает для счастья. Невыразимая, нетребовательная, нереальная — и более реальная, чем все вокруг. И...

Генри Дорн сидел за столом и видел то, что человек может видеть, лишь не осознавая происходящее с ним. Видел свои мысли ярче, чем предметы вокруг себя, видел их, не стараясь их вызвать, не контролируя их форму, а как посторонний наблюдатель. Мысли приходили сами, яркие и удивительные. Дорн ничего не создавал, он просто плыл, не помогая и не сопротивляясь, в потоке минут с ощущением, что он вознагражден за все муки, прошедшие и будущие, — ощущением, которое продолжается, только пока его не осознаешь...

И вот тем вечером она сидит в одиночестве на крыше, и звучит выстрел, и то окно разбивается, и тот человек прыгает на ее крышу. Она впервые в жизни видит его — и случается чудо. Он именно таков, каким она его себе рисовала, на этот раз воображение и реальность совпали. Но он только что совершил убийство. Я думаю, это должно быть убийство при каких-нибудь смягчающих обстоятельствах... Нет! Нет! Нет! Никаких смягчающих обстоятельств. Мы даже не знаем, что там, и она не знает. Но ее невозможная мечта, ее идеал — против законов целого мира. Ее собственная правда — против всего человечества. Ей придется...

Прекрати это! Прекрати! Прекрати!

Ну?..

Возьми себя в руки, приятель. Возьми себя в руки...

Ну? Для кого ты пишешь этот рассказ? Для «Друга домохозяек»?

Нет, ты не устал. Ты в полном порядке. Все в порядке. Ты напишешь этот рассказ позже. После того как у тебя появятся деньги.

Все в порядке. Никто его у тебя не отберет. А теперь посиди спокойно. Сосчитай до десяти.

Нет! Говорю тебе, ты можешь. Можешь. Ты недостаточно старался. Позволяешь сюжету увлечь тебя. Начинаешь думать. Неужели ты не можешь думать, не думая?

Послушай, почему ты никак не можешь понять, что это делается иначе? Не надо думать о фантастическом, о небывалом, о противоположном тому, что пришло бы в голову всякому. Пусть все будет очевидно и просто. Просто — для кого? Давай без отговорок. Вот в чем суть — ты спрашиваешь себя: «Что, если?..». Отсюда все твои беды: «Что, если этот человек на самом деле совсем не такой, каким кажется? А интересно, если?..» Ты задаешь эти вопросы, а зря. Ты не должен думать о том, что могло бы быть интересно. Но как я могу писать что-то, про что знаю, что это не интересно? Не бойся — им твой рассказ будет интересен. По той самой причине, по которой он не интересен тебе. В этом весь секрет. Но тогда как мне понять, что, где, почему?

Послушай, не мог бы ты ненадолго остановиться? Отключить этот свой мозг, так чтобы он работал, но не работал? Поглупеть — сознательно, намеренно, хладнокровно? В каких-то вопросах все глупы, даже лучшие и умнейшие из нас. Говорят, у каждого есть свои слепые пятна. Может быть, сделать рассказ таким слепым пятном?

Боже, сделай меня глупым! Сделай меня бесчестным! Сделай меня высокомерным! Только разок. Потому что я обязан.

Разве не ясно? Нужна перемена полюсов — только одна. Произведи ее. Ты верил, что надо стараться быть умным, своеобразным, честным, не отступать перед трудностями, делать максимум того, на что способен, и расширять свои способности, чтобы делать еще больше. Теперь поверь, что надо быть скучным, банальным, приторным, бесчестным и безвредным. Вот и все. И что, другие действительно так поступают? Вряд ли. Так бы они все через полгода оказывались в сумасшедшем доме. Тогда что это за способ? Не знаю. Это делается иначе, но результат такой же. Может быть, есл и бы нам с самого начала говорили все перевернуть... А нам такого не говорят. Хотя некоторые из нас осваивают эту премудрость достаточно рано — и потом у них уже все в порядке. Но почему все должно быть так устроено? Почему мы...

Оставь это. Ты не мировые проблемы решаешь, а пишешь рассказ для заработка.

Хорошо. Теперь — быстро и холодно. Держи себя в руках и не давай себе полюбить свой рассказ. Главное — не давай себе его полюбить.

Пусть это будет детективный рассказ. Загадочное убийство. В таком рассказе, наверное, вообще не может присутствовать серьезный смысл. Продолжай. Быстро, холодно и просто.

В детективе должны действовать два негодяя — жертва и убийца, чтобы читатель особенно не жалел ни об одном, ни о другом. Так всегда и делается. Жертве еще можно дать некоторую поблажку, но убийца — непременно негодяй... Теперь: у убийцы должен быть мотив. Обязательно низменный... Посмотрим... Придумал: убийца — профессиональный шантажист, который держит в тисках множество людей, а жертва — человек, который собрался его разоблачить, и тот совершает убийство. Самый низменный мотив, какой только можно вообразить. Этому нет оправдания... Или есть? Что, если?.. Интересно, сумею я найти оправдание для такого убийства?

Что, если все люди, которых он шантажирует, — отъявленные мерзавцы? Люди, которые делают чудовищные вещи, но ухитряются оставаться в рамках закона, так что защититься от них невозможно? И этот человек решил стать благородным шантажистом. Он добывает порочащие сведения обо всех этих людях и принуждает их загладить причиненное зло. Очень многие устраивают свою карьеру за счет того, что знают, где зарыт тот или иной труп. Наш шантажист тоже охотится за такими «трупами», но использует их не для своей выгоды, а для восстановления попранной справедливости. Он — Робин Гуд шантажа. Он находит на негодяев единственную возможную управу. Например, один из них — продажный политик, и наш герой — нет, убийца — нет, герой узнает о нем что-то и заставляет проголосовать нужным образом за определенную меру. Другой — крупный голливудский продюсер, загубивший множество судеб. Ни одна актриса не получает у него роли, не побывав предварительно его любовницей, и наш герой заставляет его дать шанс талантливой девушке без этого условия. Еще один — бесчестный бизнесмен, и герой заставляет его играть по правилам. И когда худший из всех — а кто хуже всех? Священник-лицемер, наверное — нет, это слишком спорная фигура, ее опасно трогать — что за черт! — так вот, когда этот священник ловит героя и готов его разоблачить, герой его убивает. Почему бы и не убить? А самое интересное, что все они появятся в рассказе точно такими, как в жизни. Прекрасные люди, столпы общества, предметы любви, восхищения, уважения. А герой — тяжелый человек, одинокий изгой.

Что за рассказ! Выведи их всех на чистую воду! Выяви подлинную сущность этих наших популярных деятелей! Сорви покровы с общества! Покажи его так, как оно того заслуживает! Докажи, что одинокий волк — не обязательно волк! Что он может быть честным, мужественным, сильным, может стремиться к высокой цели. Докажи это, сделав героем шантажиста и убийцу! Напиши рассказ, где герой — убийца, это получится! Замечательный рассказ! Исполненный глубокого смысла, поскольку...

Генри Дорн сидел неподвижно, сложив руки на коленях, ссутулившись, ничего не видя, ни о чем не думая.

Потом он отодвинул в сторону свой чистый лист и потянул к себе номер Times, раскрытый на странице «Требуются».

Предметный указатель

А

Абстракции, 24, 25 в изобразительных искусствах,

46, 48, 49 в исполнительских искусствах,

66, 68 в музыке, 59 выражение в музыке, 51, 52 и антиискусство, 78 и восприятие литературного образа, 35, 36

и восприятие музыки, 51 и литературные штампы, 108, 109 и образная система триллеров,

138, 139 и художественный вымысел, 36 интеграция когнитивной и нормативной иерархии, 145

искусство как инструмент конкретизации, 16, 30, 31, 44

искусство как средство конкретизации, 34

их необходимость, 24

как основа искусства, 13, 15, 16

когнитивные, 14, 15, 34, 145 конкретизация в языке

и в искусстве, 16, 17

конкретизация посредством искусства, 85

критерии формирования, 34 необходимость конкретизации,

20 нормативные, 14, 15, 34, 145 сложность теоретического описания, 17, 18

представление посредством

языка, 13, 14 психоэпистемологическая функция, 33

у писателей-натуралистов, 116,

117 формирование у детей, 146, 147 эмоциональные, 24, 25, 53 эстетические, 34

Алая буква (Готорн), 107

Альтруизм и отказ от нравственных оценок, 126

и подавление человеком собственной личности, 12

и романтическая литература,

113 , 115

Американская трагедия (Драйзер), 87

Анна Каренина ( Толстой), 116

Анна Кристи (О’Нил), 118

Антиискусство, 78, 79 и попытки новаторства в искусстве, 79, 80

Аристотель, 9, 82, 103, 155, 169 аристотелевское ощущение

жизни, 103

закон тождества, 80 и классицизм, 104, 105 и романтизм, 103, 104 принцип главенства вымысла

над фактом, 82

эстетика, 104, 105

Архитектура, 44, 45, 46, 50 отличие от других искусств, 45 связь со скульптурой, 45, 50

Астер, Фред, 70

Атлант расправил плечи (Рэнд),

83 , 87, 144, 170, 174

тема, 83 тема-сюжет, 87

Б

Байрон, Джордж Гордон, 109

Балет в сопоставлении с индийским

танцем, 69

попытки новаторства, 71 элементы в чечетке, 70

Бальзак, Оноре де, 116

Бенефилд, Барри, 111

Бесы (Достоевский), 114

Бонд, Джеймс (персонаж Яна

Флеминга и кинофильмов), 134,

136–141

Бондиана, 136, 137

Брайс, Джон, 135, 136

Братья Карамазовы (Достоевский), 114

Браун, Фредерик, 121

Бэббит (персонаж Синклера Льюиса), 17, 153 Бэр, Лоуэлл, 10

В

Вальжан, Жан (персонаж Виктора Гюго), 114, 161

Венера Милосская, 49

Вермеер, Ян, 39, 40, 48

Верн, Жюль, 109

Виктор Гюго (книга М. Джозефсона), 157

Винанд, Гейл (персонаж Айн Рэнд), 86

Виниций (персонаж Генрика Сенкевича), 115

Водевиль, 72

Возрождение (эпоха), 9, 64, 103,

154

Война и мир (Толстой), 118

Волшебная гора (Томас Манн), 86

Воспитание, 145, 146

в духе коллективизма, 134 зависимость от философии, 63,

64 , 102, 150, 151 значение романтического искусства, 147

и страх, 23 развитие абстрактного мышления, 145

роль страха, 150, 151 формирование характера, 46

Вулф, Томас, 40, 96, 97 стиль, 96, 97

Вымысел, художественный, 82 связь с представлением о свободе воли, 100, 102

Г

Гальмало (персонаж Виктора Гюго), 158

Гамильтон, Дональд, 110

Гармония визуальная (в сопоставлении с музыкальной), 77, 78

музыкальная, 55, 58, 62, 64

Гейл, Кэтрин (персонаж телесериала), 135, 136

Гельмгольц, Герман фон, 56, 58,

60 , 61

Герой, литературный в триллере, 133, 134 как абстракция, 17, 36, 126 мотивация поступков, 90 необходимость логики поведения, 84

положительный, 18, 19,

113–115 при выборе сюжета, 38 роль в воспитании, 147 средства описания характера,

89 , 90 у Гюго, 155

Говэн (персонаж Виктора Гюго),

158–160

Гойя, Франсиско, 39 Голдфингер (кинофильм), 137

Голт, Джон (персонаж Айн Рэнд),

163, 170

Голубой Дунай (Штраус), 53

Готорн, Натаниель, 107

Грасс, Гюнтер, 131

Гюго, Виктор, 8, 10, 38, 40, 42, 43, 88, 106, 107, 114, 153–162, 172 очерки-отступления в романах, 88 сюжеты, 132, 133

Д

Дали, Сальвадор, 40

Дама с камелиями (Дюма-сын),

118 д’Анкония, Франсиско (персонаж Айн Рэнд), 144, 163

Девяносто третий год (Гюго), 7,

10, 153–162

Действительность

«бегство от действительности»,

106, 111, 120, 121, 140, 155, 168 и ощущение жизни, 25, 29 как предмет искусства, 16, 18,

20, 30, 34, 44, 46, 75–77, 80,

83–85, 90, 96–98, 100, 123 как предмет метафизики, 15,

16 , 25 представление знаний, 14, 15,

145 применение знаний, 14, 15, 145 уровни постижения, 10, 39

Детерминизм, 102 и бессюжетность, 101, 102 и ориентация произведения искусства, 19, 20

как основа литературы до

XIX в., 123 как предпосылка натурализма,

100 , 102, 123, 124

Джозефсон, Мэтью, 157

Джозиана (персонаж Виктора Гюго), 114

Джойс, Джеймс, 141

Дзен-буддизм, 128

Диссонанс, 58

Доктор Но (кинофильм), 136

Дон Карлос (Шиллер), 8

Достоевский, Федор Михайлович, 39 , 42, 43, 88, 90, 107, 114 сюжеты, 132, 133

Драйзер, Теодор, 87

Душа человека ее потребности, 12 ее стиль, 30 и его эстетические предпочтения, 128

и искусство, 43 и метафизические ценности, 38 и нравственный идеал, 18,

146–148 и страх, 23 искусство как технология души,

170 как создание самого человека,

26 , 28, 144 у великих романтиков, 107

у писателей-натуралистов, 125,

126

Дюма, Александр (отец), 108, 110 Дюма, Александр (сын), 118

Ж

Жавер (персонаж Виктора Гюго),

114

Жестяной барабан (Грасс), 131

Живопись 44–49, психоэпистемологический потенциал, 47, 48

роль сенсорных и концептуальных факторов, 46, 48

З

Зигфрид (кинофильм), 73, 74, 111

Значимость, метафизическая, 34,

35

Золя, Эмиль, 39, 116

И

Идеал человека, 17–19, 114, 146–148, 152

Из России — с любовью (кинофильм), 136

Избирательность, 84 в исполнительских искусствах в

целом, 65, 66

Изобразительные искусства соотношение с познавательной

способностью человека,

46–48

Импрессионизм, 48

Индийский танец в сопоставлении с балетом, 69

Интеграция, 13, 14, 64 в исполнительских искусствах,

66, 67, 70–73 в процессе развития концептуального мышления, 24,

25

и антиискусство, 79, 80 как критерий подлинного искусства, 74, 75

как органическая функция сознания, 23–25

как создание автоматических связей, 34

когнитивной и нормативной

иерархии понятий, 145

музыкальная, 57, 62 на концептуальном уровне, 26 на примере живописи, 47 на уровне эмоций, 21, 24, 25,

27, 140 различный результат в случае

звуков и цветов, 77, 78

ума и чувства, 29, 30

Иронические триллеры, 133, 138

Иррационализм, 9, 26, 28, 37, 40,

102, 126, 128

Искусство демонстрация конкретизированной абстракции, 171 древнегреческое в сопоставлении со средневековым, 20,

21 , 35 закрытость списка фундаментальных форм, 75

и иррациональное сознание, 37 и рациональное сознание, 36 и этика, 122 избирательность, 84 избирательность по критерию

метафизической значимости, 34, 35

исполнительские искусства,

65 – 74 как источник нравственного ощущения жизни, 142–153

как конкретизация метафизики, 124, 125

как подтверждение мировоззрения, 36

как потребность, 121, 122 как средство конкретизации абстракций, 34, 37

как технология души, 170 как универсальный язык, 16, 17 как форма конкретизации абстракций, 20

классификация по выразительным средствам, 44, 45

критерий подлинности, 74, 76 крупномасштабные жанры,

72 – 74 назначение, 12, 13 неизменность основополагающих принципов, 75, 76

определение, 16, 30, 31, 44, 85 определяющие критерии, 80, 81 попытки новаторства и антиискусство, 79, 80

прикладное, 76, 77 произведение как факт действительности, 34, 164, 172

психоэпистемологическая классификация, 45 роль режиссера, 72, 73 роль эмоций, 11–13, 21, 33 самостоятельность целей, 19 связь с религией, 17 связь с философией, 16, 21, 38,

79, 98–100, 113, 127, 170 стилизация, 34, 35, 44, 66–69,

74, 77 стиль произведения, 39, 41, 48,

82, 95, 98, 102 сюжет произведения, 34, 38, 39,

48, 82, 84, 89, 95, 98, 100–103,

107–109, 111, 115, 117, 118,

132, 133, 158 тема произведения, 19, 34, 39,

41, 48, 52, 82, 83, 95, 98, 102 Искусствоведение, 41

Исполнительские искусства, 65, 74 единство произведения

и исполнения, 66, 67

психоэпистемологическая задача, 66

роль режиссера, 72, 73 стилизация и избирательность, 65, 66

Источник (Рэнд), 18, 19, 50, 86, 105, 169, 172–174 диалог, иллюстрирующий по-

строение характеров, 91–95

К

Камо грядеши (Сенкевич), 107,

114, 115

Кант, Иммануил, 79

Капитализм, 7, 87, 103, 106, 163, 164

Карамазов, Алеша (персонаж Ф.М. Достоевского), 114 Карлов, Борис, 112

Кафка, Франц, 141

Киноискусство, 72, 73, 74, 76, 111, 112 и романтизм, 111, 112

Китинг, Питер (персонаж Айн Рэнд), 91, 95

Классицизм, 104, 105

Колумб, Христофор, 169

Коннери, Шон, 136

Конфликт (в литературе), 86–88, 95 , 107, 108, 112, 132, 139

Концепты, 13, 14, 16, 46, 57, 75

Кот и мышь (Грасс), 131

Критика способности суждения

( Кант), 79

Л

Ланг, Фриц, 73, 74, 111

Лантенак (персонаж Виктора Гюго), 158, 160

Левин, Айра, 121

Лист, Ференц, 52

Литература, 44, 45, 82–99 и «бегство от действительности», 106, 111, 120, 121,

140 , 155, 168 и представление о свободе воли, 100, 102

компоненты произведения,

82 – 98 натурализм, 85 отождествление себя с героем у читателя, 35, 36

построение характеров, 82, 98 поэзия, ее отличие от других форм, 82

роль в кино и телевидении, 72 роль в опере и оперетте, 72 роман, 82–98 соотношение с познавательной

способностью человека, 46

стиль, 82, 95–98, 102 сюжет произведения, 82, 84,

89, 95, 98, 100–103, 107–109,

111, 115, 117, 118, 132, 133,

158 тема произведения, 82, 83, 95,

98 , 102 тема-сюжет, 87, 88

Льюис, Синклер, 17, 38, 40, 109, 119

М

Майбаум, Ричард, 137, 138

Макдональд, Джанет, 53

Манн, Томас, 86

Маргарита и Арман (балет), 71

Мариус (персонаж Виктора Гюго),

114

Марти (кинофильм), 140

Мелодия, 58, 62

Метафизика, 15, 16, 25, 28, 170, 171 и сюжет художественного произведения, 38

необходимость для человека, 28 подсознательная, 25 связь с искусством, 16 связь с этикой, 15, 16, 25

Метафизика в мраморе (Сьюрз), 49

Микеланджело Буонаротти, 38, 49

Мировоззрение выраженное в триллерах, 134, 139

и восприятие искусства, 21, 36, 53 и эстетическая оценка, 41 критиков романтизма, 168 религиозное, 22 формирование в процессе взросления, 25–27

художника и эстетические достоинства произведения, 38

Мистицизм, 11, 12, 30, 60, 123,

151, 160

Митчелл, Маргарет, 87, 88

Миф о сверхъестественном писце, 22

Мифология, 18, 22

Моруа, Андре, 157 Мотивация, 90 уровень психологической глубины, 90

Мстители (телесериал), 135

Музыка, 44, 45, 50, 65 в субкультуре хиппи, 64 гипнотическое воздействие,

62 , 63 диатоническая гамма, 64 зависимость от культуры, 54, 63 и психоэпистемология, 57–62 конкретизация абстракций, 53 музыкальное содержание, 55, 56 не подходящая для танца, 71 отсутствие единого языка, 54 первобытная, 63 попытки новаторства, 64, 65 проблема концептуального словаря, 55 проблема эстетической оценки,

55 , 56 психоэпистемологический процесс при восприятии, 50 роль в кино и телевидении, 72 роль в опере и оперетте, 72 роль в танце, 70, 71 японская, 64

Мэллори, Стивен (персонаж Айн Рэнд), 169

Н

Натурализм, 106, 123–126, 164–169

в развлекательной литературе,

109 , 111 вырождение в литературе XX в.,

112 , 117–119, 125, 126 и «бегство от действительности», 140

и крах философии, 113 и отказ от нравственных оценок, 126

и представление о свободе

воли, 19, 20, 100, 102, 116,

123 , 124 и экзистенциализм, 109 как отрицание искусства, 124 как порождение альтруистической морали, 126 критерий отбора, 124, 125 отказ от оценочных суждений,

123, 124 отрицание сюжета, 85 философские корни, 115, 116 Натурализм, 115–19

Несс, Элиот (историческое лицо и персонаж кинофильма),

141

О

О. Генри (Уильям Портер), 110, 128

Одна одинокая ночь (Спиллейн),

96, 97

Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго

(Моруа), 157

О’Нил, Юджин, 118

Опера, 72

Оперетта, 72

Отверженные (Гюго), 83, 87, 114 тема, 83 тема-сюжет, 87

О’Хара, Джон, 40, 119

Оценочные суждения, 15, 16, 22–25, 27, 30, 44, 51, 66, 68, 80, 85, 111, 121, 123, 124, 148, 164–169 и метафизика, 27 как основа этики, 25 отказ натурализма от оценок, 121, 123, 124, 164–169

Ощущение жизни, 22–43, 102 аристотелевское, 103 в отсутствие последовательного мировоззрения, 28

возможность изменения, 28, 29 выражение в танце, 68 другого человека, 29 и базовые ценности, 25, 26 и восприятие искусства, 32, 33 и восприятие музыки, 51, 53 и выбор сюжета, 38, 39 и киноискусство, 74 и любовь, 30 и манера двигаться, 68

и стиль, 39–41 и удовольствие от произведения искусства, 42, 43

и художественное творчество,

32 , 33 и эстетическая оценка, 32, 33, 41 как источник творческой энергии, 38

как продукт интеграции эмоций, 24, 25

конкретизация посредством искусства, 59

нравственное, 142–153, 148 определение, 21, 22, 32, 51, 145 переход к сознательной философии, 26, 27

психоэпистемологическое, 40, 58

свойственное XIX веку, 7, 8, 103 у Гюго, 159, 161 формирование в процессе

взросления, 22, 24

П

Пантомима, 71

Паутина и скала (Вулф), 96, 97

Перцепты, 13, 16, 55, 57, 75

Петроний (персонаж Генрика Сенкевича), 114, 115

По, Эдгар Аллан, 112

Популярная литература, 110–113

Портер, Уильям. См. О. Генри

Построение характеров, 82, 98,

95 , 98

и литературные штампы, 108,

109 использование действия, 89 использование диалога, 89 как пример психоэпистемологического процесса в искусстве, 17

мотивация, ее уровень, 90 на примере диалога из романа

Источник, 91–95

необходимость внутренней

логики, 90, 91

связь с сюжетом, 95 у писателей-натуралистов, 101,

102, 117 у писателей-романтиков, 101,

113–115

Поцелуй перед смертью, 121

Поэзия, ее отличие от других литературных форм, 82

Преступление и наказание (Достоевский), 90

Прикладное искусство, 76, 77

Приключенческая литература,

108, 109

Психоэпистемология, 11, 82, 38,

39, 41, 40, 45–47, 49, 97, 128, 145, 146 и восприятие музыки, 57, 62 и исполнительские искусства, 66 и правомерные формы искусства, 74–76

и прикладное искусство, 76,

77 и стиль художественного произведения, 38, 39, 41, 40

классификация искусств по

психоэпистемологической функции, 45

когнитивные абстракции, 14,

15, 145 концепты, 13, 16, 46, 57, 75 нормативные абстракции, 14,

15, 145 определение, 14 перцепты, 13, 16, 55, 57, 75 применение знаний, 14, 15, 145 приобретение и хранение знаний, 14, 15, 145

развитие абстрактного мышления у детей, 145

формирование характера у детей, 46

функция абстракций, 33

Пьета (Микеланджело), 49

Р

Ребенок. См. Воспитание

Ребенок Розмари (Левин), 121

Режиссер, режиссура, 72, 73

Религия, 22, 106 как примитивная форма философии, 17

связь мифологии и этики, 18

Рембрандт ван Рейн, 40, 167

Риарден, Хэнк (персонаж Айн Рэнд), 163

Робинсон, Билл, 70

Роджерс, Бак (персонаж комиксов), 149, 150, 153

Роллан, Ромен, 119

Роман, 82, 98 единство компонентов, 82, 95,

98 как воплощение представления

о свободе воли, 123

тема, 83 тема-сюжет, 87, 88

Романтизм авторы второго уровня, 108

в кино и на телевидении, 111,

112 вырождение в литературе XX в.,

112 и «бегство от действительно-

сти», 106, 111, 120, 121, 140,

155 , 168 и альтруистическая мораль,

113 , 115 и крах философии, 113 и популярная литература, 110,

111 и представление о свободе

воли, 100, 102, 123

и приключенческая литература,

108 , 109 лучшие представители, 107, 108 неубедительность положительных персонажей, 113–115 определение, 100, 107 Романтизм (философское течение), 106, 107

Рорк, Говард (персонаж Айн Рэнд),

18, 19, 86, 91–95, 105, 163, 169,

172–174

Ростан, Эдмон, 107, 119 Рюи Блаз (Гюго), 8

С

Салливен, Луис Генри, 83

Сатира, 138

Св. Франциск, идущий по волнам

(Лист), 52

Свобода воли и возникновение формы романа, 123

и вымысел, 100, 101 и ориентация произведения искусства, 19, 20 и сюжет, 100, 101 отрицание как предпосылка

натурализма, 100–102, 116,

123, 124 утверждение как предпосылка романтизма, 100, 102, 123

Связи (между концептами), 24

Сенкевич, Генрик, 107, 114, 115

Серлинг, Род, 120, 121

Символизм, 126

Симурдэн (персонаж Виктора Гюго), 158–160

Скотт, Вальтер, 108, 110

Скульптура, 44–46, 49, 50 связь с архитектурой, 50

Собор Парижской Богоматери

(Гюго), 114

Спиллейн, Микки, 42, 43, 110, 134 стиль, 96, 97

Средние века, 9, 16, 20, 106, 115, 118, 121, 154

Ставрогин (персонаж Ф.М. Достоевского), 114

Стид, Джон (персонаж телесериала), 135, 136

Стилизация, 34, 35, 44, 66–68 в балете и в индийском танце, 69 в исполнительских искусствах в

целом, 65, 66

в киноискусстве, 74 в прикладном искусстве, 77 в танце, 67, 68

Стиль, 39–41 в живописи, 48, 49 в литературе, 82, 95, 98, 98, 102 в поэзии, 82 души индивида, 30 и психоэпистемология, 38, 39,

41 , 40 сравнение литературного стиля

Спиллейна и Вулфа, 96, 97 элементы литературного стиля, 95 , 96

Сумеречная зона (телесериал),

120 , 121

Сюжет, 34, 38, 39, 84, 89 в живописи, 48 в литературе, 82, 84–89, 95, 98,

100–103, 107–109, 111, 115,

117 , 118, 132, 133, 158 в триллере, 132, 133 заимствование и вырождение,

118 и метафизика, 38 необходимость конфликта, 88

неприятие в эстетике XX в., 102,

103 отрицание натуралистами, 85 отсутствие в развлекательной литературе, 111

отсутствие у писателей-натуралистов, 117

отсутствие у романтиков «байронического» типа, 109

с участием привлекательного злодея, 115

связь с построением характеров, 95

связь с представлением о свободе воли, 100–102 связь с темой, 95 у великих романтиков, 107, 108 у Гюго, 158 у романтиков второго ряда, 108–109

Т

Танец, 67, 72 балет, 69 зависимость от музыки, 70, 71 индийский, 69 как система, 68, 69 не соответствующий музыке, 71 стилизация, 67–69 чечетка, 70

Телевидение, 72, 111, 112 и романтизм, 111, 112

Тельмарш (персонаж Виктора Гюго), 158

Тема, 19, 34, 39, 41 в живописи, 48 в литературе, 82, 83, 95, 98, 102 в музыке, 52 в поэзии, 82 в произведениях великих романтиков, 107

в произведениях романтиков

второго ряда, 108

связь с сюжетом, 95

Тема-сюжет, 87, 88

Толстой, Лев Николаевич, 38, 42,

43 , 116, 117

Триллеры, 132–141 иронические, 133–138 Трубадуры, 118

У

У нас это невозможно (Синклер Льюис), 109

Ужасы (литературный жанр), 112, 113

Унесенные ветром (Митчелл), 83,

87, 88 тема, 83 тема-сюжет, 87, 88

Учение о слуховых ощущениях

( Гельмгольц), 56, 60, 61 Уэллс, Герберт, 109

Ф

Фербер, Эдна, 111

Философия

влияние на воспитание, 63, 64,

102 , 150, 151 необходимость для человека, 28 сознательный и случайный выбор, 28

Флеминг, Ян, 110, 134, 137, 138

Флешар, Мишель (персонаж Виктора Гюго), 158, 161

Флобер, Гюстав, 40

Фома Аквинский, 9

Фотография, 76

Фролло, Клод (персонаж Виктора Гюго), 114

Х

Хаммер, Майк (персонаж Микки

Спиллейна и кинофильмов),

134 , 141

Херст, Фанни, 111

Хичкок, Альфред, 121

Хореография, 71. См. также Танец; Балет

Хроника (литературная форма),

84 , 123, 124, 127

Ц

Цвет

«Цветовые симфонии», 78 гармония цветов, 77

Ценности, 105 и ощущение жизни, 25, 26 необходимость для человека, 28 отсутствие как причина творческого бесплодия, 38

Цирк, 72

Ч

Чаефски, Пэдди, 140

Челлини, Бенвенуто, 166

Человек, который смеется (Гюго),

114 Чечетка, 70

Ш

Шекспир, Вильям, 38, 115–117,

123

Шеллинг, Фридрих, 106

Шиллер, Фридрих, 8, 107

Шопенгауэр, Артур, 106, 107

Штампы (литературные), 108, 109 Штраус, Иоганн, 53

Э

Эдди, Нельсон, 53

Экзистенциализм, 109, 128

Эмоции выражение в музыке, 52 и ощущение жизни, 22–25 роль в искусстве, 11–13, 21, 33

Эпистемология, 11, 12, 15, 28, 170,

171 в физических и гуманитарных науках, 11, 12

необходимость для человека, 28

Эстетика, 7, 11, 12, 16, 38, 41, 44, 55,

56, 75, 82, 102, 103, 105, 127, 167 как ветвь философии, 41 крах романтизма в эстетике

XX в., 7, 103 критерии эстетической оценки, 41 независимость эстетических

достоинств от мировоззрения, 38

объективистская, 16 принцип Аристотеля, 82 сложность эстетической оценки для музыки, 55, 56

эстетические абстракции, 34

Этика, 7, 15–20, 25, 28, 103, 122, 164 , 167, 170, 171 выраженная в мифологии, 18 зависимость места в произведении искусства от метафизических воззрений художника, 19, 20

крах индивидуализма в этике

XX в., 7, 103 необходимость для человека, 28 необходимость обновления, 122 связь с метафизикой, 15, 16, 25 связь с философскими дисциплинами, 15

учение как задача этики, 171

Ю

Юмор, 133–138

Юноша-велосипедист (персонаж Айн Рэнд), 172, 173

Я

Язык (естественный), 45 и язык искусства, 16, 17 психоэпистемологическая

функция, 13, 14

Я люблю произведения Виктора Гюго, и эта моя любовь глубже, чем восхищение великим литературным даром писателя. Я нахожу много общего между его и своим ощущением жизни, хотя и не согласна практически ни с чем в его явно высказанных философских взглядах. Я люблю Достоевского за непревзойденное мастерство построения сюжета и безжалостное анатомирование психологии зла, хотя его философия и ощущение жизни почти диаметрально противоположны моим. Я люблю ранние романы Микки Спиллейна за изобретательность в области сюжетов и морализаторский стиль, хотя его ощущение жизни резко конфликтует с моим, а о своих философских взглядах он вообще не пишет. Я терпеть не могу Толстого, и не было более скучного занятия для меня, чем читать его по школьной программе. Философия и ощущение жизни Толстого, на мой взгляд, не просто ложны — они вредны. И все же с чисто литературной точки зрения, по его собственным правилам, я вынуждена оценить его как хорошего писателя.

Примечания

1

The Random House Dictionary of the English Language, College Edition, 1968.

2

The Random House Dictionary of the English Language, College Edition, 1968.

3

Термин знаменитого швейцарского искусствоведа Генриха Вёльфлина. Вёльфлин противопоставлял «живописный» стиль, стремящийся передать движение и, соответственно, размывающий границы между изображаемыми предметами, «линейному», ставящему во главу угла совершенство формы и четко отделяющему предметы друг от друга. — Прим. пер.

4

Sures, Mary Ann. Metaphysics in Marble. The Objectivist, February–March 1969.

5

Имеется в виду роман «Источник». — Прим. пер.

6

Популярный певческий и актерский дуэт 1930–1940-х гг. — Прим. пер.

7

Helmholtz, Hermann von. Die Lehre von den Tonempfi ndungen als physiologische Grundlage für die Theorie der Musik. 3-e Ausg. Braunschweig, 1870. SS. 578–9. (Гельмгольц, Герман Людвиг Фердинанд. Учение о слуховых ощущениях как физиологическая основа для теории музыки. СПб., 1875.)

8

Helmholtz, Hermann von. Die Lehre von den Tonempfi ndungen. S. 473.

9

Ставшая поговоркой цитата из «Гамлета» (конец 2-го акта): The play’s the thing (wherein I’ll catch the conscience of the King), дословно: «Пьеса — та самая вещь (где я поймаю совесть короля)». — Прим. пер.

10

Перевод Д.В. Костыгина. См.: Рэнд А. Источник: В 2 кн. — 2-е изд. — Кн. 1. — М.: Альпина Паблишерз, 2010. — С. 31–32.

11

Сериал «Сумеречная зона» выходил на канале CBS в 1959–1964 гг. Эпизод, который пересказывает автор, назывался «Глаз наблюдателя» (The Eye of the Beholder). Он был показан осенью 1960 г. и повторен летом 1962-го под названием «Частный мир тьмы» (The Private World Of Darkness). Сценарист Род Серлинг, режиссер Дуглас Хейс. — Прим. ред.

12

The New York Times, November 6, 1964.

13

TV Guide, May 9, 1964.

14

The New York Times, December 13, 1964.

15

Рэнд А. Атлант расправил плечи: В 3 ч. / Пер. Д. Вознякевича. — 6-е изд. — М.: Альпина Паблишерз, 2011. — Ч. III. — С. 405.

16

Персонаж американской массовой культуры, отважный летчик, попавший из девятнадцатого века в далекое будущее. Впервые появился в 1929 г. в фантастических комиксах Филипа Франсиса Нолана (1888–1940) и популярен до сих пор. — Прим. пер.

17

Оригинал воспроизведен по тексту: Introduction by Ayn Rand to Ninety-Three by Victor Hugo, translated by Lowell Bair. Copyright © 1962 by Bantam Books, Inc. All rights reserved.

18

Рэнд А. Источник: В 2 кн. / Пер. Д.В. Костыгина. — 2-е изд. — Кн. 1. — М: Альпина Паблишерз, 2010. — С. 376.

19

Рэнд А. Атлант расправил плечи / Пер. Д. Вознякевича. — М.: Альпина Паблишерз, 2011. — Ч. III. — С. 366.

20

Рэнд А. Источник / Пер. Д.В. Костыгина. — 2-е изд. — Кн. 2. — М: Альпина Паблишерз, 2010. — С. 138.

21

Рэнд А. Источник / Пер. Д.В. Костыгина. — 2-е изд. — Кн. 1. — М: Альпина Паблишерз, 2010. — С. 409.

22

Магазин всевозможных мелочей, где любой товар стоил пять или десять центов. — Прим. пер.

Content

Рэнд Айн Романтический манифест

Романтический манифест

Введение

1. Психоэпистемология искусства

2. Философия и ощущение жизни

3. Искусство и ощущение жизни

4. Искусство и познание

5. Основные принципы литературы

6. Что такое романтизм?

7. Эстетический вакуум нашего времени

8. Контрабандная романтика

9. Искусство и нравственное предательство

10. Предисловие к роману «Девяносто третий год»

11. Для чего я пишу

12. Проще простого. Рассказ

Предметный указатель

Примечания