Владимир Евгеньев, Дарья Кузнецова

Огни святого Эльма

Пролог

Высокий атлетически сложенный мужчина лет сорока — сорока пяти ехал по горному серпантину в турецкий город Мармарис на арендованном джипе Гранд Чероки. У этого человека были правильные черты лица, светлые довольно густые коротко подстриженные волосы. Кожа сильно загорелого лица и рук была слишком обветренной и неухоженной, что бросалось в глаза в сочетании с явно очень дорогим белым костюмом из чистого хлопка, тонкой бежевой шелковой рубашкой, часами Ролек-с, и огромным золотым перстнем. Какие-то ужасные страдания оставили след в его душе. Что было понятно по глазам, в которых была глубочайшая скорбь подобная острым огромным камням на дне горного ущелья.

День обещал быть знойным и уже сейчас ранним утром, казалось, что высохшие каменистые горы скоро расплавятся от палящего солнца. Стоял июль, в Турции в это время года не бывает дождей, и страна принимает в свои жаркие объятия множество измученных трудовыми буднями туристов. Чтобы отогреть их горячим солнцем, ласковым морем и взволновать черными глазами местных девушек и молодых людей с взрывоопасной смесью южного веселого жизнелюбия и древней мудрой печали востока.

Суровое лицо пассажира джипа, прорезанное глубокими морщинами, хранило невозмутимое выражение. За рулем был водитель, а путешественник смотрел в окно на безбрежную лазурную гладь морской воды далеко внизу с одной стороны дороги, и черные каменистые громады гор с другой и, казалось, ничего не видел. Он напряженно думал.

«Неужели скоро все закончится, и я встречусь с ними, с семьей Растратиных? Даже не верится, что, наконец, закончатся годы мучительных поисков, тоски и безысходности, и я смогу сделать то, о чем так долго мечтал. Мне нужно увидеть их как можно скорее, ради этого я жил до сих пор. Эта девушка-хакер сказала по телефону, что нашла их, не понимаю, как можно найти кого-то, сидя на диване и ковыряясь в новомодных технических приспособлениях. Я столько времени не мог жить нормально, наказание было слишком суровым, мир неузнаваемо изменился, и я в нем многого не понимаю, — он тяжело вздохнул. — Я сам никогда бы их не нашел. Мне повезло, что Дирк сделал это за меня. Когда-то он был моей правой рукой, беспринципный негодяй, который давно мне не подчиняется, у него собственный бизнес. Дирка разыскивает Интерпол, мы всегда ненавидели друг друга. Почему же он согласился помочь? Может, преследует тайную цель? Но какую? Нет, сейчас я не буду об этом думать, не хочу ничем омрачить момент, о котором я мечтал столько лет».

Энн сидела за монитором ноутбука. Высокая девушка в широкой белой футболке без рисунка, узких коротких облегающих джинсовых шортах и пляжных тапках-вьетнамках. У нее была красивая фигура, только, пожалуй, она была слишком худа. В ней явно текла кровь европейцев и африканцев, у Энн были типичные для южных народов крупные черты лица, выпуклые карие глаза, смуглая, но не совсем темная кожа, пепельно-черные волосы. Знающий человек понял бы, что она квартеронка. Ее прекрасную внешность портил некрасивый шрам через всю щеку.

Энн сидела в маленькой комнате, по совместительству своем офисе, обставленной простой мебелью. Около окна стоял стандартный компьютерный стул и стол, сбоку от стола черное кожаное кресло, видимо, самый дорогой предмет в комнате. У стены была откидная кровать, встроенный шкаф, полка с несколькими книгами. На другой стене рядом с окном висели два бессмертных творения художников-абстракционистов, на одном приглядевшись можно было увидеть очертания женской фигуры, а на другом капли дождя. И еще большая фотография серьезного белого молодого мужчины в деловом костюме на фоне Темзы и башни Биг Бен. Он стоял, облокотившись на перила Вестминстерского моста, и щурился от солнца. Энн посмотрела на фотографию и погрустнела.

«Гарри, Гарри, когда ты, наконец, приедешь сюда, где тебя ждет горячее море, горячее солнце и самая горячая девушка на свете? Очень надеюсь, что ты не ищешь утешения в объятиях какой-нибудь богатой дурочки. Скорее заканчивай свою гребаную стажировку и приезжай! Твоя семья против наших отношений, но когда тебя это останавливало? Ты же знаешь, что скоро я сделаю операцию, и моя внешность будет идеальна.

Наконец-то, заказ выполнен и можно немного расслабиться. Сколько времени я потратила на поиски этих русских туристов со странной фамилией Растратины, сколько сайтов туроператов и отелей пришлось просмотреть, сколько паролей взломать. Нет, я определенно компьютерный гений! Почему-то считается, что лучшие хакеры парни, какая глупость! Но зачем заказчику нужно было обязательно найти семью Растратиных из России? — гадала она. — Может быть, ищет пропавшую возлюбленную? Тогда причина в бешеной страсти или похищенных ею документах и драгоценностях. Звучит не очень убедительно. Скорее всего, тут дело в деньгах. Ничего личного, просто бизнес. И для меня и для того, кто поручил мне это задание. Я надеюсь, что заказчик не наемный убийца, тогда кто же он? Впрочем, мне все равно. Если бы не я, он нанял бы другого специалиста и все равно выяснил бы их местонахождение. Может быть, здесь замешана русская мафия, про которую рассказывают страшные вещи?»

Энн в задумчивости курила. «Я чувствую, за этим кроется либо преступление, либо какая-то страшная тайна. Но я тут ни при чем, это просто моя работа, ничем не хуже любой другой, она позволила мне снять эту однокомнатную симпатичную квартирку со встроенной кухонной мебелью и видом на бассейн. Скоро я накоплю на операцию, ненавистный шрам удастся полностью ликвидировать». Энн вспомнила свое детство в бедной квартирке в Брикстоне, в этом районе основная жизнь начиналась с приходом ночи, но на улицах и днем было небезопасно. В голове Энн мелькнули образы ее странных родителей, которые, будто так и не выйдя из подросткового возраста, ночи напролет проводили в клубах, курили марихуану, промышляли мелким криминалом. Компьютер с детства был для нее лучшим другом и советчиком, и теперь он давал все, работу, развлечения, ответы на любые вопросы.

«Хорошо, что я выучилась, смогла уехать из этой чопорной лицемерной Великобритании, которую я ненавижу. Как я счастлива, что поселилась в жаркой Турции, терпеть не могу лондонский дождь, долбанная старая добрая Англия». Она вспомнила очень некрасиво завершившуюся романтическую встречу с немолодым английским графом в его родовом поместье. И то, как на нее напали четверо арабов, с детства озлобленных на нищую жизнь, бесстрашных, грубых, как изголодавшиеся псы, отморозков. Да, те ребята были лондонцами, великий город принимал их, но ничего не давал взамен. После того случая у Энн остался шрам на лице, ненависть, злоба и кошмарные воспоминания.

«Но это все ерунда, скоро я накоплю денег, и жизнь кардинально изменится, — Энн со злостью швырнула потушенную сигарету в окно. — Если я буду такими темпами зарабатывать, через какое-то время после операции я смогу купить собственную квартиру на второй линии ближе к морю. И даже если Гарри не захочет быть со мной, я найду другого хорошего парня. Но проблема в том, что кроме Гарри мне никто не нужен, — она нахмурилась, достала тонкую сигарету с ментолом и снова закурила. — Пока у меня есть только работа! Я ее люблю, пусть она и не совсем законна! Говорят, что работа должна приносить удовлетворение, прежде всего, моральное и финансовое, впрочем, можно и еще какое-нибудь, — Энн криво улыбнулась, — но служебные романы редко хорошо заканчиваются. Интересно, по статистике большая часть людей ходит на работу не только ради зарплаты. Тогда ради чего? Ради общения. Дурацкого общения с себе подобными офисными рабами, дешевый примитивный флирт с коллегами и начальниками. Они видят от своей работы пользу. Какую пользу? Приносить богатым людям еще больше денег? Они просто стадо, которым управляют из-за кулис мировые финансовые магнаты, а я тружусь сама на себя.

Но для чего же заказчику нужны эти Растратины, которых я искала столько времени?»

Энн быстро в несколько затяжек докурила сигарету, машинально достала нервным движением пальцев новую, тут же отодвинула ее и открыла банку пива хайнекен. «Чем занимается этот заказчик, человек, который может платить такие деньги за информацию?» — думала она, без удовольствия делая большие глотки, чтобы как можно скорее погрузиться в сладкий туман опьянения. Некий остроумный обладатель приятного баритона звонил ей каждое воскресенье по поводу этого задания. Энн сначала нашла Растратиных в базе данных жителей Санкт-Петербурга, затем заказчик самостоятельно, скорее всего, нанимая детектива или хакера из России, выяснил, что они уедут в отпуск в Тупцию. Потом она искала конфиденциальную информацию на сайтах туроператоров и отелей, что было очень непросто. Человек, давший это задание, хотел встретиться с Растратиными именно, когда они приедут на море, странно, в высшей степени странно.

И тут раздался звонок в дверь, Энн невольно вздрогнула. Делая свое дело, она все-таки нарушает закон. И мало ли что может случится? Можно, конечно, продиктовать информацию по телефону, но тогда гарантии получения оплаты сомнительны. Нет, только так, деньги в обмен на сведения. Она быстро спрятала пиво на кухне, посмотрела в глазок и открыла дверь. На пороге стоял, нахмурившись, высокий мужчина с аристократичной внешностью, в черных сандалиях, и белоснежном хлопковом костюме. Обветренное привлекательное мужественное лицо, такое впечатление, что он проводит все время на открытом воздухе. Наверно, живет на вилле на берегу моря.

— Здравствуйте! Проходите, садитесь, — сказала Энн, знаком приглашая его сесть в черное кожаное кресло у окна.

— Доброе утро, вы их нашли? Где они? — спросил мужчина низким хриплым голосом, усаживаясь в кресло. Было заметно, что он очень волнуется и поэтому нервно теребит большой золотой перстень на пальце.

— Они в отеле Аллин, сейчас я вам распечатаю листок, но сначала жду от вас оплату, добыть сведения было очень непросто, — Энн нервничала, как всегда общаясь с заказчиками, которые часто были связаны с криминалом.

— Сколько я вам должен?

— Я же говорила с вами по телефону.

— Не со мной, с моим помощником. Он вытащил из барсетки большую пачку стодолларовых купюр и положил на стол. Энн удивленно подняла брови и, молча, отсчитала заранее обговоренную сумму.

Затем распечатала план отеля.

— Спасибо большое. Ошибки быть не может, это точно они? Вы не представляете, чего мне будут стоить ложные сведения, — руки мужчины слегка дрожали, — я искал их столько времени, для меня нет ничего важнее этой встречи.

Он как-то нескладно сидел в кресле, наклонившись вперед и опираясь локтями на колени.

— Ошибка абсолютно исключена.

Энн повернулась на вращающемся стуле, теперь ее смуглые стройные ноги в шлепанцах были напротив его ног в закрытых кожаных сандалиях. Волнение заказчика невольно передалось ей.

— Зачем они вам нужны? Скажите мне. Этого не узнает никто, — почти прошептала она.

Он не ответил, а только внимательно посмотрел на нее. Их взгляды встретились, в глазах мужчины была такая боль, что Энн стало не по себе. Он, молча, встал. Она почему-то тоже. Несколько секунд они продолжали смотреть друг на друга. Потом мужчина вдруг обнял ее и прижал к себе. Их губы слились. Энн неожиданно для самой себя ответила на его сильный и нежный поцелуй. В тот момент она забыла обо всех пережитых несчастьях, и даже о Гарри. Голова закружилась. Его руки скользнули по ее спине. Энн почувствовала, что ей становится жарко и крепко обняла его. Но заказчик неожиданно отпрянул от нее.

— Девочка, милая, я не могу, не должен, я их столько искал, мне надо спешить. Спасибо вам огромное. Он быстро вышел.

Энн остановилось у входной двери в недоумении. И вдруг почувствовала, как она бесконечно одинока, без родных и друзей в чужой стране, несчастная «цветная» женщина с изуродованным лицом. Еще Энн подумала, что Гарри, скорее всего, никогда не приедет и расплакалась.

Тут дверь, которую она не успела запереть, отворилась. На пороге опять стоял заказчик.

— Я знаю, о чем ты сейчас думала, какое дерьмо эта жизнь. Да, ты права, черт возьми, — сказал он, обняв ее за плечи. — Я не могу остаться, я совершал страшные преступления и приношу всем несчастье. Но догадываюсь, чем можно тебя утешить. У меня есть два одинаковых кольца, второе я обещал отдать, а это пусть будет у тебя. Носи его на здоровье или продай и купи домик побольше, — мужчина слегка улыбнулся и протянул ей золотое кольцо с большим сверкающим бриллиантом, — я обязательно вернусь, если смогу.

Конец пролога

Глава 1

Первая любовь

Это был третий день их отпуска в Турции. Окна отеля Аллин, который располагался вдали от городской суеты, недалеко от тихой деревни, выходили на море и огромный сад из пальм, кипарисов и других экзотических растений. Аллин считался пятизвёздочным, но, по сути, был четырёхзвёздочным, пятую звезду ему присвоили недавно, сотрудники отеля очень старались произвести хорошее впечатление и соответствовать новому статусу. Здесь отдыхала семья Растратиных, родители, Светлана и Виктор, и их дети, София и Данила.

Всё-таки это был отель среднего уровня, как говорила Света с легкой грустью в голосе, потому что он был достаточно далеко от моря, и приходилось ехать на пляж на маршрутке, как её называл Данила. Конечно, это была не маршрутка, а специальный микроавтобус от отеля, оснащенный кондиционером. Машину вёл турок, и каждый раз ставил для туристов запись с турецкими народными песнями. Они очень нравились Светлане. Она говорила, что народная музыка неповторимым образом выражает национальный характер. У семьи было два уютных двухместных номера с видом на море.

Соня, очень привлекательная девушка семнадцати лет, стройная с большой грудью в топике и короткой юбке, с волосами, покрашенными в цвет вороново крыло, и перманентным макияжем, стояла в углу комнаты около зеркала и красила ресницы. У Софии было красивое грустное лицо с тонкими правильными чертами и большие выразительные синие глаза. Невозможно было не обратить на нее внимания. Хотелось разгадать, какая печаль тревожит это прекрасное юное создание.

Соня еще в четырнадцать лет пришла к выводу, что почти вся жизнь состоит из страданий. И только одно делает людей счастливыми, любовь, которая выше всех правил и условностей. Но все-таки это должно быть именно настоящее чувство, а не инстинкт, и для того, чтобы их отличить, человеку даны разум и сердце. Она читала многих философов и решила, что наш мир мудро устроен, даже если порой кажется иначе. И мы должны принять его таким, какой он есть. Это крайне тяжело, но необходимо, прежде всего, для нас самих.

Когда Соня еще училась в школе, она очень хотела стать известной певицей, но понимала, что такая карьера может не получиться и тогда придется смириться с поражением, как бы ни было больно, и жить дальше в гармонии с миром и с собой. В тринадцать лет она ощутила крайнюю неловкость, когда поняла, что ребята воспринимают ее, прежде всего, как красивую девчонку, а уже потом как человека с целями, идеалами и философским складом ума, прекрасно рассуждающего о политике и искусстве. Но такова жизнь. В мире так много грусти и несовершенства, наверно, его таким и задумал высший разум, это тоже часть гармонии.

Когда Соне было пятнадцать лет, произошло то, что сильно изменило ее жизнь. Об этом событии осталось тяжелое, болезненное воспоминание, связанное с чувством вины. Оно жило как фон в ее сознании. София уже знала, что такое страдание, разлука и любовь.

Чтобы Соня ни делала и о чем бы ни говорила, она в глубине души всегда помнила своего первого молодого человека. Последний раз они встречались два года назад. Но у нее до сих пор стояло перед глазами его лицо. Отчаянное, дерзкое и странно беззащитное с угловатыми чертами. Голубые какие-то слегка выцветшие глаза, кепка, повернутая назад. Улыбка с выражением самодовольства, за которой пряталась неуверенность. Модные рваные джинсы, кожаная куртка. У них была только одна встреча, которую Соня запомнила на всю жизнь.

В их дворе на лавочке под огромными тополями каждый вечер собиралась компания ребят и девчонок. Они пили пиво, курили, громко разговаривали и смеялись. Соне было интересно, чем они живут, какие темы обсуждают. Когда она смотрела на них, у нее возникала легкая грусть и тоска по неизведанному свободному образу жизни. Больше всех Софии нравился один парень, небрежно одетый блондин лет шестнадцати. Ей казалось, что он все делает очень красиво, смеется, шутит, даже стряхивает пепел с сигареты. Он несколько раз замечал Соню на балконе, один раз даже подмигнул и помахал рукой. Соне было очень больно, когда она увидела, как он целуется с худенькой рыжей девчонкой с распущенными волосами в обтягивающих джинсах.

В тот день Данила сломал ногу, ему предстояла очень серьезная срочная операция, и родители дежурили в больнице. София решила выпить пива и сидела с бутылкой на скамейке во дворе. Просто было как-то грустно, в школе много неприятностей, она поссорилась с подругой, а дома одной одиноко и тоскливо.

Вдруг Соня увидела, что к ней идет тот блондин, на которого она столько раз смотрела с балкона, делая уроки. Сердце бешено заколотилось.

Молодой человек улыбнулся и сказал:

— Привет! Пьешь одна?

У Сони перехватило дыхание. Она не знала, что ответить и неловко пожала плечами.

— Я видел, как ты смотрела на нас с балкона. Родители гулять не выпускают?

— Да нет, я сама не хочу.

— Да? Молодец, — он посмотрел на нее внимательно и насмешливо, и София почувствовала, как покраснела.

— Давай знакомиться, я Денис, — он стряхнул пепел с сигареты и глубоко затянулся.

— Соня, — ее голос чуть дрожал.

Денис достал из кармана маленькую бутылку водки.

— Вот, попробуй, это вкуснее пива, выпей прямо из горлышка, знаешь какой кайф.

— Почему ты думаешь, что я никогда не пила ничего крепче пива? — усмехнулась Соня, преодолела неловкость и посмотрела ему прямо в глаза. Она увидела в его дерзком взгляде заинтересованное внимание и глубоко спрятанную трепетную нежность. Соне показалось, что ее сердце тает как воск от внезапной радости, и она сделала большой глоток. У нее закружилась голова, а потом новый знакомый неожиданно крепко обнял ее за плечи и стал целовать в губы.

— Давай пойдем к тебе, у тебя есть кто-нибудь дома? — шепнул Денис и нежно провел рукой по Сониному лицу и волосам. Она почувствовала неизведанный прежде восторг где-то в самой глубине своего существа, в мельчайших сосудах трепещущего сердца. И от этого хотелось обнять весь мир.

— Пойдем, никого нет, — тихо ответила Соня.

Ей уже не хотелась терять прекрасное волнующее чувство единения, которое возникло во время поцелуя. Соня шла рядом с Денисом, он обнимал ее за плечи, и она была совершенно счастлива.

Ее сердце до сих пор сладко и болезненно сжималось, когда София вспоминала их встречу на узкой кровати в детской комнате с мягкими игрушками и фотографиями артистов. Как прекрасно и стыдно было отдаваться любимому малознакомому мальчику. Гнетущее одиночество и непонятная растерянность, часто мучившие ее, исчезли. Она чувствовала, что теперь не одна на белом свете. Соня даже забыла спросить, сколько ему лет. Алкоголь почти убрал боль, страх и неловкость. Осталось глубокое пронзительное чувство сопричастности, томительное наслаждение с привкусом горечи и легкая грусть. Потом Денис ушел.

На следующий день ей было очень плохо, ужасно болела голова, София боялась, что заразилась чем-нибудь и очень жалела о том, что произошло. Она не пошла в школу и бродила по микрорайону, взволнованная и растерянная, в поисках Дениса, но нигде не находила его. Наконец, Соня пришла домой, очень усталая и несчастная, с твердым решением, во что бы то ни стало найти своего возлюбленного. Она надеялась, что встреча с ним принесет радость и успокоение и при этой мысли поднималось настроение, но затем ее снова охватывала печаль и неуверенность. Это было подобно кратковременному дождю в теплый летний день, после которого быстро высыхает земля и снова печет жаркое солнце. Непонятно отчего Соню мучила сильная тревога, она не могла ни на чем сосредоточиться, и руки слегка дрожали. Она весь вечер смотрела с балкона в окно и ждала, пока появится та компания.

Наконец, ребята заняли свою любимую скамейку. И София увидела Дениса, он снова целовался с той самой худенькой девчонкой. Неужели для ее любимого ничего не значит то, что произошло между ним и Соней?

Потянулись тоскливые одинокие дни. Соня не представляла себе жизни без Дениса, похудела, осунулась. Но была слишком горда, чтобы самой заговорить с ним. Сколько раз она представляла себе, что Денис подойдет к ней, попросит прощенья, предложит встречаться, но этого не происходило. И Соне становилось все тяжелее на душе.

А через месяц она поняла, что ждет ребенка. София почему-то совершенно не думала о том, что такое может произойти. Она была испугана, растеряна и совершенно потеряла почву под ногами. Соня решила все-таки сообщить о беременности Денису. Были теплые белые ночи, и молодежь сидела во дворе допоздна. Она вышла из дома. Несколько парней и две девушки сидели с ногами на той самой скамейке, остальные стояли напротив них, пили пиво из литровых бутылок и курили. Среди них был Денис. Высокий бритый наголо парень в кожаной куртке что-то рассказывал, и все громко смеялись.

София понимала, что сейчас говорить с Денисом неудобно, но она должна была сказать ему о том, что ждет ребенка. Эта новость так измучила Соню, что у нее не было никаких душевных сил ждать подходящего момента, она была на грани истерики. Софии врезалось в память, как, волнуясь, она подошла к компании, чувствуя себя крайне неловко. Ребята удивленно посмотрели на нее, все замолчали.

— Денис, можно тебя? — спросила Соня напряженным, чуть дрожащим голосом.

— Нет, его нельзя, — ответила уверенно и насмешливо девушка, которая стояла рядом с Сониным возлюбленным. Все засмеялись. Денис молчал и, иронически улыбаясь, смотрел на Софию.

Девчонка обняла его за плечо, провела рукой по спине Дениса и положила ладонь в задний карман его джинсов. Соня узнала ее, это была та самая девушка, с которой ее возлюбленный целовался. Они казались Соне очень красивой парой, Денис, мужественный загорелый высокий с развитой мускулатурой в широких джинсах и футболке с портретом Че Гевары и его подруга, худенькая с ярко накрашенным красивым лицом, распущенными густыми рыжими волосами, в обтягивающих коротких шортах и облегающем топике на бретельках.

Девчонка хотя и почувствовала острый укол ревности к Соне, но это не могло сильно испортить ей настроение. Подруга Дениса ощущала свою красоту и сексуальность и была очень довольна тем, что у нее такой отличный парень. Еще ее радовало то, что погода отличная и ночью они пойдут в клуб развлекаться и вообще впереди много прекрасного и неизведанного. Девушка слегка хмурила брови, чтобы выражение лица было озабоченным и взрослым.

У Сони будто что-то оборвалось внутри, закружилась голова и все поплыло перед глазами, тополиный пух, сталинские пятиэтажки, детская площадка, облака. «Все кончено, наша встреча была ошибкой», — подумала она, злясь на себя, на всех этих ребят, на свое дурацкое положение и даже на своего неродившегося ребенка.

— Дураки вы все, — крикнула Соня и побежала прочь.

Она была расстроена и рыдала, как никогда в жизни. К ней в комнату зашла мама, долго расспрашивала дочь, и та ей все рассказала. Они вместе приняли решение, что Соне надо сделать аборт. До операции София как-то совсем не думала о ребенке, а только о Денисе, который так обидел ее. Она, конечно, не сможет жить с этим дворовым мальчишкой, его ребенок сейчас ей не нужен, у нее еще обязательно будут дети и хорошая семья.

После операции на душе было отвратительное состояние. Соня думала: «Возможно, я приняла слишком поспешное решение. Ведь я не сообщила Денису, он даже не знал о ребенке, а если бы узнал, то все, вероятно, было бы по-другому. Его любовь с той девчонкой просто временное увлечение, он бы расстался с ней. Мы познакомились бы ближе, полюбили друг друга и были бы счастливы». София страшно истерически рыдала, представляя себе, как они с Денисом гуляют по парку с коляской, смеются, спят в одной постели.

А потом она увидела в метро листовку «Аборт это убийство». Соня всегда была впечатлительным доверчивым человеком, она вышла из метро в слезах. «Да, почему я раньше об этом не думала. Это же был ребенок, новая жизнь. Он мог бы пойти в школу, узнать счастье и любовь, увидеть море и рассвет. И ничего этого не будет. Я убийца».

И напрасно мама говорила Соне, что это только расстроенные нервы, она, Света, сама делала несколько абортов. И нисколько не переживает. На ранних сроках беременности просто удаляется комплекс клеток. Соня впала в депрессию, она с трудом заставляла себя учиться, забросила идею стать певицей и почти ни с кем не общалась. Все, люди, фильмы, книги через болезненные ассоциации приводили ее к мыслям о Денисе и аборте. Боль, горькое сожаление, злость и обида на него и на саму себя поселились в ее сердце и лишали всяких душевных сил. Желание жить исчезло. Она просто существовала по привычке. София стала принимать снотворные и успокоительные и помногу спать. Она жалела, что нельзя все время проводить во сне, отключившись от реального мира. Соня постоянно говорила о том, как она виновата, находя болезненное удовольствие, в том, чтобы причинять себе душевные страдания.

Ей даже пришлось пить антидепрессанты. Потом, когда София поступила на первый курс экономического института, познакомилась с новыми друзьями, стала усиленно заниматься, она несколько оживилась. Но после расставания с Денисом у нее не было близких встреч с парнями, Соня почему-то испытывала к интимным отношениям какое-то отвращение.

Сердечная боль все время была с ней, весь мир стал казаться серым чужим и неприветливым, прежней беззаботной радости жизни уже не было.

Глава 2

Появление таинственного незнакомца

Вдруг межкомнатная дверь открылась, и вошли Сонины родители.

— Ну, сколько можно! Мы что приехали сюда спать? Ведь договоривались уехать на пляж в девять часов. Завтрак в отеле скоро закончится. Ну, что это такое? Я тебя не понимаю, — папа явно сердился. Соня поморщилась и продолжила краситься.

Ее отца звали Виктор. Это был не очень высокий человек лет сорока среднего роста, крепкого телосложения, с глубокопосаженными глазами. У него были не совсем правильные черты лица, несколько широковатый нос, широкие губы. В принципе он казался симпатичным. Но вряд ли про него можно было сказать «красавчик», скорее — «настоящий мужчина».

В его внешности, наверное, не было какой-то утончённости, но этот человек все-таки не казался совсем простым. Сразу запоминался его умный, но немного раздраженный и вопросительный взгляд. Он был много чем недоволен в жизни. У него был небольшой строительный бизнес, и ему не нравилось то, что дела идут хуже, чем у конкурентов вообще и у его бывшего друга Василия в частности. Последний когда-то его подставил, а теперь разбогател и владел сетью автозаправок и кофеен и к тому же продолжал заниматься строительным бизнесом. Виктор всегда мечтал о большем. Он был «недостаточно интеллигентным» для Светы, как говорили ее родители, «из неблагополучной семьи», прибавляла мама.

Да, его родители давно выпивали, и в подростковом возрасте он все время проводил на улице. Когда то Виктор был одним из главных хулиганов двора и даже со Светой познакомился благодаря этому. Он защитил её, когда она поздно вечером возвращалась одна, и на неё напали пьяные парни, кстати, из его же компании, и с тех пор Виктор и Света не расставались. Она до сих пор помнит, как он подрался с теми тремя приблатненными парнями в наколках, так для вида, скорее приказал им отстать от девушки и стал успокаивать её, испуганную, плачущую.

Виктор обнимал её, юную и стройную, а вокруг был Питерский вечер, и в их двор-колодец светили с неба огромные звезды. И у них была еще почти ничем не омраченная молодость, захватывающая дух чудесная неизвестность впереди, и непонятно откуда взявшееся прекрасное чувство взаимной щемящей нежности и счастья. Потом он пригласил Свету в кино на ночной сеанс, и она неожиданно согласилась. Через год после этого они поженились.

Потом в девяностых он пробовал заниматься разными видами бизнеса даже чем-то незаконным, попал в неприятную историю, разорился. Но после дефолта сумел, наконец, поставить на ноги свой небольшой строительный бизнес, который все-таки приносил относительно стабильный доход, пока не начался кризис. Виктор строил деревянные дома и коттеджи, в основном ставил срубы, а дальнейшей работой занималась другая фирма-партнер.

Ему часто бывало грустно. Он очень переживал за свою любимую дочь Соню, но не только это было причиной неясной мучительной тоски. Все как-то незаметно поменялось, молодость прошла и уже не о чем мечтать. Вроде бы все есть, и вроде бы ничего нет. Есть квартира, дети, бизнес, но все-таки нет ощущения успеха, того, что жизнь состоялась. И дело тут не только в материальном. А в чем именно Виктор не мог точно сказать. Он думал, что вот он что-то сделает, решит какие-то жизненные задачи и придет удовлетворение и покой, но этого не было. В этой печали было все: и уходящая молодость, и неудовлетворенные амбиции, и вечная непонятная грусть, которая приходит к каждому человеку на земле.

Сейчас он стоял в шортах чуть ниже колена, шлёпанцах, футболке с изображением пальм и широкой ковбойской шляпе. Света, его жена и мать Сони, которая вошла следом за Виктором и встала рядом с ним, невольно залюбовалась на секунду, «ему так идёт эта ковбойка». Света, утончённая, интеллигентная до мозга костей, её родители до сих пор преподавали в университете. Умница, очень ухоженная, стильная женщина, миниатюрная стройная брюнетка, она все-таки не была красавицей и знала это. Но ее худенькое живое лицо с тонкими неправильными чертами оставляло приятное впечатление. «Красота женщины — это ее стиль», — иногда говорила она. Света очень следила за собой, посещала фитнес, у неё всегда всё было в тон — туфли, сумка, макияж. Она говорила, что можно экономить на чем угодно, но не на стиле. Светлана прекрасно умела быть привлекательной, но не вульгарной, остроумной, но не пошлой, умницей, но не занудой, и учила этому Соню. Отчасти Света сосредотачивалась на всех этих внешних моментах, так как это помогало чувствовать себя на все сто и не концентрироваться на том, что такая умная женщина как она могла бы жить другой жизнью, более яркой и творческой.

Даже здесь в отеле она никогда не выходила, не уложив волосы, не сделав макияж. Света работала переводчиком в крупной компании. Их фирма проводила некоторые незаконные операции, и Светлана была в курсе теневых сделок с иностранными бизнесменами. Она закончила филфак в университете, прекрасно владела французским, английским. Её любимым писателем был Кафка, которого Виктор на дух не переносил. Старший Растратин не очень любил читать, у него даже не было высшего образования. Он говорил, что в бизнесе это не главное, и в девяностые годы ему было, конечно, не до учебы. А Света окончила институт с красным дипломом, неплохо зарабатывала, много читала, посещала выставки, следила за книжными новинками, всегда пополняла интеллектуальный багаж. Так же она воспитывала детей. Она умела их ненавязчиво контролировать и старалась сохранять с ними доверительные отношения. Соня окончила художественную школу, гимназию и сейчас поступила на экономический факультет. Данила посещал курсы айкидо, репетитора по английскому и дополнительные занятия по информатике. Виктор считал, что можно обойтись без всех этих занятий, но старался не ссориться со Светой и хотел доказать ей, что он может обеспечить все, что она пожелает, хотя это было не совсем так.

Свету очень расстроило происшедшее с Соней. Но все же она считала, что у девочки просто сильный стресс, ничего непоправимого не произошло, и надо помочь ей отвлечься. Светлана любила Виктора, но она очень устала от однообразных забот по дому и с детьми, от вечной необходимости соответствовать образу, созданному ею самой, который она не могла довести до идеала в силу ограниченности их бюджета. Иногда Света представляла себя вместе с другим абстрактным человеком, неординарной талантливой личностью, тогда все было бы по-другому, и она могла бы стать не просто переводчиком. И ей становилось грустно. «Мне уже не так мало лет, жизнь идет по накатанной дорожке и вряд ли изменится. Но я могу сама открывать для себя новые горизонты, узнавать новое, обогащать свой внутренний духовный мир. Я считаю, что сознание определяет бытие, а не наоборот. И некоторые религиозные и философские системы говорят о том, что за внутренними духовными переменами следуют внешние, но в моей жизни этот закон не работает», — подобные мысли иногда посещали Светлану, когда она заваривала на восьмиметровой кухне свой любимый двойной эспрессо. И крепкий кофе мистическим образом помогал избавиться от печальных размышлений. Но иногда такие мысли переходили в злую раздражительность.

Следом за родителями в комнату вбежал Сонин брат Данила, протиснулся между ними и достал из шкафа футбольный мяч.

Это был крепенький не очень высокий мальчик лет двенадцати с темными волосами, серыми глазами и крупными чертами лица, очень живой и симпатичный, в шортах Адидас до колена. У Данилы пока не было цели в жизни, но были идеалы. Так как в список достоинств его образца для подражания абстрактного «крутого парня», несомненно, входила физическая сила, он по своей инициативе, помимо тех занятий, которые рекомендовала мама, записался еще на бокс. Он общался с компанией хулиганов на даче, в Репино, уже пробовал пиво и даже не очень умело целовался со своей соседкой по даче. Даня увлекался компьютерными играми, мечтал быть самым сильным среди друзей. Он пользовался авторитетом, его уважали, но одна проблема очень сильно расстраивала его. Данила был влюблён в очень красивую высокую девочку с большими голубыми глазами и волосами до плеч из параллельного класса. Как-то после уроков он заговорил с ней.

— Подожди, Лена. Хочешь сходить со мной в кино?

— Нет, — сказала она, — ты заурядная личность.

— Как это?

— Да так! Ты обычный, понимаешь? Такой, как все. Ты мне не интересен.

Данила очень долго думал, как ему стать необычным. Вот если бы он заработал миллион или, на худой конец, совершил какой-нибудь подвиг, или полетел бы на луну, или придумал бы что-нибудь новое, например, компьютер, который управляется непосредственно сигналами из мозга, тогда он понравился бы Лене. Даня даже скачал в интернете очень длинное стихотворение о любви, написанное неизвестным автором, выдал его за свое и попытался прочитать его как рэп, попросив одного друга подыграть ему на гитаре. Как то он попытался исполнить его для Лены.

— Ха, подумаешь, совершенно бездарно, сразу видно это ты придумал! — скептически произнес предмет его обожания, и стоящие вокруг ребята засмеялись. Негромко, чтобы не обидеть Данилу, которого они уважали, но всё равно было очень обидно и неприятно.

В общем, теперь он мечтал стать незаурядной личностью, но не знал как. Когда он посоветовался с Соней, она сказала: «Какая глупость, детский сад». Это был любимый ответ его сестры.

— Пошли, — сказал Виктор, — сколько можно тянуть время?

— Папа, мама, где мой леопардовый купальник, который я покупала в Пассаже? — спросила Соня.

— Сонечка, затем тебе именно этот купальник? Поплавай в черном, какая разница? — сказала Света.

— Нет, я хочу найти именно этот! — капризно ответила Соня. Ей было наплевать на все купальники на свете. Но из-за отвратительного настроения все раздражало, и нужен был хоть какой-то выход для эмоций.

— Вечно ты всё придумываешь, пошли быстрее, — Данила тоже начал сердиться, — мы с Эдиком сегодня собирались плавать наперегонки, он, наверное, уже на пляже.

Эдик, новый друг Дани, тоже отдыхал в отеле Аллин.

— Нет, я никуда не пойду без леопардового купальника, — проныла Соня.

— Ну, милая, посмотри внимательно во всех сумках, может, найдёшь его, — сказала Света. — Мне как раз ещё нужно сделать укладку.

— Что за ерунда. Я пошёл один. Вы поезжайте потом, — рассердился Виктор. — Как это надоело, каждый раз вас жду по утрам. Мы с Данилой уходим.

— Не порти ребёнку настроение. Подождите нас! — стала тоже раздражаться Света.

К счастью, купальник был найден довольно скоро. Семья отправилась на завтрак. В столовой был шведский стол, довольно хороший, много различных блюд, десерты на любой вкус. Персонал был очень предупредительным, почти все горячие турецкие парни дарили Соне очаровательные улыбки, но она их не замечала. Данилка набрал себе огромное количество различных салатов и большущую тарелку с десертом. Света следила за фигурой, поэтому она съела немного. А у Софии вообще не было аппетита.

Вот, наконец, они прошли по банановой аллее к выходу из отеля и поехали на пляж. У Светы было отличное настроение, ярко светило солнце на огромном синем небе без единого облачка. Турок, который поливал из шланга экзотические цветы, улыбнулся явно ей, а не Соне. Дочь вроде наконец-то стала успокаиваться, у Данилы все нормально, она сама еще молодая и привлекательная, перед отпуском на работе дали хорошую премию. Светлану несколько беспокоило то, что Виктор какой-то хмурый в последнее время, но она успокаивала себя тем, что он заработался и в отпуске у него пройдет депрессия. Скука и мысли о том, что они с мужем уже вряд ли добьются чего-нибудь большего в финансовом и интеллектуальном плане, на фоне яркого турецкого солнца отступили на второй план.

У ее мужа настроение было не очень, с одной стороны, хотелось выпить, а с другой стороны еще только утро и не хотелось ссориться со Светой, которая была категорически против. Кризис плохо повлиял на бизнес, и вообще скучно валяться опять полдня на пляже, у жены с собой куча книг, а ему даже не с кем пообщаться. Только надоедливый толстяк бизнесмен из Ростова-на-Дону, который все время рассказывал о своих многочисленных женщинах, перебивал Виктора и хотел слушать только себя.

Соня тоже грустила. «Почему я все время вспоминаю Дениса и этот злосчастный аборт, даже здесь на отдыхе? Сколько это будет продолжаться? Может быть, я схожу с ума? Ведь нельзя же всю жизнь помнить об одном человеке, который причинил боль. А, может быть, как раз можно? Как все сложно и запутанно на свете. И будет ли еще что-то хорошее в жизни?» Сейчас ее все раздражало, эти пальмы, пляж, экскурсии, все одно и то же, все уже было, ничего нового и интересного.

И только Данилка был совершенно счастлив. Он нашел себе среди отдыхающих ребят друзей, с которыми отлично проводил время, и все проблемы, включая Лену, были почти забыты.

Итак, они приехали на пляж, Даня быстро выскочил из микроавтобуса и побежал к берегу.

— Мама, папа, ребята уже здесь, я ухожу, — крикнул он на бегу.

Они быстро прошли мимо ограды роскошного пятизвёздочного отеля. У Аллина был большой собственный галечный пляж, около входа на который было нечто вроде барной стойки под соломенной крышей. За ней стоял рослый негр в белой футболке и выдавал и напитки и гамбургеры, входившие в программу «все включено». Шезлонги располагались на значительном расстоянии друг от друга. Становилось уже очень жарко, мимо проходили европейцы, турки, негры, даже мусульманки в закрытых купальных костюмах. Когда семья Растратиных расположилась под зонтиком недалеко от берега, Света взяла новое произведение Пауло Коэльо, Виктор закурил, а Соня начала слушать музыку. Пляж был очень красив. С одной стороны открывался вид на Мармарис, который вечером зажигался множеством огней и прекрасными фейерверками. В другой стороне на побережье были роскошные виллы. Слева была бухта, где иностранцы тренировались на своих яхтах, а справа располагался пляж, принадлежавший пятизвездочному отелю, там отдыхали в основном европейцы.

«Кажется все, и спокойные волны древнего средиземного моря, и палящее солнце, и голубое небо, которое вдали будто падает в воду, соединилось здесь, чтобы помочь людям наслаждаться природой и забыть, — думала Света, — но забыть о чем? О прошлом, о трагических ошибках, о проблемах, о боли, о несбывшихся надеждах? Но возможно ли это? И нужно ли? Может быть, задача в том, чтобы научиться жить и радоваться, несмотря на все это? И казаться счастливыми себе и другим? Но зачем?»

— Да, скучновато здесь. Помнишь, как мы ездили в Сочи, когда нам было по девятнадцать? — прервал ее размышления Виктор. — По-моему, очень неплохо провели время.

— Да. Ты там напился и купался в фонтане, — вспомнила Света.

— Хорошее было время.

— Ты тогда не раздражал меня своей кислой физиономией как сейчас, — проворчала жена.

— А ты не считала, что бутылка пива это яд, и не пыталась контролировать каждый мой шаг, — начал сердиться Виктор.

Был период, когда он выпивал, Света приложила много усилий, чтобы справиться с этой проблемой, но и сейчас ее муж иногда срывался.

— Ну, ничего Витя, всё будет нормально. Мы с тобой вместе. Скоро закончим выплачивать ипотеку, и тогда все будет проще, — решила сгладить ситуацию Светлана.

Небольшие волны не мешали спокойному купанию. Но так как не было ветра, казалось еще жарче. Они смотрели на море, яхты вдалеке и огромное синее небо без облачка и думали каждый о своём. Виктор устал от вечной борьбы, конкурентов, проблем. Денег всё равно остаётся не особо много, почему все не так, как ему хотелось бы, может, ему просто не везёт. Соня слушала диск «Европейские хиты» и старалась ни о чем не думать.

И тут Света кое-что вспомнила. «Мы же не намазались кремом от солнечных ожогов! — крикнула она, — Витя, срочно позови Данилу!». Когда, наконец, прибежал Даня, Растратины увидели, что к ним направляется какой-то мужчина. «Явно не русский», — определила Света с первого взгляда. Она по работе много ездила, и по каким-то неуловимым чертам умела определить, где россиянин, а где иностранец. Незнакомец подошел к их зонтику и остановился. Он был высокий, наверно, под метр девяносто, голубоглазый, с коротко аккуратно подстриженными светлыми волосами. Атлетическое телосложение, с виду немного за сорок. Очень загорелое, обветренное жёсткое, но при этом с правильными чертами и утончённым аристократизмом волевое лицо. На Свету, Виктора и Соню иностранец смотрел чрезвычайно дружелюбно и радостно.

Здесь на пляже, куда все приходили в плавках и шлёпанцах, в лучшем случае шортах, немного странно смотрелся так элегантно одетый человек. На нем был легкий белый костюм из чистого хлопка и тонкая шелковая бежевая рубашка. Даже несведущий в моде человек мог понять, что это всё очень дорогие дизайнерские вещи. На ногах очень элегантные закрытые чёрные сандалии. Цепочка, перстень и часы говорили о том, что незнакомец неограничен в средствах. Необыкновенное выражение его глаз поражало, в них читалось глубокое страдание, но, с другой стороны, взгляд был очень умным и проницательным. Казалось, незнакомец видит собеседника насквозь.

— До чего интересный мужчина, — невольно подумала Света. Две девчонки, тоже из России, которые сидели и пили пиво на соседнем лежаке на расстоянии пары метров от Растратиных, поставили бутылки, прекратили свой разговор и смотрели ему вслед. Незнакомец подошёл и произнес на английском языке: «Здравствуйте! Извините, я ищу моих партнёров по бизнесу, их фамилия Стратен, они тоже здесь отдыхают, и я хочу решить с ними кое-какие деловые вопросы». У него был немного хриплый низкий голос. В конце фразы иностранец обаятельно улыбнулся.

— Что он сказал? Переводи мне, что он говорит, — быстро шепнул Виктор Дане.

Соня и Данила прекрасно знали английский язык, Света обучала их с детского сада. Будучи переводчиком, она считала, что иностранные языки пригодятся детям.

— Нет, — сказала Света, — мы — Растратины. Надо же, какое совпадение. Вы точно помните фамилию? Хотя… Какая глупость. Голос Светланы предательски дрожал, ей было как-то неловко с ним разговаривать. Сердце забилось чаще. «Он смотрит на меня, а не на Соню, — подумала она, — Сонечка, конечно, красавица, но еще ребенок, а я даже здесь на пляже выгляжу прекрасно». Виктор нахмурился и начал нервно теребить ворот своей не самой новой футболки, на которой красовалась яркая надпись «Ялта 2006, пивной фестиваль».

— Нет, я точно помню, Стратен. Подождите, сейчас я позвоню.

Тут он открыл складной тонкий серебристый мобильный телефон и что-то пробормотал.

— А, вот пришла смс, они приедут только завтра, — сообщил иностранец и опять улыбнулся, — разрешите представиться, меня зовут Филипп, я отдыхаю вон в том отеле. Он показал на дорогой пятизвёздочный отель, который располагался прямо на побережье.

«Я не могу сказать им правду, тогда они даже не станут со мной разговаривать, и я не успею сделать то, что готовил все эти годы. Нужно показаться им приятным человеком, они не должны ни о чем догадаться», — лихорадочно думал иностранец.

Светлана по-английски представила всех членов семьи. Филипп красиво и непринужденно поцеловал руки у женщин. Виктор слегка скривился, а у Сони перехватило дыхание. Света в ответ подарила иностранцу очаровательную улыбку. Он даже пожал руку Данилке, и последний был доволен. «А что я уже почти взрослый», — подумал он.

— Скучно тут одному, — сказал Филипп и чуть застенчиво улыбнулся. Он смотрел на всех их с большой симпатией, как на самых лучших друзей. — А это ваши дети? — спросил он, с интересом разглядывая Сонечку и Данилу. Света сидела на лежаке и смотрела на незнакомца, Виктор почему-то встал. Даня стоял рядом с ним и переводил, а Соня взглянула на иностранца, отвернулась и зачем-то сделала вид, что продолжает читать книжку.

— Да, наши, — сказала Светлана.

Это казалось странным, но было видно, что Филипп обрадовался, его глаза загорелись, в них появился восторг, который на мгновение полностью вытеснил грусть.

— Наконец — то я вас нашёл.

Света недоумённо посмотрела на Виктора.

— В смысле я нашёл идею, как можно скоротать время, — иностранец старался говорить уверенно. Однако, возникало впечатление, что он либо смущен, либо что-то скрывает. — Я знаю место, где можно отлично посидеть. Тут ужасно скучно одному. В баре нашего отеля есть великолепный коллекционный шотландский виски, мне хотелось бы вас угостить.

Света улыбнулась и что — то быстро ему ответила.

— Даня, что мама сказала? — Виктор напрягся.

— Мы не употребляем спиртные напитки, это наша принципиальная позиция, — перевел его сын.

Старший Растратин разочарованно махнул рукой:

— Давайте понемногу. Скажи, что мы не против выпить чуть-чуть.

Даня перевёл. Иностранец быстро оценивающе посмотрел на отца семейства. Последнему это крайне не понравилось. «Да, видно, нацепил дорогие шмотки, теперь считает, что может на всех смотреть сверху вниз, придурок», — подумал Виктор.

— Нет, давайте не будем. Зачем портить настроение друг другу? Ваша жена возражает. Можно и так прекрасно провести время. Такая отличная погода, — сказал Филипп и обезоруживающе улыбнулся. Виктор не ответил, только ещё больше нахмурился.

Филипп явно был настроен на продолжение беседы. Даже Данила не побежал играть с ребятами, которые ждали его у берега моря, а стал с интересом рассматривать иностранца. «Да, крутой мужик, — подумал Даня, — такие дорогие часы и перстень».

— Вы кем работаете? — спросил Данила.

«Такой человек должен быть кем-нибудь вроде ФСБ-шника. Или нет, он же не русский, наверное, ЦРУ, — Даниле вспомнились картины из фильмов про агентов, секретные службы и спецзадания. — Когда же, наконец, и у меня начнется интересная взрослая жизнь, полная подвигов и приключений?»

Филипп внимательно посмотрел на Данилу. В глазах иностранца светилась какая-то необыкновенная нежность. Это очень насторожило Светлану.

— Я предприниматель, у меня международная компания.

— Чем эта компания занимается? — с интересом спросил Даня.

— Да так, много чем, алмазы, ткани, специи, — Филипп говорил без тени профессиональной гордости, как о чём-то совсем маловажном, будто его работа для него абсолютно ничего не значила.

— Сонечка, что там Данила говорит? Переведи! — сказал Виктор. Соня тоже оторвалась от своей книги и смотрела на Филиппа.

«Непонятно, что ему от нас нужно, мама явно к нему неравнодушна», — подумала София, чувствуя, что ее апатия невольно сменяется любопытством и интересом.

У Светы никогда не случалось любовных историй на стороне, и Виктор это знал. Хотя у нее были разные корпоративы и командировки, он на сто процентов доверял жене, чувствовал, что она не обманывает его. Она не делала секрета из своего романа с аспирантом Никитой, который случился до её встречи с будущим мужем. Но Света пережила с Виктором настоящий полет, страсть, восторг, и рассталась с Никитой.

С этим мальчиком из хорошей семьи, аспирантом филологического факультета, они вместе посетили столько театров, музеев и выставок, и провели столько ночей в отдельной трехкомнатной бабушкиной квартире, с видом на Фонтанку, доставшейся ему по наследству, что когда она сказала: «Извини Никита, я встретила другого», он ничего не понял и был в ярости и в недоумении, так же, как и его родители, и родители Светы. Но у Светланы тогда появилась любовь, о которой она мечтала. Такая сильная, что от нее перехватывало дыхание, хотелось летать, она впадала в эйфорическое состояние и забывала обо всём. Состояние сродни опьянению лишило Свету возможности логично рассуждать и это не перевесило даже пресловутую трехкомнатную квартиру с видом на Фонтанку.

У Виктора тогда ещё не было своей жилплощади. Сначала они снимали комнату, затем квартиру. Первое время Света ни о чём не жалела. Но потом, в какой-то момент её начала коробить манера Виктора ругаться, его пристрастие к алкоголю, и многие другие вещи, Светлана иногда вспоминала Никиту и говорила, что «возможно, она ошиблась». Ее муж ужасно сердился и отвечал: «Можешь к нему возвращаться», это был сложный период в их жизни. Но все-таки Светлана любила Виктора, несмотря на все ссоры и сложности. Она удивлялась сама себе «ведь есть же привычка, все приедается, а я готова ему все простить и каждый раз как будто первый».

Виктор всю жизнь ревновал жену к Никите. Один раз последний даже нарисовался на горизонте. Он развёлся со своей супругой, встретился со Светой на каком — то вечере выпускников. Потом стал звонить, водить по ресторанам, дарить букеты. Светлана, как раз в то время забеременела Сонечкой и отказалась от встреч с Никитой, не смотря на неустроенность их быта с мужем, большую плату за квартиру, нехватку денег. У Виктора была одно время, ничего не значащая, по его мнению, связь с секретаршей, которую Света ему простила, правда, из-за этого они чуть не развелись после множества скандалов. Но муж все равно любил Светлану, в этом чувстве за напускной суровостью скрывалась большая нежность и даже какая-то робость и боязнь ее потерять.

Виктор видела, что Света смотрела на незнакомца так же, как на него во время их первых встреч, и ему было очень больно. В ее глазах был восторг, удивление и они, как будто говорили иностранцу: «Один твой взгляд дарит мне пронзительное сладкое земное счастье».

— А вы чем занимаетесь? — спросил, опять улыбаясь, их новый знакомый у Виктора.

«Вот, корчит дружелюбную физиономию, терпеть не могу этих иностранцев», — подумал последний, Света тут же перевела ему вопрос. Она хотела, чтобы они поддерживали разговор с Филиппом.

— Я… У меня тоже бизнес, — ответил Виктор, — строительство. Он решил перевести тему разговора, а то ещё придётся объяснять, что он просто делает срубы в Ленинградской области, по сравнению с международной компанией, это, мягко говоря, не очень солидно. Но он даже не знал, о чём спросить их собеседника.

— Какие напитки вы предпочитаете, ром, или виски, а, может водку? За границей любят нашу водку, — спросил старший Растратин первое, что ему пришло в голову.

— Я люблю и ром и виски, но, думаю, в алкоголе много зла, — ответил Филипп, и какая-то тень пробежала по его лицу, — лучше расскажите о вашей работе, мне очень интересно.

Незнакомец улыбался очень дружелюбно и открыто, разглядывая главу семьи с большим интересом. «Ну что он прикопался к моей работе, какого хрена он вообще здесь стоит? Вон, шёл бы с девчонками общаться, глядят на него, во все глаза», — мельком подумал Виктор про девчонок под соседним зонтиком.

— Я не хочу говорить о своей работе, мы здесь на отдыхе, — раздражённо ответил он.

— Да, конечно, извините, — сказал иностранец, явно нисколько не обидевшись, — главное, чтобы вам нравилось дело, которым вы занимаетесь.

— Вы такие хорошие дети, учитесь в школе? — спросил он брата и сестру.

— Нет, я уже работаю, — соврал Данила, сам не зная зачем.

— Ты молодец, самостоятельный парень, ваша семья, наверно, бедна? — спросил иностранец.

— Он обманывает, — сказала мама Дани.

— Я буду крутым бизнесменом, когда вырасту, — перебил ее Данила.

— Ты молодец, я горжусь тобой, — сказал Филипп мальчику.

Родители недоумённо переглянулись. Странная фраза «Я горжусь тобой». Их удивленные взгляды не ускользнули от внимания иностранца.

— О, не удивляйтесь, я просто… очень люблю детей. У меня в жизни произошло несчастье. Я так долго хотел иметь ребёнка, пятнадцать лет, вы себе не представляете, что я пережил. И потом моя жена, наконец, забеременела, а мне в это время пришлось уйти в плавание… То есть в командировку по делам бизнеса, на своем корабле, у нашей, то есть моей компании, помимо всего прочего есть судно, я капитан, — он говорил немного сбивчиво и, казалось, начал волноваться.

— Ну и где сейчас ваша жена и ребёнок? Они с вами в отеле? — спросил Виктор, как показалось Соне, с надеждой.

— О, нет. Нам пришлось расстаться. Это грустная история, — ответил незнакомец, — но не будем предаваться печальным воспоминаниям. Увы, всё в далёком, далёком прошлом.

— Думаю, если вы к ней придёте и скажете, что вы сейчас такой богатый и у вас международный бизнес, она вас простит, и вы с ней помиритесь, — сказал Данила. Даже он заметил, что у незнакомца в глазах была неподдельная глубокая грусть. Дане стало жалко иностранца.

— Нет, это невозможно, — тяжело вздохнул Филипп, — их уже нет в живых.

— Как печально, сочувствую. Простите, — сказала Света и прошипела в ухо Даниле: «Молчи, не задавай глупых вопросов». То, как она дёрнула за футболку сына, тоже не ускользнуло от внимания Филиппа.

— О, — иностранец попытался сгладить ситуацию, — у вас замечательный мальчик.

— Послушай, ты такой сильный. Скажи мне, стреляешь ли ты из пистолета, занимаешься ли верховой ездой? — обратился он к Даниле.

— На лошадях я катался, это не интересно, на мотоцикле круче, вот из пистолета очень хотел бы пострелять, — сказал Даня.

— Это прекрасно, — их новый знакомый явно обрадовался, — тут недалеко мой корабль, то есть яхта. Там мои… Э-э-э… — он сделал короткую паузу, как будто придумывая, что сказать, — сотрудники. Мы вместе путешествуем вдоль берега.

— Вы же сказали, что отдыхаете в отеле, или вы все-таки путешествуете на корабле? — ехидно спросила Соня.

Иностранец не смутился.

— Ну, я живу в отеле, подчиненные плывут на моей яхте, мне к ним сегодня вечером надо присоединиться. У меня прекрасное судно, там полно всякого оружия. Хочешь, пойдём на мой корабль, постреляем? — спросил он, глядя на Данилу с надеждой.

Родители переглянулись.

— Не удивляйтесь, я вас всех приглашаю, — обратился Филипп к Соне, Свете и Виктору.

— Послушайте, я забыл, ведь сегодня в одиннадцать часов придёт русский гид и будет предлагать экскурсии. Надо записаться, пойдёмте скорее, — быстро сказал Виктор остальным членам семьи. — Извините, мы спешим, мы не сможем посетить ваш корабль.

— Ну и что, что экскурсии, можно это отложить, — ответила Светлана, — ничего страшного.

— Какой — то мафиози, он хочет дать Даниле пострелять, это же ненормально. Послушай, Света.

Глава 3

Неожиданная поездка

— Ну, пожалуйста, я буду счастлив видеть вас на своём судне, — перебил их Филипп, словно боялся, что вот сейчас они поссорятся и уйдут, и было немножко странно видеть на его мужественно и волевом лице просительное выражение. — У меня есть подарки для всех вас.

— Света, это странный тип. Может быть, это маньяк, и хочет убить нас на своей яхте. У этих миллионеров свои причуды, они не знают, как себя развлечь. Света, пожалуйста, не ходи к нему, не смей отпускать к нему детей. Послушай, пошли отсюда, — быстро протараторил Виктор над ухом жены.

— Ты просто ревнуешь меня к каждому столбу, — разозлилась Светлана, — несмотря на то, что я простила тебе роман с твоей шлюхой. Давай ещё начни вспоминать Никиту.

Филипп действительно казался странным, но Виктор раздражал её сейчас больше.

— Пойдёмте, я хочу посмотреть пистолеты, папа, мама, пожалуйста, это полезно для общего развития, — попросил Данила, сделав лицо пай-мальчика.

— Я не хочу ни на какую яхту, — сказала Соня и опять сделала вид, что продолжает читать книгу.

— О, юная принцесса, у меня есть для тебя много жемчуга. Я могу подарить тебе шкатулку драгоценностей, — воскликнул Филипп и опустился перед Софией на одно колено.

Тут уже возмутилась Света:

— Нет, это уже слишком. Почему вы хотите делать подарки моей дочери, объясните? Что вы за человек, кто вы? Что вам от нас нужно? — спросила она раздражённо, вставая между ним и Соней.

— Я… Мне ничего не нужно, вы просто такие милые люди. Мой внук уехал в Россию.

— Вы такой молодой, у вас уже есть внук? — спросил Данила.

— Всё, дети, мы уходим, — сказала Света, — быстро собирайтесь.

— Но папа, мама, почему? — заныл Даня.

— Всё. Никаких почему. Дома поговорим. Нам надо записаться на экскурсии. Иначе вечером не пущу вас в бассейн. Быстро, быстро! — приказала Света. Она начала беспокоиться за Соню, иностранец казался ей очень подозрительным. Дети неохотно послушались. Микроавтобус уже стоял около входа на пляж, Растратины сели и поехали в отель.

— Почему вы не захотели пойти на корабль? — спросил Даня. — Этот человек так хорошо к нам отнёсся.

— Ты не понимаешь, Данила? Надо опасаться незнакомых людей, которые ни с того ни с сего предлагают подарки и приглашают в гости. Нормальные люди так не делают, пойми, — ответила Света.

— Подумаешь, ненормальный. Он оригинальный, было бы очень интересно с ним пообщаться, хоть какое-то разнообразие, — заметила София. — Вы вечно всё портите своими скандалами. Я устала от вас.

— Этот негодяй приставал к тебе, — сердито проворчал Виктор, — Соня, тебе надо было дать ему по морде. Ребята, да вы ещё маленькие, вы просто не понимаете, он маньяк и явно очень богатый, такие огромные деньги невозможно нажить честным путём.

— Папа, ты вообще, наверное, плохо учился в школе, — сказал Данила, который был очень расстроен тем, что они не пошли на корабль, — честным путём заработать огромные деньги нельзя в России, а по — твоему, герцог Ольденбургский, тоже заработал нечестным путём? Некоторые люди получают наследство. Может быть, он из какого-нибудь знатного рода, и, например, потомок короля, откуда ты знаешь?

— Ну, иди, раз ты такой умный, он убийца и насильник.

Соня вздохнула.

— Виктор, что ты говоришь ребёнку!? — возмутилась Света. — Ребята, это плохой человек, мы не должны с ним общаться, он может быть опасен, поймите.

Но в глубине души интуиция подсказывала ей, что Филипп не маньяк. Светлане было жалко его. В нем было что-то необыкновенно привлекательное, как в бурном стремительном опасном водопаде между отвесными горными вершинами. Ей смертельно хотелось опять увидеть иностранного бизнесмена. Непонятная сила неудержимо тянула Свету к нему. Но осторожность и боязнь за детей всё-таки пересилили. Нет, она, конечно, не ревновала его к Соне, это же абсурд, ее дочь еще ребенок и он встал перед ней на колено просто потому, что иностранцы вообще гораздо интеллигентнее русских и любят красивые жесты.

И Света совсем не влюбилась как девчонка с первого взгляда, она серьезная состоявшаяся женщина и любит своего мужа, но почему бы не пообщаться с таким интересным человеком. Сейчас она была сама не очень довольна тем, что они ушли, и поэтому не знала, как справиться с раздражением. Светлана вспоминала глаза Филиппа, необыкновенные, такие не могут быть у плохого человека. В его взгляде столько силы воли, страдания и неподдельной доброты. Нет, у маньяков не такие глаза, у них обязательно проскакивает какая — то искорка безумия. Она когда-то видела эту искорку у насильника, которого судили. Это было дело, связанное с её подругой, и Свете пришлось там присутствовать.

Ну а вдруг Филипп всё — таки опасный человек? Почему он говорил такие вещи про детей? Интуиция подсказывала Свете, что должна быть какая — то причина. Что-то осталось невыясненным. Это чувство не давало ей покоя, всё время, пока они ехали обратно. Виктор, довольный тем, что они едут в отель, спросил:

— Ребята, хотите сегодня вечером поиграть в водное поло?

— Нет, — вяло ответила Соня.

— Не хочу, — буркнул Данила.

— Ну, что вы приехали только валяться на пляже? Давайте устроим какое-нибудь развлечение. Тут один турок предлагает поездку на старом джипе. Поедем на арбузное поле. Это же здорово.

— Ну, не знаю, можно, — ответил сын.

Соня молчала, равнодушно глядя в окно.

Вот, наконец, они приехали в отель. Было уже жарко, и они пошли на водные горки. Виктору, конечно, больше хотелось пойти в бар, но Света стала настаивать, что надо смотреть за детьми, которые могут получить травму, ведь такое уже было с ребенком ее подруги в аквапарке. Покатавшись около часа, они пошли в кафе на территории отеля перекусить. Потом Данила пытался прыгать в бассейн с бортика, что было запрещено правилами безопасности, и он поругался с мамой и с работником отеля. Виктор сказал: «Отстань от парня, пусть тренируется». Света обиделась, ведь мальчик мог получить травму. Она стала эмоционально доказывать Виктору, что тот неправильно общается с детьми и почти не занимается их воспитанием.

А тем временем Соня лежала около бассейна и смотрела на туристов и огромное синее море, которое простиралось внизу за полосой бурной субтропической зелени, (отель был расположен на горе) и читала книгу Светы «Концептуальное направление в петербургской культуре». К ней пытался пристать подвыпивший молодой человек лет 20, который почему-то представился топ-менеджером кампании ЛУКОЙЛ. Она мысленно сравнила его с Денисом, и ей снова стало грустно. Но Софию все-таки отвлекали новые впечатления, душевная боль стихала и были моменты, когда она наслаждалась отдыхом.

В общем, встреча со странным человеком на пляже уже начала забываться. Наконец, они сходили на обед, а потом, как и многие туристы, пошли в свой номер отдохнуть. После полудня наступала ужасная жара, и даже на пляже находиться было тяжело.

Прошлой ночью Виктор все-таки уговорил Свету посидеть в баре. Затем они смотрели старую комедию, а потом, ухватившись за какую-то ассоциацию с фильмом, вспоминали поездку в Крым с друзьями еще до свадьбы. Виктор долго объяснял жене, как он оказался один раз утром в палатке с Викой, и почему Светины подозрения по поводу его неверности были совершенно напрасны. И рассказал забавную историю, почему возникла та ситуация. А потом Свете, которая недавно прочитала о предпочтительности ситуационных игр в постели у партнеров с большим стажем, пришла в голову идея накрыться с головой одеялом и попробовать, как бы это было в спальном мешке. В общем, им очень хотелось спать, в это время они и так обычно устраивали тихий час по настоянию Светланы, потому что после полудня были «тепловые высокоактивные солнечные лучи».

Мама в десятый раз сказала Соне, чтобы она смотрела за Данилкой, и запретила детям выходить из номера, пока они все вместе не поедут на пляж. Так как это другая страна и может случиться все, что угодно, начиная от солнечного ожога с госпитализацией в местную больницу с низко квалифицированным персоналом до похищения и продажи в рабство в арабские страны. Ее муж лаконично добавил, что нечего делать на улице в такую жару. Света обещала проверять на месте ли дети через каждые десять минут, но они с Виктором почти сразу уснули.

Тем временем, Данила, которому совсем не хотелось спать, начал смотреть журнал «плейбой», чуть приоткрыв рот. Софии было очень скучно, и она начала над ним шутить:

— Данила, почему бы тебе не попытаться наладить отношения с реальной девушкой? Так всю жизнь и просидишь над красивыми фотографиями. Это, конечно, тоже вариант, но не самый лучший.

Даня рассердился:

— Зато ты у нас взрослая, сидишь здесь в номере как маленькая, это в детском саду бывает тихий час, а ты сама не гуляешь и меня не выпускаешь.

Соню не очень волновало мнение Данилы, но ей в этот раз было как-то особенно скучно сидеть взаперти. В закрытом помещении почему-то настойчивее донимали грустные мысли, и портилось настроение, и она сказала:

— Ладно, поехали на пляж, но тебе придется сказать родителям, что ты сам убежал, а мне пришлось догонять тебя.

— Хорошо, все, что угодно, только пошли быстрее, пока мама не зашла, — обрадовался Данила. Он надел футболку с динозавром, а Соня короткий белый сарафан на бретельках из коллекции Calvin Klein и босоножки на высоких каблуках.

Они оставили ключ на ресепшене, быстро пробежали через холл отеля, где уже собрались очень усталые, вспотевшие отдыхающие из недавно прилетевшей в страну группы. И тут около выхода из отеля, где обычно стоял микроавтобус до пляжа, они увидели ярко красный кабриолет Феррари.

— Вау, какая тачка, круто! — крикнул Данила. — Подойду, посмотрю.

И тут из-за пальмы вышел человек, которого они встретили на пляже. Он был одет так же, как когда они его встретили в первый раз, и Соне показалось, что сейчас иностранец взволнован и озабочен чем-то. Он явно обрадовался, увидев их. «Как это странно, — промелькнуло в голове у Сони, — вдруг этот мужчина и, правда, ненормальный?»

— Хотите покататься? — спросил владелец международной компании широкого профиля.

— Конечно! — ответил Данила.

Соня засомневалась, но ее брат уже открыл дверь машины. «Не вытаскивать же мне его силой, — подумала София, — Придется мне ехать с Даней, нельзя оставлять его одного».

За рулем был молодой турок.

— Я арендовал машину с водителем, — пояснил иностранец.

— Почему? Вы сами не умеете водить? — спросил Данила.

— Нет, не умею, мне это кажется чрезвычайно сложным, не то, что управлять кораблем. Соня вежливо засмеялась.

«Да, Данила сел рядом с водителем, как-то неудобно, мне придется сесть сзади рядом с этим странным мужчиной, не хочу, чтобы он приставал ко мне», — подумала София. И сказала: «Данила, сядь на заднее сиденье». Ее брат неожиданно согласился, и Соне стала досадно. Была жара под сорок градусов, но, когда они поехали, подул сильный ветер, и их захватило волшебное ощущение скорости. Они съехали с горы, на которой был расположен Аллин, и поехали вдоль моря, внизу виднелась кромка берега с утопающими в зелени отелями, а с другой стороны — серпантин и каменистые горы, почти лишенные растительности.

Было так красиво, что захватывало дух, хотелось бесконечно ехать, смотреть на бескрайнее море и вдыхать сухой горячий воздух, как будто это и была сама жизнь, и больше ничего не было нужно. Да, проходит время, но остаются эти прекрасные горы, море и солнце, которым нет дела до нас. И разве имеет значение, где мы живем и как, если все равно будет светить палящее солнце, и прибой будет выравнивать камни после нашей смерти. И будут сверкать капли дождя, качаться от ветра пальмы и кипарисы. Станет дальше жить с нами или без нас этот вечный прекрасный и равнодушный мир, в котором можно умереть от горя, и он не заметит тебя, но с другой стороны, может быть, это и дает надежду. Ведь что бы с тобой ни случилось, останется что-то неизменное: горы, небо и море, то, что никто не может разрушить.

Дул такой ветер, что Филипп приказал водителю опустить крышу автомобиля.

Данила спросил:

— Откуда у вас оружие на корабле?

— Всем, кто плавает по морю нужно оружие, — сказал Филипп, — ведь могут встретиться пираты, и надо поддерживать порядок на судне.

Данила посмотрел на него с нескрываемым восхищением:

— А вам встречались пираты?

— Конечно, — бесцветным тоном ответил Филипп. — Но давайте поговорим о вас, а не обо мне.

Он сидел в машине в какой-то неудобной позе, немного странно сложив руки на коленях, и смотрел то на Соню, то на Данилу, его мужественное красивое лицо было радостным и оживленным. Софии его поведение казалось подозрительным, но она успокаивала себя. «Наверно, все миллионеры, чувствуют себя не так как мы, — думала Соня, — состояние дает им уверенность, а это не может не сказываться на настроении».

Филипп расспрашивал Данилу об учебе, а потом спросил, есть ли у их семьи земли и титул. «Какие странные вопросы. Сразу видно, иностранец, — подумала Соня, — надо узнать из какой он страны, наверно, какой-нибудь английский герцог».

— Земля есть, участок в Репино, мне там нравится, хорошая компания. А квартира у нас отстой, нас развели на бабки, купили недвижимость в строящемся доме, оказалось, что это лохотрон, теперь у нас новая ипотека, — бодро рассказывал Данила, который почему-то хорошо и уверенно себя чувствовал рядом с этим человеком. У Дани было отличное расположение духа, еще бы он едет с таким крутым мужиком в такой классной тачке, который с ним, Данилой, общается как с хорошим другом. И еще они поедут на корабль, он и не мечтал о таких приключениях, надо будет все сфотогрофировать на телефон. Друзья все равно будут думать, что это фотошоп, но он как-нибудь докажет, что снимки подлинные.

Филипп, видимо, ничего не понял из рассказа мальчика о квартире и начал задавать вопросы. «Надо же, как они подружились, — с завистью подумала Соня. — Надо и мне что-нибудь сказать. Я, конечно, выгляжу незаинтересованной и это хорошо, но все время молчать тоже глупо».

— В каком банке вы держите ваш капитал? — придумала София умный вопрос.

Крупный предприниматель, казалось, немного растерялся:

— Не знаю… в каком банке он держит…, то есть мой партнер, он этим всем занимается. В общем, вы все думаете, что главное это капитал, состояние, — Филипп немного наклонился вперед, чтобы обратиться к Соне, он говорил как-то взволнованно с чувством. — Я догадывался, что для вас это важно. А если, например, человек, небогат, но происходит из старинного хорошего рода? Ну, хотя и это сейчас не имеет значения. Если мужчина смел, умен и благороден, хотя ему и приходится зарабатывать деньги своим трудом, разве он не достоин уважения?

София решила не отвечать, это, наверно, риторический вопрос.

— Деньги самое главное, — серьезно сказал Данила.

Иностранец вздохнул. Его лицо помрачнело, и морщины в уголках глаз стали глубже. «У него лицо глубоко несчастного человека, он притворяется веселым», — подумала Соня. На душе у нее становилось все тревожнее, не покидало ощущение, что путешествие с этим странным бизнесменом плохо кончится. Она давно перестала получать удовольствие от поездки на Феррари. Сердце часто колотилось и Соне стало жарко, несмотря на кондиционер, включенный на двадцать градусов. «Я интуитивно чувствую, что со мной и Данилой случится беда, — думала она, — может, еще можно исправить ситуацию, но каким образом? Как я виновата, что ушла из номера. У меня в жизни было столько ошибок, и вот теперь мой любимый брат из-за меня попадет в беду».

Водитель несколько раз поворачивался к Соне и успел сказать ей комплимент на ломаном русском языке, но Филипп крикнул, чтобы шофер отстал от нее. «Наверно, ревнует, — подумала она, — значит, этот человек из мира большого бизнеса хочет быть со мной».

— Куда мы едем? — спросила Соня.

— На мой корабль, — сказал Филипп тоном, не терпящим возражений, и тут она уже не смогла больше сдерживать страх и тревогу.

— Я не хочу, отвезите нас обратно! — крикнула Соня.

— Нет, поехали смотреть пистолеты, — капризно возразил Данила. Когда опустили крышу машины и включили кондиционер, они уже могли расслышать друг друга.

— Не бойся, милая, все будет хорошо, тебе понравится, — сказал Филипп доброжелательно.

— Я не останусь с вами наедине! — крикнула Соня.

— Что ты, доченька, как я мог такое подумать, — сказал Филипп, и удивление в его голосе показалось ей искренним, — я имел в виду, что вам понравится мой корабль, мои драгоценности, пистолеты, у меня много чего есть интересного.

— Соня дура, и все время думает про секс, — сказал Данила.

Брат и сестра вообще не особенно дружили. Софии стало очень обидно, что Даня выставляет ее в таком виде перед этим умным и интересным человеком, и сказалось нервное напряжение во время поездки. Вообще, после трагических событий в ее жизни, у нее часто случались истерики. Соня иногда начинала ни с того ни с сего громко кричать и раздражаться из-за малейших пустяков, говорить вещи, неприятные прежде всего ей самой. В таком состоянии ей нравилось болезненно растравливать свои раны фразами вроде «Я убила своего ребенка. Его разрезали на кусочки. Я пьяная переспала с незнакомым парнем».

И сейчас в машине Соня стала ужасно нервничать, обзывать Даню последними словами и кричать «Да, я люблю секс, я шлюха, и я убью тебя». Потом она бросила в брата мобильный телефон и попала по касательной в висок.

Даня рассердился, бросил телефон обратно в сестру и тот угодил в зеркало заднего вида. Тут началось нечто невообразимое, водитель заявил, что не может ехать дальше, это против правил. И они должны будут заплатить большую сумму, чтобы возместить стоимость разбитого зеркала. Данила испугался, что сейчас им придется вернуться обратно и платить штраф.

Один Филипп совсем не растерялся, он достал огромный, как показалось брату и сестре, пистолет, приставил его к виску водителю, крикнул, что никакой оплаты не будет и чтобы шофер быстро ехал дальше, если хочет остаться в живых. Соня была крайне удивлена, что такой галантный мужчина так себя ведет. Его лицо стало волевым и жестким, а голос грубым и повелительным. «Он опасный человек. Наверно, он связан с криминалом, ему зачем-то мы нужны, нас уже никто не спасет», — подумала Соня и заплакала.

— Это у вас настоящий пистолет? — с восхищением спросил Данила.

— Ты не заботишься о чести сестры, говоришь непристойные вещи о ней и позоришь свой род, тебе должно быть очень стыдно, — сказал бизнесмен, — а я гордился тобой и думал ты хороший смелый юноша.

— Я больше не буду, это была шутка, — быстро ответил Даня. Ему было крайне неловко, что он потерял расположение человека, которым так восхищался.

— Я так ждал вас, так искал, — с горечью произнес Филипп, — и вот такое несчастье, не плачь, дорогая!

Напрасно Данила задавал разные вопросы о корабле и пистолетах, иностранец молчал с суровым выражением лица и глядел в окно. Но вот, наконец, бизнесмен сказал водителю:

— Ну, вот мы и приехали. Стоп!

Машина остановилась. Брат и сестра вылезли из машины и огляделись. Пляж уже кончился, вдоль моря тянулась длинная гряда скал, между которыми спускалась к воде крутая тропинка. Кое-где валялись валуны. А у самого берега была сколочена из досок довольно грубая пристань. Длинная, высокая, она тянулась метро на сто.

— Пошел, — сказал Филипп и брезгливо швырнул водителю несколько крупных банкнот.

Тот быстро пересчитал их, вытаращил глаза. Потом рванул с места и умчался. Они остались одни.

— Где же корабль? — спросил Данила у Филиппа.

Соня не на шутку испугалась. Этот человек хотел привезти их на свою яхту. А, на самом деле, они оказались в пустынном месте. Она засунула руку в сумочку и сказала твердо:

— У меня в сумке пистолет. Он заряжен. И если вы что-то замышляете против нас, я пущу его в ход.

Филипп улыбнулся.

— Да-да. Я понимаю. Ты испугалась. Что ты, моя девочка? Я не причиню вам никакого зла.

— Но вы же обещали показать нам корабль, — напомнил Данила.

— А вот он! Ах, да! Вы же его не видите, — с досадой махнул рукой иностранец.

Брат и сестра были в недоумении. Они невольно взялись за руки и смотрели на него.

— Так корабль должен еще приплыть? — спросил Даня.

— Нет, вот он. Не бойтесь, сейчас вы его увидите. Подождите здесь.

Филипп повернулся к ним спиной и зашагал по пристани. Доски слегка скрипели. Когда он подошел к краю, вдруг среди ясного дня над пристанью опустился белый густой туман, так что фигура их нового знакомого едва просматривалась. А кусок моря, который прилегал к пристани, был полностью погружен в молочно-белую дымку.

— Смотри, туман!

— Это какое-то колдовство, — прошептал Данила. — Он экстрасенс. Может быть, у него есть сверхспособности?

— Давай убежим, — сказала София. Ее охватило какое-то странное ощущение сюрреалистичности происходящего, это сон, наверное, сейчас она проснется и вернется в привычную жизнь.

Данила посмотрел на длинную гряду скал, отделявшую их от пляжа и от прибрежной зоны, где располагались отели.

— Не бойся, — сказал он. — Если что, я применю прием каратэ, — его голос звучал не очень уверенно.

В это время они увидели, что Филипп поднял руку и произнес несколько слов на непонятном Даниле языке.

— Что это он сказал? — спросил Даня.

— Он сказал «корабль к погрузке».

— На каком языке он говорит? На немецком?

— Нет, на голландском, — ответила Соня.

Дело в том, что она знала голландский язык. Мама, еще когда Соня была маленькой, решила, что дочери нужно изучать кроме английского второй язык. Во время экскурсии автобусом по Европе Соня влюбилась в Амстердам и стала изучать голландский.

Как только их провожатый произнес эти слова, брат и сестра увидели, что туман рассеивается, и проступают очертания большого корабля. Судно казалось вытянутым, длина превышала ширину раз в семь, протяженность корабля составляла не менее пятидесяти метров. Вокруг трех огромных мачт, поднимавшихся ввысь к солнцу, тянулось множество канатов и веревок. На реях болтались обрывки парусов. Борта были завалены внутрь. Узкая палуба. На округлой корме располагалось огромное деревянное колесо, это, видимо, был штурвал. За ним виднелась высокая сужающаяся кверху надстройка, напоминавшая сторожевую башню. Около носа корабля проглядывали три пушки и еще четыре с одного борта и четыре с другого. Орудия были старинные толстые, с круглыми чугунными резными стволами. Филипп обернулся к Соне и Даниле.

— Вот мой корабль, — сказал он. — Добро пожаловать!

— А как же мы его не видели? — спросил Данила. — У вас, что… это какой-то научный секрет?

— Нет, — быстро ответил капитан, — просто опустился туман и корабль приплыл неожиданно. Пройдемте ко мне, — он сделал рукой приглашающий жест.

«Он врет, — подумала Соня, — корабль появился как по волшебству». Хотя она была в этом не совсем уверена.

Брат и сестра несмело шагнули на пристань, подошли к кораблю и рассмотрели его. Борта были покрашены какой-то темной краской, но она в некоторых местах отлетела, облупилась, и было видно старое, потемневшее от времени, словно отполированное дерево, коричневого цвета, с выбоинами и трещинами.

Такими же дублеными, до блеска отшлифованные временем, были и мачты. С корабля на пристань был перекинут широкий деревянный мостик-трап.

— Но этот корабль совсем не похож на яхту, — сказал Данила.

— Это не яхта. Это флейт, — сказал Филипп. — Проходите, не бойтесь.

Соня и Данила все еще в нерешительности стояли, не решаясь сделать шаг. В это время откуда-то с кормы вышел огромный мужчина. Он был чуть выше среднего роста. Но в ширину он, поистине, был как два человека. Складывалось впечатление, что скульптор, который его лепил, решил пренебречь мелкими деталями, все сделать крупно. Широченные плечи, огромные руки, по толщине выше локтя напоминавшие небольшой бочонок, а внизу венчающиеся огромными кулачищами. На его необъятных плечах, держась на толстой бычьей шее, стояла большая голова. Широкое лицо с полными щеками. Крупный, расширяющийся к низу нос. Большой рот с полными губами. Огромные, глубоко посаженные глаза. Высокий чуть покатый лоб, переходящий в лысину. Торчащие из-под шапки рыжие волосы. Подбородок скрыт полукруглой густой рыжей бородой, переходящей в бакенбарды. Усов не было. На затылок нахлобучена круглая шапка с помпоном, напоминающая лыжную. Одет этот странный человек был в какую-то холщовую, расширяющуюся книзу рубаху из темной выцветшей ткани с короткими рукавами, открывающими устрашающие мышцы рук. И в широченные коричневые штаны, прихваченные на объемистом пузе замысловатой веревкой. На ногах у него были короткие стоптанные сапоги с раструбом из потрескавшейся кожи. На шее, под рубахой, виднелась цепочка. Видимо, на ней висел крест. А поверх его на груди болтался довольно большой предмет. Последний явно был нелегким и походил на свисток.

Этот огромный человек увидел капитана и молодых людей, широко улыбнулся, сделал приглашающий жест рукой и сказал что-то на том же непонятном Даниле языке.

— Он говорит «Добро пожаловать», — перевела тихонько Соня.

— Это боцман, — представил незнакомца Филипп. И произнес несколько слов по-голландски.

А тем временем брат и сестра все еще топтались у трапа.

— Прошу вас, господа! Добро пожаловать, — повторил боцман уже на плохом английском языке.

— Пойдем, — сказал Даня. Почему-то вид этого человека, который, несмотря на свой огромный размер, излучал добродушие и простоту, как-то успокоил Данилу. Последний все же нервничал, хотя ему и было очень любопытно наблюдать за происходящим.

— Пойдем, — брат потянул Софию за руку.

Делать было нечего. И они поднялись по трапу на палубу. В нос им сразу ударил неприятный запах затхлой воды, немытых тел и едких смол.

— Отвратительно! — поморщилась Соня. — Как здесь пахнет!

Это она произнесла по-русски. Но Филипп увидев, как его гостья зажала нос, сказал:

— Я старался, как мог, бороться с этими запахами. Но мне нельзя вносить никаких изменений во внешний вид корабля. Поэтому мои усилия достаточно ограниченны.

— Почему? — удивилась Соня.

— Потом узнаете, — ответил он. — Заходите.

Наконец, брат и сестра прошли на корабль.

— Господин Филипп, объясните, наконец, что происходит! — выпалила Соня, стараясь говорить смело и уверенно. — Вы нас привели на какой-то морально и материально устаревший корабль, который совсем не похож на яхту. Если вы не хотите говорить правду, это внушает подозрения.

Глава 4

Данила в смертельной опасности

Она картинно засунула руку в сумочку.

По лицу Филиппа пробежала тень раздражения. Он хотел что-то сказать, но вмешался боцман, сказав на своем плохом английском:

— Наверное, капитан по своей привычке вам ничего не объяснил. У него такой характер. Он считает, что все должны ему подчиняться и ничего не спрашивать. Юные господа, наверное, испугались. Вот, что я вам скажу. Все объяснять про этот корабль, как он здесь оказался, — это займет много времени. Я вам скажу только одно. Что это, действительно, очень интересный корабль, имеющий свою замечательную, славную историю. Но главное, что здесь никто не причинит вам зла. Поверьте мне. А если вы чего-то опасаетесь, то вы можете свободно уйти отсюда. Вас никто здесь не держит как пленников. Вы совершенно свободны.

— Да, боцман прав, — сказал Филипп. — Мне, конечно, будет очень неприятно, если вы столь скоро покинете мой корабль. Но это ваше право.

— Ну, мы быстренько осмотрим все и уйдем. А потом еще раз придем к вам в гости, — предложил Данила.

— Почему мы должны вам верить? — спросила София.

Но, тем не менее, этот здоровенный боцман почему-то внушал доверие. Он с серьезным видом снял свою шапку, широко перекрестился и с чувством произнес:

— Я добрый христианин. Хотя и очень грешный человек. Клянусь, что всегда буду вас защищать. Никто не причинит вам зла. Если что-то случится, можете всегда рассчитывать на мою помощь.

«Какой он религиозный», — подумала Соня.

Брат и сестра, конечно, не были атеистами, но и особенно верующими тоже. Хотя София иногда размышляла о том, что высший разум должен обязательно существовать и все религии ведут к нему.

— Ну, хорошо, — сказал Филипп. — Пойдемте, я покажу вам то, что обещал.

Они прошествовали к корме по узкой палубе. Соня и Данила увидели пушки, рядом большие ядра, грязные мешки ближе к мачтам, просмоленные толстые канаты, приспособления, похожие на блоки для подъема грузов по веревкам, и в беспорядке сваленные паруса из плотной материи. Они прошли к надстройке на корме, расположенной за мостиком, на котором был штурвал.

Соне опять стало не по себе, временное успокоение прошло, тревога усиливалась, она чувствовала, сейчас произойдет какая-то ужасная трагедия, ее пугал этот странный корабль и непонятная ситуация. Софию начал бить озноб, руки слегка дрожали. «Это декорации для съемок фильма или притон извращенцев», — подумала она, но в глубине души Соня понимала, что должно быть еще более страшное объяснение, лежащее на поверхности. Несмотря на почти невыносимое внутреннее напряжение, ей было интересно, что сейчас произойдет.

И все-таки эти эмоции было лучше, чем та постоянная душевная боль, которая мучила ее.

София почему-то представила себе, что ее везут на казнь по совершенно незнакомым улицам какого-то средневекового города, и она с интересом разглядывает прохожих в старинной одежде, готическую архитектуру и не думает о том, что скоро ее должны казнить. «Нет, — оборвала себя Соня, — надо взять себя в руки и не поддаваться панике, гнать всякие бредовые мысли из головы, иначе можно сойти с ума. Надо постараться что-то предпринять, чтобы спастись от угрожающей опасности. Как я виновата. Нужно было отказаться покидать номер, ведь Данила еще маленький и ничего не понимает».

Соня решила поговорить, чтобы немного успокоиться, и попробовать выяснить, что происходит.

Она спросила:

— А как зовут боцмана?

— Питер Ван Гольф, — ответил Филипп. — Матросы дали ему прозвище «Питер вдвоем» за его большие размеры.

— Мне он понравился, — сказала София. — Такой добродушный.

— Да. Да, он хороший человек, — улыбнулся капитан, — и к тому же отличный боцман. Прекрасно знает навигацию. И очень интересуется современными достижениями в морском деле.

— Он голландец и вы тоже голландец? — спросил Даня.

— Да.

— Значит, это голландский корабль? — догадался Даня.

— В скором времени вы все узнаете, — ответил Филипп неохотно. — Он открыл овальную дверь, и они оказались в небольшой комнате.

— Вот капитанская каюта, — прокомментировал их спутник.

Помещение не поражало великолепием. Но все было довольно чисто и опрятно. Простая кровать с деревянными ножками, прикрученными к полу замысловатыми болтами. Дубовый стол, также прикрепленный к полу. Какая-то, ни то тумбочка, ни то шкафчик у кровати. Одно кресло, довольно красивое с резными подлокотниками, с позолоченной по краю спинкой, обитое красивой, немножко потертой тканью с узорами. Прочные дубовые стулья, тоже резные, но достаточно уже попорченные временем, в углу — огромный сундук. На столе лежал старинный компас и другие приборы.

За столом сидел высокий темноволосый мужчина. Уткнувшись в современный ноутбук, он печатал. Увидев его, капитан что-то резко, недовольно сказал по-голландски. Сидевший за столом человек мгновенно встал, выпрямился и повернулся к вошедшим. Он был тоже атлетического телосложения, но чуть пониже капитана и более стройный, к тому же он выглядел моложе лет на десять. Одет он был в короткую темную выцветшую куртку с узкой талией, узкими рукавами и искусственно большими плечами, подпоясанную широким ремнем, широкие шаровары, видимо, из холщовой ткани и старые стоптанные короткие сапоги. На голове была черная треуголка. У него было худое лицо с тонкими не совсем правильными чертами, его живые глаза блестели, было видно, что он чем-то очень увлечен. У Сони на секунду перехватило дыхание, этот мужчина непонятно почему с первого взгляда показался ей необыкновенно привлекательным.

Хотя он и не был особенно красив, но сразу складывалось впечатление, что это очень умный и незаурядный человек. Их глаза встретились. Он посмотрел на Соню внимательно, без улыбки. У Софии появилось какое-то странное чувство, пронзившее ее мгновенно. Ей стало жарко, сердце часто забилось, все тревоги и опасения исчезли, сейчас для нее существовали только его глаза.

«Странно, ведь я так давно не обращала внимания на других ребят и только вспоминала о Денисе. Что же сейчас произошло? — подумала она с пьянящим чувством освобождения. — Ведь у всех в жизни бывают несчастья, и когда-нибудь воспоминания о трагедиях перестают ранить так больно». У Сони возникло странное ощущение, что все произошедшее с ней в жизни, включая горести и страдания, даже чем-то неплохо и так и должно было быть. Через это непонятно зачем нужно было пройти.

Итак, незнакомец встал и заговорил по-английски почти без акцента. У него был приятный глубокий баритон.

— О! У нас гости, отважный молодой джентльмен и благородная леди. Добро пожаловать на наш корабль! Имею честь представиться, штурман Дирк Ларсен.

Он непринужденно наклонился, взял Сонину руку и поцеловал.

— Большая честь для нас, что такая прекрасная дама посетила наш скромный корабль. Соня попыталась ответить «мне тоже очень приятно», но забыла, как это будет по-голландски, потом сказала по-английски «да», в общем, получилось что-то невнятное. Ей показалось, что в глазах штурмана мелькнула насмешка, Софии стало обидно и неловко.

Капитану любезность Дирка явно не понравилась. Он произнес довольно резко по-английски:

— Я давно просил вас не занимать мою каюту.

— Прошу прощения, господин капитан, — ответил Ларсен с издевательской вежливостью, — мне просто надо было сделать некоторые расчеты.

— Могли бы заниматься у себя в каюте.

— Ну, да, конечно. Я буду иметь в виду на будущее. И не забудьте, господин капитан, вернуть мой костюм, который вы носите.

Глаза у Филиппа опять загорелись тем же злым упрямым огнем как тогда, когда он угрожал пистолетом водителю. Он схватился за карман и резко выкрикнул что-то по-голландски.

— И хочу вам напомнить, — сказал штурман, пристально глядя на капитана. Хотя руки у него слегка дрожали при этом, но он, видимо, пытался придать своему голосу силу, — без моих денег вы не имели бы возможности разгуливать по берегу и приглашать сюда гостей.

Филипп еще раз выкрикнул что-то. Дирк на этот раз ответил тоже по-голландски. Капитан и штурман стояли друг напротив друга. Наконец, Дирк резко захлопнул ноутбук, повернулся, поклонился Соне и вышел из каюты. Ей было очень жаль, что этот человек поссорился с Филиппом и ушел, и как-то больно при мысли, что она никогда его больше не увидит.

Капитан пробормотал:

— Извините, — и вышел вслед за ним.

Из коридора послышались их раздраженные голоса.

— Ужасный корабль, и странные люди, — сказала Соня, — нам надо как можно скорее выбираться отсюда. Данила не веди себя как ребенок, здесь опасно.

— И ничего не опасно, ты просто трусиха, — раздраженно сказал Данила, — а ты заметила, что когда Филипп злится, он похож на отца?

— Да, — растерянно сказала Соня. — У него такие же глаза и очень похожее выражение лица, и он почти так же сжимает кулаки. А, кстати, почему родители нам так долго не звонили?

Соня достала мобильник из сумочки.

— Здесь нет связи! А у тебя? Посмотри скорее! — она старалась говорить спокойно, но в ее голосе слышалась паника.

— У меня тоже не ловится сеть, ну и что, мы сейчас в море, — беззаботно заметил Данила.

— Нам надо срочно возвращаться! — крикнула Соня.

— Ну, мы только пистолеты посмотрим, — буркнул Данила, которому было очень интересно на корабле.

В это время вернулся капитан. Лицо у него было сердитое, но он тут же согнал с лица это выражение и улыбнулся. Сейчас в его присутствии Соне почему-то стало немного спокойнее.

— Ну, что, мои дорогие? — сказал он. — Может быть, сначала я вас угощу?

— Нет, давайте сначала посмотрим пистолеты, — попросил Данила.

— Я хочу посмотреть жемчуг, — сказала Соня. — Но объясните нам все-таки, что это за странный корабль в стиле ретро? Зачем вы нас пригласили?

— Сейчас тоже бывают корабли с парусами. Все потом, потом, — быстро сказал Филипп, и это только усилило подозрения Сони, ведь он уходил от разговора.

— У меня не только жемчуг, есть еще и драгоценные камни, золото. Я человек небедный. Хотя для меня это не имеет большого значения. Ну, — продолжил капитан, — мы сделаем так. Вот пистолеты.

Он достал из-под кровати большой потертый немного странный чемодан, повернул маленький замочек на крышке и открыл его. Соня с Данилой увидели, что там, в специальных углублениях лежат различной формы старинные, однозарядные пистолеты. Ручки и позолоченные стволы были отделаны узором. Курки красивой формы, иногда в виде фигурок каких-то зверей. Сбоку лежал мешочек с порохом, большая коробка с толстыми свинцовыми пулями. Красивые металлические шомполы с резными ручками. Тряпочки, наверное, для протирки стволов.

— Но это же всё старинные пистолеты, — удивился Даня.

— Да.

— А у вас современного оружия нет?

— У меня есть один такой пистолет, — сказал Филипп. — Но я ему не очень доверяю. Вот, смотри пока. Но ничего не трогай. А потом я тебе покажу, как они стреляют. А мы с Соней сейчас посмотрим более интересные для нее вещи.

Данила наклонился. Конечно, ему хотелось увидеть современные пистолеты, но и старинное оружие его очень заинтересовало. Он осторожно взял в руки один тяжеленный пистолет с резной ручкой, оканчивающейся круглым шаром. Взвел курок и почувствовал себя отважным элегантным французским маркизом, вышедшим на дуэль. Прицелился и слегка надавил пальцем на курок. Так он потихоньку разглядывал оружие, забыв про все окружающее.

В это время Соня повернулась к сундуку, который достал капитан. Там было два отделения. В одном лежали платья, в другом — шкатулки.

Капитан открыл одну из них и достал оттуда ожерелье из жемчужин разного размера. Самое большое было с перепелиное яйцо, а самое маленькое — с горошину. Он поднес ожерелье к окну. При дневном свете оно переливалось и светилось красивым серебристым светом.

— Можешь примерить, — сказал Филипп.

Соня надела ожерелье. Оно показалось ей изысканным и необычном. Она была уже почти спокойна, хотя в глубине души сохранялась тревога, отступившая на второй план.

— Это настоящий жемчуг, — улыбнулся капитан.

София огляделась.

— А! — сказал Филипп. — Пройди в соседнюю каюту для знатных пассажиров. Там есть зеркало.

Он провел ее в небольшую комнатку, чуть поменьше капитанской каюты, но даже как-то уютнее. Там была кровать с резной спинкой, покрытая бархатным покрывалом и узорные занавески. Стулья более новые. Стол, покрытый красивой скатертью. На деревянном шкафу в углу комнаты стояли фигурки слоников и старинные позолоченные вазы. Соня посмотрелась в большое зеркало, висевшее на стене: в сочетании с белым сарафаном ослепительно белый жемчуг великолепно смотрелся на ее загорелой коже.

— Оно прекрасно! — воскликнула она.

— Оно твое, — сказал Филипп. — Я тебе дарю его.

— Зачем вы делаете такие дорогие подарки? — спросила София, думая, что, скорее всего, он хочет с ней встретиться наедине, как все это нелепо и не вовремя. Хотя, возможно, с этим странным человеком она могла бы навсегда забыть о прошлом.

— Мне нравится делать подарки хорошим людям, — сказал Филипп.

— Звучит неубедительно, — с иронией заметила Соня.

Тут капитан внимательно посмотрел ей в глаза, и Соне отчетливо показалось, что он догадался обо всем, что было с ней: и о встрече с Денисом и об аборте.

— Вы все знаете обо мне? Кто вы? Не мучайте меня, пожалуйста, скажите! — сказала София просительным тоном.

Филипп вздохнул.

— Это долгий разговор, я чуть позже угощу вас чаем и все расскажу, — ответил он. — Ожерелье может пока полежать у меня. Сейчас я принесу еще кое-что.

Соня терялась в догадках, но украшения ее отвлекли.

Капитан на минуту вышел и принес большую выложенную золотом шкатулку. В ней оказались изумрудное колье, и алмазные подвески, и бриллиантовые заколки, и перстень с золотой печаткой. И еще много такого, от чего разбежались глаза.

А потом София открыла сундук с одеждой. Платья были старинные. Особенно ей понравилось одно красивое голубое с фиолетовым платье с юбкой воланом, с открытыми плечами, расшитое золотом. Соня заметила:

— Такое ожерелье как раз пойдет к платью.

— Можешь примерить все это, — капитан сделал немного забавный жест, будто он дает Соне вещи из сундука. — А я пока вернусь в свою каюту к твоему брату.

— Скажите откровенно, что вам нужно, — произнесла София, глядя капитану прямо в глаза.

— Я искал вас и нашел, все объяснения потом, — ответил он строгим голосом человека, привыкшего повелевать, и Соне опять стало не по себе. — Я пока постреляю с Дэниэлом из пистолетов.

София про себя отметила, что он сказал не «Данила», и «Дэниэл». Соня осторожно закрыла дверь на засов. Надела платье, ожерелье, перстень с печаткой, браслет и критически осмотрела себя в зеркале. «И зачем только мне этот маскарадный костюм, хотя смотрится неплохо».

А тем временем Филипп показывал Даниле, как заряжается пистолет в стиле ретро. Это было достаточно сложно. Порох и пули забивались со стороны ствола. Потом туда еще закладывался пыж. А затем на полку под курок сыпался порох. После того как пистолет был заряжен, они открыли окно, и Филипп предложил:

— Давай, я первый выстрелю.

Капитан вытянул руку, нажал на курок. Раздался выстрел, и каюта наполнилась пороховым дымом.

— Здорово! — сказал Даня. — Давайте, теперь я.

И стал неуклюже заряжать пистолет. Соня прибежала на выстрел в каюту капитана в своем новом платье. Но увидела, что мужчины не смотрят на нее — заняты оружием.

Она решила разведать обстановку и попытаться понять, что происходит, в глубине души ей очень хотелось опять увидеть штурмана. Соня прошмыгнула в коридор и вышла на палубу. Ей в нос снова ударил неприятный запах.

— Корабль был бы хорошей декорацией для спектакля об эпохе великих географических открытий, — подумала София. — Я ничего не понимаю, но все равно нужно сохранять спокойствие.

А боцман по-прежнему стоял на палубе, опершись о борт корабля, и курил черную трубку, пуская длинные струи дыма.

Он оглянулся, увидел Соню. Посмотрел на нее, улыбнулся. Но, как ей показалось, не высказал должного восхищения.

— Как, господин Питер? — спросила она. — Вам нравится платье?

— Нравится.

— Мне идет?

— Да, идет, — равнодушно ответил боцман, выпуская струю дыма. Соня знала, что мужчины ею восхищаются. «Почему же он такой равнодушный?» — подумала она. Тут ей показалось, что она догадалась.

— Господин Питер, у вас, наверное, есть женщина, которую вы очень любите?

Боцман оживился, посмотрел на нее.

— Да, — сказал он, — но она умерла. Моя жена. Я ее так любил.

— Она была очень красивой?

— Да, конечно! — он еще больше оживился. — Такая красивая-красивая. Полная, румяная, — он сделал руками в воздухе два округлых движения. Одно поменьше на уровне груди, другое широченное на уровне ниже талии. — Вон она была какая, пышная, большая женщина! Такая добродушная.

— Она вас любила?

— Да, конечно. Мы так любили друг друга. Она была хорошая хозяйка. Так следила за порядком. У нее была такая чистота в доме. Она всегда говорила: «Питер, не смей соваться сюда в таких грязных сапожищах. Вычисти сапоги и сними их», — и грустно добавил, — все блестело. Еда всегда была вовремя.

— Вы еще не старый, найдете себе женщину по сердцу.

Питер глубоко затянулся и стал совсем грустным.

— Я ищу! Ищу. Но разве можно найти такую? Такая женщина, видно, была одна на свете. Одна такая полная, пышная и такая расторопная, такая быстрая, такая аккуратная. Ах, моя дорогая девочка! Как я был счастлив. Когда я приходил пьяный, она тащила меня в чулан, стелила на пол старое одеяло. Клала меня сверху, а потом укрывала старой шубой. А, если это было зимой, она приносила из камина большие камни и клала рядом со мной на железный лист. И при этом ворчала: «Надо принести еще один камень. А то этот проклятый пьяница замерзнет». Когда я слышал эти слова и засыпал пьяный, я чувствовал себя самым счастливым человеком на земле.

«Мда… Какое странное представление о счастье», — подумала Соня.

— А у вас не было парового отопления? Вы были такие бедные?

— А! Паровое отопление, — сказал Питер. — Эти трубки, по которым бежит горячая вода? Да, это интересное, очень хорошее изобретение. Но разве оно сравнится с камином, который растапливается просмоленными дровами? Ох, были времена!

— Значит, вы все-таки бедно жили?

— Нет. Мы были зажиточные. Да. Да, — он опять вздохнул.

— Ничего не понимаю, — подумала Соня — Жил в доме, который топился дровами. Они все как будто приехали из прошлого. Фантастика какая-то! Путешествие во времени, но ведь этого не может быть, должно быть какое-то реальное объяснение, но какое?

А боцман между тем продолжал:

— Один раз только я встретил женщину, похожую на мою Ульму. Она была негритянка, правда. Но такая полная, пышная, добродушная. Почти такого же размера. Да. Но я заметил, что она очень неряшливая. Женщина должна быть аккуратной. Да.

— Как все это странно, — подумала Соня.

Но в это время ее внимание привлекла группа людей, которая показалась на пристани. Это были молодые и средних лет мужчины, всего около семи человек, в шортах, в джинсах, в футболках. На шеях у них были цепи, на руках у некоторых часы. Они шли и оживленно разговаривали по-голландски. Но не это неприятно поразило Соню, а их скабрезные речи.

Можно было подумать, что они подробно обсуждают порнографический фильм или какие-то интимные приключения, свои или чужие.

— Развратники, — процедил сквозь зубы боцман по-голландски.

— Кто это? — спросила Соня, невольно придвинувшись к боцману.

— А! Это матросы из нашей команды. Видишь ли, мы иногда заходим в какой-нибудь порт. И эти типы не придумали ничего лучше, как шляться по борделям, заниматься развратом. Что поделаешь? Их ничем не остановишь. Не могу же я ходить за ними и оттаскивать их за шиворот. А ведь все они родились в добрых христианских семьях.

— Сейчас мало особо религиозных людей, — сказала София.

— Да, сейчас мало.

Все увиденное и даже манера боцмана выражаться крайне удивляли ее.

В это время мужчины взошли по трапу на корабль. Они увидели Соню. Она сразу привлекла их внимание.

— Ох! Какая красотка! — закричал один.

— Какая женщина! — закричал другой.

— Позвольте с вами познакомиться, юная леди, — сказал третий на английском языке.

Другой, шутливо оттолкнув его, сказал:

— Ты уже растратил весь свой пыл. Нечего тебе здесь делать, молодая леди, я имею честь пригласить вас, — он придвинулся к Соне близко, распахнул руки, чтобы обнять ее.

София вскрикнула, но боцман схватил его за шиворот и отшвырнул так, что он покатился по палубе.

— Вон пошли! В кубрик, — крикнул боцман по-голландски.

Матросы отпрянули. Видимо, «Питера вдвоем» они опасались. Но, отойдя к носовой части корабля, они оттуда стали выкрикивать пошлости и делать Соне разные непристойные предложения.

Боцман приложил ко рту свисток, который висел у него на шее, и громко свистнул. Получилась какая-то очень странная пронзительная трель.

— В кубрик живо! — крикнул он густым басом.

— Не свисти в свою дудку, старый козел! — прокричал в ответ один из матросов. — У нас выходной.

Тогда боцман с непривычной для его размеров быстротой бросился к нему, схватил его одной рукой за ремень, другой — за шиворот, и швырнул метров на десять, так что он еще прокатился по палубе.

Остальные матросы бросились врассыпную.

Боцман вернулся к Соне, брезгливо вытирая руки.

— Не бойтесь их. В общем-то, они неплохие парни. Ну, сбились с пути истинного. Да. Нам ведь трудно на этом корабле.

А тем временем на пристани показалась еще одна фигура. Это был мужчина лет сорока. В джинсах, черной рубашке и сандалиях. У него были темные прямые волосы, спадающие до плеч. Худое аскетическое лицо, пронзительные черные глаза. На груди висел большой позолоченный крест. В руках он нес высоко над головой еще одно большое деревянное распятие.

Он, молча, прошествовал по трапу.

— Ну, как, Ханс? — равнодушно спросил боцман вновь пришедшего. — Опять лез ко всем со своими проповедями? Морду тебе не набили?

— О, люди везде одинаковые, — ответил тот, кого назвали Хансом, низким грудным голосом. — Во все времена люди забывают Всевышнего и предаются пороку. И ходят по хотениям своей плоти. Не хотят знать, что их ждет впереди суд Божий, погрязают в самых низменных пороках, ведомые греховными страстями, не хотят видеть, что дьявол обманывает их, закрывает им глаза и толкает в бездну, в пучину. Они равнодушны к страданиям других, думают о своем богатстве, о своих удобствах, об удовлетворении своих похотей. И сейчас, в это время, люди таковы.

— Плохой ты проповедник, Ханс, — сказал боцман, затягиваясь трубкой.

— О, конечно! — продолжал тот, видимо, уже войдя в раж. — Я грешнейший и худший из всех людей. Но я, по крайней мере, понимаю свою греховность. Я стараюсь каяться. Может быть, Господь пошлет мне прощение.

— А ты поменьше осуждай других и смотри на себя.

— Я никого не осуждаю! Но я не могу закрыть глаза и не видеть, что весь мир погряз в самых гнусных пороках. Хуже, чем перед потопом.

Он посмотрел на Соню, как будто только первый раз увидел.

— Юная госпожа, — с пафосом воскликнул Ханс по-английски, — бегите с этого проклятого корабля. Конечно, весь мир лежит во зле. Но на этом корабле живет сам сатана. Этот парусник, и люди на нем, прокляты за свой грех, за свою дьявольскую гордыню. Бегите отсюда, пока не поздно.

— Заткнись, Ханс, — вяло проворчал боцман. — Иди в свою каюту и проповедуй там тараканам.

— А ты старайся избавиться хотя бы от пагубной страсти курения, — посоветовал Ханс боцману. — Может быть, тогда Господь, видя твое усердие, пошлет тебе силы к истинному покаянию.

— Ты за меня не беспокойся. Вон пошел, — повысил голос боцман и угрожающе поднял руку.

Смерив его гневным взглядом, Ханс повернулся и, ссутулившись, пошел дальше, подняв над головой свой деревянный крест.

— Что он говорил, господин Питер? Какое проклятие? — спросила Соня.

— О, это долгая и грустная история, — ответил Ван Гольф, вытряхивая трубку об борт.

— Ах, значит, это, действительно, что-то страшное!

— С вами не случится ничего плохого, если покинете корабль до захода солнца. Но мы с капитаном уж это обеспечим, — повторил боцман.

— Какой ужас, — подумала Соня. — Надо пойти, скорее, переодеться, взять Данилу и уходить.

Из каюты раздались выстрелы. Это Даня с капитаном пробовали пистолеты.

Тут к пристани подошла еще одна группа мужчин. Все довольно крепкого телосложения. Они пошатывались и горланили песни. Их современная одежда была расстегнута и разорвана. Многие курили. Они поддерживали друг друга, а один все время падал на корточки и никак не мог встать.

— А это пьяницы, — сказал боцман. — Каждый выходной они напиваются и не могут остановиться. Этот полусумасшедший Ханс в чем-то прав. Команда предается всем порокам.

— Они и во время плавания пьют? — спросила Соня.

— Во время плавания пить некогда. Мы все время попадаем в шторм.

— Но Средиземное море же довольно спокойное.

— Все это долго объяснять, барышня, — ответил Питер. — Со временем вы все узнаете. А, может, вам лучше и не знать этого.

— Как мне страшно, — сказала Соня. Все тревоги и опасения, которые отступили, пока она примеряла наряды и жемчуг, нахлынули на нее с удвоенной силой.

Между тем молодые люди подошли к трапу. И боцман, видно, сжалился над ними, стал их по очереди перетаскивать на корабль. А потом они, кто, шатаясь, кто на корточках, поползли на «нос».

Соня побежала обратно в каюту капитана, она решила во чтобы то ни стало заставить Данилу уйти с корабля, так больше продолжаться не может. Она открыла дверь и увидела, что Филипп стоял к ней спиной, а у Дани на одежде была кровь, больше она ничего не успела заметить. У Сони перехватило дыхание, и она закричала от ужаса.

— Меня смертельно ранили, прощай сестренка, доживаю последние часы, — прошептал Данила.

Соня бросилась к нему.

— Даниэл, не надо так шутить, — поморщился Филипп. Он успел оценивающе посмотреть на наряд Сони и улыбнуться, но она этого не заметила.

— Что случилось? Говори быстро! — крикнула София.

— Ничего страшного, — сказал Данила, — я просто провел рукой по лезвию кинжала, не думал, что он такой острый с двух сторон, я порезал руку.

— Кошмар! Больше нигде нет царапин? У него может начаться заражение! Нужно срочно протереть ранку спиртом!

— Это неглубокий порез, вам пора уходить, скоро закат, — сказал Филипп, — идите скорее. И по его лицу пробежала тень глубокого страдания.

— При чем тут закат, какие глупости! — крикнула Соня раздраженно. — Этот корабль сборище сумасшедших, театр абсурда, я не понимаю, что здесь происходит, и вы не хотите сказать! Мы сейчас же уйдем, но ему нужно протереть руку спиртом, иначе у него начнется заражение крови!

— На закате мы уходим в плавание! Я не могу вас взять с собой. Все будет нормально, сидите здесь, я сейчас схожу за спиртом, но вам надо поторопиться, — сказал Филипп. Было видно, что он волнуется и очень спешит.

— Данила, ну нельзя быть таким неосторожным, ты совсем как маленький, нам надо срочно выбираться отсюда! Это ты уговорил меня сюда поехать, — начала ругать брата Соня. Даже Данила, которому все было очень интересно, начинал испытывать легкую тревогу. София стояла около старинного кресла и возмущалась, платье ей очень шло. «Как она странно выглядит, какая необычная ситуация», машинально подумал Даня.

Тут в дверь громко постучали.

— Кто там? — спросила Соня. Дверь отворилась, на пороге стоял помощник капитана. Дирк внимательно посмотрел ей в глаза с каким-то новым выражением, это была уже не насмешка, а что-то другое: то ли заинтересованность, то ли удивление. Софии показалось, что у нее сердце перевернулось в груди от этого взгляда.

— А вам очень идет это платье, — сказал он, окинув Соню взглядом.

— Да ну, ерунда, маскарадный костюм, неужели он вам нравится? — ответила София с иронией в голосе. С ней что-то произошло, исчез страх, тревога за себя и Данилу, Дирк казался красивым мужественным и обаятельным. Что такое жизнь? Это быть рядом с ним и смотреть в его глаза. Она быстро представила себе, как возвращается в отель, и рядом уже нет этого человека, и тогда все теряет смысл, становится серым и неинтересным. И к ней возвращаются тяжелые навязчивые переживания. Нет, только не это. «Сколько же ему лет, — подумала Соня, — наверно около тридцати. А, впрочем, возраст не имеет значения, если мне почему-то так хорошо рядом с ним». За какие-то секунды все эти мысли пронеслись у нее в голове, и София сказала, серьезно глядя ему в глаза: «Может, вы мне объясните, куда я попала? На этом паруснике проходят съемки исторического фильма?»

— О, конечно, юная леди, я вам объясню. Давайте отойдем, боюсь, вашему брату будет сложно это понять, он еще так молод, — сказал Дирк вполголоса. Они пошли по палубе.

А тем временем Данила незаметно выскочил из каюты капитана и решил сделать то, что Филипп ему не разрешил, — забраться на мачту. Дане так хотелось почувствовать себя настоящим моряком, ведь в фильмах матросы так отважно лазают по мачтам и ставят паруса. Ему, конечно, было немного боязно, но он решил, что преодолеет себя, как настоящий мужчина. Данила быстро пробежал по палубе на нос корабля мимо пьяных, лежащих на палубе. И начал забираться по вантам. «Интересно, почему Филипп и Дирк по-разному объяснили мне, что такое ванты, — думал Даня. — Капитан сказал: «Говоря простым языком, это часть стоячего такелажа, они крепятся через систему юверсов к русленям», а штурман засмеялся и торжественно произнес: «Дитя мое это канаты, которые удерживают мачты». Между вертикально висящими вантами были перемычки, видимо, как раз для того чтобы можно было залезть наверх, вся конструкция напоминала веревочную лестницу в несколько рядов. Первые шаги дались Дане не так просто, расстояние между «ступеньками» было немаленьким. Но потом он наловчился и дело пошло быстрее.

А Соня тем временем не замечала ничего вокруг кроме штурмана. Они вышли из каюты.

— О, позвольте я буду держать вас под руку, — сказал Дирк полушепотом прямо ей в ухо. — Леди в таком красивом платье обязательно должна идти под руку с мужчиной, обедать с мужчиной, гулять с мужчиной, ужинать с мужчиной, а потом ложиться с ним в постель, таков наш старинный обычай, — и он посмотрел ей в глаза с вызовом и насмешкой.

Они подошли к борту корабля и встали, облокотившись на него и глядя на море. «Он издевается надо мной, специально говорит эти пошлости», — подумала Соня. А вслух сказала:

— Прекрасный обычай! Я только за. Но не уверена, что рядом со мной именно тот мужчина, о котором сказаны эти слова.

— А вы не такая простая, как кажетесь, — ответил штурман, — можно ли в чем-нибудь вообще быть уверенным до конца? Все эти сомнения только отравляют жизнь, не так ли?

— Моя жизнь уже отравлена.

— Чем же?

— В настоящий момент вы отравляете ее пустым и скучным разговором.

Дирк с некоторой досадой усмехнулся, его усмешка показалось Соне неприятной.

«Да, в нем есть что-то злое, он хладнокровный и жестокий человек», подумала она.

И тут их разговор прервал Филипп, он подбежал к ним, крайне взволнованный и раздраженный, таким Соня его еще не видела.

— Я запрещаю тебе с ней общаться, — он с ненавистью посмотрел на Дирка. — Данила забрался на мачту, — добавил капитан.

— Как? Где? — крикнула София, но ей никто не ответил. Филипп уже бежал по палубе.

Боцман по-прежнему стоял на палубе и курил свою трубку.

Соня побежала за капитаном, она заметила, что мимо нее снуют матросы. Те, которых она уже видела приходящими на корабль и прибывшие пока она была в каюте. София ненадолго отвлеклась, удивленная их необычными нарядами. Матросы были в широких длинных рубахах типа туник из грубого материала, холщовых или парусиновых, видимо, их наряды когда-то были светлыми, но от времени стали серыми. Однако, у нескольких молодых людей были красные рубахи с горизонтальными полосами, украшенные замысловатой вышивкой. Поверх рубах были надеты короткие жилеты с одним рядом пуговиц. На ногах у матросов были чулки и панталоны. Правда, несколько человек были в шароварах. Многие бегали по палубе босиком, некоторые носили туфли с тупыми носами и пряжками, почти у всех на головах были черные шляпы с прямыми полями. Лица у матросов были хмурые, озабоченные и мрачные. Соня смотрела на них, ошеломленная, они казались людьми из другого измерения. «Нечто подобное, наверно, испытывают души, совершенно неожиданно для себя очутившиеся после смерти в аду и с удивлением рассматривающие своих товарищей по несчастью», — подумала Соня.

— О чем вы мечтаете? Очень надеюсь, что обо мне, — прервал ее размышления Дирк. — Но посмотрите, где ваш брат. Он карабкается по грот-мачте.

София посмотрела вверх и увидела небольшой силуэт на головокружительной высоте недалеко от верхушки мачты. Даня казался маленьким и беспомощным как птица с подрезанными крыльями.

— Ай, — вскрикнула Соня, — он совсем мальчишка и ничего не понимает, он упадет!

— Нельзя кричать, — запоздало сделал замечание боцман, — парень испугается.

Данила сначала был в отличном настроении. Он хотел залезть повыше, пока его не увидели, пока ему не запретили, и представлял себя Робертом Грантом из старого фильма, который забирается на мачту и поет «а ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!». Но через некоторое время Даня услышал крики, посмотрел вниз и увидел, на какой находится высоте. Ему стало страшно, тут подул ветер, корабль качнуло, мачта слегка накренилась.

Данила был спортивным парнем, но никогда раньше не сталкивался с реальной опасностью. Он изо всех сил схватился за ванты, нащупал более или менее устойчивую опору для обеих ног, съежился и оцепенел. Даня понял, что проще простого будет потерять равновесие, когда он будет спускаться вниз как акробат по канатам. Налетевший ветер трепал ему волосы, Даня покачивался вместе с мачтой, а страх все больше овладевал им. А вокруг открывалось изумительная картина. Бескрайнее темно-синее море, вдалеке сливавшееся с небом и большой красный диск солнца, медленно погружавшийся в волны, которые все увеличивались. Ветер усиливал ощущение тревоги. «Неужели я сейчас погибну и больше не пойду в кино, и никогда не буду,… в общем, с девчонкой, — думал Данила. — И, в конце концов, даже не это главное, я просто хочу жить, сам не знаю, зачем и почему. Чтобы просто видеть солнце, море, закат и восход дышать этим воздухом».

— Как же так можно, — сказал боцман, — первый раз нельзя так высоко забираться, по первости, редко кто не испытывает страха.

— Он упадет, — испугалась Соня, ее начала бить нервная дрожь, — помогите, снимите его!

Капитан сложил руки трубочкой и закричал:

— Даниэл, не бойся, слезай потихонечку.

Однако, Данила висел неподвижно и, казалось, был не в силах оторвать руки от реи.

— Оцепенел, сам он не слезет, надо снимать, — сказал боцман.

— Что же делать? Уже солнце заходит, — сказал капитан, — Соня, вы должны одна уйти отсюда. По крайней мере, вы не останетесь с нами на этом проклятом корабле. Боюсь, что мы не успеем снять Даниила.

— Что вы говорите? — до Софии не дошел смысл его слов. — Я никуда не пойду без него.

Вокруг уже стояла вся команда все смотрели наверх с интересом, а некоторые со злорадством.

— Попробую сейчас помочь ему слезть, — сказал капитан Соне, — голова страшно кружится, бывает такое, кровь ударяет в виски, когда волнуюсь.

Он быстро обтер лицо платком и тряхнул головой, будто стараясь сбросить напряжение.

— Наверно, давление повышается, — предположила Соня.

— Подождите, вам плохо, у меня получится быстрее, — неожиданно сказал Дирк, стоявший рядом.

Соня заметила, что через плечо у него висит ремень. Не дожидаясь ответа, штурман быстро полез вверх, его движения были рассчитаны, пружинисты и ловки.

София, не отрываясь, смотрела на брата и плакала:

— Он упадет, он упадет, бедный маленький Данилка, которого я опекала и любила, хотя он иногда бывал таким вредным. Он еще ничего не успел увидеть в жизни.

Глава 5

Поцелуй Сони и прошлое капитана

Дирк поднимался на мачту легко и быстро, не прошло и десяти минут, как он оказался рядом с мальчиком. Штурман умудрился, встав рядом с Даней, ничего не говоря, одной рукой перехватить его ремнем под мышками и привязать к себе. Таким образом, Данила оказался привязанным к его спине. Какое положение при этом принял штурман невозможно описать, такое мог проделать только опытный ловкий хладнокровный спортсмен. Потом Дирк, держась одной рукой за ванты, схватил Даню сзади за футболку и сказал по-английски: «Бери меня за плечо, не бойся, я тебя держу, оторви одну руку от каната, держись крепче, цепляйся за меня ногами». Данила оторвал руку, потом сразу опять вернул ее на прежнее место, но с третьей попытки, все-таки схватился за плечо своего спасителя. Еще пять минут ушло на уговоры. Наконец, он оказался на спине помощника. Даня изо всех сил обхватил шею штурмана.

«Не дави, ты меня задушишь, держись за плечи», — сказал Дирк как можно спокойнее. Внизу Соня плакала. Когда ноги штурмана достигли палубы, было совсем темно и кто-то зажег несколько факелов, один на носу, один на корме, и еще по два около бортов напротив центральной мачты. София разрыдалась, она бросилась к Даниле и попыталась отвязать его, но у нее ничего не получалось.

«Данила, маленький мой, ты цел!» Кто-то из матросов быстро развязал ремень.

Даня, сконфуженный и красный, сказал:

— Я бы мог сам спуститься, но руки оцепенели.

— Ты же мог убиться, бессовестный, скажи хотя бы спасибо.

— Спасибо.

Он съежился, втянул голову в плечи и быстро побежал к корме.

Соня схватила руку помощника капитана и стала ее трясти, София плакала и дрожала.

— Спасибо вам, большое спасибо, вы спасли моего брата.

Она забыла об иронии, ею владело искреннее чувство.

— О, для вас я готов сделать все, что угодно, вы пришли сюда, чтобы скрасить мое унылое существование, я сразу это понял и все время наблюдаю за вами, — в глазах штурмана горел какой-то холодный огонь, а губы искривила пошлая улыбка. Соне стало не по себе. Вдруг он неожиданно притянул Софию к себе, его сильные руки прижали ее спину, и он на несколько секунд впился в ее губы своими губами, потом оторвался и быстро пошел прочь. Все смотрели на них, послышался смех и одобрительные выкрики.

Соне показалось, что ее сердце свело от волнения, как от свежего ледяного ветра.

Помощник капитана уже отошел, а она как будто продолжала чувствовать его сильные холодные губы на своих губах, у нее слегка кружилась голова, хотелось, чтобы он снова сжал ее в своих объятиях. В этом поцелуе было что-то необыкновенно прекрасное. Это острое сладкое пронизывающее ощущение близости во время поцелуя, которое она почти забыла, было как наркотик. Может, ради этого стоит забыть привычную жизнь и остаться с этим почти незнакомым, но безумно привлекательным человеком? Но где-то глубоко в сердце к этому чувству почему-то примешивалось какое-то скрытое страдание, тревога и страх.

Но Соня уже привыкла к душевным терзаниям. В конце концов, какими бы ни были ее ошибки, они не таковы, чтобы хоронить себя заживо. И отказываться от близости с мужчинами. Она еще так молода и из-за своей депрессии практически перестала жить. Хватит предаваться этим болезненным воспоминаниям, жизнь продолжается, она сильный человек и еще, сможет стать счастливой. Наверное, сможет.

Капитан не видел поцелуя. Он схватился за борт корабля и как будто плакал, его сильное большое тело содрогалось. «Это я, я во всем виноват, — повторял он, — я вас так долго искал, я приношу несчастье всем вокруг, только не вы!» Соня увидела, что корабль поплыл, и удалялся от берега все быстрее и быстрее. Он шел как будто сам собой, парусов никто не натягивал, и не было слышно команд. София опомнилась и бросилась к капитану: «Почему вы поплыли? Нам надо срочно сойти на берег!».

Она стояла в старинном платье и жемчужном ожерелье, прохладный ветер развевал ее волосы, вокруг сновали люди в странной одежде, горели факелы. «Неужели это все происходит со мной?» подумала Соня. Капитан обнял ее за плечи: «Ты моя дочь, и я должен тебе кое-что рассказать, мне очень жаль, но вы пока не сможете сойти на берег». В его глазах была такая боль, что Соне стало жаль его. «Может, он сошел с ума, — подумала она, — на этом корабле ничего удивительного». «Но я не ваша дочь, почему вы так говорите?» — спросила она мягко.

«Это старая история», — грустно начал капитан.

Он стоял и смотрел на Соню, она похожа на него, все-таки похожа. Капитан полюбил их сразу, ее и этого веселого задорного мальчика, который, конечно, очень плохо воспитан и не имеет понятия о чести семьи, но если бы Данила пообщался с ним побольше… Эта смешная красивая девочка чем-то напоминала Филиппу жену, когда он с ней познакомился. Как тяжело, за что Господь так сурово наказал его, неужели он хуже всех людей, вот сейчас опять к душе подступает эта злая гнетущая тоска, знакомая капитану еще с молодости. Эта жестокая беспросветная печаль уже приходила к нему во время многодневных скитаний по морю, во время страшного шторма, когда огромные волны накатывали на корабль, но смерти не было, и капитан уже ни в чем не находил радости ни в алкоголе, ни в женщинах. Эта тоска появилась еще в Амстердаме, но там он еще мог забыться…

Филиппу вспомнились узкие улочки с готической архитектурой, высокие соборы, каналы с легкими быстрыми парусниками летом и звенящими коньками зимой, кабачок через два квартала, где жила веселая молодая жена старика-кабатчика Грета. Эта женщина была полной противоположностью доброй работящей и набожной жене Филиппа. Грета была порочна до мозга костей, сколько раз он собирался бросить ее. Капитану было противно представлять, что она делает с другими мужчинами, навещавшими его любовницу, и думать, знает ли ее старик, как она живет. Настолько противно, что Филипп испытывал к ней странное чувство, страсть, граничившую с ненавистью. Ему нравилось причинять Грете боль, но ее глаза ни разу не наполнились слезами, она только смеялась своим глубоким гортанным смехом и предавалась страсти с удвоенной энергией. Каждый раз, возвращаясь из плавания, капитан снова шел к жене кабатчика, его как магнитом тянуло снова увидеть ее черные как смоль волосы и пронзительные огромные черные, горящие неистовым огнем глаза. «В глазах Греты горит адский пламень», — шептались завсегдатаи кабачка.

Они почему-то хорошо понимали друг друга, Филипп и эта циничная почти всегда улыбающаяся женщина, ее улыбка дышала жизнью, а движения уверенностью и какой-то насмешливой силой. Бессчетное число раз капитан уходил с Гретой в каморку над кабачком. Там она умела довести его до полного изнеможения, а потом успокоить долгими историями о цыганском таборе, с которым она якобы путешествовала когда-то. «Грета, Грета, дорогая, ты одно мое спасение, без тебя тоска, жизнь кажется серой» — думал он, и утомленными от ненасытных ласк руками прижимал к лицу ее черные кудри.

К своей жене Эльзе, он испытывал другое нежное чувство, жалость и привязанность, она стирала каждый четверг, по средам чистила фарфор, а по воскресеньям обязательно ходила в церковь в нарядной одежде. Они познакомились, когда капитан был еще очень молод. Он был из обедневшей дворянской семьи, получил довольно хорошее по тем временам образование, имел неплохие манеры. В юности как-то на все хватало времени, в промежутках между гулянками будущий капитан прочел довольно много книг. Его жена была дочерью работящего ремесленника, Филипп заприметил ее в церкви, куда заходил грешным делом, чтобы посмотреть на порядочных девушек. Стройная невысокая с не совсем правильными тонкими чертами милого юного лица, она свела его с ума своими удивительными глазами, восторженными наивными и в то же время мудрыми. В те годы он был очень привлекателен и хорошо сложен, когда хотел, мог красиво говорить и пользовался успехом у противоположного пола.

Филипп уже был знаком с продажными женщинами, но невинные девушки, любви с которыми у него еще никогда не было, возбуждали необыкновенную нежность и острое трепетное желание до боли в сердце. Он проводил Эльзу, и через полгода она стала его женой. Она была такой веселой, так заразительно смеялась, лучше всех девушек собирала тюльпаны весной и все время мечтала о ребятишках, с которыми она будет ходить в церковь и шить самые лучшие яркие наряды. Ночи, ночи, множество ночей в спальне на втором этаже в маленьком чистом домике слились в его воспоминаниях в одну, полную нежности и грусти. У нее были белокурые волосы, они пахли чистотой и почему-то хлебом, большие голубые глаза. Странно, но со временем с ней стало меньше душевной близости, чем с Гретой. Может, жена капитана догадывалась о его изменах, но не говорила. Как он теперь жалеет, что не сказал Эльзе тогда, что любит, то есть говорил, но мало, недостаточно, не так, как нужно было. А теперь Филипп уже никогда не увидит ее большие грустные глаза с выражением упрека.

Он почему-то думал, что жена больше него виновата в том, что у них так долго не было детей. А, может, дело было как раз в нем. Сначала Филипп очень любил Эльзу. Он знал — что бы он ни делал, она будет ждать своего капитана из плаванья хоть сто лет и встретит со счастливой улыбкой, а когда он был дома, им было весело и хорошо вместе. Эльза прощала ему приступы дурного настроения и старалась развеселить.

Но потом произошло несчастье. Когда жена, наконец, забеременела через две зимы после свадьбы, Филипп как всегда задержался в кабачке, а она неловко поскользнулась и упала с лестницы, ведшей на второй этаж. Он долго не мог простить жене этой неловкости. Но тут была ее вина? Эльза, милая Эльза, она так любила его когда-то. Как они мечтали, что они все вместе с четырьмя детьми, его жена хотела именно четырех, трех мальчиков и одну девочку, пойдут на луг летом плести венки, и кататься зимой на коньках. А после того случая она долго не могла забеременеть. Эльза стала печальной и часто плакала. Но у Филиппа не хватало великодушия, чтобы утешить ее.

Проходили годы, и ему становилось грустно, что у него нет наследника, и в доме не слышно детского смеха. И в этот одинокий дом капитану не хотелось возвращаться, и он опять искал утешения у Греты, а на жену хватало все меньше нежности.

Как Филипп тосковал и расстраивался и считал, что Эльза, почему-то только Эльза виновата в том, что они потеряли ребенка. Грета знала, как избавляться от детей, но не знала, что сделать, чтобы его жена, наконец, забеременела, об этом любовница говорила тихим страстным шепотом, и ее слова усиливали душевную боль. Но смех Греты, ее улыбка мучительно и сладко манили к себе, это был затягивающий омут. Капитан не мог порвать эту связь, которая проникала до самого сердца.

А как он был счастлив, когда узнал, что его жена ждет ребенка второй раз через пятнадцать лет после свадьбы. Ее несчастное худенькое лицо изменилось, будто озарилось каким-то новым светом и супруги как в молодости много смеялись и опять стали предаваться мечтам, жизнь как будто вернулась к ним, а потом он ушел в плаванье. Потом… нет, это невыносимо. Филипп не дождался самого большого счастья, своего маленького продолжения. Ему было так тяжело все эти пятнадцать лет, и капитан стал жестоким человеком, внутренняя боль и раздражение не давали покоя, и он вымещал свою злость на людях, старался быть сильным. И теперь эта боль, это невыносимое страдание будет с ним всегда, Филиппу больше никогда не пойти вечером в таверну, не пройтись по средневековым улочкам, которых больше нет. Неужели он прогневал Господа больше всех людей? Может, капитан был не самым хорошим человеком, но он любил свою жену и ребенка, пусть эгоистично и недостаточно, но все же… Филипп казался самому себе храбрым, мужественным и благородным…

На суше он чувствовал себя неуютно. Мимо проезжали роскошные кареты, днем и ночью они гремели по мостовой мимо окон капитана. Даже лавочник с добродушной физиономией, торговавший сладостями напротив его дома, был, казалось, богаче его. Филипп узнавал, что такой-то стал продавать масло, а такой-то овечью шерсть и разбогател. А люди, которые владеют ост-индской компанией, имеют баснословные прибыли, все акции уже раскуплены, и он уже не сможет их купить. Капитану тоже хотелось бы иметь роскошный экипаж, приобрести самый дорогой флейт и работать не на кого-то, а на себя. Неужели он не такой умный, как они, люди с огромным состоянием? Да, наверно, не такой, а может, у него просто нет таланта к коммерции, деловой хватки, ему не повезло и он никогда не сможет разбогатеть. Они с Эльзой, конечно, будут сводить концы с концами, и его жена будет чистить фарфоровую посуду и одеваться не хуже соседей, но Филипп никогда не станет таким как люди, имеющие большие деньги, хозяева страны, он — никто.

Проклятое маленькое жалованье на корабле. Чем он хуже людей, сумевших заработать себе состояние, почему не он? Может, капитану и удалось бы стать богатым и могущественным человеком, если бы не эта страсть к морю и кораблям, к соленому ветру. У него была редкая интуиция, он чувствовал паруса, ветер, приближенье шторма. Филиппу безумно нравилось угадывать смену направления ветра, справляться с бурей, покорять стихию. И когда он, усталый промокший измученный и охрипший, бывший вместе с командой на краю гибели, стоял после шторма на омытой дождем палубе и чувствовал, как успокаивается море, которое не смогло его погубить, бывало, что его сердце наполнял какой-то дикий звериный восторг, первобытная безбрежная радость бытия. И порой Филиппу казалось, что он жалкий неудачник, но, плывя на своем летящем флейте при попутном ветре, капитан чувствовал свободу, ощущал себя хозяином моря. И тогда на время уходили эти грустные мысли.

Большая часть его ночей это были долгие ночи на корабле, когда выматывает качка и матросы в душных смрадных маленьких кубриках сходят с ума, с ними тяжело общаться, они понимают только язык силы. Матросы не любили капитана, а многие ненавидели за его приступы ярости, когда он становился жестоким и невыносимым, его считали храбрым, но злым человеком.

Но он никогда и никому не признавался, что в глубине души любит и понимает их, этих грубых людей, которые отправились скитаться в море, потому что им не нашлось места на суше. И которые не знали иной радости, кроме как забыться в объятиях продажной девки в порту или за кружкой рома. Ведь он, по сути дела, похож на них. А что еще дает жизнь, кроме этих кратких удовольствий и почему Господь так жесток, что и это хочет отнять у нас? Ведь разврат и пьянство считаются грехом.

Капитан очень устал от жизни. Но когда-то он все-таки любил, любил море, качку и соленый ветер, это чудесное ощущение полета, когда корабль подчинялся ему и шел на всех парусах. Капитан чувствовал свой парусник, как сильную капризную женщину, с которой сложно справиться, но возможно тому, кто привык к ней и знает, как воздействовать на струны души. Он не так часто бывал дома и на многие месяцы уходил в плаванье. Еще мальчишкой Филипп начал обучаться морскому делу на корабле. Повидал много стран и портов, возил на своем корабле чай, медь, серебро, текстиль, хлопок, шёлк, керамику, пряности и опиум, побывал в Индии, Китае, Цейлоне и Индонезии.

Он перенес множество штормов, нападений пиратов, товар часто пропадал из-за бурь, грабителей и других злоключений. Капитан порой не знал куда плыть, и ему подсказывало только чутье. Жаркая удивительная Индия, острова с пальмами и кокосами, нападения пиратов, все это были сложные, опасные и утомительные будни. Но, наверно, Филипп согласился бы плавать, даже если бы за это платили еще меньше, за те моменты, упоительные мгновения, когда корабль шел под попутным ветром, сияло солнце, и не было видно горизонта. Бескрайняя морская гладь в спокойную погоду снова и снова завораживала его, и капитану хотелось без конца смотреть и смотреть туда, где море сливается с небом, на искрящиеся волны, и чтобы солнце светило ему в лицо. И тогда мир почему-то виделся иным, Филипп чувствовал себя почти счастливым, и ему казалось, что впереди ждет нечто волнующее и прекрасное.

Капитан никому не мог об этом рассказать, никто даже Грета не поняла бы его, это была их с морем тайна. Так оно вознаграждало Филиппа за все страдания, за изнурительные штормы, смрад на корабле, бесконечную качку, бессонные ночи, когда в любой момент могли напасть пираты или парусник мог потонуть во время штора, и жизнь висела на волоске. Он каждый день пил ром на корабле, алкоголь помогал забыться среди постоянного напряжения, опасностей и бурь.

В то последнее плаванье капитан отправился через месяц после того, как узнал о беременности жены, ему хотелось сократить расстояние, плыть только вперед, быстро добраться до Индии и вернуться. Раньше Филипп не спешил домой, но именно тогда ему очень хотелось как можно скорее вернуться и увидеть долгожданного наследника, но его ждало новое препятствие.

Отчего произошло то несчастье? Капитан решил во чтобы то ни стало обогнуть мыс Доброй Надежды и не задерживаться из-за бури. Он был тогда пьян, Филипп мог долго пить и не пьянеть, и при этом твердо держаться на ногах как все моряки, но в тот вечер он выпил слишком много. Был страшный шторм, и команда взбунтовалась, они хотели переждать в безопасной бухте. Ведь его матросы была опытными, и знали, что в этих местах бывают волны-убийцы и самые опасные морские волнения, во время которых суда кренятся на тридцать сорок градусов и легко могут погибнуть. Волны захлестывали корабль и окатывали матросов с головы до ног, шел ливень, приходилось ставить все новые паруса.

И, когда один не очень молодой матрос, лидер среди моряков, тоже сильно пьяный, ответил бранью на приказ капитана продолжать путь и громко закричал, что нужно возвращаться в гавань, Филиппа охватил приступ ярости. Капитан не мог позволить себе задержку именно тогда, он страшно устал от этих бесконечных препятствий, всю жизнь мешавших ему, и в тот момент Филипп чувствовал себя хозяином моря, которому все по плечу.

И капитан бросился к тому человеку. Его звали Франк, он казался очень рослым даже среди высоких голландцев, и у него был безобразный шрам через всю щеку. В драке Филипп не победил бы его. Франк был очень гордым, не просил о пощаде и решил сопротивляться до последнего, он считал себя сильнее капитана. Но последний достал пистолет, который всегда носил с собой, и неожиданно выстрелил бунтовщику в ногу. Франк согнулся, его лицо исказила гримаса, по толпе моряков пронесся громкий ропот. Тут Филипп словно обезумел, он схватил матроса за плечи и резко толкнул его за борт. С тех пор капитану часто снилось лицо убитого им человека, обветренное пьяное с крупными чертами и глаза, да почему-то именно глаза, с безумным отчаянным блеском.

А шторм все усиливался. Это было страшное зрелище: огромные волны выше человеческого роста каждые несколько минут опрокидывались на корабль, и казалось, что он проваливается в преисподнюю. Завывал ветер, небо было почти черным, сильный ливень заливал лица, скрипели мачты. У Филиппа пронеслось в голове, что им уже не спастись, и тут он увидел человека в светлой одежде около кормы. Капитану пришло в голову, что это дьявол, «в образе ангела света». Филиппу почему-то вспомнилась именно в тот момент эта фраза откуда-то из религиозной литературы, которой было много в доме его родителей, и он часто читал ее, когда увлекался религией в раннем подростковом возрасте. «Может быть, это сатана, который всю жизнь мешал мне», — подумал капитан.

Было что-то такое, что мучило его с молодости. До того как он уехал в Амстердам, Филипп между плаваньями жил со своими родителями, обедневшими дворянами, добрыми и богобоязненными людьми, в городке Стратен, он ненавидел эту спокойную жизнь. На него почти каждый день находили приступы беспричинной тоски, и тогда все виделось в черном свете, и он чувствовал неприязнь к окружающим и порой не помогали даже несколько кружек доброго двойного голландского пива. В молодости Филипп редко ходил к исповеди, но один раз пошел и рассказал об этом. «Меня часто мучает тоска», — сказал он. «Тебя мучает дьявол», — сказал добрый пожилой пастор с грустными глазами. «И что мне делать?» «Молиться», — ответил священник. «Но мне это не помогает». «Молись», — повторил пастор.

«Да, Господь очень жестоко наказал нас всех этой жизнью на земле», — порой думалась Филиппу в такие темные минуты. И только во время развлечений становилось легче и то не всегда. Многие считали капитана мрачным человеком, его хмурое лицо очень часто искажала гримаса недовольства и злобы. И Филиппу казалось, что никто не понимает его. Ни один человек не знал о причине его плохого настроения, об острой внутренней боли и тоске, возникавшей внезапно и подавлявшей его, она с годами усиливалась, мучила его, и с ней он ничего не мог поделать. Эти тяжелые чувства часто переходили в злобу, которая выливалась в жестокие поступки.

И когда явился тот светлый человек на корме, капитану было очень плохо на душе. Не предвиделось конца страшному мучительному шторму. Филипп чувствовал, что до бухты им все равно не доплыть, он только что совершил убийство, у него было самое дурное настроение, смешанное с яростью и отчаянием, и не хотелось жить. Странный человек в светлых одеждах, от которого по темному морю во все стороны расходилось сияние, спокойно произнес: «Я могу помочь тебе, я посланник Господа». «Это, наверно, пьяный бред, такое на днях было у боцмана и Питеру показалось, что он видит дьявола, — подумал Филипп, — это, наверно, сатана, притворившийся добрым духом. Я же недостоин, чтобы мне явился настоящий ангел, а если это и так, то пусть он мне скажет, зачем Господь так мучает меня и нас всех! Нет, не хочу! Это будут опять туманные красивые слова как в Библии, которые невозможно применить в жизни. Но почему мне так плохо? Я так хотел избавиться от этого внутреннего мучения с молодости, но Господь ни разу не ответил мне. Посмотрим, ответит ли он сейчас».

«Я не нуждаюсь ни в чьей помощи! Я сам смогу обогнуть этот мыс и вернуться домой с товаром! Да будут прокляты небеса, которые не слышат нас и которым наплевать на наши страдания!» — крикнул Филипп.

И тогда человек в светлой одежде произнес…

Но тут Соня вывела капитана из минутной задумчивости.

— Вы обещали объяснить, что происходит, когда вы нас отпустите? — спросила она нетерпеливым и раздраженным тоном.

«Как я могу все объяснить этой милой красивой девочке, которая уже испытала горечь потерь, но еще многого не может понять? Я сразу полюбил ее как свою дочь, — задумался Филипп, вздохнул, и морщины на его высоком лбу стали еще глубже. — Ну не могу же я вот так сразу рассказать правду, хотя, к моему ужасу и большому сожаленью, все равно придется это сделать. К тому же она, похоже, считает меня сумасшедшим».

— Понимаешь, милая, мы очень давно плаваем на этом корабле, — сказал капитан мягко, как разговаривают с маленькими детьми.

— Это меня не волнует, сколько времени вы плаваете, — продолжала Соня ехидно и зло, — а интересует только, зачем вы нас обманываете, и когда мы попадем домой.

Капитан решил начать издалека.

— Понимаете, дорогие мои, помимо нашего мира существует невидимый мир, который нельзя увидеть или потрогать, он живет по своим законам, но связан с нашей реальностью.

— Да, конечно, я знаю про другой мир, я смотрел фильм «Адвокат дьявола» и читал много книг о вампирах, — серьезно сказал Данила.

А потом после небольшой паузы Даня вдруг испуганно спросил:

— А, может, вы один из них?

— Из кого? — не понял Филипп.

— Ну, воины сумрака, иные, — осторожно вполголоса произнес Данила.

Капитан отвлекся, он смотрел то на темное небо, то на компас.

— Да, Даниэл, наверно, можно и так сказать, — рассеянно ответил Филипп.

— Я так и знал, что они существуют, я это подозревал, — в голосе Дани была какая-то смесь ужаса и восторга, — умоляю, не пейте мою кровь, я готов пройти обряд посвящения.

— Что? — Филипп удивленно посмотрел на Данилу. — Ты думаешь, что я пью кровь? Откуда такие странные мысли?

— Он не вампир, придурок, опять меня позоришь, начитался всякой дряни, лучше бы читал то, что в школе задают, — зло прошипела Соня.

Тут их прервал громкий бас боцмана:

— У нас больше нет времени, капитан.

— Что это значит? — крикнула Соня. Но ей почему-то никто не ответил.

«Я уже привык к этому, но вот сейчас все повторится снова, — Филипп устало нахмурил брови. — Почему мы все на этой земле привыкаем к страданиям? Они часть нашей жизни и после них острее чувствуется радость и, наверно, в несчастьях есть какой-то непонятный жестокий смысл. По сути дела у меня никогда ничего и не было кроме боли. Может, если бы я был богат, все бы было по-другому, и я сейчас мог бы вспомнить что-то особенное. Но стал ли бы я счастливее? Я не могу этого знать. Почему Бог дает одним людям все, а другим ничего? Или это тоже только иллюзия? Все проходит, исчезает в вечности, которой все равно, что мы все мучаемся на земле каждый по-своему. Я так страшно устал, вся душа выжжена дотла. Не осталось ничего, кроме этих детей, которых я не могу, не имею права потерять. Я так много думал о них и искал, и теперь они должны жить нормальной жизнью и быть счастливыми! Неужели этого никогда не будет? И я в этом виноват». Капитану стало невыносимо больно от этой мысли, он сжал кулаки и на ладонях остался глубокий след от ногтей.

Неожиданно они оказались в молочно-белом тумане, он рассеялся также быстро, как и пришел. И вдруг стало светло, в небе палило жаркое солнце. Корабль мерно покачивался на волнах среди бескрайнего океана. Воздух был уже влажный, а не такой сухой, как у берегов Турции.

«Вам надо надеть что-нибудь на голову, — засуетился Филипп, — здесь очень страшное солнце». Действительно, палило нещадно, им стало жарко. Соня накинула на голову шелковый платок, который был у нее на плечах, а Даниилу Филипп нахлобучил на голову соломенную шляпу, которую принес один из матросов. Сам он остался с непокрытой головой. Казалось, его это не пугало.

Они увидели, что у штурвала стоит помощник капитана. Он был одет в не то клеенчатую, не то парусиновую робу, с множеством застежек, похожую на комбинезон, с откинутым капюшоном. На голове у него была та же треуголка.

«Где мы?» — испуганно крикнула ему Соня.

«Примерно семь градусов северной широты, девяносто один градус восточной долготы. Добавлю для личностей с особым уровнем развития, которым эти цифры ни о чем не говорят, недалеко от восточного побережья Центральной Америки», — бодро ответил Дирк по-английски, насмешливо улыбаясь Софии.

«Сколько у нас еще времени?» — спросил капитан, хмурясь.

«Не более пятнадцати минут», — ответил штурман.

«Что это значит? Как мы здесь оказались?» — крикнула Соня, чтобы все ее услышали и хоть кто-то ответил. Она старалась не подать виду, что ее охватила сильная тревога.

«Это значит, через пятнадцать минут начнется сильный шторм. Мы всегда оказываемся в ненужном месте в ненужное время», — усмехнулся штурман. Он был совершенно спокоен, как будто им предстояла обычная прогулка.

«Готовьте паруса!» — крикнул Дирк. Боцман уже стоял на палубе в клеенчатом плаще с множеством застежек. Он приложил к губам дудку, висевшую у него на шее, и раздалась пронзительная звонкая трель. На палубу высыпали матросы. Они тоже были в плащах из грубой ткани типа брезента.

«Эй вы, бездельники!» — загрохотал боцман. Дальше посыпались команды на голландском языке, которые и Соне, и тем более Даниилу, который не знал языка, трудно было не то что запомнить, но и повторить. Звучали такие слова, как грот, марсель, фок, бромбрамарсель, грот фок, бушприт, стеньга, Рейн, поднять, отпустить, и множество других морских терминов.

Матросы засуетились, стали разворачивать и поднимать паруса, свернутые на палубе. Они работали с большим трудом, многие не протрезвели и еле держались на ногах. Соне было не по себе, какое-то раздражение, злоба и внутреннее напряжение почти всех окружающих, казалось, чувствовались в воздухе. Матросы карабкались на мачты, тянули канаты под громовые крики боцмана. Последний пересыпал свою речь отборной руганью на голландском языке, используя витиеватые непристойные выражения, не приставшие доброму христианину, которым он себя сам рекомендовал.

Из этих замысловатых ругательств самым приличным было выражение «сын свиньи и монаха». Соня поморщилась.

«Я не понимаю, зачем вы все время хотите нам пустить пыль в глаза? Что вы задумали? Что происходит? Что за всем этим кроется? — София старалась перекричать скрип мачт, обращаясь к капитану, на глазах у нее выступили слезы, она начинала впадать в истерику. — Все равно вы хозяин положения, мы на вашем корабле, далеко от берега, так откройте, наконец, ваши карты! И еще, какой может быть шторм, ведь на небе не облачка, ни ветерка?».

«А посмотрите вот на это», — капитан показал в сторону кормы. Действительно, на краешке неба, за кормой корабля ясно обозначалась черная полоса, которая медленно-медленно поднималась все выше и выше, отвоевывая все больший участок голубого неба. — Приближается буря.

Но Соню это нисколько не убедило. «Свяжите нас с ближайшим Российским консульством», — сказала она.

«Все потом, потом. Поверьте, я бы очень хотел, чтобы вы покинули корабль, но, боюсь, это невозможно», — ответил капитан. Тут парусник качнуло, и Соня едва устояла на ногах. Филиппу пришлось схватить ее за плечи, чтобы удержать.

— Идите скорее в каюту, начинается страшная буря. Плотно прикройте двери, держитесь крепче и не выходите. Делайте все, что я говорю, я желаю вам только добра, со временем вы обязательно все узнаете, — строго сказал капитан, внимательно глядя ей в глаза.

София почувствовала, что не может ослушаться его. «Наш похититель психологически подавляет окружающих, он страшный человек», — промелькнуло у нее в сознании, корабль сильно качало, и надо было торопиться. Соня и Данила прошли в каюту для знатных пассажиров или гостевую каюту, как ее еще называл капитан. София плотно прикрыла дверь и пыталась ее запереть, но мудреный засов не поддавался, а ключа не было.

Потом Соня с досадой пнула дверь ногой и набросилась на Данилу: «Это ты во всем виноват! Ты с твоим любопытством! Мы теперь влипли! Ты понимаешь, нас похитили, неизвестно с какой целью! Мы не можем знать, какие еще у них намерения, может быть, нас разрежут на органы». «Что ты выдумываешь какие-то страшилки? — спросил Данила. — Почему это я виноват? Ты сама захотела идти с Филиппом. Мне почему-то кажется, что он не злой, такой мужественный человек, даже на нашего отца похож». «Ты ничего не понимаешь», — грустно сказала Соня. Вспышка ярости прошла, и ее внезапно охватила гнетущая апатия и тоска.

Соня лениво препиралась с Данилой еще минут пять, от этого ей было как-то лучше на душе. Потом Даня придумал: «Вот что, я сбегаю сейчас в его каюту, капитан занят на палубе. Если там открыто — принесу два пистолета и побольше пороха». «Ты что, зачем?» — крикнула София, но ее брат уже выбежал за дверь.

Соня столкнулась с чем-то страшным неизвестным и непонятным, и теперь она была в полной растерянности, страх парализовал сознание. И это на самом деле только она, как старшая, виновата в том, что они с братом здесь оказались, чувство вины было особенно мучительно.

Данила выскочил за дверь, но не дошел до каюты капитана, так его поразила перемена, произошедшая в окружающем мире. Уже не было так жарко, воздух стал очень влажным. Сильный ветер дул прямо в корму, надувал паруса и корабль удивительно мягко и быстро скользил вперед по волнам.

Половина неба за кормой была покрыта черными тучами, которые с ужасающей быстротой неслись вперед и заволакивали все больше и больше пространства.

А под тучами все слилось в какую-то серую массу, и ничего нельзя было разглядеть — видимо, хлестал ливень.

Глава 6

Интересное знакомство

Ветер становился все сильнее, соломенная шляпа слетела с Данилы. Слышались команды штурмана, которые тот подавал с капитанского мостика рычащим голосом, и громовой бас боцмана, щедро разбавлявшего свои приказы крепкими голландскими выражениями. На мачтах были подняты паруса, которые надувались ветром как огромные половинки пузырей. Казалось, корабль хочет убежать от шторма, который его настигает.

Данила бросился обратно в каюту. А Соня тем временем сидела, задумавшись, положив голову на руки. Ее апатия как-то незаметно перешла в злое раздражение, в конце концов, ее жизнь и так испорчена, и, может быть, умереть на этом корабле не так уж и плохо.

«Сонька! — закричал Даниил. — Он говорил правду, приближается шторм!».

За стеной выло и ревело. Корабль то поднимался, то опускался, пол каюты наклонялся в разные стороны, бросало то к одной стенке, то к другой. Парусник то поднимало вверх, то опускало куда-то, как будто он падал в преисподнюю. Через некоторое время стало как будто полегче, корабль стало равномерно трясти вверх-вниз, уже не было таких сумасшедших наклонов.

Соня ухватилась обеими руками за стол и застонала: «Данила, меня тошнит, мне плохо, мы насквозь промокли. Что же нам делать?».

«Наконец-то и мне довелось пережить настоящие приключения, — думал Данила, — жалко, конечно, Соню, но, с другой стороны, все девчонки любят страдать, переживать и распускать сопли. Это их любимое занятие. Не понимают, что пользы от этого никакой. А я настоящий мужчина и ничего не боюсь. Надо помочь Соне, сама она ни на что не способна». «Я у них спрошу какую-нибудь сухую одежду», — сказал он, и прежде чем Соня успела отреагировать, выскочил за дверь. «Не смей!», — закричала она, но было уже поздно.

Даниил выскочил на палубу, в это время корабль тряхнуло. Парусник на несколько секунд застыл, будто боясь броситься в гигантские волны и отдаться на милость стихии. Ливень больно хлестал по лицу. Верхушки мачт яростно скрипели от ураганного ветра, этот звук напоминал безумный стон бешеного раненого зверя. Силуэты матросов в длинных плащах напоминали призраков.

Корабль качнуло и Данилу швырнуло к правому борту. Он ударился плечом, ухватился за него, выпрямился, но в это время волна, налетевшая с другой стороны, отбросила Даню в другой конец. Он опять прокатился по палубе и оказался у другого борта. По дороге Данила зацепился за ноги спешащего куда-то матроса. В это время Соня страшно испугалась за брата. Она вышла из каюты, и ее окатил поток воды, корабль тряхнуло. София закрыла дверь, потом снова раскрыла — в ней боролись страх за себя и беспокойство за Данилу. Во рту был соленый вкус морской воды, ветер свистел в ушах и Соню трясло.

Наконец наступила небольшая передышка. Корабль подняло на гребне волн и понесло вперед. Соня, наконец, пересилила свой страх, вышла из каюты, попыталась сделать несколько шагов и, хватаясь за что попало, закричала: «Данила, Данила! Иди сюда!»

А в это время боцман, схватившись одной рукой за мачту, другой держа свою дудку, выкрикивал команды: зарифить, убрать, натянуть, протравить и прочее. Увидев, что происходит, он закричал матросу, который был рядом с Данилой: «Эй, Курт, подними мальчишку», присовокупив несколько крепких выражений по поводу интимной жизни Курта, его семьи и участия в ней животных.

Даниил, лежащий ничком, у борта корабля, почувствовал, что его схватили сильные руки, поставили на ноги, и куда-то потащили.

«Нам нужна сухая одежда», — промямлил он. Держащий его матрос что-то злобно прокричал по-голландски и потащил Даню дальше. Гигантские волны, покрытые пеной, как движущиеся горы со снежными шапками, шли с востока бесконечно, вал за валом, вздымая судно, швыряя его в бездну и перекатываясь через палубу.

А тем временем Соня повторила приключение Данилы, она решила, что должна найти его и привести в каюту. Когда она сделала несколько шагов, корабль накренился, его тряхнуло. Огромная волна швырнула Соню, и она покатилась по палубе, больно ударяясь локтями, головой и плечами о мачту и разные предметы, валявшиеся на палубе.

Следующая волна прижала ее к борту, и тут корабль накренился и одновременно поднялся, так что Соне грозила опасность вывалиться за борт, подобно лимону из наклоненного стакана.

Парусник еще раз тряхнуло страшной волной. Он весь затрещал, подпрыгнул, как мячик, подброшенный сильной ногой. София взлетела в воздух, перевалилась через борт, уже готова была начать свой полет в водяную бездну, но чьи-то сильные руки схватили ее за плечо и поперек талии и втащили обратно.

Неизвестный спаситель поставил Соню на палубу, несмотря на то, что страшная качка рвала корабль то туда, то сюда. В это время молния на мгновение осветила все вокруг, и София увидела того, кто спас ее от смерти.

Он был одет в длинную красную рубаху типа туники с горизонтальными полосами, украшенную ярко-красной вышивкой, короткую жилетку, чулки, панталоны и туфли с тупыми носами и пряжками.

Длинные черные волосы трепал ветер. Привлекательное скуластое лицо со слегка впалыми щеками и носом с небольшой горбинкой. Пронзительные карие глаза, цыганская смуглость, упрямый подбородок. Выражение благородного бесстрашия на лице. Красивый рот с полными губами, слегка изогнутыми. Густые черные, почти сросшиеся брови.

«Надо быть осторожнее», — проорал он ей на ухо по-английски с каким-то странным неголландским акцентом.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, взгляд ее спасителя был полон жизни и энергии. Он схватил Софию за талию и прижал к себе. Пережитый страх, проникший в сердце как морозный воздух в открытое окно, и близость молодого незнакомого мужчины взволновали Соню до того, что ее снова стала бить нервная дрожь. Яростный ливень стучал по палубе, скрипели мачты, волны с шумом разбивались о борт корабля. Все это сливалось в ужасную какофонию, которая действовала на нервы как скрежет пилы. Струи дождя исчезали в крутых белых пенящихся волнах, как очертания предметов исчезают в темноте. Казалось, что вся водная стихия превратилась в одно яростное, разгневанное на людей животное.

Матрос с цыганской внешностью потащил Соню по палубе, продолжая держать ее вокруг талии одной рукой. Несколько раз их накрывала волна, но ее спаситель всякий раз ловко хватался за что-то, и ухитрялся устоять на ногах и удержать Софию.

— Старайся держаться руками за фальшборт, — крикнул Сонин спаситель.

— Что это такое?

— Продолжение обшивки судна выше верхней палубы, что-то типа стенки вокруг того, на чем мы стоим, если объяснять для девушек. Несведущие люди говорят просто «борт».

Вдруг все осветило яркая молния и, казалось, прямо над головой прогремел гром. Соня невольно подняла голову. Она увидела, что верхушки мачт и концы рей светились ярким красноватым светом. Огни то исчезали, то появлялись, зловеще освящая все вокруг, они были до полуметра в высоту и напоминали гигантские зажженные свечи, слышался треск, как будто полыхал пожар. Соня вскрикнула.

— Это огни Святого Эльма, добрый знак, хотя, что хорошего может быть на этом корабле, — прокричал ей в ухо провожатый, — я тоже испугался, когда увидел их в первый раз.

Наконец, он втолкнул ее в небольшое помещение квадратной формы с отвратительным запахом, там ничего не было кроме серых дощатых стен, на полу валялась какая-то парусина.

«Спасибо вам», — прошептала Соня, ее голоса почти не было слышно.

— Ложись, — крикнул молодой человек, — стоять здесь все равно не получится, качка.

София брезгливо посмотрела на тряпки.

— Не бойся, это старые паруса.

Соня упала на пол, ушиблась коленкой и громко расплакалась, сказалось напряжение этого дня. Он лег рядом с ней и обнял одной рукой. С одной стороны от Софии была стена, а с другой ее спаситель, который держался за какой-то крюк. Соня могла сохранять более или менее устойчивое положение. Нервное возбуждение неожиданно прошло и сменилось страшной усталостью, она подумала, что первый раз лежит рядом с молодым человеком после своей злополучной первой любви, но почему-то это ее почти не волнует. Может быть, она действительно совсем потеряла способность чувствовать и любить.

— Тебя как зовут?

— Элай.

— Объясни, что происходит?

В каморке было слышно, какой страшный шум стоял вокруг, по полу текли струи воды.

— Шторм, мы всегда попадаем в шторм, я скоро окончательно сойду с ума, — проворчал Элай.

— Спасибо, удивительно, но я и без вас поняла, что море, мягко скажем, неспокойно. Я хотела спросить, что вообще происходит на корабле.

— В данный момент пытаемся спастись от кораблекрушения.

«Он, наверно, мой ровесник», — подумала Соня.

— Ты учишься в институте? На историка или на актера? — спросила Соня ехидно, от досады решив сменить тему. — Может, ты здесь на практике?

— Нет, я не учусь и никогда не учился, я уже староват для учебы, — он вдруг громко и заразительно засмеялся. — Я матрос.

— Тебе нравится твоя работа? Не пробовал устроиться на более современный корабль? — ядовито поинтересовалась она.

— Сложно сказать, — задумчиво ответил ее собеседник, проигнорировав Сонин тон. — Любое дело может быть интересным, если делать его с душой, но, с другой стороны, все, что угодно может надоесть. Я марсовой, это особая каста матросов, они нередко со временем становятся боцманами или даже, если повезет, штурманами. Вообще матросы смолят тросы, откачивают помпами воду, несут вахту на палубе, еще делают много разной рутинной работы. Но основная задача марсовых обслуживать верхние паруса. Это головокружительная высота, холодный ветер в лицо и ощущение полета. Нужна большая ловкость, смекалка, быстрая реакция, я иногда чувствую себя акробатом.

— Интересно, и большая у тебя зарплата? Платят в современной валюте? — спросила Соня.

Ее спаситель не стал отвечать. Наступила немного неловкая пауза.

— Какая ты красивая! — неожиданно нарушил молчание Элай, в его голосе слышалось неподдельное восхищение. София как-то отстраненно подумала, что ее собеседник тоже очень симпатичный.

Вдруг Сонино сознание пронзила мысль, что она находится в странной абсурдной ситуации, все окружающие что-то скрывают. Она внезапно разозлилась.

— Ты можешь наконец-то объяснить, почему такое количество людей, совершенно не похожих на счастливых туристов, плывет на парусном судне во время бури?

— Я не уверен, что тебе нужно знать об этом, я уважаю капитана, он запретил тебе рассказывать.

— Что это за тайны мадридского двора? Здесь съемки фильма? Притон извращенцев? Группа магов? Ваш капитан, наверно, духовный руководитель тайной запрещенной секты любителей вони и парусного спорта в шторм? — зло кричала Соня. — Если ты не хочешь ничего объяснять, я ухожу прямо сейчас!

Она встала и попыталась выйти из каморки, но не удержалась на ногах, корабль качнуло, и София чуть не стукнулась головой об стену. Ее спаситель второй раз проявил свою удивительную ловкость, схватив ее за плечи. Но корабль накрыла огромная волна, они не удержались на ногах и вместе упали на пол. Соня упала сверху на Элая, она была в ярости, колотила руками и пыталась вырваться, но цыган был очень сильным, он обхватил Софию и прижал к себе, лишив возможности двигаться, и закричал ей в ухо:

— Ты, видимо, из тех, кто хочет только получать и ничего не отдавать? Мы не говорим правду, потому что не можем, от нее будет только хуже. Со временем ты все узнаешь, ты должна считаться с другими людьми.

— Как поучительно, — все еще злясь, ответила Соня. И неожиданно ее сердце часто забилось, их глаза встретились. В его взгляде была бешеная бьющая через край энергия, жизнелюбие и восхищение, смешанное с нежностью, которое он, видимо, прятал за своим наставническим тоном.

Сонино сердце накрыла волна радости, подобная пенящимся волнам, которые полностью захлестывали корабль. Ей стало хорошо рядом с ним. Он почувствовал ее настроение, его губы прикоснулись к ее губам, но тут волна их тряхнула, они оба перевернулись на бок, Соня ударилась плечом о стену. Это отрезвило ее. «Я не животное, в конце концов, — подумала она, — я не могу целоваться со всеми подряд на этом странном корабле». И отстранилась от Элая, который опять попытался ее обнять.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Гораздо больше, чем ты думаешь, — он как-то грустно и одновременно загадочно улыбнулся.

— Зачем ты мне врешь? Просто скажи, с какой целью? Почему здесь все врут? — Соня, вообще страдавшая сменами настроения, опять начала сердиться.

— Скажу тебе только, что это все можно прекратить, но никто не знает как, это страшная тайна.

— Я не понимаю ничего!

— Успокойся, мы пока можем поговорить, мне здесь особо не с кем общаться. Когда я давным-давно попал на этот корабль, я был младше всех и почти ничего не умел, но Филипп не хотел задерживаться в порту, ему не хватало матросов и он взял меня. Тогда мне было не легче чем сейчас, — Элай горько усмехнулся, он говорил громко, почти кричал, чтобы его можно было услышать.

Шторм усилился, в каморку доносился рев волн, ветра и шум дождя.

— В раннем детстве я жил в цыганском таборе. Помню, как моя мать гадала на старой замусоленной колоде, где «туз червей» была надорван с четырех сторон. Мама говорила, что колода приносит удачу именно из-за этой рваной заговоренной карты. Моя мать танцевала лучше всех в таборе, и ни один мужчина не мог устоять перед ее красотой. На меня у нее оставалось мало времени, и я помню, как часто плакал и искал ее, но когда она брала меня на руки и пела старинные цыганские песни, я забывал обо всем.

Соню, очень уставшую от всего пережитого, стал убаюкивать его голос и она начала задремывать, прижавшись боком к стене и накрывшись старой парусиной.

И тут Соня услышала чей-то громкий крик: «Ах, вот вы где!». Она не успела рассмотреть вошедшего, почувствовала сильный удар по голове и потеряла сознание.

А Данилу спасший его матрос давно уже втолкнул в капитанскую каюту и захлопнул за ним дверь. Даню бросало от одной стенки к другой, подкидывало, опускало. Вся каюта выделывала совершенно неописуемые фортеля в пространстве. На полу было полно воды, Даня промок. Он падал, вставал, держался за что то, садился, снова падал. Наконец, как-то приспособился. Уселся на кровать, держась за спинку. Кровать была привинчена к полу, поэтому он как то более-менее сохранял устойчивое положение.

Так продолжалось очень долго, примерно часа два. Наконец, во время относительного затишья дверь распахнулась, и вошел какой-то человек.

Он быстро открыл привинченный к полу шкаф, достал что-то. Потом каюта осветилась.

Это был капитан в том же клеенчатом плаще. В руках у него был большой электрический фонарь.

«Где Соня, когда ты последний раз ее видел?» — крикнул Филипп.

— Я думал, она с вами, найдите ее, она вышла, — взволнованно ответил Данила, который устал сидеть один, — когда же, наконец, кончится шторм?

— Как вышла? Куда? — закричал Филипп с ужасом, схватив Даню за плечи.

— Не знаю, — Данила чуть не плакал.

Капитан взял себя в руки «он же все-таки ребенок и не знает, как все на самом деле страшно».

Он потрепал Данилу по плечу:

— Не реви, юноша должен быть отважным. Я сейчас же пойду искать Соню, — сказал Филипп, — мы сможем вздохнуть свободно только дней через пять. Но у шторма бывают перерывы. Смотри, не выходи из каюты, фонарь не выноси. Если тебя смоет за борт или ранит, ты, возможно, останешься жив, но это будет очень мучительно.

С этими словами капитан ушел.

Соня потеряла сознание. Сколько прошло времени, она не помнила. Иногда к ней ненадолго возвращались какие-то ощущения: она слышала, как кто-то спорил рядом с ней. Затем Соню несли на руках. Все шаталось, тряслось, ревел шторм, везде были брызги холодной воды. Потом снова провал. Наконец, София почувствовала, что находится в каком-то помещении. И ясно услышала голос Данилы: «Соня, Соня, очнись!»

И снова ничего, темнота.

Опять-таки сколько времени прошло неизвестно. Потом Соня начала приходить в себя от того, что кто-то поднес ей к носу какое-то ужасно пахучее вещество. Ей ударило в ноздри что-то острое, она чихнула, затрясла головой и сразу почувствовала, что ее одежда насквозь промокла. Софии было холодно, она дрожала. Ее осветил фонарь. Она поняла, что лежит на кровати, и увидела встревоженное лицо Данилы, который держал ее за плечи. А рядом сидел еще какой-то мужчина в плаще. Приглядевшись, Соня поняла, что это капитан.

Все это время корабль равномерно качало и его лицо прыгало перед глазами Сони, что ужасно раздражало. В тот момент, когда качка на какую-то минуту остановилась, капитан сказал по-голландски: «Пей, дитя мое, тебе станет легче», и поднес к ее губам большую кружку. София сжала губы, ее опять затошнило, пить совсем не хотелось. «Пей, пей, тебе станет легче. Пей!». Он слегка зажал ей нос, Соня приоткрыла рот и волей неволей начала глотать. Это был какой-то крепкий алкоголь. По телу разлилась теплота. Соня почувствовала опьянение, голова слегка закружилась.

Несмотря на то, что корабль тряхнуло так, что Соня подлетела на кровати и Данила с Филиппом с трудом ее удержали, София сказала: «Как мне хорошо! Я буду спать». Последнее что она слышала, пока не погрузилось в блаженное забытье, был голос капитана, говоривший Дане по-английски: «Держи ее крепче, пусть она поспит. Она проспит долго».

Соне снилось, что она едет с Денисом в машине ее родителей. Они спешат в роддом. Веселый летний город, жара, все окна открыты, из-за шума других проезжающих автомобилей сложно разговаривать.

— Тебе, наверно, больно? Начались схватки? — спрашивает Денис.

— Нет, я отлично себя чувствую, — кричит София в ответ, и громко смеется.

— Тебе должно быть больно, иначе ты не родишь, — отвечает Денис. И Соня пугается, почему она не чувствует боли. А они едут и едут, а вдоль дороги стоят Сонины знакомые и друзья, они все знают, куда она направляется, хохочут и выкрикивают какие-то злые пошлые шутки. Почему все хотят, чтобы ее роды плохо закончились?

Но вот она уже в роддоме.

Соня не помнит, как рожала, но почему-то она уже лежит в огромном белом зале. София точно знает, что она уже родила. Вокруг много женщин с маленькими детьми.

— Где мой ребенок? — спрашивает София у женщины в белом халате.

— Его нет, его выбросили в мусоропровод, — отвечает врач, — и смеется все громче и громче.

— Как?! Пусти меня, гадина! Я убью тебя! — кричит Соня.

— Лежи, лежи тихо, — орет докторша. Хватает Софию за плечи и держит.

Потом Соня чуть приоткрыла глаза и ясно увидела, что не врач, а Данилка держит ее, и говорит: «Лежи, лежи тихо!»

«Что такое, где мы?» — испуганно крикнула Соня.

«Мы на корабле, тебя принес капитан», — ответил ее брат.

Парусник качнуло, она чуть не упала с кровати, Данила застонал — видимо, он ударился обо что-то.

— Какой кошмар! Я не хочу больше жить! — заорала Соня. — Ненавижу! Всех ненавижу! Даня, дай мне нож.

— Сонечка, это был сон! Все будет хорошо, прости меня, пожалуйста, — испуганно ответил Данила.

Соню страшно раздражала мокрая одежда, но странно — ей не было холодно. Она чувствовала себя отвратительно. София сразу вспомнила, все, что произошло на паруснике. Она села. Данила устроился рядом с ней. Бешеные волны качали корабль из стороны в сторону как скорлупку, и брат с сестрой раскачивались и подпрыгивали, от падения их спасало то, что кровать, за спинки которой они держались, была привинчена к полу.

Соня чувствовала отвращение ко всему на свете. Ее перестали отвлекать от грустных мыслей необычные события, которые с ними происходили. «Наверно, высший разум решил, что мы должны постоянно страдать и мучиться из-за наших ошибок». Соню почувствовала острую неприязнь к этому абстрактному жестокому высшему разуму.

«Какие странные мысли. Я, похоже, схожу с ума!» — заорала Соня. Несмотря на то, что они были рядом, им приходилось кричать из-за сильного шума.

Когда амплитуда качания каюты позволила ему, Данила достал из-под кровати какой-то саквояж, раскрыл его, достал оттуда большую пузатую бутыль, отвинтил пробку: «Выпей, это вроде водки такая фигня. Тебе станет лучше».

Соня жадно выпила почти до дна.

И тут в каюту вошел капитан.

— София, хотел проверить, как ты себя чувствуешь?

— А зачем? — ответила она заплетающимся языком, ей стало легче на душе.

— Я беспокоюсь о вас, — Филипп подошел, сел рядом с ними и забрал бутылку.

Соня уже не очень хорошо соображала.

— Хотите, я расскажу вам, что произошло? — крикнула она.

— Да, конечно, — ответил капитан, присев рядом с ними на кровать и глядя на Соню с жалостью и тревогой.

Соня долго и сбивчиво рассказывала про свою первую любовь и ребенка, сбиваясь с английского на русский и обратно.

Капитан слушал и хмурился.

Закончив повествование, Соня спросила:

— Ну как? Ужасная история? Вы же тоже влюбились в меня? Что вы думаете по этому поводу?

Филипп вздохнул и обнял ее одной рукой:

— Соня, в молодости мы думаем, что можно прожить жизнь без несчастий, без страшных ошибок. Но так не бывает! И ничего плохого тут нет. Страдания делают нас сильнее. Наши сегодняшние беды и глупости это фундамент для наших будущих достижений. Иначе не было бы сил и энергии ни на что. А благодаря испытаниям, в нас начинает работать какой-то скрытый механизм противостояния разрушению и хаосу. И мы становимся способны на все: открытия, подвиги, любые свершения. Это парадоксально, но это так. Поверь мне, пожалуйста, поверь мне! Это кажется странным, ведь человек сделал глупость, или подлость, или непростительную ошибку, и что из этого может быть хорошего? Но жизнь, в конце концов, все обращает нам во благо. За зимой приходит весна и после снега почва остается увлажненной и готовой принять семена. Тебе легче? — он заглянул ей в глаза. «Кажется, мне удалось ее успокоить, — подумал он, и сердце наполнилось скорбью и нежностью. — Только мои несчастья не пошли мне на пользу», — с отчаянием подумал капитан.

— Мне стало легче! — сказала Соня. Эти рассуждения ее странным образом успокоили.

— И все-таки запомни, все взрослые люди живут с душевной болью, — вдруг продолжил Филипп уже не таким благостным тоном. — Это ужасно! Невыносимо! Это подобно постоянному распятию на кресте или как будто тонкую материю твоего сердца каждый день пытаются перерезать острой пилой. За телесными оболочками скрываются истерзанные, разорванные на куски, изуродованные несчастные души. И надо как-то с этим жить, переносить каждый день новые трудности! И ничего не поделаешь, такова судьба человеческого рода. Но не расстраивайтесь, вы с братом в вашем возрасте еще можете поймать последние мгновения беззаботной радости. Так что дерзайте! Мне пора, шторм усиливается, Данила, береги сестру, — добавил Филипп, направляясь к двери.

Соне стало немного не по себе после этой речи.

— Он такой странный, но хороший, — промямлила она пьяным голосом.

— Да, наконец-то, ты говоришь правильные вещи, — улыбнулся Даня.

Слова капитана почему-то вывели Соню из апатии.

— Я хочу есть! — сказала она.

«Здесь есть еда», — отозвался Данила. Выбрав момент, когда кое-как можно было двигаться, он достал из шкафа бутерброды с солониной, и они немного поели. Конечно, это больше раздразнило аппетит, чем насытило, но все-таки ребята немного взбодрились.

«Как ты себя чувствуешь?», — спросила Соня. Как заботливая сестра через несколько часов она все-таки вспомнила про него.

«Я очень устал — тебя было трудно держать. Ты бредила и вырывалась».

«Я познакомилась с одним цыганом, если бы не он, я бы выпала за борт, он мне понравился. Да, штурман, который тебя спас, тоже, похоже, интересный человек».

«Ты влюбилась сразу в двоих?» — спросил Данила.

«Не твое дело! — фыркнула Соня. — Лучше скажи, что ты обо всем этом думаешь? Они все почему-то скрывают, что здесь происходит на самом деле, от этого так страшно».

«Мы как будто попали в фильм ужасов», — заметил Данила таким тоном, словно сбылась его сокровенная мечта.

— Ты еще маленький и не понимаешь многих вещей, Даня, — грустно сказала Соня. — Уже через несколько лет ты осознаешь, как тяжело жить. Когда человек взрослеет, перед ним открываются страшные трудноразрешимые проблемы, и он должен либо справиться с ними, либо влачить жалкое существование. А найти правильное решение крайне сложно и, найдя, не всегда удается его осуществить.

— Ну и какие же это проблемы? Фигня какая-то, — проворчал Даня.

— Увидишь какие, у каждого свои, — серьезно ответила Соня. — Лучше подумай, почему мы вдруг мы переместились с берегов Турции к берегам Америки, если нам не врут, конечно. Но, во всяком случае, я сама вижу, что мы попали в другой климат. Был вечер, а наступил день.

— Я думаю, — начал Данила азартно, — что это машина времени. Может быть, мы сейчас попали в средние века. Интересно, что мы увидим?

— Глупости, — сказала Соня, — начитался фантастики.

— Ну, если ты такая умная, то скажи тогда, как это все объяснить? — обиделся Данила.

— Я не знаю, это какая-то мистика, теряюсь в догадках. Я читала о разных паранормальных явлениях, но не верила этому, — сказала Соня, ее голос дрогнул. Опьянение постепенно проходило, и на нее с новой силой нахлынул страх. Ведь они непонятно где, и происходит нечто страшное, чему нет никакого объяснения. К тому же ее начинало мучить похмелье, которое сопровождалось отвратительным самочувствием, сильной слабостью, головной болью и тошнотой.

— Нам надо переодеться, — произнес Данила, — пока тебя не было, нам принесли тюки с сухой одеждой. Мои шорты и футболка насквозь промокли.

Но тут шторм усилился. Брат и сестра вынуждены были сидеть или стоять, держась за кровать, о смене наряда речь не шла. Соня и Данила почти все время молчали, лишь изредка переговаривались. Так прошло несколько часов. Они оба очень устали. Данила достал маленькую пузатую бутыль с ромом, которую он нашел в шкафу, они сделали из нее по глотку. На короткое время это придало им сил, но потом усталость навалилась с еще большей силой.

Никто не заходил в каюту, где были Данила и Соня, хотя за дверью иногда слышались крики и ругань, команды боцмана. Наконец, когда прошла, казалось, целая вечность, все стихло. Каюта перестала качаться, рев воды прекратился, в раскрытую дверь вливался теплый воздух. За окном внезапно стало светло.

«Ой, — сказала Соня, — Данила, неужели шторм кончился? Как я устала!»

«Да, кажется. Мы, наверно, опять переместились во времени и пространстве. Может, увидим ихтиозавров», — ответил брат.

«Опять ты фантазируешь, — усмехнулась Соня, — знаешь что, выйди, посмотри, что там происходит, а я пока переоденусь».

Данила выскочил за дверь, София закрыла дверь на засов и быстро раскрыла тюк из непромокаемой ткани. Там оказалась грубая матросская одежда. Открыла второй тюк — то же самое. Неужели все это надо надевать…

Соня потрогала брошенный в углу каюты сарафан, в котором она пришла на корабль. Он весь промок во время шторма. «Придется надевать эту гадость». Соня брезгливо пощупала, потом понюхала матросские шмотки. Они пропитались теми неприятными запахами, которые были на корабле.

Соня скинула с себя, наконец, мокрое платье и начала брезгливо, долго примеряясь, надевать одежду из мешка. Немыслимо широкие штаны она два раза загнула на поясе и крепко подвязала ремнем. Потом нацепила странные грубые носки, разбитые ботфорты больше на два размера, широченную куртку, у последней пришлось загнуть рукава. София как-то ухитрилась все подогнуть, подпоясать, пригнать, и, посмотрев на себя в зеркало, она даже усмехнулась. «Выгляжу оригинально, надо будет сфотографироваться на память», — подумала Соня.

Она открыла дверь. «Данила, заходи!»

На Дани нигде не было. Ей сразу стало жарко. Она с удивлением выглянула за дверь и увидела спокойную гладь воды, ярко светящее солнце, стоящее почти в зените, почувствовала сухой горячий воздух. Неприятные запахи на жаре стали как будто в два раза острее. На палубе никого не было, и от этого почему-то стало очень жутко. София взглянула за корму и вдалеке увидела зеленую полоску какого-то берега.

«Данила, Данила! Опять он куда-то запропастился. Вечно с ним какие-то приключения».

В это время ей навстречу вышел стоящий за вантами матрос. Она сразу узнала его, это был тот же парень цыганистого вида, который спас ее. При свете солнца он показался ей очень симпатичным.

«Привет. Мы куда-то приехали, можно, наконец, покинуть это гостеприимное судно?» — спросила она со злой иронией.

«Добрый день, — улыбнулся он. — Нет, это небольшая передышка, такое изредка бывает, скоро опять начнется шторм».

«Ну, что ж, нет, так нет. Может быть, наш похититель просто хотел нам показать, как прекрасна в шторм морская стихия?»— преувеличенно добрым голосом сказала Соня.

«Как вы себя чувствуете? Когда мы с вами говорили, корабль чуть не перевернулся, я первый раз не смог удержать вас, вы сильно ударились, мы с капитаном еле донесли вас до его каюты».

«Подумаешь, нас с братом просто похитили и насильно удерживают на парусном судне, которое слегка не соответствует нормам безопасности, да и с погодой нам не повезло, какие мелочи. Если нас ждут еще сюрпризы большие и маленькие, поверьте, я этому не удивлюсь. Жаль только, что наши родители, наверно, сходят с ума от волнения. А так все отлично. Спасибо, что спасли меня. Вы не видели моего брата?» — продолжала Соня тем же тоном.

«Да, мне жаль, что вы влипли в эту историю. Вы со временем узнаете, в чем дело. Поверьте, я сделаю для вас все, что смогу, — он посмотрел на нее с нежностью и грустью, — Ваш брат пошел посмотреть кубрик».

«Что это такое?»

«Это место где живем мы — матросы».

«Проводите меня, пожалуйста, туда».

Он сделал шаг к ней и встал почти вплотную. Его карие глаза смотрели на нее в упор. Совсем еще юное, обветренное мужественное лицо, с решительным немного ироническим выражением.

«Не бойтесь, он в безопасности, вы точно хотите пойти туда?»

Он медленно и осторожно взял Софию за руку. Соня почувствовала какую-то непонятную дрожь. «Значит, этот молодой человек все-таки затронул мое сердце, и я не потеряла способность чувствовать», — подумала она, испытывая страх и радость одновременно. Она вспомнила, что его звали Элаем.

«Не беспокойтесь за брата. Мне очень приятно видеть вас и хочется продлить это время наедине с вами».

Он опять медленно и осторожно взял ее другой рукой за талию. Соня отстранилась.

«Нет, нет, проводите меня к нему».

Элай посмотрел на нее. В его цыганских глазах зажегся какой-то странный огонь. София почувствовала каким-то первобытным инстинктом, что это предвещает. Если бы сейчас Элай ее обнял, она бы больше не отстранялась. Но он не сделал этого. Огонь в его глазах погас, появилось то же ироническое выражение, ее новый знакомый усмехнулся. «Пойдемте, я вас провожу», — Элай повернулся и пошел, указывая ей дорогу. Соня почувствовала одновременно облегчение и разочарование.

«Нет, мои чувства не умерли, как мне казалось, когда я была в депрессии, — думала София, — надо же, только в этих экстремальных обстоятельствах, я поняла, что еще не потеряла способность любить». И ее сердце сладко сжалось при мысли о том, что у нее может быть любовь здесь, на этом страшном грязном корабле, где все чувства обострены до предела.

Они пошли к носу корабля, никто не попался им навстречу. Пустынная палуба была очень чистой, как будто ее отдраили. Видимо, ее вымыл шторм, и она уже успела подсохнуть.

«Куда мы идем?»

«Это на самом форпике», — ответил Элай.

«Что такое форпик?», — подумала Соня.

Они подошли ближе к носу парусника, и сразу почувствовали все многократно усиленные неприятные запахи, которые были на корабле. «Прошу вас, мадемуазель, — иронически усмехнулся он и распахнул дверь, — ваш брат здесь». София сделала над собой невероятное усилие, чтобы не зажать нос рукой и отважно шагнула в помещение, сразу за входной дверью было несколько ступенек вниз.

Глава 7

Самоубийство

Это был матросский кубрик. Комната около тридцати квадратных метров, говоря современным языком, с низким потолком. И пол, и стены, и потолок были сделаны из грубых, отполированных временем досок сильно засаленных и прокопченных. По стенам тянулись койки. Они шли в два яруса, нижний был приколочен к полу, а верхний — прибит к стенам. Около коек стояло несколько закрытых грубых деревянных ящиков.

А посередине комнаты было три больших прямоугольных продолговатых стола, тоже сделанные из больших, некрашеных досок и прибитые к полу.

За этими столами на разбитых стульях, колченогих табуретах и каких-то деревянных чурбаках сидели матросы. Человек сорок. Соне показалось, что в своих широких грязных рубахах, потемневших от времени, чулках и панталонах они выглядели нелепо и почему-то даже страшно. Люди сосредоточенно ели бутерброды с солониной и запивали чем-то из пузатых бутылок и больших кружек. Они громко вразнобой разговаривали между собой на голландском языке. Одни что-то рассказывали, другие ругались. Многих из них Соня уже видела, но были и совсем незнакомые лица. Боцман сидел на одной из коек и ел большой кусок пирога, запивая его каким-то желтым напитком из большой кружки.

В то время, когда вошла Соня, один матрос рассказывал: «Вот я на гроте у самой стеньги зарифлеваю парус, стал тянуть конец, мне одной рукой не вытянуть. Я перевел руки через мачту, держу равновесие ногами, и только завязал конец, меня качнуло, тут ветер переменился, и меня сдуло с мачты как пушинку. И я с грота перелетел на фок и там зацепился за рею. И вишу опять у самой стеньги, а боцман снизу кричит: «Ханс! Что ты там висишь, бездельник? Заправляй конец!». Он, скотина, не удивился, что я перелетел с одной мачты на другую, а тут же нашел мне работу».

«Врешь все», — равнодушно сказал какой-то толстый матрос, поглощая бутерброд.

«Я никогда не вру, — обиделся рассказчик. — Карл видел, он подтвердит».

Карл, небольшой коренастый матрос с густой рыжей бородой, только что-то промычал с набитым ртом.

Тут София увидела брата. Он сидел за самым дальним столом в углу. Данила тоже переоделся в матросскую одежду, только костюм на нем сидел не так ладно — штаны свисали и волочились по земле, куртка висела мешком, но это его не смущало. Он оживленно беседовал с пожилым лысым сухощавым краснолицым матросом.

«Данила!» — крикнула Соня. Даня оторвался от беседы и поднял кружку: «Я был прав, они все родились в семнадцатом столетии!»

«Пойдем отсюда», — сказала София, до которой не дошел смысл слов Данилы. Она вообще не привыкла внимательно его слушать. Ей хотелось скорее уйти из этого дурно пахнущего помещения, похожего на до отказа переполненную пивную, от этих странных грубых людей, поесть в своей каюте, где не такой плохой запах, и все спокойно обсудить.

«Ну, подожди минутку, здесь так интересно!» — азартно сказал Даня.

Тут дверь распахнулась, и вошел Филипп. Его лицо было встревожено. Увидев Соню и Данилу, он не сдержал вздоха облегчения: «Вот вы где, слава Богу!»

Капитан поднял руку, чтобы перекреститься, но потом почему-то опустил. «Ешьте быстрее. Сейчас начнется шторм. У нас каких-нибудь пятнадцать минут», — тихо сказал он Соне, которая еще стояла около двери. Большинство матросов не обратили на капитана внимания, лишь один с худым болезненным лицом выкрикнул в его адрес какое-то голландское ругательство. Лицо капитана исказила гримаса ярости, но Филипп ничего не ответил и быстро вышел.

«Я тоже, пожалуй, пойду…», — начала было Соня, обращаясь к Элаю. Но в это время один здоровенный детина, снял с сундука поднос, с красной рыбой и дымящимся чаем.

Матрос подошел, протянул поднос Софии. «Кушайте, леди, — сказал он на плохом английском, — подкрепляйтесь! Садитесь сюда».

Он бесцеремонно подвинул двух матросов, сидевших рядом с ней, которые поворчали, но освободили место. Элай хотел присесть рядом с ней, это не ускользнуло от внимания двух краснолицых парней, соседей Сони по столу. Они стали пошло шутить по поводу чувств Элая к смазливой незнакомке, и последний решил уйти, шепнув Соне: «Очень надеюсь продолжить наше знакомство». Она посмотрела на бутерброды, вдруг почувствовала, как голодна, и стала есть с большим аппетитом.

Вдруг из общего хора голосов выбился один пронзительный высокий: «А зачем есть? А можно и не есть — нам это не нужно! — кричал один из матросов. — Мы все равно не можем умереть и обречены мучиться во веки веков!»

Дальше последовали фразы о том, что он не понимает, почему Всевышний так жесток. Договорив, матрос хлебнул из кружки, обтер губы и швырнул ее на пол.

«Заткнись, Краб, без тебя тошно!» — сказал боцман. Но это не остановило матроса. Он внезапно легко вскочил ногами на стол. Сидящие рядом разразились отборной бранью. Его попытались сбросить, хватая за ноги, но он балансировал и оставался стоять.

Разбушевавшийся матрос действительно был похож на краба — среднего роста с широкими плечами, большим тазом, почти полным отсутствием талии, крупными кистями рук. Большая круглая голова, лысина, обрамленная белесыми кудрями, толстый нос, глаза навыкате, полные губы, высокий лоб, выдающаяся вперед челюсть. Некрасивое характерное выразительное лицо с богатой мимикой.

«Зачем нам есть? Мы не можем умереть, мы можем только страдать, вечно страдать и мучиться. Мы не люди, а призраки, оборотни, живые мертвецы!»

Его выкрики всем не понравились. «Заглохни! Замолчи!», — кричали на него.

Матроса дергали за ноги, а боцман встал со своего места, отложил пирог и со словами: «Ты у меня сейчас дождешься!», шагнул к говорившему.

«И вы такими же станете!», — сказал последний, ткнув пальцем в Соню и в Данилу. «Вы будете такими же до второго пришествия! Вам еще долго мучится! Вот, смотрите, мы не можем умереть!».

Внезапно Краб быстро выхватил из-за пазухи предмет, который оказался старинным пистолетом. Поднес его к виску и нажал на курок, ствол с треском разорвался, его руку отбросило от виска, сам Краб зашатался, плюхнулся спиной назад, подмяв под себя еще двух матросов. Послышались крики, ругань, начался переполох. Некоторые сидящие рядом вскрикнули. Один держался за щеку, второй схватился за руку, третий почесывал лоб. Было видно, что их обожгло.

Соня вскочила: «Он умер!». «Ничего с ним, дураком, не сделается», — проворчал боцман.

А этот странный истеричный человек лежал на спине, все лицо и правая щека у него были обожжены, глаза закрыты, но никто не обратил на это особого внимания.

Только один из матросов, которому обожгло лоб, ткнул его ногой в бок, сказал: «Идиот, кривляка!», и отошел.

Неудавшийся самоубийца, открыв глаза, выругался, с трудом опираясь на руки, стал подниматься. Он встал во весь рост, оглядел всех злыми навыкате глазами и молча вышел из помещения. Соня увидела, что ожоги на лице у Краба исчезли.

Тут дверь открылась, и вошел Дирк: «По курсу три катера, направляются к нам». «Что за катера?», — спросил кто-то из матросов.

— «Спасшиеся после кораблекрушения, наверное», — ответил один. «Дурак, — сказал другой, — это же восточное побережье Африки — пираты».

Услышав про пиратов все, бросив еду, побежали к выходу. Боцман тоже проворно вышел и через минуту на палубе раздался свист его дудки. Все, кто был в кубрике, тоже выскочили. Соня и Данила остались одни. «Пойдем, — сказал Даня, — посмотрим, что произойдет». «Данила, может, спрячемся тут?» София была потрясена этим происшествием с несостоявшимся самоубийством. Ей стало страшно. Это все напоминало кошмарный сон. Происходило нечто, находящееся за гранью обыденного человеческого восприятия, или она просто сходила с ума. Соня почувствовала, что ей уже не уйти из этой заколдованной реальности и от этого все внутри опустилось. Душу начало заполнять холодное липкое отчаяние. Они как будто не успели выскочить из горящего дома и теперь с болезненным интересом наблюдали за тем, как языки пламени пожирали остатки их имущества. Это какая-то парадоксальная защитная реакция мозга, чтобы не умереть от ужаса раньше времени.

«Мы должны знать, как будут развиваться дальше события», — сказал Данила и схватил Соню за руку. Она машинально пошла за братом. От охватившего ее глубокого уныния не было сил даже думать.

Они вышли из кубрика.

Тут брат и сестра увидели, что на палубе, облокотившись о борт, стоит штурман, воспоминания унесли его далеко от корабля.

Дирк не помнил своих родителей. Он бродил в компании таких же беспризорных ребят по улицам Амстердама и попрошайничал. Дирк стал смелым и нахальным, а иначе было не выжить, ему часто доставалось от бродячих собак, ребят постарше и вообще от всех кому не лень. Но в глубине души он был добрым и мечтательным ребенком, ему нравилось бродить по городу вечерами, когда в окнах сквозь толстые стекла был виден тусклый свет. И маленький Дирк почему-то верил, что когда-нибудь и у него будет такая жизнь как у людей, живущих в этих незнакомых домах, спокойная и счастливая. А какая еще может быть у тех, кто завтракает, обедает и ужинает каждый или почти каждый день и имеет крышу над головой. Он часто был погружен в свои мысли, самозабвенно мечтал о путешествиях и сокровищах и любил придумывать невероятные истории. И, конечно, надеялся найти своих родных.

Тогда его все радовало: и наступление весны, когда в воздухе чувствуется обновление и распускаются ослепительно-яркие тюльпаны, и капли росы на траве, похожие на прозрачные слезы, и множество звезд на ночном небе. Они светят каким-то далеким мирам, и, глядя на них, начинаешь чувствовать дыхание вечности в своей душе, и от этого сладко замирает сердце. Дирк любил путешествовать, скитаться по городу и его окрестностям, смотреть на новые места и незнакомых людей. Когда ты в пути, захватывает ощущение дороги, и становишься ее частью, частью общей жизни и забываешь о себе, может быть, это и есть что-то настоящее в этом мире. Маленький Дирк чувствовал это, хотя и не мог передать словами.

Особенно он любил бродить по огромному рынку около порта, где продавались тонны рыбы. Рассматривать смешных десятиногих крабов, толстых лососей, тощих сельдей, извививающихся угрей, которые так и норовят выскочить из лоханок, и еще множество рыб больших и маленьких. Дирк был в восторге от того, что в порту можно было встретить людей из разных стран и все возможные виды товаров. И, конечно, корабли, разнообразные лодчонки, суденышки. Но самыми прекрасными волнующими были, будто летящие по волнам воздушные парусники, флейты, глядя на которые так и хотелось отправиться в дальнее странствие по полному романтики и тайн морю.

Все люди были ему интересны. Мужчины, в коротких куртках с серебряными пуговицами, стянутые в талии, пышные черные панталоны и круглые шляпы, некоторые в бархатных кафтанах, женщины в кофтах в складку и семицветных юбках, строгие англичане в париках, смуглые испанцы, веселые пестро одетые молодые девушки. Все куда-то спешили, кричали, и часто можно было незаметно утащить что-нибудь съестное.

Все на свете казалось Дирку чудесным, каждый день приносил новые впечатления, он легко относился к своим невзгодам и в глубине души чувствовал, что все будет хорошо. Это странное необъяснимое ощущение дарило радость, и Дирк подпрыгивал на каменной мостовой, напевая веселые песни, и озабоченные прохожие невольно улыбались такому бойкому и веселому, хотя и оборванному ребенку.

А потом его взяла к себе вдова торговца средней руки Агнесс, полная светловолосая женщина с очень грустными и добрыми глазами. Дирк был похож на ее сына, который умер во время чумы. Она очень полюбила приемыша. Он стал расти в тепле и ласке. Дирк был очень счастлив, теперь у него был свой дом, о котором он так мечтал. «Какой хороший мальчик, даже улица его не испортила», говорили соседи. В подростковом возрасте Дирк понял, что у него талант. Он начал сочинять стихи, очень красивые о любви и о жизни, они очень нравились его друзьям. Дирк составил целую книжку своих стихотворений, в глубине души он считал себя выше и умнее других людей, у которых в голове не рождаются такие красивые рифмы, которые просто работают и живут своей обыкновенной и простой жизнью, как это скучно и даже немного противно.

Глава 8

Две истории любви

А еще у Дирка, когда ему исполнилось пятнадцать лет, появилась возлюбленная Хелен. Это была его соседка, дочь торговца свининой. Невысокая, полноватая, веселая и добрая девушка с легким характером, она смотрела на него с таким восхищением, что ему становилось жарко. Они переговаривались через забор, долго и с упоением целовались, и тогда становилось необыкновенно хорошо. Весь мир отдалялся, а юные влюбленные как будто плыли в пространстве далеко за пределами вселенной. Даже во сне Дирк видел ее большие влажные глаза и понимал, что уже не сможет жить без нее.

Хелен мечтала об идеальном мужчине и нашла его в лице Дирка. Он был молодой талантливый в меру смелый и агрессивный, пользовался авторитетом у друзей. Дирк догадывался, что она надеялась провести с ним остаток жизни. И, однажды, краснея и запинаясь, уговорил ее заняться «этим». Это произошло в доме Агнесс, когда та ушла на рынок. Они лежали на узкой деревянной кровати Дирка, в чистой маленькой спаленке на втором этаже, утомленные и счастливые, и им не было дела ни до чего на свете. «Как я раньше жил без этого», — думал Дирк и благодарно гладил руки своей любимой. «Я не думала, что это так больно и неприятно, но ради тебя я готова на все», — сказала тогда Хелен. Она поцеловала его уже с новой бесконечной нежностью, и он почувствовал, что теперь они неразрывно связаны, и Хелен для него самый близкий человек на земле.

Потом они стали встречаться почти каждый день, Дирк собирался жениться на ней. Он мечтал стать великим поэтом и драматургом, талантливым как Шекспир известным как Ван ден Вондел, написать что-нибудь философское, интеллектуальное и захватывающее. Дирк надеялся, что когда-нибудь он будет очень богат. Но иногда он начинал сомневаться, думал, что все это глупости и ничего не получится. Тогда ему становилось грустно, но ненадолго, новые впечатления и заботы молодой жизни не давали слишком глубоко задумываться.

Дирк навсегда запомнил то событие, после которого его судьба круто изменилась. Стояло дождливое лето, но день выдался жаркий и солнечный. Они с Хелен встречались уже почти два года. Дирку было скучно, ему льстило обожание любимой, но он немного устал от этого. Они жили на окраине и летом часто уходили за город, заходили в кафе, слушали музыку и пили двойное голландское пиво. А потом шли на луг, долго лежали в траве, смотрели в небо и молчали. Дирк говорил, что для настоящей любви не нужны слова. Ему казалось, что их отношения это одна солнечная ясная весна без дождей, туманов, слякоти и таяния снега, без облачка на небе.

В тот день Дирк в одной легкой рубашке и брюках сидел на бревнышке на лугу среди нескошенной травы, одной рукой обнимал Хелен и лениво считал белые густые облака, которые медленно ползли по небу. «Ты мне все прощаешь, так неинтересно, давай хоть раз поссоримся, как ссорятся другие», — неожиданно сказал он. «Но я не хочу с тобой ссориться, я люблю тебя», — ответила Хелен, погладила его по руке и залилась счастливым смехом. «Как все это надоело, постоянно одно и то же», — подумал Дирк с внезапным неизвестно откуда взявшимся раздражением.

«Подожди меня, отойду на минуту», — сказал он вслух, а сам побежал до дороги, где какая-нибудь повозка могла подвести его до города. «Хелен, конечно, обидится, но ничего попрошу прощения и помиримся здесь или у меня дома, — подумал он и цинично усмехнулся, — скажу, что мама просила присмотреть в магазине за товаром, я забыл об этом, а потом вспомнил и ушел».

Дирку хотелось чего-то необычного, ведь в жизни так много новых впечатлений. Он представлял себе каких-то щегольски одетых людей, дорогие кареты, смеющихся молодых женщин, дочерей первых богачей страны, которые слушали его стихи и аплодировали. Но и это было не то. Дирку казалось, что что-то важное и интересное ускользает от него, но как понять что именно, он не знал.

И в тот день Дирк решил пойти погулять в порт, где часто бывал в детстве. Когда он пришел туда, соленый воздух, дух дороги, приключений и путешествий захватил его как прежде. Дирк бродил среди причалов, слушал ругань матросов и с забытым мечтательным восторгом смотрел на уплывающие корабли. Он пил пиво и предавался неясным мечтам, ему становилось все лучше на душе. Как вдруг один матрос, несущий какой-то ящик, оборванный и загорелый, окликнул его:

«Дирк, это ты?!»

Дирк едва узнал в этом матросе Юргена, своего друга детства, с которым он когда-то воровал еду в порту. Они пошли в кабачок рядом с портом и друг рассказал ему, что он теперь матрос и путешествует по разным странам, видел солнечную Испанию и далекую Индию. Дирку показалось, что, когда он рассказывал про свою приемную мать, в глазах его друга мелькнуло что-то вроде зависти. Но Юрген сказал: «Детство прошло, когда-то и я хотел иметь свой дом, но теперь я путешествую по всему миру и счастлив, а знаешь, какие девки в портах», — и загадочно улыбнулся. «Да, интересная у тебя жизнь, а я что-то стал скучать в последнее время», — ответил Дирк.

«Все понятно, — Юрген хлопнул Дирка по плечу, — у тебя есть девчонка, которая тебя обожает, и это здорово, женись на ней и нарожай кучу детишек, живи в чистеньком домике, заведи какую-нибудь мелкую лавчонку и сдохни с тоски». Юрген расхохотался, он был уже сильно пьян.

«Послушай, ну зачем ты так», — начал Дирк.

«Нет, друг я не о том, это все прекрасно, просто ты мужчина и тебе нужно разнообразие», — у Юргена уже заплетался язык.

Пьяные матросы, сидевшие около засаленного почти не пропускавшего свет окна, очень громко горланили какую-то песню. А за соседним столиком какие-то оборванцы обнимали полураздетых девиц, которые сидели у них на коленях. Дирк редко ходил в такие кабаки. В глубине души он мечтал стать великим поэтом и войти в высшее общество, но любые новые впечатления не помешают творческому человеку. Потом Юрген угостил его ромом, который пьют настоящие моряки, «ведь я помню как ты тогда, мальчишкой, смотрел на корабли, ты тоже в душе моряк и не отрицай этого». Дирк раньше пил в основном только пиво, он опьянел и думал, что в кабаке очень здорово и необычно.

«Послушай, тебе надо развеяться, — продолжал его друг, — сейчас я отведу тебя к такой испаночке, с которой ты точно забудешь о скуке», — и Юрген снова расхохотался. Его громкий смех и манера постоянно кричать раздражали Дирка, но он прогонял эти мысли. Они вышли из кабака, Юрген крепко держался на ногах. «Настоящий моряк устоит в любую качку», — усмехнулся он, хватая под руку Дирка, который, напротив, сильно качался.

«Скажу тебе один секретик, надави ей на шею, как будто собираешься задушить, это ее заводит, она потом такое будет вытворять», — и Юрген затрясся от смеха. Они прошли по узкой припортовой улочке, поднялись на второй этаж какого-то старого дома, мимо разодетых девиц, которые смеялись и что-то кричали им вслед, все это Дирк помнил смутно. Он был сильно пьян и к тому же кроме Хелен никогда ни с кем не встречался и сейчас не мог сдержать волнения. Дирк не заметил, как очутился в комнате, где увидел только огромную кровать с балдахином, на которой сидела женщина в помятом сильно декольтированном красном платье. Она подняла на друзей усталые заплаканные глаза. Несмотря на то, что в ее жилах явно текла южная кровь, она была бледна. Дирк подумал, что если бы не нос с небольшой горбинкой, у нее было бы изумительно красивое лицо.

— Познакомься, это Лурдес, — сказал Юрген, — Лурдес, милая, обласкай моего друга, а то он умирает от скуки со своей подружкой. Она собиралась уйти в монастырь, но по ошибке встретила моего друга и теперь каждый день мучает его своими постными ласками.

Никому кроме самого Юргена шутка удачной не показалась.

— Ребята, приходите в другой день, я сегодня не в настроении, — Лурдес нервно теребила голубой шелковый шарф.

— А что случилось, детка, тебя обидела хозяйка? Выцарапай ей глаза и отправляйся в порт, там для тебя полно работы.

— Меня избил один человек, — одна назвала имя одного из самых богатых людей в городе, которого почти все знали, — у него, видите ли, плохо идут дела, он очень устал.

Тут Дирк обратил внимание на ее багровые руки выше локтя и красноту под глазом.

— Ах, устал, ненавижу этих богачей, — и Юрген грязно выругался, — он может купить себе все, что угодно, а мне не хватает даже на хлеб, и все равно им всего мало, да они просто помешанные. Ладно, Лурдес, развлеки моего друга и отвлечешься сама, постарайся для хороших людей и небо тебя вознаградит. А этот негодяй пускай захлебнется в собственной блевотине.

Лурдес никак не отреагировала на его слова, она продолжала безучастно сидеть на кровати, когда Юрген вышел. Дирк сел рядом с ней и обнял ее, она не реагировала. А потом вдруг разрыдалась: «Да, вы все такие мужчины, вам ничего не надо кроме этого, никто из вас не думает, что я тоже человек». Лурдес всхлипывала громко, как маленькая девочка, и прижимала к лицу красивые тонкие обнаженные руки. Она выглядела очень беззащитной, и Дирк почувствовал что-то похожее на нежность.

Но вообще ему было неуютно, и он даже думал встать и уйти, но не знал, что на это скажет Юрген, Дирку было неловко перед другом.

«Нет, почему, ты человек, очень красивый человек, я не сделаю тебе ничего плохого». Он начал гладить ее по распущенным черным длинным волосам.

Лурдес молчала, она посмотрела на Дирка каким-то странным полубезумным взглядом, потом быстро разделась и легла. У нее было прекрасное стройное тело, высокая грудь, чуть смуглая кожа, маленькие руки и ступни. «Да, конечно, она лучше моей невысокой полноватой Хелен», — подумал Дирк.

Он лег рядом с ней, чувствуя почти мучительное острое желание, которое проникало до самого сердца. Дирка слегка трясло от волнения. Он попытался обнять Лурдес одной рукой и посмотрел на ее лицо, на нем застыла гримаса отвращения и злобы. Дирк почувствовал, что возбуждение пропало.

— Что с тобой? — спросил он раздраженно.

— Ничего, — ответила Лурдес, — ненавижу, ненавижу эту поганую жизнь!

Она протянула руку ему ниже пояса и засмеялась нервным деланным смехом.

— Вы все мужчины отвратительны, либо подлецы, либо больные, да чтоб ты никогда больше не смог быть с женщиной.

Дирка охватила ярость. И тут он вспомнил, что говорил его друг.

— Ничего сейчас ты заведешься, — пробормотал он, лег на Лурдес, и обхватил руками ее шею. У нее изо рта вырвался сдавленный стон, она сильно оцарапала его спину длинными ногтями. Дирк застонал от боли и сильнее сжал руки. Он был в гневе, к тому же пьян и не очень соображал, что делает.

Ее тело сотрясла судорога, Дирк вдруг почувствовал жалость и разжал руки.

— Извини, — заговорил он вполголоса, — что-то на меня нашло, ты красивая, но мне этого не надо, у меня есть девушка, она меня очень любит, я пойду, наверное. Надеюсь, у тебя все наладится.

Лурдес не ответила, она лежала в странной позе, запрокинув голову и не двигаясь. У Дирка сильно задрожали руки, и заколотилось сердце. Он стал трясти Лурдес за плечи, хотя уже знал, что она мертва.

Его охватила паника, Дирк выскочил на улицу, и начал бессвязно рассказывать Юргену, который ждал у входа, что произошло.

— Ну, она шлюха, что ты переживаешь, полиция не будет этим серьезно заниматься. Пошли скорее подальше отсюда, тебе надо еще выпить. Жаль, ее, конечно, неплохая девчонка, ну да ладно, такое часто бывает.

Дирк почему-то протрезвел, все вокруг, люди, экипажи, лошади, стало каким-то серым и бесцветным. Ему было как никогда плохо на душе. И все время казалось, что он видит огромные несчастные глаза Лурдес. Дирк не попрощался с Юргеном, с трудом добрел до дома, прошел в спальню на второй этаж и лег на кровать. Он не мог уснуть и смотрел в потолок.

— Я не хотел ее убивать, не хотел, — повторял он.

После того случая он стал мрачным и задумчивым. Дирк так и не рассказал своей приемной матери о смерти Лурдес. В глубине души он боялся, что она изменит свое отношение к нему, если узнает про убийство. Он очень охладел к Хелен, после того как поделился с ней тем, что произошло. Его любимая была расстроена, но она простила Дирка, и говорила, что для проститутки это был рок и наказание за грехи и для нее даже лучше умереть, чем продолжать такую жизнь. Но это не утешало его.

Дирк совсем перестал писать стихи, ведь для этого надо было уединиться, посидеть в саду или побродить где-нибудь. Но, оставаясь один, Дирк начинал вспоминать мертвую обнаженную Лурдес, это было мучительно, и он шел к друзьям развеяться. Ему запали в душу слова одного богатого наследника, с которым они случайно познакомились в кабаке «только деньги помогают забыть». Дирк стал лихорадочно искать способ много заработать, но ничего не получалось, и друзья смеялись над ним. Он с каким-то непонятным ему самому упорством каждую неделю возвращался в порт и бродил по тем местам, где они гуляли с Юргеном. Дирк думал, что, может быть, его схватит полиция за убийство, но никто им не интересовался.

И тогда Дирк решил уйти в море, ему казалось, что это единственное спасение. Ему было уже поздновато начинать учиться морскому делу, ведь Дирку исполнилось семнадцать, а мальчики начинали обучение в тринадцать-шестнадцать лет. Но у его приемной матери, довольно обеспеченной женщины, были друзья среди моряков, и его взяли на корабль не простым матросом, а помощником шкипера. Агнесс видела, как он тоскует, и тоже решила, что ему стоит уйти в плавание, хотя ей и было очень больно и тяжело расставаться с ним. Она думала, что Дирку пойдет на пользу общение со взрослыми мужчинами, ведь он рос без отца.

Дирк покинул город и оставил Хелен письмо, в котором писал, что, к сожаленью, разлюбил ее, и они больше никогда не увидятся.

Тут Дирк увидел Соню, которая вышла на палубу с Данилой, и отвлекся от воспоминаний. Его сердце часто забилось. «Ах, эта девочка не для меня, — подумал штурман, — зачем я так вел себя».

Он привык вести себя с женщинами уверенно и нахально, большинству это нравилось. Помощник капитана старался ни к кому не привязываться, не заводить долговременных отношений.

Теперь, когда у него появились большие деньги, все было по-другому. Дирк мог позволить себе близость с самыми красивыми женщинами, но, конечно, понимал, что любовь не купишь. Зато можно было купить секс, красивый или грязный и отвратительный, и от этой мерзости возникало странное чувство полной открытости души для всего, что есть в этом мире, и сладко замирало сердце. Быстрый или долгий как южная ночь, страстный или холодный как кристальный прекрасный узор от мороза на окне, жестокий как война или нежный как клубничный молочный коктейль, какой угодно. Но близость затрагивала только поверхностные струны сознания, а само сердце оставалось пустым.

В каком-то уголке его души сохранялась память о смерти Лурдес и, когда этот продажный секс повторялся снова и снова, Дирк убеждался все больше и больше, что произошедшее тогда было роковым стечением обстоятельств, трагической случайностью, и он не был виноват. И прежде всего за это штурман любил бордели. Он не думал о прошлом, но память о трагедии жила в глубине души. И Дирк делал то, к чему каким-то странным образом принуждали эти воспоминания. Он уже привык к душевной пустоте, и помощнику капитана казалось, что он уже ни о чем не жалеет, разве только о том, что больше не может писать стихи. Штурман даже как будто утратил способность страдать, самым важным было приобрести больше денег, которые дарили забвение и он чувствовал себя хозяином этого мира и творцом его судьбы. Когда Дирк заходил в самые дорогие рестораны и отели, покупал самую дорогую одежду и общался с сотрудниками, главными для него были улыбки и особое отношение зависимых людей к очень богатому человеку. Возможность говорить им в лицо грубые и жестокие вещи, потому что он выше и может позволить себе очень многое, опьяняла как наркотик.

Штурман стал воспринимать жизнь как возможность получить краткое удовольствие среди страданий. Для этого были нужны деньги, для самых красивых женщин и машин, самых дорогих вин и изысканной пищи. Да, тот богатый наследник, с которым он еще в семнадцатом веке познакомился в кабаке, был прав, отчасти это помогало забыть. Дирк не любил оставаться наедине с собой, очень не любил еще с молодости, ему постоянно нужны были слушатели. Никто не знал, откуда у него такие деньги и штурман никому не говорил об этом.

Только Филипп либо знал, либо догадывался. Капитан его враг, соперник, единственный человек, которого Дирк в глубине души считал, если не умнее то, может быть, равным себе по силе духа и завидовал. Штурман не был готов повиноваться ни ему, ни кому-либо еще в этом мире. Эта так называемая субординация раздражала Дирка. Почему один человек должен подчиняться другому? Как нелепо устроен мир! Сама необходимость выполнения приказов приводила штурмана в ярость. Каждый должен все решать сам, воздействие извне унижает достоинство. Многие тупые люди не могут существовать без жесткой власти, но лично его это правило не касается.

Но для неприязненного отношения к Филиппу были еще причины, о которых Дирк никому не говорил. Штурман собирался в скором времени привести в исполнение свой давний тайный план, это касалось Сони и Данилы, и Дирк предполагал, как рассердится капитан.

«Я уже столько лет жил без глубоких чувств, с пустым сердцем, я не могу позволить себе привязаться к этой девочке. Но почему, когда я увидел, как она разговаривает с Элаем, как смотрит на него, мне стало так больно? — думал Дирк. — Я привык добиваться всего, чего хотел в этом мире. Любил ли я когда-нибудь кого-либо? Наверно, нет. Но с чего у меня такие мысли? Эта девочка не для меня. Можно приложить усилия, чтобы быть с ней, Соня, конечно, в конце концов, согласиться, но я не могу позволить себе чувства, проникающие до глубины души. Почему мне постоянно вспоминаются ее большие глаза, горящие жизнью и светом, и длинные ресницы, ее живое такое юное лицо? Я не хочу разрушить свою жизнь, свое спокойствие и успех и начать испытывать любовь к другому человеку, которая часто связана с болью.

Но, с другой стороны, мне хочется быть с ней. Мучительно хочется, как никогда и ни с кем. Все-таки мне необходимо добиться близости с ней, во что бы то ни стало. Я знаю, чувствую, как проникнуть в сердце наивной девочки, как привязать ее к себе невидимыми, незаметными сначала даже для нее самой, но от этого не менее крепкими цепями мучительного острого как наточенный нож убийцы влечения. У меня никогда не было такой юной возлюбленной из современного мира, и к тому же не проститутки. И ладно, пусть для меня это будет связано с определенными переживаниями, в конце концов, боль тоже может быть частью наслаждения. Кроме того, это будет какая-то новая нотка в этом скучном блестящем мире, который мне сильно надоел со всеми его удовольствиями. Скоро мне будет принадлежать другой человек юный живой, со своими мыслями и страданиями, которые скоро будут связаны со мной и только со мной, от этой мысли так тепло на сердце. Она будет, как глоток свежей воды для моей усталой души и тела.

Моя любовь с Соней, конечно, еще более осложнит ссору с Филиппом, которая и так неминуемо последует за приведением в исполнение моего плана, но не убью же я капитана, к сожалению, это невозможно» — с грустью подумал Дирк. И его лицо стало очень жестким и злым на какое-то мгновение, но он согнал это выражение и, слегка улыбаясь, пошел к ребятам. Дирк видел, как Элай подошел и встал рядом с Соней и Данилой.

Цыган тоже оперся локтями о борт корабля, его черные слегка вьющиеся волосы развевались от сильного ветра. Элай вдруг показался Соне воплощением именно того первого образа мужественности и красоты, который невольно возникает в фантазиях девчонок всех времен и народов под влиянием таинственной энергии жизни, наполняющей каждого человека.

— Пираты уплыли в неизвестном направлении, с нашим кораблем опасно встречаться, — сказал цыган спокойным уверенным голосом, — да, ужасный шторм, я понимаю. У нас так всегда. А все-таки нравится ли тебе море? Ты знаешь, каким оно бывает спокойным и прекрасным? Корабль проклят и обречен вечно скитаться по волнам. Капитан почему-то скрывает, как можно избавиться от наказания, это страшная тайна. Все остальные думают сасение невозможно, но я знаю, есть какой-то способ. Я это, в конце концов, выясню, и парусник освободится от проклятия. И тогда мы с тобой заживем нормальной жизнью.

«Почему со мной? — Соню поразили эти слова. — Что он имел в виду? Я буду жить именно с ним или мы будем жить на суше, каждый сам по себе? Да, я все-таки ошибалась, когда мне при первой встрече показалось, что Элай не вызывает у меня никаких эмоций. Мне просто очень хорошо с ним, и когда мы вместе, мне больше ничего в этом мире не нужно».

На море наступило временное небольшое затишье, кто-то из матросов играл на губной гармошке, слышался громкий смех и ругательства.

— А здесь не так уж плохо, — сказала Соня. И они оба вдруг засмеялись. Она сама и ее слова совершенно не вписывались в эту обстановку, Элай и Соня вдруг это почувствовали, и почему-то в тот момент им обоим стало ужасно смешно. Этот смех каким-то образом сблизил их. Соня опять почувствовала сладостную легкость, смешанную с неясным ожиданием чего-то прекрасного впереди, и успокоение, которого не было уже очень давно. Ее охватила непонятная эйфория, хотелось дурачиться и смеяться. Только здесь на корабле она снова начала жить. И, пускай, потом снова вернутся страх и тревога. Мы всегда преодолеваем какие-то сложности, и все равно есть что-то хорошее в жизни. А, может, она просто сошла с ума, и видит странный сон.

И тут к ним подошел Дирк, необыкновенный загадочный Дирк, с которым она чувствовала такое внутреннее напряжение, но все равно хотелось быть рядом с ним. Ее сердце бешено заколотилось.

Элай был в той же широкой красной рубахе с вышивкой, вместо чулков и пантолонов в этот раз он надел шаровары. А штурман решил полностью сменить имидж: на нем был камзол, тонкая рубаха качественной выделки, вроде бы шелковая, чулки, рейтузы и бархатный берет, правда, все далеко не новое.

— Вам очень идет. Рискну предположить, вы так приоделись, чтобы поразить мое воображение, правда, вы, наверно, не в курсе, за последнее время мода немного поменялась, — иронически улыбнулась Соня.

— Проклятая старинная одежда, ненавижу, в смокинге и то чувствую себя лучше, — проворчал Дирк.

— И часто вы надеваете смокинг, здесь иногда устраиваются приемы? А, может быть, балы?

— Ах, девочка моя, ты еще так многого не знаешь!

Лицо Дирка было прорезано морщинами около рта и вокруг глаз. Штурман выглядел старше цыгана лет на пятнадцать, в его лице было меньше жизни, но, наверно, больше какой-то силы и уверенности в себе. Они оба смотрели на Софию, и она не могла сдержать волнения. Ей приятно щекотало нервы то, что Дирк увидел ее с Элаем. А последний с явным неудовольствием слушал ее разговор со штурманом.

— Одежда это просто тряпки, главное, что происходит в душе. Лучше скажи, как тебе понравился наш поцелуй? — неожиданно спросил штурман.

— Это был самый скучный поцелуй в моей жизни, — ответила Соня, но ее голос предательски дрогнул.

— Ну, не буду вам мешать, — сказал Элай и пошел по палубе, в его голосе было такое явное разочарование и насмешка, что Соня не могла этого пережить. Она почувствовала, что как бы ни был симпатичен Дирк, ей не хочется остаться сейчас с этим немного страшным загадочным человеком и совсем потерять расположение Элая, с которым так весело и хочется общаться без конца. Она повернулась и быстро пошла за цыганом. Штурман пробормотал какое-то ругательство и с досадой махнул рукой.

— Он сам поцеловал меня, но сейчас я поняла, что это была ошибка. У тебя в жизни, наверно, тоже было много ошибок? — спросила Соня, догнав Элая, и заглянула ему прямо в глаза.

— Это были глупые и скучные ошибки, а сейчас я мечтаю совершить еще одну, самую прекрасную в моей жизни, — Элай обаятельно улыбнулся, и от этого у Сони пробежали мурашки по спине. Но она машинально отметила, что у него не хватает одного переднего зуба.

— Пойдем, — шепнул ей на ухо цыган.

— Иди за мной, — так же шепотом ответила София.

Они прошли в гостевую каюту, куда Соня запомнила дорогу, и сели на привинченную к полу скамейку.

— Ну почему бы тебе не начать встречаться с Дирком? Он очень богатый человек, это круто, как сейчас стали говорить, — ей послышалась насмешка в небрежном тоне Элая.

— Мне это неинтересно, — быстро ответила она, — а все-таки скажи, вы актеры или сектанты? Или получается вам всем действительно уже больше трехсот лет?

— Да мы тебе совершенно не подходим по возрасту. И они снова засмеялись.

— Скажи, почему вы так долго живете? Что за проклятие лежит на корабле? Ты все время говоришь загадками, — Соню внезапно снова липкой волной окутал страх.

— А зачем нам умирать? Мы по-своему любим жизнь, — улыбнулся Элай. — Да подумаешь, триста или четыреста лет, разве это много, — неожиданно горячо продолжил он, — у меня столько энергии, я еще считай и не жил, все эти бесконечные штормы не считаются.

— Расскажи мне о своем прошлом, мне ужасно любопытно, — сказала Соня.

У нее мелькнула мысль все-таки заставить его все объяснить, но она поняла, что это бесполезно. Судя по тому, что он будет рассказывать, можно будет понять, врет Элай или нет.

— Я же тебе уже рассказывал о своем детстве.

— Я тогда уснула и почти ничего не помню.

— Ну, хорошо, у меня была крайне интересная жизнь, и о ней можно говорить без конца, — Элай улыбнулся.

— Это шутка? — спросила Соня.

— Не совсем, — вздохнул ее собеседник.

«Я, наверно, веду себя как развратная женщина, — думала София. — А кто вообще определил, что такое нравственность? Ведь это понятие меняется с течением времени. Когда-то были одни нормы, теперь другие, и совесть человека тоже подстраивается под общественную мораль. Да, я понимаю, что, скорее всего, существует высший разум. Однако, кто доказал, что ему есть какое-то дело до того как мы живем? Но тогда почему все-таки нельзя полностью избавиться от нравственных мучений и сожалений о своих поступках?»

У молодого, если его так можно было назвать, человека, быстро билось сердце. Какая девочка! Что же придумать, ведь большую часть его жизни пересказывать нельзя. Элай видел очень много плохого, но он сохранил свежесть чувств и какую-то внутреннюю чистоту, несмотря на напускной цинизм. Он в пятнадцать лет отправился в первое плавание. В его память врезались многочасовые вахты, грубые развратные люди, долгие ночи на корабле в шторм, тесный кубрик, вонь и грязь, изнурительные вахты, постоянный скрип мачт, от которого невозможно заснуть. Это был настоящий ад на земле.

Элай до сих пор в глубине души мечтал встретить настоящую очень большую любовь, сильное взаимное чувство, которого у него никогда не было. А еще он чувствовал, что у него нет родины. Он был гражданином мира. Как и все цыгане, где-то в глубине души одиноким и бесприютным. Элай очень хорошо умел петь цыганские песни, страстные загадочные волнующие. Нередко в его голове звуки сами собой складывались в прекрасные мелодии, которые заставляли забыть обо всех горестях и погрузиться в волшебный мир грез, образов и фантазий. И тогда он жалел, что не умеет записывать ноты на бумагу.

В детстве ему казалось, что жизнь будет всегда простой и понятной, табор со своим укладом жизни и законами, песни у костра, гадания, забота своего клана. Больше всего он любил вечер, когда обязательно разводили костры, женщины пели песни и готовили еду, дети играли, а мужчины вели серьезные разговоры за вином. Элай мог бесконечно смотреть на языки пламени и мечтать, мечтать обо всем на свете.

Тогда у него было ощущение, что жизнь это прекрасная тайна и он, ребенок, обязательно когда-нибудь поймет все на свете и сердце замирало от сладкого неясного предчувствия. Элай привык, что его родина это дорога, песни, родные и друзья. Весь табор был большой семьей, где строго соблюдали цыганский закон, детей очень любили и заботились о них, старались угостить и согреть. У цыган был культ материнства и детства, большое уважение к старшим. Элай чувствовал себя защищенным. Во время эпидемии ему пришлось для спасения своей жизни покинуть табор, где уже было много зараженных чумой. Никакими словами невозможно передать его горе и страх, чувство одиночества и беспомощности, когда он, маленький ребенок, остался один.

Когда его подобрали монахи, все изменилось. Элая приютили в монастыре Тихелкерк младших братьев капуцинов в Амстердаме.

Монастырь располагался на живописной равнине. Посередине был высокий собор в готическом стиле, шпиль уходил в бездонное синее небо. Огромные витражи, длинные ряды скамеек. Таинственная тишина в храме. Серые строгие здания, суровое убранство келий с высокими узкими окнами, которые как будто смотрели в другой мир. Тихие монастырские, вымощенные камнем, дорожки. Монахи в черных плащах с капюшонами напоминали странников.

Монастырь, где был свой уклад жизни, напоминал Элаю большой табор. Там были свои законы писаные и неписаные, которые приходилось соблюдать. Ему нравилось молиться, смотреть вверх, туда, где стены собора уходили ввысь, на витражи, и тогда юному цыгану казалось, что его самого уносит куда-то. Душа Элая отключалась от всего, орган играл прекрасную музыку, и на сердце было хорошо. Он представлял себе рай, о котором читал в Библии, как огромный сад с золотыми улицами, по которым бегали маленькие толстые ангелы с крыльями, похожие на цыганских детей. И этот город продолжался бесконечно, все новые и новые улицы, замки из золота один красивее другого, а за ними нечто удивительное прекрасное непонятное, что он чувствовал, но словами описать не мог.

Элай был знаком почти со всеми братьями. Брат Августин все время перебирал четки и вздыхал, «грустно, нет уже настоящих христиан», он мечтал уехать проповедовать в Индию, но не мог из-за болезни сердца. Его мучила одышка, а лицо было бледным как полотно. Брат Илий планировал стать архиепископом, и много чего припрятал на черный день, как говорили братья. Он любил повторять изречение из Библии «приобретайте себе друзей богатством неправедным».

У брата Огюста был страшный шрам через все лицо, он когда-то вроде бы даже сидел в тюрьме, ему нравилось, что здесь у него была крыша над головой, стол. Он часто рассуждал об огромных масштабах зла в мире и о том, как он благодарен Богу, который привел его в монастырь.

Брат Доменик очень много молился, и Элай до сих пор помнил, какое у него было необыкновенное просветленное лицо. «Когда долго молишься, — говорил монах, — Бог открывается тебе и это прекрасно, ничего не может быть лучше этого, ты познал Его, понял, как сильно Он любит людей. И тебе уже ничего не надо на этой земле, только быть с Богом. И от этого так тепло на душе, ее не затрагивает никакое горе». Элай слушал с интересом, но не понимал. Ему чем-то очень нравился брат Доменик. О каждом из монахов можно было рассказать что-то интересное.

Рядом с келлией Элая была келья брата Патрика. Это был очень полный человек с огромной лысиной. Отец Патрик каждый день выпивал бутылку вина. Он любил Элая как сына и говорил, что главное любовь и милосердие, а пост и молитва не так важны. Брат Патрик помогал Элаю во всех делах и рассказывал разные забавные истории из жизни мелких лавочников, к которым когда-то принадлежал, чтобы маленький цыган никогда не грустил.

Так Элай и жил в монастыре, молился, читал религиозную литературу, ему нравилось узнавать о страданиях еврейского народа и жизни святых. Евреи чем-то напоминали ему цыган, а святые монастырских братьев. Элай любил разговаривать с братьями, даже помогать в церкви, где, как ему казалось, царила особая атмосфера торжественности и близости к иному страшному загадочному миру.

Но потом в четырнадцать лет Элаю стало чего-то не хватать, он стал часто раздражаться и скучать. «Вот бы найти цыган», — думал он. Но вся его семья погибла во время чумы. Неизвестно как к нему отнеслись бы в чужом таборе, где он стал бы безродным пришлым цыганом. Элай не знал, что делать, становится монахом он не хотел.

И однажды он увидел, как в монастырской церкви молится не слишком молодая, но очень красивая женщина с мягкими каштановыми волосами. Она сидела на последней скамейке в поношенном черном платье и черном платке, из-под которого выбивались растрепанные волосы, и закрывала лицо руками. Женщина так рыдала, что ему стало жаль ее. Элай не удержался, подошел и спросил: «О чем ты плакала во время службы?». «Я скорблю о своем ребенке, это долгая история». «Расскажи». Она взглянула на Элая, на него невозможно было не засмотреться. Черные глаза, открытый высокий лоб, юное, но уже мужественное лицо, во взгляде отвага и любовь к жизни.

«Пойдем, я расскажу тебе», — улыбнулась она, слезы уже высохли на ее красивом, но очень худом лице с правильными чертами. «Но нам нельзя выходить из монастыря», — в некотором замешательстве ответил Элай. «Один раз можно, даже Господь всегда делает исключения из правил», — уверенно сказала женщина и чуть заметно улыбнулась, эта мягкая улыбка сделала ее лицо необыкновенно привлекательным. Незнакомка дала ему укрыться покрывалом, и они незаметно вышли в толпе прихожан через монастырские ворота. Оказалось, что она жила довольно далеко в небольшом старом домике на окраине города.

Наконец, после долгого пути, во время которого они молчали, Элай и его спутница вошли в грязную маленькую комнату с давно немытым деревянным полом. Там было лишь одно окно, закрытое доской, свет через него не проходил. Незнакомка зажгла старую керосиновую лампу на подоконнике.

Около одной стены на небольшом столе и двух лавках стояла глиняная посуда и остатки пищи, на полу лежало какое-то тряпье. Женщина легла на старую скрипучую низкую кровать около другой стены.

— Утешь меня, пожалуйста, мне так плохо, — сказала она, заламывая красивые руки. Сняла рваные туфли, немного подняла подол платья и положила одну на другую босые худые ступни. Он подсел к ней, стал гладить по волосам и говорить:

— Успокойся, все будет хорошо.

— Это не все, чем мужчина может утешить женщину, — всхлипнула она и чуть улыбнулась сквозь слезы.

— А чем еще?

— Неужели ты не знаешь?

Его собеседница перестала плакать, и на ее лице опять появилась та же чудесная загадочная улыбка, Элай невольно залюбовался ею. Он действительно не знал, в монастыре ему никто не рассказывал об отношениях мужчины и женщины.

— Я тебе сейчас покажу, — сказала незнакомка. Цыган смотрел только на ее большие серые глаза и все, что было в его жизни до этого, казалось таким мелким и незначительным. В тот день они впервые стали близки.

Когда они, наконец, встали с постели, женщина начала рассказывать ему свою историю.

Ее звали Габриэлла. Когда-то она странствовала с бродячими актерами, в составе большой и несколько разнородной труппы, там были факиры, танцовщики, жонглеры, комедианты. Они ходили по городам и деревням, давая различные представления и постоянно усовершенствуя свой репертуар. У нее была интересная жизнь. Она рассказывала о прошлом и ее глаза горели, как звезды на ночном небе. Самым волнующим было неповторимое ощущение, когда слышишь аплодисменты зрителей, владеешь их сердцами — это опьянение славой, которое не променяешь ни на что, ради него можно терпеть все тяготы дорожной жизни. Да Габриэлла и не чувствовала трудностей, она была молода и красива, танцевала, видела мир. Чего еще желать?

А еще она знала, что такое любовь. Ее муж был жонглером и фокусником, он показывал такие вещи, от которых дети и взрослые смеялись до слез и аплодировали. Творчество дарило ему счастье: «Послушай, дорогая, ведь мы приносим людям радость, как это прекрасно». Муж Габриэллы был молод и привлекателен, и они наслаждались жизнью, дорога, аплодисменты, любовь, волнующая неизвестность впереди.

Потом к их труппе пристал один странствующий комедиант. Он был некрасив, но очень талантлив. У него была комическая сценка для двоих, очень забавная, которая нравилась практически любым зрителям. Для нее новому артисту была нужна девушка, которая хорошо танцует, поет и знает некоторые фокусы. Именно Габриэлла подошла для этой роли. Они много общались, разучивая и показывая сценку. Этот странствующий комедиант вскоре страстно захотел близости с Габриэллой. Но она ему отказала, потому что любила мужа, от которого уже ждала ребенка. И тогда один раз комедиант хитростью увез ее к берегу моря и столкнул со скалы. Габриэлла потеряла сознание и очнулась в лачуге какой-то нищей старухи, которая подобрала ее, лежащую в крови без сознания.

Беременность Габриэллы, конечно, прервалась, труппа ее не нашла. Скоро сердобольная одинокая старуха умерла, и бывшая бродячая артистка осталась жить в ее лачуге, с отвращением занимаясь несколькими козами и огородом, что позволяло ей не умереть с голоду.

Габриэлла убедила Элая в том, что теперь его выгонят из монастыря и ему ничего не остается, как поселиться в ее лачуге. Он так и сделал. Цыгану было жаль возлюбленную, но с ней было очень тяжело. Габриэлла порой начинала ни с того ни с сего кричать, что она не любит Элая и чтобы он убирался. Их встреча ошибка, она несчастный человек и хочет покончить с собой. Габриэлла как безумная бросала вещи в комнате и громко рыдала. Затем она просила прощенья на коленях и была неутомима в ласках. Большую часть времени они проводили в постели или за алкоголем.

Элай с радостью открывал для себя и то и другое. Ему казалось, что он, закрыв глаза, летит в бездну, и от этого захватывало дух, и нервы были как струны натянутые до предела. А потом это напряжение сменялось полным расслаблением, как будто ты дошел до края земли, до вершины самой высокой горы и уже просто некуда идти и остается только с удивлением и восторгом смотреть на мир, лежащий под ногами. Но через полгода Элай пришел к выводу, что в жизни обязательно должно быть что-то еще, и он как сильный человек сможет все изменить.

Габриэлла любила выпить и после определенной дозы всегда начинала вспоминать о странствующем комедианте, рассказывать множество подробностей об их общении и совместной работе, а в последней стадии опьянения кричать, что найдет его и убьет.

— Почему ты все время говоришь о нем? Ты, наверно, его любишь все-таки? — спросил как-то Элай.

— Ну, да, наверно, люблю чуть-чуть, но вообще я его ненавижу.

— Как-то странно у вас, всего понемногу, у нас, цыган, так не бывает, — Элай приподнялся на локоть в постели и его глаза загорелись. — У нас, если любишь, то надо любить всей душой и телом и наслаждаться близостью до тех пор, пока не упадешь от усталости, а если ненавидишь и он сделал зло, то надо найти и убить. Но ты перестань, наконец, о нем думать, живи дальше, а когда встретишь, отомстишь. Ты же старше меня всего на восемь лет, найди других артистов и занимайся тем, что ты умеешь лучше всего. Все надо доводить до конца. Почему ты сама разрушаешь свою жизнь?

— Нет, — закричала она, — нет, нет, я не хочу других артистов, я потеряла мужа и ребенка. У меня часто живут разные мужчины, но они уходят, моя жизнь кончена. Я не могу перестать вспоминать моего врага, нельзя не думать о кровавой ране на сердце. И, если сказать честно, я все-таки любила его, хотя у нас и не было близости. Ты не понимаешь, ничего не бывает до конца, добро и зло всегда вместе, они очень крепко связаны.

Элай чувствовал, что жизнь с Габриэллой это не то, о чем он мечтал. Хотя он не имел денег, он никогда не был неуверенным растерянным подростком. Элай, храбрый и благородным в душе человек, всегда почему-то знал, что многого добьется и старался жить по принципам цыганской и немного христианской морали и хорошо относился к людям. Он всегда мечтал о счастье. Не о богатстве, а, скорее, об эмоциональном благополучии, когда все хорошо, потому что ты добился, чего хотел, преодолевая разные трудности. Еще Элай надеялся завести счастливую семью, что является главной ценностью для всех цыган, и кроме того хотел реализовать свой талант петь и сочинять музыку. Он никому об этом не говорил, думая, что никто не поймет.

Примерно через полгода он решил, что Габриэлла несчастна с ним, ее истерики стали чаще, и Элай сам очень устал и хотел начать новую жизнь. Но как? В чужой табор он не хотел, возвратиться в монастырь не мог. На рынке, где Элай продавал молоко, кто-то посоветовал ему пойти матросом на корабль, посмотреть мир, многое узнать. Цыгану эта мысль показалась заманчивой.

Он все-таки привык к Габриэлле, и ему было не так просто от нее уйти, к тому же их образ жизни очень затягивал. Но Элай чувствовал, что расставание необходимый шаг и попытался с ней попрощаться. Он хотел убедить возлюбленную бросить пить, снова начать танцевать, но почему-то передумал и сказал ей на прощанье: «Живи, как умеешь, наверно, в этом счастье, доступное любому человеку». «Ты стал взрослым, и так мудро рассуждаешь, я никогда не забуду тебя», — она заплакала, и Элай остался еще на месяц. И, наконец, собрав всю свою силу воли, юный цыган ушел, не прощаясь, сохранив о Габриэлле светлые и грустные воспоминания. Он поступил матросом на корабль, не зная, что это будет настолько тяжело, но Элай не привык отступать перед трудностями.

Он вкратце рассказал Соне кое-что про табор и про монастырь и в конце зачем-то прибавил, что никогда не любил ни одну девушку, но считает, что сейчас, когда ему за триста пятьдесят, он может на это надеяться. Соня весело засмеялась, у нее на душе стало легко. Она вспомнила, что такое же состояние у нее было, когда она шла без цели в выходной день по улицам Петербурга, смотрела на дома, мосты, фонтаны и сердце наполнялось приятным волнением. Может быть, потому что впереди была вся жизнь, загадочная жестокая и непонятная и все-таки так хотелось пройти свой земной путь, полный боли, разочарований и зыбкого непрочного и от этого еще более сладкого счастья.

И тут Элай неожиданно встал перед Софией на одно колено.

«Дорогая, хочу признаться тебе, я полюбил тебя с первой минуты, как увидел, ты прекраснее всех женщин земли, я хочу быть с тобой всегда. Мы можем познать радость здесь и сейчас на этом страшном корабле. Бог оставил людям эту возможность быть счастливыми среди страданий». Элай потянулся к Софии, чтобы обнять ее.

Глава 9

Ужасная новость и кораблекрушение

Он был очень привлекателен в этот момент, но Соня почему-то не почувствовала желания, что-то мешало, между ними был невидимый непонятный барьер, который делал близость невозможной для Софии. Она мягко отстранила руку Элая.

— Я не могу, не знаю, что со мной, наша встреча может принести мне новые страдания, — грустно сказала она.

— Я понимаю, о чем ты, — вздохнул Элай. — А ты не думала, что, избегая боли, ты прячешься от самой жизни? В этом скорбном мире мы можем познать радость только сквозь слезы, иначе никак. Не стоит отказываться от любви и счастья, хотя страдания неизбежны.

У Сони сладко замерло сердце.

— Ты прав, я тоже чувствовала это.

И как раз в тот момент, когда Элай встал с колена и собирался ее обнять, дверь со скрипом отворилась, и вошел Филипп, который держал за руку Данилу. Капитан несколько удивленно посмотрел на Сониного собеседника, но, видимо, он был чем-то озабочен и сказал: «Соня, вот ты где, я как раз хотел с тобой поговорить, Элай, оставь нас, пожалуйста». Последний быстро вышел. У Филиппа был крайне обеспокоенный вид.

Соня очень расстроилась из-за прерванной встречи с Элаем. Она чувствовала, что их ждало нечто необыкновенное, что заставило бы ее забыть о прошлом.

Капитан сел на сундук рядом с Соней и стал говорить:

— Дорогие мои, — начал он, — положение крайне серьезное. Я раньше не хотел вас пугать, но больше нет возможности тянуть время. На корабль наложено проклятие и, если мы не сумеем снять его, вы вынуждены будете странствовать с нами во веки веков. Я бессилен перед Богом и стихией, за что мне все это, милосердный Господь не оставил мне ничего и даже вас послал, чтобы еще больше наказать.

«Какой капитан молодец, настоящий мужчина, он такой смелый и от него пахнет морем, хочу быть похожим на него, — думал Данила, — не совсем понимаю, что он имеет в виду, но старшие иногда говорят загадками». Соне стало жаль капитана, она видела, как он страдает.

Она мысленно сравнила себя с тяжело больным человеком, который иногда отвлекается на повседневные дела, но все равно обречен. Так и Соня пила ром, отвлекалась на эмоции и воспоминания, но к ней снова и снова возвращалась мысль о том, что они находятся в странной абсурдной ужасной ситуации. «Я не ищу все время объяснения этому кошмару и, периодически думаю о других вещах, наверно, так психика пытается защитить себя. Эти странные рассказы о проклятом корабле, я не хочу в это верить. Может, сейчас наконец-то удастся что-то выяснить».

— Почему вы о нас так беспокоитесь? — спросила Соня.

— Да, пришла пора об этом сказать. Вы мои дети, — его лицо стало очень печальным, — я вам никогда об этом не говорил, но это так.

— Неудивительно, эти постоянные стрессы, штормы, легко сойти с ума, — сказала Соня, сочувственно глядя на капитана.

— Я понимаю, что кажусь вам сумасшедшим, — капитан схватился за голову, — иногда я сам понимаю, что я не в себе, вы просто мои потомки, как говорится, вы для меня как дети, это сложно понять. Я вас искал больше трехсот пятидесяти лет.

— Но триста пятьдесят лет назад мы еще не жили, — осторожно заметил Данила, он крайне удивленно смотрел на капитана.

— Понимаете, моя жена ждала ребенка, я так хотел этого, но не увидел его никогда, а до этого у нас не было детей пятнадцать лет. А потом произошло это… это несчастье. Я очень во многом виноват, вся моя жизнь ошибка, и вы это единственное, что осталось после меня, мне так хотелось увидеть своего ребенка, я представлял его себе долгими ночами в шторм. Ах, эти бесконечные штормы, не удивляюсь, что в раю нет моря, как написано в Библии. Море, наверно, будет в аду.

Я мечтал, что Господь прекратит все это и простит меня, и я буду учить своего сына скакать на лошади и стрелять из пистолета, и он поплывет со мной на корабле. Но Бог не освободил меня от этого странствия. Да, у меня много грехов, но Его почему-то называют милосердным. Я не хочу быть богатым как Дирк, мне ничего не нужно. Я так виноват перед своей женой и сыном и это было бы утешением для меня увидеть моих потомков, подарить им часть нерастраченного тепла души.

Когда-то мой внук уехал в Россию. Я знаю немного про всех своих потомков, какого труда мне стоило достать эти сведения, но, ни разу не удалось никого из них встретить! И вот только сейчас я встретил вас, но все кончено, я видел над вашими головами огни святого Эльма, это значит на вас теперь тоже проклятие. Как ужасно, что вы не успели покинуть корабль до захода солнца, тогда все было бы хорошо.

— Мне очень жаль вас, но я ничего не поняла, — сказала Соня. Она начинала впадать в отчаяние. «Этот капитан сошел с ума, и уже нет возможности ничего выяснить».

— Вы слышали легенду о Летучем Голландце, обреченном вечно странствовать по морю? Это правдивая история. Вы сейчас находитесь на нем, я его капитан, и вы мои потомки.

— Ну, наконец-то, могли бы сказать все сразу без лирических отступлений, я шучу, конечно, простите, — усмехнулась Соня. Новость не укладывалась у нее в голове, похоже, это правда, но какая-то абсурдная. Надо срочно выпить рома, чтобы не сойти с ума.

Капитан обнял одной рукой Данилу, а другой Соню и говорил хрипловатым прерывающимся голосом. Морщины стали глубже, лицо было искажено страданием. София почувствовала, что он не лжет.

— Подумаешь, проклятие, не так уж это и плохо, путешествовать все время, — сказал Данила преувеличенно бодрым голосом.

Филипп печально улыбнулся.

— А как же ваш международный бизнес? — спросил Данила, видимо, желая еще больше подбодрить капитана.

Капитан нахмурился и как-то неохотно пояснил:

— Да, это было давно, еще в семнадцатом веке, мы все работали в Ост-индской компании, у нее была торговля по всему миру. А сейчас мне не до этого, да и зачем, если я все время здесь на корабле и только иногда выхожу на берег, не нужно больших средств, чтобы… он сделал паузу, видимо, подбирая слова, чтобы немного отдохнуть. И я тратил время на поиски потомков, наведение справок, это очень непросто.

— А как же костюм, Ролек-с, Феррари? — спросил Данила несколько разочарованно. Но понял, что может обидеть капитана, и быстро добавил: — Вообще это все ерунда, не так уж и важно, на какой машине ездить.

— Это я все одолжил у Дирка, он зарабатывает большие деньги, но я считаю то, как он это делает, совершенно бесчеловечно.

— А чем он занимается? — Соне стало крайне интересно, раз Дирк проявляет к ней такие откровенные знаки внимания, она должна знать о нем все.

— Не будем об этом говорить, — сказал Филипп тоном, не терпящим возражений.

— Я все-таки не совсем понимаю, зачем вы нас искали, — сказала Соня.

— Это не так просто, я сломал жизнь себе и множеству людей, мое самое большое желание увидеть сына не исполнилось. Моя нормальная жизнь давно кончена, все надежды разбиты. Я хотел, может быть, какой-то компенсации за все это. Мечтал хоть на мгновение почувствовать себя счастливым, что-то сделать для вас.

— Помните, вы мне показывали столько драгоценностей и красивых нарядов? Я считаю, в молодости вам удалось многого добиться, — Соне хотелось как-то утешить капитана.

— Я нашел сундуки с драгоценностями и одеждой у берега около обломков судна, разбившегося о скалы. Это было в наше последнее плаванье до проклятия, — грустно ответил капитан. — Правда, кое-что у меня и осталось и из наших фамильных ценностей, но их, увы, немного, я из семьи обедневших дворян.

Он горестно усмехнулся.

У Сони сжалось сердце от сочувствия. Она подумала об ужасных условиях на корабле, бесконечных штормах, заколдованном круге вины, страдания и тоски. Это подобно пожизненному заключению, которое не может закончиться смертью или скорее вечному пребыванию в кромешном аду. «Глупо на него обижаться, он не хотел втягивать нас во все это, — подумала Соня. — И потом капитан наш родственник, с ним произошла трагедия и уже ничего нельзя изменить, как это страшно».

— Но, если вы и вправду капитан Летучего Голландца, вас знают почти во всем мире, это же здорово, — заявил Данила опять слишком веселым голосом.

— Да, и все боятся встречи с моим кораблем.

— Но я так поняла, что все-таки можно как-то снять проклятие, — осторожно заметила Соня.

Филипп внимательно смотрел на нее и как будто не слышал ее вопроса.

— У меня никогда не было дочери, я не знаю, что говорят в таких случаях, — он вздохнул, — но тебе, Сонечка, не стоит общаться с Дирком, с Элаем и с другими людьми из команды.

— Почему же? — Соня почувствовала раздражение.

— Да ты не понимаешь, что они из семнадцатого века, они еще живы только благодаря проклятию, ничего хорошего из этого не получится, — Филипп перешел на крик, но потом опомнился. — Ладно, извини, не будем об этом. Может, нам всем удастся покинуть корабль. Я хочу открыть вам страшную тайну, о которой не знает никто из команды.

«Да, если все предки будут указывать, как жить, это будет ужасно», — подумала Соня с грустной иронией. А тем временем капитан продолжал:

— Я хотел обогнуть мыс Доброй Надежды в жуткую бурю, во что бы то ни стало, несмотря на страшный противный ветер и протесты команды, и проклял небеса. А сразу после этого я увидел светлого ангела, который сказал, что меня наказывает Господь, и мы будем странствовать в шторм во веки веков. Но есть один способ избавиться от этого. Он сказал, что мы заслужим прощение, если…

И тут дверь отворилась, и его прервал бас боцмана, он сказал: «Господин капитан, не хотел мешать вам, но с зюйд веста идут огромные волны». Действительно, корабль стало очень сильно качать из стороны в сторону. Временное затишье прошло. Филипп вздохнул и сказал: «Пойдемте, все время держитесь рядом со мной».

«Вот опять не успел сказать самого важного, — думал он, — повторяю одни и те же мысли, эта привычка всех раздражает, но мне кажется, что люди не понимают, не слушают и хочется донести до них самую суть, с первого раза никогда ничего непонятно. Опять этот гадкий шторм. Господи, позволь мне отправиться в ад, но спаси моих детей».

Соня вышла на палубу и вскрикнула от удивления и ужаса. Паруса корабля почему-то приобрели зловещий черный цвет. На мачтах и реях было яркое красное свечение, как гигантские зажженные свечи. Алые огни, напоминавшие языки пламени, поднимались над головами и пальцами рук на несколько сантиметров. Соня посмотрела на свои пальцы, они тоже светились, и она ощущала сильное жжение.

— Что это? — вскрикнула София.

— Огни святого Эльма, они охватывают весь корабль и нас, и чернеют паруса, это значит, что на пути другое судно, они видят нас, и мы указываем приближение шторма, — сказал ей один толстый огромный матрос, который пробегал мимо, неся в руках какой-то канат.

— Мне страшно, — крикнула Соня, но никто на это не обратил внимания.

Матросы бегали, орали и суетились. Она видела огромные волны, которые безжалостно набегали на корабль, будто пытаясь его поглотить.

Капитан включился в работу, и ему пришлось отвлечься от Сони с Данилой.

— Сильный ветер с зюйд-веста, — повторил боцман. На горизонте показалась тоненькая черная полоска, быстро заполнявшая небосвод.

И тут Дирк подбежал к Соне, на ходу крича матросам, «закрепляйте такелаж, снимайте паруса», схватил ее за руку и потащил за собой. Он подвел ее к капитанскому мостику и сказал: «Взгляни в подзорную трубу». София посмотрела и увидела огромный лайнер. «Ты когда-нибудь плавала хотя бы на пароме?» Она кивнула. Дирк обнял Соню за плечи. «Представляешь, как там здорово? Живая музыка, магазины дьюти-фри, бары-рестораны на любой вкус, и шторм им не страшен». «А они не могут нам помочь?» «Нет, если даже приборы уловят наш корабль, они вряд ли смогут к нам приблизиться. Иногда у нас случались стычки с пиратами, но ни разу ни одно судно не попыталось помочь терпящему бедствие паруснику. Может быть, это часть проклятия, или, вероятно, их пугают черные паруса и они догадываются, что перед ними Летучий Голландец, не зря же о нас знают моряки всего мира. Вообще, наша жизнь полна тайн, мы бессильны перед роком, и все впадают от этого в отчаяние, но не я. Во мне столько энергии, что я еще готов развеселить тебя и не только развеселить».

«Что у вас за бизнес?» — быстро спросила Соня, отстраняясь от Дирка. «Такой бизнес, которому завидуют все жалкие неудачники на этом корабле, включая вашего…ээ…пра-пра-пра-дедушку-капитана, и придумывают всякую ерунду, я хочу взять тебя в мой главный офис и все показать, хочешь поехать со мной?». София подумала, что Дирк выглядит очень жутко, огни святого Эльма у него над головой и черные паруса, все это наводило на нее ужас. И она, начиная впадать в панику, смотрела то на свои пальцы, кончики которых будто горели ярко красным пламенем, поднимавшимся кверху на высоту небольшой свечи, то на собеседника. Ей хотелось закричать не своим голосом. «Сейчас окончательно сойду с ума», — подумала Соня.

Она не успела ответить Дирку, огромная волна качнула корабль. Соню отбросило от капитанского мостика, и она покатилась по палубе.

Рядом с ней оказался Ханс, она услышала его хриплый голос: «Молись, сестра, молись, сам сатана на этом корабле, сейчас мы отправимся в преисподнюю».

У Софии не выдержали нервы. «Помогите кто-нибудь, Данила, ты где, что происходит?» — заорала она, но ее крик потонул в реве воды.

Такого сильного шторма Соня еще не переживала. То, что происходило с кораблем, наводило на мысль, что он сейчас погибнет. Вокруг был слышен звук рвущейся парусины, треск ломающегося дерева. В воздухе проносились обломки каких-то неизвестных Софии деревянных деталей корабля. Черные обрывки парусов выглядели очень жутко. Волны ужасающей величины обрушивались на корабль с интервалом в несколько минут.

Каждый раз, когда накатывала такая волна, Соне казалось, что корабль проваливается вниз на дно моря, и она не знала, куда деваться от леденящего душу страха. Она лежала на палубе, вцепившись руками в торчащий крюк, и промокла насквозь. София дрожала от холода, вода казалась ей ледяной, и платье прилипло к коже. Во рту ощущался привкус морской соли. «Помогите!» кричала Соня. Вокруг слышались ругательства и проклятья, которые тонули в реве ветра. Самая высокая центральная мачта со страшным треском обрушилась, несколько огромных обломков упали на палубу и кого-то придавили. Соня не помнила, сколько времени прошло в таком кошмаре, ей казалось, что несколько часов. У нее в голове странным образом смешались отрывочные воспоминания из прошлой жизни и разрывающий сердце страх смерти. Она была в отчаянии, звала на помощь и молилась, но облегчения не наступало. Софии казалось, что она вышла за грань нормального человеческого опыта, туда, где начинается загадочный и страшный иной мир, другое измерение, главная трагедия нашего бытия, смерть, разрушение, хаос. Неотвратимую дикую силу, уничтожающую жизнь, не остановить подобно извержению вулкана или течению времени. Соня раньше не знала, что страх бывает абсолютным смертельным, может полностью раздавить человека как огромная каменная глыба.

Вот Летучий Голландец в очередной раз нырнул между валами, и его стало накрывать водой. Послышался громовой бас боцмана «Скалы!». Раздался страшный треск. «Наверно, корабль налетел на скалу», — подумала София как-то отстраненно. Все паруса были уже сорваны ветром, оставшиеся мачты легли параллельно воде и парусник начал погружаться в воду.

Соня испытала такой леденящий душу, проникающий до мозга костей ужас, какого не было никогда в ее жизни. «Я не хочу умирать, не хочу умирать!» Это была единственная мысль, которая осталась в ее голове. Сердце бешено колотилось и казалось, что оно сейчас выпрыгнет из груди, все тело сотрясало сильная дрожь. Соня не заметила, как очутилась в воде, которая показалась ей очень холодной. Матросы вокруг хватались за доски, чтобы не утонуть. София начала задыхаться, ужасное разъедающее ощущение от морской воды, которая начинала проникать в горло и легкие, лишало ее последних сил. И тут она почувствовала, что ноги свело от холода. Страх, непередаваемый никакими словами, сковал тело, она попыталась закричать, но не смогла и била руками по поверхности около минуты. София судорожно пыталась вдохнуть воздух, но в горло попадала вода. Она почувствовала страшную боль в груди, казалось, что там внутри что-то разрывалось на части и горело. А потом наступила полная темнота.

Когда Соня очнулась, она увидела, что находится в одной из тесных кают, корабль продолжало очень сильно качать из стороны в сторону. Ее старинное платье сильно промокло, и София была укрыта какой-то грязной парусиной.

— Где я? — громко закричала Соня. — Мы живы?

— Живы, мы не можем умереть, к сожаленью или к счастью, впрочем, и счастье и несчастье понятия относительные, — услышала она чей-то приятный баритон.

Соня дрожала и не могла прийти в себя:

— Какой страшный кошмар, я помню, как утонула, неужели я сейчас жива? Почему? Я в аду?!

Она чувствовала себя ужасно, казалось, все тело болело.

— Вот, выпейте рому, — услышала Соня. И незнакомый мужчина протянул ей флягу.

София залпом выпила, ей постепенно становилось легче.

— Поймите, — сказал незнакомец, — этот парусник проклят, такое происходит, когда моряки не могут справиться со штормом. Но мы все как бы воскресаем, а точнее не умираем и снова оказываемся на корабле. После этого обычно бывает небольшое затишье.

Это все, конечно, очень страшно, но над плывущими на Летучем Голландце не властна смерть, как оказалось, это относится и к вам. Успокойтесь, главное, что вы живы.

— Успокоится? Как бы ни так! — закричала Соня. — Это настоящий кошмар. Я хочу поговорить с капитаном, как он посмел привезти нас сюда. Соня в глубине души понимала, что этот разговор ничего не даст, но у нее начиналась истерика, и ей хотелось выразить свои эмоции.

Она чувствовала себя одинокой покинутой несчастной, как человек, заблудившийся в темном лесу на рассвете и попавший в зыбкую засасывающую трясину. И вот он уже по пояс погрузился в болото и зовет на помощь друзей, оставшихся далеко-далеко возле уютного костра. Но чувствует, что это бесполезно и не будет уже ничего никогда, и вся жизнь кажется напрасной бездарно прожитой, и все-таки жалко до слез умирать.

— Почему вы молчите?! Где Данила?! Где Элай? Отведите меня к капитану! — крикнула Соня.

И пристально посмотрела на собеседника, до этого, пораженная собственным «воскресением», она не обращала на него внимания.

Она увидела, что рядом с ней сидит по-турецки мужчина, одетый в синий бархатный кафтан с большими пуговицами, истлевший от времени, короткие штаны и высокие сапоги. У него было нервное лицо с тонкими чертами, темные волосы до плеч, живые умные глаза, с выражением пытливого интереса ко всему, что происходит вокруг. Его возраст было сложно определить. «Впрочем, на этом корабле все не первой свежести, звучит как глупая шутка, но это так, — подумала Соня и слегка улыбнулась. — Странно, что и в трагической ситуации что-то забавное приходит в голову».

— Поверьте мне, капитан не виноват, он сам очень страдает от того, что вы на корабле. Ваш родственник господин Филипп выпил много рома и спит, он попросил меня посмотреть за вами. Данила здесь, а сведениями о местонахождении господина Элая я, к сожаленью, не располагаю.

Действительно, Соня увидела, что ее брат спал в той же каюте, раскинув руки, повернувшись на бок и слегка посапывая во сне. «Он совсем еще ребенок, надо о нем заботиться», — с нежностью подумала Соня, начиная понемногу успокаиваться.

— Итак, скажите мне, юная леди, что вы думаете по этому поводу? — начал он. — Если принять религиозную гипотезу происходящего, все эти несчастья, которые послал нам Всевышний, являются наказанием, то есть неким воздействием, с целью нас изменить. В чем же тогда смысл так называемой свободной воли, о которой столько говорят христиане, если все мы рано или поздно изменимся под давлением обстоятельств?

По голосу мужчины чувствовалось, что, несмотря на крайне неприятную ситуацию, он пребывает в мирном расположении духа.

Он протер очки салфеткой и снова их одел.

Соня удивленно посмотрела на собеседника, в этот раз ей показалось, что он был очень худым, и она заметила острую бородку.

— Не знаю, я не задумывалась над этим вопросом, — Соня была озадачена, никто на корабле не пытался говорить с ней на такие темы.

— Да, юная леди, человеку, к сожалению, вообще не свойственно задумываться, о чем-либо кроме удовлетворения своих потребностей. Человек на самом деле мало чем отличается от животного. Хотя нет, люди хуже зверей. Животные не убивают себе подобных, не создают извращенные потребности, не идут против законов природы, — собеседник начал волноваться. — Да, я вижу, вы хотите сказать, что эта мысль совершенно не новая и всем известная и гораздо важнее понять, почему люди таковы. И еще вы собираетесь добавить, что над этим вопросом бились все философы мира и, тем не менее, не пришли к однозначному выводу, и причин для этого много, и обозначить их точно все равно не представляется возможным. К тому же всем известно, что любое знание относительно.

— Да, я тоже увлекаюсь философией, — сказала Соня, которая очень устала, была голодна и раздражена, — но вопрос, сможем ли мы отсюда выбраться, кажется мне наиболее значимым в данной ситуации.

— А подумайте, — продолжал мужчина уже спокойным голосом, — почему вам представляется, что та жизнь, в которую вы хотите попасть, лучше, чем здесь на корабле? Вы так молоды и думаете, что впереди вас не ждут страшные несчастья, поверьте мне, вы ошибаетесь. То, что происходит здесь на корабле это трагедия, но не является ли трагедией вся наша жизнь, независимо от времени, места и социального положения?

— Где же все остальные? — перебила его Соня. — Можно ли что-то поесть?

— Сейчас ночь и небольшое затишье, все спят. Кораблекрушение лишило сил всю команду. Еды у меня нет. Я могу предложить вам только еще немного рома, хотя спиртное не следует пить молодой леди. Горячительные напитки лишают разума и сил, разрушают человека изнутри, незаметно как коварный предатель. Алкоголь не изменяет жизнь к лучшему, он исподволь уничтожает наш ум, пока мы не дойдем до такого состояния, что действительно уже не сможем ничего поменять, и нам останется лишь топить свое горе на дне стакана.

— Хорошо, давайте скорее ром, я умираю от жажды, — сказала Соня.

Он протянул ей фляжку. Она жадно сделала несколько глотков, постепенно ей стало казаться, что все не так уж плохо, корабль действительно уже не так сильно раскачивался. Соне очень захотелось пообщаться с собеседником.

— Расскажите о себе, — сказала она, — вы не похожи на матроса.

— Я не матрос, мой отец был представителем узкого круга очень крупной буржуазии, он был одним из тех, кого ненавидел весь народ, и он контролировал половину Голландии. У меня было пятеро братьев, они весело проводили время и занимались торговлей, а мне это было неинтересно. Не имея нужды заботиться о насущном хлебе, я стал изучать философию в университете в Амстердаме. На этом корабле я плыл в Индию, чтобы учиться там древней мудрости. У меня была возможность путешествовать с большим комфортом, но я заплатил деньги, чтобы плыть на этом корабле, мне хотелось посмотреть настоящую жизнь, — он вздохнул. — Вам было когда-нибудь невыносимо тяжело из-за того, что вы не можете принять зло, существующее в мире, нищету, болезни, делающие людей неполноценными, страдания детей, всевозможные жестокие и извращенные издевательства над себе подобными представителями человеческого рода? Это сложно понять другим людям, но я мучаюсь из-за того, что не могу проникнуть в суть вещей. В мире повсеместно творятся страшные злодеяния, и объяснения всех религий и философских систем, почему они совершаются, кажутся мне надуманными. Это попытка людей оправдать зло и самих себя. Само желание объяснить существование зла, а тем самым в какой-то степени придать ему смысл, несет в себе нечто порочное, противоречащее истине и добру.

— Давайте, не будем об этом, — сказала Соня заплетающимся языком, ей стало почти весело, — все будет хорошо. Лучше скажите, вы любили когда-нибудь?

— Да, любил, это грустная история. У меня была страсть к молодой жене моего старшего брата, она не питала к нему истинных чувств и была с ним только из-за денег. Я решил бороться с этой любовью, которая могла разрушить нашу семью, и поехал в Индию. По дороге туда корабль был проклят, уже несколько столетий я имею поразительную возможность немного наблюдать за ходом человеческой истории. Мне больно видеть, по какому пути идет этот мир. Гуманизм развивается, но формы угнетения и подавления человеческой свободы становятся изощреннее, и люди их не замечают.

Тут дверь со скрипом отворилась, и Соня увидела капитана. Он был немного страшен, от него сильно пахло ромом, его глаза очень покраснели. Филипп покачивался, но держался на ногах. Он уже успел переодеться в сухую одежду: строгую куртку, шаровары, высокие сапоги. Поверх куртки капитан надел ремень с широкой пряжкой, за него был заправлен пистолет. На голове у него была большая шляпа с пером. Соня машинально подумала, что эта деталь немного не вписывается в костюм.

— Соня, деточка, выйди, пожалуйста, надо поговорить.

Она вышла. За последнее время София прониклась к Филиппу сочувствием, но сейчас капитан немного пугал ее. Соня передумала ссориться с ним, она чувствовала очень сильное опьянение и какое-то странное равнодушие ко всему. Выйдя из каюты, Соня увидела, что вокруг была ночь и довольно большие волны с шумом разбивались о борт корабля. Но новый шторм еще не начался. Яркие звезды, казалось, заглядывали прямо в душу с огромного сияющего таинственного страстного южного неба. На палубе никого кроме них не было. Все, скорее всего, спали.

— Видишь, Соня, какие страшные вещи происходят с нашим кораблем, больше всего на свете я жалею, что вам пришлось это пережить, — сказал капитан, отвернулся и украдкой смахнул слезы ладонью.

— Не плачь, не плачь, пожалуйста, — стала говорить Соня, сама начиная плакать, — мы тоже полюбили тебя.

— Все нормально, — ответил Филипп каким-то глухим голосом, — неужели вы полюбили меня? Не верю. Я такой странный, полусумасшедший капитан этой страшной развалины и принес вам одни несчастья.

— Ну и что, любят не за что-то, а вопреки, — серьезно сказала Соня, ей хотелось утешить капитана.

Тут Филипп не выдержал, обнял Соню за плечи и разрыдался. Он почти никогда не плакал, хотя его так часто мучило плохое настроение, тоска и злость. Капитану довольно быстро удалось взять себя в руки.

— Спасибо тебе, все будет хорошо, — сказал он уже спокойно.

— Где мы сейчас? — спросила Соня.

— Не знаю точно, у берегов Африки, скорее всего. Посмотри, какие звезды, разве не чудо эта дикая необузданная пьянящая красота тропической ночи? Доченька, Всевышний сыграл со мной злую шутку, но я победил. Он заставил меня страдать, но все равно это все мое, бурное море и жестокая стихия, меня знают во всем мире и боятся, — Филипп махнул рукой, и сильно качнулся, но удержал равновесие.

— А что же все-таки сказал ангел, как мы можем избавиться от проклятья? — спросила Соня. После этого страшного кораблекрушения, она остро осознала, насколько ужасно будет остаться здесь навсегда, все равно, что поселиться на гнилом болоте. Ей хотелось сделать все, чтобы вернуться в нормальную жизнь и спасти Элая, и капитана, и Дирка, если это возможно.

— Аа… об этом я как раз хотел поговорить, — они стояли, опираясь локтями о борт корабля, и Соне в лицо попадали брызги морской воды. — Уже не имеет значения, что он сказал, это, может быть, был сам сатана, он тоже любит представляться ангелом, — Филипп вдруг громко захохотал, и сильно хлопнул Соню по плечу как мужчину. Ей стало очень неуютно. «Где я нахожусь, как страшно, неужели мы никогда не выберемся?» — пронеслось у нее в голове.

— Да не расстраивайся ты, исполнить волю ангела все равно невозможно, это касается всей команды, а они на это не пойдут, и еще этот Дирк капиталист, далее Филипп произнес длинное ругательство. Бог требует от нас недостижимого идеала. А вот, что можно сделать: скоро мы все опять попадем на берег, вы постарайтесь сюда не возвращаться, это будет очень сложно, вы увидите, но я в вас верю. Мне хотелось бы всегда быть с вами, но вам надо жить нормальной жизнью, а я навсегда останусь здесь, мучиться на этом корабле. Да, извини меня, мне так плохо, начинаю трезветь, только знай, что я вас люблю и всегда очень любил, я крайне несчастный человек, но ты не думай об этом. Иди, отдыхай.

Филипп, покачиваясь, пошел к капитанской каюте, а Соня, расстроенная и озадаченная, долго смотрела ему вслед, а потом почему-то заплакала.

После того случая время проходило достаточно однообразно. Шторм продолжался, но такого сильного как в ту ночь, когда корабль потерпел крушение, уже не было. Бывали небольшие передышки, когда море волновалось, но все-таки можно было нормально разговаривать и что-то делать. Большую часть времени брат и сестра проводили в каюте капитана и по его указанию старались как можно реже выходить. Первое время Соня боялась оставаться одна, но потом с разрешения Филиппа переселилась в каюту для знатных пассажиров, где ей никто не мешал. Однако, днем она большую часть времени проводила с Данилой и капитаном. Последний стал менее мрачным и, когда была такая возможность, общался со своими потомками и много рассказывал о прошлом, сильно приукрашивая свою жизнь и время, в котором он жил. Даня даже немного жалел, что ему не посчастливилось родиться в семнадцатом веке. Филипп стрелял с Данилой из пистолета и подарил Соне довольно много драгоценностей, которые она должна была забрать с собой. Но когда и как они смогут вернуться в нормальную жизнь, Соня не знала.

Невероятная, абсурдная, противоречащая логике и разуму мысль о том, что Летучий Голландец действительно существует, постепенно доходила до сознания Сони. «Не зря же мы слышим о клинической смерти, снежном человеке, летающих тарелках, полтергейсте, экстрасенсах и множестве подобных сверх естественных вещей, — думала она. — Ведь не бывает же дыма без огня, видимо, вышеуказанные явления или хотя бы часть из них имеют под собой какое-то реальное основание. Сказать, что я удивлена и шокирована открывшейся правдой значит не сказать ничего. Но сознание человека так устроено, что, к сожалению, даже миллион долларов через какое-то время перестает вызывать восторг и поражать до глубины души. Я, как это ни странно звучит, за несколько дней немного привыкла к тому, что мы переносимся на Летучем Голландце в разные точки мирового океана».

Соню все равно волновал вопрос о том, что сказал ангел. Интуиция подсказывала ей, что это единственный способ снять проклятие, но их предок обходил эту тему. Она перестала искать встречи с Элаем, ей почему-то снова стало казаться, что ничего кроме новых страданий это не принесет. София пришла к мысли, что она уже не сможет встречаться с мужчинами, если не дождется момента, когда будет чувствовать всем сердцем, что поступает правильно.

Капитан старался как можно реже общаться с командой, так как его ненавидели и делали все назло, он передавал свои решения через Дирка и Питера Ван Гольфа. Матросы перестали приставать к Соне. Хотя на корабле дисциплина была вконец расшатана и людям, доведенным до отчаяния, было на все наплевать, им все же приходилось выполнять приказы боцмана во время шторма. И он по просьбе Филиппа запретил им приставать к подопечной капитана и был готов избить любого, кто будет это делать. Но Дирк твердо решил добиться близости с Соней. Он жалел, что из-за присутствия капитана почти не имеет возможности пообщаться с ней, но не терял надежды. Элай в свою очередь почти постоянно думал о Соне и понял, что без памяти влюбился в нее.

Почти все матросы пили ром, устраивали драки, грязно ругались, и атмосфера на корабле была гнетущей. Еды почти не было, кроме лепешек очень плохого качества и консервов. Только у помощника капитана был холодильник с деликатесами, который закрывался на сейфовый замок. Дирк пытался угостить Соню, но капитан не дал ему это сделать. Чувствовалась гнетущее отчаяние и страшное, подобное до предела натянутым струнам, внутреннее напряжение всех вокруг, которое парадоксальным образом сочеталось с мрачной злой апатией. Психологически было крайне тяжело находиться на корабле. Филиппу постоянно приходилось отлучаться, чтобы заниматься спасением судна в шторм, и тогда Соня и Данила сидели или лежали на сундуке, вкрученном в пол, стараясь удержать равновесие, их укачивало, и самочувствие было ужасным. Такое иногда продолжалось по полдня или больше.

В тот день Соня проснулась от того, что постоянная сильная качка, от которой она ужасно устала, неожиданно закончилась. Она услышала радостные крики людей. Дверь гостевой каюты, где Соня пыталась спать, несмотря на шторм, отворилась, и она увидела капитана. Его волосы растрепались от ветра, и он выглядел очень взволнованным и даже радостным, следом за ним вошел довольный Данила.

Филипп с лихорадочным блеском в глазах сообщил: «Сегодня мы сойдем на берег, я не думаю, что Всевышний настолько жесток, что заставит вас остаться на корабле, это все мои нервы. Я очень надеюсь, что вы сможете уехать сегодня». У Сони радостно забилось сердце.

— Жалко, конечно, с вами расставаться, — вздохнула она. — И как же мы уедем? — забеспокоилась София. И тут она сообразила, что можно приобрести авиабилеты через систему он-лайн бронирования. Это мог сделать только Дирк. И Данила попросил штурмана об этом. Помощник капитана неожиданно согласился легко и без всяких условий. Дирк сказал, что отсутствие у ребят паспортов это не страшно, так как у него есть человек, который может залезть на внутренний сайт отеля и узнать их данные. Также он обещал помочь с посадкой на самолет. Соня не очень поверила этому, но альтернативы все равно не было.

Через несколько минут в их каюту, улыбаясь, вошел штурман.

Чтобы отдать авиабилеты, он выбрал момент, когда капитан вышел из каюты.

— Вот, возьмите, дорогие ребята. Что бы вы делали без меня, — сказал Дирк и протянул им две бумажки для предъявления в аэропорту, — и без моего несгораемого водонепроницаемого сейфа, где хранится ноутбук.

— Наверно, без вас мы бы наслаждались спокойным утром, — очаровательно улыбнулась Соня.

— И это вместо благодарности, крошка! Мы с тобой еще обязательно увидимся, и я жду не дождусь этого момента, — серьезно сказал он.

— Спасибо, что поставили меня в известность о нашем предстоящем свидании, — сказала Соня, стараясь придать голосу небрежный оттенок. — Вы так твердо верите, что сбудутся ваши мечты, наверно, вы романтик и немного не от мира сего.

Дирк криво улыбнулся:

— Говорят, что женщина не может быть умной и красивой одновременно, не пытайтесь говорить умные вещи, ведь вы так красивы.

— Не верьте тому, что говорят люди. Может, ваша главная ошибка в том, что вы доверяете мнениям других и не имеете собственного?

Тут вошел капитан и Дирк вышел, послав Соне воздушный поцелуй.

«Да, возможно, не очень удачную роль я играю, — думал он, — посмотрел несколько их фильмов и выбрал такой тип поведения современного героя, чтобы ей понравиться. Есть в этом нечто шаблонное, неживое. Похоже, она неглупая девочка надо было придумать что-то более оригинальное. Меня так возбуждает ее остроумие, надеюсь, у меня будет шанс доказать ей ни на словах, а на деле мое превосходство. Жаль, что не могу сочинить для нее красивые стихи». Он вздохнул и быстро пошел в свою каюту собирать вещи.

«Странно, похоже, он действительно уверен, что мы еще увидимся, — думала Соня, — почему-то мне хочется еще с ним пообщаться, он такой мужественный и необычный. Что я в нем такого нахожу? Что вообще находит мужчина в женщине и женщина в мужчине? По каким непонятным неписаным законам возникает тонкая эфирная рвущаяся материя взаимной симпатии, которая может перерасти во что-то большее, а может раствориться и исчезнуть, едва возникнув?»

Ее размышления прервал Филипп, вошедший в каюту.

Данила показал ему электронные авиабилеты. Капитан долго вертел их в руках и, наконец, сказал:

— Здорово, что с этими бумажками вы сможете попасть домой. Все считают меня храбрым человеком, но я ни за что не отважился бы лететь по воздуху на стальной птице, — он вздохнул, — но вы смелые, вы молодцы.

— У меня есть немного денег, надо будет купить современную одежду, — добавил он, — собирайтесь скорее, все уже уходят.

Они все пропитались отвратительным запахом корабля и перед тем, как сойти на берег, долго мылись в морской воде. Люди из команды очень торопились, чувствовалось, что общее настроение стало лучше, слышался смех и даже шутки. Матросы помылись и быстро разошлись в неизвестном направлении. Соня сидела в каюте и ждала, пока все уйдут в город. Наконец, она вошла в море, Филипп и Данила ждали ее на берегу.

Это было прекрасное ощущение, она погрузилась в приятную прохладную воду и смотрела на парусник, который слегка покачивался на спокойной воде. Вдалеке виднелись очертания незнакомого города и множество пришвартованных барж. Хорошо, что день был жарким. Соня наслаждалась купанием и думала: «Как удивительна жизнь, в которой такое множество тайн и загадок, и мы не понимаем ее смысла. Просто живем иногда, плывем по течению и не знаем, каким образом возможно все изменить. Только неужели для капитана, такого несчастного человека, который так нас любит, уже все закончилось? Этого просто не может быть. И неужели мы с Данилой скоро попадем домой? Наверно, родители очень волнуются, как жаль, что в шторм утонули мобильные телефоны. Как на самом деле мало зависит от нашей воли в этой жизни. Бесчисленные внешние факторы давят на нас. И все-таки мне нравится поговорка «альтернатива есть всегда», над нашим рассудком никто не властен. Я готова бороться за жизнь в самых кошмарных условиях. Я часто впадаю в депрессию, но бывают такие моменты, когда энергия бьет ключом, и надо их использовать!». Вдруг Соня почувствовала странную необъяснимую радость, которая как птица забилась в ее душе. Это было предчувствие чего-то невыразимо-чудесное, что все-таки произойдет с ней, несмотря на все ее трагедии.

Глава 10

Попытка к бегству

Наконец, она доплыла до берега и вышла. Они надели старинную одежду, которая была спрятана у капитана на дне сундука и не слишком сильно пропиталась запахом корабля. В некотором отдалении виднелся промышленный порт со множеством лайнеров и торговых судов. Филипп, Соня и Данила вышли на мощеную набережную. Капитан вдыхал воздух свободы и не верил. У него всегда было смутное ощущение нереальности мира вокруг, когда он выходил на берег.

Ему вдруг захотелось жить, дышать, любить, наслаждаться чем-то чувственным и грубым, но в то же время таким тонким духовным невидимым мистическим и хрупким, что мы называем жизнью. Давно забытое ощущение радости бытия было так пронзительно и прекрасно, что капитан невольно улыбнулся, схватил Соню и Данилу за руки и зашагал бодро и уверенно по улице, залитой так любимым им ярким летним солнцем. Вокруг была тишина, в окрестностях порта располагались суровые офисные здания. Туристы редко заходили в этот район.

Соня и Данила были в хорошем настроении. И капитан представил себе, что он поселится с ними в каком-нибудь доме, и они будут для него как собственные дети. Это было бы странное немного грустное счастье после стольких лет страданий. Но этого не произойдет. Ну и что. Зато сегодня один-единственный день, когда он чувствует себя счастливым по-настоящему. И поэтому прочь все грустные мысли.

А вокруг был Амстердам, город, который он ненавидел и любил еще с молодости.

Теперь здесь появились велосипеды и автомобили, бизнес-центры и кофе-шопы, но кое-что осталось от того города, дух авантюризма и независимости, богатство и многонациональность. Наступило другое время, можно принимать наркотики, и открыто любить человека своего пола и здесь не принято афишировать свои деньги. Все это Филипп не понимал. Но сегодня ему хотелось пропитаться духом этого города, почувствовать себя его жителем, современным человеком, хоть ненадолго забыть обо всем. Вот они уже прошли окрестности порта и добрались до широкого канал Ауде-Сханс.

В Амстердаме не принято ничему и никому удивляться. Редкие прохожие на узких улочках: какой-то негр с множеством косичек, откровенно одетая девушка, даже смеющиеся подростки, не обратили на них никакого внимания, несмотря на странную несовременную одежду, которую можно было принять за маскарадные костюмы. По каналу плавали большие баржи, представлявшие собой плавучие квартиры, изюминку Амстердама. Но больше всего на этих узких улочках удивляли старинные дома, выполненные в готическом стиле. Темно-красные, черные или серые, двери темно-зеленые, на первых этажах огромные окна, а на верхних маленькие. Небольшие по ширине дома стояли сплошным рядом, между ними не было прохода, и они были, как будто наклонены в сторону канала.

— Какие интересные здания, — сказала Соня.

— Да, — ответил Филипп, по его взгляду можно было подумать, что он сейчас находится где-то далеко. — При мне уже строили похожие дома. На нижних этажах жили, поэтому там такие большие окна, а на верхних этажах были торговые склады. Они наклонены, чтобы легче было на веревках поднимать товар. Я никогда не любил торговлю, бизнес, но это самое выгодное дело до сих пор, — произнес капитан с грустью.

Соня поспешила отвлечь его от печальных мыслей:

— А почему они все покрашены в такие цвета?

— Это было предписано правилами, в другие цвета, похоже, нельзя красить до сих пор. Но посмотрите, каждый дом это произведение искусства. Какие у них причудливые крыши, треугольные, полукруглые, в форме арок, один фасад не похож на другой. Я уже не чувствую себя здесь дома, как будто в твоем жилище поселились другие люди, ты пришел туда, смотришь на них и чувствуешь странную грусть, но мне все равно почему-то хорошо на душе.

Он огляделся. Мимо проезжали велосипедисты, проходили пестро одетые люди, многие говорили на английском языке. В воздухе чувствовалась лето, свобода и предчувствие приключений, хотелось думать о любви, о чем-то легком, приятном и наслаждаться жизнью.

— А расскажи еще раз про то, как на тебя нападали пираты около Индии, — попросил Данила.

— Уже сто раз рассказывали про пиратов, не понимаю, Даня, что ты видишь в них такого привлекательного, загадка человеческой психики, — буркнула Соня.

— Это был неприятный инцидент, а сейчас я хочу говорить только о хорошем, — улыбнулся Филипп, — лучше расскажи мне еще про твою жизнь.

И Данила начал говорить про мальчишек и девчонок, футбол, первую дискотеку, которая была в их классе. Капитан особенно не вникал в смысл его слов, а только смотрел на него с легкой улыбкой. Все не так уж плохо. Ему не пришлось увидеть своего сына, но этот мальчик тоже его продолжение, он такой славный и умный, может быть, у него все будет хорошо, насколько это может быть в нашем страшном мире. И тогда Филипп тоже станет счастливее хоть немного.

— Мне все-таки очень хотелось бы, чтобы это все закончилось и для тебя тоже, — сказала Соня. — Если проклятие будет снято, что ты будешь делать?

— Когда-то я мечтал об этом, а сейчас уже не знаю, как мне удастся вписаться в современную жизнь. Да и потом кто знает, может быть, я сразу умру, если мы освободимся от проклятия, ведь мне уже столько лет.

Соне было жаль видеть выражение растерянности и печали на его волевом лице, и она решила сменить тему.

— Ну, я считаю, что умный человек никогда не пропадет, далеко не всем удается хорошо устроиться в жизни, но, наверно, жить стоит в любом случае, — вздохнула Соня. Филипп грустно улыбнулся.

— Итак, друзья, — сказал Филипп, — я копил деньги от продажи старинных вещей, и у меня кое-что осталось, сейчас мы пойдем по магазинам и купим вам современную одежду. А потом в ресторан и на аттракционы! Вы так много значите для меня и мне больно с вами расставаться, но я очень надеюсь, что вы проживете достойную жизнь.

— «Достойную жизнь» в материальном или в нравственном смысле? Очень расплывчатое понятие, — сказала Соня, хмурясь и оглядываясь на велосипедистов.

— Я не знаю, так говорится, — пожал плечами капитан, — ребята, наверно, самое главное, чтобы хотелось жить несмотря ни на что. Ведь неизбежно будут трудности и испытания, но сильные люди их преодолевают, и все равно не теряют волю к жизни.

— А ты не потерял? — спросил Данила.

— Нет, надеюсь, мои проблемы тоже когда-нибудь решатся, — бодро ответил капитан, а сам подумал про себя: «Какую глупость я несу, совершенно не знаю, как нужно разговаривать с детьми».

— Почему ты не можешь просто остаться здесь на берегу и не возвращаться на корабль? — спросил Данила. — Останься, поедем с нами к родителям, будешь жить в нашей квартире. Или можно на худой конец снимать, наши соседи как раз сдают комнату. Только тебе надо будет на работу устроиться или начать бизнес.

Филипп от души рассмеялся.

— Да, наверно, было бы здорово, — сказал он, — но мы не можем не возвращаться на корабль.

Его лицо помрачнело.

— Почему? — спросила Соня встревоженно. — Что с вами происходит? Мы же все-таки не чужие люди, почему ты не можешь рассказать все до конца?

— Нет, дорогие мои, я не буду говорить на эти тяжелые темы, вам не надо это знать, есть такие вещи, которые не для детских ушей, — голос капитана стал жестче.

— Но я взрослый человек, — сказала Соня.

— Да, пожалуй, но слишком молодой, зачем тебе это, лучше впитывай в себя поэзию этого города, здесь богатые ездят на старых велосипедах. И люди наконец-то поняли, что каждый может жить, как он хочет, для этого им понадобилось несколько веков. Но, с другой стороны, в моей стране и во всем мире и сейчас, как и четыреста лет назад всем наплевать друг на друга. Вы когда-нибудь осознаете, что самые страшные трагедии окружающих становятся для большинства лишь поводом для развлечения и любопытства. Жестокое холодное равнодушие живет в душах самых симпатичных людей и от этого зла в мире становится больше с каждым днем. «Смерть и горе царят на земле». Не ждите, что кто-нибудь вам поможет, защитит, надейтесь исключительно на себя.

— Как это все грустно, — сказала Соня.

— Да, но надо преодолевать страдания и ловить редкие мгновения счастья на земле, это и есть жизнь. Вы только представьте себе, — продолжил капитан с легкой улыбкой, — что я был тут много-много лет назад. Я не любил этот город, а теперь вижу, что это столица мира. Когда живешь так долго, начинаешь понимать многие вещи. Все на свете суета, и настоящая значение имеет только любовь к человеку, с которым ты вместе, к детям. А все остальное как призрак, иногда начинаешь думать, что счастье в алкоголе, в развлечениях, а потом понимаешь, что удовольствия лишь создают иллюзию чего-то особенного. А то, что казалось обыденным и скучным, повседневная жизнь и близкие люди, как раз и являлось настоящей радостью бытия, которую ты не умел ценить. Запомните это.

И все-таки радости в жизни мало, много жестокости и зла и беспричинной тоски, мир так равнодушен к нам. И нужно победить это зло, преодолеть безразличие, переломить свою судьбу и совершить нечто, что понравится людям, изменит их тоскливую жизнь. Но это безумно сложно. Хотя мечты иногда сбываются. Как, например, моя мечта увидеть вас.

Я раньше причинял зло окружающим, но потом понял, что когда любишь других, становится лучше на душе. И можно хоть на мгновение увидеть свет среди океана жестокой печали. Но я понял это слишком поздно, они не простят меня никогда.

— Да, — добавила Соня, — иногда думаю о том, как ужасно жить в этом мире, где люди готовы разорвать друг друга, как звери ради удовлетворения животных потребностей.

Филипп несколько удивленно посмотрел на нее:

— Милая, это все-таки только одна сторона медали, давайте просто порадуемся солнечному дню, — улыбнулся капитан.

Они завели более приятный разговор о любви и дружбе. Данила высказал свои мысли о том, что с девчонками дружить нельзя. Филипп и Соня пытались его переубедить, много шутили и смеялись. Потом капитан рассказал им о катаниях на коньках зимой, на лошадях и еще о некоторых приятных моментах из своего детства. Капитан очень давно не рассуждал, не говорил красиво, не рассказывал воспоминаний, наверно, со времен молодости, когда он здесь, в этом городе, несколько веков назад встречался с девушками. И сейчас ему было необыкновенно приятно, что кто-то его слушает.

А по улице шла разношерстная толпа туристов и местных жителей, людей становилось все больше. Приближался полдень, было жарко. С каналов дул свежий ветер. Разноцветные дома стояли в один сплошной ряд вдоль каналов, светило солнце. Соня, Данила и капитан чувствовали какую-то первобытную животную радость жизни, почти не зависящую от внешних обстоятельств.

— Ура! — вдруг закричал Данила, и никто из прохожих на него не обернулся. А вокруг был Амстердам, волнующий и бесстрастный, раскованный и суровый, вечный город любви и свободы, европейский Вавилон. Кружево каналов и ожерелье мостов, готические домики, узкие старинные улочки, люди со всего света, наслаждавшиеся жизнью, и множество велосипедистов.

— Все прекрасно, это было интересное путешествие, — сказала Соня капитану, заметив, что он смотрит на нее, улыбаясь. — Только единственное что, мне очень хочется купить новую одежду. Действительно, на Соне было старинное платье с кринолином и открытыми плечами, расшитое золотом, в тугом корсете было неудобно и жарко.

— Где тут лучшие магазины? — спросил капитан у проходившей мимо молодой симпатичной женщины в коротких шортах.

— На Kalverstraat, — улыбнулась она и показала, как пройти.

Сегодня Филипп хотел почувствовать себя обеспеченным человеком, у него давно был план подарить своим потомкам оставшиеся деньги и драгоценности. Но сегодня он решил, что, к сожалению, надолго его средств все равно не хватит, и надо хорошо провести этот день, чтобы время, когда они были вместе, запомнилось на всю жизнь. Лучшие магазины были расположены недалеко. За разговором дети не заметили, как очутились в шумной торговой зоне. Эта была узкая пешеходная улица, с высокими домами с обеих сторон, ее заполняла разношерстная толпа. Слышались разговоры на разных языках. Соня, Данила и капитан увидели много торговых центров и магазинов.

— Давайте играть, что мы миллионеры, — предложил Данила. Он поднял голову, презрительно сощурился и изобразил вальяжную походку. Филипп и Соня засмеялись.

— Вы действительно можете выбрать себе самую лучшую одежду, — серьезно сказал капитан.

— Смотрите, здесь все мировые марки, — весело крикнула Соня.

Она зашла в магазин от Versace, который был для нее символом красивой жизни, и ужасно долго выбирала одежду. Сначала София остановилась на кожаном платье с разрезом и сапогах до колен, но потом решила, что в таком наряде все-таки будет жарко. Затем она пришла в восторг от короткого желтого облегающего платья, но в итоге решила, что оно ее полнит.

Капитан и Данила сидели на скамейке в магазине, ждали ее и беседовали про то, как раньше мальчики в двенадцать-пятнадцать лет поступали на корабль учиться морскому делу. Данила им ужасно завидовал. Параллельно они смотрели, как Соня выглядела в своих новых нарядах, смеялись и отпускали комментарии.

— Восхищайтесь молча! — сказала Соня. — Я еще посмотрю, что вы себе подберете.

В конце концов, София купила себе топик с черно-желтым орнаментом, короткую желтую юбку с черными полосами на бедрах, кожаные черные босоножки на очень высокой платформе и легкий изящный шарфик на плечи. Ансамбль дополняла маленькая черная сумка из натуральной кожи.

— Как красиво, — сказал, улыбаясь, капитан, — когда я был молод, так не одевались. Да, ничего не было хорошего в то время, — пробормотал он.

А затем они зашли в магазин PIERRE CARDIN, Данила приобрел себе костюм-тройку: белые брюки, жилетку и пиджак в голубую полоску.

— Тебе не будет жарко? — спросила Соня.

— Ничего, образ должен быть законченным, имидж половина успеха, — серьезно ответил Даня. До этого он уже купил в небольшом магазинчике темные очки и ковбойскую шляпу, с которыми ни за что не хотел расставаться, и теперь смотрелся очень забавно. Еще он хотел часы ROLEX, но на них денег не хватило. Данила был недоволен. Он успокоился только, когда Филипп с Соней авторитетно заявили, что в своем дорогом наряде, шляпе, очках и подаренном капитаном золотом браслете он напоминает морского разбойника. А пираты никогда не носят дорогих часов, ведь они могут испортиться, например, во время схватки, когда берут корабль противника на абордаж.

— Послушайте, ребята, можно мне в этот раз не покупать костюм? — спросил капитан. — В нем так неудобно, чувствую себя совершенно не в своей тарелке, и особенно мешает эта тряпка на шее. Когда она в прошлый раз развязалась, вообще не знал что делать, пришлось идти обратно в магазин и просить ее завязать.

— А ты, наверно, про галстук? — засмеялась Соня. — Покупай, что хочешь, — серьезно добавила она, — у тебя сегодня тоже праздник.

Капитан купил дорогие белые брюки и темно-синюю рубашку с коротким рукавом. София сказала, что этот образ дополнят кожаные сандалии, и он быстро купил их, чтобы не задерживаться в магазине.

Филипп смотрел на себя в зеркало, и у него опять было ощущение нереальности происходящего.

— Я гость в этом мире, это не мое время, не моя жизнь, — с грустью думал капитан, — сменяется мода, появляются все новые удивительные изобретения, но в принципе ничего не меняется, ни в душах людей, ни в моей душе, и я так от этого устал. Бывают, конечно, светлые моменты, но в основном все та же тоска, и вот теперь Соня и Данила уедут к себе в холодную Россию… Нет, лучше не думать об этом.

— Ну как, мне идет? — спросил он бодро.

— Идет, — весело ответили Данила и Соня.

— А теперь нас ждет обед! — сказал капитан, и ему показалось на миг, что всего этого не было. Не было бесконечных мук совести, долгих мучительных ночей на корабле, штормов, безбрежной, как океан, безысходности и тоски. А были только эти дети, этот современный город и какая-то другая жизнь, наверно, тоже сложная, но в чем-то простая и понятная. Он тяжело вздохнул, помотал головой и сказал «все, все, все».

— Что с тобой? — испуганно спросила Соня.

— Нет, ничего.

Все уже давно хотели есть. Они не стали искать дорогой ресторан и зашли в первый попавшийся кофе-шоп. Он был расположен на первом этаже пятиэтажного дома, из окна был виден канал, на котором стояли баржи. Филипп, Соня и Данила были похожи на семью, весело разговаривали и смеялись. Это было традиционное амстердамское кафе, декорированное в стиле ретро. Оно было выполнено в темных тонах, мебель была в основном деревянной. Они долго ждали. Наконец, к ним подошла официантка в суперкороткой юбке с множеством тонких косичек. Темнокожая девушка очаровательно улыбнулась, а Данила почему-то покраснел. Они заказали пиццу, горячий шоколад и блюдо из креветок. Филипп, чтобы не потерять настроение, выпил двойного голландского пива как в старые времена. На душе стало еще лучше, но почему-то он опять начинал думать о том, что скоро им придется расстаться навсегда.

— Какое красивое кафе, — сказал Данила, — и шоколад очень вкусный. Жаль, что мы больше не вернемся на корабль.

— Всему свое время, — глубокомысленно заметила Соня.

— Боюсь, что никто даже Лена мне не поверит, если я буду рассказывать о Летучем Голландце, — добавил Данила, с удовольствием засовывая в рот последний кусок пиццы.

— Да, — задумчиво ответил Филипп, — в ваше время нам никто не верит, все считают помешанными.

— Но можно же предъявить какие-то доказательства, — сказала Соня.

— Нет, не получается, это мистика, я всю жизнь хотел хоть кому-нибудь рассказать о нас, но у меня не получалось.

Тут девушка в короткой юбке принесла счет.

— Посмотрите на этого человека это капитан Летучего Голландца, он из семнадцатого века, — сказал Данила по-английски, но ошибся и опять покраснел.

— Очень приятно, как это интересно, — вежливо сказала девушка и подарила капитану очаровательную улыбку.

Филипп вздохнул и даже не улыбнулся в ответ. Он расплатился по счету, не оставив чаевых.

Выйдя из кафе, они увидели пункт проката велосипедов и по настоянию Данилы зашли туда.

— Я не умею кататься, — улыбнулся капитан.

— Я покажу, это проще пареной репы, — с азартом ответил Данила.

Велосипеды раздавал парень в растянутой футболке с надписью «Секс-инструктор, первый урок бесплатно». Он меланхолично курил. Они взяли напрокат три велосипеда.

— Почему они такие старые? — с некоторым возмущением спросила Соня, которая любила хороший уровень жизни, что по ее мнению выражалось в наличии у человека максимально качественных вещей.

Молодой человек процедил сквозь зубы:

— Чтобы не украли, все воруют, — и присоединил ругательство.

— Странно, а вроде такая цивилизованная страна, — сказала Соня.

— Развитая цивилизация не гарантирует прогрессивный рост гражданского сознания у всех отдельных индивидуумов, — серьезно сказал парень и улыбнулся Соне.

Она засмеялась.

— Что смешного? Я ничего не понял, поехали скорее, — начал суетиться Данила.

Они поехали по велосипедной дорожке вдоль канала. В лицо дул теплый летний ветер, и от этого почему-то повышалось настроение. Филипп быстро освоил езду на велосипеде, так как прекрасно умел держать равновесие. Ему даже понравилось это необычное занятие. Он с удовольствием крутил педали.

— Сколько я пережил и увидел, это, наверно, не выпало на долю ни одному человеку. Жаль, что мы расстаемся, я бы мог столько вам рассказать, — крикнул капитан вслед ребятам, которые ехали впереди, но они его не услышали.

Данила увидел двух своих ровесников, которые мчались с большой скоростью, чуть ли не сбивая пешеходов, и стал их догонять. Соня забеспокоилась и поехала вслед за ним очень быстро, крича, чтобы брат остановился.

Филипп уже почти догонял Соню, но дорожка пересекала проезжую часть, и он стал пережидать, пока проедет машина. Откровенно говоря, капитан немного побаивался автомобилей. Неожиданно на него сзади наехал какой-то велосипедист, и Филипп упал.

— Тысяча чертей! — выругался капитан. Велосипедист оказался очень пожилой дамой спортивного сложения. Она вежливо извинилась и попыталась помочь Филиппу встать, он махнул рукой и отряхнулся.

— Вы тоже извините, — пробормотал он, — никак не могу привыкнуть к этим машинам, это вам не лошади.

Дама удивленно посмотрела на него и на английском языке пожелала доброго пути.

Филипп увидел, что к нему возвращаются Соня и Данила. Он решил подождать их, поставил велосипед и облокотился о перила канала. «Как я был несчастлив всю жизнь, и так будет всегда, — думал он. — Но все-таки у меня был этот день с Соней и Данилой в солнечном Амстердаме. И моя жена родила ребенка, хотя я его никогда не видел. Эльза без сомнения вспоминала обо мне, глядя на сына.

Я уже привык страдать, и все-таки у меня остался ром и объятия случайных девушек. Я давно уже понял, что эта углубленность в чувственность и плотскую жизнь есть некая психологическая защита от той страшной трагедии, которой, по сути, является бытие человечества. А нужно ли защищаться от нее? Строго говоря, эту духовную болезнь мира и каждого из нас нужно принять и преодолеть. Но как? У меня это никогда не получалось. А теперь мои страдания будут вечными.

И больше нет солнечного моря и не о чем мечтать. Зато я сильный человек и добился своего, я нашел этих детей и хотя бы на короткое время почувствовал себя счастливым. Даже все мои несчастья, наверно, лучше, чем небытие или жизнь в аду. Я не знаю, что будет там после смерти».

Капитан привычным движением смахнул волосы со лба, огляделся вокруг, поймал взглядом парочку, которая целовалась на барже, и впервые за много лет стал напевать какую-то веселую песню. Они покатались еще полчаса и сдали велосипеды.

А потом они отправились в центр Амстердама, на площадь Дам, где были аттракционы. Сама площадь была очень красива. Посередине стоял большой белый обелиск со скульптурами. Залитый солнцем королевский дворец, увенчанный куполом и крестом, украшенный скульптурами и колоннами был величественным. Но с другой стороны, может быть, из-за серого цвета он производил несколько мрачное впечатление. Соня невольно залюбовалась им, и задумалась о прошедших веках. Ей показалась, что она помнит, как шла здесь в том старинном платье, которое ей подарил Филипп, под руку с кавалером в высокой черной шляпе, а вокруг стучали копытами лошади, проезжали экипажи.

Прямо перед дворцом располагались аттракционы, играла громкая музыка. Филипп купил Даниле билет на карусель типа американских горок. Соня отказалась кататься, ей хотелось побеседовать с капитаном.

— Он уже был тогда ? — спросила она своего старшего спутника, указывая на дворец. Филипп кивнул, Соня посмотрела на него, у капитана был какой-то странный, устремленный вглубь себя, взгляд, как будто он не видел ничего вокруг.

— Что с тобой? — испуганно спросила София.

— Нет, ничего, — капитан протер одной рукой лоб и глаза, — бывает такое, мне становится не по себе, возникают картины из других веков.

— Странно, у меня тоже сейчас что-то похожее было, — взволнованно сказала Соня.

— Почему-то у меня плохое предчувствие, моя милая.

Филипп помрачнел, его перестали радовать даже потомки, которых он так долго искал, и этот день на суше, к нему опять подступало темное состояние.

— Все будет хорошо, — сказала Соня, хотя она тоже начинала ощущать смутную тревогу. Они стояли среди толпы туристов из разных стран. Было два часа дня, то есть самая жара.

— Хотя ты знаешь, у меня тоже бывает, накатывает что-то, и жить не хочется. Совсем, — продолжала София. — Какой-то беспросветный мрак на душе. В прошлом одни ошибки, а в будущем неопределенность и ничего не повышает настроение. Почему одни владеют миллионами, других видит на экранах телевизоров вся страна, а кто-то вынужден жить серой жизнью? Я не знаю, чем руководствуются Бог или дьявол, когда они распределяют эти земные блага, но даже не в этом дело. У меня чувство, что я что-то пропустила, что-то не сделала и чего-то уже никогда не будет. В общем, жизнь проходит мимо, и от этого так больно.

— Дитя мое, такие мысли приходят почти к каждому человеку, — задумчиво сказал Филипп. — От них нет лекарства. Почему ты думаешь, что кому-то лучше, чем тебе? Боли и страданий много у всех. За богатство и славу платят страшную цену. Попробуй сделать счастливым хотя бы одного человека, который рядом с тобой, и тогда твоя жизнь будет прожита не зря.

«Какой он мудрый человек, — думала Соня, — и мне так его жаль, благодаря ему я многое поняла. Он относится ко мне как к дочери, хотя, строго говоря, мы с ним очень дальние родственники, если учесть, сколько поколений назад он жил. Но все равно я люблю его просто как человека. Некоторые говорят, что любовь мужчины и женщины не может не иметь сексуального оттенка. Но это не так! Разве люди живут как животные только инстинктами? Неужели не может быть чистых чувств, благодарности, сострадания, уважения, альтруизма?»

И тут они неожиданно увидели трех людей в сине-голубой форме. Полицейские быстро подошли к капитану, показали какие-то корочки и потребовали предъявить документы. Капитан ответил, что их нет. Филиппа взяли под руки и потащили к машине. Соня побежала за ними. Полицейские сказали, что капитану надо проехать в участок до выяснения обстоятельств, так как он похож на одного человека, находящегося в розыске.

— Это ошибка, — закричал капитан, — я ни в чем не виновен.

Но его слова не произвело никакого эффекта.

— Можно с ним поехать? — спросила Соня.

— Нет, нельзя, отойдите, — жестко ответил полицейский.

— Когда его отпустят?

— Не раньше чем через три часа.

Соня была в полном недоумении и почти в отчаянии. Что-то говорило ей, что этот странный арест произошел неслучайно. Это начало ужасных событий, но каких именно она не знала. Мучительная тревога и страх окутали сознание, причиняя невыносимую острую боль, будто она ожидала сообщения о том, живы или нет, все ее близкие люди.

Она рассказала Даниле обо всем, что произошло. Он очень расстроился и хотел бежать на помощь капитану. Но София сказала, что это невозможно и надо его просто подождать.

И вдруг они увидела Элая. Молодой человек подошел к ним, улыбаясь открыто и искренне. Он был в светлой футболке, джинсах и кепке, повернутой на затылок.

— Что случилось, Соня? Почему ты плачешь? — спросил цыган.

— Как ты здесь оказался? Ты следил за нами?

— Да, следил. Я не мог просто так расстаться с тобой.

Он достал из-за спины руку и протянул Соне огромный букет красный тюльпанов.

— Спасибо, — Соня взяла букет, едва мельком взглянув на него. — Ты как-то причастен к аресту капитана? — спросила она и внимательно посмотрела Элаю в глаза.

— Нет, Сонечка, что ты. Я уважаю этого человека, он очень жесток, но на море иначе не выжить, то есть так было тогда. Я бы никогда не сделал ничего, что может повредить ему, особенно когда понял, как ты к нему относишься.

Он говорил так искренне, что Соня ему поверила.

— Несмотря ни на что мне почему-то кажется, что капитан хороший человек, — сказала она.

— Да, возможно, — Элай пристально посмотрел на Софию. И она вдруг поняла, что ей казалось странным в нем. Он выглядел как юноша, но выражение глаз не соответствовало внешности, чувствовалось, что Элай пережил столько, сколько не может пережить такой молодой человек. Соне стало слегка не по себе.

— Не расстраивайся, его скоро отпустят, это недоразумение, он не замешан ни в каких преступлениях этого времени.

— Так сколько тебе лет на самом деле? — вдруг спросила Соня.

— Мне восемнадцать, я не считаю годы после проклятия, это не жизнь.

Они стояли на площади, рядом был огромный королевский дворец, играла музыка на аттракционах. Мимо прошли две очень откровенно одетые женщины. «Что заставляет их так одеваться, жара или вечное желание молодости нравится и очаровывать или сексуальная революция или дух этого города? — с легкой завистью подумала Соня. — Что вообще дает человеку полная сексуальная свобода? Радость, калейдоскоп эмоций, богатый опыт или грусть и чувство потерянности в мире похоти, жадных рук и равнодушных сердец?» А вокруг была разношерстная толпа, люди со всего мира, приехавшие в этот уголок свободы и любви. Дул свежий романтичный освежающий уносящий прочь грустные мысли летний ветер. Особый морской воздух Амстердама, пропитанный соблазнами, легкой любовью, легкими наркотиками и жизнью, свободной от всех условностей и предрассудков, будто толкал к необдуманным поступкам. А вокруг были дома, наклонившиеся к каналам, причудливые крыши, украшенные фасады и велосипедисты как символ простых радостей жизни, которые сближают нищих и миллионеров, здоровых и больных.

Элай неожиданно взял Соню за плечи сильно и одновременно нежно:

— Я хочу быть с тобой, я люблю тебя, — его голос звучал страстно и уверенно.

Они стояли посреди площади, ветер усиливался, небо заволакивало тучами. Соня почувствовала радость и неясную тревогу, ей казалось, что сердце сейчас выскочит из груди:

— Зачем? Я тебя никогда больше не увижу!

— Ну и что, это будет самое прекрасное воспоминание в нашей жизни. Если мы не останемся наедине сегодня, ты будешь всю жизнь жалеть об этом.

— Но почему?

— Это не объяснить, можно только почувствовать, я вижу по глазам, что ты тоже меня любишь. Ведь это так?

— Мне кажется да, — после некоторой паузы сказала Соня, ей стало вдруг так одиноко в этом городе. И она чувствовала, что неравнодушна к Элаю. Между ними пробежала волшебная искра, которая связывает мужчину и женщину и дарит блаженство, страдание, упоение и слезы.

— Но я не могу оставить Данилу.

— Мы возьмем его с собой.

— Соня, любовь самое лучшее, что есть в жизни, все остальное не так важно. Все в конечном итоге делается ради корысти или ради любви. Но жить ради денег скучно и тяжело, а ради любви весело и прекрасно, — он откинул волосы со лба, — возьми меня под руку.

Он был очень красив в этот момент, у него было такое мужественное и одновременно молодое лицо, что Соня невольно им залюбовалась. Правильные черты лица, большие черные глаза, в которых светились бесшабашность и отвага. Соня решила, что она должна быть счастлива именно сейчас в этом прекрасном городе. С Элаем ей не хотелось состязаться в остроумии, ей было хорошо с ним, как с давним другом. «Что главное для настоящей любви? Бешеная страсть? Уважение? Схожесть интересов? Психологическая и физическая совместимость? Иногда ничего из этого нет, и все равно людей тянет друг к другу неудержимо неотвратимо, как падающий самолет к земле. Любовь это самая чудесная в мире тайна. Если я сейчас попрощаюсь с Элаем, меня будут мучить сожаление и грусть», — почему-то подумала Соня.

Неожиданно пошел дождь, он заливал прохожих, велосипедистов, дома.

Влюбленные позвали Данилу, хорошо, что начался дождь, и не пришлось ему объяснять, почему надо уходить с аттракционов. Они шли по узкой улочке вдоль канала, не обращая ни на кого внимания.

— Сколько у тебя было женщин? — шепотом спросила Соня.

— Увидев тебя, я забыл обо всех, так что не помню, — улыбнулся он.

— Я любила одного человека, но это в прошлом, я убила своего ребенка, — тихо сказала Соня.

Ее настроение внезапно испортилось. «Все равно мне не избавиться от неприятных воспоминаний. И я уже не знаю, что это, муки совести или расстроенная психика. Этот кошмар будет мучить меня всегда», — подумала она.

Элай удивленно посмотрел на Софию.

— Расскажи мне, что тебя беспокоит, — сказал он.

София рассказала историю с Денисом. Когда она говорила, он вспоминал Габриэллу. У каждого человека в жизни своя трагедия, но наши несчастья похожи, почти все они связаны с близкими людьми, которые причинили нам страдания.

— Эта боль своего рода наказание за грех. И она пройдет, через год или через месяц или завтра. Не знаю, но пройдет обязательно. А пока тебе надо просто терпеть это, своим недовольством ты ничего не добьешься, так что старайся избавиться от досады.

— Откуда ты знаешь?

— Не могу точно ответить, мы, цыгане, многое чувствуем, у нас есть такой дар.

Сердце Софии как будто опустилось вниз, а затем снова взмыло вверх и радостно забилось. Ей было стыдно и в то же время невыразимо сладко открыть ему самые сокровенные душевные переживания. И, когда Элай произнес эти слова, которые непонятно почему облегчили ее боль, Соне страстно захотелось быть с ним. Разделить с любимым самое сокровенное, отдаться ему полностью. Пусть он владеет ее душой и телом и открывает ей тайны бытия. Это высшее счастье быть с этим мудрым красивым добрым и в чем-то строгим человеком.

— Я люблю тебя, очень, — сказала она, задыхаясь от волнения.

— Сонечка, дорогая, я тоже тебя люблю, ты самая прекрасная девушка на свете, мы обязательно будем счастливы, — ответил он.

Некоторое время они шли молча, слова были не нужны.

— Посмотри на эти баржи, — сказал ее спутник, — это плавучие дома.

Соня улыбнулась. «Как это, наверно, здорово жить вот так, просыпаться и чувствовать легкое покачивание на воде канала. Как бы я жила, если бы родилась здесь в Амстердаме? Наверное, так же как и везде, только у меня в памяти, в подсознании были бы эти каналы и мосты, эти прекрасные дома и уважение к праву каждого человека жить так, как он считает нужным».

Она прижималась плечом к руке Элая, и чувствовала себя абсолютно счастливой. Но почему-то неожиданно ей пришла мысль, что эта радость может скоро закончится.

— Соня, дорогая, все будет хорошо, — прошептал цыган, который будто угадал ее мысли, — этот день будет лучшим в твоей жизни.

— Как вы все похожи, — вздохнула в ответ София, — я имею в виду вы все с Летучего Голландца, говорите про один день, в который будете счастливы.

— Ненаглядная моя, а возможно ли быть счастливым всегда? В моей жизни бывают только редкие радостные моменты, когда мы выходим на сушу раз в неделю, но я готов смириться с этим. Я привык к тому, что вся жизнь — борьба и это даже интересно в каком-то смысле. От этого становишься сильнее, но бывает так больно и тяжело и так хочется иногда отдохнуть.

— И как ты отдыхал, когда выходил на берег? — спросила Соня.

— Я ходил и смотрел на мир, который постоянно менялся, это было так удивительно. Ведь знаешь, говорят, что нет худа без добра. Я вижу в нашей жизни что-то положительное. Если бы не упрямство капитана, мне никогда не довелось бы увидеть, как все преобразилось за столько веков.

А тем временем дождь становился все сильнее, прохожие открывали зонтики.

«Зачем люди вступают в близкие отношения, — думала Соня, — это не просто инстинкт. Это возможность выпить глоток свежести и счастья среди повседневной суеты. И шанс узнать друг друга глубоко, до конца, в этом особая, ни с чем не сравнимая, прелесть. И еще ты не чувствуешь себя одиноким в жестоком и равнодушном мире. Мне кажется, именно это ощущение сопричастности попытке всего человечества слиться с любимыми в едином порыве блаженства, забыть про горе и смерть, и называется жизнью. У меня просто был неудачный опыт. Но теперь я понимаю, где это тонкая грань между развратом и настоящим чувством».

— Куда мы идем? — захныкал Данила, — Как нас найдет Филипп, когда его отпустят? Идет ливень, а у нас даже нет запасной одежды.

— Мы как раз идем в такое место, где можно отдохнуть и переждать дождь, а потом вы вернетесь, и будете ждать капитана, — улыбнулся Элай.

Они подошли к молодежному общежитию.

— Ты как будто знал, что мы придем именно сюда? — спросила Соня.

— Да, конечно, мы специально сюда шли, — загадочно улыбнулся Элай. Они сняли два номера один с телевизором для Данилы, а другой для себя. Затем поднялись по довольно обшарпанной лестнице на второй этаж. Навстречу им спускалась группа громко поющей молодежи студенческого возраста. Соне эти люди показались неадекватными.

— Накурились травки, ребята зря не теряют времени, — вздохнул Данила.

— Прекрати, никакой травы, алкоголя и сигарет, подождешь нас здесь, — строго сказала Соня.

— Догадываюсь, чем вы будете там заниматься, — негромко заметил Данила. Но Соня не ответила. Она волновалась, и ей было не до словесных перепалок. Соня быстро настроила Дане канал, по которому показывали боевик на английском языке.

Они с Элаем, наконец, вошли в свой номер. На окнах висели бледные занавески. Вообще все убранство, выполненное в пастельных тонах, было скромным. Большая кровать посреди комнаты, картина в стиле авангард на стене. В углу стоял маленький телевизор.

Соня положила ключи на тумбочку при входе и неловко остановилась посреди комнаты, глядя на Элая. Именно о самой близости с Денисом у нее были смутные воспоминания, и сейчас ее страстное желание сочеталось со смущением и страхом, и от этого чувства были еще острее, и сладко сжималось сердце.

— Давай поцелуемся! — Элай привлек ее к себе.

Это был удивительный поцелуй, страстный и целомудренный, добрый и жесткий, порочный и чистый. Элай жадно впился в ее губы своими сильными тонкими губами, у Сони закружилась голова. Он мягко подтолкнул ее, и они упали на кровать. Цыган быстро раздел ее и разделся сам. София от смущения не могла открыть глаза. Они все время продолжали целоваться. Одновременно Элай умело ласкал ее своими сильными руками, и скоро она почувствовала экстаз, почти мучительный, удивительное новое ощущение. У Сони в голове все смешалось, ей хотелось быть с ним. И вот, наконец, наступил момент самой настоящей близости. Она была счастлива, плакала и без конца целовала Элая. Это было прекрасное сочетание стыда и наслаждения, а в конце взрыв, восторг, когда забываешь обо всем на свете. Все это рождало необыкновенно глубокое чувство благодарности, любви, счастья и полного единения с другим человеком. Когда все закончилось, София поняла, что она теперь не сможет расстаться с Элаем.

Они лежали и смотрели в окно. Им был виден маленький кусочек ослепительного синего неба. Пока они были вместе, тучи рассеялись, и закончился дождь.

— Послушай, — сказала Соня, — я теперь не могу с тобой расстаться. Пусть Данила один едет домой, а мы останемся вместе на Летучем Голландце. Конечно, мои близкие расстроятся, но я не могу иначе.

Соня представила себе гнетущую обстановку на корабле, бесконечные штормы, и ей стало страшно. «Но это все равно лучше, чем расстаться с Элаем, — думала она. — После того, что между нами произошло, я просто не могу никогда не встречаться с ним, это будет хуже смерти. Он мне теперь необходим как воздух, только рядом с ним жизнь обретает законченность и смысл. Ведь мой любимый привык к этим страданиям на корабле, может, и я со временем привыкну».

— Сонечка, дорогая, — Элай погладил ее по руке. — Ты действительно этого хочешь? Подумай, как это тяжело, ты наверно себе не представляешь этого до конца.

— Нет, представляю, — горячо воскликнула Соня, — я готова на все ради тебя, на любые испытания.

Элай вздохнул.

— Я думаю, Филипп убил бы меня, если бы мог.

— Нет, я объясню ему, он поймет.

— Соня, хотя он тебе родственник, капитан совсем не такой, каким ты себе его себе представляешь. Филипп очень жесток и раньше мог убить, не задумываясь, он всегда носит с собой пистолет. Теперь нас нельзя уничтожить.

— Неужели, это так? — Соне было очень тяжело слышать это. — Но сейчас он, наверно, изменился?

— Не знаю, он очень сожалеет, но это какое-то злое сожаление, безысходность. Ты понимаешь, о чем я?

— Да, наверно, — кивнула Соня, — а что он может сделать? Действительно ангел явился ему тогда около мыса Доброй Надежды?

— Да. Я чувствую, что все это существует и ангелы, и Бог, и силы тьмы. Я хотел выяснить, что сказал посланник от Господа, но капитан не будет разговаривать на эту тему. Филипп никогда не был доволен жизнью, даже до проклятия. Впрочем, неважно. Соня, дорогая, послушай меня, я не могу взять тебя на корабль, потому что люблю тебя. Странствие на проклятом Летучем Голландце это ужасно, ты должна жить своей жизнью.

— Но почему?! Неужели ты серьезно?! Ты не можешь не взять меня с собой!

— Послушай, милая, я люблю тебя, но ты должна уехать, любя тебя, я не могу допустить твоего возвращения на корабль, — его голос стал неожиданно жестким.

— Меня уже предавали, и ты хочешь снова предать меня? Но зачем мы тогда были сейчас вместе? — в ужасе воскликнула Соня. Она никак не ожидала такого ответа. Отчаяние и страх окатили сердце ледяной волной.

— Потому что мы любим друг друга, ты тоже хотела этого. Я не думал, что ты решишь всегда быть со мной, — сказал он, чуть растерянно, — но тут же овладел собой. Милая моя, у меня есть определенные принципы. Ты не понимаешь, что для тебя лучше, душевная боль пройдет и наша встреча станет самым прекрасным воспоминанием.

— Но почему? Ведь нам хорошо вместе, разве я не могу сама решать, как мне жить?

— Нет, Сонечка, дорогая, ведь я же мужчина.

— Ну и что, черт возьми! — Соня рассердилась. — Ты негодяй, ты обманул меня! Она неожиданно разрыдалась.

— Я не буду никого ни о чем умолять, — подумала София.

Элаю было неловко, он не хотел обманывать Соню, а мечтал подарить ей прекрасный день. Ему казалось, что девушки из двадцать первого века легко относятся к таким встречам. «Видимо, я все-таки плохо знаю этот современный мир, — думал цыган, — но мне нельзя идти у нее на поводу. Я тоже хотел бы быть с ней всегда. Но я не могу взять Соню с собой, просто не могу, и она не поймет, почему. Ей нельзя все рассказать. Какая же она красивая! Это была волшебная встреча, и я никогда ее не забуду, меня ждет унылая вечность, и только воспоминания будут согревать мое сердце».

Он попытался обнять ее, но Соня оттолкнула его.

— Давай я тебя провожу. Любимая, ты не знаешь этот город, ты в ужасном состоянии, пойдем вместе.

Элай тоже стал одеваться.

— Не надо, не провожай меня, от этого будет еще хуже, только если мы поедем вместе на корабль, — попросила Соня. У нее внутри затеплилась надежда.

— Нет, даже не думай об этом, тебе надо жить здесь, — сказал Элай мягко, но уверенно.

— Ну, тогда не провожай меня, сиди тут, пошел ты, не хочу тебя видеть! Соня была в ярости. «Почему он решает за меня, — думала она. — Мне будет так тяжело без Элая, но не буду же я сейчас унижаться и умолять его, к тому же я чувствую, что это бесполезно. Я так доверяла ему и вот теперь между нами непробиваемая стена, какие-то идиотские принципы! Неужели любимый не понимает, что лучше для меня? Ну, пусть все идет своим чередом, я имею чувство собственного достоинства и не стану его больше уговаривать».

— Ну, давай, я хотя бы поцелую тебя на прощанье, прости, нам нельзя так расставаться, — ее возлюбленный говорил очень страстно и убедительно.

Но Соня решила быть непреклонной.

— Либо поедем на корабль, либо прощай и никаких поцелуев, — сказала она сурово, с трудом сдерживая слезы.

— Хорошо, я никогда не забуду тебя, моя милая девочка, — любимый послал ей воздушный поцелуй, ему тоже было очень грустно.

Соня быстро оделась, забрала Данилу и вышла на улицу. Мучительное ощущение пустоты охватило ее.

«Я, конечно, могу сама приехать на корабль, уговорить Элая жить со мной. Но это будет уже не то. Где тогда будет мое человеческое достоинство? Раз он уже отказался, все испорчено, и ничего не поправить. Неужели, и в этот раз я ошиблась? Почему какой-то злой рок отнимает у меня счастье?», — с горечью думала Соня. Эти мысли были какими-то болезненными и вязкими.

Она не видела ничего вокруг и шла, уставившись под ноги. Данила что-то говорил, но она не слышала.

— Я привыкну жить без него, наверно. Я буду встречаться с другими мужчинами, — меланхолично бормотала она, не веря самой себе.

— Что ты такое говоришь? Соня, Соня, очнись, нам надо искать капитана, идти обратно на площадь Дам, его, наверно, уже отпустили, — громко сказал ей брат.

София не ответила. Она смотрела на журчащую воду канала. Соне было нехорошо, мрачное уныние полностью окутало душу, как глубокий снежный покров зимний лес. Не хотелось никуда идти, ни на что смотреть.

Все вокруг казалось мрачным и серым, и ничего не радовало. У нее промелькнула мысль, что, может быть, она теперь всегда будет пребывать в такой мрачной тоске, ни на что не реагируя, и это, конечно, будет тяжело, но она, вероятно, даже привыкнет.

— Что случилось? Ты уверена, что мы правильно идем? Мне кажется, мы заблудились! — закричал Данила, тряся сестру за плечо и стараясь ее расшевелить.

— Не знаю, — уныло ответила она.

— Что все-таки случилось, ты можешь мне сказать? — громко закричал Данила, думая, что приведет Соню в чувство.

Его сестра не отреагировала. Она стояла на узком тротуаре, люди задевали ее, но Соня не обращала на это внимания.

Даня махнул рукой и сказал:

— Стой здесь, я сейчас приду, — и отошел, чтобы спросить дорогу.

И тут София увидела огромный розовый лимузин, зрелище очень непривычное для Амстердама, жители которого не афишируют свои доходы. Автомобиль с трудом передвигался по узкой улице. Вдруг он резко остановился. Оттуда вышли двое мужчин в черном и взяли Соню под руки.

Соня закричала от испуга по-русски и никто из прохожих ее не понял. Ее втолкнули на заднее сиденье. Это был действительно роскошный лимузин, в центре располагался небольшой бассейн с водой бирюзового цвета, на заднем сиденье она увидела Дирка, одетого в белую с черными полосками рубашку, белую жилетку и белые брюки. «Все, наверно, очень дорогое», — подумала Соня отстраненно.

— Что вы здесь делаете, зачем меня схватили?! — вдруг закричала она не своим голосом, как бы очнувшись от своего безразличного состояния. Сейчас у нее не было никакого настроения заниматься словесной дуэлью.

— Я искал тебя, дорогая, — сказал Дирк, чуть улыбнувшись.

— Зачем? — Соня была крайне раздражена.

— Я хотел подарить тебе счастье, — он старался придать своему голосу романтический оттенок, но получился несколько недовольный тон, Дирка злило Сонино настроение.

— Послушай, что случилось? — с тревогой спросил он. — Тебя кто-то обидел? Может быть, шампанского?

— Вы не имеете права насильно сажать меня в эту машину, отпустите меня немедленно! Мне надо искать капитана. Что с Данилой? Она попыталась открыть дверь, но та была заблокирована.

— За Данилой посмотрят мои люди, — сказал Дирк, — не нервничай, все хорошо. Может быть, ты хочешь виски или вина?

— Да, хочу, — неожиданно для самой себя ответила Соня. Он налил ей в хрустальный бокал пенящейся жидкости.

«Теперь все пойдет как по маслу, — думал штурман, с удовольствием рассматривая спутницу, — до чего же все-таки возбуждают юность, неискушенность, наивность. В сочетании с моим опытом и порочностью это будет как дорогое вино большой выдержки к изысканному обеду».

Соня осушила бокал за два глотка. «Лучше напиться, чем впасть в отчаяние, ведь все так плохо», — подумала она. Ей стало немного лучше, и она будто погрузилась в какой-то туман, но с другой стороны неприятные мысли стали острее.

— Почему вы все следите за мной, ты, Элай? Как это надоело! — сказала она.

— Элай? — Дирк нахмурился. — Ты встречалась с ним? У вас что-то было? — он внимательно посмотрел на нее.

«Странно, — подумала Соня, — Дирк, который так сильно волновал меня, сейчас не вызывает никаких эмоций кроме раздражения. Неужели после той встречи с цыганом я уже никого не смогу полюбить?»

— Да, и что? Почему вас это беспокоит? — с вызовом сказал она. Раздражение и обида на Элая стали сильнее, ей хотелось выразить свои эмоции.

— Я не буду с вами встречаться, вообще не собираюсь, запомните это. Никогда ни при каких обстоятельствах. Никогда! — истерично закричала Соня. — Так что откройте машину, и я выйду. И приведите сюда Данилу.

Лицо Дирка на минуту исказилось от внутренней боли. Но он овладел собой.

— Послушай то, что вы с Элаем были вместе, ничего не значит. Все, от чего ты сейчас расстроена, лишь иллюзия, придуманные проблемы, ты слишком молода. Потом все забудется. Элай не тот человек, который тебе нужен, он до сих пор мечтает снять проклятие и живет своими фантазиями. Ты забудешь о нем. Давай сейчас расслабимся и хорошо проведем время.

Но Соня была очень раздражена. Ее боль и безразличие неожиданно сменились истерикой.

— Нет, не проведем! Выпустите меня, я вас ненавижу и вас и ваш гадкий корабль!

Соня стукнула кулаком в стекло, но оно было небьющимся. Она заплакала. Штурман налил ей еще выпить. Она так же залпом осушила стакан.

— Ну что ты плачешь? — спросил Дирк и обнял ее за плечо одной рукой.

Соня долго и путано говорила о том, как сложна жизнь, а потом стала глупо шутить.

— Ну так, может быть, теперь, когда у тебя улучшилось настроение… — осторожно начал Дирк.

— Нет, — сказала Соня. — Завтра, может быть, но не сегодня, — и она загадочно и расслабленно улыбнулась. — Вообще я тебя не люблю. А где капитан и Данила? Они, наверно, уже на Летучем Голландце? А мы же должны ехать в Петербург! Это ты здорово придумал заказать лимузин с бассейном! Соскучился по водной стихии? — и Соня хлопнула его по плечу.

— Да, а вообще Амстердам прекрасен. Люблю его, ты чувствуешь, в воздухе как будто разлит аромат любви? — Дирк курил дорогую сигару и улыбался. Он казался самому образцом мужественности, успеха и привлекательности. «Как она могла предпочесть мне какого-то цыгана, у которого к тому же не все в порядке с головой. Придурок! Мерзавец! Но я все равно своего добьюсь, мир принадлежит мне».

— Да, мне нравится этот город, — продолжала Соня, — он какой-то такой, знаешь, какой-то такой свободный, неза… неза… — она засмеялась от того, что не могла произнести слово, — незакомплексованный.

Дирк осторожно положил руку Соне на поясницу, и в этот раз она не стала его отталкивать.

— У вас есть наркотик? — спросила Соня шепотом. Ей хотелось расслабиться и забыть обо всем.

— Какой?

— Да, любой, марихуана, здесь ведь все пробуют марихуану.

— Сейчас организуем, — Дирк улыбнулся. «Как мне больно, что эта девочка была с Элаем и теперь ускользает от меня, я опоздал на какой-то час. Досадная оплошность, которую уже не исправишь, время не повернешь назад. Но, в конце концов, не так страшно, что она только что переспала с другим. Соне тяжело, она чем-то очень расстроена, в этом тоже есть своя прелесть, ее несчастный вид меня возбуждает. Она сейчас прекрасна как бурное взволнованное море».

Соня закурила. Через некоторое время ей стало весело, и она захохотала. Ее смешило все, и наклоненные дома, и множество каналов, и баржи, и наряд Дирка.

Вдруг София с удивлением поняла, что совершенно не помнит, в каком она городе, ну просто не помнит и все. Она вдруг увидела, что на ручке двери маленькая, едва заметная трещинка и сконцентрировалась на ней. Какая интересная необычная царапинка! Соня несколько минут смотрела на нее, не отрываясь, а затем перевела взгляд. Неожиданно ее сознание пронзила мысль: «А кто сейчас рассматривал дверную ручку? Неужели это была я? Нет, не я. Тогда кто? А кто же я? Что я из себя представляю? Может, меня вообще нет? Нет, в принципе. Я не понимаю, что значит быть собой, и от этих мыслей можно сойти с ума. Я как сущность не существую, как странно». Она попыталась вспомнить, что было вчера, и не смогла. Соня помнила, что она жила в Петербурге, а вот, что произошло вчера и позавчера, было как в тумане, недавнее прошлое будто провалилось в черную дыру, лишенную событий и воспоминаний. «Забавно, не знаю, где я, и что со мной происходило». Тут Дирк показался ей парящим в воздухе.

— Ты научился летать? — весело спросила она и расхохоталась.

Помощник капитана смотрел на нее, не отрываясь, и ему казалось, что сейчас у него сведет руки и ноги от мучительного желания. Давно с ним не было такого. Женщинам приходилось стараться, чтобы завести его. Все надоело, и это негативно действовало на весь организм. Но в тот момент он как будто снова проснулся и был готов почувствовать всю остроту наслаждения. Он даже испытывал нечто вроде неприязни к Соне. «Она портит мне настроение, пора заканчивать эту игру. Но я не буду ничего делать без ее согласия» — подумал Дирк. Еще с тех пор как погибла Лурдес, он старался не допускать никакого насилия над женщинами, если, конечно, это была не игра с согласия обоих.

Но Дирку, который давно познал все запретное, нередко приходили в голову мысли о сексуальности боли и страдания, ведь не зря с этим связаны и первый опыт женщины и рождение ребенка. Наверно, природой так и задумано, что мужчина должен повелевать, воспитывать и наказывать. Дирк стал чаще задумываться об этом, побеседовав с одним матросом с корабля, это был старик с мужественным страшным лицом, почерневшими зубами и одним глазом. Он говорил, что секс без боли все равно, что нехмельное пиво и так хохотал, что даже видавшему виду штурману становилось не по себе. «Почему некоторым людям нравится терпеть или причинять боль? Каким образом можно наказывать физически?» — думал Дирк и погружался в возбуждающие, сладкие и мучительные фантазии. Сердце замирало от восторга, будто отравленное пьянящим напитком порочных желаний, но с другой стороны эти мысли перекликались с тем несчастьем, невольным убийством Лурдес, которое изменило его жизнь. Фантазии на такие темы приносили какое-то болезненное наслаждение как при виде мертвого растерзанного тела врага, и штурман гнал от себя эти мысли, но они приходили снова.

— Итак, деточка, давай выполним предназначение мужчины и женщины.

Дирк попытался поцеловать Соню. Но она оттолкнула его.

С ней произошла удивительная перемена. Она стала видеть мир в каком-то странном свете, все казалось ужасно смешным. Цвета были очень яркими и насыщенными как в мультфильме. Мир представлялся ей игрушечным. София сама будто только вышла из другой реальности, как из-под какого-то прозрачного купола. Ей было удивительно трогать стекло машины, свои руки, сумку. Все вокруг сделано специально для того, чтобы она могла поиграть в жизнь. Соне пришла в голову странная мысль, что сейчас эта огромная игрушка сломается, случится сбой программы, и в результате произойдет нечто ужасное.

Соня не помнила, сколько продолжалось такое необычное состояние. Ей казалось, что очень долго, но на самом деле прошло совсем немного времени. Внезапно ее самочувствие сильно ухудшилось. Софию стал колотить очень сильный озноб. Она пыталась согреться и не могла.

— Почему такой холод?

— Деточка, тебе кажется, — ответил Дирк, уже с трудом сдерживая раздражение. «Не стоило давать ей наркотик, как-то я не подумал, устал, перестал соображать, допускаю вторую оплошность».

Вдруг Соне стало очень страшно. Ведь Дирк собирается ее убить. Она не помнила, кто этот мужчина и как она с ним познакомилась. Но она очень отчетливо знала, что он киллер, ему заплатили, и он охотится на нее.

— Не убивай меня, не убивай, отпусти, пожалуйста! — закричала Соня.

— Что за бред, я не собираюсь тебя убивать, — процедил Дирк сквозь зубы.

— Ты собираешься меня убить, я знаю, ты киллер, не смей этого делать. Я хочу жить, я хочу жить, я хочу жить!

Соня повторяла одно и то же с искаженным от страха лицом, дергала ручки и пыталась выйти из машины.

У Дирка перед глазами промелькнуло видение из прошлого, мертвая молодая прекрасная женщина, которую он не хотел убивать. Его охватила ярость.

— Ты мне не нужна. Не нужна нисколько! Убирайся, не получилось и ладно, в конце концов, таких девчонок на планете миллионы. Он с наслаждением ударил ее два раза по лицу и что-то сказал шоферу по громкой связи. Двое ребят в черном, которые сажали Соню в машину, вытолкнули ее на тротуар.

Дирк курил, глядя Соне вслед, и думал, что ему немного жаль ее. Как жаль наркоманов, больных и несчастных на всей этой грустной планете. Но, что поделаешь, такова жизнь, они тоже терпят разные страдания на своем корабле.

Его гнев постепенно прошел. Дирк стал размышлять о том, что такое любовь и что именно мы находим в обладании. «Это жажда власти, первобытный инстинкт, самое острое на свете наслаждение, но не только. Почему я хотел быть с Соней? Она дурочка, дрянь. Но есть нечто, что влекло меня к ней. Нет, не просто физиологический момент, а еще какая-то странная душевная близость с юной девушкой. Может быть, у меня тоже сохранилась какая-то молодость души, как у нее. Нет, глупость. Просто, обладая ее юным телом, я стану как будто моложе. Но и это не то. Возможно, в достижении близости с понравившейся женщиной глубинная суть жизни, глоток самого настоящего реального бытия. В том чтобы обладать, властвовать — предназначение сильного пола. И чем больше возрастное и социальное различие, тем больше прекрасное трогательное и трагичное подчинение женщины мужчине.

Иногда мне даже приходило в голову, проявляя нежность к девушке, я теряю собственное моральное превосходство. Но это не так. Я снисхожу до нее, как высшее существо снисходит к низшему. Это игра. Не зря христиане говорили о подчинении женщины мужчине в наказание за грех. Наказание предполагает страдание и боль. И женщина должна пройти через унижение, иначе нарушится мировая справедливость. Поэтому любовь неразрывна с болью. И в этом есть нечто прекрасное. Я давно это понял. Страдание не надо создавать. Оно приходит само и тут есть удивительно красивый эстетический момент. Справедливость всегда прекрасна. Однако, иногда мы для собственного удовольствия причиняем телесную боль нашим партнерам, унижаем их морально и физически, что приносит самые сладкие и проникающие до глубины души эротические переживания. Это и есть обладание в прямом смысле слова, полная власть над другим человеком.

Но то, что произошло тогда с Лурдес, не имеет отношение к сексуальному наслаждению, которое приносит боль. Ее смерть была трагической случайностью.

С другой стороны, женщина тоже проникает в сердце человека, приобретает над ним власть, по-своему мучает его. Мужчине также нужно не бояться страданий и полностью открыть свою душу и тело, и тогда можно познать настоящее счастье. Наслаждение переходит в страдание, и страдание переходит в наслаждение по закону единства и борьбы противоположностей, и они неотделимы друг от друга. Я никого не допускаю в свое сердце и, может быть, поэтому моя жизнь так пуста. Как все-таки жаль, что ничего не получилось с Соней».

Он тяжело вздохнул и приказал остановить лимузин, чтобы выйти прогуляться.

А тем временем София помчалась, куда глаза глядят, пытаясь убежать от убийцы. Потом она немного успокоилась, действие травы стало проходить, подступили сонливость и апатия. Соня еще не совсем пришла в себя, но она немного стала ориентироваться в пространстве и почему-то решила, что для избавления от плохого самочувствия нужно купить еще марихуаны. София зашла в кофе-шоп и купила себе сигарет с наркотиком, она не помнила каким именно. У нее снова началась эйфория, а потом появился страх. Соня стала вести себя совершенно неадекватно. Она смутно помнила, как незнакомые люди остановили ее. Они что-то спрашивали и вводили ей какие-то лекарства.

Соня потеряла сознание, а потом вдруг увидела себя со стороны. Она лежала на больничной койке, вокруг нее суетились врачи. София стояла рядом и смотрела на действия докторов. Внезапно она поняла, что умерла и видит свое тело, а ее душа осталась жива. Это осознание пришло к ней спокойно и естественно как понимание того, что наступило утро. Ее новая плоть выглядела как прежняя, но состояла из тонкого эфира. Все движения София совершала с необыкновенной легкостью, будто силой мысли. «Оказывается, можно передвигаться так быстро и без всякого напряжения, как это удобно», — подумала Соня. Ее прежнее тело показалось ей ужасным неуклюжим грубым и неповоротливым.

Но ей было страшно, не от того, что она умерла, а от чего-то еще. Она не знала, что будет дальше, и как ей теперь существовать, и это было невыносимо. Соне казалось, должно произойти что-то ужасное. Легкость передвижения ее нового существа совершенно не гармонировала с тревожным внутренним состоянием.

Она подошла к себе, потрогала свое лицо, потом врачей, но никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Соня с изумлением обнаружила, что может проходить сквозь людей. Она решила полетать и стала парить под потолком. И тут ее стал охватывать страх, темный гнетущий бесконечный. Он заполнял собой все ее новое существо и постепенно мир вокруг стал погружаться во тьму. Все стало сначала серым, а потом становилось все темнее и темнее. София продолжала различать в темноте очертания предметов и вдруг ясно почувствовала, что рядом с ней кто-то есть, какие-то омерзительные существа, страшные и могущественные.

«Значит, наши первобытные страхи, боязнь темноты и смерти имеют объяснение. Я еще не знаю какое, но очевидно, что за гробом начинается самое ужасное. Может, это силы тьмы? У меня кошмарное ощущение, будто я погружаюсь в вечный мрак. Но мне кажется, я не сделала ничего плохого, я принимала наркотики от безысходности, а любила искренне. Только аборт можно считать плохим поступком, но и это спорный вопрос. Господи, что же происходит?! Может, не зря мне приходили мысли, что высший разум это злое существо, которое наслаждается нашими страданиями».

Она интуитивно поняла, что ее сейчас ждет встреча со Злом, и это было невыносимо, лучше было раствориться уйти в небытие, которого, как выяснилось, не существует. Соня заметалась по комнате как птица в клетке, и вдруг почувствовала сильную боль в груди. Она снова очутилась в своем прежнем теле. Было очень неудобно, но все-таки лучше, чем там.

«Оказывается, после смерти нас ждет нечто неизведанное и страшное, — думала Соня, — и мы будем продолжать жить, но в другом качестве. То, что я пережила, ужасно, но все-таки хорошо, что душа не исчезает бесследно. Мне всегда казалось абсурдным, что мысли и чувства, любовь и ненависть, все величие и красота человеческого духа исчезают бесследно, как только кислород перестает поступать к головному мозгу. Я чувствовала, что наши страдания и мечты, слова и мысли уходят в вечность. Подобно тому, как живет в памяти воспоминание о первой росе на весеннем цветке, об ушедшем детстве и слезах счастья прозрачных как капли дождя. Но почему там ждет встреча со злом? Этого я не понимаю. Я предполагала, что после смерти мы погружаемся в нирвану, бесконечное блаженство и сладкое забвение».

У Сони было сильное отравление и остановка сердца, ей промыли желудок и ввели через капельницу лекарства для снятия интоксикации и восстановления адекватной сердечной деятельности. Ей бесплатно оказали первую помощь, а далее предложили связаться с российским консульством. Оно находилось в Гааге, столице Нидерландов. В этот город надо было еще около часа ехать на поезде. Соня звонила туда несколько раз из больницы, но почему-то не дозвонилась. Через два часа она почувствовала себя лучше и ее выпустили после того, как София написала информированный отказ от госпитализации. У нее была сильная слабость. Она с трудом вышла за ворота больницы и в нерешительности остановилась. Соня обнаружила, что находится на узкой старинной улице в старой части города.

София была ужасно расстроена всем произошедшим и не знала, куда ей идти. В итоге она решила отправиться в порт. Ведь капитан вернется туда. И, если Данила не вляпался в какую-нибудь историю, он, скорее всего, тоже будет там. Это Соня чувствовала интуитивно. «Потом мы с братом найдем российское консульство, в любом случае, мы сегодня уедем. Но как ужасно оказывается умирать! Какой Дирк, все-таки негодяй. И зачем надо было принимать наркотики? Непростительная ошибка, только бы удалось теперь все исправить».

День приближался к вечеру, становилось прохладнее. Шумный город не заметил ее трагедии. Соня присела на скамейку в небольшом сквере. Дул свежий морской ветер с канала. Улыбающийся пожилой мужчина стоял около большой в два человеческих роста шкатулки на колесиках. Она была украшена лепниной и движущимися фигурками. Из нее лилась, как ручей весной, простая веселая музыка. «Это шарманка» — догадалась Соня. Возле фонтана, в котором центральный поток воды распадался на множество искрящихся струек, резвились дети.

«Все-таки здорово, что я осталась в живых. И жизнь несмотря ни на что приносит радость, счастье даже просто вдыхать этот морской воздух, видеть небо и ходить по земле. Но как незаметно проходит время, сменяются поколения. И такое ли уж большое значение имеет, что мы сделали и чего мы добились, если все равно все забудется, исчезнет в вечном сверкающем карнавале трагических масок. Я понимаю выбор тех людей, которые решили принимать наркотики или алкоголь, их существование проходит в сладком забытье. Но, с другой стороны, они сломались, не приняли вызов судьбы. Ведь так тяжело принять всю боль, которую посылает нам жизнь. И нет более великого счастья, чем преодолеть все и оказаться победителем. Тем, кто сидит в баре у подножия горы, не дано почувствовать упоения альпиниста, достигшего вершины. Холодный ветер, снег в лицо, страшная усталость, но мир внизу как игрушка на ладони, и голова кружится от высоты и от счастья. И пусть впереди новые страдания, пьянящий вкус победы останется в сердце навсегда. И даст силы покорять новые вершины».

Соня почти задремала, она была переутомлена. Но через несколько минут опомнилась, «надо спешить и искать Данилу».

Она потянулась к сумочке проверить авиабилеты. До поездки на лимузине Соня часто смотрела на месте ли они, но потом это вылетело из головы! Она с ужасом поняла, что сумочки нет. «Какой кошмар, ведь там были электронные авиабилеты и подаренные капитаном драгоценности, память о нем! Как мы теперь сможем улететь?! — София не выдержала, прислонилась к решетке, расположенной вдоль канала и громко разрыдалась. — Какой ужас! Неужели это все могло свалиться на одного человека? Сначала расставание с Денисом и прерывание беременности, потом новый любимый, Элай, бросил меня, я чуть не умерла, эта отвратительная история с Дирком, плюс еще потеря всех документов». Соня окончательно потеряла присутствие духа.

Вдруг рядом с ней остановился высокий симпатичный молодой человек на мотороллере. Он был в черной кожаной одежде, какую носят рокеры.

— Почему вы плачете? — спросил он. Молодой человек показался Соне добрым и заинтересованным, несмотря на самоуверенное выражение лица.

«Это мой шанс», — подумала София.

— Мне очень нужно попасть в порт, отвезите меня, пожалуйста, — попросила она.

— Я не могу отказать такой красивой девушке, которая, видимо, в беде, но сможем ли мы продолжить знакомство?

— Да, вероятно, — Соня с трудом изобразила загадочную улыбку.

Она могла сказать все, что угодно, чтобы только попасть в порт.

Они сели на мотороллер. Соня схватилась за спину молодого человека, и они помчались по улицам Амстердама. Он отлично управлял мотороллером, но ехал очень быстро и чуть ли не сбивал велосипедистов. Соне было страшно. «Только бы не погибнуть, не оказаться опять там, — думала она, — только не это». Она уже не замечала ни старинных домов, ни прекрасного летнего вечера, ни ожерелья каналов и мостов.

Соня была поглощена одной мыслью скорее найти Данилу. Она очень пожалела о том, что во время кораблекрушения утонули их мобильные телефоны, иначе она могла бы сейчас ему позвонить.

По улицам шли спокойные или даже счастливые улыбающиеся люди. «У них сейчас все хорошо, ну или почти хорошо, нормально, скажем так, — с завистью подумала Соня, — а как быть человеку, который совершает ошибки, самые непростительные постыдные глупые и трагические? Говорят, что все можно исправить. Но всегда остается рана в душе и весь внутренний мир неуловимо меняется. Вот, если бы жить, совсем не совершая ошибок. Но тогда жизнь была бы пресной спланированной и скучной? Значит, зло — необходимая часть нашего бытия? Скорее всего, так и есть, ведь оно встречает нас после смерти в некоем страшном омерзительном воплощении. Но зачем Высший разум создал зло или допустил его существование?

А в чем все-таки суть нашей жизни? Чего нужно добиться, чтобы ощущать себя состоявшимся человеком, чтобы было хорошо на душе? Найти престижную работу, или стать известной и богатой, или завести счастливую семью? У нас всех в голове находятся некие банальные схемы того как все должно быть в идеале. А разве нельзя быть счастливым без всего этого? Общество всегда навязывает отдельным людям определенные идеалы, формы существования, но зачем? Кто за всем этим стоит, кто на самом деле создает эти схемы? Если моя жизнь будет для других людей неуспешной неяркой и непонятной, но мне самой она будет нравится, тогда меня не будет волновать это общественное мнение.»

Тут мотоциклист прервал ее размышления криком: «Держись!» Он перескочил через небольшую решетку вокруг газона, пересек его наискосок, и выехал на перекресток.

Соня с трудом перевела дыхание.

— Можно аккуратнее? — крикнула она.

— Не бойся, девочка, за рулем мотогонщик экстра-класса! — весело закричал в ответ парень.

София настолько устала, что почти не испытывала эмоций. «События развиваются помимо моей воли, я все испортила», — думала она с грустью.

Скоро мотоциклист привез ее в порт. Соня прошлась туда и сюда по причалу и вдруг увидела вдалеке Данилу, боцмана и капитана. Молодой человек, заметив, что ей машут руками, быстро уехал, сунув Соню визитку, где было написано, что он председатель клуба мотогонщиков. «Хотя бы с ним мне больше не придется встречаться, впрочем, я уже ничему не удивлюсь», — подумала Соня.

— Привет, сестренка, я не мог тебя найти и мне показали дорогу в порт. Я встретил его здесь. Мы здесь с боцманом и Филиппом, он очень расстроен, что ты встречалась с Элаем, — сказал Даня, который первым подбежал к Соне.

— Зачем ты ему рассказал? Впрочем, уже все равно, — вздохнула София.

Через пару минут подошли боцман и капитан.

— Почему вы не уехали? Где билеты на самолет? Кто посадил тебя в лимузин? — устало и раздраженно спросил Филипп.

— Это был Дирк, я просто приняла немного наркотиков, очень жаль, что так получилось, извини, теперь нам главное как-то уехать. К сожалению, деньги и документы пропали.

— Тысяча чертей! — рассердился Филипп. — У меня больше нет денег, но мы что-нибудь придумаем.

Филипп начал последними словами ругать Дирка и Элая, которые в тот момент отсутствовали.

— Ладно, мы поедем, попробуем обратиться в консульство, — сказала София.

— Вам надо вернуться на корабль, иначе вы опять попадете в историю, — сказал капитан, — Соня, ты ужасно выглядишь и еле стоишь на ногах. Ты такая бледная, да тебе туда не доехать, можешь свалиться по дороге. Мало ли что может случиться, на борту я, по крайней мере, как-то наблюдаю за вами.

Действительно, Соня внезапно поняла, как плохо она себя чувствует.

— Все как я и предполагал. Господи, за что? — добавил он обреченно. Соня подумала: «Неужели он знал, что произойдет? Откуда?». Но она слишком устала, чтобы развивать эту мысль.

Ей давало силы очень сильное желание найти Данилу, а теперь, когда он был рядом, резервные возможности организма закончились. Ее тошнило, и сильно кружилась голова, она действительно не могла никуда ехать. Даня сбегал за таблетками. Соня отдышалась, приняла лекарство. Наконец, они сели в шлюпку. София чувствовала ужасную слабость и воспринимала все происходящее будто в полусне. Наконец, она на самом деле крепко заснула. Когда София проснулась, корабль уже качался на волнах, они вновь плыли на Летучем Голландце!

Глава 11

Пираты

Соня очень долго приходила в себя. Ее мучила тошнота и слабость, она никуда не выходила из каюты. Данила рассказал Соне, что произошел ужасный скандал и драка между Филиппом, Дирком и Элаем. Но ей было все равно, она впала в какую-то апатию и ее ничего не интересовало. На шторм Соня стала реагировать еще болезненнее, чем раньше. Она почти все время плакала, а Данила и капитан безуспешно пытались утешить ее. В ее душе все смешалось: шок, стресс, сожаление о прошлом и страшная ситуация в настоящем. Одно время Софии казалось, что ее отвлекло необычное путешествие, но это была иллюзия. Болезненные навязчивые воспоминания о прерванной беременности усилились, и она все время была в раздраженном состоянии на гране истерики.

— Данила, понимаешь, я сошла с ума еще тогда, после аборта, я все время совершаю глупые нелепые ошибки, из-за меня мы здесь оказались, — плача, говорила она Даниле.

Брат хмурился. Он не знал что ответить. Капитан очень жалел Соню и рассказывал ей старинные голландские баллады и морские истории. Филипп и София вместе пили ром и выучили несколько морских песен. Наконец, через несколько дней она немного успокоилась. И хотя Филипп убеждал ее в том, что ей никогда не надо больше встречаться с Элаем, все равно Соня стала искать встречи со своим возлюбленным.

И один раз во время относительного затишья влюбленные увиделись. Капитан, который как раз выпил много рома и спал, не мог им помешать. Соня вышла из каюты и стала искать Элая по всему кораблю. Мимо прошли несколько матросов, но они не обратили на нее внимания.

«Какие у них страшные лица, усталые злые измученные. И глаза какие-то безжизненные. Они похожи на призраков, мертвецов, восставших из ада», — подумала София и по спине пробежал холодок.

Наконец, на корме она встретила Элая. Он тащил на плече несколько сложенных парусов.

Обида с новой силой вспыхнула в сердце, ведь цыган хотел бросить ее.

— Видимо, вы теперь тоже под действием проклятия, мне очень жаль, Соня, — сказал Элай с искренним сожалением в голосе. Опять шел ливень, корабль качался из стороны в сторону. Ее любимый в старинной грязной промокшей одежде смотрел на нее тяжелым усталым взглядом. На мгновение он показался ей глубоким стариком, и она испуганно вскрикнула.

— Что с тобой? — спросил Элай, обняв Соню за плечи и привлекая к себе.

— Ничего.

Они слились в поцелуе. Он опять был прежним молодым сильным и мужественным. Обида как будто расплавилась в огне желания, которое неожиданно охватило все Сонино существо.

— Но почему мы тоже прокляты? — наконец спросила она, переводя дыхания. Ее лицо заливал дождь, и только благодаря Элаю Соня удерживала равновесие. Но она снова чувствовала наслаждение близости. «Может, любовь, это единственное, что помогает забыться и стать счастливым в нашем скорбном мире».

— Вы не смогли уйти с корабля и лучше сразу сказать тебе правду, это не совпадение. Разве капитан ничего не говорил вам о проклятии?

— Он сказал, что еще попытается что-то сделать.

Соня вдруг похолодела от ужаса. Неужели придется провести вечность на этом смрадном корабле, заполненном болью и отчаянием? Это, пожалуй, хуже смерти. Как она посмела обижаться на Элая? Ведь он хотел уберечь ее от этого страдания, весь ужас которого она поняла только сейчас.

Они пошли в гостевую каюту, где жила Соня. Любовь, нежность, порыв, наслаждение, как это было прекрасно! Даже здесь во время шторма, на полу, покрытом старой парусиной. И от печальной обстановки чувства как будто становились острее. Потому что кроме этой смешанной с горечью и грустью любви не оставалось больше ничего. И они любили друг друга снова и снова.

Филипп был недоволен тем, что Соня встречается с Элаем. Но она плакала и умоляла капитана не препятствовать им, так как это единственная радость в ее жизни без которой она сойдет с ума. Филипп, в конце концов, оставил влюбленных в покое.

— В ваше время другие правила, — сказал он, — и я не знаю, как вы живете. Вы позволяете себе делать все, что захотите и ваша совесть теперь, как будто живет по другим законам, но стали ли вы от этого счастливее?

Этот разговор состоялся, когда заходило солнце, от него по морю шла дорожка и бушующие волны освещались багровым светом. Жуткое зрелище.

— Я не знаю. А это правда, что ты убивал людей?

Этот вопрос прозвучал как-то наивно, и Соне показалось, что капитан от него почувствовал себя плохо. Она пожалела, что завела этот разговор.

— Соня, да, тогда было страшное время и к человеческой жизни относились по-другому. Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива. Мне уже никогда не исправить своих ошибок и это самое страшное наказание из всех, которые посылает Господь. Тебе, моя бедная девочка, тоже уже знакомо это чувство.

В его глазах была такая тоска, что Соне стало не по себе. Она пробормотала что-то вроде «не расстраивайся» и ушла в каюту, достала из-под кровати капитана бутылку рома, допила ее и уснула.

Вся команда знала о любви Сони и Элая. Но к цыгану относились хорошо и их не донимали насмешками. Как-то раз во время относительного затишья влюбленные сидели в каюте для знатных пассажиров, как еще называли гостевую каюту, где жила Соня, на ввинченной в пол койке. Она постелила на нее красивое бархатное покрывало из каюты капитана и поставила на полподсвечник с большой свечой, чтобы создать романтическую обстановку. Но корабль неожиданно сильно тряхнуло, подсвечник перевернулся, свеча упала на бок, Элай быстро потушил пламя и достал карманный фонарик.

— Видишь, и кто из нас более современный человек? — засмеялся он и потянулся к любимой, чтобы поцеловать ее.

— Объясни мне, зачем вы переодеваетесь на корабле в эту старинную одежду? — вдруг спросила Соня, мягко отстраняя его руки. — Я не понимаю.

— Это инстинкт, как голод или жажда, я не могу объяснить. Внутренняя потребность заставляет нас, — ответил Элай. — Посмотри, ведь ты тоже в старинном платье.

София взглянула на себя: действительно, она была в пурпурном парчовом платье с длинными рукавами, ее очень удивили стоячий воротник из белой кружевной ткани и квадратное декольте. У платья были узкие рукава, плечи и талия, но широкая юбка в форме волана. Оно было похоже на то, которое давал ей померить капитан, но немного отличалось цветом и фасоном.

— Слушай, мне страшно, совершенно не помню, как я его одела, — вскрикнула Соня. — Был такой ужасный шторм, я даже не посмотрела на себя. Не заметила, в чем я одета! Просто не обратила на это внимания! У меня с головой происходит что-то странное. Я схожу с ума!

— Да, я же говорю, что это невозможно объяснить, — ответил Элай.

— Я так расстраиваюсь, что попала сюда, мне очень плохо, — расплакалась Соня. — Происходят ужасные необъяснимые вещи, нами управляет таинственная сила. Мы заперты на проклятом паруснике как в тюрьме, и наше путешествие будет продолжаться вечно, мы не властны даже над собственным рассудком. Я не могу так жить, это выше человеческих сил, я хочу домой.

— Соня, успокойся, давай я тебе спою.

— Но ты никогда не пел для меня!

— Вот сейчас настало время это сделать.

И цыган исполнил песню мелодичную и волнующую, как наступление весны. У Элая оказался прекрасный сильный голос. Во время его пения Соня как будто видела разные картины: удивительно-красивую природу, влюбленных, ей стало весело, а потом грустно, Софию волновали противоречивые чувства: светлая печаль, ностальгия, и непонятная необъяснимая радость.

— О чем эта песня? — спросила Соня, когда Элай замолчал.

— Эта наша старинная песня о бедной цыганской девушке, в которую влюбился принц, наследник престола. Он хотел сделать ее королевой, но она предпочла своего возлюбленного из табора.

— Да, я бы сказала, сюжет не блещет оригинальностью, — усмехнулась Соня. — А ты когда-нибудь расстраивался из-за того, что ты не богат?

— Я никогда не переживал из-за этого, деньги можно заработать, но есть такие вещи, которые не купишь: талант, любовь, счастье.

— Не знаю, в наше время все продается и талант, и любовь, и счастье.

— Наверно, продается нечто ненастоящее, подделка.

— Да, но все-таки это несправедливо, что один человек вынужден работать с утра до вечера, а другой развлекается, наслаждается жизнью, посещает салоны красоты, рестораны, дорогие магазины, а вечером едет в элитный клуб на шикарной машине.

— И ты хотела бы быть таким человеком, который весь день развлекается и наслаждается? Но у тебя нет такой возможности, и ты переживаешь из-за мировой несправедливости? — улыбнулся Элай. — А с другой стороны подумай, разве так уж плохо работать, делать что-то полезное, развиваться? А такой богатый человек, о котором ты говоришь, я думаю, очень скучает, ведь все когда-нибудь перестает радовать даже отдых, даже развлечения.

— Смотря какие развлечения, ведь можно читать интересные книги, смотреть интеллектуальное кино, ходить на выставки, посещать театральные премьеры, изысканные вечеринки, мне кажется это не наскучит очень долго. И вообще мои слова не повод для шуток и улыбок. Ты не знаешь ситуацию в современной России: я считаю, что у нас контролирует ресурсы и владеет миллиардами небольшая группа людей, большинство из которых добились этого нечестным путем, совершили экономические преступления в масштабах страны или даже прошли через кровь. Почему одним все, а другим ничего?

— Потому что такова жизнь, жестокая нечестная сложная жизнь. Она всегда была такой во все времена, только у нас цыган свои законы, мы уважаем всех людей своего народа и поддерживаем друг друга. Но все равно надо жить так, как говорит совесть.

— Ну а зачем? Чтобы достигнуть загробного блаженства, о котором говорят христиане? А если его не существует? — Соня пожала плечами и нахмурилась.

— Чтобы здесь на земле было хорошо на душе. С моими словами можно не соглашаться, но мне кажется, что далеко не все зависит от материальных благ. Я думаю, что и не очень богатый человек может быть гораздо счастливее, чем, к примеру, те люди, контролирующие финансовые потоки, о которых ты рассказываешь.

— Это все так сложно, я устала обсуждать эту тему. Давай поговорим о другом. Слушай, как ты прекрасно поешь, у тебя самый настоящий талант! Ты ни в коем случае не должен зарывать его в землю.

— Да, я хочу реализовать свой дар, петь и писать музыку, чтобы рассказать людям о чем-то хорошем, о любви, надежде и мудрой судьбе. И, если слушая мои песни, они хотя бы на миг забудут о своем горе, я пойму, что пел не зря.

— Мне тоже многие говорили, что я замечательно пою, и я когда-то в детстве мечтала стать певицей, — с грустью сказала Соня. — Но потом забросила эту идею, перестала верить в то, что карьера на сцене может сложиться именно у меня, ведь об этом мечтает столько девчонок, и у многих из них есть деньги связи. В наше время шоу-бизнес это место, где крутятся огромные деньги. Но, наверно, здорово быть популярным известным, это как наркотик. Жаль, что я никогда не узнаю ослепительное счастье славы и любви миллионов людей.

— Я очень люблю петь, я не могу жить без музыки, и новые удивительные мелодии сами рождаются у меня в душе, — задумчиво ответил Элай. — Я хотел бы стать артистом, но я просто матрос, так сложилась жизнь. Я почему-то не сомневаюсь, что я смог бы стать музыкантом, если бы не плавание на Летучем Голландце. Но это было бы не ради больших денег. Сонечка, не обижайся на меня, ты поверхностно примитивно судишь о многих вещах, но это естественно, ведь тебе еще так мало лет. Главное, что ты молода и у тебя все впереди, это так здорово. Любимая, ты еще не выработала свою собственную философию, у тебя нет четкой жизненной позиции. Ты только узнаешь этот мир. Но ты в душе добрый человек, у тебя есть какое-то очарование, внутренняя привлекательность, за это я полюбил тебя.

— Да, я тебя тоже полюбила за какую-то душевную красоту, чуткость, ты очень необычный парень.

— Нет, Соня, я нехороший человек, я иногда очень сержусь, впадаю в такую ярость, что могу даже убить. Может быть, я не должен был быть с тобой. Я переживаю из-за этого. Тебе нужен другой человек из твоего времени из твоего мира. Я тоже, наверно, слишком люблю эти наслаждения, о которых ты говоришь. И совершаю из-за этого плохие поступки.

— Но разве любовь может быть плохим поступком? Я люблю тебя, мне хорошо с тобой и это главное. Мы счастливы. Хотя у меня бывает какая-то скука, сомнения, но это ерунда, — убежденно сказала Соня и погладила Элая по руке.

— Часто в жизни мы делаем зло, думая, что творим добро и наоборот. Ты еще столкнешься с этим. Надо быть очень осторожным, много думать и все равно ты не избежишь ошибок, это жизнь, — серьезно произнес Элай.

— Не надо избегать ошибок, давай их совершать, — засмеялась Соня и поцеловала возлюбленного. Он привлек ее к себе.

Когда они отдыхали после любовной игры, лежа на бархатном покрывале. Элай сказал:

— Знаешь, здесь на корабле есть один матрос, оригинальный человек. Он считает, что боль усиливает наслаждение, и все женщины подсознательно хотят этого. Я с ним не согласен, я считаю, любовь прежде всего бесконечная нежность и хочу обращаться со своей любимой как с королевой. Но ведь вам это, в конце концов, надоедает? Почему некоторым девушкам нравятся плохие жестокие парни? Что ты думаешь?

— Не знаю, — ответила Соня, ласково проводя рукой по лицу Элая. — Ведь само слово любовь предполагает доброе отношение. Действительно все приедается, в отношениях не должно быть однообразия, иногда нужно что-то особенное. Но нормальный человек не сможет постоянно заниматься жестокими играми, захочется тепла, доброты, чего-то настоящего. А если партнер не может этого дать? Тогда начинается трагедия.

— Согласен, милая моя, — сказал Элай, закуривая. — Мы с тобой говорим о вещах, которые, в общем-то, лежат на поверхности. Но в близких отношениях много тайн, непознанного, как и в жизни вообще. Все-таки мир удивительно устроен.

— Да, безусловно. Знаешь, меня волнует одна проблема. Вот смотри. Ты вместе с другим человеком и неважно, какой он, добрый или жесткий, богатый или бедный, талантливый или заурядный. Раз вы любите друг друга, значит, ты должен или должна быть только с ним, если, конечно, такие понятия как порядочность верность для тебя не пустой звук. Но, в конце концов, любой человек надоедает, несмотря на деньги или талант или красоту или душевную близость или оригинальность, или даже все это вместе. Ну, ты понимаешь, о чем я. Почему теряется острота чувств? Неужели нельзя любить вечно? Значит, нужно разнообразие, постоянная смена партнеров? Но это звучит так приземленно, неромантично, выходит, люди мало чем отличаются от животных.

— Не знаю, Соня. Мне кажется, любить вечно можно. Но это трудно, люди выбирают то, что легко. Но если возлюбленные не подходят друг другу, наверно, лучше расстаться.

— А как узнать подходят или нет? Ни о чем нельзя судить однозначно, интеллигентный человек во всем сомневается, — улыбнулась Соня.

— Есть вещи, в которых я не сомневаюсь, я люблю тебя, — засмеялся Элай, и снова обнял Соню.

Такие встречи освящали жизнь Сони как звезды ночной небосклон, они уводили ее от реальности как просмотр талантливого захватывающего фильма. Но потом она снова с горечью осознавала, что вокруг шторм и вечная тоска несчастных обреченных странников, к которым она тоже теперь принадлежала.

На следующее утро Соня и Данила вышли на палубу, светило солнце, небо было какого-то особенного голубого цвета. Корабль слегка покачивался на спокойной воде. Взгляды всех матросов, которые уже находились на палубе, были направлены в одну сторону. Брат и сестра взглянули туда и увидели, что к ним быстро приближались три больших катера, наполненных людьми.

«Пираты, — сказал кто-то, — негры».

Соня и Данила заметили, что у многих людей из команды Летучего Голландца какое-то нездоровое азартное выражение на лице. Некоторые матросы держали в руках кортики, вынутые из ножен.

Соня слегка вскрикнула. «Что теперь будет…», — пробормотала она, ощущая непонятное волнение.

Данила не чувствовал страха, его разбирало любопытство, он еще не успел осознать серьезность происходящего.

Между тем катера приближались. Они были наполнены чернокожими мужчинами, одетыми в потертые джинсы, футболки, рубашки с коротким рукавом, бейсболки. Люди на катерах были вооружены автоматами Калашникова, УЗИ, виднелись еще три заряженных гранатомета, направленные на корабль. Уже были видны их лица, на них читались злоба и бесшабашная отвага. На среднем катере солидно поблескивал стволом в граненой стали крупнокалиберный пулемет. У некоторых пиратов на поясах были ножи и через плечо сумки, по-видимому, с запасными магазинами для автоматов. В общем, все что нужно, чтобы захватить мирный корабль, где кроме старого капитанского пистолета нет никакого оружия.

На одном из катеров в полный рост стоял могучий пират. Он единственный не был вооружен. Джинсы, голый сине-черный могучий торс, на голове белый платок, спускающийся на плечи, подвязанный веревкой как у арабов. На шее, на золотой цепочке висел какой-то не то зуб, не то кусок бивня какого-то животного. Типичная негритянская внешность — широкий нос, толстые губы.

До катеров осталось метров двадцать, они сбавили ход, и полуголый негр крикнул: «Эй, на паруснике! Спустите якорь!», — он говорил на довольно приличном английском языке. В его голосе чувствовалась властность и уверенность. «Если не будете сопротивляться — всем гарантирована жизнь!» — добавил он. При этом его товарищи так ухмылялись, что это заставляло усомниться в его словах.

«Грабители! Мерзавцы!», — процедил сквозь зубы боцман, тоже неотрывно смотрящий на катера. Питер свел брови, его глаза сузились, лицо исказилось гневом.

Стоявший у штурвала Дирк весело крикнул: «Ну что, ребята, примем гостей!». Филипп, стоявший на капитанском мостике, нахмурился и поднял руку. Тут Данила увидел на его лице такое же злое выражение, которое он видел только однажды у своего отца, когда к нему пристали как-то вечером двое подвыпивших молодых людей.

«Добро пожаловать на борт!» — крикнул боцман. И Даня увидел, что Питер потихоньку пододвигает ногой обрывок якорной цепи, примерно с полметра. Тут мальчику стало страшно, он с тревогой посмотрел на боцмана, а потом на капитана.

Филипп перехватил его взгляд, жестокое выражение на мгновение исчезло с его лица, появилась растерянность, но только на мгновение. Он крикнул: «Нет!». Как только капитан прокричал это, вдруг в прозрачном жарком воздухе возникло какое-то красноватое сияние. Все подняли вверх головы. Вокруг мачт и снастей загорелись огни. Огни святого Эльма в жаркую погоду.

Предводитель пиратов неожиданно нахмурился, схватил зуб, висевший у него на шее, приложил ко лбу, потом к виску, потом крикнул: «Как называется корабль?», — в голосе его уже не было прежней властности. Он выглядел встревоженным и даже немного ссутулился и сжался.

«А ты что еще не понял, черномазый?!» — визгливым голосом крикнул Краб, стоявший у самого фальшборта. Негр вздрогнул, махнул рукой и начал что-то быстро говорить на непонятном языке, сопровождая свою речь жестикуляцией. Катера остановились, и пираты начали что-то энергично обсуждать, их разговор быстро перешел в крик. Они яростно жестикулировали, ругаясь между собой, некоторые передергивали затворы.

Их предводитель сел и прокричал что-то резкое, показывая кулак. Наконец, катера стали разворачиваться и уходить в сторону берега.

«А это вам на память!» — прокричал Краб, выхватил гранату, сорвал взрыватель и бросил ее вслед уходящим катерам. Раздался взрыв.

Один из катеров с грохотом разлетелся в щепки. По толпе матросов пронесся удовлетворенный гул. Огромный столб воды поднялся над поверхностью моря.

Надо сказать, что Соня не особенно испугалась. Она чувствовала какой-то странный азарт и возбуждение. И сейчас, когда опасность миновала, на нее с новой силой навалилась тоска. Она уныло поплелась в каюту. Странно, но радость, которая охватывала ее после первых встреч с Элаем на корабле, постепенно улетучилась. После нескольких дней восторг и наслаждение сменились какой-то скукой, тревогой и сомнениями. София не понимала, что с ней происходит и расстраивалась.

Но предаться грустным мыслям она не успела. Опять начался страшный шторм, похожий на предыдущие. При свете молнии Данила увидел, как волны кидают два перевернутых вверх дном катера, очень похожие на те, в которых приплывали пираты.

После долгих и страшных путешествий в Тихом Океане, у берегов Австралии, между островов Индонезии, вблизи Огненной земли, наконец, кончилась еще одна неделя, показавшаяся нашим героям вечностью.

А что чувствовали постоянные обитатели корабля? Это были тяжелые и ужасные, трудные для понимания обыкновенного человека переживания. Для матросов время слилось в один сплошное бесконечное мгновение, заполненное штормами, отчаянием и безысходностью.

И вот, наконец, парусник остановился.

— Где мы? — спросила Соня, потягиваясь на матрасе в углу каюты.

— Не знаю, — ответил Данила, который сидел за столом и поедал бутерброд.

Соня тоже быстро перекусила, и они вышли на палубу. Солнце медленно поднималось из-за горизонта, с океана дул прохладный ветер и было не очень жарко. Вдоль берега виднелись белые многоэтажные здания, и горы из черного вулканического песка на горизонте.

— Мы в районе Канарских островов, судя по широте и долготе, — сказал боцман, улыбаясь солнечному дню и покуривая свою трубку.

— Здорово, всегда мечтал побывать на Канарских островах, это же круто, — крикнул Данила.

— Круто было в девяностые годы, — уточнила Соня, — сейчас это не так уж дорого.

— Дирк уже уехал, у него какие-то срочные дела, — добавил Даня и посмотрел на Соню, ожидая ее реакции.

— Ну и что, меня это не волнует, — пожала плечами София. — А где Элай?

— Он тоже ушел, — робко добавил Даня, как бы не желая расстраивать сестру.

Это было для Сони полной неожиданностью. Куда он мог уйти, не попрощавшись с ней? Она была крайне озадачена и расстроена.

— Это остров Тенерифе, — с другой стороны палубы к ним подошел капитан. — Я, к сожалению, не смогу пойти с вами у меня очень болит старая рана в ноге, полученная во время стычки с пиратами. Она начинает ныть периодически. Но вы попробуйте найти посольство или что нужно искать в таких случаях, вам это должно быть известно лучше меня, — сказал Филипп.

— Да, мы сразу отправимся в консульство, — сказала Соня. — Неужели это все, и мы прощаемся?

— Боюсь, что нет. У меня такое чувство, что вы не сможете навсегда покинуть корабль, но я все-таки надеюсь на это, — капитан обнял их и прослезился.

— Постарайтесь уехать, умоляю вас об этом, не ввязывайтесь ни в какие истории.

— Береги себя, — сказала Соня и тут же пожалела об этой фразе. Ведь все, кто плывет на Летучем Голландце, бессмертны, впрочем, беречь нужно, прежде всего, свое хрупкое сознание, изуродованное жестоким миром.

Основную часть памятных вещей, подаренных Филиппом, Соня потеряла в Амстердаме. Но капитан нашел в сундуке одну маленькую позолоченную шкатулку с выгравированной надписью «дорогому Филиппу». Это был подарок жены, и он отдал его Соне:

— Это, конечно, не особо ценная вещь, но пусть она теперь передается в нашей семье из поколения в поколение.

— Да, мы очень рада, что у нас в семье есть такой отважный и знаменитый человек как ты, — улыбнулась Соня, желая сказать капитану приятное.

— Самое главное, это идти к своей цели, к своей мечте, — ответил капитан. — Мне так не хочется отпускать вас в эту ужасную жестокую жизнь. Но все-таки в этом мире есть что-то хорошее: ветер, солнце, и море, и любовь близких людей. А больше ничего не будет. Все остальное мираж, уплывающий за горизонт. Успех, за которым гонятся люди, всегда ускользает, он существует только в их воображении.

— Я не согласна, — возразила Соня. — Есть по-настоящему успешные люди.

— Да, сложно сказать, мы не все знаем об этом мире, полном тайн и загадок, — ответил Филипп.

Соня и Данила проспали на полчаса дольше остальных, и матросы уже покинули судно.

Глава 12

По ту сторону закона

Брат и сестра сошли по пристани в молочно-белом тумане.

Берег моря рано утром был тихим и немного печальным, как клуб, где до рассвета остались только самые заядлые завсегдатаи. Небольшой по ширине пляж не показался Соне особенно роскошным, там был черный вулканический песок. В месте, где они высадились, находилась бухта, как бы огороженная слева и справа огромными камнями. За пляжем возвышалось многоэтажное здание, скорее всего, отель, и виднелась улица, вдоль которой росли пальмы и яркие цветы. Еще дальше были другие высотные дома, а на горизонте — громада черного вулкана Тейде. Соня сомневалась в том, что они смогут попасть домой. На душе скребли кошки, ее мучили дурные предчувствия.

— Данила, хорошо ли ты учил географию в школе? — спросила она брата. — Канарские острова это часть Испании и ближайшее Российское консульство находится в Мадриде. Как жаль, что наши мобильные телефоны пропали в шторм. Я не знаю, что мы можем сделать.

— Попросить кого-нибудь из туристов дать позвонить, — тут же сообразил Данила.

— Нет, здесь роуминг, вряд ли кто-нибудь на это согласится. Мы должны найти русского гида в каком-нибудь из отелей. Надеюсь, он поможет нам. Ведь русские люди отзывчивые… бывают иногда, — с сомнением сказала Соня. — Надо пробовать, искать варианты, только тогда что-то получится.

Рассвет был достаточно поздним, и пляж постепенно начинал заполняться туристами, которые не хотели терять ни минуты драгоценного оплаченного времени отдыха. Который был час Соня и Данила не знали. Они прошли по песку в направлении от моря, и попали на узкую очень красивую улицу, идущую вдоль берега, вымощенную каменными плитами. Вдоль набережной, которая на сколько хватало глаз, уходила вдаль параллельно океану, располагались причудливые декоративные фонари, зеленые газоны, пальмы и клумбы с роскошными цветами, которые, видимо, существовали в таком сухом климате за счет постоянного орошения. С одной стороны мощеной улицы были маленькие уютные пляжи с соломенными зонтиками, а с другой — кафе и рестораны с удобными плетеными стульями на открытом воздухе и магазины сувениров.

Рядом с пляжем темнокожие женщины продавали недорогую одежду. Данила купил себе очень широкую футболку и широченные джинсы, а Соня короткую джинсовую юбку, и дешевый синтетический топик без рукавов с надписью «Канарские острова» и еще на всякий случай красный купальник. Она хотела сэкономить как можно больше денег, так как в Амстердаме они почти все потратили и теперь капитан дал им лишь относительно небольшую сумму, на которую нужно было еще приобрести билеты на самолет. К тому же Соня несла за спиной рюкзак со старинными подсвечниками и еще некоторыми вещами, которые можно было продать, в крайнем случае. Но Соне это представлялось непростой задачей в незнакомой стране. Они переоделись в кабинке на пляже. Соня нервничала, она не знала, что делать и не представляла себе, как они смогут добраться до российского консульства.

— Пойдем, — сказала Соня. Народу становилось все больше. Довольные, на какое-то время отчасти освободившиеся от своих проблем люди шли к морю, торжественно неся водные матрасы, спасательные круги и бутылки с пивом, как билеты в короткое летнее счастье. Симпатичный мим изображал Чарли Чаплина. Несколько сильных и здоровых негров, одетых как звезды рэпа, прохаживались вдоль набережной, предлагая отдыхающим дешевые аналоги брендовых часов и солнцезащитных очков.

— Как аппетитно выглядит эта пицца на рекламе, — сказал Даня. — Я хочу перекусить.

— Давай, только быстро, — ответила Соня, давая ему два евро. — А я не буду терять времени, постараюсь найти отдыхающих из России. Она пошла ближе к морю. Пляж уже заполнился купающимися и отдыхающими людьми. Соня прошла два раза туда-обратно вдоль моря и, наконец, услышала русскую речь.

Две полные блондинки сидели под зонтиком. Одна потягивала пиво из банки, а другая намазывалась кремом от загара. Соня притворилась, что случайно споткнулась недалеко от их зонтика и растирает ушибленную ногу, и стала прислушиваться к их разговору. Они громко обсуждали некоего Сергея, бессовестно изменившего Марине, судя по их разговору, идеальной женщине во всех отношениях, в свете чего его подлый поступок представлялся совершенно нелогичным. Однако любовь, как всем известно, чувство сложное и иррациональное.

Соня подошла к ним и спросила: «Не подскажете, что нам делать? У нас с братом украли все деньги и документы. Как нам связаться с Российским консульством?» Видимо, Маринины трудности интересовали женщин куда больше, чем Сонины. Они некоторое время разглядывали Софию с неудовольствием. Наконец, одна из них сказала:

— Обратитесь к вашему гиду.

— У нас нет гида.

— Тогда в администрацию вашего отеля, — лениво добавила, закуривая, вторая блондинка.

— У нас нет отеля, — сказала Соня, «как-то глупо звучит», — лихорадочно пронеслось в ее голове. — Мы снимаем апартаменты, — сообразила она.

— Аа… вот проспект с полезными телефонами, — ответила первая блондинка и протянула ей буклет-путеводитель, где на последней странице действительно были указаны телефоны российских консульств в Мадриде и в Барселоне.

— Здорово, спасибо большое. А можно с ваших телефонов позвонить? Наши мобильники тоже украли, — спросила Соня.

— Деточка, тут роуминг, со стационарного телефона дешевле будет, — сказала одна из них.

Соня отошла, сжимая в руках буклет. Ее настроение повысилось, один шаг к возвращению домой был сделан. У нее теперь есть координаты российских консульств, осталось только туда дозвониться, а потом доехать. Вдруг она увидела Данилу около небольшой будки посреди пляжа, где негритянка со множеством косичек продавала билеты на водные аттракционы.

Соня подбежала к нему:

— Данила, что ты здесь делаешь? Нам надо срочно найти способ позвонить в консульство!

— Нет, сестренка, нет, пожалуйста, скажу тебе по секрету, мне Дирк одолжил немного денег. Я хочу поплыть на экскурсию на яхте, они смотрят в море дельфинов. Когда мы еще увидим дельфинов? Когда мы еще попадем на Канарские острова? И вообще, я уже взрослый мужчина, и не обязан тебя слушаться.

— Данила, не будь ребенком, нам сейчас главное попасть домой!

— Для меня не это главное, я имею свое мнение, — рассердился Данила.

— Ладно, сколько продолжается экскурсия? — устало вздохнула Соня.

— Всего час, всего один прекрасный часик, я давно мечтал увидеть дельфинов, помнишь, в прошлом году мы так и не сходили в дельфинарий?

— Нет. Не помню, — раздраженно ответила Соня. — Ну, ладно, я не хочу на экскурсию, останусь здесь на пляже. Я и так смертельно устала путешествия по морю. После экскурсии сразу приходи сюда, я за это время попробую дозвониться до консульства. Данила, ты что совсем не любишь маму с папой? Они ведь с ума сходят от волнения. Подумай о них. Мы должны обязательно попасть домой, у тебя было уже достаточно приключений, — добавила она преувеличенно добрым тоном.

— Хорошо, я понимаю, — ответил Даня. Он убежал на яхту, которая отправлялась на экскурсию.

Соня вышла на набережную и решила углубиться в город, чтобы найти где-нибудь стационарный телефон, с которого можно было позвонить в консульство и родителям. С океана дул прохладный ветер. И вдруг, проходя мимо пиццерии, она увидела знакомую девушку, которая с грустным лицом сидела за столиком в ярко-желтом сарафане и ела клубнику со сливками. Это была Оксана. Старшая сестра Сониной подруги Лены. Когда-то в детстве каждое лето они ездили к бабушке со стороны Виктора, у которой был дом в деревне под Тверью. Там их соседями были две девчонки из Твери. Одна из них, Лена, была Сониной подругой, а ее старшая сестра, с которой Лена все время ссорилась, автоматически стала и Сониным врагом. Девочки ссорились, обменивались ехидными репликами, устраивали друг другу мелкие неприятности. Но сейчас эта детская вражда была, как будто забыта. Соня обрадовалась знакомому лицу. Сестра ее подруги должна ей помочь добраться домой! Какая удача!

— Оксана, неужели это ты?

Соне показалось, что у Оксаны грустные глаза. Ее длинные роскошные каштановые волосы были распущены, а на лицо наложена яркая косметика. Оксана была слегка полноватой, и Соне показалось, что неубранные волосы, и броский макияж делают лицо подруги полнее.

— Я. Ах, Соня! Сколько лет, сколько зим!

— Прекрасно выглядишь! Как Ленка?

— У Лены все хорошо. Поступила в Москве в институт.

— Вы здесь вместе отдыхаете?

— Нет, я тут с мужем.

Оксана небрежно теребила большое кольцо с бриллиантом на безымянном пальце правой руки. Соне показалось, что она немного нервничает.

— Ты замужем, Оксана? Поздравляю!

— Спасибо, не стоит, это случилось больше года назад, — усмехнулась Оксана, но глаза остались печальными.

— Можно я присяду?

— Конечно.

Соня села за столик напротив Оксаны.

— А ты здесь отдыхаешь?

— Нет, с нами произошло несчастье, мы только приехали и у нас с Даней украли все вещи, деньги и документы. Мы не знаем, как нам найти российское консульство. Помоги нам, умоляю!

— Ну, это не проблема, обратишься к нашему гиду, он отличный парень и обязательно поможет. У нас одна туристка сломала ногу, гид даже в больницу с ней поехал. Все будет нормально. А где Даня?

— Он поехал на экскурсию смотреть дельфинов, ему ни до чего нет дела, — проворчала Соня.

— Ну и ладно, посиди со мной, подождем его. А то, как он потом нас найдет?

— Хорошо, — улыбнулась София.

Соня была очень довольна, наконец-то, ей повезло. Не бывает же бесконечного тотального невезения.

Она заметила, что Оксана также как в детстве щурится, когда улыбается.

— Только у меня нет денег, остались какие-то копейки, все остальное украли, в том числе мобильные телефоны. Может быть, ты дашь мне позвонить родителям? — спросила Соня.

— Извини, денег осталось немного, а мне предстоит очень важный звонок, — развела руками Оксана. — Но из нашего отеля ты сможешь позвонить. Закажи пиццу и вот эту клубнику со сливками, изумительный десерт. За обед я заплачу.

Соня сделала заказ у предупредительного улыбчивого темнокожего официанта в белом поварском костюме. Она постепенно начинала успокаиваться. «Все не так уж плохо, лето, ветер, океан, Канарские острова, такое чувство будто, мы, наконец-то, сдали трудный экзамен или прошли серьезное собеседование и все благополучно закончилось».

Соня, с удовольствием подставила лицо прохладному ветру с морю, и стала разглядывать беспечных отдыхающих. «Да, не зря по легенде здесь находились прекрасные сады Гесперид, — думала София. — Наконец-то я могу расслабиться. Наверно, нечто подобное ощущают люди, которых прошли долгий и тернистый путь наверх и вот с грехом пополам заработали свой первый миллион долларов. На душе светло и радостно, но успокаиваться рано, надо не останавливаться на достигнутом и быть начеку, иначе идущие сзади могут затоптать ногами, — Соня криво улыбнулась своему сравнению. — Надо иногда подбадривать себя самоиронией, мне действительно рано расслабляться. Хотя, с другой стороны, что еще может произойти? Надо уметь не зацикливаться на проблемах, отдыхать душой, иначе можно сойти с ума. Да, и что удивительного, как говорят врачи, абсолютной психической нормы не существует. Наши души исковерканы жизнью. И они не могут абсолютно ровно и красиво двигаться, не оглядываясь, вперед к намеченным целям. Мы идем с трудом, задевая тех, кто рядом, как раненые на поле боя солдаты. И ничего с этим не поделаешь».

— А кем твой муж работает? — спросила Соня подругу для поддержания разговора.

— Он в команде президента.

— Оо… здорово, — Соня почувствовала что-то вроде укола зависти.

— Да, мы живем в центре Москвы, мой муж, Ярослав, такой замечательный человек, заботится о благе страны, все время думает о новых законопроектах. Мы ездим с личным шофером, и Слава каждый день надевает новый костюм и рубашку, у него целый шкаф этих костюмов. Мой муж всегда в галстуке, а еще он знает пять языков. Когда президент едет с визитом за границу, мы часто его сопровождаем в составе делегации.

— Здорово, ты молодец. Твой муж далеко пойдет и, может быть, когда-нибудь ты станешь первой леди, — улыбнулась Соня. — А как вы с ним познакомились?

— Через интернет.

— Ой, извини, мне звонят. И Оксана достала свой мобильный. Там была включена громкая связь. Оксана пыталась отключить громкоговоритель, но волновалась и у нее не получалось. И Соня услышала трехэтажный мат и в конце фразу:

— Сегодня турецкая баня закрыта, мы с ребятами посидим в баре и через полчаса придем на пляж, купи нам всем пивка.

— Хорошо, Слав, куплю, — деревянным голосом ответила Оксана и положила трубку.

— Не знала, что так разговаривают люди из команды президента, а, впрочем, по телевизору мы видим только одну сторону медали, — серьезно сказала Соня.

И тут Оксана расплакалась:

— Да, я придумала это все. Это был мой идеал «человек из команды президента». Я несколько лет назад услышала эту фразу, она мне запомнилась и я создала себе целый образ такого молодого человека. Может быть, это наивно, но ведь мы все имеем право мечтать. Мне не встретился такой мужчина, разве я виновата, что чудес не бывает? Я приехала в Москву поступать в институт и познакомилась в клубе со Славой. Он предприниматель. У него легальный бизнес, но он еще и чем-то незаконным занимается. Муж оплачивает мою учебу в институте, очень любит меня.

Но я устала от него, не люблю его больше. Совсем. Ему тридцать пять лет. Слава еще молодой, энергичный. Сначала с ним было интересно, он покупал мне одежду, водил в дорогие рестораны. Мы ходили в клуб каждую неделю. У них своя тусовка, они собираются в одном закрытом заведении на окраине Москвы. Там играют в основном джаз и шансон. Но, понимаешь, были не только эти рестораны, машины, дорогие шмотки, мне казалось, что я действительно полюбила его. Мне было его жаль, в нем чувствовался такой внутренний надлом, рядом со мной Слава как-то согрелся, стал добрее. И, тем не менее, мы очень разные люди, например, он все время нецензурно выражается, я только от него слышала такие замысловатые ругательства. Я из семьи преподавателей, мне так это режет слух.

Но, ты знаешь, он мне не изменяет, не обижает. Он даже может быть очень нежным. Просто мат это его родная речь, — невесело усмехнулась Оксана. — Но Слава меня никуда не отпускает, все время звонит. Как-то он признался, что сначала даже следил за мной. Муж меня очень полюбил. Я свет в его окошке, в его тяжелой судьбе. Да, у него была трудная жизнь. Слава несколько лет «отмотал в лагерях», как они говорят. Я устала быть светом в окошке. Мне страшно, я думаю, неужели в жизни больше ничего не будет, кроме нашей с ним любви? Я поняла, что это не мой человек, мне тесно с ним, душно, я не могу дышать. Но не знаю, как расстаться с ним, я боюсь. Он добр со мной, мы поклялись друг другу в вечной любви и что мы не расстанемся никогда. Никогда, понимаешь? Это ужасно, я почти сразу после свадьбы поняла, что наш брак ошибка. Он сказал, что он убьет меня, если я изменю, типа пошутил. Но он способен, я знаю. Я как-то случайно узнала от одного его друга, он был очень пьян и сказал мне, что Слава отдал приказ кого-то там убрать. Это так ужасно! Не могу с ним жить. Я устала очень сильно. Ах, как плохо все получилось в Москве. Я собираюсь сегодня убежать. Сонечка он сказал, что из сауны придет через полчаса, отвлеки их, пожалуйста, умоляю. Я боюсь, Слава так привязался ко мне, если я ему скажу, он меня не отпустит никогда, интуитивно чувствую. Я не думала, что он так рано придет на пляж.

— А куда же ты убежишь? — спросила Соня. — В Россию? Обратно в Тверь?

— Нет, за мной скоро приедет парень. Да, я полюбила молодого человека с пляжа, Юру. Представляешь, оказалось, что он с Украины, и здесь у него собственный пункт проката водных развлечений. Я не знаю, как все произошло и почему, но чувствую, что это нечто настоящее, бывающее только раз в жизни. У него пока не сложилась карьера, но он такой веселый человек, в отличии от Славы. У Юры удивительные глаза, ему наплевать на все жизненные сложности. Он не грузится никакими проблемами. Знаешь, это редко бывает. Сонька, я помню, ты в детстве всегда так поэтично выражалась, ты бы сказала: «Есть такие люди, которые умеют быть веселыми и жизнерадостными на нашей горестной планете». И это без алкоголя, без наркотиков, у него просто внутренняя энергия зашкаливает. Мы сегодня убежим отсюда, уедем на водном мотоцикле на другой остров, снимем квартиру, как-нибудь заработаем. Все будет нормально. Здесь так здорово, такой климат, наверно, будет в раю. Юра сегодня поехал в банк снять все деньги, он должен приехать через полчаса. Задержи ненадолго Славу около отеля, я тебя умоляю. Муж найдет меня сразу, у него есть такой отвратительный охранник, Леха, у него погоняло «полкан», с бульдогом Профессором. У этого Профессора такой нюх, Леха сразу пустит его по моему следу. Но мы сейчас, когда приедет Юра, уплывем на водном мотоцикле на соседний остров, они нас не найдут.

— Но как я отвлеку твоего мужа? Мы же незнакомы.

— Не знаю, придумай что-нибудь, умоляю, ты должна остановить его по пути на пляж. Вот, даю тебе проспект с нашим отелем. Там адрес, найдешь нашего гида. Его зовут Антон, он там единственный русский гид. Антон обязательно поможет вам с Даней связаться с консульством, удивительно отзывчивый человек. Но ты тоже сделай то, что я прошу, я умоляю тебя. Соня, ну ты такая красавица, что тебе стоит задержать мужчину на полчаса. Подумай о том, что ты можешь помочь мне обрести счастье.

«Мне представляется несколько сомнительным счастье в лице Юры с Украины, владельца пункта проката водных развлечений, — подумала София. — А, впрочем, в таких вещах судить других дело неблагодарное. Только собственное сердце скажет человеку, где его звезда, его очаг, с кем он может разделить до слез трагичный, полный пронзающей сердце боли и мерзкой грязи, оскорбляющей душу, и все-таки такой невыразимо прекрасный путь на земле».

Оксана объяснила Соне, как пройти к их отелю, который был совсем недалеко от пляжа. И попросила подругу подождать ее мужа с охранником около входа на территорию гостиницы, который располагался прямо на набережной. Соня должна была неусыпно следить за всеми прохожими и броситься в атаку, едва завидев двух тренированных мужчин в сопровождении злобного бульдога. Она немного прошла вдоль моря. И остановилась около сплошной высокой ограды, обвитой красивыми растениями. За ней слышалась музыка, громкие команды аниматора и плеск воды. «Наверно, занимаются водным поло или аэробикой в бассейне, — с завистью подумала Соня. — И им не надо беспокоиться о том, как избежать возвращения на Летучий Голландец. Почему мысль о проклятом паруснике такой болью отзывается в моем сердце? Ведь там остался капитан, хороший и такой несчастный человек, без него я не увидела бы этот мир. Хотя он родился за много поколений до меня, все-таки он мой предок, и я никогда не забуду о его страшной трагедии, о его добром и мужественном взгляде. За что Всевышний был с ним так жесток? Я не могу этого понять.

И там остался Элай, которого я, скорее всего, больше никогда не увижу. Все-таки наша любовь была прекрасна. И что с ним случилось, как он мог уйти куда-то, не попрощавшись со мной? Это так не похоже на моего любимого. Неужели он обманывал, говоря о своих чувствах, и все это было для него лишь развлечением?»

Соня увлеклась своими мыслями и воспоминаниями о первой встрече с Элаем, о ссоре в Амстердаме и последующем примирении. Она прокручивала в голове все их разговоры, пыталась вспомнить, какие знаки указывали на несерьезное отношение ее любимого, и не очень внимательно следила за прохожими. И вдруг она увидела, как из калитки с электронным замком выходят двое, высокий полноватый круглолицый мужчина с карими проницательными глазами и в широких шортах до колена. И за ним парень пониже ростом в футболке и джинсах, кудрявый с очень живым тонким лицом и какими-то бегающими глазами. Последний держал на поводке собаку, скорее всего, того самого недоброго бульдога Профессора с мертвой хваткой.

— Здравствуйте! Извините, у вас не будет закурить? — сказала Соня, поспешно подойдя к ним.

— Будет, — мужчина повыше спокойно оглядел ее и достал зажигалку.

— И сигарету дайте, пожалуйста.

— Сигарету? Аа… Ну, у меня крепкие, папиросы Беломорканал, привык пока был…в Сибири, в общем, жил несколько лет, — ответил он, будто извиняясь.

— Ну, не страшно, я тоже люблю папиросы.

— Да? Надо же, — ответил мужчина и внимательнее посмотрел на Соню. Светило яркое солнце, становилось жарче, мимо проходили иностранцы, женщины в открытых купальниках, накидках и парео, мужчины в плавках-шортах. Они шли из отеля прямо к морю искупаться, время вечерних прогулок еще не наступило. Соня и ее собеседники стояли прямо напротив входа в отель, рядом с калиткой росли два растения, напоминавшие гигантские кактусы.

— А откуда вы знаете, что мы из России? — вдруг спросил парень пониже с собакой. Его бегающий взгляд вдруг остановился на Соне и стал жестким.

— Ну, русских людей видно сразу, это… что-то неуловимое, что-то родное, — Соня постаралась изобразить очаровательную улыбку, хотя ей было не по себе, эти люди интуитивно ей не понравились.

— И еще ты, похоже, сильно нервничаешь и как будто ждала нас около выхода из отеля, — продолжал мужчина с собакой, проигнорировав ее ответ, — я не все забыл, чему меня учили. В общем, красавица, говори, что тебе нужно.

— Ничего, я хотела просто закурить, потеряла свои сигареты, спасибо вам большое, — промямлила Соня. Более высокий мужчина наблюдал за разговором, нахмурившись.

— Не кипишуй, полкан, — как бы лениво произнес он. — Пощупай девочку по-быстрому, а я тороплюсь, меня Оксанка ждет.

— Отойдем, — сказал парень пониже, которого его спутник назвал полкан, и схватил Соню за предплечье.

— Я не могу, я спешу, — быстро ответила она.

— А куда? На самолет опаздываете или на свидание? — ехидно поинтересовался он.

— Не ваше дело, — Соня попыталась вырваться, но парень крепко держал ее. София ужасно испугалась, ее прошиб холодный пот. Она вдруг осознала, что уже не выберется из этой истории без плохих последствий.

— Смотри, веди себя тихо, а то Профессор тебя съест, — злобно хихикнул парень, — у него мертвая хватка. Бульдог угрожающе зарычал. — Тихо, тихо, — резко скомандовал хозяин, и Профессор, успокоившись, засеменил рядом. Они зашли на территорию отеля, прошли по асфальтовой дорожке между пальмами и оказались на первом этаже высокого здания. Там был роскошный ресепшен с цветами в больших вазах, картинами на стенах, мягкими черными и белыми кожаными креслами и диванами и стеклянными столами, заваленными глянцевыми рекламными проспектами экскурсий и путеводителями.

— Отпустите меня, помогите! — вдруг крикнула Соня по-английски.

Ее спутник громко расхохотался, шлепнул ее пониже спины и ответил по-английски:

— Поиграем в номере, дорогая.

— Молчи, а то хуже будет, — прошипел спутник ей в ухо. Невозмутимые иностранцы, похоже, немцы или англичане, сидевшие в холле, никак не отреагировали на эту сцену.

Соня поняла, что кричать бесполезно. Они поднялись на лифте на самый верхний двенадцатый этаж и вошли в номер. Там была большая кровать, над ней картина, вроде бы с видами Неаполя. На стене большая плазменная панель, дверь, видимо, в душ, у окна бар, два стула и стол. В углу шкаф. Это был обычный номер пятизвездочного европейского отеля. Соня обратила внимание, что в комнате почти нет вещей.

— Ты с Косым, наверно, спишь. А вообще, узнаю Косого, вокруг него вечно полно тупых малолеток, педофил хренов. Он, наверно, тебя подослал, познакомиться, побольше узнать, подсыпать клофелинчик, украсть ноутбук или пока пулю в лоб не получишь изображать большую любовь и сообщать ему обо всех наших передвижениях. Но все равно в этом городе наш героиновый трафик. Можешь ему так и передать это. А он то, наверно, уже не всегда может и не везде и не во всех позах, но это не главное, были бы деньги у человека хорошего.

Произнося эту речь, парень привязал Соню к стулу.

— Итак, начнем, — сказал он. — Ты на Косого работаешь?

— Нет! Отпустите меня, это ошибка, — быстро ответила Соня, которая была настолько ошарашена всем произошедшим, что в голове не было ни одной связной мысли.

— Ошибку сделали твои родители много лет назад, — начал ее похититель. И вдруг у него зазвонил телефон.

Полкан изменился в лице, крикнул в трубку: «Сейчас разберемся». И быстро приказал Соне: «Сиди здесь, кричать бесполезно, оба соседних номера наши, персонал куплен». Он засунул ей кляп в рот, залепил скотчем и выскочил, закрыв дверь.

«Подонки, сволочи, разгул организованной преступности, — думала Соня. — Как мы теперь попадем домой?» Она ужасно злилась, пыталась освободиться от веревок и не могла. Примерно через полчаса в номер вошел Слава.

Он быстро отлепил скотч и вытащил кляп, Соня закричала, это было ужасно неприятно.

«Послушай, — начал он достаточно спокойно. — У меня пропала жена. Наш человек видел, как вы с ней общались. Потом он отошел совсем ненадолго, и она исчезла, — Слава стоял перед ней, высокий растерянный с очень несчастным лицом. — Я не люблю все эти раскаленные утюги, пытки и так далее, у нас есть ребята, которым такие вещи в кайф, но я не из таких. Мне противно все это. Скажи мне просто по-человечески, где она. Ты разговаривала с ней, ты точно в этом замешана. Я люблю ее, хотя она меня нет. Я все время следил за ней, потому что я не смогу без нее жить. Все, «окончен бал, зачах огонь», со мной ей будет хорошо, — он тяжело опустился на двуспальную кровать, заправленную покрывалом, на котором лежали два сложенных бантиками полотенца, — она еще обязательно полюбит меня, иногда любовь приходит со временем, не всегда сразу. Она сама не понимает, что лучше для нее».

Соня молчала. Ей было жаль этого прямо таки убитого горем мужчину, но не хотелось выдавать подругу. Глаза Оксаны так горели, когда она рассказывала о Юре. Видимо, у нее с парнем с Украины действительно была большая любовь, сильное чувство, нечто, делающее жизнь ярче и наполняющее существование необъяснимым чудесным и волнующим смыслом. «Я не знаю, — ответила Соня, — она мне ничего не говорила про побег, мы просто старые подруги, встретились здесь и поболтали на общие темы». «Ответ неверный!» — вдруг заорал Слава, — и стукнул Соню по лицу. «Я на самом деле ничего не знаю!» — заплакала она, из рассеченной губы текла кровь.

Тут в дверь вошел невысокий худой светловолосый человек с веснушками на некрасивом лице, у него были неправильные черты лица и нос с горбинкой.

— Поговори с ней, Гена, это ж тебе надо было быть таким ослом и проглядеть Оксану, эта девка точно что-то знает. Я пошел разбираться на месте, — сказал Слава, добавил замысловатое ругательство и вышел, хлопнув дверью.

Вновь пришедший присел напротив Сони на кровать, у него были какие-то странные выцветшие водянистые глаза.

— Я устал, — начал он. — Очень устал. Знаешь, сколько мы работаем со Славой, начиная с первого магазина. И я до сих пор хожу у него в шестерках. Ну, убежала его шлюха, и что? Мне было и в сортир не отойти? И что мне теперь делать? Ты ведь знаешь, куда она потащила свою задницу? Что она тебе сказала?

— Ничего она мне не говорила, отпустите меня, — заплакала Соня.

— Отпустить? На волю? — он внимательно вглядывался в Сонино лицо. — Ты так похожа на мою сестру.

Он достал из кармана шприц, быстро затянул себе руку жгутом и сделал укол.

Соня испуганно смотрела на него:

— Она сказал мне, что хочет уехать и все, больше ничего, честное слово. Я даже не знаю, куда она хотела отправиться. Отпустите меня, пожалуйста.

— А мне это по фиг, куда она подалась. Хоть на северный полюс! Давай, я тебе лучше про свою сестру расскажу, — он прилег на кровать, подложив под спину подушки и скрестив ноги, и его лицо приняло довольное расслабленное выражение. Но Гена снова быстро помрачнел по мере того, как рассказывал:

— Она была отличницей, первой красавицей в классе. А потом полюбила одного пацана из блатных, он потом погиб, ее подставили. В общем, ни за что попала в колонию в восемнадцать лет. Это долгая история. А там она повесилась, да. Я не знаю почему, она с детства была такая хорошая, но со странностями. Над книжками ревела, всех ей было жалко. У нее подруг было мало, она все время витала в своих фантазиях. Сказку еще маленькая написала длинную «Путь одиноких сердец» называлась, ее в детском журнале напечатали. Отец погиб в Афганистане, мама спилась совсем после этого, умерла быстро. Мы ведь с сестрой одни, считай, росли. Это я виноват, с этим поганым бизнесом не доглядел за ней, вечно времени не было. Я вот со Славкой работаю, мне ведь уже тридцать лет, а все за ним грязь убираю, противно. Она намного младше, это три года назад произошло. А я после этого с бабами совсем не могу, ни разу не было, хочешь — верь, хочешь — нет, бред меня какой-то мучает. Они раздеваются, а я себе сестру представляю, как она там одна в туалете повесилась, догола разделась зачем-то, с головой у нее что-то случилось. А я любил ее очень, у меня никого больше не было, ни одного родного человека — он заплакал навзрыд, — девки всякие были, конечно, только ничего серьезного не сложилось.

— Мне очень жаль, — тихо произнесла Соня, не зная как его утешить.

— Да ладно, жаль не жаль, ничего уже не поделаешь.

— Зачем вы принимаете наркотики? Вы себя убиваете, — серьезно сказала Соня.

— Да ладно, меня водка не берет, тошно от нее, только это помогает.

— Развяжите меня, пожалуйста, сделайте доброе дело и вам станет легче. У меня брат маленький, он тут один в чужой стране, у нас все документы украли и деньги, мне надо найти его, — попросила Соня.

— А вы сюда в отпуск приехали?

— Да. Я, правда, про Оксану ничего не знаю, мы когда-то в Твери вместе отдыхали, поболтали с ней и все, случайно встретились.

И тут дверь открылась, и вошел Слава:

— Гена, — заорал он, прибавляя матерные ругательства, — ты понимаешь, как ты меня подставил? Ее нигде нет, собака след не берет, я ничего не понимаю! Что эта девка говорит?

— Она ничего не знает, надо ее отпустить, — проворчал Гена.

— Отпустить? У тебя опять крыша едет? Ширнулся уже? — далее опять следовало ругательство.

— Ну, куда она делась? О чем вы говорили? Отвечай по-хорошему? — обратился Слава уже к Соне. Он возвышался над ней своей огромной плотной фигурой, и от этого было не по себе.

— Я уже сказала вам, я ничего не знаю, она просто моя старая подруга, — промямлила София.

— Ах, не знаешь? И ты после разговора с ней случайно пошла к нашему отелю? Хватит мне врать! — рассердился Слава и опять ударил ее по лицу.

И вдруг раздался хлопок как от бутылки шампанского, и Слава стал медленно оседать, изо рта у него пошла кровь. Соня в ужасе закричала и оглянулась. Гена лежал на кровати и сжимал в руках пистолет:

— Зачем вы его убили? Зачем? — в ужасе заорала Соня.

— Надоело все! Как он меня достал, он меня за человека не считает, а сколько я для него сделал. И тебя ударил, а ты мне сестру напоминаешь, — Гена говорил дрожащим от ярости голосом. — Все из-за этого проклятого бизнеса, завод и бордель в Москве, здесь трафик, еще дерьма полно всякого, не хочу больше. И из-за этого всего моя сестра с парнем из наших познакомилась, который потом к солнцевским перешел. А ты знаешь, я недавно выяснил номер и пароль от Славкиного счета в Швейцарии, нам с тобой там лет на двадцать точно хватит, братишку твоего с собой возьмем. Я Россию ненавижу, а там хорошо, чистенькие улочки, нейтральная страна такая. Она у меня с шоколадом ассоциируется, — его тон резко изменился и стал счастливым и мечтательным. — Я всегда сестре шоколадки дарил, она обертки собирала до десяти лет. Как сейчас ее коллекцию вижу, вон там, на тумбочке, подойди, посмотри.

На тумбочке ничего не было. «Он же под кайфом», — с ужасом подумала Соня, заглянув в его улыбающееся лицо с расширенными зрачками.

— Хорошо, давайте уедем, только развяжите меня скорее. Нам надо быстрее уходить отсюда.

— Развяжу, развяжу, я сейчас только расскажу тебе кое-что, — Гена начал не очень связно рассказывать о своем детстве, о сестре, о первой любви, о поездках за границу, о том, как они со Славой открывали магазин, потом завод, про рейдерские атаки.

Соня его перебивала, говорила о том, что нужно спешить и Слава, работу с которым он вспоминает, вообще-то, увы, уже на том свете и надо что-то делать с его бренными останками, но все ее призывы оставались без внимания. Соню била нервная дрожь. Она не слушала рассказы Гены и смотрела на труп Славы, который лежал на полу прямо напротив входа в номер, и по полу растекалось красное кровавое пятно.

— А с трупом мы что будем делать? — вдруг опомнился Геннадий. — Ладно, оставим Славку в номере, повесим табличку «не беспокоить», — решил он. — В любой момент может полкан прийти.

— Что значит полкан? — спросила Соня, пока Гена развязывал ее.

— Полковник.

— Он полковник милиции?

— Тьфу, кликуха просто такая. Служил давно. Надо срочно в аэропорт, у меня шенгенская виза, а у тебя?

— У меня тоже, только надо торопиться.

— Бежим отсюда. Хорошо, я дозу небольшую принял.

Они быстро оделись и покинули номер.

«Надо как-то от него отвязаться, он совершенно не в себе», — лихорадочно размышляла Соня. Они спустились на лифте в холл.

— Мне надо найти моего брата, — сказала она.

— Ничего, сейчас найдем, все будет хорошо, — ответил Гена.

— У меня что-то нет такой уверенности, — пробормотала София.

Около выхода из отеля к ним подошли люди в форме, схватили и надели наручники:

— Вы арестованы по подозрению в убийстве.

— Я к этому непричастна.

Гена вдруг дико заорал и рванулся из рук удерживавших его полицейских. Его ударили резиновой дубинкой, и он потерял сознание, может быть, от передозировки. К нему подошел врач.

Соню вывели из здания отеля и посадили в машину.

— Это ошибка, я непричастна к произошедшему, я сама стал жертвой похищения, у нас с братом украли все вещи и документы. Я требую представителя Российского консульства, — быстро сказала Соня по-английски.

Ей корректно ответили, что ее ни в чем не обвиняют и в полицейском пункте выяснят все обстоятельства. Соню посадили на заднее сиденье легковой машины полиции, которая понеслась по залитым солнцем улицам, вдоль которых росли пальмы и роскошные цветочные клумбы. Город был украшен фонтанами.

И вдруг раздался треск. Соня не сразу поняла, что произошло. Она с трудом вышла из автомобиля. Весь передний корпус и лобовое стекло были вдребезги разбиты. Один из полицейских лежал без сознания, положив руки на руль. Второй, сидевший рядом с Соней, видимо, стукнулся головой о переднее сиденье и тоже потерял сознание. Рядом стоял растерянный молодой парень, вышедший из помятого форда дешевой модели, который врезался в полицейскую машину. София бросилась наутек. Она не помнила, сколько времени бежала, в наручниках это было очень неудобно.

Глава 13

Привет из туманного Альбиона

И тут неожиданно ее остановил голос, который произнес на прекрасном английском: «Девушка, пожалуйста, садитесь в машину, давайте, я вам помогу». Она увидела, что голос доносится из открытого окошка роскошного спортивного Ягуара. Из него вышел одетый в легкие льняные брюки и белый пиджак молодой человек лет двадцати пяти, блондин со слегка удлиненным точеным лицом и голубыми глазами. Он помог Соне сесть в машину:

— Я хочу сделать комплимент вашей необыкновенной красоте, я наблюдал за тем, как вы бежали, в зеркало заднего вида. Мне стало жаль вас. Я понял по вашему лицу, что вы ни в чем не виноваты и попали в плохую историю. Ведь это так?

Машина плавно тронулась с места. Соня, постепенно приходя в себя, вкратце рассказала, что произошло с ней на Канарских островах. И попросила своего спасителя срочно проехать на пляж, где остался Данила. Весь разговор велся на английском языке.

— Да, хорошо, мы проедем туда. Но нам, прежде всего, надо снять с вас наручники. Я иногда люблю понаблюдать за стрит-рэйсингом, сам пару раз участвовал. И по счастливой случайности среди этих ребят у меня есть знакомый, который очень хорошо разбирается в таких вещах. Я нисколько не сомневаюсь, что он согласится оказать вам помощь за небольшое вознаграждение.

— Огромное спасибо вам.

— Итак, Софи, вы из России. Понимаю, русская мафия, водка, медведи. Сумасшедшие русские, — улыбнулся Сонин спутник. — Нет, я ничего плохого не хочу сказать про вашу страну. Россия интереснейший геополитический феномен, европейская экзотика. У вас особый менталитет. Но в вашей стране такая низкая культура поведения и общения, даже, простите, такая низкая сексуальная культура. Я бывал в Москве. Вам семьдесят лет внушали, что главное это труд, нужно презирать роскошь и капитал, и теперь вы считаете, что важнее всего разбогатеть любым путем, презираете честную тяжелую работу и романтизируете криминал. Это гиперкомпенсация.

— Да, согласна с тем, что вы говорите о России. Но сами вы из какой страны? Почему вы мне помогаете? — спросила Соня.

— Я из Англии. Меня зовут Джон. У меня дом в графстве Беркшир.

— Вы герцог?

— Нет, я граф.

— Но нет ли и в английском обществе множества проблем? Не происходит ли некоторого вырождения современной английской аристократии? Ведь она давно утратила свою былую роль в обществе, — спросила Соня, глядя в окно на большой фонтан на площади, окруженный цветочными клумбами.

— Да, конечно, современная английская знать уже не та, что прежде. У нас осталось особое произношение, эксклюзивные дорогие вещи, обучение в определенных заведениях. Я не горжусь своим происхождением, но и не стыжусь его. Ведь все зависит от человека. Что бы кто ни говорил, я считаю, высокий уровень внутренней культуры все-таки является достоинством британской аристократии, в том числе и современной.

— Мне сложно соглашаться или не соглашаться с вами, так как вы первый английский аристократ, с которым я общаюсь, — улыбнулась Соня. — Но, если все они ведут себя как вы, то ваше утверждение бесспорно.

Они остановились около одного небольшого трехэтажного многоквартирного дома с балконами и общим бассейном. Джон позвонил и оттуда вышел парень испанской внешности, одетый в стиле рэп. Он сел в машину рядом с Соней, попробовал несколько отмычек и расстегнул наручники. Джон заплатил ему деньги.

— Не могли бы вы дать мне позвонить в Российское консульство и родителям? — спросила Соня по пути на набережную.

— Как назло в телефоне батарейка разрядилась. Но вы можете воспользоваться моим ай-пэдом и написать электронное письмо. Также там есть фотографии моего дома и парка. Мне будет приятно, если вы посмотрите и выскажете ваше мнение о дизайне интерьеров и оформлении садово-паркового ансамбля.

Соня быстро написала маме письмо, в котором говорила, что они живы, у них все хорошо. Их с Даней взяли для съемок, она хочет уточнила, что фильм не связан с порнографией, просто режиссеру были нужны именно такие молодые люди. Они ходили на кинопробы во время тихого часа. Они не хотели сообщать родителям, чтобы те не воспрепятствовали их участию в картине. «Звучит, конечно, по-идиотски, но пусть лучше так. Зато мама поверит, и не будет слишком волноваться, если поверит, конечно. Увы, ничего лучше я придумать не могу. Остается надеяться, что мы в самое ближайшее время попадем домой».

Соня бегло посмотрела фотографии роскошного огромного дома, напоминавшего замок. Там была покрытая большим ковром мраморная лестница со скульптурами, камин, декоративные панели на стенах, массивная деревянная мебель. Еще много комнат, оформленных в разных стилях, модерн, хай-тек, классицизм, также домашний кинозал, бильярдная, ослепительно-белая огромная ванна, украшенная вазами с цветами, посреди большой залы с позолоченными зеркалами. Огромный английский парк с аккуратно подстриженными деревьями, фонтанами и статуями львов, небольшой бассейн и мини-поле для гольфа. Широкая аллея из вязов, которая вела ко входу в дом, напомнила Соне романы Джейн Остин, репортажи о жизни звезд, другой удивительный мир, в котором мужчины в смокингах и дамы в шикарных вечерних платьях и брильянтах берут с подносов бокалы с шампанским.

«Неужели я никогда не попаду в этот мир? В глянцевое счастье? Что для этого надо сделать, какие преграды пройти и чего добиться? Счастливы ли люди, по рождению принадлежащие к такому обществу? Наслаждаются ли они каждым мгновением своей жизни? Или у них в голове совершенно другие мысли, проблемы и вопросы? И что чувствуют люди, владеющие такой роскошью, как Джон? — думала Соня. — Дает ли она счастье, покой, комфорт, эстетическое удовольствие? Или они привыкают ко всему этому, как мы к своим квартирам, и перестают замечать?»

— У вас, безусловно, прекрасный дом и парк, — сказала Соня, отдавая ему ай-пэд. — Но, сэр, почему вы все-таки мне помогаете? Может, просто вашу английскую сдержанность оскорбил вид девушки, бегущей по улице в наручниках?

— Я очарован вашей красотой. Поймите, это естественное человеческое чувство, ничего дурного в нем нет. Вы прекрасный только что распустившийся цветок и очень умная и образованная юная леди. Англичан часто обвиняют в сухости, но это не совсем так, хотя, как говорит наша поговорка, «исключение подтверждает правило». У меня бывают спонтанные порывы, я порой живу чувствами, вдохновением и ищу спасения от сплина, от вселенской грусти. А что еще кроме любви может согреть душу? Я хочу пригласить вас сегодня в ресторан, самый лучший на Тенерифе, а потом куплю вам и вашему брату билеты на самолет до Мадрида, где находится Российское консульство. Вы окажете мне огромную любезность и доставите большую радость, приняв мое приглашение. Я говорю абсолютно искренне, я с уважением отнесусь к вашему решению, если вы откажетесь пообедать со мной, но буду очень опечален.

Он говорил, легко и непринужденно управляя автомобилем. Его короткие волосы развевались от ветра. Стоя на перекрестке перед светофором, Джон обернулся, посмотрел Соне в глаза, улыбнулся и элегантно послал воздушный поцелуй.

«Отчего бы не сходить с ним в ресторан, — думала Соня, — этот молодой человек прекрасно воспитан, интересно рассуждает, у него такие умные и внимательные глаза. Я, похоже, встретила принца. Но, с другой стороны, боль в моей душе не утихает. Этот ужасный вопрос, почему Элай ушел, так и не попрощавшись со мной, будет, наверно, мучить меня всю жизнь. Как же я тоскую по матросу-цыгану».

— Приятно иметь дело с культурным человеком, — сказала Соня, желая поддержать светскую беседу со своим спутником.

— Да, бестактное поведение унижает человеческое достоинство, прежде всего это касается того, кто позволяет себе нарушение морально-этических норм и правил этикета. Внутренняя культура это проявление благородства и душевной чуткости, те качества, которыми должен обладать любой истинный джентльмен, — ответил Джон.

Наконец, они доехали до набережной. Соня долго шла вдоль пляжа, разглядывая множество купающихся и загорающих людей. Многие женщины загорали топлес, мужчины пили пиво, маленькие дети играли в песке около воды прямо на жарком солнце. Зонтики стояли на не очень большом расстоянии друг от друга, народу на пляже было довольно много. Соня начала волноваться «куда же он мог деться?» И, наконец, она увидела Даню. Он сидел на надувном матрасе и играл с какими-то мальчишками в карты.

— Сонька, куда ты пропала? Опять встретила Дирка или Элая?

— Лучше. Садись срочно в машину. Один джентльмен любезно пригласил нас пообедать, а потом он купит нам билеты на самолет до Мадрида.

— Аа… он влюбился в тебя?

— Не говори глупости, просто есть хорошо воспитанные люди, которые считают своим долгом помочь попавшим в беду. В машине молчи все время, умоляю тебя об этом, дома за это целый месяц буду отдавать тебе все карманные деньги.

— Не верю я тебе, — буркнул Данила.

Даня сел на заднее сиденье автомобиля и сразу вкратце рассказал про их путешествие на Летучем Голландце. Соня делала ему страшные рожи, и грозила кулаком, а Джон слушал с улыбкой и в конце сказал:

— У юного джентльмена такая богатая фантазия, узнаю себя в его возрасте. Ресторан, в который я хочу вас отвести, находится за городом, это Ла Нонна, он считается одним из лучших на Тенерифе. Там удивительная средиземноморская кухня. Они долго ехали под звуки «Времен года» Вивальди вдоль берега мимо роскошных отелей и пляжей, дизайнерских магазинов, баров и кафе. Кондиционер создавал прохладу, пальмы качались от ветра. И Соне становилось лучше на душе.

«Впереди, несомненно, когда-нибудь ждет удача и у меня еще обязательно будет хорошее настроение, которое иногда посещает всех независимо от социального положения, — думала София. — А, может быть, я чего-то в жизни добьюсь, буду подъезжать на шикарную вечеринку по вязовой аллее как на фотографии Джона. И то, что когда-то я была ничтожным человеком, и надо мной издевались мерзкие бандиты, уже не будет иметь никакого значения. Или, наоборот, будет придавать моим достижениям особый вкус. Как впервые приехавший на Канары гораздо больше радуется солнцу и морю, чем живущий там постоянно». И вот, наконец, Джон припарковал машину около светло-желтого здания с колоннами на берегу океана. Они решили заказать столик на террасе.

— Взгляните на эти белоснежные скатерти и великолепный дизайн и представьте себе, что вы в тосканской загородной усадьбе, — улыбнулся Джон. — Вон там, вдали, вечером великолепный вид на огни Лас-Америкас.

К ним подошел учтивый официант. Соня заказала Феттучине с белыми грибами и Пенне с лососем. Ей хотелось съесть что-то необычное, чего она ни разу не пробовала. Даня заказал луковый суп со свиным салом и сыром и индейку по-рыцарски.

— Судя по названию, эти блюда очень сытные, — облизнулся Данила. — И, Соня, хватит меня пинать под столом, я вообще не понимаю, что я такого сейчас сказал.

Джон заявил, что не голоден и может сейчас съесть разве что рыбу мерлан, тушеную в глиняном горшочке.

Они сидели около двух часов, медленно пили красное вино большой выдержки и разговаривали обо всем на свете. О прочитанных книгах, современной музыке, новинках в области техники, фильмах, друзьях и так далее. Оказалось, Джону двадцать четыре года, он недавно закончил Оксфорд и продолжает семейный бизнес в одной крупной английской компании. Данила был в хорошем настроении, много ел, не обращая внимания Сонины знаки, и рассказывал забавные истории про своих товарищей, над которыми Соня с Джоном искренне смеялись. Наконец, их новый знакомый попросил Софию отойти полюбоваться морским видом. Они спустились на террасу, расположенную ниже той, где они обедали, и облокотились о декоративную каменную стену, любуясь открывшимся ошеломительным видом на безбрежный океанский простор. Джон улыбнулся Соне и сказал:

— Не пугайтесь, я хочу сделать вам одно предложение. После всех пережитых неприятностей вам особенно нужно расслабиться. Я хочу пригласить вас пожить недельку в моем доме в графстве Беркшир. Кстати, недалеко от моего особняка расположена королевская резиденция — Виндзорский замок. Пусть для вас это будет просто отдых в Англии. Вы сможете осмотреть Лондон и его окрестности. Тауэр, Биг Бен и Трафальгарская площадь, которые вы изучали в школе, станут для вас реальными. Я полюбил вас, как только увидел и буду счастлив, если вы согласитесь стать мне близким человеком и остаться со мной надолго, может быть, навсегда. Но поездка не будет вас ни к чему обязывать. Я в любом случае буду благодарен, если вы озарите своим появлением мою скромную обитель.

— Не знаю, мы с братом должны попасть домой.

— Вы сможете каждый день говорить с родными по телефону и скайпу без временных ограничений.

Соня задумалась, ей было неловко. Джон очень понравился ей как человек, но она чувствовала, что пока это не любовь, искры между ними не пробежало. И она не могла забыть Элая. С другой стороны, Соня давно мечтала побывать в Великобритании.

— В любом случае мы должны посадить Данилу на самолет в Петербург, и позвольте мне до этого времени подумать, прежде чем принять решение.

— О, несомненно, — улыбнулся Джон.

Они вернулись за столик. Через некоторое время к их столику подошел высокий молодой человек лет двадцати с небольшим в светлых бриджах и рубашке с коротким рукавом. У него были русые волосы и несколько раздраженное выражение на волевом уверенном лице с правильными чертами. Незнакомец поздоровался.

— София, позвольте, я вас представлю, — улыбнулся Джон. — Это мой друг Сергей. Он из России, сын олигарха, как у вас говорят, мы вместе участвовали в стрит-рейсинге.

— Друг, познакомься, мои новые знакомые из России, Софи и Дэниел.

Сергей с интересом оглядел Соню, спросил:

— Можно, я присяду? — и, не дожидаясь ответа, сел за свободный стул за их столиком. По лицу Джона можно было догадаться, что он не очень доволен этим.

Сергей сообщил, что вечером ожидаются дрэг-рейсинг и стрит-рэйсинг. И стал рассказывать о своем новом спортивном Мазерати, которое должно пройти боевое крещение во время грядущего соревнования. Остальные вежливо слушали. Через пять минут Джон отошел поговорить по мобильному. «Он же говорил, что у него разрядилась батарейка, — вспомнила Соня. — Зачем он обманул меня?»

— А мой английский друг уже приглашал вас пожить в свое поместье? — неожиданно серьезно спросил Сергей, глядя ей в глаза. — Вы знаете, что у него несколько баб живет в доме, в том числе две негритянки? Он таким образом избавляется от вселенской грусти.

— Послушайте, какое вам дело? — рассердилась Соня. — Почему вы лезете? Вы никогда не задумывались о том, что бескультурье общая проблема нашей нации?

— Не задумывался, — засмеялся Сергей. — Просто хочу предупредить соотечественницу.

— Не хочу с вами разговаривать, — Соня, раздраженная, вышла из-за стола. Она пошла в дамскую комнату и по дороге встретила Джона. София была ошарашена новостью. Хотя она и не была влюблена в англичанина, но чувствовала к нему большую симпатию.

— Послушайте, Джон, давайте выйдем на набережную, поговорим.

— С удовольствием.

— Это правда, что у вас в доме живет несколько девушек?

— Вам Сергей любезно сообщил об этом? Да, Софи, так и есть, — сказал Джон, взяв Соню за плечи и глядя ей в глаза. — Ну, и что в этом такого? Я считаю, любовь к разным людям не делает человека плохим, грязным или недостойным. Почему мы должны любить только одного партнера? Это трудно представить в современном мире. А разве вы за всю жизнь дарили свою нежность только единственному мужчине? Может быть, настанет день, и я безумно полюблю вас, и мне больше никто другой никогда не будет нужен. И мое предложение действительно было приглашением на экскурсию, а не в постель, вы можете сделать любой выбор. Я просто получаю интеллектуальное наслаждение от общения с вами. Мне кажется, вам мешают быть счастливой какие-то рамки, условности и стереотипы, так распространенные в вашей стране. У вас до сих пор многие плохо относятся к людям другой ориентации, ко всем, кто отличается от шаблона, это гадко. Я позволил себе быть самим собой, и я счастлив, позвольте и вы себе то же самое. Слушайте голос вашего сердца, и делайте, что оно вам подсказывает. Вы знаете, что сама знаменитая Коко Шанель была возлюбленной обеспеченного аристократа и жила в его замке, но это ничуть не помешало ей прославиться на весь мир? Пообщайтесь с вашим соотечественником, и вы поймете, какую цену имеет его мнение.

— Я не знаю, давайте вернемся за столик, я подумаю, — ответила Соня.

— Послушайте, София, я вижу, вы расстроены, что ж, не буду вам навязывать свое общество, — продолжил Джон. — Мне сейчас нужно встретиться с юристом, есть неотложные дела по поводу работы нашей компании, даже здесь на отдыхе они не оставляют меня в покое. А вы подумаете над моими словами. Я заеду за вами через час. Уверен, Сергей станет уговаривать вас пойти на стрит-рейсинг. Что ж, это интересное мероприятие, давайте посетим его, а потом поедем в аэропорт.

В расстроенных чувствах Соня вернулась за столик.

— Сонька, Сергей дал мне посмотреть свой ай-фон последней модели, — сказал Даня, водя пальцем по экрану.

Сама не зная почему, Соня была крайне раздражена:

— Итак, про Мазерати ты уже рассказал, — обратилась она к Сергею. — Давай теперь про Куршавель, про Рублевку, про то, сколько у вас слуг и недвижимости за рубежом. Ну, если интеллект позволяет, можешь добавить с какими политиками ты знаком, хотя нет, это слишком. Лучше придумай на ходу, какие актрисы мечтают за тебя выйти замуж и с какими ты переспал.

— Деточка, ну что за примитивная классовая ненависть, — с деланной жалостью сказал Сергей, просматривая меню. — Тебе никто не говорил, что марксизм-ленинизм более не является господствующей идеологией?

— Я считаю, основные идеи социализма актуальны и в наше время, и дело не в классовой ненависти, я достаточно обеспеченный человек, — ответила Соня.

— Да, и это особенно заметно по тому, как ты одета, — ухмыльнулся Сергей.

— Ну, если серьезно, ты насмехаешься надо мной, потому что моя семья и я не добились в финансовом отношении того, чего добился твой отец. Раз ты судишь о людях по толщине их кошелька, которая вовсе не прямо пропорциональна душевным качествам и интеллекту, то живи по своим принципам и относись к людям в соответствии со своими критериями. Зачем мне тебя переубеждать? Ты взрослый сложившийся человек, и мы едва знакомы, — ответила Соня, наливая себе минеральной воды.

— Ты вообразила себя интеллектуалкой и считаешь, что видишь людей насквозь, а я тупой олигарх, у которого бабло вместо мозгов. Я потрясен твоей проницательностью, — сказал Сергей, закуривая.

— Нет, я вовсе так не считаю, — ответила Соня серьезно. — Расскажи о своих проблемах и духовных исканиях и тебе станет легче на душе. Иногда внимательный слушатель лучше хорошего психотерапевта и дешевле, впрочем, в данном случае это значения не имеет, но не суть.

— Нет, ты прикалываешься или, правда, хочешь, чтобы я рассказал о себе?

— Лучше я расскажу о нашем путешествии на Летучем Голландце, — вставил Данила.

— Нет, давай сначала послушаем исповедь интеллигентного страдающего человека.

Сергей опрокинул стопку Бейлиса и налил еще.

— У тебя же вечером стрит-рейсинг! — сказал Данила.

— Небольшая доза алкоголя только поможет, — улыбнулся Сергей. — «Нет, я не Байрон, я другой». Но, как и отцу поэта, покончившему с собой, что, впрочем, хорошо известно высокообразованным слушателям, мне иногда не хочется жить. Послушай, Соня, да к черту всю эту иронию, я вижу ты нормальная девчонка.

Я не задумываюсь о многих вещах, на которых другие люди экономят и не могут себе позволить, но это перестало радовать меня. Знаешь, я долго жил в Питере, а потом поехал в Испанию и буквально наслаждался солнцем. И спросил у местных жителей: «А вы радуетесь вашему климату?» «Нет, мы привыкли», — сказали они. Так и к деньгам привыкаешь. Честно скажу, что духовных исканий у меня нет, я не езжу к святым источникам, к индийским гуру, в тибетские монастыри. Может быть, я к этому еще приду.

Но есть одна проблема, которая просто разъедает меня изнутри. Мне на самом деле интересно, что ты скажешь по этому поводу. У меня была такая история. Я год назад расстался с девушкой, она журналистка, очень хорошая. Юлия моя ровесница, но ее статьи уже печатали в серьезных журналах. У нее такой удивительный юмор, так горят глаза, я никогда не встречал таких девчонок. Я всегда с некоторой примесью пошлости относился к женщинам, они так доступны для человека неограниченного в средствах. Но она меня зацепила. Удивительная девочка, она не просто умная и с юмором, в ней такое бешеное внутреннее очарование, оно исходит от нее как свет от солнца. Я обычно не употребляю таких высокопарных выражений, но у нее была настоящая душевная красота. Не знаю, понимаешь ли ты о чем я?

— Понимаю, прекрасно понимаю, — улыбнулась Соня. — Что же произошло?

— Она вышла замуж за моего отца!

— Ужас! Как такое могло случиться?

— Я просто видел, как она на него смотрела, когда он рассказывал свою любимую историю, начиная с первого кооператива и кончая миллиардным состоянием. В этом рассказе мало правды, это глянцевая обложка для телевидения и журналистов. И ты знаешь, я ее понял, она не захотела иметь его деньги, нет, она не такая. Он покорил ее тем, что смог то, чего не смогли миллионы — стать миллиардером, в каком-то смысле победить государство, бюрократическую машину, мафиозные кланы, жестоких конкурентов, закулисных кукловодов, подняться над всем этим. Он смог, а другие не смогли. Юля подумала, какой он умный и сильный, какой молодец. И ошиблась, он не умный, он изворотливый и разбирается в экономике. У него талант управлять финансовыми потоками, чувствовать рынок, а с чего это все начиналось, об этом лучше не говорить. Разве тот, кто способен петь или писать стихи или снимать кино, менее умен, хотя мой отец и богаче в миллион раз? И я решил расстаться с ней, я подумал: «Раз она так смотрит на него, и он на нее, зачем я буду им мешать». Юля родила ему ребенка.

Во время одного праздника она шутила с известным молодым артистом. Отец напился и сказал мне: «Сынок, я так устал от этой шлюхи, ты молодец, что не связался с ней». Он «устал от этой шлюхи»! От самой прекрасной девчонки на земле, которая родила ему сына! Вокруг миллиардеров всегда полно известных людей, политиков, звезд, с отцом что-то случилось, он стал ее ревновать к каждому столбу. Я не знаю, что происходит дома между ними, я живу в центре Москвы, а они на Рублевке. Но я вижу ее потухшие глаза, как у мертвой рыбы, и понимаю, что все очень плохо.

Меня мучает одна мысль: «Я сделал ошибку, когда психанул и решил пусть она будет с ним, раз он так понравился ей». Надо было бороться за нее. Нет, он неплохой человек, активный, харизматичный, ему пятьдесят, в его кругу это почти молодость. Просто я его ненавижу. Отец старше Юли больше, чем в два раза, ну и что. Знаешь, для чего они женятся на молодых? Помимо того, что они кажутся себе моложе и сексуальнее, они еще кажутся себе умнее. Но они не умнее ничуть, просто опытнее!

Я вспоминаю, как мы с Юлей гуляли всю ночь по Москве, как сияли ее глаза, будто у нее внутри был волшебный огонь настоящей жизни, и мне хочется навсегда отравить мозг героином, стать овощем как люди, находящиеся в коме, чтобы в голове не было ни одной мысли. Ведь у нас с ней ничего не было тогда. Я понял, что это огромное чувство, но я даже не сказал ей о любви, не хотел раньше времени. А утром мы пришли ко мне, и как раз отец заехал за документами. Я тогда работал топ-менеджером в его компании. Мы втроем сели пить кофе. И тогда он рассказал свою любимую историю «как я сказочно разбогател». Потом отец предложил ей написать про него статью, это была большая удачи для журналистки, он очень не любит давать интервью. А дальше, я думаю, ты догадываешься. После их свадьбы я уволился с работы. Езжу по миру, абсолютно ничего не делаю, надоело все, люблю только экстремальный спорт. Мне очень больно, но помогает адреналин, сейчас увлекся стрит-рейсингом и дрэг-рейсингом.

Ты, наверно, не поверишь, что богатого циничного парня могла так зацепить какая-то девчонка, с которой он даже не переспал и, тем не менее, это так! Я полюбил ее душу, а не тело, плотские радости мне всегда были доступны. Но я решил, что не слишком хорош и умен для нее. У меня всегда был комплекс по поводу того, что я не сам добился всего, что имею.

Общаюсь с мамой. Мама хорошая, с папой давным-давно в разводе, но он ей очень помогает. У нее свой ресторан в центре Москвы, так, для души. Она встречается с одним артистом, который моложе ее, но ненамного. Благодаря маме его заметили, стали снимать везде. Ну, я рад за него. Да и вообще, что мне родители? Я взрослый человек, я сам по себе. Несешься на огромной скорости, обо всем забываешь. Ни алкоголь, ни наркотики не сравнятся с гонками! Адреналин в чистом виде, неразбавленный. У меня были разные девчонки после того, как я перестал видеться с Юлей, и богатые, и совсем нищие для интереса. Мне кажется, они все мыслят похожим образом, заработать, зацепиться, устроиться и детей для этого некоторые рожают. Примитив! Юля была умной, писала такие прекрасные статьи. Она ценила в людях не деньги, а интеллект. Во всем мире больше нет такой девчонки.

— У каждого человека своя боль в душе, — задумчиво сказала Соня. — Мне тоже многое пришлось пережить, расставания, потери.

Ее обуревали смешанные чувства. «Общение с другими людьми отвлекает, но все равно я не могу забыть Элая. Меня тянет к нему и вопрос, почему он так со мной поступил, ушел, не простившись, не дает мне покоя. Я никогда не забуду об этом. Если бы можно было спросить у Бога, у солнца и ветра, почему он сделал так, я бы закричала на весь мир».

— Поехали сегодня на стрит-рейсинг, сначала будет дрэг-рейсинг, — отвлек ее Сергей. — Ты была хоть раз? Очень советую посмотреть, незабываемое зрелище.

— Я очень хочу поехать на уличные гонки, я обязательно поеду, а ты, Сонька, как хочешь, — сказал Данила. — У меня тоже несчастная любовь. Лена, девочка, в которую я влюблен, меня не замечает или смеется надо мной, если бы вы знали, как я страдаю.

Соня и Сергей засмеялись. Обстановка разрядилась. Они все вдруг почувствовали себя давними друзьями. Соня выпила две рюмки Бейлиса и заказала омаров.

— Дрэг-рейсинг это состязание, в котором две машины должны пройти на огромной скорости дистанцию в четыреста два метра. Сегодня на дрэг-рейсинге будет Королева, — тихо с придыханием сказал Сергей. — Она подарит ночь любви победителю.

— Эта Королева — проститутка? — спросил Данила.

— Может быть, в каком-то смысле, но она удивительная женщина, никто не может устоять перед ее красотой и магической силой притяжения. Взглянув в ее глаза, даже девчонки не могут ее забыть и хотят смотреть на нее без конца. Она легенда, и сама выбирает мужчин и парней не из-за денег, а по только ей известным критериям. Королева встречалась с лучшим гонщиком Рикардо и с несколькими стрит-рейсерами неудачниками и просто с мальчишкой-официантом, который пришел посмотреть на гонки. Но она всегда сама решает, с кем ей быть. Если мужчина сам предлагает ей встречаться, она отказывает. Никто не знает, кто она и откуда. Говорят, что это сбежавшая дочь испанского миллионера, или, по другой версии, сбежавшая из монастыря монахиня или сбежавшая любовница главного сицилийского криминального авторитета или сбежавшая жена арабского диктатора или сбежавший агент ЦРУ. Я предположил, что она ни от кого не сбегала и всегда жила на Канарских островах, но мне в один голос ответили, что это чушь. Никто не знает, где она живет и откуда берет деньги на бриллианты, у нее нет подруг. Я пытался разгадать загадку этой женщины, и даже нанял частного детектива, но он погиб при странных обстоятельствах.

— Удивительно, — сказала Соня.

— Рикардо говорил, что узнал ее тайну, и этот секрет прост как пять пальцев, но он никому не выдаст его. Ему мало кто верит, хотя, с другой стороны, Рикардо не будет просто трепать языком. Сегодня первый этап гонок начнется до заката, чтобы потом все успели на вечеринку на вилле у Черного Дьявола.

— Он что негр? — спросил Данила.

— Да. Огромный высоченный сильный, страшный человек, говорят, он убил одного парня, который грубо разговаривал с ним, одним ударом кулака.

Они еще какое-то время посидели. Сергей рассказал некоторые нюансы работы известной нефтяной компании, где он был топ-менеджером. Даня пытался убедить сына олигарха в правдивости того, что они с Соней путешествуют на Летучем Голландце. Соня загадочно молчала и попробовала несколько новых блюд. Она как-то потеряла интерес к разговору, ее настроение внезапно испортилось. Соня думала об Элае, Денисе, Джоне, капитане, вспоминала родителей и все эти люди были ей в тот момент неприятны, их недостатки казались ей огромными, и она не видела ничего хорошего впереди. Денис ее бросил, Элай даже не захотел прощаться, Джону она тоже не очень доверяет и вообще ей не нравится и ее собственная жизнь, и ее семья, и ситуация в России, и опять почему-то нет уверенности, что они доберутся до консульства. У Сони бывали такие мрачные минуты, но они проходили, и на душе иногда становилось очень хорошо. Но сейчас она не знала, как избавиться от дурного настроения и алкоголь только усиливал его. Потом приехал Джон, они с Даней снова сели в Ягуар.

— Ну, как София, что вы решили по поводу моего приглашения?

— Я еще не знаю, — грустно ответила Соня. — А вы слышали про женщину, которую называют Королевой?

— Да, она очень красива, но, по-моему, сумасшедшая. Мы поедем на нелегальные гонки, так что будьте осторожны, не удаляйтесь от меня, а то затеряетесь в толпе. Если что, мы сразу сядем в машину и уедем, может нагрянуть полиция. До заката будет дрэг-рейсинг, а стрит-рейсинг ночью, ожидается несколько заездов.

Соня, Джон и Данила долго ехали вдоль побережья, затем свернули вглубь острова и поехали по гористой пустынной местности. Попадались только мясистые очень редкие растения, похожие на кактусы. Они проехали одну маленькую деревушку.

— Тут почти пустыня. Как они живут здесь? — спросил Данила.

— Наверно, предусмотрена система орошения, глубокие колодцы, — ответил Джон.

— В Турции мы проезжали целые села, находящиеся в очень засушливой местности, где дождей не бывает почти никогда, — вспомнила Соня. — Люди там живут в землянках. У них другой менталитет. Их мечты, желания и представления о том, какой должна быть жизнь, в корне отличаются от наших. А что побуждало некоторых подвижников, монахов, философов жить в стесненных условиях?

— Они говорили о победе духа над плотью, но я считаю, что не нужно бороться с самим собой. Нужно просто достичь гармонии между душой и телом. Что плохого в наслаждении? Зачем умерщвлять плоть? Например, эпикурейцы говорили не о грубых плотских удовольствиях, а прежде всего о душевном и эстетическом наслаждении от прекрасных произведений искусства, красоты во всех ее проявлениях, — сказал Джон, прибавляя скорость.

— Не знаю, посещают ли людей высокообразованных и культурных такие эмоции, как злоба, ярость, ненависть, но, думаю, с такими чувствами надо бороться, иначе можно дойти до убийства, — ответила Соня.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — сказал Джон. — Именно в вашей стране люди привыкли не сдерживать эмоции, и это действительно гадко. Как можно не уважать окружающих и самих себя? Ведь, обливая грязью других, нельзя не запачкать руки. Я целый месяц жил в Москве по делам бизнеса, и впечатления были очень неоднозначными. В результате каких социо-культурных процессов в вашей стране сформировалось представление о настоящем мужчине не как об истинном джентльмене, а как о жестоком и грубом существе, которое готово ради достижения своих целей идти по трупам?

— Ну, об этом можно много говорить, — грустно ответила Соня. — Это и революция, и репрессии против интеллигенции, и бандитская приватизация, и криминальный передел собственности. Я считаю, хамское поведение в нашей стране изначально возникло во времена крепостного права, существовавшего гораздо дольше, чем в остальных странах. Уже тогда формировалось неуважение к личности другого человека и к людям зависимого положения не относились ни правила этикета, ни морально-нравственные нормы.

— Да, феодальное общество это этап развития, через который прошли и другие европейские страны. Но почему тогда существовало такое скотское отношение к людям? Для этого было много причин, но я считаю ни одну из них нельзя считать оправданием, — задумчиво ответил Джон.

И тут они увидели вдалеке множество огней. Друзья подъехали ближе и увидели, что посреди пустыни расположился целый лагерь. Двухместные спортивные машины низкой посадки с большими капотами, легкими кузовами и необычно большими колесами, украшенные аэрографией, чем-то напоминали транспорт будущего из фантастических фильмов, звучала громкая рок-музыка.

— Какая у этих автомобилей интересная форма, — сказала Соня.

— Отношение мощи к весу увеличено, чтобы достичь большей скорости, поэтому они так выглядят. Мотор занимает много места, а остальные конструкции максимально облегчены, — пояснил Джон.

— Ты бы лучше предположила, какие они мощные, — восхищенно сказал Данила. — Ты как все девчонки обратила внимание только на внешний вид.

— Некоторые их них, оснащенные турбодвигателями, имеют до восьмисот лошадиных сил, — ответил Джон, в голосе которого тоже слышалось что-то торжественное. — Для сравнения у обычных машин в лучшем случае девяносто лошадиных сил.

— Скорее разблокируй двери, я выхожу, — нетерпеливо сказал Данила.

— О, здесь классно! — добавил он, выходя из Ягуара, и побежал смотреть спортивные автомобили.

— Не уходи далеко, — успела крикнуть Соня.

— Среди этих ребят есть люди не совсем адекватные и связанные с криминалом, гонки нелегальные. Прошу вас, не будем терять друг друга и Данилу из виду, — сказал Джон, они закрыли машину, и пошли за Даней.

— Я сегодня не хочу участвовать, немного посмотрим, и я отвезу вас в аэропорт. София, я очень волнуюсь в ожидании вашего решения, вы успели покорить мое сердце за короткое время, как на южном небе после заката быстро зажигаются яркие звезды, — нежно прошептал на ушко Сони Джон.

Вокруг было много молодежи, все в основном не старше тридцати лет. Ребята, испанцы, негры, европейцы неизвестных национальностей, легко одетые, в основном в джинсы и футболки громко разговаривали, и рассматривали автомобили. Слышалась испанская и английская речь, такие слова как двигатель, турбокомпрессор, семьсот лошадиных сил, пятьсот киловатт, закись азота. Девчонки возраста Сони и немного старше были одеты в обтягивающие топики, короткие юбки и облегающие джинсы. У некоторых из них были факелы и флажки в руках. Почти все и парни и девушки что-то пили, минеральную воду, пиво или виски. Здесь ближе к центру острова было гораздо суше и жарче чем на побережье.

Они прошли около пятисот метров и увидели, что толпа собралась вокруг негра в красном спортивном Порше Бокстер. Машина была украшена аэрографией в виде черепа и костей. У негра было несколько золотых зубов и золотых перстней на пальцах. У него на коленях сидела миниатюрная белая блондинка. А еще одна очень красивая девчонка с волосами, покрашенными в рыжий цвет, сидела рядом с ним на втором сиденье. Несколько ребят окрыли капот его машины, с восхищением смотрели на двигатель и переговаривались.

— Это Черный Дьявол, один из лучших гонщиков, сын африканского магната, — пояснил Джон.

Англичанин купил себе, Соне и Даниле минеральной воды, которую продавала девушка неподалеку.

Они отошли. И тут неожиданно подъехал внедорожник Хаммер. Он остановился недалеко от Порше Черного Дьявола. По толпе пронесся гул. Из машины вышла женщина лет двадцати пяти в очень коротком блестящем платье золотистого цвета, на высоких шпильках. У нее были распущенные черные волосы до пояса, идеальные очень стройные ноги, большая грудь и красивое худое лицо с правильными чертами. В ее жилах явно текла испанская кровь. Но больше всего поражали ее глаза с огромными ресницами, от них будто исходил свет. Они сверкали как молнии, во взгляде чувствовалась огромная скрытая сила.

— Это Королева, — тихо сказал Джон, который как завороженный смотрел на женщину.

Женщина вышла из машины, облокотилась на нее и негромко сказала по-испански:

— Может быть, кто-нибудь принесет мне выпить?

Джон, знавший испанский, перевел ее слова для Сони.

Королева говорила тихо, но сразу несколько человек подбежали к ней, один предлагал пиво в неизвестно откуда взявшемся бокале, другой открытую бутылку вина, третий стакан виски.

— Я хочу коктейль, кровавую Мэри, — лениво сказала Королева.

Удивительное дело, ей почти сразу принесли коктейль с трубочкой и зонтиком.

— Эта женщина волшебница, — выразил свой восторг Данила. — Я пойду, спрошу у нее про Летучего Голландца.

— Даня, не делай этого! — крикнула Соня, но было уже поздно. Данила протиснулся сквозь толпу. Королева села в один из стоявших рядом спортивных кабриолетов и медленно пила коктейль.

— Госпожа, разрешите к вам обратиться, — почтительно произнес Данила слегка дрожащим голосом. Окружающие зашикали на него, но Королева громко сказала:

— Мальчик, говори.

Все расступились. Данила на несколько секунд будто онемел. Все молчали.

— Ну же, — снисходительно произнесла Королева на английском языке.

— Как закончится история с Летучим Голландцем? — спросил Даня. — Мне очень жаль капитана, он хороший человек и к тому же наш предок.

Королева некоторое время молчала и, наконец, произнесла:

— Что ты имеешь в виду? Легенду про корабль-призрак?

— Это не легенда, это правда, — ответил Данила.

Послышались сдержанные смешки.

— Так вы знаете этого капитана? Какой он человек? Как он выглядит?

Королева чуть прищурилась, сделала большой глоток коктейля и внимательно посмотрела Даниле в глаза, отчего тот как-то съежился.

— Я не знаю, он такой мужественный, он очень хороший человек, — промямлил Данила.

Королева снисходительно улыбнулась:

— Да, этот призрачный капитан, наверно, интересный парень. Хотя почти все мужчины ничтожества, как, по большому счету, и все люди. И вся эта жизнь — глупая шутка, которой придают вкус только любовь и риск.

Стоявшие вокруг зааплодировали, кто-то свистнул. Потом Королева на несколько секунд закрыла глаза, будто ушла в себя, и затем произнесла:

— Вот что я тебе скажу, мальчик, будет казаться, что все закончилось плохо, но на самом деле эта история закончится хорошо. А теперь иди и не докучай мне.

«Она выражается как оракул, — с неприязнью подумала Соня, которая почему-то не попала под очарование Королевы. — И что такого в ней все находят?»

— Мне рассказывали, она может делать в постели такие вещи, которые человек даже не может себе представить, — сказал Джон. — И люди потом всю жизнь помнят о встрече с ней.

— Не верю, в наше время людям о сексе известно все, — ответила Соня.

— А откуда ты знаешь? У тебя богатый опыт? — улыбнулся Джон.

— Ну, сколько на эту тему написано, начиная с Кама сутры, столько фильмов и журналов. Почему эта сторона жизни так волнует людей? — спросила Соня.

— Мне кажется, прекрасно, когда про это говорят, пишут, снимают фильмы. Любовь, наверно, лучшее, что есть в жизни, она больше всего остального затрагивает человеческое сердце, — ответил Джон. — Но это должно быть красиво, романтично, деликатно, без пошлости. Я за эротику, но против порнографии.

— Теперь, когда Королева предсказала, что все будет хорошо, я спокоен, — выпалил подбежавший Данила.

— Почему ты ей веришь? — спросила Соня.

— Я не знаю, есть вещи необъяснимые, не поддающиеся нашему разуму, — сказал Даня, передразнивая Сонину манеру говорить.

— Как же ты мне надоел и ты, и вся наша семья, — рассердилась Соня. — Папа вечно всем недоволен, мама разговаривает как дипломированный психотерапевт, и все время решает мои глубинные подсознательные проблемы. Джон интересный человек, и я поеду с ним в Англию, просто на экскурсию.

— Думаешь, я расстроюсь, я буду только рад, — сказал Даня.

Тут подошел Джон, который отходил на минуту. И их перепалку прервало появление Сергея. Он подъехал на красной спортивной Мазерати. Машина выглядела великолепно.

— У этой девочки восемьсот лошадиных сил и двигатель с впрыском закиси азота, — улыбнулся он, выходя из машины и поглаживая ее капот. Сергея обступили ребята. Его заметил находившийся в некотором отдалении Черный Дьявол. Он поставил на землю блондинку, сказав:

— Поскучай чуть-чуть, крошка, — и подошел к Сергею.

— Ты приехал сюда, русский придурок, чтобы мой Порше порвал твою Мазерати как сопливую старшеклассницу, — расхохотался он.

Окружающие тихо перешептывались. Высокий, накаченный негр рядом с невысоким Сергеем казался почти великаном.

«Черный дьявол может его тоже убить одним ударом кулака», — подумала Соня.

— Еще неизвестно, кто кого порвет, — с деланным равнодушием ответил сын олигарха.

— Все кроме тебя об этом знают, — засмеялся Черный Дьявол. — Ты можешь угрохать все деньги на эту тачку, но ты плохо чувствуешь машину, ты лузер. Не хочу дожидаться своей очереди, сделаю тебя в первом же заезде. Ребята, вы хотите посмотреть?

Окружающие одобрительно загудели.

— Давайте начнем, — сказал Черный Дьявол, который, видимо, пользовался здесь большим авторитетом.

Соня, Данила и Джон подошли посмотреть на эту сцену.

— Они с Сергеем поссорились в прошлом году, все началось с какой-то ерунды, и постепенно они стали смертельными врагами, — пояснил Джон.

Шоссе было широким, хотя и проходило по пустынной местности. Специальной краской его разделили на две полосы и прочертили линию старта и финиша. Вся толпа собралась вокруг дистанции, слева, справа и около старта.

— Сейчас скажут: «на старт», и тогда им надо будет ехать. Тут счет идет на доли секунды, — объяснил Джон.

Машины подъехали ровно к нарисованной стартовой черте. Слева и справа стояли сексуально одетые девушки с флажками. Вдоль отрезка дороги в четыреста два метра, где должно было проходить соревнование, собралось много зрителей. Соне передалось общее волнение собравшихся, ее била нервная дрожь и хотелось скорее увидеть состязание. «Наверно, нечто подобное испытывали римляне в Колизее во время боев гладиаторов, какое-то кровожадное азартное чувство», — подумала Соня.

Девушки в суперкоротких юбках и топиках прошли перед машинами с зелеными флажками и поменялись местами. Смуглый парень в длинной футболке произнес по-испански: «На старт, внимание, марш!», махнул рукой, и машины понеслись с огромной скоростью.

Вдруг Соня увидела пламя, Мазерати взорвалась где-то на середине дистанции, а автомобиль Черного Дьявола перевернулся и отлетел на большое расстояние. Все произошло за считанные доли секунды, послышались крики, визг девчонок, началась паника. Но некоторые ребята не растерялись, они бросились с огнетушителями к машине Сергея. Его вынули из автомобиля. Он громко стонал, но был жив. Лицо почернело, Сергей выглядел страшно.

— Я вызываю скорую! А потом сюда приедет полиция! — крикнул один высокий парень в очках. — Расходитесь все!

— О, Джек! — закричала Королева и бросилась к Черному Дьяволу, которого вынули из перевернутой машины. Его лицо было в крови.

— Что случилось? — спросила Соня Джона, нервно сжимая руку Данилы, будто последний пытался убежать. Она была не в силах оторвать взгляд от обломков автомобиля Сергея.

— Взрыв двигателя, Сергей что-то не рассчитал с закисью азота или плохо установили систему впрыска. Это очень огнеопасная смесь. Такие несчастные случаи бывают редко, ему не повезло. Сейчас приедет полиция, мы должны скорее уезжать, побежали, — сказал Джон.

— А Сергей не умрет? — спросила Соня сдавленным голосом.

— Не знаю, — ответил Джон. — Зависит от того, как быстро приедет скорая. У него очень сильные ожоги, в том числе, на лице.

Англичанин, Соня и Данила сели в машину и поехали на большой скорости. Все были подавлены произошедшим. Соня недоумевала, почему Джон оставил друга в таком состоянии, но вопросов задавать не стала. С одной стороны, непонятно чем англичанин мог ему помочь, ведь с Сергеем и так остались ребята, а с другой стороны София решила, что ей срочно нужно попасть на Летучий Голландец.

— Итак, мы едем в аэропорт Лас-Кристианас? — спросил Джон.

Соня сидела, нахмурившись, какая-то мысль мучила ее.

— Послушай, Джон, нам нужно поехать на пляж. Там стоит яхта, на которой мы приплыли, и к одному человеку, оставшемуся на ней, у меня есть дело. Мне непременно надо выяснить один вопрос, и потом мы поедем в аэропорт. Нам надо обязательно успеть на корабль до заката.

— Хорошо, — сказал Джон, не задавая лишних вопросов.

— Я сейчас не могу об этом рассказывать, может быть, потом.

«Меня мучает этот вопрос, почему Элай ушел, не простившись со мной? Наши отношения были очень важны для меня, — думала Соня. — Ведь я и мои чувства это не игрушки. Я думала, что смогу уехать домой и все забыть, но теперь поняла, что это не так. Всю оставшуюся жизнь мне не будет покоя, если я не посмотрю еще раз ему в глаза и не спрошу, что наша любовь на самом деле значила для него».

Они быстро ехали. Разговаривать после произошедшей трагедии не было никакого желания. Только Данила сказал:

— Я видел, как Королева побежала к Черному Дьяволу и крикнула: «Джек». Значит, она любит его?

— Не знаю, правда это или нет, — сказал Джон. — Но Рикардо, мой большой друг, который встречался с Королевой, рассказывал мне, что ее тайна на самом деле очень проста. Она из династии гадалок, ее мать и бабушка и прабабушка занимались колдовством и много зарабатывали этим. А она сама полюбила одного парня и уже собиралась за него замуж, но он бросил ее у алтаря. И от горя она стала встречаться с разными мужчинами, к тому же она действительно владеет черной магией. Но ей она не помогла в любви. Скорее всего, ее женихом и был Черный Дьявол.

На большой скорости они быстро доехали до Лас Кристианаса и оказались на набережной. В той бухте, куда пристал Летучий Голландец, никого не было, отдыхающие уже ушли с пляжа. Только одна пожилая женщина сидела на лежаке под зонтиком, положив рядом костыли.

— Молодые люди, будьте так добры, помогите мне дойти до автобусной остановки, — попросила она.

— Сколько времени до заката? — спросила Соня.

— Остановка рядом, мы успеем, где-то полчаса, — ответил Джон.

Они взяли женщину под руки и пошли.

— Как хорошо! Я так счастлива! — сказала старуха, оглядываясь на океан, где спокойные волны бились о прибрежные камни, и завораживал бескрайний простор, который вдалеке сливался с небом.

— Вы, наверно, добились того, о чем вы мечтали? — спросила Соня. Женщина не поняла, и Соня попросила Джона перевести.

— Я всегда была очень бедна, и моя дочь инвалид с детства, в моей жизни было много горя. Но счастье, как ветер, иногда обдувает всех. Я довольна уже тем, что живу, и что-то хорошее все равно было. Вы все молодые стремитесь к успеху, а мне уже поздно думать об этом, жизнь прожита. Я ничего не добилась, абсолютно ничего. Вам кажется, что богатым и счастливым светит другое солнце, и они любуются другим морем. Но это не так. Любое счастье несет в себе грусть, и к любому несчастью привыкаешь и перестаешь чувствовать его остроту. Да, моя дочь не такая как все. Но почему все должны быть одинаковыми? Я люблю ее такой, какая она есть. Милая добрая девочка. Я люблю мир таким, какой он есть, больной и несчастный мир. И от этого мне хорошо на душе, это сложно объяснить. Если вы будете все время стремиться куда-то и завидовать тем, кто больше успел, вы никогда не будете счастливы, — ответила старуха по-испански, и Джон перевел Соне, что она сказала.

Они оставили женщину на автобусной остановке и вернулись к морю. Соня чуть не плакала:

— Мне так жаль ее, — сказала она.

— Нельзя расстраиваться из-за всех несчастных людей, — ответил Джон.

— Почему нельзя? — спросила Соня, но англичанин не успел ответить.

— Соня, я увидел пристань, ура! — крикнул Данила. Они действительно вдруг заметили молочно-белый туман недалеко от бухты.

— Джон, пожалуйста, подожди нас здесь, мы вернемся через пять минут, — сказала она англичанину. Он кивнул. И Соня с Данилой поднялись по трапу на корабль.

Они увидели Элая, который стоял на палубе, будто ждал их.

— Ну почему ты не простился со мной? Скажи мне правду! — крикнула София. В ее голосе слышалось отчаяние.

— Я хотел, чтобы ты ушла в свою жизнь, я думал, что так тебе будет легче забыть обо мне. Мне тоже было больно, но я решил, так будет лучше для тебя, — тихо, но твердо ответил Элай.

— Почему ты опять решаешь за меня? — рассердилась Соня. — Я никуда не пойду, я хочу навсегда остаться здесь, — сказала она неожиданно сама для себя. — Это моя судьба остаться на. Летучем Голландце, ведь неслучайно мы встретили капитана. Данила, беги! Поедешь с Джоном в аэропорт.

— Уже после Амстердама я понял, что, скорее всего, вы с Данилой попали под проклятье. Но я молился, чтобы Всевышний позволил вам вернуться в нормальную жизнь, и мне казалось, что моя молитва была услышана, — грустно добавил Элай. — Соня, неужели ты хочешь стать призраком, живым мертвецом?

— Уходите срочно, зачем вы вернулись? Вы не для этого родились на свет, чтобы странствовать с нами! — крикнул капитан.

— Сонька, пойдем! — попросил Даня. — Подумай о родителях.

— Сонечка, умоляю тебя, будь благоразумна, — попросил Элай, встав на одно колено, — ради других людей мы иногда должны жертвовать даже любовью, как это страшно не звучит.

Соня остановилась в нерешительности.

— Ладно, Даня, пошли, — сказала она, наконец, сквозь слезы. Золотой диск солнца медленно погружался в океанские волны. И вдруг корабль поплыл. Они не успели его покинуть.

— Проклятье! — закричал капитан. Но его крик потонул в шуме усиливающегося ветра.

Глава 14

Арктические льды и тайные планы Элая

Началась еще одна неделя тоски, безысходности, ливней и штормов. Соню никто не упрекал, все видели, что она очень расстроена. София ходила мрачнее тучи, ее мучило чувство вины, за то, что по ее инициативе они вернулись на корабль, когда спасение было уже так близко. Даже после романтической встречи с Элаем ей не стало легче на душе.

Через пару дней Соня и Данила сидели в каюте капитана. Соня тайком от всех выпила слишком много рома из его бочки, стоявшей в углу под столом, и чувствовала себя отвратительно, находилась в состоянии полной апатии и полудремы. Однако, вскоре она почти протрезвела оттого, что стало очень холодно, буквально зуб на зуб не попадал.

— Данила, что происходит? Почему такой мороз? — спросила Соня.

— Ничего страшного, мы в арктических льдах. Видишь, я взял у боцмана тулуп. Зато шторм не такой сильный, — бодро ответил Данила.

Тут в каюту зашел Дирк:

— А вы не хотите посмотреть на северное сияние?

Они вышли. На палубе собралась почти вся команда, у многих были теплые тулупы. Соня увидела три зеленые полосы с оттенками розового по краям на фоне абсолютно черного ночного неба. Их можно было наблюдать около двух минут. Затем появились яркие всполохи в форме короны, а потом зрелище мгновенно исчезло. Соня невольно ахнула. Она посмотрела вокруг. Было темно. Только несколько факелов, около бортов корабля, освящали бескрайний завораживающий безмолвный снежный простор. Соне показалось, что море исчезло, и они стоят посреди ледяной пустыни. Равнодушное беспощадное и в то же время трогательное нежное снежное безмолвие. Миллиарды снежинок неповторимой формы, неповторимые причудливые глыбы льда и сугробы, неповторимое мгновение вечной жизненной сказки.

Капитан заботливо накинул ей на плечи тулуп:

— Удивительный страшный север, — сказал он. — Вон те белые глыбы льда это айсберги, они очень опасны для корабля, могут пробить дно, неизвестно какую форму они имеют под водой. А подтаявшие айсберги могут опрокинуться и раздавить парусник. И все-таки видите, как здесь красиво, только после того, как корабль был проклят, мы иногда попадаем в эти места. Розы и шипы, смех и слезы, красота и боль, — добавил он, дрожа от холода.

— Да, на земле так много горя и, тем не менее, жизнь хороша, — сказала Соня.

— Оригинальная мысль, — с иронией заметил неожиданно подошедший Дирк.

— Да, Данила, Соня, смотрите, — моментально перебил его капитан, — не замершей воды здесь немного, в основном льды. Это очень рискованно для нас, хотя шторма как такового сейчас и нет.

Несмотря на страшный холод, картина завораживала. Соня неожиданно почувствовала, что все эти люди стали ей по-родственному близки и почему-то представила себе, что она одна в шторм в арктических льдах и снегах. И подумала, что лучше все-таки быть на Летучем Голландце. На этом судне она, как это ни парадоксально звучит, в безопасности и окружена неплохими людьми.

Но тут неожиданно началась метель. Ветер свистел в ушах, холодный снег попадал на лицо и вызывал неприятное ощущение, Соне казалось, что ее щеки покрываются корочкой льда.

— Идите в каюту, — сказал капитан. — Здесь можно подхватить такую болезнь, от которой боли в груди и мучает кашель.

— Это называется пневмония, — пояснила Соня. — Нужно будет принимать антибиотики, но в море их действительно не достать.

Вдруг корабль неожиданно сильно тряхнуло, и он остановился.

— Проклятие! Мы почти застряли во льдах! — крикнул капитан. — При следующем порыве ветра айсберг может сделать пробоину в дне! Соня, Данила, идите же, наконец, в каюту!

Брат и сестра ушли. Они сели на ввинченную в пол кровать.

— По крайней мере, корабль не сильно качает! Шторм вроде бы снова утих! — сказала Соня. — Есть время спокойно поспать.

Она легла, укрывшись старым покрывалом. Ей снилось, что она очень быстро едет на джипе, проезжает указатель Рублево-Успенское шоссе и заходит в дом, почему-то очень напоминающий особняк Джона. Только в каждой комнате лежит по окровавленному трупу. Соня мечется из комнаты в комнату и, наконец, в коридоре встречает очень привлекательного молодого мужчину, похожего на Дениса, только в черном парадном костюме, ослепительно белой рубашке, галстуке и сверкающих черных ботинках. Он бросает Соне огромный роскошный букет роз.

— Дорогая, займемся любовью, — говорит он и обнимает Соню.

— Но что это за тела в каждой комнате? — испуганно спрашивает она.

— Не волнуйся, детка, это трупы конкурентов, они меня возбуждают, — хрипло отвечает молодой человек, похожий на Дениса.

— Нет, я не буду с тобой заниматься любовью, и не трогай меня! — кричит Соня. Но мужчина начинает трясти ее за плечи.

Тут Соня открыла глаза и увидела, что Данила пытается ее разбудить.

— Что за бред ты несешь? — спросил он.

— Так, гадость какая-то приснилась, — ответила она и села на кровати.

— Послушай, мы находимся совсем недалеко от острова! — воодушевленно начал Данила. — Посмотри в окно. Там белый медведь.

— Ну и что? Зачем было меня будить? Мог бы наслаждаться этим зрелищем без меня! — устало сказала Соня.

Она подошла к иллюминатору. Наступило утро, было уже светло. Куда хватало глаз, простиралась снежная равнина. Вдалеке бежал огромный белый зверь.

— Звери счастливы, у них нет психологических проблем, и только простые потребности, — сказал Данила.

— Это ты где-то прочитал? — слегка улыбнулась Соня. — Зато они не знают и счастья, у них только животные радости, как, впрочем, и у некоторых примитивно устроенных людей. Не буди меня больше, даже если увидишь снежного человека.

Соня очень ослабела и действительно снова быстро уснула. Айсберг так и не протаранил Летучий Голландец, парусник простоял двенадцать часов в Арктических льдах, где весь экипаж очень страдал от страшного холода. Затем корабль незаметно для его обитателей переместился в Индийский океан.

Капитану становилось все хуже на душе.

И однажды, когда он был готов вновь послать проклятие небесам, Филиппу вспомнилось видение, бывшее много лет назад. Он почему-то точно знал, что это был не сон.

Людвиг Ван Стратен решительно встал из-за стола.

Высокий, плотный, широкоплечий, с широким, чуть-чуть скуластым лицом, типичный голландец, аккуратный, собранный, сдержанный в движениях и словах. Он был одет в дорожные штаны, потертые ботфорты и в видавшую виды куртку.

— Хорошо, мама. Ну, мне пора, — сказал он.

— Оставайся с Богом.

Его мать, полная волевая женщина, одетая в широкое платье, сидела напротив и смотрела на него полными слез глазами.

— Подумай еще, сынок, — страдальческим голосом произнесла она и смахнула с глаз прядь светлых волос. — Ты же знаешь, у дяди Дейка хорошее место на верфи. Он обещал взять тебя учеником плотника. Сейчас на заказы у него отбоя нет. Ты будешь зарабатывать хорошие деньги и станешь уважаемым человеком. Зачем тебе нужно уходить в плаванье? На тесном, вонючем корабле ты будешь все время на волосок от гибели.

Ее лицо, хранящее следы былой красоты, исказилось гримасой боли.

— Я все отдала тебе. Когда твой отец не вернулся из плаванья, я не вышла больше замуж, потому что ты был трудным ребенком. Ты часто плакал, у тебя были приступы беспричинного страха. Я боялась, что новый отчим возненавидит тебя. Мой брат и родители, пока были живы, помогали мне. Было трудно. Я растила тебя, старалась, чтобы ты не имел ни в чем недостатка.

— Нет, — сказал Людвиг. На его молодом красивом лице появилось упрямое выражение. — Я люблю тебя, мама, но я с детства мечтал стать моряком. Я не вижу себя другим. Вдруг я буду всю жизнь несчастен. Только море мой огонь.

— Сынок, ведь кроме мореплаванья есть еще много разных ремесел.

— Я уже выбрал свой путь.

Он поднял мешок с вещами и взвалил на плечи.

— Благослови меня, мама.

— Ты упрям, как твой отец. Он также не захотел послушаться меня и ушел, я предчувствовала, что это закончиться несчастьем, а ты уже был у меня под сердцем. Мой милый Филипп ушел и не вернулся.

— Я вернусь, мама, — сказал Людвиг.

— В добрый путь. Будь, по-твоему, сынок, — произнесла мать, опустив глаза.

Она подошла к нему и благословила. Погладила по голове и отвернулась. Воспользовавшись этим, Людвиг торопливо смахнул слезу, быстро развернулся и открыл дверь. Когда он дошел до калитки, дверь опять заскрипела.

Если бы он не был единственным ребенком, не рос без отца и не был так привязан к матери, которая защищала его, когда Людвига терзали внезапные приступы страха, он бы, наверное, не обернулся. Но он повернулся к калитке прежде, чем уйти. Мать стояла на пороге. Она ничего не говорила. Но в ее глазах была такая страшная тоска.

Как ни был Людвиг тверд и упрям, но его сердце, привязанное к матери, не выдержало. Он швырнул свой мешок на землю, подошел к маме, поцеловал ее и сказал: «Пойду, скажу Карлу, что я отказываюсь от места матроса, пусть он бежит и просит капитана взять его вместо меня. То-то Карл будет рад». Мать крепко-крепко прижала его к груди, как драгоценность, которую могла вот-вот потерять, погладила по голове и сквозь слезы сказала: «Беги сынок».

На следующий день Людвиг пошел к своему дяде на верфь, попросил его взять к себе учеником плотника и проработал там всю жизнь. До самой смерти Людвиг строил корабли.

А почти через полвека после этого произошло знаменательное событие. Чистое, ухоженное протестантское кладбище на окраине самого крупного портового города Голландии. Летний день клонился к закату. Там завершались похороны уважаемого гражданина города, господина Людвига Ван Стратена, прожившего долгую жизнь. Он умер шестидесяти пяти лет, и на его похоронах собралось очень много народу.

Капитан погрузился в воспоминания, ему казалось, что он смотрит на происходившее глазами собравшихся. Там были родственники, знакомые, соседи, родня жены и невестки и даже представители Ост-Индской компании, и бургомистр города. Это неудивительно, ведь господин Людвиг Ван Стратен всю жизнь проработал на корабельной верфи, принадлежащей Ост-Индской компании, причем более тридцати лет был ее управляющим. Он прекрасно знал свое дело, имел незаурядный организаторский талант и был человеком волевым, с твердым характером. Во многом благодаря его усилиям, умению подобрать нужных людей, спланировать ход работ, дела на верфи шли очень даже хорошо. Компания щедро платила ему жалование. К тому же Людвиг был крупным домовладельцем. Он владел многими домами в городе, которые сдавал внаем, и содержал несколько трактиров. Конечно, Ван Стратен не сам занимался этим делом, у него были управляющие. Покойный успел нажить немаленькое состояние.

Но вот теперь жизнь его закончилась. Пастор уже совершил все необходимые обряды. Вся семья Людвига была набожной и немало жертвовала на церковь. И вот, наконец, все речи были сказаны и в свежевырытую могилу собрались опустить дубовый гроб. Вдова господина Ван Стратена, престарелая, полноватая Беатриса, держалась с достоинством, не рыдала, не заламывала руки, а только утирала белоснежным платком непритворные, текущие ручьем слезы. Она готовилась бросить первый ком земли. Все стояли чинно и хранили почтительное молчание.

На похоронах присутствовал также уважаемый брат жены покойного господин Франс, невестка усопшего Марта, но не было единственного сына Людвига, Вильяма. Последний уехал со своими детьми в далекую Россию служить русскому царю, строить для него корабли. Разумеется, его консервативный отец был категорически против этого шага — ехать в какую-то полудикую страну, где другая вера. Но Вильям, молодой инженер, переполненный идеями о новшествах кораблестроения, решил, что только в Перербурге, где заново строится флот огромной империи, он может полностью применить и раскрыть свои таланты. Надо сказать, что сын Людвига преуспел, его оценили, к нему благоволил сам царь, и к тому времени он уже был не Ван Стратен, а граф Стратен. А жена Вильяма просто приехала навестить своих родственников в Голландии и неожиданно попала на похороны свекра.

В тот момент, когда бренное тело Людвига Ван Стратена должно было скрыться в последнем пристанище под слоем земли, в толпе внезапно возникло какое-то движение. Благопристойная тишина нарушилась, послышались недовольные возгласы. Расталкивая всех, неожиданно к могиле приблизился неизвестный мужчина. Он был высокого роста, плотный, широкоплечий. Незнакомец был одет в коричневые ботфорты с отворотом ниже колен, такого же цвета панталоны, у него была белоснежная рубашка, серый камзол и шляпа с загнутыми полями. На поясе висел пистолет в кожаной кобуре и кортик в ножнах. Неизвестный растолкал всех и встал на краю могилы, развернув широкие плечи и глядя прямо перед собой. У него было мужественное лицо, испещренное ранними морщинами, с правильными чертами, упрямый, резко очерченный подбородок. Кожа загорелая и обветренная, как у человека все время находящегося на свежем воздухе. Он посмотрел вокруг себя невидящим взглядом, уставился на гроб. Но вдруг глаза его загорелись, пронзительно, как два луча стали шарить вокруг.

— Это хоронят господина Людвига Ван Стратена? — спросил он громко и хрипло.

Брат Беатрисы хотел одернуть незнакомца, но вдова его опередила.

— Да, господин, — ответила она неожиданно мягко.

Незнакомец тяжело вздохнул, ссутулился, поднял руки к глазам и неожиданно всхлипнул, как женщина, что не вязалось с его мужественной внешностью. На минуту он закрыл лицо руками. От удивления никто еще не успел нарушить молчания. Потом этот загадочный человек оторвал руки от лица, и неожиданно громко произнес приказным тоном:

— Поднимите гроб и откройте. Я хочу последний раз посмотреть на своего Людвига, — в конце фразы его голос сорвался.

Неожиданное появление и странные слова незнакомца вызвали всеобщее удивление и возмущение.

— Кто вы такой? Что вы себе позволяете? — громко выкрикнул шурин покойного.

— Может быть, стоит вызвать полицию? — размышлял вслух бургомистр, разглядывая в лорнет нарушителя спокойствия.

Но тут в свою очередь удивила всех госпожа Ван Стратен, жена покойного. Беатриса, стоявшая как раз напротив, пристально посмотрела на неизвестного господина, подняла руку и сказала:

— Подождите.

Потом обратилась к могильщикам, которые стояли тут же и ждали момента, когда надо будет насыпать землю:

— Поднимите гроб.

Работникам кладбища не терпелось закончить погребение, получить плату и как следует выпить. Они надеялись на щедрое вознаграждение. Могильщики не двинулись с места и продолжали стоять с каменными лицами. Таких странных команд они не выполняли еще никогда. Не было еще случая, чтобы опущенный гроб снова пришлось подымать. Тогда уважаемая Беатриса Ван Стратен опять всех удивила. Она достала из сумочки свой вышитый кошелек, открыла его, отсчитала пятнадцать талеров и протянула старшему могильщику. Тот быстро схватил деньги, сунул в карман и дал знак своим товарищам. Один из них опустился в могилу и начал заводить веревки под гроб.

— Беатриса, зачем? — спросил ее брат в недоумении, по толпе пронесся приглушенный ропот.

— Подожди, — невозмутимо ответила вдова покойного. — Пусть господин простится.

Это было неслыханно, беспрецедентно и должно было войти в анналы истории. Однако, ни бургомистр, ни другие уважаемые люди почему-то ничего не возразили на странное желание незнакомца и потворство со стороны Беатрисы. Дело в том, что госпожа Ван Стратен, внешне покорная и кроткая рядом со своим деспотичным прижимистым супругом, на самом деле была очень сильной, волевой женщиной. Ее все уважали. Это она заставляла своего скуповатого Людвига жертвовать крупные суммы на благотворительность, на нужды города и на церковь. Бургомистр и городское начальство надеялись, что и после смерти мужа Беатрисы из ее немаленького наследства приличные суммы потекут в том же направлении. Пока могильщики возились с гробом, незнакомец, который так и стоял на краю могилы, пристально посмотрел на госпожу Ван Стратен и спросил:

— Вы его жена?

— Да, господин, — ответила она.

— Молитесь, молитесь за бедного Людвига. Пусть ему хоть там будет хорошо, — продолжал ее странный собеседник опять срывающимся голосом. — А у него были сыновья?

— У нас только один сын Вильям.

— А где он? — господин, говоривший с Мартой, стал шарить вокруг глазами, в которых загорелась непонятная надежда.

— Его здесь нет. Он уехал в Россию служить русскому царю.

— Я найду его, — с отчаянием в голосе крикнул гость, — обязательно найду. Где он живет в России?

— В Петербурге, — ответила опять госпожа Беатриса. — Здесь его жена.

— Я жена Вильяма, — сказала Марта, красивая сорокатрехлетняя женщина с капризным лицом.

— А вы кто? — спросила Марта.

Незнакомец не стал отвечать. Он вперился глазами в Марту.

Почему-то этот странный диалог никто не смел прерывать. Конечно, за спиной шушукались, ворчали, но никто не мешал, все только с любопытством разглядывали эту необычную сцену. Вместо ответа неизвестный господин спросил:

— А Вильям, какой он человек?

Марта ответила с неожиданной прямотой:

— Он умный, заботливый, талантливый, очень преуспел на службе. Только мой муж упрямый, как баран, хочет жить в России, строить корабли, а там так трудно. Правда, мы живем небедно, сам русский царь к нам заходит.

— Русские, они жестокие? — спросил ее собеседник.

— Сложно сказать, среди них есть и добрые люди, но все они какие-то неаккуратные, беспорядочные, неустроенные, — задумчиво ответила Марта.

Гроб начали поднимать. Незнакомец опять закрыл лицо руками и пробормотал как бы про себя:

— Я столько ждал и надеялся на встречу, но сумел увидеть только его гроб. Мне нужно найти Вильяма, мне нужно найти его.

Затем гроб подняли и поставили на краю могилы. Странный гость подошел быстрыми размашистыми шагами, поцеловал гроб, снова всхлипнул и произнес:

— Людвиг, Людвиг, мой милый.

Потом вскочил и выкрикнул как команду:

— Не надо, не надо ничего. Я все равно уже не успеваю, — повернулся и быстро зашагал прочь. Все расступились.

— Беатриса, — нарушил молчание ее брат. — Что это такое? Что это за человек? Ты его знаешь? Зачем ты разрешила так глумиться над прахом твоего мужа?

Между тем госпожа Беатриса смотрела вслед незнакомцу.

— У моего мужа почти никого не было. Это же кто-то из родственников. Ты заметил, как он похож на Людвига, — ответила она задумчиво.

— Да, действительно, — сказал Франс, — но даже если это и так, он все равно должен был прийти к началу похорон и не вести себя так дико.

— Опускайте гроб, — скомандовал он.

Когда нарушивший благочинное течение обряда незнакомец так поспешно удалился, госпожа Ван Стратен крикнула своим внучатым племянникам, двум девятилетним мальчикам, для которых похороны были интересным развлечением:

— Догоните его. Пригласите на поминки. Мальчики побежали вслед быстро удаляющейся фигуре.

Дальнейшее капитан видел как бы на расстоянии. Потом, когда уже все возвращались с кладбища, Беатриса, которая шла, тихо опираясь на руку брата, сказала, вытирая слезы:

— Я поняла, кого он мне напоминал, этот странный человек. У моей свекрови висел портрет отца Людвига. Ты же знаешь, он был капитаном. И уплыл на корабле в Индию в то время, как мой муж должен был родиться, отец моего супруга исчез вместе с кораблем. А когда свекровь умерла, Людвиг не захотел брать этот портрет к себе домой. Мой муж никогда не видел отца живым, его мать всегда плакала, когда смотрела на этот портрет. Людвиг отдал картину дяде Альфреду, но тот ведь был пьяница, как ты знаешь. И сразу смекнул, что портрет можно продать за неплохие деньги, ведь его писал сам господин Рембрандт. Причем, говорят, что живописец не взял даже платы. Художнику показалось интересным лицо и глаза Филиппа Ван Стратена. Так вот, Альфред и продал творение Рембрандта, наверно, втридорога, очень неразумно было отдавать портрет дяде.

— Да, сейчас картины господина Рембрандта продаются за очень хорошие деньги, — заметил Франс.

— Да, — сказала вдова. — Этот странный незнакомец выглядел точно как на портрете, только лет на двадцать старше. То же лицо, те же глаза. Что же это такое?

А в это время вернулись племянники.

— Ну что? — спросила она у них.

— Неизвестный господин шел очень быстро, нам было его не догнать, — ответил маленький Адам. — Потом он прибежал на пристань и исчез в тумане.

— Вы что? — строго сказал им дедушка. — Какой сейчас туман?

— Ну, там было такое облако, как туман. Мы побоялись идти туда. Там слышались какие-то голоса.

Филипп устало протер глаза. Иногда он видел будто наяву сцены из прошлого и не только те, в которых участвовал сам. И, обретая загадочную проницательность, капитан понимал своих потомков, людей другого времени, их жизнь. «Что это? Озарение свыше? Господь услышал мою молитву, в которой я просил увидеть своих потомков? Или дьявол показал их мне, чтобы еще больше расстроить? Или это какая-то загадка моей души? Не знаю. Ведь я давно перестал быть таким как все. И в сознании обычного человека не меньше тайн, чем на далеких неизведанных звездах и планетах. Люди нередко сами удивляются своим поступкам, мыслям и мечтам. Зачем? Почему? Откуда у меня такие странные мысли? Как это получилась? Мы смотрим на то, что совершили, как маленький ребенок глядит на сломанную им дорогую игрушку или прекрасный замок, построенный изо льда, и не верит, что это он, именно он это сделал. То, что, казалось бы, должно радовать нередко огорчает и наоборот. А что говорить обо мне? По-моему, я давно перестал быть человеком. Я, скорее, дьявол, дух или призрак. Наши души живут по странным необъяснимым законам, также как и весь этот мир.

Почему на нашей земле столько страданий, унижений и зла? Они выпадают на долю каждого человека без исключения. И мало кому удается пройти через все это и не сломаться. А если кто-то и смог это сделать, он все равно часто озлобляется, память не дает ему покоя, и он начинает ломать судьбы других людей. Господи, почему ты не уничтожишь зло, если Ты есть? Хотя это зло в нас, оно в каждом из нас. Мы не хотим расстаться с этим разрушительным началом, оно нам нравится, чем-то неодолимо влечет к себе, как красота порочной женщины. Да и что есть зло? Оно ничто. Противоположность добра. У него нет сущности. Оно прячется под разными яркими и бледными строгими и улыбчивыми масками. Сколько таких мрачных мыслей я передумал во время этих бесконечных штормов. Как бы я хотел снова вернуться к моей милой Эльзе! Я бы дорожил каждым часом, проведенным с ней, и наша жизнь стала бы раем.» Думая об этом, капитан погрузился в крепкий сон без сновидений. Все-таки от этих воспоминаний ему стало лучше и отчаяние временно отступило.

А в это время Соня сидела с Элаем в каюте для пассажиров. София чувствовала себя плохо, она была очень подавлена.

— Это опять было какое-то чудо, корабль застрял во льдах, но ни одна льдина не протаранила дно, — сказал ее возлюбленный.

— Да, я давно заметила, что наша жизнь полна чудес, — грустно улыбнулась София.

— Соня, ты зря так расстраиваешься из-за своих ошибок и казнишь себя. Честно говоря, меня очень злит твое постоянное плохое настроение, но я стараюсь не подавать виду, хотя это и непросто. Я злюсь и на себя тоже, потому что не знаю, как тебе помочь. Я в детстве жил в католическом монастыре, но тогда в нашей стране был очень распространен кальвинизм. Кальвин учил, что жизнь человека предопределена от Бога, свободной воли нет. Мне кажется, это не совсем так. Но все-таки наши ошибки и заблуждения во многом определяются средой, обстоятельствами. Мы думаем, что все решаем сами, а на самом деле наши мысли, желания, чувства и поступки во многом следствие совокупности внешних влияний.

— Да, мы все загружены в матрицу, — добавила Соня.

— Куда, куда загружены?

— Неважно, фильм есть такой.

— Да, фильмы это здорово, кинематограф настоящее чудо, на одной из остановок лет тридцать назад мне посчастливилось попасть в кино.

— Не знаю, меня уже ничего не радует, ни на корабле, ни в моем прошлом.

— А как же наша любовь?

— Любовь это все-таки не вся жизнь, а больше у меня ничего нет, — грустно сказала Соня.

— Так что же тебе нужно? — спросил Элай.

— В том то и проблема, что я не знаю, от этого тревога и тоска, — ответила София. — Моя психотерапевт говорила, что это называется поиском себя, у всех людей в юности наступает такой этап, который надо пройти. Но мне кажется, такая тоска преследует всех людей, не зря же говорят о сплине, о вселенской грусти. Думаю, во многом от этой неясной, жестокой, терзающей душу печали люди начинают пить и принимать наркотики.

— Да, в жизни очень много грусти, горя и тоски, бесконечно много, — ответил Элай и, взрослея, человек понимает это. — Я не знаю, что с этим делать, скорее всего, нужно как-то попытаться сделать свою жизнь радостной, не с помощью исключительно алкоголя, конечно, но на нашем корабле это невозможно. Думаю, если бы проклятие было снято, я бы что-нибудь придумал.

— Что?

— Может быть, исполнял бы песни, писал музыку, только это у меня хорошо получается, кроме лазанья по мачтам. Но парусники больше не строят.

— Ну, если бы ты стал известным и богатым певцом и композитором, это избавило бы тебя от тоски.

— Я не уверен в этом. Разве обеспеченные люди свободны от печали? В богачах, которые приходили к нам в монастырь, я никогда не замечал жизнерадостного веселья. По-моему вселенская грусть даже давит на них сильнее, чем на всех остальных, — грустно улыбнулся Элай.

— Да, некоторых это тоска просто сводит с ума. Моя психотерапевт говорила, что у меня пограничное состояние психики. Не пугайся, но это значит, что я иногда нахожусь на грани безумия.

— А разве мы все не совершаем иногда безрассудные, непонятные нам самим поступки? — спросил Элай. — В этом мире сохранить рассудок очень трудно. Люди одурманивают себя алкоголем, наркотиками, случайными связями, чтобы забыть про ужас, боль, несправедливость, жестокость этого извращенного, сводящего с ума кошмара, который мы называем жизнью.

— Извращенного кошмара? А ведь кто-то недавно говорил, что жизнь прекрасна, — сказала Соня, проведя рукой по лицу Элая, будто она хотела смахнуть с него что-то.

— Ну да, с другой стороны, она прекрасна, ведь кроме ночи есть еще и день, кроме арктических льдов есть Канарские острова, кроме штормов на море бывает штиль.

— Ну да, все это понимают, я сама не так давно говорила, что на земле так много горя и, тем не менее, жизнь так хороша. Но в минуты тоски и мрачного настроения меня это не утешает. И все-таки с тобой я почему-то стала спокойнее, ты мне очень помогаешь, — сказала София. — Я устала и хочу спать.

— Я люблю тебя, — прошептал Элай, и Соня уснула у него на плече. Плавание продолжилось еще несколько дней без особых приключений.

И вот настал момент, когда все с облегчением почувствовали, что корабль, наконец, остановился.

«Слушай, Даня, неужели мы, наконец, остановились? Неужели это воскресенье, я даже не верю».

«Да, Соня, я вел отсчет».

«Ты как хочешь, но я никуда не пойду. И ты никуда не пойдешь. Сейчас мы наедимся и ляжем спать».

«А дальше?»

«Там видно будет. Не хочу думать ни о чем».

«Давай спросим, что это за порт».

«Какая разница, злой рок играет с нами. Как плохо все закончилось в Амстердаме и на Канарах! Так же закончится везде».

«И что же делать?»

«Сначала надо выспаться. Эй, что такое? Кто там? Что вам надо?»

В дверях показался здоровенный толстяк с огромной бородой и закрытой белым колпаком лысиной. Широкий нос, немножко покатый лоб, глубоко посаженные хитрые глазки, большой рот, полные румяные щеки. Это был корабельный кок, человек, влюбленный в свое дело, хитрый, вороватый, не отличавшейся большой храбростью.

Сам он был изысканным утонченнейшим гурманом, любил кормить людей, и всегда переживал, когда кто-то рядом с ним голодал.

«Госпожа, капитан разрешил загрузить в эту каюту дефицитные продукты, иначе все растащат. Я должен сварить русское блюдо — мясную солянку. Сюда занесут полуфабрикаты», — добродушно заявил кок.

Двое матросов, ругаясь и торопясь, стали заносить ящики и ставить их на полу каюты.

«Где вы успели все это достать?»

«Юная леди, я побывал во всех уголках земли, знаю, где что продается. А это же город Санкт-Петербург, здесь все можно купить и быстро».

«Соня, это же Петербург! — закричал Данила. — Давай скорее собираться!»

«Дань, мне плохо!».

«Что за глупости? Сейчас не время для капризов. Посмотри, какой шанс — мы в двух шагах от дома, Соня!», — он схватил ее за руку.

«Даня, я боюсь, что получится также как в Амстердаме, все уплывет из-под нашего носа. Да куда вы ставите свои поганые ящики, нам же надо мыться!»

«Помоги мне, я не знаю, что делать! Я боюсь, Даня, боюсь!»

«Не бойся, возьми себя в руки. Выйдем хоть на палубу, посмотрим».

«Нет, я не могу!» — крикнула Соня и быстро выскочила на палубу.

Ничего не было видно — сплошной молочно-белый туман. Небольшая пристань свежевыструганных досок, такая же, как та, с которой они ступили на этот проклятый корабль в Турции. Мимо них прошествовала группа матросов, одетых в современную одежду.

Они говорили между собой.

«Гильермо испугался, он боится русских».

«Ничего, я знаю здесь бордель, где отлично понимают по-английски, главное чтобы были деньги. Здесь очень дорогие проститутки», — заметил другой.

«Есть и дешевые, — хохотнул третий, — но туда лучше не соваться».

«Как-то не верится, что это Питер», — сказала Соня. К ней начала возвращаться надежда. Ее обуревали странные чувства, так молодой человек подходит к школе, которую закончил несколько лет назад. Он уже много знает о жизни и все до неузнаваемости изменилось в его душе, но сердце греют светлые и грустные воспоминания о детстве.

Тут к Соне подошел Дирк, он был в красивой рубашке в сине-красную полоску, в дорогих джинсах и роскошных полуботинках, в руке у него был новенький дипломат. Штурман уже успел вымыться и побриться, от него пахло дорогими духами.

«А я знаю, о чем вы думаете, Софи», — сказал он, подходя к ней.

«Правда? Вы умеете читать чужие мысли? Я не хочу с Вами разговаривать после того, что произошло в Амстердаме.»

«Я хотел бы извиниться за то, что там произошло, мы оба были в состоянии наркотического опьянения, вели себя неадекватно. Мне известно, что вы встречаетесь с Элаем, но скоро вы поймете, что это ошибка».

Соня отвернулась и пошла в другую сторону. Дирк догнал ее:

«А думаете, вы, что вот, наконец, попали в родной город и плевать вам на все проклятия, и никто вас не остановит».

«И вы решили нас остановить?»

Соня совсем не хотела отвлекаться на разговоры с ним. В глубине души она продолжала испытывать к нему влечение даже после того, что произошло. Но сейчас ей больше всего хотелось покинуть корабль и как можно скорее оказаться дома.

«Нет, я просто хочу, чтобы вы не питали иллюзий. Все это не шутки, вы уже поняли, что наш корабль особенный. Вы пытались уйти в Амстердаме. То же самое будет и здесь. Поверьте мне, лучше вам смириться со своей участью, как это не тяжело. У вас ничего не получится. Я вам предлагаю, лучше пойдемте со мной, сходим в дорогой ресторан, вы посмотрите мой офис. Я могу даже устроить свидание с родителями».

Глава 15

Дом, милый дом

«Вы, наверно, добрый волшебник, как я сразу не догадалась? А что значит встреча с родителями?»

«Ну, вы их увидите ненадолго».

Соне было странно и неприятно это слышать, она хотела вернуться к себе домой. Ее обуревали смешанные чувства. Ей было, конечно, очень больно расставаться с Элаем, но, с другой стороны, София не хотела отказываться от своей прежней жизни. Вот он, Петербург, совсем рядом. В этот момент туман рассеялся, они увидели контуры шпиля Петропавловской крепости, купол Исакиевского Собора и его двойник купол Троицкого Собора на Измайловском проспекте.

«Вот он, родной город! Почему Дирк говорит «повидаться»?»

«Спасибо, за то, что от чистого сердца предложили помощь, — холодно сказала София, — но мы справимся без вас».

«Поймите же вы, наконец, у вас опять ничего не получится, как в Амстердаме, это все не шутки, это проклятье!»

Соне было очень неприятно это слышать, ведь она уже начинала верить, что они уже сегодня вернутся в свой дом, в свою квартиру, в свою жизнь.

«Почему вы так уверены, что ничего нельзя изменить? Отчего вы не примете меры, чтобы вернуться к нормальной жизни? Ведь все говорят, что Филипп знает, как это сделать, спросите у него».

«А мне не хочется снимать проклятье, — сказал Дирк, — я втянулся в эту жизнь и никому ничем не обязан. Меня втолкнули в нее насильно, не спрашивая моего согласия, и почему мне нужно что-то менять. Никто кроме меня не сумел состояться в таких ужасных условиях. Я маленький слабый человек, перед этой грозной силой, которая держит нас на корабле, но мне удалось найти свой достойный ответ, и я, если хотите, этим горжусь».

«Ну, конечно, — сказала Соня, — вы смелый человек и бросаете вызов Всевышнему, как Одиссей в советском фильме».

На самом деле ее не очень занимал этот разговор, и ей хотелось поскорее его закончить. Соня говорила по инерции, а сама думала — где бы помыться.

Как ее все раздражало. «Со стороны видно, что вы все какие-то огрубелые, жестокие. Вы еще триста лет проплаваете и вообще станете зверями».

Тут Дирк пропел на английской языке один куплет из песни, который на русском языке звучит так:

«Когда воротимся мы в Портленд,

мы станем кротки как овечки.

Но только в Портленд воротиться

нам не придется никогда»

В это время к ним подошел ее возлюбленный. Он был все еще в матросской одежде. Цыган остановился неподалеку и молча стал ждать, когда они закончат разговор.

«Элай, ты иди, пожалуйста, — раздраженно сказал Дирк, — мне надо поговорить с Соней».

«Мне тоже надо поговорить с Софи, господин штурман», — твердо ответил Элай, глаза его как-то нехорошо блеснули и он остался на месте.

«Я тебе сказал, щенок, пошел отсюда!», — сказал Дирк. И неожиданно резко шагнул к нему и изо всех сил толкнул в плечо, одновременно ловко сделав подножку.

Не ожидавший такого внезапного нападения Элай свалился навзничь на палубу.

И тут Соня, наблюдавшая за этой сценой, отчетливо ощутила, как что-то случилось — молодой изящный утонченный красавец исчез, появился цыган, отчаянный и жестокий. Элай сверкнул глазами, резко как пружина вскочил на ноги, правая рука неуловимо быстро нырнула за голенище сапога. В ней появился нож. Заученным автоматическим движением он сбросил на палубу кожаный чехол, который, видимо, одевался для того, чтобы не поранить ногу под сапогом.

Блеснуло длинное узкое лезвие, заточенное до бритвенной остроты.

Соня думала, что сейчас он скажет: «как ты смеешь, я тебя убью, я с тобой рассчитаюсь». Но он не проронил ни слова. Молча, как зверь, Элай бросился на своего обидчика.

Цыган сделал молниеносный резкий выпад ножом, вложив него тяжесть всего своего тела, как хороший фехтовальщик наносит решительный удар шпагой.

Но Дирк еще раз доказал, что находится в прекрасной физической форме, продемонстрировав феноменальную реакцию — он прикрылся своим дипломатом как щитом.

Соня вскрикнула, Данила охнул.

Нож пробил насквозь дипломат и бумаги, которые в нем лежали, и вышел с другой стороны. Элай резко рванул нож назад, стремясь его вытащить, но это заняло какое-то время, и здесь он проиграл доли секунды.

Помощник капитана нанес ему удар кулаком в челюсть, Элай снова отлетел на палубу, но ножа не выпустил. Через мгновение цыган снова вскочил как кошка, и пошел на своего противника.

Они оказались друг напротив друга. Элай встал чуть в пол оборота, выставил вперед левый кулак и отвел назад правую руку с ножом. Видимо, он замахнулся, чтобы поразить противника снизу. Штурман стоял в похожей позе — левой рукой он держал дипломат, прикрываясь им, правую руку занес для удара.

Но, несмотря, на свое дикое самолюбие, на страшную печать, которая была наложена на души всех членов команды, на долгое ожесточение, Дирк решил поступить разумно.

Помощник капитана показал себя голландцем, прагматиком, человеком, который всегда смотрит на вещи реально и видит последствия.

Он презрительно скривил губы: «Мальчик, это бессмысленно, не трать нервы. Ты же знаешь, что это ни к чему не приведет. Я хочу прекратить этот поединок, и, если желаешь, готов извиниться».

Элай стоял против него, по-прежнему сжимая нож и стиснув зубы. В его глазах не было ни страха, ни пощады — он не привык так быстро прощать.

Секунду они сверлили друг друга глазами.

«Она моя!» — прорычал Элай, не разжимая своих белых зубов.

«Хорошо, хорошо, твоя, я тебе ее уступаю», — сказал Дирк.

Что-то мелькнуло в глазах цыгана, он открыл рот, чтобы что-то сказать. Нет, Элай не верил, ему нужны были гарантии победы. Цыган не остыл.

Соня во время этого поединка испытывала смешанные чувства — с одной стороны, она желанная, привлекает к себе внимание, из-за нее готовы порвать друг другу глотку двое таких блестящих мужчин. А, с другой стороны, ее грубо хотят поделить как часть захваченной добычи, как рабыню, взятую в осажденном городе.

Но в целом Соня несколько отстраненно наблюдала все это — ей сейчас очень хотелось попасть домой.

И все-таки она решила поддержать своего возлюбленного, к которому вдруг почувствовала прилив бесконечной нежности. Она подошла к цыгану, обняла и, поцеловав в губы, сказала: «Элай, милый, я буду с тобой, ты не волнуйся. Не надо драться. Дирк мне безразличен, мы с ним только немножко поговорим о деле».

Цыган почти не ответил на поцелуй, он только на одно мгновенье крепко прижал ее голову к себе левой рукой, не отпуская из правой руки ножа и не сводя глаз с противника. Потом он слегка отстранил Соню от себя и сказал: «Если он только тебя тронет, я его разорву!»

С этими словами он повернулся, подобрал чехол, убрал нож и отошел шагов на десять, но не ушел совсем. Встал, прислонившись к мачте, и продолжал смотреть на свою любимую и ее собеседника.

Соне очень хотелось пообщаться с штурманом. «Странно, меня все-таки тянет к Дирку, несмотря на то, что я встречаюсь с Элаем, — подумала она, — а я должна быть верна своему любимому. Хотя я ничего не обещала цыгану, есть же определенные представления о порядочности. Но кто придумал эти понятия, почему мы должны им следовать?».

«Простите меня, Софи, — сказал штурман, — я не сдержался, мне очень жаль, честное слово».

Дирк сделал полшага к ней: «Поймите меня, я не хочу вас заманить ни в какую ловушку, я желаю вам только добра, раз уж мы оба попали в эту ситуацию, то давайте пройдем через все трудности вместе».

«Вы же меня только что уступили Элаю», — язвительно заметила Соня.

«Да бросьте вы, эти слова ничего не значат, я не хотел тратить время на этого молокососа. Ко всему прочему у меня еще полно дел, и этот единственный день я должен провести с пользой и радостью, а на вас мне не жалко его потратить».

«Но все же вы так легко отступились».

«Эти слова ничего не значат, говорю вам, я хотел отвязаться от него, что с ним разговаривать. Смелый парень, конечно, но дурак. Вот встал на расстоянии прицельного выстрела. Он, конечно, не знает, что у меня в сумке пистолет».

«Но пока вы будете доставать оружие, он успеет спрятаться», — съязвила Соня.

«А давайте, поспорим, что не успеет!» — сказал Дирк и взялся за молнию. «Хотя ладно, — отпустил он руку. — Не буду вас больше пугать. Мне совсем не хочется причинять вам боль, если только вы сами этого не захотите, Соня, — понизил он голос. — Несмотря на то, что я бесконечно злой и жестокий, но к вам испытываю такие чувства, которые не испытывал ни к кому».

«Все это нужно рассматривать как объяснение любви или как предложение руки и сердца?»

«И то, и другое», — твердо сказал Дирк.

«Я подумаю», — ответила Соня с некоторой иронией.

«Вам лучше все-таки пойти сегодня со мной в город», — настойчиво произнес штурман.

«Нет, спасибо, мне надо еще обдумать ваше предложение, мы пойдем одни».

«Эх, — вздохнул Дирк, — ну ладно, все-таки, в конце концов, вы поймете, что я прав».

«Ладно, время у нас еще есть. Желаю вам не слишком сильно разочароваться в жизни. До вечера», — сказал штурман с печальным видом.

«Да, вот еще, — он достал из кармана бумажник, вынул три бумажки в десять евро и одну в пятьдесят, — возьмите, они вам понадобятся. К сожалению, российских денег у меня нет».

«Спасибо, — сказала София, — действительно, нам ведь надо доехать до дома».

«Успеха вам не желаю, — произнес Дирк, глядя ей прямо в глаза, — потому что его не будет, но дай вам Бог избежать жестоких ударов судьбы».

Штурман взглянул Соне в глаза, и на его лице было написано, что он хочет поцеловать ее на прощание. Но, смерив взглядом также непоколебимо стоящего Элая, Дирк решил не разыгрывать второй акт драмы, так как времени у него было мало.

«Знаете, — вдруг прошептала Соня, — мне иногда так хотелось бы, чтобы в жизни все было иначе. Совсем иначе. Понимаете? Чтобы были другие воспоминания, другие друзья, чтобы меня волновали другие более значимые вопросы и проблемы. Я недовольна тем, что есть в моей голове, это совсем не лучшее из того, что могло бы быть. Вам, наверно, незнакомо это чувство? Вы такой идеальный и успешный. Хотя и у вас, наверно, есть свои скелеты в шкафу, но они запрятаны слишком глубоко, не правда ли?» — Соня приблизила свое лицо к его лицу.

«Ну, что вы, — голос Дирка стал жестким. — Иногда мне хочется выкинуть свои мозги вместе с памятью в мусорный бак и завести новые. Но я сильный человек и научу тебя жить со всем тем, о чем ты говоришь, плевать на все и наслаждаться. Ты еще не знаешь, что такое настоящее удовольствие. Оно связано с большими деньгами, с опытом, со свободой от комплексов. Ты хочешь узнать? Только тот, кто отчаялся, кто хочет забыться, может в полной мере ощутить этот сладкий с привкусом хмельной горечи вкус напитка любви».

«Я давно узнала все, что интересовало меня. А вы меня не интересуете», — Соне вдруг стало нехорошо на душе.

«Я спешу, до встречи, прошу меня извинить», — Дирк внимательно посмотрел на Софию и, видимо, понял, что продолжать разговор бессмысленно.

Он взял подмышку свой проколотый дипломат и, помахав рукой, бодро зашагал по трапу.

Равнодушно прошел мимо Элая, который не шелохнулся, и не поменял выражение своего лица. Затем штурман сошел на берег и исчез в тумане.

«А тебе что нравятся и Дирк, и Элай?», — робко спросил Данила.

«Не знаю, возможно, и что в этом такого?» — пожала плечами Соня.

«Мне кажется Дирк неплохой человек, а Элай какой-то бешеный», — сказал Данила.

«Надо скорее помыться и бежать, нечего здесь больше делать, хватит болтать», — заторопилась Соня.

В это время к ним подошел Филипп. Он был уже одет в современную одежду — белые брюки, светлую рубашку с коротким рукавом, бейсболку. Через плечо у него была сумка, выглядел капитан очень импозантно.

Широкоплечий, с тяжелыми бицепсами, мужественное обветренное лицо, плотно сжатые губы, морщины, придающие лицу некоторую угрюмость, гладко зачесанные седеющие волосы.

«Вы еще не собрались? — спросил Филипп. — Мы должны пойти в город вместе. Я по дороге расскажу вам кое-что важное, может быть, у нас что-нибудь получится».

«Хорошо, — ответила Соня. — Мы быстренько помоемся и пойдем».

«Я подожду вас в своей каюте. Смотрите, не уходите без меня».

Как только он скрылся из вида, Соня сказала: «Бежим!», схватив за рукав Данилу.

«Разве мы не пойдем с Филиппом? Я хотел бы стать таким как капитан, он замечательный человек, мы не можем вот так просто убежать».

«Пойми, Данила, я тоже успела полюбить его и мне больно с ним расставаться. Но я поняла, что мы должны уйти одни, иначе все получится как в прошлый раз. Я это интуитивно чувствую, доверься мне». Данила схватился за борт корабля, а Соня тянула его за руку.

«Мы должны сами попробовать, в своем доме и стены помогают, «ведь это наши горы, они помогут нам»».

Данила не разделял ее мнение. Но, посмотрев на город, он почувствовал, что дом уже так близко, и решил послушать Соню. «Пошли», — сказал он. Они быстро побежали к трапу. Когда они проходили мимо Элая, который все так же стоял как статуя, возлюбленный взял Соню за руку, и пристально глядя в ее глаза своими черными пронзительными глазами, сказал: «Я буду ждать тебя».

«До встречи, милый», — шепнула Соня и поцеловала его еще раз.

Элай не сказал «я пойду с вами», он не сказал «возвращайтесь обязательно». Цыган как будто пребывал в твердой уверенности, что они обязательно вернутся, и ему идти ему с ними не надо.

Данила и Соня сбежали по трапу. Прошли через стену тумана, который также как и в Турции ограждал парусник от посторонних непосвященных глаз, и попали в порт.

Порт встретил их неприветливо. Все было не так как в Амстердаме — грязь, суета, работающие краны, крики с матом, грузчики, матросы, офицеры в форме. Хмурые озабоченные люди куда-то спешили, не обращая на Соню и Данилу ни малейшего внимания.

Кран выгружал какие-то контейнера с парохода, ставил на погрузчики, которые быстро увозили их куда-то в сторону ангара.

Где то сбоку стояли строительные вагончики, кто-то таскал бревна.

Соня и Данила так и не успели искупаться, только наскоро умылись грязной водой из бочки, которая неизвестно зачем стояла около пристани.

Даня спросил у человека в тельняшке: «Скажите, где здесь выход из порта?» Моряк смерил его удивленным взглядом и показал направление.

Соня и Данила по пути спросили еще у двух прохожих дорогу и, наконец, дошли до проходной.

Выглядели брат и сестра не очень.

Данила был в мятых, потертых и не очень чистых джинсах и рубашке. Сонин модный сарафан и пиджак, купленный ей Даней недалеко от пристани в Амстердаме перед отплытием, тоже оставляли желать лучшего. Соня хоть немного причесалась, а Данила вообще был нечесаный, обросший, и главное — от них исходил острый запах, который на корабле никого не удивлял, а здесь всем бросался в ноздри.

Лица у них загорели и обветрились от смены жары и штормов, их вполне можно было принять за бомжей.

Брат и сестра подошли к контрольно-пропускному пункту. Он располагался в обычном сером здании, похожем на заводскую проходную. Люди сновали туда-сюда. Множество турникетов, через которые проходили, прикладывая электронные карточки или предъявляя пропуска, а у двух будок с обеих сторон от ряда турникетов стояли за стеклом охранники.

«А нас еще не выпустят», — забеспокоился Данила.

«Пойдем!», — сказала Соня и решительно взяла его за руку. Они подошли к турникету. «Пропустите нас, пожалуйста, — сказала она охраннику за стеклом, — мы только что с корабля».

Толстый мужчина в черной униформе с надписью на рукаве «Охрана порта» посмотрел на них презрительно: «Пропуска есть?»

«Мы торопились, у нас нет пропусков, забыли, мы только что с корабля».

«С какого корабля?»

«Неужели это так важно?», — сказала Соня.

«Хватит мне голову дурить!»

Тут к ним подошел второй охранник. «Это что за бомжики?», — сказал он.

«Да не знаю», — ответил первый.

«Ну и пахнет он них. Вы бы хоть поплескались в заливе. Так это Анвара, наверное, ребята, — сказал второй подошедший охранник. — Он таких держит молодых. Вид у них сытый, это точно его».

Соня с Данилой переглянулись.

«Идите отсюда! — прикрикнул на них охранник. — А то милицию вызову и вас заберут!»

Соня глупо стало причитать: «Пропустите нас, пожалуйста, мы же здесь живем».

«Где?»

«В Петербурге!»

«Много вас тут, — ответил охранник. — Валите отсюда, а то я вас сейчас!»

«Ну, пропустите, что вам стоит?», — продолжала безнадежно канючить Соня.

«Доведешь меня сейчас, вонючка! — крикнул охранник, пропуская трех молодых людей с огромными сумками, которые не обратили на конфликт никакого внимания. — Сейчас запрем тебя в кабинете, и будешь ждать милицию. Знаешь, куда они тебя отвезут?»

Перспектива оказаться в милиции не обрадовала Соню.

Подошел второй молодой охранник. «Алексей, не связывайся, это Анвара ребята, я тебе говорю».

«Пошли вон», — сказал Алексей.

Соня потянула за рукав брата. Последний стоял, открыв рот, не зная, что предпринять. Они вышли из проходной обратно в порт.

«Ну что теперь?», — спросил Данила.

«Что теперь, что теперь… Ты мужик, что предлагаешь?»

«Что тут предложишь? — ответил он. — Только через забор».

— Ну, пошли искать место, что здесь стоять.

Соня опять пошла впереди. Всем своим видом показывая, что она уже не отступит и инициатива на ее стороне. Вокруг порта была высоченная ограда. Залезть на нее не представлялось возможным. Ребята решили углубиться в порт. Соня предположила, что они смогут найти «выход с другой стороны».

Брат и сестра долго шли молча, но конца территории порта все не было. Мимо проезжали грузовики, по рельсам шел нескончаемый поток товарных составов. Они миновали огромную стройку, много складских зданий и терминалов. Наконец, застроенная часть порта закончилась.

— Я ужасно устала, не могу больше идти, — сказала Соня.

— Сонька, мы прошли огромное расстояние, и вот наконец-то порт закончился, скоро мы попадем в город, давай сделаем последний рывок, — ответил Даня преувеличенно бодрым тоном.

Однако выхода не было видно. Чем дальше они шли, тем больше было вокруг грязи. Стали попадаться старые строительные вагончики, бытовки, свалки металлолома и других отходов, какой-то самодельный шалаш из досок. Один раз дорогу им перебежала огромная крыса.

«Вон, смотри, — вдруг крикнул Данила. — Я уже вижу ограду!»

Действительно, чуть подальше, за большой кучей мусора, начинался уже не очень высокий бетонный забор.

Чтобы срезать угол, они пошли между контейнерами, которых там было множество.

Вдруг из-за угла показался молодой парень в оборванных брюках, кирзовых сапогах, в кожаной куртке с огромной синей заплатой на левом плече. У него было опухшее красное лицо и во рту не хватало половины зубов.

Он остановился, и какое-то время смотрел на них своими огромными выпученными глазами, потом резко загородил им дорогу. «Ну-ка стой! Иди сюда, шалава!» — и протянул к Соне руки.

София инстинктивно отскочила, и отбежала на несколько шагов — настолько противным и неприятным показался ей этот парень с красными глазами и одутловатым лицом.

Бомж бросился за ними, но тут Данила проявил ловкость и сообразительность — он сгруппировался и бросился под ноги преследователю сестры, который напрасно не обратил на него внимания. Тот растянулся во весь рост, завизжал и грязно выругался. Даня изловчился, быстро вскочил, и они с Софией бросились бежать между контейнерами.

Их противник от неожиданности поднялся не сразу, и еще несколько минут потирал ушибленный нос, это дало беглецам фору.

Но потом парень бросился за ними. С виду он был довольно сильным — широкие плечи, большие кулаки. Вряд ли брату и сестре удалось бы справиться с ним.

Они петляли между контейнеров, их противник мчался за ними большими шагами.

Расстояние начало предательски сокращаться. Приходилось петлять, огибая мусорные кучи, вагончики, контейнера, и еще какие-то неизвестные предметы.

Но скоро парень, гнавшийся за ними, стал тяжело дышать — дыхалка у него оказалась никудышной. Преследователь замедлил шаг, тяжело со свистом дыша и чувствуя, что ему уже не догнать свою добычу. И начал изрыгать грязные ругательства и грозить кулаком. Увидев это, Соня и Данила припустились еще быстрее.

Скоро они увидели в бетонном заборе большую, словно пробитую отбойным молотком дыру, куда можно было влезть человеку.

«Скорее!» — крикнул Данила.

Брат и сестра выскочили через дыру в бетонном заборе. Пейзаж за оградой мало чем отличался от того, что они видели в порту. Пустырь, кусты, кучи мусора, бревна, грязный ручей. Впереди какая-то высокая стена, огораживающая промышленные здания.

Соне и Даниле ничего не оставалось, кроме как пойти вдоль нее, они шли быстро, на случай, если преследователь опять решит погнаться за ними.

Прошло довольно много времени, наконец, они дошли до угла. Они увидели две стены, между ними был проход.

Через него ребята вышли на новый один пустырь, где стояли три заброшенных гаража, контейнеры для мусора, а впереди еще какие-то ограды.

Соню охватила тревога и смутные опасения. «Если мы и в этот раз не сможем убежать с корабля, мне кажется, я умру и больше не смогу это выдержать. Таинственная злая сила, с которой я встречалась во время клинической смерти, все время мешает нам». У нее похолодело в груди от страха. Она почему-то представила себе огромного дьявола с горящими глазами, который стоит рядом и наблюдает за ними. Тут как раз что-то зашуршало в кустах, и кто-то с криком бросился в сторону. «Кто это?» — закричала София, у которой не выдержали нервы. «Соня, не бойся, это кошка, — ответил Данила, — пошли скорее отсюда». «Я никогда не знала, что у нас в Питере есть такие места!», — сказала София вслух.

Они миновали еще один забор. Тут три средних размера собаки не спеша преградили им дорогу, понюхали воздух и зарычали.

Данила подобрал с земли камень и замахнулся, собаки отскочили, но не убежали, послышался лай.

«Что ты, не надо!», — испуганно крикнула Соня, готовая броситься бежать.

Тут Данила схватил с земли две палки и начал наступать. Псы оказались трусливы, они отошли на безопасное расстояние и продолжали лаять, захлебываясь. «Куда же нам теперь идти?» — испуганно спросила Соня, уже не знавшая, что делать. Она почти всегда быстро теряла присутствие духа в экстремальных ситуациях.

«Туда, на восток», — твердо сказал Данила и пошел вперед, хотя сам не очень был уверен.

Наконец, они вышли на какой-то грязноватый двор, прошли мимо хрущевок. Потом появились старинные дома желтого цвета, построенные в девятнадцатом веке, и, выйдя из-под арки, Соня и Данила оказались на набережной Обводного канала. Впереди золотым куполом святилась церковь, вдалеке виднелся шпиль Петропавловки.

«Наконец-то мы вышли на какое-то знакомое место. Это же Питер, Данила!» — радостно воскликнула София.

Они быстро сориентировались, куда им надо идти, отправились на восток и скоро дошли до храма на Кутузовском острове.

Отсюда можно было за час-полтора добраться пешком до их квартиры на Московском проспекте.

«Прямо не верится!», — сказала Соня.

«А что мы скажем родителям?» — спросил Даня.

«Что нас похитили, возили по океану. Про Летучего Голландца они, конечно, не поверят. Чего ты ко мне пристал? — рассердилась Соня. — Рассказывать — не рассказывать. Детский сад какой-то, главное попасть домой. Как же хорошо в Питере!». Даже черная маслянистая вода канала показалась ей родной. Соня ненадолго остановилась у парапета на тротуаре, с наслаждением вдыхая родной петербургский воздух.

«Ну что, пойдем!», — сказал Данила.

«Слушай, я так устала, я вдруг почувствовала, что у меня колени подгибаются».

«Ну, немного осталось, Сонечка, пойдем!»

«Давай, может быть, поймаем попутку. Нам же Дирк дал еврики».

«Ну, попробуем», — ответил Даня, и брат с сестрой стали голосовать на дороге.

Редкие попутные машины не останавливались, Соня и Данила выглядели подозрительно. И без того не очень чистая мятая одежда, еще больше запачкалась пока они пробиралась по грязным закоулкам.

Наконец, одна маршрутка остановилась.

«Смотри, она идет по Московскому, мы прямо до дома доедем!», — радостно крикнула Соня.

Как только они распахнули дверь такси, одна полная женщина запричитала: «Эй, водитель, кого ты сажаешь? Это бомжи, они нас запачкают».

«И воняет от них!», — сказал какой-то мужик, зажимая нос.

«Куда катится страна? — добавила другая дама. — Совсем еще дети, а уже бродяги». Однако, она тоже попросила водителя, чтоб он не сажал Соню и Данилу.

«Мы заплатим, пятьдесят евро, нам недалеко!». Водитель покачал головой, его глаза расширились.

«Ни в коем случае», — заорала толстая тетка. «Закройте дверь!», — приказал водитель раздраженным голосом с кавказским акцентом и включил передачу. Такси рванулось у них из-под носа.

«Говорила я тебе, надо было помыться! — проворчала Соня. — Вечно ты торопишься!»

«Конечно, женщины всегда считают, что виноваты мужчины, — обиженно фыркнул Данила. — Это наоборот ты меня торопила».

Волей неволей пришлось идти пешком. Они потащились по Обводному каналу. Путь до дома теперь, когда они так устали, казался им бесконечным. Еле-еле они дотопали до Красного треугольника, прошли мимо белой глухой стены. Наконец, они остановились.

Данила опять попытался поймать машину.

Наконец, один фургон притормозил. «Ну чего вам?» — обратился к ним водитель, мужчина средних лет в рубашке с коротким рукавом.

«Нам до Московского проспекта, довезите, мы заплатим пятьдесят евро!», — сказала Соня, помахивая бумажкой.

«Что это от вас так пахнет?», — спросил шофер.

«Ну, пожалуйста!» — попросил Данила, сделав лицо послушного ребенка.

Водитель заколебался. «Ладно, давайте, деньги вперед!»

«Московский 149».

«По Митрофаньевскому, потом по Благодатной, там на Московский свернем».

Соня и Данила втиснулись в просторную кабину. Ничего не говоря, шофер рванул с места, машина помчалась.

Они миновали Балтийский вокзал, свернули на Митрофаньевское шоссе, и проехали еще примерно километр. Вдруг водитель притормозил, и закричал: «Все, вылезай! Не могу больше! Провоняли всю кабину!»

«Но вы взяли деньги!», — возмутилась Соня.

«Вылезай, убью!» — и шофер выхватил из бардачка монтировку.

Дети выскочили из кабины, фургон умчался.

«Уже не так далеко», — утешил Данила.

«Какие все гады! — сказала Соня. — Ну, пойдем».

Они прошли метров триста. Тут со стороны кладбища послышался какой-то крик, выбежали трое парней и одна девчонка, они были чуть постарше Дани. Незнакомые дети быстро пересекли шоссе, промчались мимо Сони и Данилы. Один остановился на минуту, взглянул на Софию, подмигнул ей, показал рукой пошлый знак и бросился бежать.

Потом все незнакомцы шмыгнули в дыру в заборе.

Вдруг послышался шум мотора и слева из-за поворота выскочил милицейский «уазик». Он резко затормозил рядом с Соней и Данилой. Из кабины выскочил милиционер, молодой человек лет двадцати пяти низкого роста и плотного телосложения, угрюмо смотревший исподлобья. Он был в звании сержанта. Из второго отсека машины вышел высокий ухмыляющийся блондин в лейтенантских погоах. И еще один сотрудник, тоже лейтенант, только постарше, лет сорока, лысоватый полный, с усталым и озабоченным выражением лица. Они быстро подбежали к брату и сестре. «Стоять!» крикнул блондин, но ребята и так остановились, удивленные таким неожиданным появлением.

Сержант схватил их за руки, а молодой лейтенант быстро и ловко обыскал сначала Данилу, потом Соню. Она даже не успела возмутиться. Милиционер без жалости выбросил на шоссе губную помаду, тушь для ресниц, а три Сонины десятиевровые банкноты сунул в карман. Старший милиционер посмотрел на них, прищурился и сказал: «Это не те».

«Да, — присмотрелся лейтенант помоложе, — действительно, вроде не те, — и добавил после небольшой паузы. — Да, это точно не те». «И запах от них специфический» — поморщился пожилой и сделал сержанту какой-то знак. Последний нахмурился, взял их грубо за шиворот, и втолкнул в одну из двух камер темного холодного отсека для задержанных. Там были мрачные стены, окрашенные серой эмалью, и металлическая скамья с облицованным деревом сиденьем.

Железная перегородка с зарешеченным окном отделяла его от второго отсека машины. А на улице сотрудники продолжали обсуждать судьбу задержанных.

«И что делать с ними? — спросил младший милиционер. — В отделение везти?».

Старший снисходительно фыркнул: «Зачем? Еще не хватало нам разбираться с этими бомжами». Он задумался. «Давай-ка отвезем их в порт к Анвару, хоть день зря не пропадет».

«Точно! — обрадовался молодой. — Конечно, они подойдут — вроде не сильно больные, хоть заработаем немного».

«Поехали!» — сказал старший. И машина тронулась. Соня и Данила не слышали разговора стражей порядка.

Но, тем не менее, все произошедшее подействовало на них как неожиданно вылитый на голову ушат холодной воды. Данила от растерянности не смог вымолвить ни слова. Соня быстрее пришла в себя: «Вы не имеете право, мы не совершили никакого преступления! Отпустите нас. Отвезите нас к родителям, вам заплатят — наши родители богатые люди. Мы живем на Московском проспекте, дом 149», — закричала она через решетку.

Во втором отсеке машины сидели два лейтенанта.

«Тихо!», — негромко сказал лейтенант помоложе, но в выражении его лица было что-то такое тяжелое и жестокое, что Соня неожиданно для себя замолчала.

«Тихо сидите, вонючки! — добавил он, злобно скривившись. — А то плохо будет».

Соня уныло уставилась в одну точку и думала о превратностях судьбы, о бессилии человека перед государственной машиной. А потом ее мысли незаметно перескочили на прерванную беременность. «Если бы я не сделала аборт, ему было бы сейчас уже два годика, какие дети в этом возрасте? Смешные такие, уже ходят на ножках и переваливаются. Я не беременею от Элая, может, у меня больше уже никогда не будет ребенка?» В тот момент ей почему-то показалось, что жизнь без детей не имеет смысла.

Она заполнена развлечениями и работой, которые надоедают все больше и больше, и остается пустота. Когда Соня стала жалеть о том, что сделала аборт, ей часто в красках представлялось, сколько радости приносят дети. Эти мысли как навязчивая идея преследовали ее. «Какое счастье, когда твой ребенок говорит первые слова, делает первые шаги, идет в школу». Маленькие дети и коляски очень расстраивали Соню и она, увидев их, сразу переходила на другую сторону улицы.

И вот сейчас она разрыдалась. «Если бы у меня был ребенок, я бы сейчас гуляла с ним в парке, и ничего бы этого не произошло».

Соне вспомнилось, как она лечилась у психотерапевта. «Не надо возвращаться назад и думать о том, что было бы, если бы обстоятельства сложились по-другому, — говорила ей врач, — надо думать о будущем». Но у Софии это совершенно не получалось. Мысли о том, «как все хорошо могло бы быть», приводили ее в отчаяние. Эта была какая-то мысленная жвачка. «Надо научиться переключаться, мыслить абстрактно, есть выход из любой ситуации, что бы не произошло, все можно изменить», — говорила врач. «Это не укладывается у меня в голове, ведь есть вещи непоправимые», — отвечала Соня. «Нет непоправимых ошибок, это иллюзия, ты не можешь понять этого сейчас, но понимание придет позже, когда ты оглянешься на свою жизнь». Печаль, которая все время была с Софией в глубине души, вдруг усилилась. У нее часто такое бывало. Мысли мучили, беспокоили и как-то незаметно переходили в агрессию, которая казалась спасением от отчаяния.

Соня неожиданно заорала, стала ругаться матом и барабанить кулаками в окно машины. «Выпустите нас, поганые мрази! Я вам выцарапаю глаза!» — кричала она не своим голосом. Милиционер рявкнул: «Заткнись!»

Уазик быстро миновал контрольно пропускной пункт ворот порта и поехал дальше, лавируя между строительными вагончиками, контейнерами, различными зданиями. Машина остановилась, послышались голоса. Молодой милиционер с кем-то здоровался. В ответ послышался гортанный голос с восточным акцентом.

«Выходи!», — гаркнул страж порядка, сидевший с ними. Они оказались в самой грязной части порта, где среди мусора возвышались строительные вагончики. Соню вытащил из кузова ухмыляющийся лейтенант. Когда он взял ее за плечи, она стала ругаться матом, милиционер дал Соне две затрещины, и ловко вырубил ее ударом ладони по шее. Данила закричал: «Вы не имеете права», сотрудник милиции ударил его по затылку и крикнул «Заткнись».

Какой-то морщинистый мужчина неопределенного возраста в потертых тренировочных штанах и футболке прошел мимо с телегой мусора, не обращая на них никакого внимания. А к машине подошел толстый человек, видимо, выходец с Кавказа — не то армянин, не то азербайджанец, в дорогих джинсах и в шлепанцах на босу ногу. Нависающее над джинсами большое пузо прикрыто светло серой футболкой, на голове бейсболка.

Несмотря на полноту, у этого человека было совсем не оплывшее лицо, орлиный нос, глубоко посаженные умные, зоркие глаза, полные губы, высокий лоб, прямой подбородок, скрытая бейсболкой объемистая лысина.

Позади него стояли два молодых парня тоже южной внешности, но более молодые, здоровенные и с лицами, не выражавшими особенного интеллекта. Они, ухмыляясь, смотрели на пленных, впрочем, не выказывая удивления, видимо, работорговля была здесь делом обычным.

Полный человек кивнул им, и молодые люди вылили на Соню ведро ледяной воды. Она застонала, начала открывать глаза, и ее грубо поставили на ноги. София удивленно огляделась, но ничего не сказала.

«Видишь, Анвар, — сказал молодой лейтенант. — В самом что ни на есть товарном виде. Здоровые, целые, молодые. Надо надбавить процентов тридцать», — он ухмыльнулся.

«Да, — сказал тот, которого звали Анваром, пристально вглядываясь в детей, — так уж и целые? Вон девка без сознания была». «Так бузила, пришлось ее вырубить», — неохотно буркнул пожилой милиционер. Анвар понимающе кивнул и по-хозяйски протянул руку к Соне. Она скривилась и попыталась отскочить. Но один из молодых кавказцев схватил ее за обе руки повыше локтя и удержал. Анвар усмехнулся: «Ну-ну, строптивая девочка. Веди себя правильно, и ты будешь в шоколаде. У меня всем хорошо, кто слушается, и ведет себя прилично». Он не спеша приблизился к ней, но тут же втянул носом воздух и поморщился. «Э, ну и запах же, придется сначала отмыть тебя и сделать анализы». Он еще раз оценивающе окинул их взглядом с головы до ног, потом повернулся к милиционерам.

«Николай, дорогой. Такие здоровыми быть не могут, так что давай по прежней цене».

«Обижаешь, Анвар! — сказал милиционер. — Мы стараемся привозить тебе самых лучших, а ты жмешься».

Тем временем парень, который держал Соню, начал нашептывать ей на ухо непристойности, но вольностей себе никаких не позволял, видимо, право первой ночи здесь строго оговаривалось.

Но, когда он ощутил неприятный запах от Сони, выпустил ее руки, слегка оттолкнул, поморщился и сказал: «Стой здесь, дура!»

А тем временем Данила, на которого обращали меньше внимания, немножко пришел в себя огляделся кругом, увидел проход между вагончиками в более цивилизованную часть порта и странно смотревшийся кусок пространства, покрытый белым туманом. «Там наш корабль», — понял он.

В это время Анвар сказал одному из своих подчиненных: «Что мы так на сухую разговариваем, принеси-ка большой кувшин и закусить».

Один из здоровенных конвоиров ушел куда-то за строительный вагончик, а второй говорил по мобильному телефону. Анвар был занят беседой с милиционерами. От пленников они ненадолго отвлеклись, видимо, полагая, что бежать ребятам некуда. Данила дернул Соню за руку и шепнул «Бежим!». Они рванули с места и бросились со всех ног.

«Эй, стой!», — сзади послышались крики, ругательства и топот ног, но, надо сказать, довольно вялый. Действительно, видимо, Анвар был одним из хозяев порта и считал, что юным бесправным бомжам от него скрыться некуда.

Но ребята успели убежать достаточно далеко, проскочили к берегу, нырнули в туман и протопали по трапу до корабля, который сейчас стал для них спасительным убежищем.

На Летучем Голландце было пустынно, только два матроса валялись прямо на палубе и громко храпели.

И все же Соня и Данила почувствовали себя несколько увереннее, ведь это была уже отчасти их территория, и им казалось, что на паруснике они были защищены от всех воздействий извне. Но, тем не менее, им стало страшно, когда в тумане послышались голоса их невидимых преследователей. Один сказал по-русски: «Куда они делись? Только что здесь были. Утопились что ль?» «Плеска-то мы не слышали», — ответил другой.

«Слушай, что это за облако?» — вдруг озадаченно вскрикнул первый, присовокупив ругательство.

«Наверняка химию какую-то разгружали. Пойдем отсюда, а то отравимся».

«А как же эти?»

«Э, куда они денутся? Пошлем сейчас Семыча и Кузю, пусть прошерстят весь порт. А, Семыч-то их из-под земли достанет!»

Преследователи удалились, продолжая дальше разговор.

Соня облегченно вздохнула. В носовой части корабля показался Элай. Он был в той же одежде, как и когда ребята поспешно уходили. Цыган увидел Соню, его глаза радостно блеснули.

«А я чувствовал, что вы сейчас придете, — он подошел к возлюбленной, обнял ее за талию. — Что с тобой, тебя кто-то обидел?»

«Элай, это ужасно. Никогда не знала, что у нас в Петербурге есть работорговцы. Эти гады милиционеры им поставляют товар, нас продали в рабство, мы едва убежали».

«Это где?», — спросил цыган, впрочем, не выказав особенного удивления.

«Здесь в порту есть такой мерзкий тип, его зовут Анвар, он покупает рабов и издевается над ними».

«Скорее всего, они работают на погрузке-разгрузке судов. Дешевая рабочая сила. Видимо, он покупает бездомных и бродяг и заставляет их работать за еду, а судовладельцы платят деньги этому купцу. Вот и все. Такое часто бывает».

«И ты считаешь, что это нормально? — возмутилась Соня. — Это же издевательство над людьми! В наше время!».

«Ты еще такая наивная и неиспорченная, девочку моя, — сказал Элай, погладив ее по плечу. Она сбросила его руку. — Рабовладение и работорговля всегда были, — продолжал он, — во все времена. И сейчас они есть во всех уголках земли. Особенно там, где нет твердой власти. Но если тебе так хочется — я пойду и прикончу этого негодяя».

Соня была очень возмущена и травмирована произошедшим, и она не заметила с какой легкостью и спокойствием были произнесены слова «Пойду и прикончу его».

Но Данилу фраза Элая сильно покоробила и озадачила.

«Кого это ты хочешь убить?», — послышался раздраженный голос Филиппа. Иногда Соне казалось, что он относится к ее возлюбленному с некоторой неприязнью. «Почему вы убежали, не дождавшись меня? — сказал капитан и укоризненно посмотрел на детей. — Я рад, что вы вернулись невредимыми. Что у вас случилось?»

«Нас поймали милиционеры и продали в рабство. В порту есть один мерзавец, который покупает людей», — ответила Соня, и рассказала капитану, что произошло. «Да, — горестно вздохнул капитан, — все обстоятельства казалось бы, случайны, но так сплетаются, что вы возвращаетесь обратно к нам на корабль. Все не просто, свою судьбу не обманешь. Случилось то, чего я боялся больше всего. А убивать не надо, новым убийством мы не искореним зло, а навлечем на себя гнев небес. Хотя мне кажется, что Господь и без того всегда ненавидел меня, за что мне это, ведь вы ни в чем не виноваты». Далее последовало длинное голландское ругательство.

«Я пойду, дам распоряжение повару принести обед в каюту, он приготовил сегодня какое-то очень вкусное русское блюдо», — взял себя в руки Филипп. Он изобразил улыбку и ушел.

Элай сказал: «Капитан прав. Этот мир невозможно исправить, тем более убийствами. Но, если ты хочешь, пока он не видит, я убью твоего обидчика».

Но Соня уже немного отошла от шока. «Нет, не надо, — сказала она. — На место этого работорговца придет его сын или брат и все пойдет по-прежнему. Если даже милиция, которая должна следить за порядком, поддерживает это издевательство над людьми, то, что мы можем сделать? Ой, мне плохо, я падаю».

Она пошатнулась, прислонилась к мачте и стала медленно оседать, но Данила и Элай поддержали ее с двух сторон. Они взяли Соню под руки и повели в каюту, где на столе уже дымился прекрасный обед с легким вином, восхитительным жареным поросенком и закусками.

Но София не смогла есть, она выпила немного вина, откусила бутерброд и сразу же захотела лечь. Данила укрыл ее пледом, Элай удалился.

Даня отдал должное обеду, а потом тоже улегся спать.

София сначала дрожала, но, укрывшись еще одним одеялом, постепенно согрелась. Она думала: «Нет, нам уже не удастся попасть в Питер, и это приводит в ужас и отчаяние. Когда из нормальной девчонки я стала такой истеричкой? Не могу себя контролировать и вляпываюсь в мерзкие истории. И вот сейчас опять так гадко на душе. Ведь во всем, что происходит, в конечном итоге, виновата я сама». София никак не могла успокоиться и пошла искать Элая. Она нашла его на палубе. И молодые люди пошли в Сонину каюту, где они обычно встречались. Они легли рядом на парусину, он обнял ее, и ей постепенно стало легче на душе.

— Знаешь, Элай, дорогой, прости, мне иногда кажется, что я стала меньше тебя любить. Меня это волнует.

— Ерунда, тебе только кажется, не обращай внимания, — он с нежностью провел рукой по ее волосам. Соня улыбнулась.

— Тебя не раздражает то, что я такая нервная?

— Нет, когда любишь, всегда приходится очень многое прощать, — он вздохнул.

Они долго занимались любовью. Для Сони это была попытка забыться, уйти от реальности. Она отдавалась страсти с какой-то яростью и, наконец, когда все закончилось, успокоилась и уснула.

София проснулась часа через три, немножко поела и села, откинувшись на спинку стула. Чувствовала она себя плохо — колени слегка дрожали, была сильная слабость. Соня опять очень остро ощущала опустошенность и безысходность своего положения. Когда у нее было такое плохое настроение, ей вспоминались все несчастья, и не верилось ни во что хорошее. Элая не было рядом, и София ушла в каюту капитана. Данила пытался развеселить ее, но безуспешно.

Она сидела, глядя перед собой, временами произносила: «Все кончено, мы пропали. Что мы будем делать?». Потом опять надолго замолкала, уставившись перед собой. Данила не слишком сильно расстроился от того, что они остались на Летучем Голландце, но беспокоился за свою сестру. Пришел Филипп, хотел поговорить с молодыми людьми, но Соня не хотела ни с кем общаться, и, в конце концов, он ушел.

Капитан был в отчаянии. «Понятно, что моим потомкам не покинуть корабль, думал он. — Тогда, в Амстердаме и на Канарах, это еще можно было принять за случайность, хотя и с трудом, но сейчас уже все кончено. Я самый несчастный из людей, другие хотя бы могут умереть. Теперь, когда мне придется все время видеть перед собой страдающих любимых детей, счастье которых было для меня важнее всего на свете, это будет невыносимо. Есть же какой-то предел человеческому горю. Даже в аду Господь, наверно, посылает такие страдания, которые может пережить душа. Хотя никто этого не знает и, может быть, они просто невыносимы, и Он, милосердный и святой, наслаждается этой справедливостью, зная, что эти души уже не уничтожить и они будут мучиться во веки веков. Но я не могу так больше жить!» Он заорал, сжимая кулаки, с искаженным лицом, и его крик потонул в шуме волн.

Капитан пытался подбодрить Софию, но на душе у него была страшная тоска. За все это время он много раз мечтал покончить с собой, однако это было невозможно. Филипп готов был вновь послать проклятье небесам, как тогда у мыса Доброй Надежды.

А в это время к Соне пришел Элай и принес какой-то целебный настой из трав, но она отодвинула чашку с дымящимся напитком и сказала: «Я пока хочу отдохнуть». Ее любимый сверкнул глазами и молча вышел.

Повар еще приносил какую-то вкусную еду, но Соню это даже не заинтересовало. «Убери эти объедки», — сказала она, показывая на накрытый стол Даниле, и снова отвернулась.

Глава 16

Новый пассажир

Было уже семь часов вечера. Даня открыл окно, чтобы немножко проветрить, и вдруг услышал, что кто-то говорит по-русски.

Он вышел, потом вернулся. «Соня, пойдем! Смотри, там такой забавный батюшка пришел».

«Какой батюшка?» — спросила Соня. В это время послышался какой-то пьяный голос: «Эй, я спрашиваю, сколько стоит вход в этот музей? Я хочу осмотреть, приобщиться к культуре, показанной, хотя и в кривом зеркале современного шоу, но все-таки имеющей какие-то отголоски реальности совершающегося по промыслу Божьему исторического процесса».

Эта витиеватая речь немножко оживила и заинтересовала Софию. Она протянула руку, Данила резко поднял Соню со стула и шепнул ей в ухо: «Тише!». Брат и сестра вышли вместе на палубу.

Посередине трапа, пошатываясь, стоял высокий человек в облачении православного священника. На нем был подрясник, епитрахиль, поручень и наперсный крест, болтавшийся где-то за плечом.

Cвященник был сильно пьян. Он раскачивался посередине трапа, грозя опрокинуться в воду. Батюшка был довольно высокого роста, широкоплечий, небольшая борода клином льняного цвета, такого же цвета усы, редкие волосы, обрамляющие лысину. Типично русское лицо с довольно правильными чертами, может быть, с чуть удлиненным носом, полноватыми губами, но в общем, красивое. Большие голубые глаза, высокий лоб. В общем, довольно привлекательная внешность, но сейчас она была несколько испорчена пьяной мимикой, всклокоченной бородой и некоторой нездоровой припухлостью.

Священник произносил свои тирады, его слушали матросы, столпившиеся на палубе. Уже многие обитатели Летучего Голландца к тому времени вернулось из так называемого условного увольнения. Они отвечали незнакомцу насмешливыми репликами на голландском языке, смысла которого священник не понимал по незнанию языка, а иронического подтекста не мог воспринять по причине сильного опьянения.

«Здесь никто не говорит по-русски! — наконец произнес он. — Зачем делать музей в Петербурге, если нет русского смотрителя? Это неправильно с коммерческой точки зрения. Здесь что-то не так!» Он шагнул на борт парусника и встал на палубе. «Однако, я вижу, что музей не плохой. Все натурально — и костюмы, и оснастка корабля, и даже запах. Неплохо, артистично сделанное шоу».

«Батюшка, это не шоу, — сказал, наконец, Данила. — Это действительно старинный корабль».

«О, вы говорите по-русски! Слава Богу! — закричал священник. — Отлично. Настоящий парусник! Из него сделали музей. Я понимаю, но каким чудом он сохранился?»

Батюшка видно очень обрадовался, что нашел себе собеседников, с которыми можно выговориться.

Священник еще раз недоуменно осмотрел корабль. «Вы мне объясните, мои юные друзья, что это все означает? Что это за музей? Откуда приплыл прекрасный корабль с таким не очень приятным запахом? В нашей настоящей жизни есть много удивительного, но все же все старо как мир. Все делается для выгоды, для продажи, ради сиюминутных скоротечных радостей нашей короткой земной жизни. И в таком случае я не понимаю, зачем надо было имитировать такой неприятный запах, ведь это будет отпугивать клиентов».

«Пойдемте, святой отец, к нам в каюту. Мы все объясним и угостим вас, — сказала Соня. — А вы нам расскажите про себя или про Петербург», — добавила она неуверенно, словно не знала, какие темы ближе их новому знакомому.

«Что про него рассказывать, мои юные друзья?» Батюшка, шатаясь, последовал за ребятами, при этом он пьяным голосом пропел: «То ли православная столица, то ли окаянный Вавилон».

Соня и Данила провели священника в свою каюту. «У вас тут уютно. Благослови, Господи. Как хорошо!». Данила тут же налил священнику стакан вина. «О, благодарю», ответил служитель церкви и встал, пошатываясь, прочитал молитву, сел и одним духом осушил стакан.

«Спасибо, добрые молодые люди. Я несчастный человек», — батюшка небрежно откусил кусочек бутерброда и опять наполнил стакан.

«Вы гостеприимные молодые люди. Это так редко в наши дни, когда каждый за себя и такое растление нравов. Я несчастный человек, — повторил он и осушил половину второго стакана. — Я разрываюсь между своим служением и сребролюбием, которое мне навязывает жизнь и мои родственники. Да что валить на родных, я сам корыстен. Правильно, в Евангелии сказано: нельзя служить Богу и мамоне».

«А что значит это последнее слово?», — спросил Данила.

«Мамона означает богатство. В языческих верованиях это был бог обогащения. Христос людей, которые сердцем преданы страстью корыстолюбия, называет служителями мамоны. Это правильно».

Соня увидела, что батюшка уже совсем забыл, что хочет расспросить у них про корабль, а настроился изливать душу. С одной стороны, отец Олег производил какое-то жалкое впечатление в истрепанной священнической одежде со всклокоченной бородой и ссадиной на испачканном лице. Облачение служителя Церкви предполагает достоинство, величие, а здесь оно сочеталась с пьяной слезливостью.

С другой стороны, в нем чувствовалась, несмотря ни на что, убежденность, что-то особенное за душой, поэтому Соню, как всякую женщину, заинтересовал оригинальный человек. Ей захотелось отвлечься от своих проблем, и не было никакого желания говорить про проклятый парусник.

«Расскажите о себе», — сказала София.

«Да? Вам правда интересно?» — ответил батюшка и с виноватым видом потянулся к бутылке.

Соня мягко остановила его: «Подождите, вы опьянеете. Давайте лучше поговорим. Как вас зовут?»

«Олег. Олег Сидоров. Да, тяжело мне рассказывать. Я не выполнил свое предназначение, которое я предначертал себе с детства и то, которое принял потом. И сейчас оказался в жизненном тупике».

«Расскажите, — сказала Соня, — вам будет легче».

«Если по порядку, то все это началось, когда мне было двенадцать лет в 1985 году. Отец у меня был полковник КГБ. Я ходил в школу, в меру хулиганил, учился средненько. Обычный парень с в меру домашним, в меру дворовым воспитанием. Я считал более достойным того, кто смелее и лучше дерется. В общем, так. Собирался вступать в комсомол, хотя моя верующая мама была против.

Однажды папа пригласил меня и моего друга в гости к одному своему старому товарищу. То есть мы пошли с отцом, он сначала не намеревался нас брать, мы там затевали какое-то хулиганство. Мать устроила ему истерику, сказала: «Забери их, заодно с ними поговори!».

Мы оказались у какого-то большого начальника, тоже из летчиков, предложившего посмотреть видеофильм времен Второй мировой войны, который он каким-то путем получил из Японии. Уж как его смогли снять, я до сих пор не понимаю. Где там сидели операторы с камерами? Для меня это осталось тайной.

Ну, так вот. Мы увидели на экране, что в свете прожекторов и трассирующих пуль, огромный американский корабль вел заградительный огонь, пушки и пулеметы палили беспрерывно. Летели ракеты, в воздухе кругами носились американские истребители, но впрочем, кажется, потом исчезли. Там все разрывалось, дымило, стреляло. Фильм был беззвучный, но можно себе представить, какая какофония там стояла.

А вокруг была ночь, вернее, скорее всего, раннее утро, но темнота. И сквозь эту стену огня пытались пробиться японские истребители. Один за другим. Они не маневрировали, а пикировали под углом прямо на корабль, но их всех сбивали, истребители загорались и падали в океан, не долетев. Самолеты летели один за другим, десять, двадцать, тридцать, сорок, пикировали и пикировали как мотыльки на пламя. Страшное зрелище. Они взрывались в воздухе, разрывались на куски, отлетали крылья. Съемка велась очень близко, откуда они снимали, до сих пор не знаю — с вертолета, наверное, даже иногда были видны лица летчиков. Обычные японцы, в шлемах, наушниках сидели в кабинах.

Так продолжалось минут пятнадцать. Тут то ли где-то кончились боеприпасы, то ли линия огня стала не плотной. Один самолет прорвался, упал на палубу, взорвался страшным снопом пламени. На корабле перевернулась какая-то пушка, отлетели изуродованные тела, плотность огня нарушилась, прорвался второй, третий самолет. Теперь они взрывались прямо на палубе, все горело, рвалось, на крейсере начался пожар, взрывы, уже было видно, что взрываются боеприпасы. Корабль накренился.

А самолеты все пикировали и пикировали, выпуская на ходу боевой заряд. Причем они не пытались просто обстрелять корабль и улететь, они прямо таранили его. Наконец, охваченный пламенем крейсер начал тонуть, встал носом вверх, кто-то последний, оставшийся в живых из команды, прыгнул в спасательном поясе — ни одной шлюпки спустить не успели. А японские истребители все еще атаковали корабль.

Это поразило меня, тогда очень впечатлительного мальчика, и я спросил отца: «Ведь крейсер уже тонет. Зачем они продолжают разбивать самолеты?»

Он ответил: «Ими управляют камикадзе-смертники, у них нет горючего на обратную дорогу, они все равно обречены на смерть».

Меня поразило то, что сказал отец. Как это — люди идут на верную гибель? Это не укладывалось в голове. Ну, могут убить в бою, и все же всегда есть надежда. Но как человек может идти в бой, зная, что кроме смерти его ничего не ждет?

У меня было очень развито воображение, я сразу представил себя на месте того смертника, мне стало жутко.

Тут я заметил, что у самолета нет колесиков шасси. Отец сказал, что шасси то им не нужно, они же не приземляются — пикируют на противника и взрываются, а запускают их с аэродрома с помощью специальных устройств.

Да, это конечно страшно. Человека запускают как торпеду, и путь назад ему уже отрезан, впереди ждет смерть.

«А что же? Их заставляют?», — спросил я у отца.

Он рассердился на мои многочисленные вопросы, на мою реакцию. Им даже пришлось прервать на время просмотр фильма.

«Нет, летят только добровольцы. Ты не понимаешь, в Японии своя культура — там считается почетным в определенных случаях покончить жизнь самоубийством. Даже считается долгом чести, например, при опасности попасть в плен и в других подобных ситуациях. Семье выплачивается вознаграждение, а погибшего камикадзе почитают как героя, погибшего за родину».

Потом пошли последние кадры. Корабль утонул, огромная страшная воронка сомкнулась, волны стали успокаиваться, посветлело. И тут прилетел последний истребитель. Он опоздал, все уже сделано. Самолет сделал круг на месте гибели крейсера и тут его сняли крупным планом, мы увидели летчика, он открыл кабину, снял шлем, можно было даже разглядеть его — ни ужаса, ни отчаяния, ни фанатизма в глазах, спокойное сосредоточенное лицо, типичный японец в очках. Даже показалось, что он слегка улыбался. Видимо, летчик увидел, что его снимают — помахал правой рукой, сделал последний круг и взял на себя штурвал. В этот момент я увидел выражение его лица. Оно несколько изменилось, как будто даже расслабилось — спокойствие и легкая улыбка. Самолет спикировал в море. Меня это все страшно поразило, особенно этот летчик.

Я долго переживал все это, и в результате в моей душе родилась идея, которой я по юношеской неопытности поделился с товарищами: «Хочу стать камикадзе!» Наша классная руководительница сказала, когда услышала об этом от ребят: «Сидоров уже определился со своей будущей профессией». Как ни странно, в моей груди созрело страстное желание отдать свою жизнь за родину.

Откуда оно могло появиться у двенадцатилетнего мальчишки, я и сам не могу сказать. Быть может, сказалась роль патриотического воспитания, которым пичкал меня отец, все время приводил примеры наших героев Великой Отечественной войны, образы советских солдат, бросающихся под танки с гранатой, закрывающих амбразуру своим телом.

Правда, недавно я прочитал такую версию, что Александр Матросов, на самом деле, просто служил в штрафном батальоне, и у него не было ни гранаты, чтобы швырнуть в амбразуру, ни патронов для выстрела с близкого расстояния. Он забрался сверху на борт, попытался руками отвести ствол пулемета, но сил не хватило. Немцы вытащили его за руки и расстреляли, но, однако, эта заминка помогла советским солдатам атаковать.

Так это или нет, не знаю. Это существенно не меняет дела, такая версия тоже вызывает сомнения — ствол раскаленный, как можно было за него хвататься, было много вопросов, но, суть не в этом.

Может ли подросток думать о смерти? «Не хочется думать о смерти, поверь мне, в семнадцать мальчишеских лет», а мне было двенадцать. Но, отчасти дело в том, что я думал, что умру не сразу, а буду долго и упорно готовиться к подвигу, проживу еще семь, восемь, десять лет — это представлялось мне огромным сроком.

С той поры я жил этой мыслью — поступил в секцию бокса, потом каратэ, начал прыгать с крыш сараев, купаться в ледяной воде, вывихнул себе ногу, приобрел хронический насморк, но это меня нисколько не остановило. У меня появилась цель в жизни, и все изменилось.

Конечно же, я сразу же поделился с моим другом Костей, но последний, к моему неудовольствию, не захотел стать камикадзе, он уже твердо решил быть писателем, и мои планы изрядно его воодушевили. Он мне сказал: «Только ты, когда решишь умереть за родину, не доводи дело до конца, останься жив, расскажи мне про свои ощущения перед смертью, потому что я про тебя буду писать книгу — роман от первого лица, который будет называться «Хочу стать камикадзе».

Отец поначалу серьезно не отнесся к моим словам, потом стал мне доказывать, что человек, конечно, в любой ситуации должен быть готовым умереть за родину, но не нельзя быть самоубийцей, не должен ставить своей целью — обязательно умереть, нужно жить ради родины! Даже приводил мне слова Сэлинджера из повести «Над пропастью во ржи»: «признак незрелости человека — то, что он хочет благородно умереть за правое дело, а признак зрелости — то, что он хочет смиренно жить ради правого дела».

Отец был убежденный коммунист, но он спокойно произносил фразу «смиренно жить ради правого дела». Однако, меня не так просто было переубедить, и я продолжал свое дело, закончил седьмой и восьмой класс, достиг немалых успехов в спорте. Ухитрился контрабандой пару раз участвовать в боях каратэ с полным контактом. Вы знаете, что это такое? Обычно в спортивном каратэ удар не доводят до конца, а фиксируют на расстоянии пяти сантиметров от точки, куда он направлен. Полу контактное каратэ — это удар фиксируется на точке, но не вкладывается сила. А контактный это удар, и очень сильный, можно сразу уложить сильного человека.

В какой-то момент я почувствовал себя готовым к своей миссии, а тут как раз произошла катастрофа в Чернобыле, и моя мечта осуществилось. Я поехал туда. Мне было четырнадцать лет.

Но отец не зря ел свой хлеб — он послал своих людей, меня перехватили уже в Пскове.

У матери произошел гипертонический криз. Тяжелый разговор с отцом, болезнь мамы сделали свое дело — я остался дома.

Подробно рассказывать все это было бы очень интересно, — добавил отец Олег, — можно даже рассказ написать.

Я залезал на высокие деревья, заплывал далеко в озере на даче, дрался с противниками, превышавшими меня по силе и по количеству. Был два раза жестоко избит. Даже хотел для воспитания морального мужества провоцировать конфликты с учителями, но Костя меня благоразумно остановил, сумел доказать, что это неправильно.

В пятнадцать лет случилось новое знаменательное событие — я влюбился в девочку из соседней школы. С этой школой у нас была, естественно, кровная вражда — мы дрались и поодиночке, и стенка на стенку, и отлавливали друг друга.

Вскоре я объяснился в любви, сказал Лене, что люблю ее, но мы не будем больше встречаться. Эта любовь останется сокровищем в моем сердце, так как я выбрал свой путь, ни сегодня — завтра я погибну, поэтому не хочу, чтобы она всю жизнь была несчастна.

Ну что еще можно сказать женщине, чтобы влюбить ее в себя.

Она сказала, что тоже станет камикадзе, что мы вместе пройдем этот путь, соединим свои судьбы, счастливо проживем один год, а потом вместе умрем. Это была прекрасная мечта — они были счастливы (один год) и умерли в один день, как у Александра Грина. Но, забегая вперед, скажу, что этот день продолжается уже шестнадцатый год.

Тогда еще в период моей влюбленности Костя написал про меня эпиграмму:

«Лишь встречу взгляд ее, поверьте.

И я уже готов почти

Пикировать навстречу смерти

На самолете без шасси».

Сам он еще не влюблялся и относился к нам с Леной высокомерно и снисходительно, как к людям нестойким. Скоро случилось еще одно значительное изменение в моей жизни. Мама увидела, что моя навязчивая идея меня не покидает, а педагогика отца терпит крах, наконец, вечером, со значительным видом подошла ко мне и сказала: «Сынок, ты лучше почитай внимательно вот это, чем придаваться всяким безумным мыслям», и она дала мне Евангелие. На русском языке в синодальном переводе. В то время в России такую книгу не так просто было достать. Надо сказать, что мама была верующей, отец, как я уже сказал, был коммунист и работал в КГБ. Видимо, когда-то они пытались перевоспитать друг друга. Но к тому времени, о котором я помню, они, наверно, уже заключили какое-то соглашение. Я никогда не слышал, чтобы мать пыталась сделать отца религиозным человеком, и он никогда при мне не упрекал ее и не смеялся над ее верой, только иногда морщился.

Возможно, и его начальство, ведь оно про КГБшников все знает, уже привыкло к тому, что жена у него верующая и ничего не сделаешь. Может, это отчасти повредило его карьере, мать даже умудрялась ходить в церковь потихонечку в другом районе. А я был умеренным атеистом, наверное, сыграло роль, что я любил свою маму, поэтому такого злобного отношения к религии у меня не было, в трудные минуты жизни я как-то непроизвольно молился. Некоторые говорят, что на войне атеистов не бывает.

Я начал читать, сначала неохотно, но потом быстро увлекся и отнесся к этому серьезно. Каждый день я прочитывал новую главу и повторно ту, которую читал вчера.

Таким образом, материал хорошо усваивался. Чем дальше я читал, тем больше и больше увлекался. Я очень живо себе представлял Иисуса Христа и его учеников, как они скитаются по Иудее и Галилее, как Его проповедь и мысли идут вразрез с традициями его современников, как слушатели Господа восторгаются, недоумевают, злятся и негодуют.

Прежде всего, хоть я и не очень хорошо знал историю, мне показалось все очень достоверно описано: и казнь Иоанна Крестителя, и преследования Господа — точно показана человеческая психология — трусость, зависть, низость, нерешительность.

Мне хотелось читать быстро, но я не позволял себе прочитывать больше одной главы, чтобы хорошо усвоить смысл. Я считал, что все прочитанное мной в Евангелии, было правдой.

До этого я к тому же еще верил в идеалы коммунизма. И тут же я про себя решил, что идеалы коммунизма и христианство вполне совместимы. Просто где то Владимир Ильич перегнул палку, или церковники немножко погорячились и испугались революции и большевиков-безбожников. В общем, эти перегибы были просто следствием того трудного революционного времени, а сейчас все это вполне совместимо и надо соединить веру в Бога и в коммунизм.

Скажем, у кого две одежды, Христос призывает отдать одну бедным. Даже на страшном суде Господь спрашивает, делились ли люди с неимущими. Если есть рай на небе, то почему бы не построить рай на земле, и что в этом невозможного?

Я прочитал Евангелие от Матфея и пришел вот к этим выводам.

Наконец мама поинтересовалась: «Ну как? Что ты понял?»

И тут я выпалил: «Он был камикадзе!»

«Кто он?», — в ужасе спросила мать.

«Иисус Христос!»

«Замолчи! — резко сказала мать. Она смотрела на меня расширенными, огромными глазами. — Как ты смеешь? Ты кощунствуешь, как твой отец! — единственный раз, когда она упрекнула папу при мне. — Какой страшный век, уродует детей, этому вас в школе научили!»

Она забрала у меня Евангелие и на тему веры мы больше не говорили.

Мои слова ей показались страшным богохульством.

Конечно, в общем, ни страх матери, ни насмешки отца — ничто меня не убеждало. Началась перестройка. Мой отец внезапно умер, я подозреваю, что инсульт был спровоцирован процессами, происходившими в нашей стране. Он был советский патриот. Я подозреваю, что в некоторых ситуациях мой отец мог быть жестоким, но его патриотизм не был напускным, он исходил из сердца, и это сердце очень быстро не выдержало.

Если он не пережил начало перестройки, то как бы он вынес ГК ЧП, распад Союза и все, что последовало после этого.

Мы стали жить беднее, мать пошла работать. Конечно, я очень расстраивался из-за смерти отца, но само ухудшение уровня жизни меня не очень огорчало — я воспринимал это как подготовку к своей миссии.

Я уже говорил, что у меня в голове сложился такое своеобразный симбиоз коммунизма и христианской веры и патриотизма. Тут, казалось бы, мне представится возможность отдать жизнь за родину.

В шестнадцать лет я все-таки вырвался в Нагорный Карабах.

Мне казалось, что пришло время осуществить свое призвание. Я, как и многие молодые люди, чувствовал, что мне все по плечу. Отца уже не было в живых.

Добрые люди помогли придумать легенду для матери — куда я уехал. Я даже обманул родную мать, — Отец Олег тяжело вздохнул, вытер лысину. — Тяжело вспоминать, не буду останавливаться подробнее.

Сначала я воевал на стороне азербайджанцев, потом мне показалось, что правда на стороне армян, перекинулся к ним.

Не то чтобы я испугался отдавать жизнь — я не понимал, за кого тут умирать. Мне начинали приходить страшные мысли, что в этой войне нет правых.

Я, правда, сам ни в кого не стрелял, меня, молодого парня, больше использовали как разведчика и связного. Это было тоже опасно. Я не хочу говорить и делать глобальные выводы, но из того, что я сам видел и слышал, мне кажется, что с одной стороны бессмысленной жестокости было больше».

— С какой же стороны? — спросил Данила.

— Ну, я не буду говорить, зачем же мне разжигать межнациональную рознь. Кончилось это не очень красиво, когда я был на стороне армян, мы заняли одну деревню, там, в канаве, валялись раненые азербайджанцы. Мне дали автомат, сказали: «На вот, обстреляйся, застрели их, пройди боевое крещение». Война вообще гнусная вещь. Я сломался. Я попытался помочь некоторым азербайджанцам бежать, вместо того, чтобы их достреливать, но меня поймали, посчитали предателем, избили. Потом раненого меня подобрали федеральные солдаты и вывезли.

Да, конечно, такая жестокость это шок для шестнадцатилетнего пацана. Я запутался в своих убеждениях, понял, что рая на земле не построишь.

Я решил во всем разобраться. Стал читать разные философские, религиозные книги, опять прочитал Евангелие, на этот раз все четыре части. В армию я пошел колеблющимся и сомневающимся. Меня призвали в девяностом, затем наступили события девяносто первого года. Армия реагировала по-разному, но в основном военные позднее втянулись в этот процесс. В армии тоже было много жестокости.

Из комсорга я чуть не попал в дисциплинарный батальон, но потом благополучно отправился в стройбат. В армии я стал настоящим христианином.

«Расскажите об этом», — сказала Соня.

Отец Олег посмотрел, снова вздохнул, глянул на налитый стакан вина, облизнул губы и сказал: «Нет, не сейчас, ни в таком же состоянии, я напился как свинья».

«А что было дальше?», — спросил Данила.

«Помнишь «Руслана и Людмилу»? «К чему рассказывать, мой сын, чего душа сказать не в силах».

Из армии я вернулся живым и верующим человеком. Теперь я знал, что не нужно умирать за родину, а надо жить только ради веры, и только Бог может указать правильный путь в этом ужасном жестоком мире.

Конечно, я не помышлял ни о какой женитьбе, хотел все силы отдать на служение.

Но, оказывается, Лена меня ждала, и на все мои подвижнические речи она ответила: «А как же я?». Извечный женский аргумент. Поступил в семинарию. Женился. Через год родился Иван, через два Маша, еще через три года — Полина.

Трудно было. Мы оба подрабатывали, я ухитрялся работать, учась в семинарии — переводами, разгрузкой — чем только не занимался. Жили с моей мамой, потом с родителями Лены. Потом нам удалось поменять двухкомнатную квартиру на дом в поселке Рябовск. Хорошо, что после окончания семинарии владыка Алексей быстро меня рукоположил, я начал служить в Рябовской церкви. Это не очень большой поселок недалеко от Петербурга, минут сорок на электричке.

Но Лена и ее мама теперь ждали, что я получу доходное место священника, обеспечу семью. А я думал о своем служении. Конечно, я стал зарабатывать, мы жили лучше, была зарплата, прихожане помогали. Священнику всегда дают. В общем, меня полюбили и настоятель и верующие. Я с большим энтузиазмом взялся за служение, ходил причащать больных в любую погоду. Но это же были девяностые годы, бандитизм. Я отказывался освящать дачи бандитам. Я не хотел посещать их вечеринки — тогда была мода приглашать священников на застолья, чтобы они пощекотали нервы своими проповедями. Я отказывался освящать офисы бандитов, закрытые клубы чуть ли не публичные дома. Жена и ее родственники меня ругали. Однажды я помню такой случай — привезли убитого парня. Ему было где-то двадцать два года, молодая жена рыдает у гроба, родственники. Тут пришел бандит, тоже молодой, ему и тридцати лет не было, невысокого роста, накаченный такой, хорошо одетый. Зачем-то он пришел в церковь, поставил свечку, посмотрел, и так мимоходом сказал вдове: «Ну, брось ты, что по нему убиваться. Возьми меня, чем я хуже?» и так жутко усмехнулся.

Это он его убил, я тогда этого еще не знал, у него были страшные глаза. Я посмотрел на него и вдруг у меня вырвались такие слова: «Ты над чем смеешься? Может и тебе скоро придется здесь посреди храма лежать». Он оскалился, сказал: «Ну, если бы ты не был священником!». Но все-таки на служителя церкви руку поднять он не решился.

Этот парень был одним из самых одиозных местных бандитов. Милиция знала это, но, видимо, была подкуплена.

Он себя уже держал главным боссом Рябовска. А сам-то был еще совсем молодой, лет двадцать пять.

Понимаете, что страшно: это же маленький поселок. Он убивал людей, с которыми играл в песочнице, учился в параллельном классе, на своих односельчан руку поднимал. На братьев.

Но оказалось, что я невольно напророчил. Через два дня его привезли отпевать. Он лежал в гробу такой красивый, накаченный, с толстой шеей. Его нашли в канаве мертвым с ножом в спине.

Видно в своей среде он тоже кому-то перешел дорогу. Его родители с плачем просили отпеть, предлагали большие деньги. Настоятель сказал: «Что же вы думали, что вы будете убивать, а вас не будут?» и ушел. Я тоже сказал, что я не буду отпевать. Не знаю прав ли я, вспоминается искаженное горем красивое лицо этой несчастной вдовы, пусть Бог рассудит, не мне судить, но, я не буду за него молиться. Ну а третий священник его отпел, ну что же — его дело.

Тогда еще жена меня ругала: «Зачем ты, что ты? Твое какое дело? Ну, отпел бы, что же ты? Ты бы обеспечил семью. Надо быть милосердным, любить врагов!».

До сих пор идут вот эти конфликты. Жена натерпелась за время нашей бедной молодости, теперь ей хочется жить хорошо.

За это время, мы перебрались в Питер, конечно, с помощью пожертвований прихожан. Я уже служил в Питере, на Гутуевском острове, но все равно ей все мало и мало, ее охватила какая-то жадность.

Казалось бы, бред, но вот я не выдержал. Я в очередной раз отказался освещать какой-то частный паркинг, где хозяином был самый настоящий бандит. И родственники жену подогревали, говорили о выгодном предложении.

Начался грандиозный скандал от того, что с ее слов: «Ты не заботишься о семье!»

— Казалось бы, ерунда, но как меня это расстраивает. Я так горел, начиная свое служение. Конечно, пастырь из меня, какой следует, не получился — я много ошибок делал. Но, я как раз накололся не на то, чего боялся. Ожидал какого-то сопротивления от темных сил, со стороны своих страстей и злых людей. Нельзя сказать, что страсти умолкли, и подлецов встречалось много. Самое-то главное, что силы зла начали действовать бытовыми методами. Они не говорят — отрекись от Христа, мне говорят: «Но нам же надо купить шкаф». Да, просто купить шкаф. На него нужны деньги, а чтобы их достать немедленно надо иногда чем-то поступиться. Понемножку, по мелочам, незаметно, и теряешь все. Вот так. И тут видите, я сломался. Я ушел из дома и не придумал ничего лучше, чем напиться. И я отправился в порт. К моему другу Косте, он теперь директор порта, да, он так и не стал писателем, впрочем, я тоже не стал камикадзе. Сейчас он готовится к крещению. Мы с ним посидели, вспомнили детство. Но потом его срочно вызвали по делам, и я пошел бродить по порту.

Соня посмотрела в окно: «Скоро стемнеет. Отец Олег, вам срочно нужно уходить с корабля. Иначе снова случится несчастье».

«Что вы говорите? Неужели вы поведете себя как язычники? Неужели вы мне не разрешили еще погостить? Я к вам привязался». Он огляделся вокруг и отпил еще немного вина.

«Люблю иногда пообщаться с молодежью, у вас еще есть интерес к жизни и свежий взгляд на вещи, — вдруг отец Олег спохватился, — а вы мне так и не рассказали, что это за корабль».

«В другой раз мы вам обязательно расскажем. Сейчас вам надо уйти».

«Ну ладно, раз вы меня выгоняете».

«Поймите, мы вас не выгоняем, вы всего не знаете».

«Ну, хорошо, хорошо. Вы разрешите? Я вообще-то мало пью. Когда я напился, меня немножко отпустило. Грех большой. Я в облачении. Да, — он тяжело выдохнул. — Беспредельно должно быть милосердие Божие, чтобы простить такого как я». С этими словами он выпил стакан вина.

«Ну вот, сами же говорите, что нехорошо и тут же пьете», — упрекнула отца Олега Соня.

«Я же русский человек, по совести сказать — я выпил первый раз за последние десять лет».

«Тем более плохо, — добавила она. — Пойдемте, мы вас проводим».

«Ну, хорошо, если вы меня выгоняете. Кому нужен пьяный поп. Если соль потеряет силу, чем сделаешь ее соленой ни в землю, ни в навоз не годится. Вон выбрасывают».

Цитирование Евангелия в устах растрепанного пьяного священника выглядело довольно комично.

«Нет, что вы. Вы нам понравились. Просто мы хотим, чтобы вы избежали опасности».

«А, наверное, на этом корабле тоже своя мафия, она захватывает посетителей».

«Ну да, примерно так».

«Тогда я вам благодарен, что вы меня избавили от опасности». Он встал, перекрестился «Господи, прости нас грешных, ну, пойдемте», и тут же покачнулся и чуть не упал. Данила его поддержал. Отец Олег сел на стул.

«Вам надо торопиться», — сказала Соня.

— Да, да, — пробормотал священник, медленно сползая со стула. — Я сейчас, — добавил он, укладываясь на полу и подложив под щеку ладонь, — одну минуточку.

— Что же делать? Ведь уже закат, — Соня выскочила на палубу. — Боцман, боцман! — закричала она.

С кормы медленно показалась огромная фигура Питера. «Господин Ван Гольф! Господин Ван Гольф! Помогите нам!»

«В чем дело?», — спросил боцман, смотря с высоты своего огромного роста, невозмутимо покуривая трубку.

«Этот священник не может идти, уже скоро закат. Помогите его вытащить!»

«Ах, вот оно что. До чего же дошло дело — священнослужители напиваются. Нет, в чем-то Ханс прав — мир развращается». С этими словами боцман быстрыми шагами зашел в каюту, не вынимая изо рта трубку, подхватил священника с земли как ребенка и вынес его.

Соня с Данилой вышли посмотреть, как недвижимое тело сладко спящего отца Олега боцман без видимого усилия вынес по трапу и положил на пристань рядом с кораблем. «Ничего, сейчас тепло. Проспится — встанет», — сказал он.

Отец Олег перевернулся на бок, подложил руки под щеку и продолжал мирно почивать.

Но, случилось кое-что, чего никто не мог предвидеть — пьяницы возвратились на корабль намного раньше, чем обычно. Что-то у них не сложилось в Петербурге. Они пришли чересчур рано, в объемистых сумках они несли сладко звенящую добавку. Наткнувшись у трапа на священника, они для забавы слегка попинали его ногами и поднялись на палубу, чтобы продолжить пир.

От пинков священник проснулся, стал на четвереньки, заглянул на корабль. Там он увидел матросов, которые расставляли на бочках бутылки и закуску.

«Люди! — закричал он. — Дайте мне выпить, я заплачу!»

Матросы, конечно, не поняли, что кричит им пьяный священник, но по-голландски и по-английски закричали: «Иди сюда, поп, выпьем», и стали махать руками.

Отец Олег не мог уже толком встать, «на четырех костях» заполз по трапу и приблизился к пирующим, прося выпивку, чем очень их позабавил. Ему налили еще рома и водки, и этой дозы оказалось достаточно — он тут же свалился и захрапел на палубе, немало позабавив своих собутыльников. Соня и Данила тем временем были в каюте, они обсуждали свое сложное положение и не видели этого. Ни боцмана, ни капитана, ни штурмана рядом не было.

И священник так и пролежал до заката, но это никого из присутствующих особенно не беспокоило. Они веселились, стараясь урвать последние мгновения кайфа, и не очень-то переживали из-за какого-то пьяницы.

Наконец, наступил багровый зловещий закат с устрашающей неотвратимостью как агония у смертельно больного. Начался страшный шторм, но многоопытные Данила и Соня уже подготовились — они заперлись в каюте и сидели на привинченной к полу кровати, крепко держась за ее спинки.

Они молчали — надо было экономить силы, чтобы выдержать это испытание: страшную качку, воющий ветер и другие прелести шторма. Так молча, они просидели около часа. Первый час самый легкий, и в то же время самый сложный. Самый легкий потому, что силы еще не израсходованы, а самый сложный, так как надо заново привыкать к шторму. А главное к мысли, что все это бесконечно, впереди еще целых шесть дней вот такой вот качки, болтанки, ветра, волн, захлёстывающих корабль и будто швыряющих его в бездну.

С палубы, как обычно, раздавались свист боцманской дудки, его басистые выкрики, подкрепленные цветастыми выражениями, ругань матросов, суета, беготня, треск мачт. Вдруг в дверь начали стучать. Сначала брат и сестра не открывали. Стук становился громче и громче. Данила, держась за разные предметы, подошел к двери, спросил: «Что нужно?».

«Пустите, пожалуйста!», — послышался голос отца Олега.

«Слышишь, священник здесь!» — удивился Даня.

«Как же он тут очутился?» — прокричала в ответ Соня. Данила распахнул дверь. Сопровождаемый водопадом холодной соленой воды, в комнату вкатился отец Олег. Пока Даня с трудом опять задраивал дверь, священник пытался подняться. Вскоре ему это удалось, он встал, держась за стол. От отца Олега пахло перегаром, рвотой и потом, но он был уже почти трезв. Видно, священник несколько ослабел от таких непривычных приключений, но говорил разумно и связно.

«Простите, что обеспокоил вас, я вспомнил, как был у вас в гостях. Объясните мне, пожалуйста, что происходит. Где мы находимся? Видимо, пока я спал, парусник отправился в плавание, куда он направляется?»

«Зачем вы вернулись на корабль? Я же вас предупреждала!» — сказала Соня.

«Простите, я уже плохо помню, я был пьяный. Сожалею, что доставил вам массу беспокойств».

«Вы сделали плохо не нам, а себе! — ответила Соня. — Наказали себя и свою семью. Вы понимаете, что теперь вы будете всю жизнь, даже целую вечность скитаться на этом проклятом корабле».

«Я вас не совсем понимаю!» — прокричал отец Олег. Разговор происходил в качающейся и наклоняющейся каюте под аккомпанемент воя ветра, треска снастей, грома и ударов волн.

В разговор вступил Данила: «Этот корабль называется Летучий Голландец, он проклят, и все, кто оказывается на нем, находятся под действием мистической силы. Он скитается по морям, и, плывущие на нем, не умирают, но и не могут навсегда его покинуть».

«Летучий Голландец, — повторил отец Олег. — Корабль, который приносит несчастье, парусник с командой мертвецов».

Священник крепко ухватился за спинку кровати, открыл рот, потом закрыл, некоторое время молча качался в такт с каютой. Потом поднял правую руку, чтобы перекреститься и чуть не упал. Встал покрепче, несколько раз сделал крестное знамение и надолго замолчал. Соне стало жаль его. «Мы не хотели вам зла, — прокричала она, — а, наоборот, советовали, чтобы вы ушли с корабля. Но вы зачем-то залезли обратно, после того как вас вынес боцман. Что мы теперь можем сделать?».

«Нет, это вы меня простите, — прокричал отец Олег. — Что я явился незваным гостем». И опять надолго замолчал. Некоторое время молча крестился. Потом прокричал: «А можно мне поговорить с капитаном, или с кем-нибудь из команды?».

«Потом поговорите, у вас еще будет время! — сказала Соня. — Вам еще очень долго предстоит плавать на этом паруснике».

«Вы думаете, что мы сумасшедшие, а капитан вам объяснит, как обстоит дело на самом деле, — дипломатично вмешался Данила. — Нет, к сожалению, отец Олег, это правда. Мы на Летучем Голландце».

На несколько минут судно подняло, опустило куда-то вниз, и на короткое время парусник застыл, как спортсмен перед стартом. Данила воспользовался этим и сказал: «Батюшка, вы, наверное, хотите выпить, я налью вам вина». «Нет! Нет!», — замахал отец Олег руками в ответ так, что чуть не упал. Корабль опять начало немилосердно качать. Еще целый час корабль болтало как в бетономешалке и все молчали. Батюшка несколько раз падал, но снова поднимался и продолжал сосредоточенно стоять, время от времени осеняя себя крестным знамением. Во время еще одного небольшого затишья вошел Филипп. Он был в клеенчатом плаще с капюшоном и множеством застежек, который обычно одевал в шторм.

«Мне сказали, на моем корабле появился русский священник», — недовольно сказал Филипп.

«Да, господин капитан! — ответил отец Олег. — Я был пьян и случайно попал на ваш парусник».

«Вам же хуже», — сказал Филипп, неодобрительно оглядывая нового гостя.

«Господин Капитан, не могли бы вы объяснить, куда направляется ваш корабль?», спросил священник.

«Мне некогда. Соня, Данила, расскажите ему».

«Они мне уже рассказали, но…»

«Все что они сказали — истинная правда, святой отец, — сказал Филипп. — Я ни чем не могу вам помочь!». С этими словами он вышел и хлопнул дверью.

А через некоторое время, когда шторм немного утих, Дирк вышел на палубу. Он увидел, что около пустой бочки из-под рома стоит Вилли, тот самый старик с почерневшими зубами, говоривший штурману о том, что все женщины любят боль. Один глаз у Вилли когда-то выбили в драке, и на этом месте была зарубцевавшаяся рана, может быть, от этого морщинистое лицо старика производило страшное впечатление. Волос у него почти не было, и Вилли носил на голове черную косынку, повязанную назад. Старик закатал рукава матросского плаща с застежками, и были видны огромные мышцы рук. Это был человек среднего роста и комплекции, но очень большой физической силы, чего он достиг специальными тяжелыми тренировками. На палубе около его ног билась чайка.

Дирк вспомнил, что рассказывали об этом матросе. Вилли вырос в маленькой деревушке, в Шотландии, затерянной в горах. Ее жители отличались исключительной жестокостью и промышляли убийствами и грабежами. Если путник останавливался в той деревне на ночлег, это означало верную смерть. Во время войны с Англией деревушка была уничтожена, и Вилли, бывший тогда мальчишкой, ушел в плаванье. Почему он решил стать моряком никто не знал. Еще говорили, что долгое время он был пиратом, но являлось ли это правдой, и почему Вилли перестал заниматься морским разбоем, Дирку было неизвестно. После кораблекрушения шотландец попал на голландский парусник и остался там, стал опытным матросом. Вилли был уже очень немолод, когда он попал на корабль Филиппа. Но старик был сильным крепким мужественным человеком, отлично знал свое дело и пользовался уважением. Даже среди грубых матросов он отличался крайне похабной речью и особой жестокостью.

— Упала на палубу, больная, не может лететь, — усмехнулся Вилли, — показывая на чайку.

— Покурим? — предложил штурман, доставая дорогие сигареты.

— Отчего бы не покурить с хорошим человеком? — старик прикурил от зажигалки Дирка, жадно затянулся несколько раз и отшвырнул сигарету.

Потом Вилли неожиданно наклонился, схватил трепыхающуюся и кричащую чайку, медленно свернул ей шею и выбросил за борт.

— Зачем? — поморщился штурман.

— Она больная все равно бы сдохла, и не надо кривить рожу, сынок, меня это злит.

— Меня не волнуют твои эмоции, Вилли.

— Так что же тебя волнует? Какая-то хрень из прошлого тебя гложет, вот и давай, подумай об этом, подумай. И скоро ты окончательно свихнешься, поверь моему опыту, миллионер, предостерегаю тебя. А эта красотка, которую нашел капитан, сладкая девочка, — Вилли присвистнул и сладострастно облизнулся, — но тебе она не дает. Путается с цыганом. Если она тебе все-таки даст, позови меня, и я покажу, что с ней делать, — старик громко расхохотался и изо всех сил хлопнул Дирка по плечу.

Штурман слегка отодвинулся от Вилли, отряхнул свой старинный плащ с застежками, облокотился о борт корабля и глубоко с удовольствием затянулся:

— Почему ты просишь помощи у меня? Ты не можешь сам завоевать ее сердце?

— Черт подери, Дирк, от меня она не уйдет, я лишь жду подходящий момент, и он настанет. Я все время незаметно наблюдаю за этой девчонкой. Все бывает вовремя для тех, кто умеет ждать. Поверь старому мудрому Вилли.

— Хотел бы я на это посмотреть! Красавица и чудовище как в сказке. А капитан уже в курсе? Вилли, у меня еще идея, а не заключить ли тебе с Соней союз перед Богом, как раз появился священник на корабле? — штурман засмеялся и достал маленькую бутылку коньяка. — Лучше скажи мне, — продолжал Дирк, сделав большой глоток, — если ты так мудр, ведь жестокость бывает не только с женщинами, не только в сексе. Зачем причинять страдания ради самих страданий? Объясни мне.

— Ты богат, но глуп, Дирк. И засунь себе в задницу свои тупые шутки. Ты не понимаешь, сопляк недоделанный, что такое жажда крови. Мучить других это жизнь, это опьяняет как алкоголь.

Вилли неожиданно резким точно рассчитанным движением вырвал из рук Дирка бутылку с коньяком, осушил ее залпом и с размаху бросил на палубу. Она разбилась, и старик стал топтать ногами осколки.

— Ты чертов псих, Вилли! — с досадой крикнул штурман. — У меня это был последний коньяк такой большой выдержки.

— У меня все в порядке, а вот у тебя, сынок, крыша давно съехала, и это заметно. Скоро, очень скоро мы освободимся от проклятия, чутье меня никогда не подводит. И вот тогда я убью эту сучку, по которой ты сохнешь, перережу ей глотку, клянусь морским дьяволом, я ничего просто так не говорю, ты меня знаешь! Но сначала я ее трахну во все дырки. Я знаю, ты бы тоже хотел ее отиметь и прикончить, но у тебя кишка тонка.

— Ты старый мерзкий ублюдок, Вилли, убирайся к черту! — крикнул Дирк, сплюнул и пошел прочь. В душе у штурмана остался неприятный осадок. Дирк стал сильно беспокоиться за Соню, так как Вилли действительно никогда не бросал слов на ветер и если говорил, что чего-то хочет, то обязательно добивался этого с фанатичным упорством.

А Соня и Данила во время этого затишья сразу предусмотрительно побежали есть в свою каюту, где Филипп оставил им провиант. Они ели с большим аппетитом. Данила хотел хлебнуть рома, но Соня ему не позволила.

От еды их оторвало только то, что они услышали, как на палубе члены команды что-то громко обсуждают. «Что они говорят?», спросил Данила, который не понимал по-голландски.

— Они говорят, что военный корабль нападет, будет стрелять.

«Пойдем-ка посмотрим», — сказал Данила и, не дожидаясь ответа, выскочил из комнаты. «Стой! — сказала Соня. — Ты не должен от меня уходить, опять что-нибудь случится!». Она бросилась за ним.

На палубе стояла вся команда, Филипп на мостике, Дирк у штурвала. На этот раз опять была похожая картина — ясное небо, только где то у горизонта медленно поднималась зловещая черная полоска.

Другие матросы во главе с боцманом столпились у левого борта. Действительно, к ним приближался огромный авианосец. С него подавали какие-то световые сигналы. Данила выпросил у Дирка подзорную трубу. В нее он увидел, что на палубе стоят люди в военной форме и о чем-то говорят, оживленно жестикулируя. Филипп смотрел на авианосец со своего мостика с задумчивым равнодушием, штурман с презрением, некоторые члены команды со злорадным любопытством. Меж тем им продолжали махать сигнальными флажками.

«Что он такое показывает?», — спросила София одного из матросов.

«Они требуют, чтобы мы бросили якорь».

Внезапно, с той стороны, где был авианосец, налетел сильный ветер. Филипп как будто очнулся и что-то негромко приказал. Боцман засвистел в свою дудку и начал выкрикивать команды, — «поднять гротмарсель, фокстаксель».

Команда бросилась ставить паруса. А Данила неотрывно смотрел на авианосец в подзорную трубу.

Тут один из офицеров на палубе взял большой микрофон и начал что-то громко говорить по-французски. «Что он хочет сказать?», — спросила Соня. Рядом матросы разводили руками — они не понимали.

Тем временем команда в микрофон-громкоговоритель была повторена по-английски.

«Внимание парусник! Вы находитесь в территориальных водах Французской республики. Немедленно убрать паруса, спустить якорь и приготовить корабль к досмотру!»

«А вы господа, готовьтесь к визиту в преисподнюю!», — хрипло закричал Краб. Все обернулись от неожиданности, но никто не выказал удивления, видимо, к его выходкам здесь привыкли.

Тем временем паруса уже были поставлены, и корабль быстро заскользил по волнам. Ветер крепчал с каждой секундой и приносил черные тучи с запада. Раздался выстрел из пушки, что-то просвистело в воздухе. «Предупредительный», — равнодушно сказал какой-то матрос по-голландски.

Вдруг огни святого Эльма загорелись на всех мачтах, снастях и на головах команды, паруса стали черными как ночь. Соня уже несколько раз видела это явление, но никак не могла к этому привыкнуть, и испуганно вздрогнула.

Неизвестно что предприняла бы еще команда авианосца, но шторм налетел неожиданно быстро. Внезапно все смещалось — вода, земля, небо, огромные волны поднялись на небо, темное небо спустилось на волны, раздался страшный гул, все заскрежетало, послышался треск срываемых парусов, вода хлынула на палубу черной струей.

Боцман успел схватить брата и сестру и затащить в каюту, прежде чем парусник начал свои страшные кувырки вверх-вниз, вправо-влево.

Авианосец не успел больше сделать ни одного выстрела, так как вода рванулась большими волнами, небо свалилось в воду струями дождя, стихия заревела как тысяча разъяренных быков.

Когда корабль бросало туда-сюда как щепку, он неожиданно ударился обо что-то твердое левым бортом.

Парусник осветили прожектора, которые еще работали на авианосце. Последний погружался в воду, нос торчал вертикально кверху, половина корпуса уже была под водой. Соня и Данила с ужасом увидели людей прыгающих за борт, барахтающихся в воде в спасательных поясах и без поясов, кричащих и зовущих на помощь.

Ярко-красное свечение опять появилось на мачтах. Оно осветило гибель авианосца. Он ушел под воду, оставив огромную воронку, которая каким-то чудом не поглотила парусник. Крики еще слышались какое-то время и были видны темные фигуры на поверхности воды. Но вскоре все заглушила буря.

Огромная волна захлестнула Летучий Голландец как раз с левого борта, бросив тех, кто там стоял, на палубу.

Филипп слетел с капитанского мостика, и едва успел вскочить на ноги, схватившись за правый фальшборт.

Только две фигуры остались в вертикальном положении — боцман, державшийся за мачту и Дирк, изогнувшийся и стиснувший зубы, вцепившийся в штурвал двумя руками.

Прежде чем налетела вторая волна, засвистела боцманская дудка, и послышались команды — короткие и хриплые Дирка и громовые «Питера вдвоем».

Скрепя зубами, ругаясь и крича, матросы полезли на мачты, бросились к снастям.

«Данила!», — закричала Соня. Ее брат по счастью оказался рядом, он вцепился ей в руку и они, обливаемые тоннами воды, сшибаемые ветром, начали свое медленное продвижение к каюте.

Это был самый запомнившийся Соне и Даниле эпизод после остановки в Петербурге. В последующие дни несколько дней они почти не выходили на палубу.

Глава 17

Разведчица

Брат и сестра по-прежнему проводили много времени, общаясь с капитаном. Иногда Филипп впадал в крайне мрачное состояние и начинал ругать Бога, себя, свое намерение найти потомков, говорить, что ничто уже не утешит его, раз Соня и Данила также попали под действие проклятия.

Но обычно он все-таки сдерживался, и один раз признался, что в глубине души он все-таки надеется на то, что им удастся вернуться к нормальной жизни. Капитан сказал, что он интуитивно чувствует это, что позволяет ему сохранить остатки рассудка.

Соня и Данила как могли пытались утешить капитана. Данила говорил, что вообще плавать на Летучем Голландце не так уж и плохо.

Соня много рассказывала о своих предках.

— Твой прадедушка во время революции уехал из России, а потом вернулся? — как-то спросил Филипп, которого живо интересовали все подробности. — Революция, это смена власти, ведь так? Меня очень хотелось бы узнать подробно про всех моих потомков, они в каком-то смысле мои дети, вы пока не можете меня понять. Твоему прадедушке, наверно, много пришлось пережить.

— Да, — ответила София. — Давайте я расскажу вам историю, которую мне рассказывал дедушка со слов прадедушки.

— Знаете, у меня очень развита интуиция, какое-то внутреннее видение, иногда мне кажется, я уже не человек, призрак, мое восприятие очень отличается от обычного, — задумчиво произнес Филипп. И его обветренное лицо, с глазами мудреца, вдруг действительно показалось Соне маской привидения. Она вздрогнула.

— Здорово, это называется сверхспособности, — оживился Данила.

— Если ты начнешь рассказывать, я смогу как бы перенестись в то время и увидеть все это.

— Классно, как на машине времени, хотел бы и я так, — заметил Данила.

— Не совсем, только мое сознание переносится в другое время. Итак, Соня расскажи мне.

Она начала рассказывать, и вот что в это время увидел капитан:

Граф Василий Петрович Растратин сидел в поношенной куртке и старых потертых темных брюках за рулем такси и ждал клиентку, которая должна была выйти из магазина. За несколько лет он стал уверенным водителем. И уже так сильно не волновался на поворотах и перекрестках. Никто не знал чего ему, очень нервному неуравновешенному и нетерпеливому, стоило научиться водить машину. Это был уже немолодой человек, явно за сорок. У него было красивое породистое лицо с правильными чертами, темные волосы, с обильной проседью и очень печальные глаза.

А вокруг был Париж, 1934 год. Фасады зданий из белого туфа, белое как молоко пасмурное небо, блеск и нищета, безоговорочная победа буржуазной революции. Собор Парижской Богоматери, Эйфелева башня, Лувр, прохожие, озабоченные экономическим кризисом в Европе, который вроде бы сходил на нет, но начиналась стагнация. Удивительный город, неповторимый неподражаемый во множестве оттенков белого и серого, воздушный, нейтральный. Василий подумал, что прекрасный суровый Париж с удивительной архитектурой, и очень тяжелой жизнью, для него, во всяком случае, это нечто среднее между раем и адом, чем-то напоминает католическое чистилище. В ожидании клиентки Василий Петрович протер тряпкой ботинки и заметил, что один из них снова порвался. Он с досадой выругался. Сейчас нет денег, чтобы купить новую обувь. Жене и сыну с трудом хватает и еще надо оплачивать комнату, они задолжали за два месяца. Проклятая жизнь. Господи!

Тут из отеля Рицц вышла дама, он выскочил из машины, чтобы открыть перед ней дверь. Явно очень богатая клиентка, стройная леди лет тридцати пяти в модном элегантном длинном черном платье с рукавами реглан, зрительно расширявшими плечи, поясом, глубокими карманами и большим декольте на спине, круглой шляпке и с несколькими фирменными пакетами из дорогих магазинах. В ее красивом тонком лице с очень искусно наложенной достаточно яркой косметикой ему почудилось что-то знакомое. И она произнесла адрес с русским акцентом, дом в районе Монмартра. Машина тронулась.

— Вы не из России? — спросил он по-русски. Василий Петрович тосковал по родине и всегда рад был поговорить, вспоминая прошлое со своими несчастными друзьями, обездоленными эмигрировавшими аристократами. Но кто-то из них спился, кто-то озлобился, и разговоры радости не приносили, да и времени на беседы почти не было.

Дама внимательно посмотрела на него.

— Из Советского Союза, — ему показалось, что его пассажирка вдруг изменилась в лице, но, может быть, просто показалось. Она достала маленький изящный дамский портсигар и элегантно закурила сигарету в длинном мундштуке, отвернувшись и внимательно глядя в окно.

— Мне пришлось эмигрировать в 1918-м, — произнес Василий, и замолчал, ожидая ответной реплики. Но дама не собиралась поддерживать разговор.

— Мой муж работает в посольстве СССР во Франции, — наконец сказала леди равнодушно.

— Аа… — протянул он. — Как сейчас жизнь в России? Расскажите, пожалуйста, прошу вас.

— Да что рассказывать, все нормально, мы идем к светлому будущему. Ведь вы, наверно, читаете газеты? Впрочем, буржуазная пресса все искажает.

Они проехали несколько кварталов и были уже в районе площади Бастилии. Дама несколько раз нервно оглядывалась назад.

— У меня такое чувство, что я вас уже где-то видел, — неуверенно сказал Василий.

— Василий Петрович! Вы все еще красивы, — вдруг с какой-то горечью усмехнулась она. — Из всех моих возлюбленных вы были самым никудышным, простите за откровенность, прошло столько времени, что это уже не имеет значения, — дама поправила короткие волосы, подстриженные по последней моде, и элегантно стряхнула пепел с сигареты в окно.

— Госпожа, кто вы? Когда мы встречались? — голос Василия Петровича дрожал.

— Помните село Отрадное 1915 год, лето, вы приезжали к другу поохотиться.

У него в голове пронеслись картины: запах свежескошенного сена, беззаботная обеспеченная юность, прекрасная карьера впереди, как казалось тогда. Шардоне, бургундское, водка. Они с другом приехали сюда отдохнуть от суеты при дворе, Василий уже был камер-юнкером, они вращались в высшем свете. Деревенская девка Машка прислуживала за столом. Ему было двадцать лет с небольшим, а ей вроде бы пятнадцать. Он заговорил с ней, ему было любопытно пообщаться с народом. Она была такая милая юная наивная до абсурда, совершенно неиспорченная. Василий сказал, что влюбился с первого взгляда и не может без нее жить, а ночью пригласил ее на сеновал. Как банально. Потом он уехал, не попрощавшись.

— Маша, неужели это ты?

— Я.

— Мария, простите меня, тогда, понимаете, действительно было другое время, но как вы изменились! Вы здесь живете?

— Простить за что, Вася? Это было ну…, интересно, мы были молоды, хотели развлекаться и что из этого? Да, Вася, мой муж работает в посольстве. Господ теперь нет, мы все товарищи, буду тебя так называть по-простому, — она тяжело вздохнула.

— А ты не переживала тогда, не ждала меня? Ведь я… был твоей первой любовью. Зачем ты сейчас играешь? Ведь мы уже немолоды, столько времени прошло, ты сама говоришь.

— Я не играю, — пожала дама плечами. — Я это теперь так воспринимаю. А, впрочем, не это сейчас главное. Мне не до того было тогда, Вася. Не поверишь, я переживала за судьбу страны, помогала красноармейцам, я стала идейным человеком. Ты вроде считал меня дурочкой и напрасно. Вы все оказались в дураках, что-то не просчитали, — несмотря на жестокие слова, в ее голосе прозвучало что-то похожее на жалость. — А любовь, любовь…, конечно, в ранней юности по-другому на это смотришь. Сейчас в наше неспокойное время женщине необходима защищенность, надежный человек рядом. Но, с другой стороны, «и вечный бой, покой нам только снится». Я все время живу в бешеных страстях, на грани, на срыве, как и весь наш нарёод. И в каком-то смысле только это и есть настоящее, порыв, титаническое усилие, предел возможностей, натянутые как струны нервы, в любви и в борьбе, во всем. Так куются победы.

— Мария, в тебе столько жизни, энергии. Теперь я понимаю, почему мы проиграли гражданскую, — сказал Василий с грустной улыбкой, — у меня в душе только отчаяние и боль. Знаешь, я хочу вернуться. Я не сплю по ночам. Почти совсем. Мне так не хватает Петербурга, белых ночей. Это ностальгия страшная болезнь, понимаешь, я наказан за все, ужасно наказан. Я будто наяву вижу Невский, Казанский собор. Моя любимая улица вдоль Обводного канала. Там я бродил, доходил от проспекта до Летнего сада, потом до Дворцовой, думал обо всем на свете. Ведь Казанский собор не взорвали, Мария? — с надеждой спросил он.

— Не знаю, Вася, — равнодушно ответила дама, — я в Москве жила в центре, в большой квартире. Столица сейчас прекрасна, власть в руках народа, повсюду наши знамена и лозунги, трудящиеся радуются жизни. Мы были на приеме в Кремле, я видела самого товарища Сталина, — ее взгляд загорелся. — Он отец народов и ведет нас к светлому будущему. И это не пропаганда, я смотрела в его глаза, — ее голос дрогнул. — В них огромная сила и воля, он может сделать все, что захочет! Все, понимаешь? Будущее уже наступило, нам не так далеко до коммунизма. Ты хочешь вернуться, — продолжала она уже более будничным тоном. — А зачем? У тебя ничего не будет. Ты же читаешь газеты, теперь это НАША страна, там все по-другому. Ты считал себя выше меня тогда, на каком основании скажи? Почему один считает себя достойнее другого из-за своего материального положения? «Человек — это звучит гордо» — как сказал товарищ Горький, просто человек и неважно чем он владеет. Теперь уже неизвестно, кому из нас больше повезло с происхождением. Только наш разум остается с нами, деньги можно потерять за одно мгновение. У нас в стране свобода, равенство и братство. Вы гордились своими поместьями и фамильным золотом, это против природы, гордиться надо честным трудом. «Мы наш мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем». «Человек не может жить в обществе и быть независимым от общества». Ты тоже не сможешь, Вася, ты там не проживешь.

— А здесь, Мария, думаешь, мне здесь хорошо? — он резко затормозил перед светофором. — Ты сама видишь, во что я превратился. Я плачу по ночам и не просто, потому что я все потерял, я уже привык жить бедно. Мария, я потерял родину. Я не могу жить без нее, мое сердце не выдерживает, нет. Иногда я думаю, что лучше умереть, чем жить так и пускай я умру на родине.

— Я могла бы тебе помочь, у нас связи, но не буду, не из-за прошлого, уже столько воды утекло. Я не хочу показаться нелояльной, у нас хорошо, но знаешь как-то страшно. Да, у режима столько врагов, так много предателей, даже среди своих, они проникают всюду. Товарищ Сталин тогда на приеме сказал, что нет пощады врагам народа и это правильно. Наша страна островок свободы в этом мире эксплуатации и несправедливости, его надо сохранить, ради этого нужно пойти на все! Понимаешь?

— Понимаю, — не очень уверенно ответил Василий. — Ты теперь леди из высшего общества. Ты красавица, Мария. Я готов на коленях целовать твои руки и просить прощения. Вы придумали эту классовую борьбу, но есть же человеческие чувства, которые выше этого. Тогда это для меня было серьезно…

Я ушел в армию в 1915 и не смог приехать к тебе, просто не смог, — зачем-то соврал он.

— И сейчас ты пригласишь меня в гостиницу, чисто по-русски потратишь последние деньги, которые ты должен за квартиру, чтобы заказать в номер шампанское. А, впрочем, не это сейчас главное. Не надо, Вася, прошлое никогда не вернется. А, если вернется, это будет страшно, но сейчас мы верим и мы счастливы, потому что делаем все, что можем.

— Мария, что с нами со всеми произошло? — Василий Петрович нахмурился. — Россия суровая страна, азиатская жестокость, зря мы подражаем европейцам, мы остались там, в темном прошлом. Чингисхан, отсталость, рабство. Мы виноваты перед народом, перед самими собой. Да что говорить, нас, дворян, уже почти не осталось. Но ведь было же что-то хорошее и до 1917 года?

— Знаешь, только в России можно было встретить такое хамство и бесчеловечность, доведенные до абсурда, но и такой героизм, самоотдача есть только в СССР. Интеллигенция хотела все поменять, но у них для этого не было воли и сил, а аристократия вырождалась и ни во что не верила. Мы живем только, когда служим высокой идее, а иначе мы ведем растительное существование. Как ты думаешь, почему именно наша страна первая в мире пришла к идеалам равенства и свободы? А, впрочем, уже не это сейчас главное.

Мария вдруг нервно оглянулась.

— Тебе не кажется, что за нами все время следует этот голубой фиат?

— Да, странно.

— За нами погоня. Прибавь скорость, умоляю.

— Мария, мы здесь больше не враги, и когда-то вовсе не были врагами, если ты еще помнишь, — скороговоркой произнес он, видя, как она волнуется. — Объясни мне, что происходит? Я не трусливый человек, но эта неизвестность меня лишает воли, скажи мне, в чем дело, чтобы я мог тебе помочь.

— Я не буду больше в этом городе работать, моя миссия закончена. Значит, можно тебе сказать. Я здесь выполняла секретное задание Партии и Вождя, — нервно заговорила Мария. — Видишь ту машину, которая следует за нами? Это французская служба безопасности, за мной гонятся, мне грозит смерть, помоги мне, умоляю! Мы должны уйти от них.

Василий изо всех сил нажал на педаль газа.

Его машина поехала быстрее, подрезая другие автомобили. Сердце колотилось, Василий нервничал. За ними несся голубой Фиат на огромной скорости. Василий быстро проехал на красный свет, вслед ему изо всех сил свистел постовой. Дама в меховом манто с собачкой, переходившая дорогу, еле успела увернуться. Расстояние между ними и машиной преследователей сокращалось.

— Вася, прибавь скорость, я не боюсь заключения, но у меня важные сведения, которые мне надо передать Партии. Помоги мне сейчас, хотя ты и обманываешь, что для тебя это было серьезно, но я чувствую, в тебе осталось что-то человеческое.

Она, не отрываясь, смотрела в зеркало заднего вида, потом обернулась назад.

Василий Петрович резко свернул налево, в переулок, потом, нарушая все правила, промчался напрямик поперек сквера, выскочил на встречную полосу, развернулся на площади и влетел на мост. Однако, съезжая с него, увидел, что Фиат опять замаячил сзади. Тут, как назло, на перекрестке столпилось много машин.

— Ах, не туда я поехал, — пробормотал Василий, но вырваться не было никакой возможности. Эта небольшая задержка свела на нет все усилия. Злополучный голубой автомобиль остановился через две машины от них. Но, как только загорелся зеленый светофор, и началось движение, Василий свернул направо, в боковую улицу, где почти не было транспорта. Преследователь от них не отставал, но тут подвернулся счастливый случай. Поперечную улицу готовился пересечь длинный грузовой фургон. Василий специально притормозил, преследующая машина приблизилось, до нее оставалось метров тридцать. Растратин дождался красного сигнала, и когда фургон уже тронулся, ловко проскочил перед самым его носом. Фиат не смог повторить его маневр, потому что отчаянно засигналивший фургон уже перегородил всю дорогу. Дальше Растратин рванул, что есть силы, и его машина понеслась, делая крутые виражи и повороты, скрипя тормозами. Он мчался вперед, пытаясь использовать достигнутое преимущество. Только когда они проехали много кварталов, он немножко сбавил скорость, выехав на неизвестный проспект.

— Ну, вот видите, — сказал он.

— Что ж, неплохо, — улыбнулась Мария.

Она хотела еще что-то сказать, но в это время им перегородил дорогу рослый полицейский. Он встал, широко расставив ноги, на проезжей части и поднял свой жезл, требуя остановиться.

— Не останавливайся, прошу тебя, не останавливайся, — сказала Мария, схватив Василия за плечо. Правую руку она сунула в сумку, которая лежала у нее на коленях.

— Пожалуйста, не мешай мне сейчас, — процедил Василий. Он умел принимать быстрые решения, не рассуждая, подчиняясь одной интуиции. Последняя редко его обманывала. Интуиция его выручила, когда он сумел вывезти семью из питерского особняка на Фонтанке за несколько часов до прихода революционеров. То же предчувствие помогло ему избежать проблем с советско-финской границей в восемнадцатом году, и спастись от бандитов, едва не настигших его у финских озер. Василий начал тормозить. Когда до полицейского осталось всего шага три, он резко нажал газ, вывернул на встречную полосу и помчался. Страж порядка попытался прыгнуть на подножку, но среагировал на секунду позже. Не удержавшись, полицейский полетел на мостовую. Через несколько секунд сзади послышался выстрел. Значит, страж порядка не разбился.

— Теперь мою машину наверняка запишут, — сказал Василий. — До того времени, как сообщат всем постам, пройдет не больше часа. У нас мало времени. Лучше всего было бы бросить машину и спасаться пешком.

— Мне нужно к мосту Нотр-Дам, — сказала Мария.

— Будем надеяться, что успеем, — ответил Василий, немножко сбавляя скорость. — Может быть, они не слишком хорошо увидели номер, пока будут расспрашивать прохожих, пока этот полицейский очухается, пока сработает телефонная связь, мы выиграем время.

— Зачем я в это ввязался? — спросил Василий.

— Думаю, в глубине души ты знаешь ответ, — улыбнулась Мария.

— Пожалуй, — ответил Растратин. — Но в лучшем случае у меня отберут лицензию и водительские права, в худшем — посадят. Если тебе удастся смыться, я смогу доказать на суде, что ты угрожала мне пистолетом.

— У моста Нотр-Дам я сойду, и мы расстанемся. Соберись. Успокойся, у тебя все получится, все закончится хорошо, — твердо сказала Мария. — Давай я тебе заплачу заранее.

— Нет, подожди, — ответил Василий. Почему-то он даже не хотел брать у нее денег.

«Странно, она успокаивает меня, как ребенка, и я ей подчиняюсь. Что со мной случилось? Что я делаю?» — подумал он.

Наконец, они подъехали к мосту. Движение было не слишком оживленное, народу тоже было немного.

— Не уезжай пока, прошу тебя, подожди немного, — сказала Мария, взглянув ему в глаза.

Она бросила на сиденье пачку франков и быстро вышла.

Мария подошла к какому-то пожилому мужчине, который двигался не спеша прогулочным шагом и что-то у него спросила. Василию послышалось, что она спрашивает про белые здания. Ее собеседник непонимающе замотал головой. Она подошла к другому прохожему, тоже что-то спросила, прошлась еще по тротуару туда-сюда. Василий вдруг увидел молодых людей, которые быстро приближались с той стороны моста. Они явно шли к ней. Ему захотелось крикнуть: «Осторожнее!», но она сама заметила их, быстро подбежала к его машине, села и сказала:

— Поехали! Быстрей, умоляю, быстрей! Все поставлено на карту!

Тем временем Василий, не пересчитывая, уже убрал франки в бардачок.

Растратин не заставил себя ждать. Машина помчалась.

— Куда теперь?

— В Версаль, здесь не получилось, там будет ждать другой человек.

— Хорошо, — ответил Василий. — Только нам придется завернуть в одно место.

— Куда же? — спросила она, нахмурившись.

— На этой машине нам уже не добраться до Версаля. Я знаю одно место, где нам помогут. Мы подкрасим машину, облепим грязью номер, иначе нас остановят на первом же посту. А если будем вилять по переулкам, мы потеряем еще больше времени. Мы наверняка попадемся.

— Но мы рискуем, — сказала она.

— Да, мы уже давно начали рисковать.

— Я не имею права никому доверять, — бесстрастно произнесла Мария.

Василий остановил машину.

— Пожалуйста, — сказал он. — Я тебя не держу.

— Эх, была, не была, — ответила Мария неожиданно. — Поехали в ваш притон.

Такси повернуло в узкие переулки беднейшей части Латинского квартала. Оно остановилось на одной из грязных улочек. Они подъехали к большим воротам с вывеской «Авторемонтная мастерская Пьера Дюбуа. Любой ремонт, продажа и покупка машин». Василий погудел. Ворота открылись. Они въехали в просторный двор, по бокам которого стояли разобранные автомобили. У ворот был дюжий мужчина в черной кожаной куртке. С некоторыми машинами работали механики в засаленных комбинезонах, впереди зияли распахнутые двери больших гаражей, в которых тоже копошились люди. Направо было застекленное здание, похожее на кафе, налево жилой корпус. Из одного гаража вышел невысокий широкоплечий мужчина в расстегнутой куртке и рабочих брюках и направился к ним. Увидев Василия, он расплылся в улыбке и распахнул руки для объятий.

— Кого я вижу. Наверное, мне это снится, Базиль!

У незнакомца было чисто французское лицо, длинный нос, усы, красное полное лицо, черные волосы, лоб с залысинами. Этот человек был широк в плечах, грузен, с большим брюхом, глубоко посаженные глаза хитро щурились. Василий вышел и обнялся с незнакомцем.

— Привет, дядя Пьер!

— Не ожидал тебя увидеть в таком прекрасном обществе, — сказал толстяк. — Ты просто пришел проведать старика? Или ты образумился и решил принять мое предложение?

— Сейчас мне нужна твоя помощь, — ответил Василий.

Дело в том, что с дядей Пьером был связан не самый честный период в жизни Василия в Париже. В мастерской Пьера Дюбуа занимались не только ремонтом и продажей автомобилей, там было очень на широкую ногу поставлено воровство машин и их перепродажа. Несколько лет назад у Василия наступили темные времена, его лишили лицензии, он остался совсем без средств к существованию. Другие эмигранты тоже мало чем могли ему помочь. Ему надо было платить за аренду, кормить семью, он случайно столкнулся с дядюшкой Пьером и тот сделал ему предложение. От безысходности Василий стал участвовать в этом деле. Растратин не воровал, но занимался перегоном краденых машин. Это продолжалось целый год. Но потом счастье все-таки ему улыбнулось. Василию удалось получить лицензию на работу таксистом на собственной машине. После этого Растратин бросил перегонять ворованные автомобили, ему удалось не поссориться с этим хитрым французом, расстаться по-хорошему. Последнему понравился исполнительный смелый русский. К тому же эмигрант вряд ли переметнется на сторону полиции. Пьер несколько раз предлагал ему при случае опять вернуться. Василий отвечал уклончиво, но сейчас решил обратиться за помощью.

— Всегда к твоим услугам, — ответил дядюшка Пьер, настороженно глянув на спутницу Василия.

— Мне нужно перекрасить машину, хотя бы верх, замазать номера. Если у тебя сохранилась моя пушка, я ее возьму.

— Вот оно что, — покачал головой, — ты хочешь впутать кристально чистого Пьера в какое-то нехорошее дело. Ай, ай, я пас, разве так благодарят за хорошее отношение?

— Дядя Пьер, я прошу, я в долгу не останусь.

— Ладно, — сказал Пьер, приняв какое-то решение. — Посидите вон там, минут пятнадцать, а я что-нибудь соображу, — француз показал на кафе, развернулся и двинулся в сторону гаража.

— Прошу, — сказал Василий, открывая дверцу.

— Где это мы? — спросила Мария без страха, но настороженно. Она приняла руку Василия, вышла из машины, оправила платье, надела сумочку и двинулась вслед за ним.

— Привет, Базиль, — сказала толстая женщина, которая обслуживала нескольких механиков, пивших кофе за столиком.

— Привет, Софи! — сказал Василий, — принеси нам, пожалуйста, пару кофе и…он вопросительно посмотрел на свою спутницу.

Мария, сказала:

— Можно чай?

— Да. Один кофе, один чай и что-нибудь поесть.

Хозяйка ушла, покачивая бедрами, одарив на прощание Василия томным взглядом.

— Кто этот человек? Это твой друг?

— Владелец автомобильной мастерской. Не бойтесь, он не из тех людей, которые пойдут заявлять в полицию.

— Понятно. Спасибо тебе, Василий, — ответила Мария, закуривая.

Растратин вздохнул. Хозяйка принесла им заказ. Василий ел быстро. У него всегда был хороший аппетит, когда он волновался, а Мария только немного отхлебнула чаю.

Наконец, появился папаша Пьер. Он не спеша подошел, посмотрел молодым людям в глаза. Впрочем, Василий был не очень молод, но почему-то рядом с Пьером он казался себе еще юнцом. Француз положил на стол большой пакет.

— Базиль, — сказал он, — я подумал, что будет лучше твою машину оставить у меня. Посреди двора стоит желтый Пежо. Деньги из бардачка и все вещи я переложил в него.

— Но я привык к своей машине, — глупо ответил Василий.

— Не будь ребенком, Базиль. Впрочем, на этом Пежо ты тоже ездил. Мотор работает хорошо, баки заправлены. Если будете очень торопиться, — добавил он, — можете где-нибудь ее бросить. Позвонишь потом мне, скажешь, где оставил. Ребята подберут.

— Простите, господин Пьер. У вас есть телефон? — спросила Мария.

— Вон в той комнате, пожалуйста, барышня, — сказал Пьер, указывая на боковую дверь. — Слева выключатель, там телефонный аппарат.

— Я позвоню с вашего разрешения.

— Пожалуйста.

Маша удалилась. Пьер проводил ее взглядом.

— Послушай, Базиль, — сказал он, присаживаясь. — Она, конечно, красивая женщина, но стоит ли она того? Я не спрашиваю тебя, насколько глубоко ты ввязался в это дело, но судя по тому, что ты хочешь замазать номер и берешь пушку, то очень глубоко. Подумай. Любую женщину можно заменить другой. А если ты попадешься на политике, то вряд ли выпутаешься до конца своей жизни.

— Ты прав, — вздохнул Василий. — Я иначе не могу.

— Ладно. Будь осторожен. Желаю тебе успеха.

Он встал.

— Спасибо тебе, дядя Пьер.

Василий тоже встал и обнял его.

— Если нагрянет полиция, ты можешь сказать, что мы просто продали свою машину и купили у тебя другую. Можешь нас описать.

— Базиль, мой мальчик, — снисходительно улыбнулся Пьер. — Я знаю, как разговаривать с полицией.

В это время появилась Мария.

— Благодарю вас, господа, — вежливо сказала она. — Вы очень добры.

— Базиль мой друг, а старый Пьер друзей никогда не забывает. Желаю успехов, — француз поклонился и ушел.

— Что ж, нас никто не задерживает, — сказал Василий.

— Главное, нам добраться до Версаля, — ответила Мария. — Пойдем.

Во дворе действительно стоял слегка потертый Пежо не самой последней модели. Но прежде чем завести машину, Василий достал из мешка, который ему дали, револьвер, обтер тряпкой и не спеша вложил в барабан шесть патронов, потом убрал револьвер во внутренний карман. Оставшиеся патроны он спрятал под сиденье.

— Не уверена в правильности твоих действий, — сказала Мария, наблюдая за ним.

— Я привык всякое дело делать тщательно и как следует, — ответил Василий. Он попросил одного из механиков открыть ворота и не спеша тронулся с места.

— Это американский револьвер?

— Да, американский автоматический револьвер Кольта 45 калибра.

— Прямо как в романах О’Генри, — сказала Маша.

— Ну, в романах О’Генри у них вряд ли были автоматические кольты. Им приходилось после каждого выстрела взводить курок и поворачивать барабан.

«Однако, она не в плохом настроении», — подумал он.

Они выехали из автомастерской папаши Пьера. Василий уверенно и быстро повел машину, сосредоточенно глядя на дорогу.

— Ты знаешь дорогу в Версаль? — спросила Мария.

— Карта Парижа с пригородами у меня в голове, — ответил Растратин.

— Но, по-моему, мы едем не туда, — забеспокоилась она.

— Этот путь немножко длиннее, но здесь поспокойнее, нет полицейских постов, — пояснил Растратин. Некоторое время он молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Вел он красиво и уверенно, почти не сбавляя скорость на поворотах.

— Ну, а что будет в Версале? — наконец, спросил он.

— Ты еще не понял? Важная встреча!

— А потом?

— Потом будет легче. Главное, чтобы нужный человек пришел на место, и не было слежки.

— Но подожди, — упрямо продолжил Василий. — Ну, хорошо, встретимся. Встреча пройдет нормально. А дальше то что? Ведь надо же куда-то скрыться. За тобой же следят.

— Василий, — сказала она строго, — это уже не важно. Еще раз говорю, главное, чтобы все хорошо прошло в Версале.

— Выполнить задание партии — это для тебя важнее, чем сохранить жизнь и свободу, — сказал Василий.

— Да, у меня есть идеалы, а у тебя? — спросила она с вызовом.

Василий молчал.

— Ты погрузился в воспоминания? — прервала тишину Мария.

— Нет, я думаю о дороге, — ответил Василий. — Надо быть очень внимательным, нельзя привлекать внимание, но в то же время надо ехать быстро.

— Сколько нам осталось до Версаля?

— Совсем немного, — сказал он. — Всего минут двадцать.

Оба замолчали. Василий чувствовал, что Мария очень волнуется и не хочет ни о чем говорить. Они выехали в пригород. Миновали аккуратные поля и сельские домики.

— Вон те дома впереди — это уже Версаль, — сказал, наконец, Василий.

— А где там почта?

— Проехать прямо, через два дома будет почта и аптека.

— Остановись. Я сяду за руль, а ты ложись на заднее сиденье и спрячься. Они не должны тебя увидеть. Мне бы не хотелось тебя слишком глубоко втягивать.

— Я уже втянулся слишком глубоко, — Василий остановился. Интуиция подсказала ему, что сейчас спорить бесполезно. Он аккуратно припарковался на обочине, вышел из машины, лег на заднее сиденье, придерживая рукой револьвер во внутреннем кармане. Лежать на заднем сиденье было неудобно. Автомобиль тронулся с места. Василий почти сразу понял, что Мария не очень опытный водитель. Машина даже слегка виляла.

Наконец, автомобиль остановился.

Он как будто через сиденье чувствовал нервное напряжение Марии.

— Кажется он, — прошептала она по-русски, — неизвестно, обращаясь к Василию или к себе самой.

Василий услышал, как открылась дверь, и приятный мужской баритон произнес на чистом французском:

— Мадам, мне кажется, вы не против меня подвезти.

— О, да, — ответила Мария, и дверь захлопнулась. Запахло сигаретами и мужским лосьоном. Тот же голос тихо произнес:

— Мари, скорей. Давайте бумаги. За мной следят. Вон они, в машине. Двое. Они видели, как я сюда сел. Им теперь известен номер вашего автомобиля, но другого выхода у меня не было. Надо спешить. Проклятье! Один побежал в аптеку. Сейчас он позвонит и передаст номер вашей машины в полицию. Его сообщат всем постам. Ладно, делать нечего. Раз мы влипли, теперь вы должны передать мне бумаги и помочь мне уйти. Давайте скорей.

— Подождите, Люсьен, — сказала она, — вы должны ответить на один вопрос.

— Так давайте же скорей, а то счет идет на секунды.

— Нет, подождите, — требовательно сказала Маша. — Все-таки для меня самое важное — услышать ответ на вопрос.

— Все это время разговор шел на французском. Тут она перешла на русский.

— Скажите мне, почему в Париже так много белых зданий?

— Вам обязательно нужны эти формальности? — с досадой произнес незнакомец по-французски, но тут же перешел на русский. Тщательно выговаривая русские слова с сильным французским акцентом, он произнес:

— Фасады зданий строили из белого туфа. Oui, madam.

— Вот, возьмите, — сказала Мария уже по-французски.

— Послышалось шуршанье бумаг.

Потом собеседник быстро произнес:

— Все. Теперь поехали быстрей, Мария. Свернете, когда я скажу. Вы поезжайте дальше, а я постараюсь смыться незаметно. Вот они уже едут за нами. Ну, быстрей же, быстрее, Мария. Сейчас они нас арестуют. Надо оторваться. Зачем вы пропускаете этот грузовик? Давайте скорей. Вот здесь, вот так, налево. Они поехали. Машина дергалась, то набирала скорость, то тормозила по вине водителя. Неожиданно пассажир спросил:

— А кто там, на заднем сиденье?

— Не бойтесь, это наш человек.

— Я на вас надеюсь, — с некоторым сомнением и тревогой произнес собеседник Марии. — Первый поворот налево, быстро. Так, вот здесь остановитесь. Всего доброго. Удачи вам!

— Удачи и вам, Люсьен! — ответила она.

Василий не видел, как незнакомец перемахнул через полутораметровый забор и скрылся в кустах, которые росли за оградой. Растратин быстро вскочил.

— Теперь ты поведешь, — сказала Мария, и он послушно сел за руль.

— Да, да, конечно.

Василий рванул с места.

Мария пронзительно закричала:

— Притормози!

— Почему? — не понял Василий.

— Пусть покажется их машина. Они должны увидеть, что нас двое. Они не знали, что ты прятался. И будут думать, что ты Люсьен. У них не должно быть ни тени подозрения, что кто-то из нас скрылся. Нас было двое, двое и остались. Они должны преследовать только нас.

— Ах, вот оно что, — сказал Василий. — Мы должны отвлечь погоню на себя. А товарищ Сталин нас отблагодарит?

— Нас ожидает светлое будущее для всех трудящихся, ради нашего дела стоит рисковать, — без пафоса ответила Мария.

Ее убежденность поразила Василия. «Такие люди, действительно могут построить новый мир» — подумал он. Между тем погоня не заставила себя ждать. Черный Ситроен вырулил из той улицы, откуда появились и Василий с Марией. Преследователи начали быстро приближаться. Василий опять включил зажигание.

— Подожди, — сказала Мария. — Все должно быть чисто.

Ситроен уже начал подъезжать, притормаживать и выходить на встречную полосу, норовя прижать машину Василия к обочине.

Тут Растратин рванул с места. Пежо не подвел и хорошо набрал скорость. Преследователи тут же газанули за ними. Потом Василий на полной скорости вывернул налево. На встречной полосе Ситроен немножко замешкался, Растратин выиграл полминуты, но потом сразу же сделал прыжок по первому повороту направо, завернул в ворота какого-то двора, еще раз резко повернул направо, проломил забор, выскочил на другую улицу и помчался. Его преследователи почему-то не решились повторить его маневр, и поехали в объезд. Это дало русским небольшую фору.

— А ты молодец, — внезапно воскликнула Мария. — А если бы забор был крепкий?

— Ну, я же посмотрел, какой там забор, — Василий сделал еще один поворот.

— Но мы не можем здесь бесконечно петлять, — проворчал он себе под нос. — Придется выходить на шоссе. Они могут задействовать еще других людей.

— Ну и что? Ты боишься?

— Ну, Маша, — пробурчал Василий, не отрываясь от дороги, в очередной раз выкручивая повороты. — Здесь в лабиринтах соревнуются водители, а на шоссе соревнуются машины.

— Ты не уверен в машине?

— Не могу быть уверен, что их автомобиль слабее нашего.

— Спроси же, наконец, куда нам надо ехать? — требовательно произнесла Мария.

— Сначала нам надо оторваться, — будто оправдываясь, произнес он. «Почему я веду себя, будто я ее подчиненный? Отчего она имеет такую власть надо мной?» — подумал Растратин. Стало меньше домов. За последними дворами показалось редколесье и болото.

— Вот они, — сказала она через три минуты.

Да, действительно, Ситроен опять плотно повис у них на хвосте.

— Ну, давай, — сказал Василий, стиснув зубы, выжал до отказа педаль газа и впился глазами в дорогу.

— Они не отстают, — грозно сказала Маша.

Василий не сбавлял газ и не тормозил. Он уже не смотрел на боковые улицы, надеясь на удачу, только старался ехать прямо, не крутя рулем. Расстояние между ними и преследователями предательски сокращалось. Машин попадалось мало, была середина рабочего дня.

— Ну вот, — сказал Василий. — У них мощней мотор. Что будем делать? — пробормотал он, скорее самому себе.

Мария неожиданно ответила:

— Сейчас мягко тормози, не крути рулем.

— Что? Зачем?

Он на секунду обернулся и увидел, что она достала из сумочки браунинг второго номера и передернула затвор.

— Не бойся, я буду стрелять по колесам. Осторожно притормаживай, нежно.

— Проклятие! Во что я ввязался? — проворчал Василий, но, тем не менее, начал плавно тормозить.

Мария открыла стекло, высунулась из машины, раздался выстрел, второй, третий.

«Как она хорошо стреляет, — подумал Василий. — Но слишком часто. Как здесь прицелиться?»

Между тем из окна преследующей машины высунулся человек с пистолетом и тоже начал стрелять. В отличие от Марии не так часто. Василий видел в зеркало дальнего вида, что он уверенно держит пистолет двумя руками. Раз. Один выстрел, второй.

Мария вскрикнула и свалилась обратно в Пежо, упала ничком на сиденье.

— Маша, Маша! — крикнул Растратин.

Все это произошло очень быстро. Василий обернулся и увидел, что она лежит без движения, голова у нее в крови. Глаза закрыты. Мария завалилась на сиденье, все еще сжимая в руке браунинг.

— Маша, милая! — холод пробежал по груди. Неожиданно его охватила ярость «Убили! Мерзавцы!». Василий был офицером. Он проходили специальные тренировки. И кроме того с другими юнкерами они для собственного удовольствия отрабатывали разные движения, поэтому и переживания, и решение заняли у него несколько секунд. Растратин резко затормозил. Его машину развернуло вправо. Он выскочил, на ходу выхватывая револьвер, бросился ничком в кювет, на ходу успел снять предохранитель, из положения лежа начал стрелять. В течение нескольких секунд он выпустил весь барабан по лобовому стеклу преследующей их машины, которая уже подъехала на несколько шагов. Черный Ситроен завилял и боком завалился в кювет. Василий мельком увидел упавший пистолет, опущенную руку, высунувшуюся из окна. Дальше он смотреть не стал. Он опять прыгнул в машину, завел мотор, развернулся и помчался вперед, не разбирая дороги, еще не успев понять, что будет делать.

«Надо ее похоронить, — глупо подумал он. — Нет, наверное, все-таки придется оставить ее. — Холод опять пробежался по груди, сердце сдавило. — Маша, так глупо. Надо оставить машину и бежать. Она же говорила, что никто не знает, что я был в машине. Это был Люсьен. Тот хмырь, который взял у нее папку, правильно, он и стрелял, потом он смылся. А мне главное, сейчас все бросить, оставить Пежо и домой. Если что, она под пистолетом заставила меня вести ее машину, потом заставила у дяди Пьера взять другой автомобиль, а потом села в нее и уехала. Вот и все. Никто ничего не докажет».

Он съехал по проселочной дороге, а потом через несколько метров остановился, повернулся. Маша по-прежнему лежала без движения. Василий перегнулся через сиденье, потрогал ее. Кожа была теплая. Он схватил ее руку. «Пульс нормальный! Она жива!» Он выскочил из машины, открыл заднюю дверь, схватил носовой платок, смочил одеколоном, стал вытирать кровь. Мария чуть приоткрыла глаза.

— Ой, Вася! Что? Что случилось?

Он обтер ей лицо.

— Тьфу! Что ж такое? Пустяковая царапина. Только чуть-чуть задело щеку ниже виска. Это же совсем ерунда!

«Почему она лежала как мертвая?»

— Как ты себя чувствуешь?

— Я хорошо, хорошо себя чувствую. Я ранена? Это что? — Мария увидела, что рукав у нее запачкан кровью. — Вытри, вытри кровь, — сказала она.

Василий машинально стал вытирать рукав. Она тяжело задышала и вдруг ее неэстетично вырвало.

— Что, что с тобой? У тебя сотрясение мозга?

— Да нет, нет, ничего…Я не могу видеть кровь.

— Тоже мне революционерка! — рассердился Василий.

— Революция это не кровь — это воплощение мечты о справедливости, — чуть слышно проговорила Мария.

— Недостижимой мечты, — тихо добавил Растратин. — Ладно, сейчас я все вытру, перевяжу тебя. Ты не смотри. И надо смываться. Я же расстрелял полицейскую машину. Добром это не кончится.

Они снова выехали на шоссе.

— Я тебе скажу адрес. Там мы будем в безопасности.

— Подожди, — сказал Василий, — сначала нам надо смыться куда-нибудь подальше от этого места, а потом бросить машину.

— Да, ты прав, — сказала Мария. — Наши приметы уже передали. Номер Пежо записан. Надо скрыться где-нибудь, откуда будет шанс удрать пешком. Смотри, полиция!

Впереди на шоссе стояла полицейская машина.

Полиция все-таки не контрразведка. Их Пежо заметили слишком поздно. Стражи порядка засвистели. Один полицейский попытался перегородить им дорогу, но Василий не сбавлял скорость. Служитель закона отскочил. Сзади громыхнул выстрел. Полицейские попрыгали в машины и устремились за ними.

— Вот незадача, — сказал Василий. — Нам нужно оторваться во что бы то ни стало.

Опять он выжал газ и помчался по пустынному шоссе.

— Они нас нагоняют, — сказала Мария.

— Какие мощные машины у французской полиции, — с досадой сказал Василий. — Стрелять не будем. Подожди, я вспомнил, папаша Пьер хвастался, что у этого Пежо отличные рессоры.

— Что? Что?

— Проходимость хорошая, — крикнул Растратин.

— Проходимость?

— Да.

— Зачем ты тормозишь? — спросила Мария.

— Сейчас увидишь, — сказал Василий. — Держись крепче!

— Ой! — вскрикнула она.

Василий вывернул с шоссе и помчался прямо по травянистой пустоше по кочкам. Его тряхнуло так, что он сам ударился головой об руль. Полицейским машинам было тяжелей. Им пришлось больше сбавить скорость, но они тоже отважно ринулись через поле, которое лежало за пустошью. Василий отчаянно ринулся по распаханному пространству. Их трясло, било, Мария кричала. Растратин ругался по-русски. Он выжимал педаль газа, насколько это было возможно. Главное не застрять. Василий специально проехал рядом с оросительными каналами, сильно рискуя. Как только каналы закончились, он вывернул влево. И тут ему повезло. Полицейские пытались сократить путь, и въехали в болото, проехав двумя колесами по этим естественным препятствиям. Машина забуксовала.

— Они застряли! — закричала Мария.

Растратин, чуть сбавив скорость, продолжал ехать дальше. Впереди уже виднелись деревья. Пежо выскочил на приличную грунтовую дорогу и через пять минут ехал между красивыми величественными соснами.

— Что это за парк? — спросила Маша.

— А еще изображает жену посла. Это Булонский лес, — ответил Василий.

— Знаменитый Булонский лес, — сказала Маша.

— Хладнокровная разведчица. Ты никогда не теряешь чувства юмора, — сказал Василий. — Здесь мы можем еще как-то затеряться.

— Вот и отлично, — сказала Маша.

— Да, и полицейские тоже не дураки. Они понимают, что больше нам деваться некуда, с записанной машиной в город мы не сунемся, а в ближайших пригородах это единственное место, где можно остаться незамеченным. Так что вполне возможно, что мы на кого-то нарвемся. Они могли уже напичкать лес своими людьми.

— Притормози. Давай остановимся, осмотримся, чуть-чуть передохнем, одну минутку.

Василий притормозил. Они вышли из машины и углубились в лесной массив. Было очень красиво. Пахло хвоей. Василий закурил. Мария подошла к нему. На ее лице появилось задумчивое выражение.

— Смотри, как здесь хорошо, как здесь пахнет. Как тогда в лесу, — сказала она неожиданно. Василий бросил сигарету, посмотрел Марии в глаза и подошел очень близко к ней.

— Ты помнишь, как тогда пахло? — спросил он хрипло. — Такая же тишина.

Но безмолвие, настраивавшее на романтический лад, тут же было нарушено. Раздался сухой металлический щелчок. Это был предохранитель пистолета. Невысокий коренастый человек в синем пальто, в серой шляпе вышел из-за дерева.

— Руки, — спокойно сказал он, — стреляю на поражение.

Они встали и подняли руки.

Агент приблизился к ним на шаг. Чисто французское лицо, усы, твердый подбородок, спокойный и уверенный взгляд и осанка, крупное телосложение.

— Если кто из вас дернется, продырявлю, — сказал он, наставляя то на Марию, то на Василия руку с пистолетом.

— Ты отойди на шаг, — тут он показал Растратину, куда.

Василий шагнул в сторону.

— Еще шаг. Руки, руки.

Агент шагнул к Марии.

— Где бумаги? Считаю до трех. Говори или я стреляю.

Он поднял пистолет, в то же время косил глазами на Василия.

— Раз, два!

— Я не знаю, — выкрикнула Маша.

— Врешь, шлюха. Еще одна секунда, говори!

— Он может выстрелить, — подумал Василий и прыгнул вперед, стремясь ухватить его руку с пистолетом. Но коренастый агент отреагировал на это и отскочил в сторону. Француз ловко ударил Василия ногой по печени. Последний полетел вперед, зашатался и получил удар еще. Наконец, как только Растратин с трудом встал, агент ударил его рукояткой пистолета по шее. Василий на мгновение потерял сознание, рухнул на землю. Мария увидела, что пистолет агента направился в ее сторону.

— Ну, говори, шлюха, где бумаги? — сказал коренастый и схватил ее за плечо.

— У меня нет бумаг! — крикнула Маша.

— Врешь.

Он сильно толкнул ее, она упала.

— Последний раз спрашиваю! — сказал он, направив на лежащую женщину пистолет.

— Оставь ее, негодяй! — крикнул Василий. — Бумаги у меня вот здесь, — он похлопал себя по груди.

— Давай, — человек протянул левую руку.

— Сам возьмешь.

Василий лежал на спине и все еще не собирался вставать. «Эти шутки тебе дорого обойдутся» — думал Растратин. Сотрудник службы безопасности медленно приблизился к нему и наклонился, протягивая потную руку.

— Давай, я тебе говорю, а то прострелю башку!

— Сам возьмешь, — повторил Василий. — Вот здесь.

Он снова похлопал себя по куртке.

— Все пропало, предатель, негодяй! Ты заслуживаешь смертной казни, — сказала Мария Растратину.

«Как натурально играет, — подумал Василий. — Несмотря на отчаянное положение, она должна была сильно удивиться».

Разведчица села на земле, закрыла лицо руками и начала повторять:

— Негодяй, предатель, подлец, трус! Ты все погубил!

Мария так искренне играла, что этот тип, кажется, поверил. Он осторожно присел на колени около Василия, направив на него пистолет.

Как только он повернулся к Растратину, Мария молниеносно среагировала. Она рванулась к агенту, замахиваясь рукояткой браунинга, который успела выхватить. Француз успел развернуть пистолет, направив его на нее, но Василий схватился обеими руками за кисть агента, и выстрел ушел в сторону. В следующее мгновение Растратин ударил его рукояткой пистолета по переносице. Агент пошатнулся, выронил пистолет, и тогда Василий подхватил оружие и еще три раза ударил несчастного француза по голове. Тот завалился навзничь. Василий бросился к Маше, которая так и сидела на коленях, закрыв лицо руками. Он поднял ее.

— Вставай! Не поворачивайся! Не смотри! Все кончено!

«Сейчас еще опять упадет в обморок», — подумал он.

Мария неуверенно поднялась, стала оглядываться, но Василий опять крикнул:

— Не смотри!

Мария протянула ему браунинг.

— Пристрели его.

— Он и так мертв, — сказал Василий, который только сейчас осознал, что произошло.

— Все, не оборачивайся, пойдем.

Мария оглянулась, внимательно посмотрела на труп, и тяжело вздохнула.

— Мы должны найти его машину. Отъедем километров на пять, а дальше пешком.

Беглецам удалось скрыться.

В машине агента службы безопасности они несколько километров попетляли по Булонскому лесу, потом бросили автомобиль, выбросили патроны и оружие, почистили одежду. Недалеко от места, куда они попали, была явочная квартира в пригороде с довольно прибранной скудной обстановкой.

Через час, они немножко отдохнули, поели и присели в два кресла, стоящие у окна. И Василию вдруг показалось, что канули в лету все эти долгие несчастные годы, душевная боль, нищета, революция, эмиграция, и он опять удачливый молодой счастливый юнкер. И рядом с ним юная наивная девушка, у которой еще нет ни страданий, ни воспоминаний, ни идеалов, а только молодость, красота и неосознанная трогательная любовь к жизни.

Тут Мария нарушила молчание:

— Ну, все, они ушли. Значит так, Вася, ты потихонечку возвращаешься домой. Легенда такая: «Я под угрозой оружия заставила тебя убегать от полицейских, потом требовала, чтобы ты мне достал машину, отвез меня к дядюшке Пьеру, помог купить автомобиль. Ты был очень рад, что я уехала и оставила тебя в покое. Ты не заявил в полицию, потому что не хотел подводить своего друга. Вот и все. Недели через две, а может быть, и позже, все уляжется, я уверена, что тебя не посадят. Спасибо тебе огромное за помощь».

Василий слушал внимательно.

— Ты оказал большую услугу своей родине и спас мне жизнь. Чем я еще могу отблагодарить тебя, Вася? — она пристально посмотрела на него. Василий попытался обнять ее:

— Мария, пожалуйста, прости меня за все! Один поцелуй в память о нашей трагически завершившейся молодости, о весенних полях с талым снегом, которые я никогда не увижу. Ради печального вчера и светлого завтра! Но Мария мягко отстранила его:

— Да ты поэт! Не стоит, Василий, пусть прошлое останется в прошлом.

Ему показалось, что ее глаза затуманились. И тут он не выдержал, обнял ее и разрыдался.

— Помоги мне вернуться на родину. Мне нельзя здесь оставаться. Мне и моей семье, — уточнил он.

У нее на лице отразилась целая гамма чувств. Несколько секунд они молчали.

— Это будет трудно, Вася, очень трудно. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Вот такая история, — сказала Соня. — Потом Мария действительно помогла дедушке вернуться в СССР. Но это было много позже, прошло немало лет после их встречи.

— Да, интересно, — сказал капитан. — Как все поменялось в вашей стране во время революции. Помнишь, ты недавно рассказывала об этом? Думаю, большинство богатых людей получили по заслугам, хотя мне очень жаль Василия, он был хорошим человеком. Я еще до проклятия часто задумывался о социальных проблемах, об угнетении одних людей другими, о богатых и бедных. Когда думаешь об этом, возникают болезненные вопросы, на которые ответа нет. Во времена моей молодости, в Голландии был капитализм, как вы сейчас говорите. Группа сказочно обеспеченных людей контролировала все. По сравнению с ними я, конечно, считал себя неудачником. Но я очень любил море, оно изредка дарило мне ни с чем несравнимую радость бытия. Я был жестоким человеком, плохо обращался с матросами. Мне казалось, что я прав. Мне казалось, что любовь к одной замужней женщине принесет мне счастье. Я жил иллюзиями, как, наверно, и все люди.

— Ну, а что же можно сделать? Как увидеть настоящее?

— Я не знаю, деточка, я не знаю, хотя живу уже несколько веков.

Глава 18

Любовь и смерть

Наконец, наступил долгожданный день отдыха. На рассвете Соню и Данилу разбудил капитан. Он уже снял старинный плащ с капюшоном и надел белую рубашку с длинным рукавом и джинсовые шорты. Парадная рубашка и шорты не очень хорошо сочетались.

— Послушайте, ребята, в этот раз мы пристали к океанскому острову, похоже, он необитаем. Мы недалеко от южной Америки. Все равно нужно выйти размяться, поесть фруктов, только далеко не уходите. Вы не представляете, как мне жаль, что все так получилось, — в его голосе слышался отчаяние, — но не переставайте надеяться на лучшее, мы еще что-нибудь придумаем, в жизни все может измениться за одно мгновение. Сегодня все ужасно, но уже завтра ты на коне и наоборот, не предсказать какие головокружительные взлеты и стремительные падения ждут нас впереди.

Заметив критический взгляд Сони, капитан добавил:

— Да, хочу вас ободрить, но сам я очень расстроен, да, в этой современной одежде чувствую себя не в своей тарелке. Но это не меняет того, что я вас очень люблю и действительно считаю, что не надо терять надежды, никогда, даже если сам я ее уже потерял. Но вы молоды и у вас еще есть шанс сделать вашу жизнь такой, о какой вы мечтали. Надеюсь, что есть. Во времена моей юности, говорили, что на все воля Господа, сейчас говорят, что все зависит от нас самих. Наверно, и в той и в другой мысли есть доля истины. Филипп обнял их за плечи и сказал с преувеличенной бодростью:

— А теперь мы отправляемся, купаться, загорать, есть фрукты, и наслаждаться отпуском, только надо обязательно найти хороший ночной клуб, чтобы этот день достойно завершился.

Соня и Данила засмеялись.

— Слышал такую фразу от одного современного человека, подумал, вы поймете, что он имел в виду, — чуть смущенно добавил Филипп.

Это был удивительный остров. Он стоял одиноко среди бушующих волн безбрежного океана. Издалека виднелись пальмы и кипарисы. И полоска белого-белого песка. Здесь вдали от цивилизации и человеческих страстей жизнь текла незаметно. Круглый год бушевала зелень, но месяцы палящего зноя сменяли долгие тропические ливни. И только эта смена времен года знаменовала течение времени, неспешное и от этого таинственное как сама жизнь. Может, когда-то давно здесь были какие-то обитатели или дикие племена, хотя кто знает, нет ли их здесь и сейчас.

«Возможно, только жизнь дикарей имеет настоящий смысл, — почему-то подумала Соня. — Она не имеет искусственного честолюбия и всего того наносного, что, как нам кажется, составляет смысл и радость нашего бытия. Только сильный тропический ветер с океана несколько нарушает спокойствие. Он почему-то приносит тревогу. Белый песок и буйная тропическая растительность прекрасны. Но почему покой и чудесная природа навевают одиночество и грусть? Разве для радости нам обязательно нужно нечто, созданное человеком?»

Они вышли на пристань сквозь молочно-белый туман. Матросы с руганью и шутками пошли купаться в море.

Соня сняла свои промокшие туфли. Она со странным чувством ступила на берег и почувствовала под ногами горячий песок. Ее посетило де жа вю, как будто она уже была здесь, когда-то много-много лет назад. И также сходила на берег с корабля. Или это было в какой-то другой жизни?

Соня раздраженно сказала капитану и Даниле, чтобы они к ней не приставали с разговорами, так как она хочет побыть одна. Филипп озабоченно посоветовал ей быть осторожной и не уходить далеко. София пошла одна вдоль линии прибоя.

Средней величины волны лениво набегали на камни и с шумом разбивались. Пальмы наклонялись к берегу. Лазурные небеса, изумрудно-зеленые холмы, лимонные, оранжевые, желтые и красные цветы. Яркий буйный тропический лес. Какое богатство красок! Прибрежная вода около Сони была кристально прозрачной, дальше глубоко синей, а вдалеке казалась солнечно-изумрудной. Ближе к воде на песке лежало множество отполированных водой больших и маленьких камней разных цветов. Но София часто бывала на морских курортах, все это путешествие ее вконец утомило, и природа не радовала. Солнце нещадно палило.

Этот тропический пейзаж почему-то напомнил Соне банальный сюжет фильма, люди остаются на затерянном острове, ссорятся, убивают друг друга из ревности или ради пропитания и им наплевать на всю эту первозданную красоту. Она хотела уйти одна куда-то далеко-далеко, совершенно не зная, к чему это приведет. Ей почему-то казалось, что это принесет облегчение ее измученной душе. За последнее время у Сони часто было плохое настроение, но оно периодически улучшалось. А вот сейчас на сердце было очень нехорошо без особенной причины. «Наша душа иногда живет по своим законам независимо от нашей воли, как это странно и дико придумано», — подумала София.

Через некоторое время ее догнал Элай. Он смотрел на нее серьезно и немного грустно.

— Соня, — он попытался прижать ее к себе.

— Я не хочу, — грустно сказала она, — меня больше не радуют наши отношения.

— Но почему? Ты больше не любишь меня? — в его голосе слышался гнев. Соне стало немного не по себе как тогда, когда он дрался с Дирком. Но раздражение было сильнее.

— Люблю, но что-то такое произошло. Не знаю что. Может быть, даже и не люблю. Я уже не испытываю к тебе того, что было раньше. Я не знаю, почему ушло это прекрасное чувство любви и нежности. Оно как будто испарилось. Мне грустно и плохо. Какое-то странное равнодушие ко всему.

— Ну, Сонечка, дорогая, ничего страшного. Это бывает, я знаю, у всех бывает, это пройдет, — он говорил тоном старшего товарища и смотрел на нее с нежностью и тревогой. Его кудри нетерпеливо теребил ветер. Соня отметила про себя, что эта не очень новая рубашка с коротким рукавом и темные брюки ему совсем не идут.

«Вся команда Летучего Голландца — сборище сумасшедших, они давно свихнулись от этого плавания, — подумала Соня, — и, тем не менее, считают, что больше других понимают в жизни». В тот момент ее все стало раздражать, даже солнце и море.

— Не знаю. Чего-то не хватает, не знаю, что мне нужно, — ответила она.

Соня стояла около небольшой бухточки. В прозрачной воде были видны отполированные временем и водой камни, причудливые водоросли и гладкие, будто фарфоровые раковины. А вдалеке синева неба сливалась с океаном.

Элай опять потянулся к ней, чтобы поцеловать, но она отстранилась.

— Может, я тебя никогда не любила, а мне это только казалось? — грустно сказала Соня. И ее взгляд стал каким-то холодным, а голос излишне четким, в нем слышались злые нотки, в тот момент ей почему-то хотелось сделать ему больно.

— Может, я на самом деле любила Дирка?

— Дирка? — голос Элая чуть задрожал от гнева, он сжал кулаки. — Что же ты такого в нем находишь? Значит, наши отношения для тебя ничего не значат?

— Не знаю, может быть, и не значат.

Соня хмурилась, ее лицо было искажено страданием.

«Что со мной происходит? — думала она. — Как-то плохо и надоело все, неужели я на самом деле не любила Элая? Нам ведь было так хорошо вместе. А, может быть, любовь всегда так заканчивается?»

— Ну что же, я не держу тебя, — сказал Элай, сплюнул и с силой запустил пригоршню камней далеко в море. — Ты ведешь себя как маленькая девочка, ищешь каких-то эмоций. Тебе кажется, что произойдет что-то необычное и тебе станет лучше, но это иллюзия. Можешь смешивать себя с грязью, если хочешь. Элай развернулся и быстро пошел прочь.

— Не знаю, мне все равно, меня ничего больше не волнует, надоело все, — крикнула она ему вслед.

Она осталась одна. «Капитан, наверно, меня ищет. Он тоже хорош, любящие люди так не поступают. Втравил нас с Данилой в эту отвратительную историю. Почему-то даже к Филиппу я сейчас чувствую неприязнь. Этот мир мне перестал нравиться, здесь проблемы и неприятности на каждом шагу. Можно всю жизнь биться головой об лед, пытаться что-то сделать и все равно ничего не получится. Редко у кого получается. И мы видим этих людей по телевизору, а сами вынуждены довольствоваться серой обычной жизнью, в которой нет ничего кроме работы и примитивных развлечений. Наверно, было бы правильно встречаться только с Элаем, любить его, выйти за него замуж, когда мы освободимся от проклятия, нарожать от него детей и умереть в один день. Но ведь это так скучно, когда все правильно. Неужели меня ничего не ждет кроме тоскливой правильной жизни? Да что говорить, сейчас мне кажется, что все сокровища мира меня не развеселят».

Сонино настроение все больше портилось. Она шла вдоль берега дальше и дальше. И с отвращением смотрела на огромные пальмы, лианы и другие незнакомые растения.

И вдруг она увидела Дирка, он шел ей навстречу спокойной и уверенной походкой. Уже успел надеть дорогие льняные белые брюки и футболку. «Как он догадался, что я здесь? А, впрочем, неважно. Они оба меня преследуют постоянно».

— Ах, Соня, какая прекрасная встреча, — он шутливо раскрыл объятия ей навстречу.

— Не прекрасная, — раздраженно сказала Соня. — Зачем вы ударили меня тогда в лимузине? Это все-таки не выходит у меня из головы.

— Не знаю, — он помолчал, насмешливо глядя ей прямо в глаза, — ты заслуживала наверно. Они стояли друг напротив друга и щурились от солнца.

— Наверно, вы тоже заслуживаете.

Она сама неожиданно для себя размахнулась и ударила Дирка по лицу. Соня была не очень сильным человеком, но получилось достаточно больно. Штурман, казалось, совсем не удивился.

— Ты, наверно, ждешь, что я дам тебе сдачи?

«Опять эта гадкая насмешка в голосе, мне кажется, я сейчас убью его», — подумала Соня.

— Нет. Мне очень плохо.

— Почему? — Дирк обвел рукой вокруг себя, в его голосе слышалась страсть, хотя он говорил совсем не о любви. — Я не жду ответа на свой вопрос, тебе плохо, потому что здесь не рай. А рай это забвение. Только там можно будет забыть обо всем, понимаешь?

Он обнял ее за плечи и приблизил свое лицо к ее лицу.

— Вот, спроси у этого священника, мы не будем помнить ничего. Забудем других людей, — он поморщился, — люди это мерзость по большому счету, очень многие из них. А главное мы не будем помнить этих придуманных страданий. Придуманные страдания не менее тяжелы, чем настоящие, и в этом главная трагедия, понимаешь?

— Вы сумасшедший, — Соня попыталась отстраниться от него.

— Да, наверно, как и все мы, — он прижал Соню к себе, — ты хочешь? Хочешь или нет? Отвечай мне!

Последнюю фразу Дирк почти крикнул.

Соня из какого-то странного чувства противоречия сказала «нет». На самом деле она думала, что это был бы необычный опыт, интересный и волнующий.

— Ну, нет, так нет, — Дирк пожал плечами, — я никому не навязываюсь. Я самый обычный миллионер с Летучего Голландца, да у тебя таких будет еще полно.

Соне было нехорошо на душе, но она невольно улыбнулась.

Он снял черные кожаные ботинки и побрел прочь по краю воды.

— Дирк! — вдруг окликнула его она, повинуясь внезапному необъяснимому чувству.

— Соня!

Они быстро пошли навстречу друг другу и через мгновение слились в поцелуе. Они занимались любовью на песке. Это был странный неожиданный порыв. Дикое желание, не поддающееся объяснению. Необузданная первобытная страсть, смешанная с яростью. Дирк и Соня как будто не могли насытиться друг другом. Софии показалось, что штурман занимается любовью очень жадно и думает только о себе. Но она тоже не старалась доставить ему удовольствие.

«Я испытываю нечто подобное ощущениям человека, который бросился с высокой горы, — думала София. — Страшно, но можно насладиться полетом. Раз все так плохо, что он предпочел смерть жизни, значит, можно перестать бояться. Насытиться ледяным ветром в лицо, смертью, взрывом эмоций, страхом, отчаянием и последней решимостью, разрывающей сердце. Наверно, опьяняет и проникает в самую глубину истерзанной души дикая красота вокруг, которую самоубийца видит последний раз. В животном сексе с этим жестоким непонятным Дирком, которого я совсем не люблю, есть что-то прекрасное роковое и трагическое, как в последнем вздохе».

— Ну, как тебе понравилось? — спросил штурман, когда все закончилось. Он смотрел в небо и улыбался проплывающим облакам. Дирк еще раз убедился, что этот мир принадлежит ему.

— Не знаю, — быстро ответила Соня. Ощущение полета исчезло. Душу заполнила какая-то странная пустота. София быстро оделась. «Ведь я же любила Элая, — подумала София. Ей показалось, что она видит мужественное немного печальное лицо цыгана, — что такое на меня нашло? Теперь уже ничего не поправить, Элай уже никогда не будет со мной. Он обязательно узнает, что мы с Дирком были вместе».

— Все кончено, — обреченно вздохнула Соня.

— Напротив, все только начинается, через полчаса все может повториться, — штурман оделся и сидел в брюках на песке, рядом лежали его футболка и кожаные туфли. — Посмотри, какая красота! Белый песок, как на курортах Таиланда.

— То, что было между нами это ошибка, никто не должен об этом узнать, — быстро сказала София, — вы можете мне обещать? В ее голосе слышалась истерика.

— Это была очень приятная ошибка, я готов ошибаться снова и снова, — усмехнулся помощник капитана.

«Зачем я унижаюсь перед ним, это глупо, в конце концов».

— А интересно я могу утонуть в море или я бессмертна как вы?

— Ну, зачем тебе это, даже в такой жизни есть что-то хорошее, вот то, что сейчас у нас было, например.

— Блин, ты опять. Ты никогда не можешь быть серьезным?

— Нет, могу. Это все ерунда, моя девочка. Вся эта мораль и душевные терзания лишь утешение и зацепка для слабых духом. Сильные люди выше этого. Будь со мной, и ты станешь такой как я и сможешь наслаждаться всем, что есть в нашем жестоком и прекрасном мире и избавиться от печали.

— А ты избавился? — Соня внимательно посмотрела ему в глаза.

— Я стараюсь, иди ко мне.

— Нет, все кончено, я все испортила.

Соня в одежде медленно стала заходить в море.

Затем она поплыла, еле двигая руками и ногами. Жить не хотелось совсем. «Теперь я развратная женщина, — думала Соня, — но я всегда ею была. У меня не осталось ничего, ни ребенка, ни мечты, ни любви. Если я вернусь домой, там уже ничего не будет. Мне не нравится учеба и вся моя жизнь. Я вообще неспособна любить. Почему все так сложилось? Возможно, там, в будущем и будет что-то хорошее, но все равно все будет испорчено грязью, проблемами, всякой мерзостью. Гадкая жизнь. На самом деле, я давно потеряла себя. И теперь не могу со всем этим жить. У меня нет ничего, в нравственном и материальном смысле ничто не держит меня на этой земле». Она чувствовала себя крайне опустошенно. Как будто было лето, благоухали травы и пели птицы. Но настала холодная промозглая осень, и уже нет и следа от этих прекрасных цветов, все смыто дождями, и лежат опавшие беспомощные листья на грязной земле.

А море было абсолютно спокойным, чуть покачивалась от ветра прозрачная бесконечная гладь воды. Горизонта не было видно, вдалеке голубые волны сливались с чистым безоблачным небом. Роскошный тропический лес оставался позади, вода была теплой, но постепенно по мере удаления от берега становилась прохладнее. Соня решила покончить с собой, но она хотела последний раз насладиться океаном. Она отлично плавала. Светило жаркое солнце, которое, однако, не радовало Софию. «Я уже тонула один раз, это было ужасно, а сейчас я просто уплыву далеко-далеко, устану, потеряю сознание, и ничего не почувствую, но, если мне даже будет больно, я не боюсь. Душевные страдания страшнее самых ужасных физических мучений. Это будет так прекрасно и трагично умереть в равнодушном бескрайнем ошеломляюще-красивом море. А то, что со мной было в больнице в Амстердаме — это просто бред человека, потерявшего сознание. После смерти нас ждет освобождение».

Ветер к тому времени утих, безбрежный морской простор являл собой дивное зрелище. Особый влажный воздух, соленый ветер раньше всегда неизъяснимым образом наполнял душу Сони радостным волнением. А сейчас он приносил только тревогу и расстройство. «Все это было в другой жизни, где еще оставалось счастье». У нее по лицу текли слезы, и они смешивались с морской водой.

Через час Соня ужасно устала, берегов почти не было видно, и вместо решимости покончить с собой ее душу заполнили сожаление и страх. Она из последних сил держалась на воде. Вдруг она увидела темнокожих людей, которые плыли на узком деревянном суденышке с носом, украшенном причудливой резьбой. Они быстро орудовали веслами. Когда они приблизились, Соня увидела, что из одежды на них только набедренные повязки, головы подстрижены наголо, только на макушках остаются пряди причудливой формы и различной длины, а на шеях крупные деревянные бусы. Она с удивлением рассматривала их грубоватые лица с крупными чертами и мускулистые худощавые тела, раскрашенные красными и белыми полосами. Они смеялись и говорили что-то на своем языке. София стала громко кричать и махать им руками. В тот момент ей почему-то очень захотелось жить, дышать, страдать, мучиться, но все-таки жить. Они заулыбались, подплыли к Соне и посадили ее в суденышко.

Дикари внимательно оглядели Софию с ног до головы, переглянулись, что-то обсудили на своем языке, и затем перестали обращать на нее внимания. «Видимо, они что-то решили по поводу меня, надеюсь, не принести меня в жертву и не съесть на обед», — подумала она. Соня представила себе, как толпа дикарей танцует вокруг нее ритуальный танец и ей вырезают сердце. В этом есть что-то от мученичества, очистительного страдания, о котором говорят многие философские системы. Но, с другой стороны, может быть, это было бы просто мазохистское сексуальное удовольствие лежать обнаженной среди толпы дикарей и умирать, чувствуя на себе возбужденные взгляды. Соня поморщилась.

«Где та тонкая грань, за которой пусть порочные, но красивые сексуальные фантазии переходят в мерзость и грязь? По каким тонким струнам души проходит черта, которая отделяет пусть запретную, но искреннюю любовь, дарящую радость и страдание, от циничного разврата под яркой маской трепетной страсти? А, может, нет ни того ни другого, а есть только вечный первобытный животный инстинкт, который властвует над людьми во все времена? И это ни хорошо, ни плохо, и этому инстинкту надо подчиняться. А стихи, романтика, духовная близость это лишь красивая обертка, которую человечество придумало, чтобы получать более изысканное удовольствие? И тогда все мои переживания, это глупость, предрассудки и условности. Но почему тогда мне так плохо на душе?» Мужчины очень энергично гребли, и судно быстро скользило по морской глади. Соню бил озноб, и ноги слегка дрожали от усталости. Вскоре она увидела вдалеке маленький остров, покрытый зеленью.

Они подплыли к берегу. Мужчины ловко затащили лодку на песок. Один из них дал знак Соне, чтобы она следовала за ними, и они пошли по узкой тропе сквозь джунгли. София несколько раз спотыкалась и с трудом поспевала за своими спутниками, которые шли очень быстро, хотя несли на плечах огромные сети с рыбой. «Может, мне не стоит за ними идти и это опасно? — подумала Соня. — Впрочем, хуже все равно уже не будет». Примерно через полчаса они вышли на открытое место. Соня удивилась, откуда такая огромная поляна среди тропического леса? Она увидела множество соломенных хижин, между которыми было некое подобие улицы. Несколько обнаженных детей играли на дороге, больше никого не было видно, видимо, все скрылись от полуденного зноя. «У них тихий час как у нас в отеле» — подумала Соня и грустно улыбнулась.

Мужчины знаками указали ей следовать за ними, они прошли по дороге около двухсот метров. Стояла страшная жара, идти было тяжело, София не могла думать уже ни о чем, ей страшно хотелось пить. По дороге они встретили одну женщину, одетую только в набедренную повязку, на руках и ногах у нее было множество деревянных браслетов, а в нижней губе огромный деревянный диск. Ее волосы были заплетены во множество косичек, а лицо раскрашено белой краской. На голове она несла огромный кувшин, видимо, с водой. Увидев Соню, дикарка остановилась и стала удивленно ее разглядывать. Мужчина, который шел первым, показал женщине с кувшином какой-то знак рукой, и последняя быстро опустила глаза и поспешила по своим делам. Наконец, они зашли в большую соломенную хижину. Около нее была небольшая скамейка.

Один из провожатых остался снаружи, а второй зашел внутрь и показал знаком Соне следовать за ним. Она увидела, что в помещении находятся разная утварь, посуда, деревянные скамейки, а у стены находится большая кровать не то из соломы не то из тростника. Рядом с кроватью сидел мужчина средних лет с худым озабоченным лицом, одетый по-европейски. Туземец подошел к нему и что-то показал знаками, европеец внимательно оглядел Соню, понимающе кивнул и сказал:

— Подойдите сюда. Вы знаете английский язык?

София ответила утвердительно. Подойдя, она обратила внимание, что на кровати лежит, укрытая грязной простыней, девочка-подросток. У нее было сильно отекшее лицо, глаза очень красные как будто налитые кровью, она тяжело прерывисто дышала. Больная увидела Соню, и во взгляде мелькнуло что-то похожее на оживление. Это странное существо вызывало жалость.

— Можно попить воды? — спросила София.

Мужчина подошел к столу, налил из глиняного кувшина воду в глиняную кружку и протянул Соне. Она жадно выпила и спросила:

— Где я нахожусь? Кто вы?

— Это поселение древнего племени, их осталось совсем немного, и они охраняются ЮНЕСКО, — ответил он, — это гряда малоизвестных океанических островов, сюда не заезжают туристы, как вы здесь оказались?

— Эта долгая история, — ответила Соня, — мы с другом путешествуем на частной яхте, заплыли сюда, поссорились, и я решила утопиться, а в море меня подобрали дикари.

Мужчина устало вздохнул и чуть покачал головой.

— Я врач и нахожусь здесь с гуманитарной миссией, эта девочка умирает от желтой лихорадки, лекарств не хватает, их скоро должны привезти, но самолет опаздывает. Ее зовут Айри Сэйбау, в переводе прекрасная птица, — грустно добавил врач. — Вы можете ей помочь.

— Чем же? — спросила Соня. Она очень устала и без приглашения села прямо на пол, выстланный соломой.

— Она умирает и если она сможет передать свой амулет, свою жизненную энергию, незнакомой молодой женщине, это будет очень большая удача.

— Почему именно незнакомой? — удивилась Соня.

— Таков обычай, — пояснил врач, — здесь в деревне их внутренние духовные сущности общаются между собой, они в каком-то смысле близки и не могут воспринять дух умирающего человека, он просто смешается с их энергией. А незнакомец может полностью принять душу умирающего и завершить дела, которые тот не успел сделать. И еще дух умирающего даже ребенка может принять только зрелый взрослый человек.

Соня пожала плечами.

— Вы не можете этого до конца понять, вы не этнограф, это сложно объяснить, таковы местные обычаи. Но, прошу вас, поговорите с ней, возьмите ее амулет, тогда она умрет счастливой. Эти люди почти не знакомы с цивилизацией, но от этого их личности не представляют меньшую ценность для человечества. Проявите гуманизм и милосердие. Не бойтесь эта болезнь не заразная, если вы не будете контактировать с кровью больной. Желтая лихорадка переносится комарами, здесь в помещении мы их уничтожаем.

Соня кивнула.

Врач обратился к девочке с какими-то словами.

Она улыбнулась своими тонкими пересохшими губами и посмотрела на Соню. София тоже изобразила улыбку. Девочка сняла с шеи огромную раковину на веревке. Потом больная застонала и заметалась. У нее начался сильный кашель, и изо рта пошла кровавая рвота. Рвотные массы запачкали и без того коричневую от крови простынь. Худенькое детское лицо девочки исказила гримаса страшной боли, по испачканному кровью лицу текли слезы. Наконец, минут через пятнадцать она немного успокоилась.

Врач бросил грязную простынь в угол хижины и дал девочке свежую. Соня на мгновение увидела исхудавшее дрожащее тело больной.

— Все сознание к ней вернулось, поговорите с ней, смотрите ей в глаза, ее скоро не станет, при этой болезни сознание нарушено, скорее всего, начался последний светлый промежуток, — быстро сказал доктор. — Говорите все, что угодно на любом языке, я буду ей переводить, что вы должны были бы сказать, ведь вы этого не знаете.

Пока девочка стонала и металась, амулет выпал у нее из рук и сейчас врач вновь подал его ей. Она слабо улыбнулась, посмотрела на Соню и что-то сказала.

Доктор перевел.

— Она просит вас взять себе ее энергию и сделать вместо нее то, что она не успела.

— Хорошо я сделаю все, что ты не успела, — сказала Соня, стараясь говорить приветливо и улыбаться.

Девочка опять улыбнулась в ответ и стала что-то быстро-быстро говорить, очень волнуясь.

Она хочет сказать, — перевел врач, — что видела всего десять сезонов дождей. Айри хочет увидеть, как снова начнется солнечное время года, и еще раз искупаться в море. Она мечтает, чтобы младший сын вождя, этот красивый высокий юноша заметил ее и поговорил с ней, и ей нужно нянчить маленькую сестренку, пока та не встанет на ножки. Ты должна все это сделать вместо нее.

— Да, да, я все сделаю, — энергично закивала Соня.

Лицо Айри опять исказилось гримасой боли, и она заметалась в кровати. Больная стала что-то кричать и умоляюще смотреть на врача.

— Айри забыла самое главное, — быстро перевел тот. — Она никогда нигде не была, кроме своей деревни, и хочет, чтобы после сезона дождей ты отправилась со взрослыми женщинами и охотниками далеко на соседний остров, где находится другая деревня и посмотрела все, что там есть, и какие люди там живут.

— Хорошо, хорошо, конечно, я отправлюсь, — громко сказала Соня и расплакалась. Она наклонилась и взяла из дрожащих рук больной эту большую раковину на толстой грязной веревке. София оглянулась и заметила, что сзади стоит плачущая полная пожилая женщина с маленькой девочкой на руках, и другие люди. «Они вошли совершенно неслышно, как я их не заметила», — удивилась Соня. На женщинах было какое-то подобие юбок, косынки, причудливые бусы и браслеты. Тела и лица мужчин были ярко раскрашены, они стояли, опустив оружие, копья и ружья. Все смотрели, как Соня надела себе на шею амулет. Айри удовлетворенно улыбнулась. Потом по ее телу пробежала страшная судорога, умирающая громко закричала от боли, ее маленькое тело дернулось, а затем застыло, глаза остались широко открытыми.

— Все, выходите скорее вместе с этими людьми, ее дух вышел, и она должна побыть одна, — сказал врач Соне. Дикари потеряли к Софии интерес, они стали скакать вокруг хижины, видимо, производя какой-то ритуал.

Соня с врачом отошли и сели под небольшое раскидистое дерево.

— Эти люди кажутся грубыми и примитивными, но на самом деле они наивные и чистые как дети и не менее нас способны на глубокие чувства, — сказал врач.

Соня кивнула.

— Она очень страдала?

— От желтой лихорадки умирают мучительной смертью.

— Я надеюсь теперь, я не должна остаться здесь и жить вместо нее с ее родными?

— Нет, ее дух ушел, и вы тоже должны уйти.

— Они не могли бы отвезти меня поскорее до заката? Тут недалеко есть такой большой остров, там остановилась наша яхта.

— Да, конечно, — ответил врач.

«Все мои проблемы, в конечном счете, несущественны, — думала Соня, — жизнь имеет ценность сама по себе. Где бы тебе ни пришлось родиться. И разве смерть дочери олигарха или президента является меньшей трагедией, чем смерть этой несчастной девочки? Как несправедливо небо. Айри ничего не видела в своей короткой примитивной жизни, не сделала никому зла и уже умирает в страшных мучениях, а порочные и жестокие люди живут и наслаждаются всем, что есть под солнцем. А, может быть, в таком положении вещей есть некий смысл, как и во всем во вселенной? Но в чем он заключается? Сколько я безуспешно ломала над этим голову!

Наверно, проще не задумываться ни о чем. Не вспоминать об ужасных трагедиях, которые сопровождают жизнь каждого из нас и историю человечества. Сделать хорошую мину при плохой игре, притвориться, будто тебе весело и все хорошо и ты как ребенок не знаешь ни о чем плохом в этом мире и не ощущаешь как тяжело, трудно и больно жить. И все равно хочется верить, что после множества страданий, фальшивых улыбок и терпения невыносимого как зубная боль, можно будет наконец увидеть свет, испытать хотя бы краткие мгновения счастья как капитан при попутном ветре при свете солнца. Но, тем не менее, мы не можем все время быть довольными тем, что имеем и не злиться на окружающих, не предаваться внутренним терзаниям и постоянно пребывать в гармонии с собой. Некая мощная сила внутри нас противостоит этому. Что же это? Зло или конструктивное начало, побуждающее нас к развитию?

И все же как можно отказываться от жизни? Зачем? Ведь я еще столько всего могу увидеть и сделать. А жизнь любого человека, каким он ни был, бесконечно важна независимо от его поступков, достижений, мыслей, происхождения. И даже если все будет плохо, все равно есть что-то, непонятное, необъяснимое, неосознаваемое, что мы так боимся потерять. А, может быть, дело в том, что почему-то живет глубоко в душе неясная надежда, что там впереди непонятно когда все будет хорошо, не смотря ни на что, и поэтому стоит жить. Но у меня в жизни было слишком много ошибок. Если я убийца своего ребенка, я не хочу сделаться еще и убийцей самой себя, — Соня разрыдалась. — Мой ребенок тоже ничего не увидел в этой жизни. И этого уже нельзя изменить. Такого человека, у которого уже была заложена определенная внешность, цвет глаз и волос, уже никогда не будет на земле. «Никогда» — какое страшное слово! Всевышний так жестоко позволил нам совершать непоправимые ошибки. Каким бы был мой ребенок?»

Тут врач отвлек Соню от печальных мыслей.

— Садитесь, я отвезу вас на моторной лодке, это будет быстрее.

Они прошли к берегу. Врач быстро доставил ее к острову, куда причалил Летучий Голландец. По дороге доктор пытался с ней заговорить, но она отвечала односложно, и он решил ее не беспокоить.

— Что-то я не вижу вашей яхты, — сказал он, когда они вышли на берег.

— Не волнуйтесь я позвоню им по мобильному, и они приплывут за мной.

— В любом случае, спасибо вам, — врач улыбнулся, пожал Соне руку и уехал.

Глава 19

Попытка убийства

После того как Соня ушла с корабля, Данила, чувствовавший себя очень утомленным, решил еще немного поспать в своей каюте. Во время этого шторма он как-то особенно беспокоился и переживал. Его мучили разные нехорошие предчувствия, и Даня изредка задремывал. У него в голове проносились разные кошмары. Ему снилось, что капитан превратился в огромную птицу с человеческим лицом. Филипп схватил Соню и куда-то потащил, а все матросы превратились в ворон, которые летели за этой птицей, каркали и кричали: «Отдай, отдай!». То ему снилось, что какой-то черный противный старик с огромной бородой и гнилыми зубами тащит их к борту и хочет скинуть в море. Когда закончился шторм, Даня сказал: «Сейчас я немножко полежу» и сразу же заснул. На этот раз крепко, почти без сновидений. Проснувшись, он услышал голос, который пел под гитару.

«Нам были тропы нипочем

Мы шли на страх врагам

Он был в отряде трубачом.

Он сам просился к нам.

Он не был честен, не был смел,

Он лгал друзьям не раз,

Но на трубе играть умел как ни один из нас.

Мы шли под пули ставить лбы,

Сквозь холод, дым и зной

Как только медь его трубы

Звенела за спиной.

Он у друзей горбушки крал

И хлеб он прятал свой,

Но на трубе он так играл,

Что мы бросались в бой.

Он не был честен, не был смел,

Он лгал друзьям не раз,

Но на трубе играть умел

Как ни один из нас».

Данила протер глаза. Он не сразу понял, где находится. Было жарко. Кто-то заботливо открыл дверь в каюту, поэтому туда попадал свежий воздух, и доносились звуки музыки. Потом песня прекратилась. Слов уже не было слышно, только потренькивание на гитаре.

Данила посмотрел на часы. Было около двенадцати дня.

«Вот это да. Неужели я столько проспал?» Сони не было. Она куда-то ушла. Данила вышел на палубу. Он увидел, что корабль причалил к какому-то острову. Белый коралловый песок, яркие цветы, пальмы, еще какие-то экзотические растения с большими листьями. Жаркое солнце и безветрие, непередаваемый резкий запах тропиков. Вдоль берега, сколько хватало глаз, виднелась полоска белого песка, буйная тропическая зелень, и кое-где среди этого зеленого великолепия выделялись высокие черные скалы, вздымавшиеся над морем, словно неприступные крепости. Одна скала возвышалась недалеко от корабля и в ней зияли отверстия пещер.

Данила вообразил, что в такой пещере, наверно, могут быть сокровища, спрятанные пиратами много лет назад. «Вот сейчас я залезу туда и найду серебряные шпаги, шкатулку с бриллиантами, сундук с золотом. Возьмем с собой все это, продадим и откроем международную фирму, я буду ездить на Ламборджини, и все девчонки будут мои. Разве не о чем-то подобном мечтают все взрослые мужчины? Мне кажется, именно об этом. Я проеду мимо Лены, она будет провожать меня восхищенным взглядом. А я сделаю такое лицо, какое было, наверно, у Евгения Онегина, когда он первый раз разговаривал с Татьяной и скажу: «Даже не знаю, стоит ли нам встречаться, мои чувства как-то остыли».

Конечно, я как все хочу, чтобы у меня когда-нибудь было личное счастье, хорошая работа. Однако, это слишком банально. Нужно что-то большее, но что? Вот, отец Олег мечтал стать камикадзе, а я мечтаю спасти капитана, мне так жаль его, он настоящий мужчина и я очень хотел бы стать таким же отважным и мужественным, готовым преодолеть любые трудности и не сломаться».

Солнце стало припекать голову. Данила оглянулся. Отец Олег сидел на пустой бочке из-под рома, стоявшей на палубе, и перебирал струны гитары. Он был одет в совершенно обычные немного потертые джинсы, футболку с коротким рукавом. Выглядел он вполне прилично, чисто выбритый, волосы, обрамляющие лысину, гладко зачесаны. Даня заметил, что священник прекрасно сложен, у него были мускулистые руки, и в отличие от своих братьев по профессии у него была спортивная подтянутая фигура без живота.

«Он не похож на других священников, которых я видел», — пробормотал Данила. Но отец Олег его услышал. Он улыбнулся, и Дане стало очень неловко.

— Священники часто бывают полными, не потому что они прожорливые, а в силу характера своего служения. Оно не требует больших затрат физических сил, но дает очень большую нагрузку на нервную систему. Постороннему человеку кажется, что это легко махать кадилом, но на самом деле священнослужитель всегда находится в центре внимания, на него устремлены тысячи глаз. Его можно сравнить с артистом на сцене. У священника не должно быть ни одного лишнего движения, ни одной фальшивой ноты, а если он сбился или забыл слова, то несколько тысяч человек испытывают досаду и нетерпение, и это, разумеется, очень давит. Часто молодые священнослужители говорили, что уже тридцать раз наизусть знаешь текст, но когда выйдешь на амвон и увидишь устремленные на тебя глаза, все забываешь. Кроме того, люди приходят на исповедь. Нужно выслушать сотни человек. Некоторые исповедоваться не умеют, начинают жаловаться на соседей, болтать всякие глупости, говорить о мелочах, а главное, осуждать, многие не знают в чем каяться. Другие приходят со страшными трагедиями, с болезненными неразрешимыми вопросами, а времени всегда так мало. Надо попытаться утешить, помочь найти решение, это крайне трудно. После службы могут принести ребенка крестить радостные родители, скорбящие родственники привезут покойника. Потом, если ты пользуешься популярностью у прихожан, к тебе вечно будут подходить с разными важными, а бывает мелкими и ненужными вопросами. Еще надо отслужить заказную панихиду и всякое такое прочее. Кроме того, по правилам, когда священник служит литургию, он не должен есть с двенадцати часов ночи, а после литургии часто много дел в церкви. Первый раз он может сесть за стол бывает только к вечеру. Понятно, что после такого голода, нервного перенапряжения он может переесть. При таком режиме питания у нормального мужчины в девяноста девяти процентах случаев из ста будет развиваться ожирение.

— Вы обиделись, извините, — сказал Даня.

— Нет, просто хочется с кем-то поделиться, мало кто знает, что собой представляет служение священника, — вздохнул отец Олег.

— Уже давно пора вставать. Я все проспал. Сонька куда-то убежала, — развел руками Данила. — А вы играете на гитаре?

— Да, — сказал отец Олег. — Твоя сестра еще совсем молодая и такая импульсивная, не понимает, сколько опасностей в этом мире.

— Ну, пойду разыскивать ее, — сказал Данила.

— Я думаю, что она уже скоро вернется, — сказал отец Олег с таким видом, как будто он знал, что произошло и что произойдет.

— Что вы такое пели? — спросил Данила.

— Да, это песня про меня. Люблю ее петь. Я вам немножко рассказывал вчера, когда был пьян. Я хотел стать смертником, отдать жизнь за родину, но потом в армии понял, что, оказывается, несмотря на все старания, не преодолел свою трусость. Я так и остался малодушным человеком. Мне недостает смелости и решительности, но, несмотря на это, я чувствую, что мое служение священника не было бесполезным. Многих из тех, с кем я беседовал, Господь обратил к вере. Они пытаются поступать по совести в этом страшном мире. Несмотря на мое постыдное малодушие, слабохарактерность, Бог через меня действует.

— Вам, наверное, очень тяжело, что вы оторваны от своей семьи, от этих людей в церкви, которые вас любили? — сказал Данила. — Или, может быть, вы не осознали еще, что это навсегда, вы теперь вечно вместе с нами будете скитаться на этом проклятом корабле и никогда не умрете.

— Грех отчаиваться, — сказал отец Олег. — Если Господь допустил, что я попал сюда, значит так нужно.

— Нужно? Что вы можете сделать? — удивился Даня. — Бог или еще какая-то страшная сила не выпустит никого с этого корабля.

— Мне кажется, что ты не прав, — мягко сказал отец Олег, отставляя гитару. — Ты знаешь, что есть легенда о том, что, когда Гете придумывал окончание трагедии «Фауст», в одном из черновых вариантов действующими лицами были священники разных конфессий?

Данила не читал «Фауста», но знал краткое содержание.

— Что за другой вариант? — спросил он.

— Ну вот, после долгих страданий Фауст жаждал освободиться от заклятия. Он боялся, что все-таки попросит продлить прекрасное мгновение, и его душа погибнет. Пошел он к лютеранскому священнику, рассказал ему о своей беде, попросил его помочь, но лютеранин ему отвечает: «Что предопределено, то совершится. Ничего нельзя сделать». Потом он пошел к ксендзу. Тот ему говорит: «Ну, ты заключил договор с дьяволом. Ты свой выбор сделал. Ты свою свободную волю употребил и теперь уже ничего нельзя сделать». Тогда Фауст нашел православного старичка монаха в пещере. Рассказал ему, а тот ему говорит: «Миленький, ты что! Покайся. Бог милостив. Он простит. Скажи ты только: «Господи, я каюсь перед тобой, прости меня за все»». Фауст подумал, что пасторы с такой верой ничего не сделали, что этот маленький старичок против могущественных темных сил? Но на всякий случай встал на колени, произнес эти слова. Старичок накрыл его епитрахилью, отпустил ему грехи. Фауст тут почувствовал облегчение и говорит: «Неужели теперь дьявол не будет иметь власти над моей душой?». А когда он эти слова произнес, тут же в пещере появился Мефистофель со шпагой. А старичок монах произнес: «Господи, помоги», перекрестился, и дьявол тут же рассыпался в прах и исчез. Вот такая история.

— Интересно, — сказал Данила. — Но сколько этих верований христианских и нехристианских. Каждый считает, что только его религия истинна и вся правда именно у него.

— Да, конечно, эта легенда придумана приверженцами православия, — ответил отец Олег. — Но истина-то все же одна.

— Почему одна?

— У каждого свое субъективное видение мира, свои особенные религиозные переживания, — сказал священник, — но объективная истина одна по определению. Во всех мировых религиях есть какая-то часть истины. Постичь всю полноту духовного знания, как и увидеть весь физический мир и освоить все науки, человек не может. Если красиво выразиться, драгоценная сверкающая жемчужина часто покрывается пылью человеческих измышлений и порождениями людских страстей. Я не считаю, что Бог отвергнет мусульман, буддистов, иудеев, которые жили по совести. Но христианство учит, прежде всего, любви к Богу и к людям, мне кажется это действительно важнее всех остальных добрых дел.

— Но вы не допускаете, что Бога нет? Ведь это не доказано наукой.

— Отчего же существует нравственный закон? То есть совесть в каждом человеке, откуда она взялась? Можно, конечно, сказать, что это навязанные обществом нормы поведения, которые воспитываются с детства, но это не совсем так. Отчего людям плохо на душе после гадкого поступка? Это чувство, конечно, можно заглушить алкоголем, наркотиками, удовольствиями, но это удается не всем и не всегда. А совесть это и есть закон Бога в сердце человека.

— А зачем тогда нужны священники, Церковь? Бог должен быть в душе.

— Конечно, и в прошлом и в настоящем, в Церкви, как и везде, встречаются люди корыстолюбивые бессовестные и беспринципные. Но я уверен, что этот факт все-таки не дискредитирует саму идею совместной молитвы и добрых дел ради Господа. Я опять скажу тебе Даня, что мы не можем всего знать, но я чувствую, что мое служение нужно людям.

— А, может, чувства вас обманывают? — съязвил Данила, который в тот момент почувствовал мучительное желание вернуться в обычную жизнь. — И еще я не понимаю, что значит любить Бога.

— Многим людям знаком восторг любви, радость от успехов, финансовых и творческих, но мало кто знает это чудное чувство приближения к Господу. Когда я молюсь, предстою перед престолом Бога, меня охватывает трепет. Иногда в такие моменты я чувствую необыкновенное глубокое спокойствие и светлую радость, переполняющую душу, как ароматы весенний сад. Такие переживания не могут принести обычные удовольствия, это очень сложно описать и надо ощутить. Может быть, это слабые отголоски райского блаженства.

— Но, к сожаленью, все это нам сейчас не поможет, — нахмурился Данила. — Мы все попали в помойную яму. Я Соньку понимаю, ну что ей остается, только заниматься любовными интригами, чтобы как-то забыться. Пока она делает свой мучительный выбор между Элаем и Дирком, время как-то проходит, она отвлекается.

— Каждый человек сам делает свои ошибки, хорошо, если их будет не слишком много. Невозможно не пережить никакого отрицательного опыта, не совершить никаких грехов. Главное не стать после этого озлобленным циником, не потерять навсегда способность чувствовать красоту и поэзию жизни, — вздохнул отец Олег.

— Но какой же выход? Что нам поможет, поэзия, философия?

— И поэзия, и философия помогают. Что было бы с нами, если бы искусство, в первую очередь, литература и кино не переносило нас в мир иной реальности. Только очень сильные люди могут остаться надолго наедине со своим собственным внутренним миром, это крайне тяжело.

— Интересно, почему тяжело быть с самим собой? — Данила задумался.

— Некоторые говорят, что человеческому мозгу постоянно нужна смена информация. Но мне кажется, что человек создан, чтобы взаимодействовать с окружающими, любить, помогать, писать поэмы и открывать тайны физического мира ради других. Поэтому мы не можем быть одни. А настоящее искусство говорит о человечности.

— В религии все-таки много непонятного, а вам так не кажется? — спросил Данила.

— Да, в вере многие вещи нужно понимать сердцем, а не логикой и рассудком. Но разве и в обычной жизни, если посмотреть чистым не пошлым не обозленным взглядом, мы не встречаем на каждом шагу что-нибудь противоречивое удивительное ошеломляющее необъяснимое? Ты знаешь, что такое диалектика? Это учение о вечно развивающемся мире и относительности любого человеческого знания. Существует диалектический закон о единстве и борьбе противоположностей он определяет всякую вещь или явление как сложную и расчленённую систему, заключающую в себе элементы или тенденции, несовместимые друг с другом.

Данила пожал плечами. Его немножко раздражало, что священник держится так, как-будто только он один знает истину, готов найти выход из отчаянного положения.

— Тебе надо бы надеть головной убор, — сказал отец Олег. — Солнце припекает.

— Да, действительно.

Сам отец Олег был одет в шапочку-скуфью, бывшую частью облачения священника, которая никак не вязалась с его светским нарядом.

Данила сбегал в каюту и надел соломенную шляпу.

— Мне говорили, — вздохнул Даня, — хотя я не очень в это верю, что капитан знает способ, как снять проклятие, только он никому не рассказывает об этом. Я пытался разузнать, но он сразу начинает сердиться или перебивать, или впадает в мрачное состояние, становится каким-то отрешенным. Как-будто не слышит. В общем, я ничего не добился. Может быть, вы, отец Олег, с вашим красноречием, разузнаете у него. Ведь от этого зависит и ваша жизнь, и всей команды. Хотя здесь, в общем-то, мало хороших людей, мне симпатичны только капитан, боцман, помощник капитана и еще несколько матросов, остальные какие-то совсем озверелые люди. Этот Элай, который нравится Соне, он вообще мне кажется бешеный, дикий человек.

— Нельзя никого считать погибшим, конченым человеком, — сказал отец Олег. — Мы не судим, судит Бог. Пока человек жив, надежда есть.

— Надежда на что? — спросил Данила.

— На то, что он придет в гармонию с миром и с самим собой, но, к сожалению, всем приходится проходить некие очистительные испытания, страдания здесь или на том свете. «За все надо платить» так об этом говорит поговорка. А насчет секрета, что тут разузнавать? Тут все понятно. Я уже успел поговорить и с капитаном, и с помощником и с некоторыми матросами из команды. Слава Богу, они говорят по-английски. Тут, как говорится, все просто. Капитан и члены команды должны покаяться, попросить у Бога прощения. И все.

— Н, да… — сказал Данила. — Как все просто. Если бы все было так, как вы говорите, они бы давно покаялись и освободились.

— Но тут как раз все непросто, — ответил сразу отец Олег. — Покаяться и признать свою вину, знаешь ли, очень не просто. Капитан — сильный человек, конечно. Он преодолел много трудностей, сколько было опасностей в его плаваньях. Ему надо было бороться со стихией, подчинять всю команду, его воля крепчала, характер становился сильнее. Беда в том, что он возгордился, не понял, что не сам всего этого достиг и отчаялся из-за своих несчастий. Он не думал, что Господь созидает его душу и помогает ему таким образом очиститься, в нем начали развиваться жестокость и отчаяние. Был решительный момент, перелом, когда надо было сделать выбор. Никто из команды не смог подать голос, чтобы вразумить капитана и высказаться против. Не хватило разума или мужества, веры. Знаешь, что мне сказал боцман: «Конечно, это грех, что сказал Филипп! Но ничего нельзя говорить против капитана, на его авторитете все держится, если он потеряет уважение, что тогда? Все, команда выйдет из повиновения, все перережут друг другу глотки и все рухнет». Какое зло! Ставить человеческие отношения выше совести. Тому примеров очень много в евангелии. Например, поступок царя Ирода. Еще Понтий Пилат.

Даниле разговор стал казаться скучным. Представление обо всех евангельских событиях у него было довольно смутное. Но тут Даня вспомнил, что священники исповедуют.

— Вы отпустите капитану и команде грехи. И все прекратится. Вот какое простое решение.

— Да, священнику дана власть от Бога прощать прегрешения. Но если человек не кается, не признает своей вины? Такому исповеднику отпусти грехи, и он тут же впадет в еще большие. Если он считает, что прав, то будет так же и дальше поступать. Допустим, сними с него искусственно с него всю тяжесть души, которая является следствием пороков, так он почувствует легкость и силу и скажет себе: «Ах, вот как, значит, я правильно поступал, раз во мне такая сила. Я и дальше так буду жить, и опять бросится во все тяжкие».

Ему показалось, что этот батюшка еще не понимает, куда попал. Отцу Олегу все представляется простым, на самом деле все очень сложно и страшно.

— А ты знаешь голландский язык? — спросил священник.

— Нет, — покачал головой Даня.

— Жаль, — сказал отец Олег. — Я бы хотел поговорить с командой. Мне очень нужен человек, который знает голландский язык. Большинство из них понимает по-английски, но если бы кое-какие фразы переводились на их родной язык, было бы более убедительно.

— Что ж, и вы хотите, чтобы они сразу покаялись?

— Да нет, вряд ли я смогу их в чем-нибудь убедить. Скорее всего, они еще больше озлобятся, но я хочу, как бы это сказать, заронить первые зерна в их души, и немножко самому почувствовать их настроение. Может быть, со временем я подберу ключ. Все так быстро не делается, — отец Олег вздохнул. — Сейчас можно мне пойти в каюту капитана? Я надену подрясник, помолюсь немножко, и потом ты мне поможешь. Ладно?

— Ну, хорошо, — неохотно согласился Даня. — Идите, молитесь.

Священник взял гитару, зашел в каюту. Данила вышел через пристань в молочно-белом тумане на берег. Горячий вязкий тропический воздух, напоенный ароматами цветов и жестокая жара, от которой, казалось, могли расплавиться камни, будто опьяняли, лишали способности ясно мыслить.

Почти вся команда находилась недалеко от пристани на песке под деревьями. Матросы сидели и полулежали на песке двумя большими группами и несколькими мелкими по одному или по два человека. Все что-то оживленно обсуждали. Данила подошел к самому большому собранию. Они думали, где достать выпивку.

— Я знаю, у Дирка припрятан целый бочонок рома. Он обязан нам дать, надо пойти к нему всем вместе, — говорил и азартно жестикулировал матрос с красным лицом, без усов и с окладистой бородой, — это старинное вино семнадцатого века, похоже, наш гребаный богатей хранит его как память. Но, черт побери, от тех времен нам остался по милости капитана этот проклятый корабль.

— Слушайте, — сказал маленький щуплый человек с очень живым лицом, — что мы ходим вокруг да около. Помните, сколько русской водки закупал кок? У него наверняка осталось несколько бутылок.

— Что нам дюжина бутылок? — возразил первый оратор. — Только раздразнить аппетит.

— Надо самогон гнать, — сказал один высокий толстяк, которому было очень жарко, и он в изнеможении лежал на спине и вытирал пот со лба.

— Ты за полдня из пальмовых листьев себе самогон сделаешь? — возразил худой очень бледный матрос с запавшими глазами, похожий на смертельно больного.

— Пойдем. Надо припугнуть Дирка, взять за горло, просто потребовать «давай, выкатывай бочку!» и никаких разговоров. У него денег куры не клюют, хорошо устроился сволочь, надо его потрясти, — крикнул Краб и обтер рукой лысину.

— Но, может, попробуем решить дело миром, — сказал один низкорослый плотный матрос с опухшим лицом и красным носом, — пошлем к нему Адама он красноречивый, попробует договориться по-хорошему.

— Ни к чему это, — ответил Краб, который уже нервно обмахивался пальмовой веткой, — сейчас нам как раз не хватает хорошей ссоры и драки, духота и тоска. Надо просто прийти и отнять эту бочку и пусть попробует что-нибудь сказать грязный подлец.

Так говорили они между собой. Данила смог разобрать лишь несколько голландских слов, которые выучил за это время: водка, вино, бочонок, но по смыслу он понял, о чем речь. «Мне кажется, я сейчас расплавлюсь от солнца, — подумал Даня, стоя в тени большого дерева и с тоской оглядывая как на картинке нарисованные пальмы, песок, чистое как алмаз синее небо, и абсолютно спокойное, как вода в огромной чаше, море. Последнее было кристально прозрачным у берега и по мере отдаления становилось все синее, пока не сливалось с бескрайней голубой твердью над головами. — В такую жару они хотят выпить. Алкоголики».

В это время Данила увидел боцмана, заходящего в джунгли. Питер нес на плече большую двуручную пилу и в другой руке остро отточенный топор с коричневым от времени топорищем, в зубах дымилась неизменная трубка. Одет он был как обычно. Только в дополнение к костюму появилась широкая соломенная шляпа.

— Доброе утро, мистер, э, господин Ван Гольф, — подбежал к нему Даня. — Куда вы это собрались?

— Здесь растут такие пальмы, у них очень хорошая древесина. Я хочу повалить несколько деревьев, распилить на бревна и притащить на судно. Они отлично подойдут для ремонта. Никто из этих бездельников, — он показал на матросов, — не захотел мне помочь. Я не могу их заставить. Сейчас у них выходной. Потом на следующих остановках я выстругаю из бревен доски, и потихоньку мы будем латать корпус корабля.

— Давайте, я вам помогу, — сказал Данила.

Он уже забыл про священника и про проповедь. Решил, чтобы отвлечься, помочь боцману, который был ему более симпатичен, чем отец Олег.

— Не надо, Дэн, — сказал боцман. — Ты бы лучше поискал свою сестру, а то уж она очень легкомысленно себя ведет.

С этими словами Питер стал углубляться в лес. Данила снова начал волноваться за Соню, слова боцмана разбудили беспокойство. Даня подошел к другой кучке матросов. Они сожалели, что на этом необитаемом уголке суши не могут найти женщин в свой выходной день. Потом кто-то из них решил, что можно как-то утешиться хотя бы интересной беседой на тему близких отношений и стал рассказывать историю, вызывавшую у остальных громкий хохот и одобрительные выкрики. По жестам и смеху Данила догадался, о чем они говорят.

Даня искал Элая и Дирка, думая, что они могут сказать ему, где Соня, но безуспешно. Зато вскоре появился Ханс, выглядевший как обычно, с крестом на груди, с развевающимися черными волосами, поднимая над головой еще один деревянный крест. Он прошел мимо отдыхавших матросов, выкрикивая:

— Братья, покайтесь, покайтесь, пока еще не поздно!

Некоторые норовили его пнуть или ударить, но Ханс не обращал на это внимания.

— Там на другом конце острова дикари собрались, а ты проповедуешь. Они как раз думают, кого сожрать. Интересно, раем или адом тебе покажется желудок туземца, — пошутил кто-то.

— Кричи громче. Может, пальмы покаются, — сказал кок, который чистил рыбу и бросал огромным чайкам внутренности.

Даниле показалось, что Ханс занимается своим обычным делом уже без прежнего энтузиазма. Глаза проповедника уже не так горели, волосы были причесаны. — Выдохся, мужик, — равнодушно подумал Даня. Наконец, Ханс остановился на песке под палящим солнцем напротив сидевших в тени матросов и громко закричал:

— Братья, Господь на время лишил вас возможности грешить. Придите в себя, одумайтесь, покайтесь. Может быть, ваши мучения в аду будут не такими сильными.

— Да, черти немножко уменьшат огонь под сковородкой, — пошутил кто-то.

— Может быть, это последний шанс, покайтесь, братья, — продолжал кричать Ханс все громче.

Вероятно, проповедник хотел компенсировать громкостью звука какой-то упадок духа. Наконец, это всем надоело. Несколько сильных матросов схватили его и с размаху ударили головой об дерево, потом бросили в лес, а деревянный крест так и остался лежать на песке.

В это время появился отец Олег. Он был в подряснике, на груди у него была епитрахиль, на запястьях поручни, на шее висел большой крест, на голове все та же шапка-скуфейка. Священник медленно подошел к группе матросов, обсуждавших возможность предстоящей выпивки. Данила решил послушать, о чем будет разговор.

— Вот еще один проповедник выискался, — сказал кто-то.

— Добрый день, — поприветствовал отец Олег собравшихся по-английски.

— Если он добрый, — усмехнулся один из матросов.

— Смотри-ка, поп русский, а говорит по-английски. Значит, образованный, — добавил молодой матрос с очень бледным лицом и запавшими глазами.

— Слушай, шел бы ты отсюда, — сказал бородач, предложивший отнять бочонок у Дирка. — Нам все эти проповеди уже надоели, у нас есть свой проповедник, и мы хотим выпить.

— Да, конечно, — отозвался отец Олег. — Что мы, попы, умеем, только проповедовать. Я вам не буду навязывать свою душеспасительную болтовню. Воля ваша. Желаю вам успеха.

— Да пусть поговорит, — сказал один здоровенный матрос, до сих пор молчавший. — Мне интересно, что он такое будет болтать. Так же, как Ханс или по-другому?

— Ну, давай послушаем, — с досадой согласился первый оратор. Видимо, его оппонент благодаря своей физической силе обладал определенным авторитетом.

— Говори поскорее, а то мы не успеем выпить.

Отец Олег начал говорить, и матросы из других групп постепенно стали прислушиваться. Скоро почти все собрались вокруг него.

— Я понимаю, господа, — сказал священник, — что жизнь у вас слишком тяжелая, и она кажется безысходной. Вечные скитания по морю, тяжелый труд, мучения, потом один день передышки через шесть дней, который проходит с огромной быстротой, не приносит никакого удовлетворения. Понятно, что вы предаетесь разным порокам, потому что не видите выхода из вашего положения. Вы озлобляетесь, ропщете на Бога, который подверг вас такому испытанию. Вам кажется, что Господь вас заставляет в слезах, в крови терпеть разные притеснения, голод и жажду, обиды друг от друга, всевозможное зло, которому нет конца.

Но ведь это не так. Бог тоже спускался на землю. Это было, когда он родился от Девы Марии в конкретную историческую эпоху, в первом веке. Иисус прошел весь земной путь, испытал множество страданий, не имел своего пристанища, постоянно скитался, терпел насмешки, непонимание своих ближайших учеников. Христос творил добро, а люди отвечали ему неприязнью, завистью, злобой. Ему говорили, что он изгоняет сатану силой князя бесовского. Иисуса гнали, множество раз покушались убить. В общем, не было ему ни минуты покоя, народ теснил его. Все сбегались ко Христу, требовали исцелений, хотели слышать от Него слово. Они чувствовали Его силу, но не понимали учения Иисуса. Одно время Его хотели сделать царем, а через несколько дней уже кричали: «Распни Его!». Слово Христа вызывало в людях противоречивые чувства, оно разрушало привычные представления о жизни и показывало новый светлый путь.

В страшном напряжении, не имея постоянного крова, Господь проповедовал целыми днями на людях, среди которых были враги, хотевшие его убить и все время причинявшие ему зло. Потом ему пришлось пережить предательство одного из избранных учеников, арест, избиения, поругания и мучительную смерть на кресте. Что самое страшное, он знал все это наперед. В Гефсиманском саду Он как человек содрогался, думая о том, какие мучения ожидают впереди. Тем не менее, Иисус остался тверд и прошел свой путь до конца.

Потом он умер на кресте, чтобы искупить грехи всех людей, которые были до него, при нем и после него, чтобы они имели возможность унаследовать вечное блаженство в царствие небесном, где уже не будет ни зла, ни страданий, ни лжи. Чтобы мы были достойны и готовы вкусить настоящее счастье полной жизни, такой прекрасной, которую мы даже здесь на земле представить себе не можем. Да, мы видим, что Господь сострадает нам. Он сам пришел, чтобы умереть за нас и избавить от всех мук и дать нам возможность спастись.

Но каждый из нас наделен свободной волей и чтобы принять этот дар, который Господь дал нам ни за что, просто так по своему милосердию, хотя человечество своими делами заслужило только вечные мучения, мы должны приложить некоторые усилия. Доказать наше искреннее желание спастись, тем, что употребим свою свободную волю и свой разум и силы на то, чтобы постараться исполнить то, что нам заповедовал Бог. Поверьте, для всемогущего Господа не бывает безвыходных ситуаций, и ваше положение небезнадежное. Вы все можете спастись, перейти к нормальной жизни и по смерти унаследовать царствие Божие.

До этого слова его все слушали молча.

— Так что же мы должны сделать? — спросил один из матросов с преувеличенной заинтересованностью в голосе.

— Смотри, как хитро он загнул, — сказал другой.

— Вы спрашиваете, что вы должны делать. Очень просто. Вы должны раскаяться и попросить у Бога прощения.

— Сейчас мы раскаемся, только выпьем.

Некоторые засмеялись.

— Но, конечно, если вы будете пьянствовать, развратничать, достичь состояния истинного сокрушения о грехах вам будет невозможно. Душа будет слишком занята этими страстями, — сказал отец Олег. — Покаяться — значит искренне пожалеть о своем грехе, понять, что на самом-то деле мы должны были поступить иначе.

— А что мы такого сделали? Ведь это сумасшедший капитан заварил эту кашу.

— Да, конечно, капитан должен покаяться в первую очередь, — серьезно ответил отец Олег, — но вы тоже должны осознать свою неправоту и свои прегрешения. Ведь вы все сначала согласились с ним, когда он произносил свои кощунственные слова.

— Как же было с ним не согласиться? Он же пристрелил Франка.

— Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, — сказал отец Олег.

Постепенно настроение толпы стало меняться, становясь все более враждебным.

— Послушайте, друзья, ведь дело не в этом, — закричал Краб, — когда мы были молоды, все в это верили. А я слышал, как современные люди говорят, что это все вранье, легенда, нет ни Бога, ни Иисуса Христа, кто это все доказал? После смерти человек гниет и превращается в землю, надо успеть насладиться здесь.

— Да, Краб прав, — стали говорить некоторые из матросов.

— Послушайте меня, — неожиданно громко сказал философ. Он залез на большой камень. Все удивленно обернулись к нему.

— А, Альфред, оказывается, умеет говорить, — пошутил кок. Судовой повар не перестал готовить, несмотря на волнующие события, и сейчас он бросил чайкам целую пригоршню рыбьих потрохов.

Альфред, так звали философа, раньше никому не пытался навязать свое мнение, а темы, занимавшие матросов, ему были не очень интересны и поэтому он действительно мало с кем общался. Данила подумал, что в очках, с волосами до плеч, в джинсах и футболке Альфред больше напоминает барда, чем оратора, но скоро Даню увлекла речь философа. У последнего был довольно низкий голос, и он говорил громко и с выражением:

— Послушайте, даже если это все легенда, то все равно существуют же такие понятия как добро и зло. Да, они относительны, в прошлом и настоящем добром и злом называли не одно и то же. Но все-таки что-то остается неизменным. Ведь любая религия учит нас добру, но если Бога нет, то все-таки подлость остается подлостью, а подвиг подвигом. И есть люди, которые делают добро просто, потому что это добро, и они чувствуют, что поступают правильно. Но наше понимание положительного и отрицательного индивидуально, ведь сознание во многом определяется нашим опытом. И тот, кто для одного народа является героем, для другого может быть злодеем и предателем. Но все-таки есть что-то, заставляющее любое сердце биться чаще от радости и благодарности или ужасаться и испытывать отвращение.

На первый взгляд, люди всегда ценили дружбу и любовь, и осуждали предательство и низость. Но в каждой конкретной ситуации далеко не всегда понятно, какой поступок будет правильным, и можно совершать злодеяния, думая, что этим творишь благое дело, и наоборот. Есть многоликое зло и многоликое добро, и различить эти маски так сложно, на нашей земле слишком часто бывает темно. И нужно принять то, что мы все не застрахованы от ошибок, даже от трагедий. Изучая разных философов, я пришел к выводу, что не надо искать простых решений и делить мир на черное и белое. Нужно посмотреть на причины наших поступков, мыслей и слов.

— Люди почти все делают ради денег, мне так кажется, — сказал Данила.

— А вообще все хотят наслаждаться, быть счастливыми, — улыбнулся молодой матрос. Даня заметил, что у него не хватало двух передних зубов, но в целом мужественное лицо моряка с правильными чертами производило приятное впечатление. «Он еще не потерял надежды на лучшее будущее», — подумал Данила.

— Поиск выгоды и наслаждения является мотивом очень многих поступков и это не всегда плохо, — продолжал Альфред с энтузиазмом в голосе, — но что же еще все-таки заставляет людей совершать подвиги на войне и в мирной жизни, делать научные открытия, создавать прекрасную музыку, книги или картины, и вообще заниматься любым полезным делом? Это любовь, любовь к женщине и к детям, к своей стране и к человечеству. Да, этому понятию предается очень большое значение в христианстве, но это же не значит, что делать что-то из любви, во имя высокой цели может только тот, кто верит в Иисуса Христа. В конечном счете, все, что делает человек из эгоизма, похоти, зависти оказывается мелким и ничтожным, а все, что ради любви остается в веках.

— И это все? Больше ничего не надо? — усмехнулся пожилой невысокий матрос с серьезным и сосредоточенным выражением лица.

— То, о чем я сказал, крайне сложно и всей жизни может не хватить, чтобы это понять. Кроме того, есть еще очень важный момент, — увлеченно продолжал философ, — большое значение в большинстве религий и философских систем предается самосовершенствованию. Человеку необходимо постоянное развитие, прежде всего внутреннее, иначе он становится подобен животному. Нужно расти духовно, интеллектуально, материально, чтобы открывать новые горизонты, узнать, на что ты способен в этой жизни, и сделать как можно больше для окружающих людей и для себя. Человек по-настоящему живет, только если он старается приложить максимум усилий, конечно, не к злому делу.

Как мог возникнуть мир, первая клеточка, первый толчок эволюции, если не существует высший разум? В теориях, которые отвечают на этот вопрос, есть очень существенные логические пробелы.

Многие из нас не могут с уверенностью сказать, перевоплотимся ли мы в другом теле или попадем в некий потусторонний мир, в рай или в ад, или просто умрем и перейдем в небытие. В любом случае, или наши книги, песни, наши дети будут радовать людей и после нашей смерти, и какое-то наше полезное дело будет продолжаться. А мы будем жить и умирать с чувством того, что мы узнали, что такое настоящая любовь и преданная дружба, радость творчества и созидания, и благодарность тех, кому мы сделали добро. Или нас будет мучить совесть и душевная пустота.

Можно, конечно, вспоминать, сколько было женщин и дорогих удовольствий в вашей жизни, но перед лицом вечности или просто смерти, перехода в небытие это становится неважно. Это и при жизни в какой-то момент перестает иметь большое значение, и добиваться материальных благ неплохо, но это еще не все.

— Богачи счастливы, они имеют все, что захотят, — прервал речь философа тот самый здоровенный матрос, который до этого предложил послушать отца Олега. Моряк сидел на камне и курил огромную трубку. — Нет, можно быть несчастным миллионером, состоящем в браке и счастливым одиноким крестьянином, — убежденно возразил Альфред, — счастье и несчастье зависят, прежде всего, от того, что происходит в нашей душе. И добро не может не принести радость и покой, а зло ожесточение и печаль. Все зависит от нас, от наших желаний и поступков.

— Значит, нам не надо каяться? Ведь неизвестно есть ли Бог и главное развиваться во всех отношениях, хотя этим не так просто заниматься в шторм, — это произнес с умной иронической улыбкой тот самый матрос, у которого не хватало двух передних зубов, он курил сигареты «Парламент» и стряхивал пепел на песок.

— Покаяние это не только христианское понятие, — ответил Альфред. — В любом случае, осознание своей вины помогает нам расти внутренне и изменять к лучшему свою жизнь. Ошибочные суждения и поступки это часть нашего развития и если мы заблуждались, значит, имелись причины, это было обусловлено множеством факторов, и даже убийство не делает человека плохим. Хотя поступок может являться злодеянием, но у человека внутри все же остается что-то положительное, живая душа, страдающая и любящая кого-то, несмотря на все зло, которое он совершил. Как в заброшенном захолустном городке есть старая красивая крепость, напротив которой отдыхают влюбленные и, увидев ее, туристы говорят, что они не зря приехали в этот скучный серый город. Допустим, кого-то все считают алкоголиком и развратником, но он любит первый снег.

И, может быть, он когда-то кого-то убил, и это оставило кровоточащую рану в его душе. Но он смотрит в окно на первый снег и улыбается как ребенок. И ты понимаешь, что и в этом человеке есть что-то такое, из-за чего захочется заплакать, когда он умрет.

— Не надо лишней болтовни, говори по делу, — сказал здоровенный матрос.

— Почему, пусть продолжает, его интересно слушать, — возразил матрос, куривший парламент.

— Да, мы все были неправы, что тогда согласились с капитаном. Но в каждом из нас остается что-то великое и прекрасное, несмотря ни на что. Мы все люди, достойные любви и если частью истории нашей жизни были самые страшные преступления и пороки, мы все равно должны любить самих себя и других, мы все имеем великие души и разум. Нам необходимо осознать наши ошибки, принять их как негативный опыт, и это будет огромный шаг в нашем личностном развитии. Отвергая свои заблуждения, приведшие к неправильным, злым или плохим поступкам, люди отвергают возможность изменить жизнь к лучшему.

Не все дослушали речь Альфреда до конца. Сначала команде было интересно, что скажет этот человек, который был таким замкнутым и много времени проводил за книгами. Но некоторым матросам слова философа показались скучными и затянутыми. К концу речи Альфреда число его слушателей уменьшилось. Даниле мысли философа показались очень интересными. Но Даню волновало, чем кончится спор со священником, на которого как ему казалось, хотели напасть и он опять подошел к отцу Олегу.

Даня услышал, как Краб кричит, обращаясь к священнику:

— Что, по-твоему, мы не должны пить и иметь баб? А вместо этого прикажешь петь псалмы и кричать: «Господи, прости нас», ждать, когда Бог наконец-то благоволит нас помиловать?

— Главное, конечно, нужно искренне осознать в душе, что вы во многом не правы, как и всякие люди, — ответил отец Олег.

— Этот баран, капитан, ни за что не будет каяться. И что ж тогда? — крикнул кто-то.

— Мне трудно ответить на этот вопрос, — сказал отец Олег, — но каждый в своей душе должен покаяться.

В это время откуда-то сзади появился Ханс. Католический проповедник поднял над головой свой лежавший на земле деревянный крест. «В этот раз Ханс как никогда в ударе», — подумал Данила.

Некоторое отсутствие энтузиазма, которое Даня заметил утром, куда-то исчезло, глаза Ханса опять горели страшным огнем. Голос звучал грозно.

— Не слушайте этого схизматика, — кричал Ханс. — Он говорит ложь под видом истины. Он прельщает лукавыми словами. Его надо немедленно убить, сжечь, искоренить.

— Дорогой брат, — сказал отец Олег, — но вы ведь даже не слышали, что я говорил.

— Я не желаю ничего слушать. Смерть ему.

Он растолкал всех и ударил отца Олега кулаком правой руки по лицу. Отец Олег не пытался сопротивляться. Русский священник пошатнулся, по щеке у него потекла кровь. Никто не заступился за отца Олега. Данила подбежал, схватил Ханса за руку и сказал: «Ты же проповедуешь христианство. Почему ты хочешь убить его?». Католический проповедник не ответил и продолжал исступленно кричать:

— Смерть ему!

Но в это время в толпе появился Краб и оттолкнул Ханса.

— Слушай, поп, — заговорил Краб, обращаясь к отцу Олегу, — ты хочешь, чтоб мы не пили, не развратничали, а молились, просили прощения, кланялись, целовали землю, читали молитвы. А ты-то сам хочешь подражать Христу? Вот мы сначала посмотрим, как ты будешь себя вести. Мы тебя тоже подвергнем распятию. Если ты так же, как Христос, умрешь тихо, не станешь нас проклинать, а будешь молиться за нас, вот тогда мы покаемся.

— Ну, знаете, — сказал отец Олег, — я же не говорю вам, что я Бог, молитесь на меня, я вас спасу. Не я спасаю людей, а Господь. Я тоже слабый, малодушный, грешный человек, зря вы от меня ждете такой же силы духа, как от Христа.

— А если ты сам такой слабый, что ж ты тогда от нас требуешь? — кричали другие матросы. Данила с ужасом увидел, что все стали озлобляться. Несколько моряков схватили священника и выкрутили ему руки назад. Одни это делали с каким-то злорадным удовольствием, другие смотрели как на развлечение, которое скрасит их скучный день. Но никто не заступился, никто не подал голоса. Отец Олег не пытался сопротивляться. Его притащили по трапу с берега на корабль.

— Прибивайте доску к мачте вот здесь, — показал Краб.

Несколько матросов принесли доску и быстро прибили ее к мачте чуть выше человеческого роста.

— Что вы делаете, перестаньте, — закричал Даня, — вы убьете его.

Но Данилу оттолкнули.

Матросы увлеклись. С профессиональной ловкостью они поставили рядом две пустых бочки, вскочили на них, подняли отца Олега над землей, быстро привязали его руки к поперечной доске, а ноги к мачте.

— Вы делаете ошибку, — сказал отец Олег, когда его привязывали к мачте, лицо священника приняло сосредоточенное и грустное выражение. — Жестокие развлечения вам не помогут. Вам нужно честно осознать свое положение.

— А вот мы и посмотрим, как ты будешь себя вести, поп, — сказал Краб. — Не мы установили это проклятие. Если ты попал под его действие, то ты не умрешь, а когда очухаешься, мы снова тебя привяжем. А если оно на тебя не распространяется, то сразу подохнешь. Посмотрим, сколько ты выдержишь.

Данила был в ужасе, когда отец Олег повис над палубой с распростертыми руками.

Священник был привязан к перекладине, раскинув руки, совсем невысоко от земли. На его лице появилась гримаса боли. Больше он ничего не говорил. Только губы иногда шевелились. Казалось, он молился. Между тем солнце поднималось все выше. Тропическая жара давала о себе знать. Матросы развлекались тем, что лениво насмехались над распятым священником, обсуждали свои планы о том, где достать вина, утоляли жажду запасами пресной воды. Это поразило Данилу. Он пытался снять священника, но его отталкивали. Даня пробовал увещевать матросов, но в ответ они отпускали грубые шуточки. Ему стало так жутко, что он неумело перекрестился и бросился на берег искать капитана или штурмана.

Он побежал и в ту, и в другую сторону, но никого не нашел. И уставший от бега, от переживаний, от жары вконец осунувшийся и отчаявшийся Даня вернулся на корабль. В это время он увидел огромную фигуру боцмана, который возвращался, неся на плече огромное бревно. Данила бросился к нему.

— Господин Ван Гольф, они издеваются над отцом Олегом, они его убьют.

— Что такое? — спросил боцман. — Да, я вижу, там кто-то привязан к мачте.

Он бросил бревно и быстро зашагал к кораблю. Не говоря ни слова, только бормоча себе под нос ругательства, боцман приблизился к толпе. Его заметили и с опаской посмотрели на него, кто-то сказал «Питер вдвоем». Не говоря ни слова, боцман расшвырял всех, подошел к отцу Олегу, который тяжко и глухо стонал, достал из кармана складной нож, быстро развязал веревки и снял священника, который упал на его руки. Никто не посмел противоречить боцману. Конечно, несмотря на огромную силу Ван Гольфа, если бы вся команда набросилась на него, боцман не смог бы им противостоять, но авторитет его все же был очень велик. Все знали бесстрашие и железную волю Питера, и необыкновенную силу — физическую и моральную.

Он взял отца Олега под мышки и почти волоком потащил в каюту. Бедный священник тяжело опустился на стул и чуть не упал. Руки его еще не слушались. Боцман сам влил ему в горло немного вина. Отец Олег стал приходить в себя. Он сначала не мог говорить, но потом сказал: «Слава Богу, спасибо вам. Да, я, конечно, знал теоретически, что страдание распятых на кресте так ужасно. Одно дело знать, другое дело почувствовать».

— Да, — продолжал священник, — я лишний раз убедился в собственном малодушии. Слаб я слишком. Если бы я умер на кресте, может быть, это бы их как-то убедило и расшевелило. Господь, видя мою слабость, не позволил мне больше страдать.

— Мне кажется, что все эти ваши проповеди бесполезны, — сказал Данила. — Матросы вас замучают, вы не сможете умереть, а только сойдете с ума.

— Нет, ты не прав, — сказал священник, с трудом выговаривая слова. — Ничего зря не делается. Если Господь попустил мне попасть на этот корабль, значит, я должен заботиться как священник о душах, находящихся здесь.

Боцман, который до сих пор сидел молча и смотрел на отца Олега, встал и сказал:

— Ну ладно, я вижу, что все, слава Богу, хорошо кончилось. Я пойду.

— Господин Ван Гольф, не уходите, — взмолился Данила. — Они его убьют.

— Я оставил инструмент на берегу. Потом я хочу принести еще бревен. Кто же за меня это сделает?

— Но ведь отец Олег опять пойдет проповедовать. Они опять его будут мучить.

Боцман сел, достал трубку, набил ее и раскурил, выпустил струи дыма и задумался.

— Ну, вот что, — сказал Ван Гольф, — пусть он пока отдохнет, потом я запру его в кладовую. Там ничего. Воздух есть. Я ему дам еды, питье и немножко вина. Он там посидит пару часиков, пока я закончу работу. Дверь я запру, а ключ спрячу. Там дубовая дверь, обитая железом. Ее никто не откроет без ключей.

Боцман встал и молча вышел. Через полчаса Ван Гольф пришел и сказал:

— Ну, пойдем.

А отец Олег и Данила все еще сидели за столом.

— Нет, что вы, в этом нет необходимости, не надо, — сказал священник.

Но Питер взял его за руку и за плечи и потащил.

Батюшка не особенно сопротивлялся.

— Ничего, там можно поспать на ящиках. Два часа посидишь, отдохнешь.

Данила плелся за ними. Конечно, ему было не очень приятно, что отцу Олегу придется несколько часов сидеть в затхлом и темном помещении, но все-таки это лучше, чем быть повешенным на мачте. А тем временем матросы снова ушли с корабля на остров. Им было очень скучно. Некоторые пошли поесть фруктов. Остальные лениво ругались на берегу. На паруснике осталась лишь небольшая группа матросов, пивших водку.

— Смотрите-ка, Ван Гольф тащит этого попа, — сказал один из них.

— Наверное, он и боцмана довел. Эй, Питер, сверни ему шею. Он нам надоел. Пусть помучается. В следующий раз мы его покрепче привяжем к мачте, чтобы невозможно было снять, — добавил Краб. — Я еще до него доберусь.

— Негодяи, держитесь от них подальше, — проворчал боцман.

Данила увидел, что Питер привел священника к какой-то двери рядом с кубриком, открыл ее огромным ключом. Там было небольшое помещение, метров примерно в восемь. Оно наполовину было заставлено всякими бочками, бочонками, ящиками, инструментами.

— Вот, — сказал боцман. — Посидите тут на бочках. На ящиках лежит бушлат, можете поспать. Здесь еда, вино, вода, все необходимое. Питер закрыл дверь своим ключом и отдал его Дане.

— Не волнуйся, — сказал он Даниле, — ее никто не откроет. Проследи за отцом Олегом, у меня очень много дел. С этими словами Ван Гольф ушел.

Глава 20

Воспоминания… как острый нож они

Данила немножко успокоился. Вдруг Даня увидел, что к каморке кто-то идет. Это был Ханс, одетый точно так же, как и в прошлый раз. Он выглядел крайне озадаченно и расстроено, как человек, совершивший ошибку, стоившую ему огромных денег.

— Ты что здесь делаешь? — окрикнул его по-английски Данила. Ханс вздрогнул.

— Пусти меня с ним поговорить, я очень сожалею о том, что произошло, я был не в себе.

Данила долго не хотел пускать католического проповедника, потом спросил у отца Олега и последний сказал, что надо впустить Ханса, если тот хочет поговорить.

Католик зашел в каморку, куда заперли отца Олега. Растрепанные волосы Ханса спутались, он плакал.

— Что с вами? — спросил русский священник. Его собеседник сел на стул и начал рассказывать:

— Простите меня, что хотел вас убить и ударил, это было от отчаяния, я ведь тоже христианин. Хотя сейчас у меня такое чувство, что я перестаю верить. Умоляю, простите, я ничтожество и грешнейший из всех людей! Мои вера и проповедь не принесли мне ничего кроме страданий. Иногда мне даже кажется, что капитан прав, Господь неумолим. Раньше я был готов часами переубеждать любого, кто не чтит святость папского престола и не признает непорочное зачатие, я ненавидел представителей других конфессий. А сейчас я даже не уверен, что Бог существует. Моя душа пуста, — Ханс вздохнул, обхватил голову руками и начал рассказывать:

— Моя мать была женщиной легкого поведения. Она не была привязана ко мне узами материнской любви и надолго оставляла меня одного, я плакал в пустой каморке под лестницей и сходил с ума от детского глупого страха, мне чудились огромные чудовища, готовые напасть из темных углов комнаты. И я сидел на узкой кроватке, дрожа и боясь пошевелиться. Мама приходила обычно под утро, пьяная, иногда она целовала меня, гладила и исступленно рыдала. Помню, в хорошую погоду я выходил на задний двор, где собирались полуодетые женщины. Они говорили пошлости, пили, рассказывали истории из своей жизни. Я гулял с еще несколькими детьми проституток из притона, мы делали кораблики, пускали их по лужам, и еще часто играли, что занимаемся любовью.

А когда мне исполнилось четырнадцать лет, меня перевели в большую комнату с красивой кроватью. Я был счастлив покинуть тесную сырую комнатушку под лестницей. Ночью ко мне пришли двое мужчин. Как это было ужасно, они схватили меня, связали, засунули кляп в рот и делали со мной ужасные мерзости. Я был силен, но не настолько, чтобы справиться с ними. На следующий день я разбил окно в комнате хозяйки притона, украл большую сумму денег и сбежал.

Я скитался по городу и воровал. Мною овладела какая-то злоба, я убивал кошек, участвовал в жестоких уличных драках. И, ужас, ужас, я до сих пор это помню, и испуганные глаза этого ребенка стоят у меня перед глазами. — У Ханса задрожали руки, и он сотрясся от рыданий. — Я насильно сделал с одним мальчиком ту мерзость, которую пришлось перенести мне. Я никогда не забуду этого греха, я самый гадкий и последний из людей, я хуже их, всех, кто плывет на этом корабле. Наконец, я попался на краже. Меня отправили в тюрьму. Холод, голод, сырость, грязь, побои, все это было для меня не ново. Я обдумывал план побега.

Но вот в один день в нашу тюрьму пришла очень богатая дама, занимавшаяся благотворительностью. Ей было около тридцати пяти лет, она была далеко немолода по тем временам. Стройная, с высокой грудью, и пепельно-черными волосами, она все еще была красива, несмотря на возраст. До сих пор помню ее проницательный взгляд и сеточку морщин вокруг глаз, мудрую и снисходительную улыбку. «Не пытайтесь меня удивить, я испытала все на этом свете, я знаю всю мерзость этого мира, но прощаю его и не потеряла вкус к удовольствиям» — говорило выражение ее лица. Она обмахивалась веером, ее высокое прическа, элегантная шляпка, худое умное лицо с тонкими точеными чертами, открытое платье с кринолином, расшитое золотом, были прекрасны. Наши взгляды встретились. Я был тогда высок и красив, очень хорошо сложен.

Она что-то сказала надзирателю, указывая на меня. Он подошел и спросил:

— Знаешь ли ты толк в столярной работе?

— Да, я прекрасно в этом разбираюсь, — зачем-то соврал я, не умевший ничего кроме воровства.

— Выметайся отсюда и моли Бога за леди Грэйс, она хочет взять тебя плотником в свое поместье.

Скоро я оказался в ее роскошном доме на окраине города. Меня поместили в отдельную небольшую, но чистую комнату в пристройке, отвели помыться в бане и дали новую одежду. Ночью она сама пришла ко мне в одном легком шелковом халате.

— Послушай меня, милый мальчик, ты, наверно, не знаешь, что такое скука? Скорее всего, ты знаешь только голод и отчаяние, а скука и душевная пустота, поверь мне, страшнее, — сказала она страстным шепотом, присев на край моей кровати. В руке у леди была оплывшая свеча, и в мерцающем полумраке ее намазанное кремами лицо походило на прекрасную маску. — Я уже пять лет вдова и мне кажется, ничто не может меня развлечь. Будь моим другом, и ты ни в чем не будет нуждаться, но об этом никто не должен узнать, иначе мой кузнец расплавит тебя в печи, — улыбнулась она.

В ту ночь мы в первый раз стали близки. О, эта женщина не могла сравниться с несколькими уличными девчонками, дарившими мне свою одноразовую жалкую отчаянную любовь в грязных лачугах и под открытым небом. Она знала все тайны искусства наслаждения и научила меня всему, что делают люди, чтобы доставить удовольствие любимому человеку и удовлетворить самые извращенные фантазии. Я был ее покорным униженным рабом и жестоким карающим господином, нежным трепетным заботливым любовником и грубым ненасытным варваром, скучающим другом и страстно влюбленным мальчиком, бродячим грязным старым псом и молодым горячим тигром. Мы использовали в любовных утехах множество дорогих красивых предметов в ее спальне и простые цветы в поле, нежнейшие шелковые ткани и грубую конскую сбрую, ее тонкие чулки и плети для лошадей, изысканные блюда и дешевое пиво. Иногда нам составляли компанию в любви неизвестно откуда взявшиеся незнакомые люди разного пола и возраста, среди них бывали даже дети и старики. Они уезжали до рассвета в театральном фургоне, стоявшем у нас на заднем дворе, надев на лица актерские маски. Как мог осуждать ее я, выросший в притоне?

Я был счастлив и очень привязался к ней. Анриетта Грэйс стала для меня идолом, божеством любви и счастья. Я не представлял себе жизни без нее. Она была моей мечтой, моим дыханием, моей радостью и печалью. Я был так предан ей, что был готов убить любого ее обидчика. И когда она уезжала на бал или званый вечер, меня мучила ревность, я хмурый и злой ходил по двору, сжимал кулаки и до крови кусал губы. Но, когда она возвращалась под утро, веселая воздушная, слегка пьяная от удовольствия мимолетных взглядов и объятий, танцев и шампанского и отдавалась мне, говоря на ухо нежнейшие слова, я готов был простить ей все.

Она рассказывала мне о политике и искусстве, благодаря ей, я много узнал. Анриетта была со мной очень откровенна. Мне казалось, что она поведала мне все о своей жизни. А когда мне было грустно, Грэйс развлекала меня трагическими случаями и забавными анекдотами из жизни высшего общества. Она заботилась обо мне, покупала щегольскую одежду, наняла преподавателя, который научил меня читать и писать и немного французскому языку. Я так любил ее, что мне казалось, расставшись с ней, я умру от горя. Мое самочувствие целиком зависело от настроения Анриетты, я думал о ней днем и ночью, и ее благосклонная улыбка дарила мне блаженство рая.

Но однажды я узнал, что она выходит замуж. Это был богатый аристократ, ровесник моей любовницы, но еще горячий, высокий плотный полноватый и сильный мужчина, ценитель дорогого вина, породистых лошадей и женской красоты. Я столкнулся с ним во дворе, когда он уходил от нее. Ее жених в костюме наездника довольно улыбался, потирал руки и насвистывал, меня он даже не заметил.

— Ханс, дорогой, нам было хорошо вместе, но это не может продолжаться более, тебе надо уйти. Генри проницательный человек, мы не сможем скрываться от него, он сделал мне предложение, — сказала Анриетта однажды в постели, отдыхая после любовной игры, тоном, не терпящим возражений.

— Нет, ты не можешь так поступить! — закричал я, приходя в ярость.

— Отчего же не могу? Не за тебя же мне выходить замуж! Ты забыл кто ты, сопливый мальчишка, которого насиловали в притоне, нищий сын шлюхи! Я просто выбрала тебя для игр, узнав твою историю. Ты много себе позволяешь! Убирайся из моего дома! — и она дала мне пощечину.

Эти слова были для меня как удар плетью по обнаженному сердцу. Ведь я думал, что я не пустое место для этой женщины, и она по-своему любит меня.

У меня потемнело в глазах от злости, я, не помня себя, схватил тяжелый бронзовый подсвечник, стоявший на прикроватной тумбочке, и со всей силы стукнул ее по голове. По белому шелковому постельному белью расползалось огромное красное пятно. Анриетта лежала на постели мертвая, с проломленном черепом, а я продолжал, обезумев, наносить новые и новые удары по ее обнаженному телу. Наконец, я опомнился, собрал вещи, взял бывшие при ней драгоценности, перемахнул через забор и бросился бежать.

Я убежал из города, скитался по лесам и деревням, меня мучила совесть и тоска. Наконец, я набрел на монастырь иезуитов и остался там, исступленно каялся в грехах, занимался самобичеванием, понял, что плотские страсти несут страшное зло. Я был очень ревностным монахом и возненавидел всякий порок, скверну и грех, прочитал множество духовных книг и мог стать прекрасным проповедником. Соблюдал строжайшие посты, не произносил лишнего слова и говорил лишь о духовных предметах. Я оказался способным к наукам, изучил священную историю и богословие. По воле случая сам архиепископ побеседовал со мной и нашел мои знания прекрасными. Я готовился принять священный сан. Мне казалось, что я стал сильным человеком, нашел свое призвание в жизни, и встретил в лице монахов людей, которые уважают меня и принимают, несмотря на происхождение и прошлое. Я всегда был очень энергичным и хотел использовать все свои силы, многого добиться пусть на духовном поприще, раз так сложилась жизнь.

На этом корабле я плыл проповедовать в Индию. Но радость и успокоение очень редко посещали меня, мне было так же плохо и одиноко на душе, как тогда, когда убежав из притона, я скитался по городу. Я никогда не чувствовал близости Господа. Эти грубые люди, которые непонятно за что ненавидят меня, в чем-то правы, многим не остается ничего, кроме как предаваться плотским утехам. Вы тоже, наверно, считаете меня сумасшедшим фанатиком, но ведь, как бы я ни был грешен, я тоже человек. Мне также хочется любви, понимания и человеческого тепла. Я всегда был этого лишен. Почему люди так жестоки и издеваются над всеми, кто на них не похож? — Ханс закрыл лицо руками и разрыдался как ребенок.

Отец Олег тяжело вздохнул.

— Я думаю, Господь не отвергнет вас и ваши труды. Вы должны поверить в милосердие Бога и простить себя и ваших обидчиков. И тогда вы почувствуете, что Всевышний существует и любит вас, ведь поверить в существование Господа гораздо проще, чем в то, что он неравнодушен к нам, к нашей жизни и страданиям.

— Не знаю, все так сложно. Я в своих проповедях говорил о Божьих карах, о страшном суде, о грехах и о сатане, но забывал о милосердии Господа. Я думал, что ненависть этих людей — наказание за мои грехи и меня никто никогда не будет любить, но это не ослабляло моей ревности. Этот страшный корабль как раз то место, куда Бог поместил меня за мои пороки.

— А вы никогда не думали, что ваши грехи это во многом следствие ваших несчастий и Господь давно принял ваше покаяние? Но вы сами не смогли простить, и в этом то и причина вашей душевной боли? — вздохнул отец Олег. — Да, действительно, принять все, что происходит в мире, без попустительства злу, конечно, — тяжелейший подвиг, это бесконечно сложно, и за это будет великая награда от Господа. Только таким образом можно обрести гармонию с миром, с собой и с Богом. В молодости я сам много сомневался, в какой-то момент я осознал чудовищный масштаб несправедливости, жестокости, разврата и зла на земле. То, что все это Всевышний допускает для нашего блага, казалось мне абсурдом. Но со временем я понял, зло наказывается, а добро награждается, в том числе и в земной жизни, и когда-нибудь наступит вечность без слез и страданий. И тогда раскроется подлинное величие человеческой души, ее совершенство, ее великие способности и блистательная красота.

— Хотелось бы, чтобы было так, — с грустью произнес Ханс. — Меня иногда неприятно думать о грубой чувственной человеческой плоти, которую можно унизить и заставить страдать. Религия говорит, что в загробной жизни наши тела станут более совершенными. Но даже мне, монаху, вечность представляется чем-то далеким как огни уплывающего лайнера на горизонте. Здесь на Летучем Голландце смерть порой казалась нам благом. Да и что есть смерть? Это полное прекращение бытия отдельной личности, безжалостный неотвратимый конец всему или переход в иную лучшую жизнь? Помните слова царя Соломона «крепка как смерть любовь»? Смерть величайшая страшная и чем-то прекрасная тайна. Только она примиряет человека с жизнью, перед лицом кончины все становится подлинным, обретает истинную ценность и смысл. Уверен, вам знакома эта цитата из Библии: «Будем есть и пить, ибо завтра умрем». Завтра! Если люди знают, что умрут сегодня, они говорят не о пищи и питии. Мы привыкли жить, думая, что мы бессмертны, а правильнее было бы каждый день проживать как последний. Это было бы нравственно и достойно.

Но возможно ли такое? Наше подсознание отказывается верить в грядущее прекращение нашего бытия и это, мне кажется, подтверждает бессмертие души. Попробуйте представить себе, что ваше тело лежит перед плачущими родственниками, а поток сознания, бесконечный ряд образов, представлений, желаний и чувств, бывший вашим личным достоянием, исчез. И вас как загадочной прекрасной трогательной мыслящей страдающей сущности больше не существует. Это можно теоретически предположить, но не более того.

Но вернемся от теории к практике, сколько я не призывал покаяться матросов, все было бесполезно, — продолжал Ханс. — Но если бы проклятие было снято, я мог бы стать сельским священником. Редко-редко среди боли и отчаяния мне рисовались светлые картины, что наше путешествие по морю прекратилось. И я служу где-нибудь в деревне в горах, в маленькой церкви, прихожане любят меня, и мы вместе пьем вино по праздникам. Я прогоняю эти греховные фантазии, католическим священникам нельзя иметь семью, однако мне часто представляется нежное личико молоденькой экономки, которая помогала бы мне по дому. Но этого никогда не будет.

— Почему не будет? — мягко сказал отец Олег. — Богу все подвластно.

— А, может, я даже откажусь от идеи принять сан и займусь чем-нибудь другим. Возможно, напишу исторический роман о времени, в котором жил или уйду в монастырь на Святую Землю, где всегда солнце и тепло, мне говорили, что там почти нет дождей. О, я ненавижу дождь. Когда я убил Анриетту, был сильный ливень, и я в отчаянии бежал по темному сырому лесу под дождем. Эти ливни в шторм доставляют мне невыносимые страдания. Вот сейчас мне стало немного легче на душе. Я больше не буду им проповедовать, я устал, но что-то говорит мне, что это путешествие скоро закончится. А знаете, вы напились тогда, когда попали на корабль. И я тоже выпью. Я более трехсот лет не прикасался к женщинам и алкоголю. Может, теперь вернусь к обычной жизни.

Но я не хочу опять погрузиться в разврат, у меня в душе живет ненависть ко грехам, которые несут страшное зло. Я рассказывал о своей жизни только духовнику, и когда я излил вам душу, и услышал ваши добрые слова, мне стало легче. В моем сердце появился луч надежды и света. Но почему же все-таки люди на земле так ненавидят друг друга? — Ханс взял бутылку вина и удалился из каюты отца Олега, не дожидаясь ответа.

Данила немножко подремал в каюте, выпил воды и пошел разыскивать Соню. И опять его поиски не увенчались успехом. Он ходил взад-вперед по острову, но никого не увидел.

Тем временем помощник капитана Дирк прятался от матросов, искавших его по всему кораблю. Ему очень не хотелось отдавать свой последний бочонок рома семнадцатого века, который штурман очень берег и угощал нужных по бизнесу людей, среди которых попадались очень тонкие ценители вина и старинного рома. Сначала Дирк прятался в каюте капитана, потом незаметно залез в трюм. Но когда матросы тоже полезли туда, не очень счастливый обладатель старинного рома незаметно выскользнул из трюма через носовой люк и решил использовать последнее средство, отсидеться в кладовке. У штурмана тоже был ключ от нее, как и у боцмана. Дирк потихоньку пробрался в кладовую, открыл дверь и почувствовал, что там кто-то есть.

— Эй, кто здесь? Спасибо, вы открыли мне, мне так здесь надоело, — сказал отец Олег по-английски.

— А, это вы, — слегка улыбнулся Дирк.

Штурман оглядел батюшку с любопытством.

— Так это вы значит тот самый русский священник? Вы, наверное, начали проповедническую деятельность. То, что вас заперли здесь, видимо, результат этих подвигов.

— Да, в известной степени, — ответил отец Олег.

— Эти тупые матросы ненавидят всех, кто мыслит иначе, а я интеллигентный человек, ко всему отношусь философски толерантно и с иронией, мне было бы интересно с вами пообщаться, — сказал Дирк.

В это время их разговор услышали некоторые матросы, которые слонялись без дела по кораблю. Двое из них тут же появились в коридоре перед кубриком, где стояли штурман и священник.

— А, господин помощник, вот вы где, — сказал один из матросов с издевкой в голосе. — Вся команда просит вас поставить нам бочку рома. У вас ведь есть ром?

— Эй, — крикнул другой, — штурман здесь.

Послышался топот ног. В коридор начали набиваться остальные члены команды.

— Выкатите ваш бочонок, господин Дирк. Вы не обеднеете.

Будучи практичным человеком, штурман понял, что теперь ему не отвертеться. Он вздохнул, достал из кармана связку ключей, отстегнул один и швырнул на пол.

— Вот, возьмите, бездельники. В кладовке рядом с камбузом забирайте бочонок.

— Ура! — закричали все. Один из матросов схватил ключ и, сбивая друг друга с ног, они помчались к камбузу.

— Да, неудачно получилось, к сожалению, — сказал Дирк. — Однако, — он посмотрел на отца Олега, — я решил тоже совершить христианский поступок. Пойдемте со мной в каюту. Я угощу вас хорошим вином.

Пока они шли по палубе, матросы были заняты дележом рома из бочонка и не обратили на них особенного внимания.

В небольшой каюте Дирка посередине стояли: старинный стол и стул из темного дерева, приделанные к полу, сундук. Из современных вещей были сейф, компьютер, несколько маленьких переносных холодильников и множество колбочек с какими-то реактивами, каждая из них была обернута толстым слоем ваты, видимо, чтобы предохранить от повреждения во время качки.

Дирк усадил отца Олега на стул, достал бутерброды с черной икрой, разлил по бокалам вино.

— Давайте выпьем скорее, а то эти негодяи скоро прикончат бочонок и придут требовать еще спиртного. Чего доброго, еще отнимут у меня последние запасы. Ваше здоровье! Священник только чуть отхлебнул из своего бокала.

— Итак, отец Олег, хочу с вами поделиться, — начал помощник капитана. — Я никогда особо об этом не задумывался и никогда не обращался к Богу. Он всегда был далеко от меня. Я жил, в одном мире, а Он был где-то в другом. Да, меня мучила совесть, но я не ассоциировал эти ощущения с Господом. В моем мире жестокого бизнеса, борьбы и успеха как-то нет места для Бога, на это не хватает ни времени, ни сил. Мне кажется религия это убежище для слабых духом. Человек ничего не может сделать здесь, и надеется на что-то на том свете. Каждый сам творец своей судьбы. Вы этого не испытали и вы не понимаете упоения властью и богатством. Я продаю наркотики и не жалею об этом, люди, которые их покупают, сами сделали свой выбор. Нет, святой отец, ваши слова меня не убеждают. И что самое главное, я много общаюсь с современными людьми, и многие из них вообще не верят в Бога, ведь, возможно, они правы, не так ли, святой отец? — сказал Дирк.

— Среди верующих людей много великих деятелей политики, экономики и искусства. И, если Вы говорите, что невозможно объяснить упоение властью и богатством тем, у кого этого нет, то райское наслаждение и близость к Богу в душе человека, живущего по совести, тем более нельзя передать на словах. К сожалению, слепой человек не поймет рассказ о красоте этого мира. Если вы в душе хотите совершать зло, вы будете отрицать все религиозные и философские системы, говорящие о необходимости вести себя определенным образом, ведь все мы верим в то, во что хотим верить. Можно привести множество логических, исторических, психологических аргументов в пользу существования Бога. Но также существуют эмпирические, дедуктивные, индуктивные и так далее аргументы в пользу того, что Бога нет. Этот вопрос каждый человек сам решает в своем сердце.

Дирк был совершенно не настроен слушать отца Олега, ему самому хотелось высказаться.

— Ложитесь, отдохните, вы очень плохо выглядите, — предложил штурман. Отец Олег прилег и с оттенком грустной иронии взглянул на Дирка. Последний сел за стол и повернулся к священнику в пол оборота.

— Мне интересно другое, — начал говорить штурман, снова наполнив себе бокал вина, — если Бог существует то, что он думает о разделении общества, о деньгах и о наслаждении? О деньгах, которые дают одним уверенность и спокойствие, позволяют строить виллы и покупать роскошные автомобили, наслаждаться прекрасным отдыхом и дорогим вином, премьерами фильмов на каннском фестивале и изысканным обществом? А отсутствие этих денег превращает жизнь других в ад. Разве это не очевидный факт? Занимается ли Бог этим вопросом, и по какому принципу? Ведь вы считаете, что ничего не происходит без Его воли.

А наслаждение? Его создал Бог или дьявол? Влечение, тайная жизнь под покровом ночи — вот в чем сокровенный смысл бытия.

Некоторые называют это любовью. Но где грань между романтическим чувством и животной страстью? В любви возвышенное и плотское неразрывно связаны. Если их разъединить, это будет все равно, что отделить душу от тела, разрушится то прекрасное, непостижимое и мучительное, что мы называем земной любовью. Вам, наверно, покажется парадоксальным, но я считаю, что именно плотское влечение, а не загадочный духовный компонент есть душа любви. Именно страсть бессмертна. Томительное и сладкое желание, имеющее безраздельную, проникающую до мозга костей власть над телом и духом мы иногда проносим через годы, когда человек, которым мы обладали, давно не с нами. Я знал секс без любви, без романтики, один обнаженный беззащитный зов плоти, это ранит душу, как чистый неразбавленный спирт обжигает горло, но почти сразу опьяняет, заставляет забыть вечную суровую печаль земли.

Под властью таинственного вожделения люди готовы пойти на преступление или на подвиг, отдать последнее любимому человеку или, не задумываясь, разрушить его жизнь. В минуты близости можно, наконец, сбросить надоевшие маски. Все становятся самими собой и многие в ненасытной жажде обладания причиняют боль физическую и душевную, разрушают чувства тех, кому они изменяют и иногда тех, кого любят. Люди привязывают других к себе страшной силой притяжения плоти, душевного острого мучительного желания, постыдной и сладкой близости, которая иногда приковывает к другому человеку сильнее, чем кандалы к позорному столбу. — Дирк достал бутылку рома и смешал с вином. — Вот такой самодельный коктейль, — усмехнулся он.

— Уж извините, я знаю о сексе все, что только может знать человек, — продолжал штурман. — Но одной вещи я до конца не понимаю, и этот вопрос давно мучает меня. Мне интересно, почему люди часто причиняют друг другу боль в постели и получают наслаждение? Может быть, это попытка и во время акта любви получить наказание за свои пороки, пройти очистительное страдание? Или это изобретение дьявола? Или это просто эротическое удовольствие, в котором не надо искать тайный смысл? Но все-таки, каким образом оно сочетается со страданием и причинением боли?

Да, я считаю, в боли есть нечто прекрасное и сексуальное. Женщина должна преклоняться перед своим партнером и наказание, сочетающееся с эротическим наслаждением, делает ее покорной и таким образом сохраняется мировая гармония. Раньше мне казалось, что, прежде всего мужчина получает удовольствие, причиняя женщине боль. Но здесь среди матросов есть один одноглазый старик, очень мудрый человек, его все уважают и он говорит, что всем женщинам нравится это, они в глубине души готовы даже умереть от боли, причиненной любимым человеком, и они умирают счастливыми. Может быть, он отчасти прав? Но, конечно, я не хотел убивать ее. Ну, ту проститутку, ах да, вы не в курсе о ком я, это было несколько веков назад. Однако, может быть, смерть не намного хуже жизни, ведь и церковь так говорит, хотя я в религии не особо разбираюсь и могу ошибаться.

Извините, я заговариваюсь, я пьян, мне всегда удавалось находить радость только в одном, в близости, в обладании только это нечто настоящее в нашем мире иллюзий, а деньги это власть, а власть тоже обладание. Она дает возможность проникать если не в тела то в души.

Отец Олег устал от пьяных разговоров Дирка и в изнеможении задремал. Но штурман сильно опьянел от карибского рома, смешанного с вином, и продолжал, думая, что священник слушает его с закрытыми глазами.

Я занимаюсь наркоторговлей. Поэтому я так сказочно богат. И вы знаете, не чувствую особенных мук совести по этому поводу. Мне даже кажется, что в этом несчастном мире горя, зла и предательства, изнурительного труда, разврата, корыстолюбия, насилия и прочей мерзости, я дарю людям возможность забыться. Я даю им кусочек сладких грез, идеального состояния, такой радости, которую они вряд ли получили бы иным способом на этой земле.

— Но позвольте мне тоже вам исповедоваться, — сказал Дирк, наливая себе вина в высокий бокал и опять мешая его с ромом. — Эту страшную тайну не знает никто, и не думаю, что вы кому-нибудь это скажете. Я продаю эксклюзивный наркотик, он сильнее героина, хотя привыкание к нему развивается с такой же скоростью.

Только я знаю его формулу. Еще во времена моей молодости до того печального инцидента с участием нашего дорогого капитана около мыса Доброй Надежды у меня был друг алхимик. Он искал формулу золота. Мой друг создал одно вещество, смешивая различные компоненты. В его мастерской был ужасный беспорядок. Один раз мы пили там чай, и он случайно вместо сахара положил в чашку белый порошок, который сам же синтезировал. После этого мой милый ученый был не в себе, видел прекрасные картины, хохотал, говорил, как он всех любит и прыгал по комнате с безумным лицом. Он был в восторге.

— Я искал одно, но Бог помог мне найти другое, эликсир забвения, — говорил мой друг, — это просто чудесно. Я видел удивительно прекрасные картины, летал над землей, а когда я принял еще большую дозу, то путешествовал по своей жизни, возникали люди и картины из прошлого, я был вместе с девочкой из моей молодости и видел мою маму, которая давно скончалась.

Вскоре он умер, как мы сейчас бы сказали от передозировки. Мой друг оставил мне кусок пергамента, на котором была написана формула этого вещества, больше никто о ней не знал. Алхимик говорил, что это вещество спасет человечества от зла, раздоров и войн и наступит царство всеобщей любви и благоденствия. Он был романтичным мечтателем и идеалистом. Мой друг был чем-то похож на вас, такой милый и добрый человек, который хотел блага всем на свете.

Я совсем забыл про этот пергамент, а потом через пару веков попробовал синтезировать это вещество и понял, что это была формула наркотика. Его можно получить с помощью несложной химической реакции, у меня в каюте есть минилаборатория, где я синтезирую зелье. Я никому не доверяю. Меня пытали представители международной наркомафии, чтобы узнать эту тайну, но по счастливой случайности экипаж Летучего Голландца бессмертен. У меня развитая сеть дилеров во многих странах мира, они отдают мне деньги за предыдущую партию, а я обеспечиваю их новым товаром.

Этот наркотик уникален, сначала под его действием начинаются галлюцинации, а в более высоких дозах, он, видимо, воздействует на участки головного мозга, отвечающие за память. Воспоминания, люди, события из прошедших лет видятся как бы наяву, и ты можешь делать все, что хочешь, чтобы исправить прошлое. Принимающим мой наркотик кажется, что они занимаются любовью с девушками, которые им когда-то отказали, обидчики просят у них прощения и так далее. Они будто заново проживают идеальную жизнь, это страшно затягивает. Но в более высоких дозах уже могут начаться кошмары, рассчитать нужную дозу можно, но это непросто. К сожалению, обычно у зависимых людей не хватает на это силы воли, они хотят усилить ощущение кайфа и, в конце концов, получают обратную реакцию, но все равно этот наркотик крайне популярен на черном рынке. Я сам никогда не пробовал это средство, я сильный человек и хочу жить настоящим.

Но один раз я все-таки пожалел о том, что продаю наркотики. Это было в российском городе Сочи. Я не очень люблю его, там жарко, влажно и грязно, а хороший сервис можно купить только за большие деньги. Это не проблема для меня, но общая убогость, и грязные переполненные пляжи раздражают даже, когда смотришь на них из окна кабриолета.

У меня там был сотрудник, так называемый дилер, женщина, распространявшая наркотик среди более мелких торговцев. Ее звали Ольга, ей было немного за тридцать. Какие-то блеклые русые волосы, короткая стрижка. Я не пытался завести с ней близкие отношения, она была совсем не в моем вкусе. Высокая, очень худая почти до болезненности с маленькой грудью. Она вызывающе одевалась, что, на мой взгляд, ей совершенно не шло. Нос с горбинкой и неправильные черты делали ее лицо некрасивым, но его оживляли очень проницательные глубокие чуть раскосые по-восточному глаза, в глубине которых плавала ироническая насмешка, помогающая мириться с этим миром. Ольга ездила на внедорожнике, ее сын учился в частной закрытой школе в Лондоне, а дочь, очаровательная девочка лет пяти, жила с ней.

Мне нравилось общаться с Ольгой. Мне был близок ее взгляд на мир, «наш бизнес ничем не хуже любого другого, и надо жить с удовольствием и быть сильнее обстоятельств». Мне нечасто доводилось бывать в Сочи. Наши умные иронические беседы о жизни доставляли мне большее удовольствие, чем изысканное обслуживание в борделях. Мы хохотали за рюмкой коньяка большой выдержки, и мне было интересно узнавать множество подробностей о современном, мало знакомом мне мире, в блестящем ироничном исполнении Ольги, которая могла бы выступать в качестве сатирика перед огромными залами.

Ольга рассталась с отцом своих детей.

— Не сложилось, — говорила она с грустью, — я некрасивая стерва и гораздо больше зарабатываю (я ей действительно очень много платил), а это так давит на самолюбие. Бывший муж нашел себе красивую, послушную. Но про него она вспоминала редко.

Ее любовью был чиновник Сергей. Она всегда называла его «Сереженька».

И он был единственным человеком, о котором она говорила только серьезно. Ее любовник занимал какой-то высокий пост в администрации Сочи и через его руки проходили большие суммы.

— Сереженька такой смешной, ему очень нравится, что я такая худенькая, поэтому я сижу на очень строгой диете, и он любит делать это в бассейне. У него иногда бывают проблемы и неудивительно, такая ответственная работа, нервы, а в воде всегда все прекрасно. В самый первый раз у него это произошло в бассейне, так трогательно, — Ольга, которой было совершенно не свойственно ничем восхищаться, рассказывая о нем, не могла скрыть свое обожание и восторг, как пятнадцатилетняя девочка, влюбленная в известного певца.

«Сереженька», которого я видел пару раз, показался мне мерзким типом. Полноватый с лысиной и пивным животом неспортивный невысокий мужчина лет сорока пяти, дежурная натянутая улыбка, какие-то бегающие узкие глазки. Я почему-то подумал, что такой человек неспособен заботиться о благе города, но способен воровать так, чтобы это никого не раздражало и с улыбкой вежливо расправляться с соперниками. Он, безусловно, был неглупым человеком, если достиг такого положения, но Сергей в принципе вызывал у меня какое-то отторжение. Может, я все-таки был подсознательно влюблен в Ольгу. Я думаю, умный мужчина может получать и эстетическое наслаждение, необязательно совершать животный акт.

Любовник помог моей сотруднице купить дом прямо на берегу моря, там было два бассейна один в саду, другой в самом доме. Сергей был женат и не собирался разводиться, но Ольгу это устраивало.

— Есть условности, которыми мы не можем пренебрегать, дети, общественное мнение, ведь он занимает такое высокое положение, может, даже будет баллотироваться на пост мэра. Но я все равно довольна нашими отношениями, мне не нужна финансовая поддержка, у нас любовь. Все, конечно, сложно, но я, несмотря ни на что счастлива, лучше такое трудное счастье, чем брак со скандалами. Люди надоедают друг другу, когда все время вместе, от любого человека можно устать. Наши редкие встречи это праздник, фейерверк страсти. Сереженьке нужна отдушина, я спасаю его, у него такая сложная работа.

Но один раз она пришла несчастная и заплаканная.

— Оленька, что случилось? Я могу выписать тебе премию или сходим в ювелирный магазин, выберешь себе самый изысканный бриллиант, — предложил я совершенно искренне.

— О, вы так щедры, господин начальник, — грустно улыбнулась она, и тут же снова разрыдалась, — у Сереженьки появилась другая женщина.

— Но, насколько мне известно, Сереженька женат, и ты всегда это знала, — мягко напомнил я.

— Нет, это не то, еще одна любовница, она тоже такая худенькая как я, но девочка совсем, ей лет двадцать, моя подруга видела их в ресторане.

— Ну и что, настоящая любовь должна пройти проверку, эта безмозглая дура ему скоро надоест, и у него опять будешь только ты. А ты не хочешь ему отомстить, скажем, со мной? — осторожно спросил я.

— Нет, что ты! Еще шутишь, ты меня не понимаешь, мне так больно, — слезы портили ее и без того некрасивое лицо. Она отошла в туалет и пришла, улыбаясь.

— Я приняла наш наркотик, — прошептала она мне на ухо. — Никогда не приходило такое в голову, а сейчас это мне помогло. Отвези меня домой.

— Зачем, зачем, Оля, не смей этого делать больше! Наркотики не для сильных людей! Это не выход, для нас это просто бизнес, ты же знаешь, — мне стало жаль ее.

Я привязался к ней. Я ведь так одинок, и женщины на одну ночь не могут быть подругами, а с ней мы были знакомы почти десять лет. У нас было что-то вроде настоящей дружбы, — усмехнулся Дирк.

— Я не сильный человек, нет, не сильный, я слабая женщина, — говорила она сквозь слезы. — Эта маска дорого мне дается, я так хочу, чтобы меня любили. Я знаю, ты хорошо относишься ко мне, но ты просто друг и сказочный богач из другого мира, это не то. Понимаешь, я устаю от бизнеса, от всех проблем. Я просто хочу немного люб-ви. Он использовал меня и нашел вариант помоложе. Я тешила себя иллюзиями, у Сереженьки не было настоящего чувства. Был только секс, привычка острая, мучительная, но не более. Эта привязанность проникает в мозг, одурманивает его как алкоголь, но сердце свободно, да его сердце было свободно.

Потом у нее начались галлюцинации, она лежала на диване перед огромной плазменной панелью, с блуждающей улыбкой и невидящими глазами, мое сердце разрывалось и хотелось остаться с ней. Но пришлось возвратиться на корабль.

Только через несколько месяцев я смог попасть в Сочи. Телефон Ольги давно не отвечал. Я приехал к ней домой. Мне долго не открывали. Я пришел в бешенство, стучал ногами, кулаками и чуть не вырвал звонок. Наконец, ворота открыл Сергей. Он был в одних шортах, огромной ковбойской шляпе и пляжных тапочках. Чиновник смотрел на меня с неприязнью. Мы сели на скамейку около ворот. Я мельком увидел, как из открытого бассейна выходила худенькая девчонка в стрингах.

— Послушайте, — начал Сергей, — я знаю, что вы хотите спросить, где Ольга. Она в тюрьме. Да, к сожалению. Я знаю, чем вы занимаетесь, это не могло привести к добру. Она стала принимать наркотики и как-то ее взяли с товаром. Я давно хотел порвать с ней из-за вашего бизнеса. Но мешал проклятый секс, вы, должно быть, знаете, как это затягивает. Я столько раз просил ее бросить распространять ваш товар, как жаль, что она не послушала меня. Но вы не поймете, для вас главное нажива, вы не жалеете ни молодежь ни их родителей. Я как чиновник знаю, сколько проблем от наркомании.

— Не вам меня судить, — раздраженно прервал я. — Позвольте узнать, что вы делаете в ее доме?

— Это мой дом, мистер, сэр, не знаю, как к вам нужно обращаться. Мы вместе с ней его покупали, он оформлен на меня, это моя собственность.

— А где ее дочь?

— О ней заботится государство, я жертвую на тот детский дом, где она живет, там прекрасные условия.

— Ну, вы и скотина, не могли помочь любимой женщине избежать тюрьмы с вашими связями, — рассвирепел я.

— Не стройте из себя первокурсницу, вы же тоже с ней спали, чертов миллионер, помогайте ей сами. Мое общественное положение не позволяет влезать в эту грязь. Вы не представляете, сколько людей спит и видит, как бы найти на меня компромат.

Я сказал ему все, что я о нем думаю, в нецензурных выражениях и ушел, хлопнув дверью. Наведя справки, я узнал, что Ольга умерла в тюрьме от передозировки. Вот тогда я единственный раз пожалел, что торгую наркотиками.

Тут неожиданно в каюту стали с силой стучать и, похоже, колотить ногами.

— О, Всевышний, в наказание за мои грехи Ты не даешь мне возможности даже спокойно насладиться этим ромом с вином, — простонал Дирк, картинно воздевая руки к потолку. — Умоляю Тебя, прояви милосердие ко мне и порази громом этих сынов дьявола, которые нарушают мой покой.

В дверь толкнули еще сильнее, и послышался крик капитана:

— Открывай немедленно.

Дирк нехотя открыл дверь.

— Соня, у тебя? — закричал капитан, ворвавшись на середину комнаты и оглядывая помещение.

Филипп был раздражен, глаза метали молнии. Капитану явно было очень жарко, он закатал рукава и расстегнул ворот белой рубашки, пляжные резиновые тапки смотрелись на нем несколько забавно.

— Ты был с ней? Ты видел ее сегодня? — капитан тяжело дышал и сжимал кулаки от ярости. Сосуды в глазах полопались, и его красное от жары небритое лицо, прорезанное глубокими морщинами, казалось страшным.

— Я не видел Соню, я занят душеспасительной беседой с пастырем, — ответил Дирк, опять уселся в компьютерное вращающееся кожаное кресло дорогой модели, привинченное к полу, и быстро проглотил прямо из бутылки остатки рома. — Но я понимаю ход твоих мыслей. Ты беспокоишься о ней и напрасно. Сейчас твои устаревшие понятия никому не нужны. В их современном обществе институт брака остался лишь как ничего не значащая формальность. Молодые мужчины и женщины почитают за честь иметь как можно больше партнеров и в совершенстве постичь искусство наслаждения. Хотя бы ради этого стоило жить так долго. И поэтому тебе не нужно жалеть о твоих неосторожных репликах в адрес высших сил около мыса Доброй Надежды, ведь благодаря тебе мы можем близко, очень близко познакомиться с людьми третьего тысячелетия и узнать от них что-то новое.

— В гробу я видел твои шутовские выходки, — прокричал капитан, который был вне себя от ярости. — Дирк, скажу тебе откровенно, меня выводит из себя, бесит многое, но больше всего на свете твои деньги, твой великий бизнес по производству отравы, твоя тупая ирония, твои чертовы разглагольствования про секс, боль и наслаждение, прибереги это все для портовых шлюх. Ведь более близких людей у тебя нет, правда? Думаю, хорошая затрещина, как раз то, что тебе нужно.

Филипп с размаху ударил Дирка в ухо, последний упал с кресла. Штурман был очень пьян, он что-то простонал о том, что Бог должен был отправить капитана в вечное странствие не по морю, а по горящей лаве в преисподней и отключился.

Тем временем, отец Олег, задремавший под монотонный голос Дирка, проснулся от криков.

Священник молча нахмурившись наблюдал за происходящим.

— Господин капитан, этот Дирк, которого вы ненавидите, на самом деле тоже человек, достойный сострадания, — сказал отец Олег и встал. — Я, наверное, пойду.

— Я хотел бы с вами поговорить, хотелось бы узнать, что вы скажете в ответ на вопрос, который мучил меня всю жизнь, — обратился к священнику капитан, — пойдемте в мою каюту, может быть, и дети как раз подойдут, я их ищу.

— Пойдемте, — согласился отец Олег. Они прошли по палубе. Пустой старинный парусник, с покосившимися старыми мачтами и оборванными парусами, чуть раскачивающийся на волнах, удушливый запах, усиливаемый тропическим зноем, воспоминания о мистическом проклятии — все это вместе невольно вселяло беспокойство, переходящее в животный панический страх, как тишина и незапертая входная дверь в квартире близкого человека, которого вы пришли искать. Воздух, казалось, был пропитан не только зловонием, но и тревогой, ужасом и отчаянием. Жара стояла такая, что, казалось, можно было готовить еду на досках, нагретых раскаленным солнцем. Внезапно мужчины услышал пронзительные крики стервятников совсем недалеко от корабля.

— А-а, они чуют приближение смерти, странно, ведь мы не можем умереть. Но, значит, кто-то все-таки умрет, пути Господни неисповедимы, интересно, кто это будет, я или, может быть, вы? — капитан говорил мрачно, без всякой иронии в голосе и от этого даже священнику, который на самом деле был храбрым человеком, стало немного не по себе.

Наконец, они пришли в каюту капитана. Филипп открыл сундук, достал оттуда бутылку рома и две кружки, плеснул себе и священнику. Он знаком пригласил отца Олега за стол, и они присели на два привинченных к полу стула.

— Прежде всего, хочу принести свои извинения, — начал капитан, — я слышал, что мои матросы ужасно поступили с вами. Они ожесточились за столько лет такой жизни, я уже не имею на них никакого влияния, здесь все меня ненавидят. Команда со мной может поступить так же, как с вами.

Филипп сделал большой глоток рома, отодвинул кружку, положил локти на стол и обхватил голову руками. Священник только чуть пригубил свой напиток.

— Да, и еще вы наверно слышали про то, что произошло со мной около мыса Доброй Надежды, про это откуда-то узнали моряки всего мира и даже те, кто всю жизнь прожил на суше, — он горько усмехнулся. — Тогда светлый человек или ангел или призрак, не знаю точно, кто это был, произнес, что Бог может помиловать нас, если мы этого захотим. Мы все желали этого так, как хочет пить умирающий в безводной пустыни, но никто не спасал нас. И я уже стал думать, что явление, бывшее нам, никак не связано с потусторонним миром, может, это был просто мираж, коллективная галлюцинация. Так мне говорил один современный человек.

— Видимо, ангел имел в виду, что вы должны захотеть, чтобы Господь помиловал ваши души, а для этого нужно раскаяться и измениться.

— Итак, я должен раскаяться? — тяжело вздохнул капитан. — Но как? В чем? Да, я сожалею, мучительно сожалею обо всем, но что я могу сделать? Почему-то Бог всегда казался мне немилосердным, Он посылает богатство и счастье немногим и непонятно за какие заслуги, чаще людям безнравственным и злым, а остальные вынуждены мучиться и страдать, работать, выбиваясь из сил, и не иметь ничего кроме одежды и пропитания. Весь мир кажется мне чуждым, враждебным, равнодушным, в нем и близко нет той любви, о которой говорил Христос. Я и до этого проклятия никогда не чувствовал, что Господь нас любит, иногда мне даже казалось, что ненавидит, особенно в периоды моего мрачного настроения. Я всегда фактически жил как в аду, за редким исключением и неужели я прогневал Бога больше всех? Мне известны многие люди, которые совершали гораздо больше грехов и чувствовали себя лучше, были уверенными в себе и довольными. Радость и счастье больше зависят от достатка, чем от духовных причин. Эта простая и банальная истина всегда казалась мне верной. Хотя она уже не имеет никакого значения в моей ситуации.

Я иногда обращался к Богу, просил Его избавить меня от мучительных приступов мрачного и злого настроения, но это было будто сотрясание воздуха, мне казалось, что Он не слышал меня. Или Господь считал, что облегчение моих страданий можно отложить на потом, ведь у него «Один день как тысяча лет и тысяча лет как один день», «Его мысли не наши мысли», Его логика нам недоступна. И, если Всевышний считает, что нам полезнее жить плохо и страдать по одному Ему ведомым причинам, то ничего с этим не поделаешь, Бог как непробиваемая стена.

И еще, святой отец, вы не ходили на парусных судах ост-индской компании из Голландии в Индию. Вы не знаете, что такое переходы по двадцать суток в шторм, вы не представляете, что мы чувствовали, когда на корабле, в нашем единственном доме, который защищал нас, появлялась пробоина, и только два дюйма сырой древесины отделяли нас от смерти. Вы не знаете, что происходит, когда звереют люди и кончается пресная вода. Мне приходилось есть солонину, непрестанно рисковать жизнью, не высыпаясь в тесной вонючей клетке, называемой кораблем. И весь этот кошмар, усиленный в десятки раз, продолжается до сих пор.

Вы говорите: отказаться и признать свою неправоту. Твердость, непоколебимое стремление к цели помогали мне справляться с тяжелейшей задачей — быть капитаном на парусном судне. Я не говорю об опасных встречах с дикарями, пиратами, испанцами, португальцами. Жестокость, гордость, упрямство — это моя натура, мое я, то, что помогало выжить в невыносимых условиях. Если я откажусь от своих страстей, то потеряю себя. Что у меня останется? Я стану безвольной куклой, жалкой тряпкой и потеряю самоуважение. Человек, потерявший уверенность в себе, никто. Хотя я и так уже ничто, призрак, скитающийся по морю, но я не могу измениться.

— Да, я понимаю, что вы пережили очень много, мы не всегда здесь на земле можем понять смысл того, что происходит. Страдания необходимы нам как хирургическая операция тяжелобольному с гнойным поражением органов. Ваши беды кажутся вам выше человеческих сил, и вы не верите, что сами можете все исправить, и, тем не менее, это так, — сказал отец Олег. — Вы не чувствуете любви Бога потому что у вас самого в душе нет любви и прощения, так не может увидеть красоту мира человек, одевший черную повязку на глаза. Господь нас слышит и обязательно исполнит наши молитвы, когда мы будем готовы, если мы сами хотя бы попытаемся творить Его волю. И на настроение человека влияют материальные вещи, но и наше положение в обществе и финансовое состояние также зависят от Бога. Конечно, многие достигают всего через грех, через обман, но это никогда не проходит без трагических последствий.

И самое главное, не надо терять уважение к себе, не надо отказываться от своей воли, от чувства собственного достоинства, от мужества, от силы воли. Эти качества можно подчинить служению добру. Нужно избавиться от ненависти, от жестокости. Может быть, и жесткость надо проявлять, но без злобы. Вам надо раскаяться в том, что вы бросили вызов Богу из-за чрезмерной гордыни, в убийствах и в других грехах, и тогда все изменится, и ваши потомки смогут спастись.

Филипп молчал. Он был раздражен. С одной стороны, в словах отца Олега он увидел смысл, а с другой, помимо воли в нем стало подниматься страшное сопротивление против того, что говорил священник. Чувства капитана раздвоились, где-то внутри начала загораться надежда, а на поверхности стала подниматься какая-то дикая ярость против отца Олега. Филипп почувствовал, что им овладевают страсти, похожие на те, которые обуревали его в тот момент, когда возле мыса Доброй Надежды он стрелял в Франка и выкрикивал страшные слова в лицо ангела. Капитан вскочил со своего места, страшными глазами посмотрел на священника, но потом снова сел, вцепился руками в край стола, его лицо исказила гримаса злобы. Отец Олег молча смотрел на него и молился про себя. Минут пять Филипп сидел так, сжав зубы, вцепившись в стол, справляясь со своими чувствами. Наконец-то он обрел способность более-менее спокойно говорить. Ярость все еще клокотала, но уже он мог подавить желание реализовать ее в действие.

— Вы знаете, — заговорил капитан, а тем временем надежда медленно разрасталась в его душе, — я хочу поговорить о другом, об одиночестве. Я был всегда так бесконечно одинок. Человек всегда один перед лицом жизни, перед лицом смерти и вечности, это очень страшно. Мои родители, обедневшие дворяне, были религиозными людьми, и я слышал о таком понятии как «единение с Богом», но, что это значит, я не понимаю.

И во время приступов плохого настроения, которые мучили меня, никто не мог мне помочь, понять. С женой я иногда забывал об одиночестве, но не всегда. Интересно, мне казалось, что я и море понимали друг друга, мы с ним были один на один, у меня и у водной стихии было что-то общее, — лицо капитана просветлело, он чуть смущенно улыбнулся. — Море было бурным, непредсказуемым, жестоким и страшным, но иногда оно успокаивалось, сияло солнце. И я смотрел на эту бесконечную лазурную гладь, мне было так светло на душе, мысли уходили куда-то далеко и я мечтал о чем-то необъяснимо-прекрасном, что когда-нибудь случится со мной. Словами нельзя до конца передать, что я чувствовал тогда. Меня считали озлобившимся жестоким развратным почти безумным, никто бы не поверил, что я умею мечтать, всем было наплевать на мои душевные страдания. Да, я любил море больше всего на свете, но сейчас оно стало другим, мы все время попадаем в шторм и не видим бликов солнца на воде, — и капитан снова помрачнел.

— На суше, сравнивая себя с успешными и богатыми людьми своей страны, я ощущал себя жалким неудачником, и мне было очень больно, — продолжал Филипп, он нахмурился, и морщины на его лице стали глубже. — Каких качеств, позволивших им добиться успеха, у меня не было? Силы воли, ума, твердости, деловой хватки или мне просто не повезло? Этот вопрос мучил меня, и ответа не было. Но в море я был хозяином и Богом.

— Вы хороший человек, господин капитан, но ваша чрезмерная гордость лишает вас радости жизни, вы не можете смириться перед Всевышним. Поймите, человек, не теряет своего достоинства, когда раскаивается и обращается к Господу.

Филиппу показалось, что он начинает что-то понимать, но вдруг в его душе опять поднялась страшная ярость. Он как бы против воли прохрипел в ответ на последние слова отца Олега: «Нет!». Капитан вскочил, злобно вращая глазами. Опять больших усилий стоило ему овладеть собой. Филипп сел за стол, налил вина, дрожащей рукой влил себе в горло.

— Прошу извинить меня. Мне нужно искать Соню. Мы еще поговорим с вами. Можете остаться в моей каюте и отдохнуть.

Тяжелыми шагами, шатаясь, капитан вышел из каюты.

Священник долго сидел за столом, положив голову на руки, и потом в таком положении заснул. Он очень устал от всего пережитого. Отец Олег проспал часа два, проснулся он мгновенно, как будто кто-то его толкнул. Священник сразу встал, подошел к умывальнику, умыл лицо, руки, поправил на себе облачение и стал молиться на восток, поскольку икон в каюте не было. Он долго молился, клал земные поклоны. Это заняло часа полтора. День склонялся к вечеру. Потом отец Олег решительно подошел к зеркалу, посмотрел на себя, оправил волосы, трижды перекрестился и сошел по трапу на берег.

А тем временем обстановка накалялась, настроение команды можно было сравнить с затишьем перед бурей. Найденное спиртное было давно выпито, прикончено много съестных припасов. Все возможные конфликты между недоброжелателями уже завершились ссорами и драками. Одни матросы спали под деревьями, другие слонялись без дела.

Когда отец Олег сошел на берег, в нем увидели объект, который мог скрасить их скучное существование. Около священника сразу собралась группа с Крабом во главе. Отцу Олегу не дали сказать и двух слов, быстро связали ему руки, ноги, привязали к рукам длинные веревки и притащили обратно на корабль. Двое матросов поднялись почти до верхушки мачты, подтянули отца Олега на веревках наверх и привязали его руки к верхней рее, а ноги к мачте. Итак, священник оказался распятым в этот раз очень высоко над морем. Ему стало плохо от жаркого ветра. А знойный день приближался к темному таинственному благоухающему тропическому вечеру, обещавшему отдохновению и прохладу. После заката должна была прийти нежная жаркая ночь, которая будто обещала радость и покой всем, кроме обитателей Летучего Голландца.

Глава 21

Подвиг капитана

Как раз в это время врач привез Соню на остров, к которому пристал парусник.

После как доктор высадил ее, она долго шла вдоль берега, надеясь, наконец, найти Данилу и капитана. Все произошедшее за день произвело на нее очень сильное впечатление, мысли путались, хотелось плакать. Но, с другой стороны, соленый морской воздух, смешанный с ароматами тропический цветов, шум волн набегавших на берег, пение птиц, все это сейчас не раздражало Соню, а наоборот вселяло какую-то непонятную радость, желание жить несмотря ни на что. Как елки и запах мандаринов напоминают о том, что скоро новый год и мы, несмотря на все проблемы, снова будем отмечать праздник, и, хотя мы уже не ждем, как в детстве чудес, все равно иногда сердце замирает от радостного предчувствия.

Тут Соня увидела вдалеке человека. Подойдя ближе, она поняла, что это Элай. Соня подошла к бывшему возлюбленному. Он стоял на песке около воды в закатанных до колена брюках и волны прилива обдавали его босые ноги. На Элае была футболка с коротким рукавом. Цыган посмотрел на Соню, отвернулся и пустил блинчик по воде. София поймала взгляд Элая, в нем была горечь и тоска, и она сразу поняла, что он все знает. Сердце у нее болезненно сжалось. Только сейчас Соня почувствовала, как сильно любит его. Она подошла и села на большой гладкий камень рядом с бывшим возлюбленным. «У Элая особое неповторимое обаяние», — подумала София.

Ей было нехорошо на душе, она волновалась.

Соне в голову приходили странные мысли: «Я встречалась с тремя мужчинами, и я чувствую себя раскованной опытной женщиной. Но это как-то противно, что я была с Дирком, а теперь снова буду с Элаем. Да, есть такая вещь как разврат, волнующая чем-то притягательная и мерзкая одновременно. Однако, можно ли назвать таким словом мои любовные истории? Я не хотела сделать ничего плохого, да и кто вообще определил, что такое добро и зло? Моя встреча с Дирком была порывом отчаяния, я думала, что она принесет мне счастье». Соня чувствовала себя ужасно неловко. Ей представилась, что Элай сейчас закричит: «Пошла вон!» как в какой-то дешевой мелодраме. Но этого не произошло, он молчал и продолжал пускать «блинчики» по воде, какое-то время длилась эта гнетущая тишина. Последний блинчик коснулся воды раз десять, Элай удовлетворенно хлопнул ладонью по ноге и сел рядом с Софией, но несколько поодаль на другой край большого плоского камня. Наконец, Соня не выдержала:

— Ну, скажи что-нибудь, — произнесла она напряженно.

— А что говорить? — спросил он спокойно сухим бесстрастным голосом.

— Ты меня больше не любишь? — тяжело вздохнула Соня, ее сердце часто билось.

Элай помолчал и, наконец, ответил:

— Не знаю, — так же бесстрастно.

— Ты думаешь, что я была с Дирком? — осторожно спросила Соня. В ее голове лихорадочно проносились мысли: «Ведь Элай такой смелый, романтичный, добрый, мужественный, красивый, умный. Я больше не встречу такого человека, я не могу его потерять из-за этой глупости, как это больно, я, наверно, умру».

— А ты была с ним? — неожиданно спросил цыган и в его голосе прозвучали жесткие нотки. — Только говори правду!

И он пристально посмотрел на нее.

«Какие у него глаза, такие глубокие, в них отражается вся жизнь» — подумала Соня.

— Да, Элай, милый дорогой прости меня, пожалуйста, прости, это была глупая ошибка и совершенно ничего не значит, — голос у нее сильно дрожал.

— Тебе было хорошо с ним? — спросил он нейтральным тоном.

Соня молчала.

Элай неожиданно встал, поставил ее на ноги, схватил за плечи и сильно сжал:

— Тебе было хорошо с ним? Отвечай! — крикнул он.

— Да, хорошо, прекрасно! Мы занимались любовью на песке, яростно как львы. Да, да! И я развратная женщина, и поэтому ты соблазнил меня, зная заранее, что я не откажу тебе, да?

— Зачем ты пришла ко мне? — Элай оттолкнул Соню, и она упала на песок. «Почему я говорю эти мерзости, почему?» крикнула София и разрыдалась. Она встала с горячего песка, отошла в тень большого дерева, и села, продолжая всхлипывать.

— Соня прости меня, не плачь, — цыган сел рядом с ней под дерево. — Делай что хочешь, мы свободные люди. Ты не развратная, а просто хочешь жить и испытать все на свете, я тоже был таким когда-то.

— И ты можешь простить меня и снова быть со мной?

Он осторожно погладил ее по волосам и убрал руку.

— Я не знаю, — ответил Элай после большой паузы. — Если с корабля будет снято проклятие, я хотел бы посмотреть современный мир. Я поселюсь в многоэтажном доме, где из крана течет вода и буду смотреть телевизор, ящик, в котором можно увидеть все самое интересное, я мечтаю об этом. И, может быть, у меня появятся дети, это будет прекрасно, действительно настоящая сказка. Вам надоедает такая жизнь. А мне кажется, мне никогда бы не наскучило каждый день приходить домой, включать воду, которая сама течет из крана, лежать на мягкой постели и никаких штормов, и можно делать все, что хочешь, я бы каждый день благодарил Богу за такую жизнь. В каком-то смысле это тоже счастье. Люди не умеют радоваться жизни, всегда хотят большего. Ну, конечно, я бы тоже не сидел дома, узнавал бы ваш мир, устроился на учебу или работу. Я бы хотел сочинять мелодии, петь, может, кому-то это будет нужно. Мне хочется становится старше, даже постареть когда-нибудь. Ты не можешь понять, это так тяжело быть вечно молодым, — цыган вздохнул.

— Элай, дорогой, может быть, мы могли бы жить с тобой? Иметь детей?

Он не ответил.

— Ну, что ты молчишь?

Цыган вместо ответа начал гладить ее по волосам. Потом она потянулась к нему, и они слились в поцелуе. Это был долгий и какой-то напряженный поцелуй, полный отчаяния и ярости.

— Я хочу быть с тобой, — прошептала Соня.

Элай сделал паузу, и сказал:

— Я чувствую, что не смогу.

— Почему, ты больше не любишь меня?

— Не знаю, что-то случилось. У меня всегда было все отлично, это психология, что-то с душой. Соня взволнованно взглянула на него. Элай сидел мрачный, и не смотрел на нее.

— Это, наверно, из-за того приключения с Дирком?

— Не знаю, Соня, нет никакой трагедии, просто я не твой человек.

— Но ведь раньше ты думал по-другому.

— Нет, я с самого начала говорил, что люблю тебя, но мы не созданы друг для друга.

Соня расплакалась:

— Нет, но все-таки, если бы не было того случая с Дирком, ведь ты захотел бы быть со мной?

— Возможно, ну и что из этого? Жизнь гораздо шире. Ты найдешь другого человека из своего времени, которого ты полюбишь, и тебе не нужно будет никаких приключений, — цыган закрыл лицо руками и поставил локти на колени.

— Он похож на большого грустного зверя, — подумала София. Ей стало жаль его.

А Элай вдруг пришел в ярость:

— Уходи, оставь меня, я тебе все сказал, — крикнул он, — думаю, тебе стоит вернуться к Дирку, раз тебе было хорошо с ним. Впрочем, делай что хочешь, я не люблю тебя больше и дело только в этом.

А вокруг был тропический рай: огромное бездонное синее небо, буйная тропическая зелень, белоснежный песок, безбрежный океан и палящее солнце. Это была сама жизнь, сочная, яркая, переливающаяся всеми красками. Она обещала тайну, восторг, страсть, но почему-то обманывала.

«Надо расставаться красиво, пусть он запомнит все самое хорошее, что у нас было» — подумала Соня. Но ее сердце окутал какой-то беспросветный мрак. Как будто она осталась одна на улице в темную дождливую тревожную ночь, когда никому не хочется покидать дом.

Опять душу охватило холодное отчаяние, чувство так знакомое Софии. Когда ничего не хочется и кажется, что все кончено, все хорошее уже прошло. Да и было ли оно? Может, ее очаровывали иллюзии, мираж, мелькнувший в пустыне, исчезнувший и оставивший истомленных путников умирать от жажды. «Неужели ко мне всегда будет возвращаться этот кошмар? Неужели никогда я не стану счастливой? Я вновь и вновь теряю все, что у меня есть».

— Хорошо, прощай, — сказала Соня, — желаю тебе встретить девушку, с которой ты будешь счастлив. И не кричи на меня, давай расстанемся красиво, я тоже думаю, что ты мне не подходишь.

Элай продолжал сидеть, закрыв лицо руками.

— Я тебе благодарна за все, что у нас было, у меня останутся прекрасные воспоминания, — Соня изо всех сил старалась не расплакаться. Она отвернулась и пошла прочь, чтобы Элай не увидел ее слез.

Ей вспомнилось все и аборт, и расставание с Денисом, эти неприятные моменты всегда приходили на память, когда ей было плохо.

«Где ты, мой ребенок? Тебе сейчас было бы уже два годика, и ты бы ходил, говорил «ма-ма, па-па». Ты бы радовал меня и всех вокруг трепетным нежным трогательным раскрывающимся цветком человеческой жизни. Как страшно подумать, что это крошечное неразвившееся существо разрезали на кусочки, уничтожили, отправили вместе с отходами, вот что называют «человеческий мусор», — подумала Соня и разрыдалась. — Я осталась опять одна, а мой ребенок любил бы меня». Она зашла в лес, легла на траву и заплакала, уставившись в небо.

«Я ничтожное жалкое существо и умею только все портить, Господи, помоги мне, сделай что-нибудь! Наверно, правильно сказал капитан, «Бог как непробиваемая стена». Уговорить Господа помочь невозможно. Сколько раз уже было это отчаяние, и вот оно опять со мной. Наверно, вся жизнь так устроена, редкие взлеты и бесконечные падения, как питерский климат, редко выглянет солнце, и мы порадуемся блестящим золотым шпилям. А потом опять месяцы слякоти, дождя, мокрого снега, тоски. И, кажется, что может помочь алкоголь в уютных теплых барах и ресторанах с ностальгически-прекрасным видом на Неву. Но это только иллюзия, и от спиртного пробуждаются самые гадкие воспоминания, и хочется плакать о том горе, с которым все давно смирились и не говорят о нем вслух, будто так и должно быть. А, может, трагедии и правда естественны, как смерть, и старение, и болезни, и плач детей.

Но я не могу, я всегда недовольна всем, только бывают редкие периоды хорошего настроения. Может быть, это плохое состояние души — последствие моих ошибок? Или просто я не умею радоваться жизни, не умею идти к цели, не умею преодолевать препятствия? Я никуда не годный человек. Трудно жить с таким исковерканным прошлым, с такой израненной слабой переменчивой как ветер душой. Может, я даже психически больна? Кому я нужна? Я когда-то мечтала стать певицей, и плюнула на это, не поверила в себя, я не написала ни одной песни, не родила ребенка, бездарно провела все годы молодости. Дирк, Дирк! — Соня тяжело вздохнула. — Мне нравилось перебрасываться с ним ироническими репликами, в этом мы были на равных, я даже побеждала в остроумии его, богатого, взрослого уверенного в себе. И он в чем-то зависел от меня, от моего желания. Это приятно щекотало нервы. Но какой во всем этом был смысл? У нас не было душевной близости. Дирк так и остался бесконечно далеким как другая планета, привлекательная и яркая издали, а вблизи холодная, лишенная жизни и воздуха. Близость с ним травмировала мою душу. Все-таки он победил в этом невидимом состязании душевных энергий и противоречивых чувств. Он унизил меня в каком-то смысле.

И мне хочется отомстить. Чтобы Дирк увидел по телевизору, как я исполняю мировой хит. И потом мы встретимся, и он скажет: «Ну что, милая, может, предадимся жаркой страсти снова, я уже заказал номер». А я отвечу небрежно: «Нет. Ты считаешь себя выше других, но на самом деле ты самое настоящее ничтожество». И выйду, громко хлопнув дверью. Но это все какой-то детский сад, глупо и неважно уже отомщу ли я ему. Совершена трагическая ошибка, из-за которой мы расстались с Элаем. И ее невозможно компенсировать ничем, как и все страдания в этой жизни. Боль стихает, но на сердце остаются уродливые рубцы. Я сама виновата, мои беды не принесла мне жизнь, каждый поступок был моим выбором. Покончить с собой не получится, это не принесет облегчения. Выхода нет. Почему другим людям удается жить весело, красиво, успешно, чем они лучше меня? И не надо спрашивать «за что?» Мы на самом деле всегда знаем, за что и почему. Пойду, прогуляюсь по острову, пусть они уплывают, а я дождусь доктора. Он обещал через несколько часов вернуться на этот остров вместе со своим помощником, собрать одно лекарственное растение и удостовериться, что со мной все в порядке. Я уплыву с ним, буду жить с дикарями, помогать им. Я не вписываюсь в современную жизнь, здесь я забуду обо всех трагедиях». И Соня стала постепенно углубляться в лес.

Слезы текли по ее лицу, но она их не вытирала. А лес становился все гуще, и уже напоминал непролазные джунгли. Слышалось громкое пронзительное пение птиц, и от него почему-то было жутковато. Соню оцарапало какое-то тропическое растение, она упала и громко закричала.

«Все кончено, больше не хочется жить. Да, жаль расстаться с капитаном и с Данилой, может, наше путешествие, наконец, завершится, и мой брат отправится домой. Не хочу возвращаться в старую квартиру, где все напоминает о смерти ребенка, о моих неудачах. Пускай начнется новая жизнь. — Ей даже на какой-то миг стало хорошо. — А эта тропическая природа, ветер с океана, под который забываешь о течении времени и слышишь только журчание воды и смотришь на вечную величественную бесстрастную красоту, и все проблемы становятся мелкими и неважными, остаются в далеком прошлом. Время выравнивает камни, и оно сгладит боль в моей душе. Здесь можно будет забыть о душевных терзаниях, о трагедии капитана, произведшей на меня такое тягостное впечатление, обо всем».

Она решила не прощаться с Данилой и капитаном, это будет слишком тяжело.

Наконец, Соня нашла выход из леса и ходила вдоль берега, потерянная и одинокая. Дул слабый ветерок и небольшие волны накатывали и сразу отбегали. Сонины джинсы промокли, но она не обращала на это внимания. Ее широкая кофточка с рукавом летучая мышь, которую дал доктор, чтобы она переоделась, развевалась от ветра. Соне было тяжело прощаться со старой жизнью, но иногда надо сделать решительный шаг.

И вдруг София увидела Даню, который махал ей руками.

— Неужели ты хочешь уехать? Бежим скорее на корабль, там произошло что-то ужасное.

Вот что случилось где-то за полчаса до встречи Сони и Данилы:

Отец Олег висел на мачте. Верхние конечности страшно затекли. Он испытывал жуткую боль во всем теле. Священника мучила ужасная жажда. Он молился из последних сил.

А в это время Филипп бродил вдоль берега в поисках Сони и Данилы. Капитан задумался.

В его сознании проносились средневековые улочки, первые неуклюжие машины, сменившие экипажи, дымящие пароходы, которые плавали, а потом исчезли, их заменили громоздкие, но более маневренные лайнеры. «Все как по волшебству менялось, когда я выходил на сушу, — вспоминал капитан, — вырастали диковинные многоэтажные дома, женщины начинали одеваться как мужчины, появлялись стальные летающие птицы. Но люди из других веков, с которыми я общался, оставались теми же, порочными, заблуждающимися и незащищенными, тоскующими здесь на огромной планете горя и зла. И все-таки в мире мало любви и добра, и их надо искать, как жемчуг на дне море, на дне несчастных израненных людских сердец».

Филипп надеялся, что команда раскается, и проклятие будет снято. Его надежда была хрупкой, исчезающей как предрассветный туман. Но они не захотели обратиться к Богу, и это было предсказуемо. Какое им дело до его потомков, если он всегда был так жесток с командой, и его нисколько не беспокоили проблемы экипажа. Матросы его ненавидели, хотя и уважали когда-то. Они были бесконечно далеки от покаяния и религии, и жили в мире грубого труда и грубых удовольствий. Бесчеловечными приказами и наказаниями, своим вечно скверным настроением капитан создавал в и без того очень тяжелом плавании совершенно невыносимые условия. Он считал себя вправе убивать, а иначе ему не будут подчиняться и уважать. Бывали случаи, когда самые жестокие самые болезненные оскорбления сами собой рождались в его голове, и ему доставляло определенное удовольствие их произносить. Капитану нравилось задевать матросов за живое. Таким образом, он вымещал на людях собственное преимущественно плохое состояние души и страшную усталость от штормов, опасностей, невыносимых бытовых условий. На какое-то время становилось легче, но потом было еще хуже.

А ведь у матросов тоже были сердца, хотя и запрятанные глубоко под огрубевшую от штормов, солнца и тяжелой жизни кожу.

А после проклятия Филиппа перестали бояться, ведь он уже не мог никого покарать. Капитан чувствовал ненависть матросов и обиду на прошлое, которая жила в их сердцах, как память о войне или стихийном бедствии. О таких вещах вроде бы забываешь, но стоит кому-нибудь напомнить, и боль оживает с новой силой. Он старался с ними как можно меньше общаться, Филипп принимал участие в управлении кораблем в шторм, но только через боцмана и штурмана. Питер Ван Гольф был единственным человеком, который не держал на него зла. А Дирк был слишком рационален, он хотя и ненавидел капитана, но понимал, что в шторм без знаний и навыков Филиппа не обойтись.

Это воспоминания пронеслись в голове капитана за минуту. Команда не раскается, чтобы спасти его потомков и снять проклятие никогда, им нет никакого дела до Господа Бога, для них покаяние подобно отказу от женщин и алкоголя, чтобы заработать себе теплое местечко в раю. Филипп невесело усмехнулся. Он решил поговорить с Соней и Данилой, может, ему станет легче. Но капитан не знал, где они и пошел к кораблю посмотреть, нет ли их там.

И тут он увидел, что кто-то распят высоко на мачте. Капитан сразу догадался, что это отец Олег.

Последний не то крикнул, не то громко простонал что-то нечленораздельное.

Филипп подумал, что надо освободить его, вдруг служитель Господа все-таки убедит матросов раскаяться. Это последняя надежда, тонкая ниточка, которая может привести к спасению. Как огни лайнера, проплывающего мимо их злосчастного корабля и отправляющегося в другую жизнь, пусть сложную и трагическую, но все-таки нормальную и даже иногда счастливую. Капитан часто наблюдал за уплывающими кораблями, но оставался в своем вечном кошмаре. Да и что могло произойти? Ни одно судно не могло взять на борт капитана Летучего Голландца. И все равно в душе Филиппа при появлении кораблей просыпалась детская наивная непонятная надежда, что нечто может произойти и изменить его участь. Но другие суда всегда исчезали, и все оставалось по-прежнему.

У капитана перед глазами стояло лицо Сони такое юное, но уже омраченное страданиями. Она была хорошей девочкой, и он верил, что когда-нибудь она будет счастлива после всех потерь и горестей. Филипп часто думал и о Даниле. И сейчас снова вспомнил о нем: «Даня такой славный веселый умный, наверно, таким же был мой сын. Так умиляет детская наивность, искренняя любовь к жизни. Если бы в моих силах было сохранить жизнь Дани не исковерканной не испорченной. Но я не смогу. В нем уже чувствуются недостатки, которые приведут к порокам конфликтам проблемам. Такова жизнь, и все равно мне хочется ему помочь, защитить от ошибок.

Эти девочка и мальчик, мои единственные потомки, оставшиеся в живых, они должны создать семьи, любить и разочаровываться, совершать глупости и страдать, щуриться от солнца и улыбаться первому снегу. Но у них не будет настоящей жизни, они обречены вечно скитаться по морю в шторм, стать призраками, как и все на моем проклятом корабле. Нет, я не могу этого допустить. Сейчас попробую снять отца Олега с мачты, хотя понятно, что хватаюсь за соломинку».

Филипп полез по мачте вверх. Он легко поднимался по вантам, так как не раз проделывал это в прошлом. И вот капитан уже добрался до верхней реи, где висел отец Олег. «Святого отца надо снять, но как? Священник может не удержать равновесие, когда освободится от веревок». Капитан легко развязал узел вокруг ног отца Олега, его, видимо, затянули кое-как. Оно и понятно, вряд ли кто-нибудь думал, что проповедника будут спасать. Настроение у Филиппа поднялось. Вот, сейчас священнослужитель спустится и все будет хорошо. Может быть, он своими проповедями уговорит всех раскаяться. Почему-то в тот момент такой исход, казавшийся капитану совершенно невероятным пятнадцать минут назад, виделся вполне реальным.

— Вот, теперь ноги у вас свободны, вы привязаны некрепко, все будет нормально, держитесь, — почти весело сказал капитан на хорошем английском, — будь я помоложе лет на триста-четыреста, освободил бы вас за одну минуту, а так придется еще повозится.

— Я держусь, не волнуйтесь, — прохрипел отец Олег. — Правда, ноги затекли, и, кажется, сейчас упаду, ужасная боль в руках. Но ничего я тренированный человек. Вы сами держите равновесие, а я уж как-нибудь справлюсь.

Священник с трудом нащупал ногами опору на канатах вокруг мачты.

— Ничего, ничего сейчас все будет нормально, — повторил капитан.

Филипп попытался, держась правой рукой за ванты, развязать левой узел вокруг руки отца Олега. «Это обычный морской узел, — думал капитан, — ничего особенного, сейчас все получится». Но веревка не поддавалась. Филипп поменял руки. Теперь он держался левой, а правой возился с узлом. Так было труднее удерживать равновесие. На мгновение капитану показалось, что он сейчас полетит с головокружительной высоты вниз, сердце бешено заколотилось. «Да, я не могу умереть, — подумал он, — но инстинкт самосохранения остался. И будет ужасная боль, надо постараться не упасть».

— Почему вы решили помочь мне? — глухо спросил отец Олег.

— Ну, надо же спасти хоть кого-то в своей жизни, я живу столько лет и от меня одни неприятности, — попытался пошутить капитан.

— Вспомните разбойника, который покаялся на кресте, и не сделал никаких добрых дел, — хрипло произнес священник.

Отец Олег говорил с трудом, его мучила страшная жажда и в горле пересохло.

— А было ли это все на самом деле? — ответил капитан.

Священник попытался что-то сказать, но получился какой-то невнятный хрип.

— Поговорим потом на земле, берегите силы, — крикнул Филипп. Тут мачта стала сильнее раскачиваться.

— Вот черт, чувствую, ветер будет усиливаться, задача усложнится, — проворчал капитан. — Отец Олег, вы знаете, я умею угадывать направление ветра, его силу, это от Бога или от дьявола как вы считаете? Но неважно, не отвечайте. Мне кажется, сатана мне иногда помогал, а Господь ни разу, ну да что теперь вспоминать.

Капитан говорил, потому что его успокаивал звук собственного голоса, спасение священника оказалось делом нервным.

Филипп нащупал конец морского узла, но никак не мог развязать толстую веревку. Его здоровье давно расшатали ром, нервные и физические перегрузки, и сейчас капитану было очень тяжело. Но, наконец, он справился и облегченно выдохнул.

— Вы можете держаться или рука очень затекла? Ради всего святого, хватайтесь за что-нибудь! — крикнул капитан. Он хотел, чтобы отец Олег расслышал его. Мачты громко скрипели и раскачивались, Филипп так устал от этого за столько веков.

— Я в прошлом спортсмен, постараюсь поставить рекорд, — с огромным усилием улыбнулся священник.

Отец Олег схватился за ванты, хотя это далось ему с большим трудом. «Теперь он держится одной рукой и вряд ли упадет. Видно, человек сильный, — думал капитан. — Все, остался узел на второй руке. Но положение ужасно неудобное, святой отец стоит спиной к мачте, долго он так не выдержит, надо поторопиться». Филипп ужасно устал, и пот градом тек по его лицу. Отец Олег с трудом, но держался, к счастью, он провисел не долго. Конечности не очень сильно затекли.

Капитану никак не удавалось развязать вторую руку священника. Несколько толстых узлов были завязаны очень плотно. Наконец, Филипп приложил все силы, рванул правой рукой веревку, но не удержал равновесие и полетел вниз. Капитан ободрал в кровь ладонь, которой, падая, пытался схватиться за рею. Он упал на спину и, видимо, сломал руку об якорь, который лежал на палубе. Филипп чувствовал адскую боль. У него было кровотечение из рваной раны правой руки, которая будто горела огнем, и позвоночник, казалось, раскалывали изнутри. Скоро он оказался в луже крови. Капитан хотел закричать и не мог, лишь через несколько минут голос вернулся. Попытавшись встать, он понял, что ноги потеряли подвижность.

Отец Олег некоторое время стоял, из последних сил уцепившись за ванты, пока не почувствовал, что руки и ноги могут нормально двигаться и потом спустился. «Скоро все пройдет, — думал Филипп, — минут через пятнадцать, ведь мы не можем умереть». Ужасная физическая боль, которую он испытывал будто во сто крат усилила душевные переживания, которые вернулись к нему с новой силой, когда спасение священника было закончено. Отец Олег наклонился над распростертым на палубе капитаном.

— Я не знаю, что нам делать. Я в отчаянии, — прохрипел капитан.

— Обратитесь к Богу, скажите, что Вам подсказывает сердце, ведь на самом деле, чтобы общаться с Господом, не нужны посредники, — ответил отец Олег.

— Бог никогда не слышал меня.

— Вы, наверно, и не верили, что будете услышаны, а молились просто от отчаяния, поверьте сейчас. Отец Олег стоял пошатываясь. Слова давались ему с большим трудом.

Филипп вздохнул, у него промелькнули перед глазами грустные высокие, будто воздушные храмы с длинными рядами скамеек, в одном из которых он встретил свою будущую жену. «Вот и все, и нет никаких доказательств, что Бог существует, кроме той галлюцинации, светлого человека на корабле. А, может, Летучий Голландец это просто научный феномен, воплощение какого-то природного физического явления? Но я должен поверить сейчас, чтобы не упустить последний шанс, ради Сони и Данилы. Можно ли заставить себя поверить? Некогда об этом размышлять!» И капитан воскликнул, превозмогая боль:

— Господи! прости меня! Я раскаиваюсь во всех грехах, сними проклятие с корабля и с моих потомков, пусть я умру, но они будут счастливы.

День близился к закату, Летучий Голландец почти не качался на волнах, наступил штиль. Теплый тропический вечер, сколько уже было таких вечеров. Природа отдыхала от жестокого дневного зноя, благоухали цветы и пели птицы, а парусник как раз на закате отправлялся в ад бушующего моря.

Филипп почувствовал слезы на своем лице:

— Господи, отчего мне было так плохо всю жизнь? Почему ты никогда не исполнял моих молитв? Исполни хотя бы сейчас в последний раз!!! Я верю, почти верю, что Ты можешь помочь мне.

Капитан увидел, что вокруг стоят матросы. Откуда они взялись, ведь никого не было? Они смотрели на него, лежащего в луже крови, с насмешливым злорадством, как ему казалось. Капитан видел все как в тумане.

— Простите меня, простите, если сможете, я очень виноват перед всеми вами, я хочу спасти своих детей, — попытался Филипп прокричать, но получился глухой стон.

Однако, смысл его слов все поняли. По толпе пронесся гул. Что они говорили? Капитан не разобрал ни одного слова, у него отчаянно звенело в ушах. И тут он почувствовал, что умирает. Осознал сердцем, душой, как понял во время первого поцелуя с Эльзой, что она действительно его полюбила. «Да, Господь услышал меня, сейчас все закончится, и я отправлюсь в ад. Моя жизнь и так была адом всегда» — подумал капитан.

Но почему-то ему было как никогда спокойно и хорошо на душе. Боль куда-то ушла. У Филиппа проносились в голове только приятные воспоминания, ему казалось, что они с Эльзой идут по полю, усыпанному тюльпанами, и смеются. Его жена мило щурится от солнца, и ее волосы будто отливают золотом. А потом они все вместе, капитан, Эльза, Соня и Данила оказываются на корабле. Парусник идет при попутном ветре, и им в лицо светит яркое солнце, которое Филипп так любил.

И тут капитан увидел, что над ним склонились Соня и Данила.

— Ты весь в крови, какой ты бледный, что случилось? — испуганно закричала София.

— Дорогие мои, прощайте, будьте счастливы, я умираю.

— Нет, нет, ты же бессмертен, — шептала Соня.

— Смотрите, закат! — воскликнул кто-то из матросов.

Соня оглянулась и увидела, как багровый диск солнца медленно погружался в океанские волны.

— Еще можно что-то сделать, сейчас приплывет врач, — задыхаясь от волнения, говорила Соня, держась за руку капитана.

— Не надо, я хочу умереть, чтобы вы жили. Я был так несчастен всегда, но умираю счастливым, — тихо ответил он.

Данила украдкой вытирал слезы.

— Я так устал жить, — сказал капитан.

И все исчезло, поплыло перед глазами. Его тело осталось лежать на палубе, а душа поднималась над морем. Филиппу было невероятно хорошо и легко, гораздо лучше, чем в те редкие мгновения, когда он наслаждался солнцем и попутным ветром. Капитан очутился в большой цветущей долине, залитой удивительным светом гораздо ярче солнечного, и к нему бежала Эльза с распущенными волосами в голубом летнем платье, рядом с ней шел юноша в светлой одежде, похожий на него, он улыбался и махал рукой.

«Это мой сын», — сразу понял капитан. Все вокруг было таким ярким, живым и красивым, будто раньше Филипп видел мир через мутное стекло, а сейчас вышел из помещения с закопченными окнами.

— Теперь все будет хорошо, всегда… Все только начинается, — тихо сказала Эльза и погладила руками его лицо.

— Он умер, слышите, он умер! — закричала Соня и разрыдалась. Все вокруг были вне себя от бури противоречивых чувств, овладевших ими. Боцман перекрестился и смахнул слезу огромной ладонью.

— Смотрите, солнце зашло, а мы никуда не плывем! — крикнул один из матросов. И действительно солнце уже погрузилось в океан, начиналась теплая благоухающая тропическая ночь. Корабль покачивался на волнах, но оставался на месте.

— Все, братцы, — радостно воскликнул Краб, — я ухожу с этого проклятого корабля. Похоже, наше путешествие закончилось. Капитан всегда был негодяем, но сейчас он мне показался почти славным малым, пусть земля ему будет пухом. Люди были страшно взволнованы. Они не могли осмыслить все эти события. Было тяжело осознать, что капитан погиб и кошмарное плавание, продолжавшееся несколько столетий, закончилось. Матросы отказывались в это верить. Но чем дольше корабль стоял на месте, и чем темнее становилось вокруг, тем больше сердца наполнялись восторгом и сладким пьянящим вкусом свободы.

— Да, похороним капитана по морскому обычаю, и покинем скорее этот проклятый парусник, священник может прочитать молитву, — сказал кто-то.

И тут все обернулись к отцу Олегу, про которого почему-то забыли.

— Капитан разбился, спасая меня, — сказал священник, — мне еще не пришло время умереть.

По толпе пронесся гул.

— Простите их, — серьезно произнес боцман, глядя на отца Олега.

— Да, не обижайтесь, — стали говорить матросы, перебивая друг друга, — мы все немного не в себе, здесь в море за столько лет крыша съедет у любого.

— Что теперь вспоминать об этом, — ответил священник, осознавший в тот момент, что матросы с Летучего Голландца доведены до отчаяния многолетним странствием, и к ним нельзя применять мерки обычной человеческой морали.

Только Соня и Данила плакали над телом капитана, остальные стояли вокруг и смотрели.

— Я не могу поверить в его смерть, — сказал Данила.

Даня украдкой вытирал слезы рукавом, он боялся показаться немужественным.

Соня присела на корточки и провела рукой по лицу капитана. Оно было холодным и спокойным, морщины как будто разгладились.

— Он был таким несчастным, мне так жаль его, — сказал София сквозь слезы.

— Да уж, несладко ему пришлось и нам всем вместе с ним, — сказал кто-то.

— Неужели теперь мы сможем жить человеческой жизнью? — спросил молодой матрос, у которого не хватало двух передних зубов, и в его голосе слышались восторг и удивление.

Отец Олег прочитал молитву и сказал небольшую проповедь:

— Мы надеемся, что Бог простил капитана. Его судьба была очень сложной, но любая жизнь это испытание. И невозможно его пройти без ошибок и грехов, они начинаются с мелочей и зачастую, приводят к страшным и трагическим последствиям для человека и его близких. Вспомните апостола Петра и апостола Павла, один из них трижды отрекся от Христа, а другой гнал христиан. Но они смогли обратиться к Богу и это самое главное. Когда мы обращаемся к Нему, несмотря на все ужасные ошибки и преступления, Он принимает нас.

Дальнейшее содержание проповеди Соня помнила смутно. У нее была легкая форма солнечного удара. Весь день она ходила с непокрытой головой и к тому же ужасно переволновалась. Соня почти теряла сознание и воспринимала все происходящее как в тумане.

Потом было прощание с капитаном.

— Это море навсегда останется твоим, — зачем-то сказала Соня, встав на колени около его тела, лежавшего на палубе, — помнишь, как ты любил, когда корабль шел при попутном ветре, и светило яркое солнце. Я благодаря тебе теперь знаю, что такое жизнь и что такое смерть. Мы благодарны тебе за все. Она поцеловала его в лоб, расплакалась, пошатнулась и упала в обморок.

Данила сказал:

— Я всегда буду стараться быть таким как ты, — и украдкой смахнул слезы.

Тело капитана зашили в парусину, привязали к ногам груз и опустили в море.

Наступила темная тропическая ночь. В небе мерцало множество звезд. Оно казалось было очень близко к земле.

— Нам надо доплыть до какого-нибудь порта, а как иначе мы попадем на сушу? — спросил кто-то.

Глава 22

Сложный выбор

И тут корабль окутал черный туман. Он был густым, и сквозь него ничего не было видно. Эта темнота внушала страх и в то же время завораживала. Внезапно во тьме Соня увидела сияющие силуэты богато одетых очень привлекательных мужчин и женщин, автомобили и замки удивительной красоты. Все эти картины появлялись и исчезали, озаряя темноту яркими огнями. Соня ахнула от восторга.

Они услышали низкий густой мужской голос:

«Господь принял душу капитана и что остается делать мне, я не хочу отпускать вас. Вы странствовали несколько столетий, но не представляете, что такое мучиться вечно. Я был обречен на это, но победил страдание, его можно заглушить сладостью земных благ. Вы видели эти замки, автомобили? Это далеко не все! На земле еще множество наслаждений, власть, богатство, прекрасные тела других людей, истосковавшиеся по ласке. Господь не любит никого. Да, здесь есть священник корыстолюбивый пьяница, но это ничего не значит. Бог потерял власть над людьми, теперь я владыка вселенной. Скажите мне, что на самом деле волнует человечество кроме денег и плотской любви? Все его попытки угодить Богу жалкие и обычно заканчиваются ничем, все равно рано или поздно возвращаются ко мне. У меня множество последователей, начиная от людей, контролирующих с моей помощью мировую экономику и заканчивая бедняками, которым дает счастье и успокоение внушенная мной любовь к алкоголю. Спиртное, как и все, что у меня есть, дарует забвение о плохом, восторг и прекрасные грезы, силу и власть. Благодаря мне вы становитесь хозяевами этого мира и жизни. Господь запрещает вам получать удовольствие, наслаждение даю только я и радуюсь вместе с вами. Бог в наказание отправил вас на землю и посылает вам все новые испытания, хочет, чтобы вы все время мучились, соблюдая строжайшие правила. Но я перехитрил Его и подарил вам разнообразнейшие радости в этой юдоли страданий. Я сделал ваши тела источниками удивительных наслаждений, я дарю вашим душам упоение и восторг от обладания деньгами, властью, другими людьми, всем, что только есть в это мире. Итак, вы хотите отправиться вместе со мной в новое путешествие? Уже не по морю, а по земле. Я дам вам все, что хотите, славу, могущество и благосостояние, но ваши души будут принадлежать мне».

— Это голос сатаны. Дьявол обманывает, он всегда придумывает очень искусную ложь, давайте помолимся, — сказал отец Олег.

Люди стояли в нерешительности.

— Обратитесь к Богу, — горячо воскликнул Отец Олег, — это неправда, Бог не против наслаждения, он дает счастье, не омраченное скорбью. Все радости, о которых говорит дьявол, на самом деле созданы Богом, и Господь не хочет нас их лишить. Бог пришел на землю «принести жизнь с избытком». Только Господь дарит мир и душевный покой, а дьявол дает минутное наслаждение, вместе с которым приходит множество проблем и страданий. Сатана искажает все.

Команда молчала. Соня не знала, что делать, она была крайне подавлена. Ей казалось, что ничего ужаснее и страшнее бывшего с ней произойти не может, и уже неважно в рай она отправится или в ад, только не в свою прежнюю жизнь, полную ошибок и неудач.

И тут боцман сказал:

— Ребята, послушайте меня, я не умею читать проповеди и не всегда был добрым христианином. Ведь смотрите, если мы слышим дьявола, а у мыса Доброй Надежды являлся ангел, значит, и ад и рай существуют. И когда мы умрем, то можем попасть либо на небо, либо в преисподнюю. И хватит с нас разных путешествий, давайте хоть немного поживем нормально. Сатана обманывает нас.

Матросы взволнованно переговаривались, обсуждая увиденное. Дирк стоял в стороне и наблюдал с ироническим выражением лица за происходящим, будто нисколько не удивляясь. Отец Олег пытался молиться, но это давалось ему с большим трудом, эта тьма вокруг давила на него особенно сильно.

«Но если все же есть высший разум, — размышляла Соня, — и если ему нет дела до нас, то почему бы не воспользоваться тем, что предлагает этот могущественный дух, который говорил с нами? Хотя кто знает, к чему это приведет. С Богом у меня ассоциируются разные легенды из мировых религий. Что-то непонятное и бесконечно далекое от реальности. Я молилась очень редко, и это чаще всего оставалось без ответа. Но сейчас после всех произошедших событий я начинаю верить в сверхъестественные силы. Я очень устала и, наверно, поэтому не особенно удивляюсь тому, что вижу. Просто для нас открылось окно в другой параллельный мир, населенный духами, который, оказывается, все время существовал рядом с нами».

Картины исчезли, голос замолк, будто давал им подумать. Корабль был окутан тьмой.

— Как мы будем жить, если сойдем на берег, мы не знаем ничего об этом современном мире. А таинственный голос обещает нам богатство, — сказал один матрос с огненно-рыжей шевелюрой. Его большие выпуклые глаза горели азартным огнем.

— Хватит с нас всего этого потустороннего, надоело уже, — заметил толстяк с огромной бородой. Соня вспомнила, что это был корабельный кок.

— Да, тебе хорошо, ты в любое время устроишься, — пробурчал кто-то.

— Соня, я хочу вернуться в свою жизнь к друзьям, — сказал Даня. — Бог нас любит, и мы должны выполнять заповеди, тогда Он нам поможет.

— Не знаю, реальная жизнь это не подтверждает, — задумчиво сказала Соня. — Разве наиболее успешны религиозные люди? Это далеко не так. Ты еще маленький и наивный.

— Внешний успех это не более чем оболочка, за которой скрываются трагедии и несчастья более страшные, чем у так называемых неуспешных людей, — сказал подошедший к ним философ. Он был в очках и в рубашке с коротким рукавом и внешне чем-то напоминал Соне одного из ее университетских преподавателей. София давно не виделась с ним, но сейчас вспомнила, как они общались после кораблекрушения. — В ваше время самым важным считается финансовая состоятельность. Но разве нет более важных вещей? Разве мы не ищем прежде всего душевного комфорта, ради которого употребляется алкоголь и устраиваются все многочисленные развлечения? И неужели нет того, что более значимо для нашего настроения, чем деньги? Например, чистая совесть, наши достижения в области науки и искусства, подвиг во имя высокой идеи?

— Да, в какой-то степени вы правы, — согласилась Соня. — Но вы должно быть не очень представляете себе, что в наше время имеет место огромное социальное расслоение, постоянная напряженная борьба за место под солнцем, в которой многие участники применяют запрещенные приемы. Страх не соответствовать, оказаться на дне, это страшно давит, доставляет множество страданий.

— София, вы знаете, что сказал Диоген, живший в бочке, Александру Македонскому, который заявил, что готов дать философу все, что он захочет? «Отойди, и не загораживай мне солнце». Неужели вы думаете, что люди, по трупам пришедшие к могуществу и известности, счастливы? — сказал Альфред, вглядываясь в темноту.

— Не знаю, все так сложно, — засомневалась Соня, — жизнь диктует свои условия. А может, главное это любовь и близкие отношения, а все остальное вторично? Эти мотивы властвуют над человеком, почему происходят банальные истории, когда женщины оставляют богатых мужей ради шоферов и садовников? Почему наследники миллионных состояний влюбляются в официанток? То, что дают деньги — искусственно, а над человеком властвует первичный инстинкт.

— А нет ли в мире чего-то что выше и этого инстинкта? — спросил философ, протирая очки носовым платком. Он часто делал это машинально, когда о чем-нибудь рассуждал.

Соне не хотелось больше вести философские диспуты. И она отошла от собеседника к борту корабля.

И тут Софию посетило странное чувство, что время как будто остановилось.

Корабль слегка покачивался на волнах, матросы обсуждали происходящее, но было ощущение, что это все одно застывшее мгновение. Как один кадр из фильма, который можно рассмотреть до мельчайших деталей пока плейер стоит на паузе.

«Мне кажется, времени больше нет, я сейчас беседовала с философом и Данилой, но не прошло ни секунды. Я испытываю мучительный страх, откуда эта тревога? Если с нами говорил дьявол, то, конечно, он преследует свои цели, но ведь и все смертные таковы. Они думают, прежде всего, о своей выгоде. И если во всем мире огромное количество людей идут на сделки со своей совестью ради больших и не очень больших денег, то волей неволей начинаешь задумываться, может, и правда богатство дает нечто такое, ради чего стоит пожертвовать всем», — думала София.

И тут боцман сказал:

— Кто хочет, отправляйтесь со мной на берег.

А Соня продолжала смотреть вокруг, она немного успокоилась. «Я наблюдаю уникальное явление, окно в другой мир. И почему я должна верить отцу Олегу, что с нами говорил дьявол? Вероятно, это просто некая иная сущность, я совсем запуталась. Но, если это был и сам сатана, я хочу узнать, что будет дальше с теми, кто останется на корабле. Не вижу смысла возвращаться в свою обычную жизнь. Мы все равно никогда не сможем до конца понять сущность таинственных мистических духовных процессов в душе человека и в мире. То, что мы видим это лишь внешняя оболочка, последствия напряженной внутренней жизни людей, в головах которых рождаются сложнейшие противоречивые идеи, мысли, желания, чувства, толкающие их на те или иные поступки, приводящие, в том числе, и к материальным осязаемым последствиям. И вполне возможно, помимо людей во вселенной много других разумных существ».

Соня не видела, ушел ли боцман и кто-либо еще с корабля, но она с интересом наблюдала за оставшимися людьми. Ее глаза привыкли к темноте, она различала очертания. Кое-что можно было рассмотреть, казалось, что откуда-то начал исходить очень слабый и тусклый красноватый свет, как от очень далекого пожара. Матросы весело общались. Они как-то преобразились, их лица были полны жизни и от этого привлекательны, будто исчезла печать страдания и проклятия.

Один из них с суровым обветренным мужественным лицом подошел к ней. Это был явно физически очень сильный человек, он излучал энергию и уверенность.

— Итак, ваши друзья решили покинуть корабль, а вы предпочли остаться и это правильно. Зачем вам ваша прежняя жизнь, омраченная печалью? Теперь, когда капитан умер, все будет по-другому, — сказал он низким хриплым голосом, в котором слышалось участие.

— А как же прекрасные картины, черный туман, таинственный голос? Кто говорил с нами? Это был дьявол?

— Не было никакого голоса, вы что? — Матрос дружески похлопал ее по плечу. — Это все галлюцинация, морская болезнь, после долгого плавания такое бывает, уж поверьте старому морскому волку. Вы переутомились, перегрелись на солнце, капитан умер, а вы были к нему так привязаны, это огромный стресс. Вы все это время лежали на палубе без сознания и только сейчас пришли в себя. Я поставил вас на ноги, вы бредили.

Соне стало не по себе.

— Значит, я была без сознания, и мне это все привиделось? Какой кошмар! А почему такая тьма окутала корабль? В бреду я видела тусклый красный свет, я и сейчас его вижу, но он становится все слабее!

— Девушка, вы такая красивая и такая наивная, ночь и поэтому темно, тропическая ночь, хоть глаз выколи ничего не видно. А этот тусклый свет от проплывающих вдалеке лайнеров, он удаляется вместе с ними.

Соня почувствовала страшную усталость и села прямо на палубу, ее собеседник сел рядом с ней.

— А где же Дирк, Элай?

— Дирк, наркоторговец, негодяй, замешан в кровавых преступлениях, даже не вспоминайте про него. А Элай сказал, что не хочет вас больше видеть, он не понимает своего счастья. Многие ушли с корабля и цыган вместе с ними. Это территориальные воды США. Покинувшие корабль остались на берегу, там высадилась лодка береговой охраны. Они забрали с собой много людей. А вы так слабы, что не сможете плыть на моторной лодке, да вас укачает сразу. Капитан был моим другом, и я должен позаботиться о вас, я обещал ему, отвезу вас в ближайший порт. Здесь остались мои друзья, ничего не бойтесь. Во время плаванья мы были другими, злыми, отчаявшимися, но такова жизнь, сейчас все несколько успокоились. Хотя, знаете, вы так красивы, что я не расставался бы с вами никогда.

— А мы сейчас плывем? Мне кажется, мы стоим, — сказала София, — меня действительно здорово укачало.

— Мы скоро придем в порт, выпьем в кафе ароматного глинтвейна, а там решите, что делать дальше. Больше всего на свете люблю глинтвейн, это горячее вино сразу проникает в кровь как взгляд прекрасной девушки в сердце мужчины. Да, мы все из семнадцатого века, но люди во все времена любили, мечтали, надеялись на лучшее. Задам вам один вопрос, казалось бы, банальный, но мне интересно ваше мнение, юной девушки из третьего тысячелетия. Что такое любовь?

— Да, и ответить можно банально, это когда желаешь добра другому человеку, хочешь быть с ним, но не только. В любви есть великая тайна, нечто такое, что словами не передать. То, от чего сильнее бьется сердце, захватывает дух и хочется летать, душа согревается больше чем тело от тропического солнца и равнодушный чужой холодный мир становится твоим домом, ярким, удивительным и родным. Но я все испортила, я запуталась в своих чувствах.

— А зачем разбираться? Такова жизнь, все сложно. Любовь бывает очень разной, но она все равно всегда дарит счастье. То, что вы считаете ошибками, на самом деле интересный бесценный опыт. Не бойтесь любить и доверять своему сердцу, и, в конце концов, вы обязательно встретите человека, с которым вам будет хорошо.

— Но все-таки некоторые люди все извратили, превратили чудесное чувство в разврат, в удовлетворение низменных потребностей, иногда задумываюсь об этом, и становится грустно, — сказала Соня, вглядываясь в тусклый красный свет, мерцающий вдалеке.

— Меня тоже это возмущает до глубины души, — горячо воскликнул ее собеседник. — Плохих людей всегда было много, не думайте об этом, живите своей жизнью. Так будет лучше. И перестаньте расстраиваться из-за этих ребят, с которыми вы расстались, они недостойны такой девушки. Но давайте я провожу вас в каюту, вам надо отдохнуть.

Соня взглянула на своего собеседника. Было темно, и она видела только очертания его лица.

— Нет, нет, мне душно, такая жаркая ночь, я хочу посидеть на воздухе. Но кто вы? Я вас раньше встречала на корабле?

— Меня зовут Герберт, я простой матрос. Вы не замечали меня. Вы когда-нибудь задумывались, как много чего в жизни мы не видим, не обращаем внимания? Это и люди и возможности и красота мира вокруг и еще что-то такое очень важное, что могло бы сделать нас счастливыми. Но наше внимание сконцентрировано всего на нескольких задачах, мы зацикливаемся на решении проблем, которые кажутся нам первоочередными, и забываем про все остальное.

— Ну, так как же понять, что важнее всего?

— Для этого есть сердце, опыт, мудрость, надо мыслить широко, учиться всю жизнь.

Соня была ужасно расстроена смертью капитана, тем, что Дирк и Элай покинули ее, и всеми произошедшими событиями. Несмотря на занимательный разговор, ее настроение все больше портилось.

— Я заметила, мужчины вообще очень любят давать советы, поучать, мне кажется, в этом есть нечто сексуальное, возбуждающее сильный пол, — сказала Соня раздраженно.

Герберт весело заразительно расхохотался:

— Да, согласен, бывает такое, но не всегда. Пройдет лет тридцать, вы многого добьетесь, будете управлять чем-нибудь вроде Ост-Индской компании, и тоже станете давать мудрые советы молодым симпатичным мужчинам, которые будут работать под вашим чутким руководством. Но, если говорить серьезно, нельзя все так примитивно обобщать, — голос матроса стал серьезным и немного грустным. — Я, например, был другом капитана и отношусь к вам как к дочери. То, что я говорил о вашей красоте, было лишь искренним восхищением прекрасным творением Господа Бога, я давно не мечтаю о любви. Хотя в моем сердце и осталась огромная нерастраченная нежность, несмотря на все прожитые годы и несчастья.

Герберт так тяжело вздохнул, что Соне стало жаль его.

— Вы были другом капитана? — спросила она. — Ни разу не видела, чтобы вы общались.

— Да, это было давно, еще до проклятия. Потом он стал таким несчастным, почти ни с кем не разговаривал, мое сердце обливалось кровью, когда я видел, как капитан страдает.

— Да, я тоже очень мучаюсь. Вы можете себе представить? Нас разделяли столетья, но я прекрасно понимала капитана. Мне тоже знакомы эти беспричинные приступы мрачного настроения, о которых он говорил, и я понимаю романтику моря и острую боль от упущенных возможностей. Я его очень полюбила как друга, как отца, это сложно объяснить. Вообще, у всех людей есть что-то общее, у нас гораздо больше поводов для взаимной симпатии, чем для ненависти.

— Да, безусловно, — ласково поддержал Соню Герберт, по-дружески положив руку ей на плечо. — И, открывая для себя внутренний мир другого человека, мы неизбежно обогащаемся духовно, приобретаем новый опыт. Вообще наша жизнь это другие люди. Вдумайтесь, близкие заполняют наши мысли и чувства, они становятся частичкой нашего внутреннего мира в буквальном смысле слова.

— Когда капитан умер, в моей душе появилась какая-то пустота, ее нечем заполнить, это так больно, — Соня сидела на палубе и вглядывалась в темноту, тусклый красноватый постепенно исчез. Тьма стала непроглядной, и это невольно вызывало страх, но София слышала голос собеседника, и от этого было спокойнее.

— Ну-ну, не грустите, «все проходит» так было написано на кольце у премудрого царя Соломона.

Соня вздохнула:

— Да «все проходит», но «ничто на земле не проходит бесследно», как поется в одной старой песне. Я когда-то мечтала стать певицей, а потом решила, что это глупости и ничего не выйдет, только печаль осталась, — грустно сказала Соня, — наверно, лучше как сказал Будда «ничего не желать», чем хотеть чего-то и не суметь. Это слишком больно.

— Да, я согласен, что нет ничего тяжелее разочарования. Но какова будет жизнь, если ни к чему не стремится? — Герберт откашлялся.

— А к чему стремитесь вы? — спросила Соня, вежливо отодвигаясь от собеседника.

— Уже только к покою, обрести духовный мир, помогать людям. Я владею старинным искусством врачевания с помощью рук. После того, как наш врач умер от тропической лихорадки, если кому-то было плохо, все обращались за моей помощью. Давайте, я вам расскажу о своей жизни, вы развлечетесь, это очень занимательно. Мой отец был лесником, мы жили глубоко в дремучем-дремучем лесу, там было много всякой живности. Папа каждый день брал меня с собой в лес и показывал какого-нибудь редкого зверя или птицу. Да, мой отец так хорошо умел чувствовать, где в лесу прячутся животные, как к ним тихо подойти. Это целая наука.

После этих слов Соня задремала, но проснулась от того, что собеседник провел рукой ей по лицу:

— Я отгонял от вас москитов, в этих широтах они переносят лихорадку.

Он постепенно с юмором рассказал всю историю своей жизни. Герберт описал множество приключений, жизнь на пиратском судне, которое благодаря ему обезвредили, встречу с Далай-ламой на Тибете, скитания по заснеженным вершинам Гималаев, неделю, проведенную без воды и пищи в джунглях, плавание среди дрейфующих льдин и айсбергов, безответную любовь к нему негритянской принцессы и еще много удивительных событий. Герберт рассказывал очень увлекательно и живо. Соне стало интересно, она громко смеялась и задавала иронические вопросы.

Потом они стало увлеченно беседовать обо всем на свете, о развитии науки, философской мысли, технического прогресса и параллельно происходящих отрицательных процессах падения морали и нравственности в обществе. София отметила, что, тем не менее, в средние века жестокости было больше и соблюдение прав каждой отдельной личности это достижение новейшего времени. Герберт очень тонко указал на двойственность и неоднозначность всех социальных и культурных процессов и выразил свою глубокую радость по поводу отмены телесных наказаний, пыток, права первой ночи, инквизиции, публичных казней, отрубания рук за воровство. Соня прервала его, сказав, что мысль понятна, и продолжать горестный и позорный для человечества список нет никакой необходимости.

Они коснулись многих других интересных тем, значения литературы в частности и искусства вообще в духовной жизни человека, роли Голландии и России в мировой истории. Герберт очень интересно и убедительно высказался о преемственности поколений, о том, что старшее поколение призвано играть дружески-ненавязчивую воспитательную и направляющую роль в отношении младшего и это является наиважнейшей задачей любого человека в годах, об искусственности соперничества и конфликтов между людьми разных возрастов, которые легко преодолеваются уважением, доброжелательностью, искренностью и терпимостью. Соня развила эту идею, сказав об ответственности каждого за всех и влиянии любого отдельного поступка на судьбу мира. Герберт взволнованно добавил, что не только дело, но и каждое слово и каждая мысль не могут не влиять на судьбы всего человечества. И если бы люди все время об этом помнили, они следили бы за своим поведением с великим вниманием и даже, он не побоится этого слова, с благоговейным чувством общности с прочими близкими по духу и по плоти представителями человеческого рода.

Затем они обсудили острые общественно-политические проблемы: коррупцию во всех эшелонах власти, организованную преступность, социальное расслоение, выкачивание ресурсов из развивающихся стран, нищету, однополярность мира, управление из-за кулис политическими катаклизмами, глобализацию, межэтнические конфликты, искусственно спровоцированный мировой экономический кризис, терроризм, отрицательный прирост населения в развитых странах, неизлечимые заболевания. Соня указывала на проблему, а Герберт тут же находил тяжелый, но достойный и нравственный путь ее преодоления. Он говорил обо всем с мягким и добрым юмором. Соню очень увлек разговор, ей казалось, что она знает этого человека давным-давно. Он не состязался с ней в остроумии как Дирк и ничего от нее не ждал как Элай. Герберт умилялся ее шуткам и рассуждениям и почти незаметно направлял беседу в нужное русло, он, видимо, хотел на наглядном примере своих взаимоотношений с Соней продемонстрировать дружески-ненавязчивую воспитательную роль старшего поколения.

София удивилась широкому кругозору своего собеседника, бывшего простым матросом, на что тот пространно ответил, упомянув свой богатый жизненный опыт, самообразование, привычку постоянно и мучительно думать и переживать за судьбы мира вообще и каждого отдельного человека в частности.

Затем он стал рассказывать анекдоты и забавные истории из далекого прошлого, смысл которых Соня не поняла бы, не зная мелких деталей исторического контекста, которые пояснил Герберт. Соне хотелось говорить с ним без конца, она забыла о своих печальных обстоятельствах и не помнила, сколько времени они провели за увлекательной беседой.

Наконец, ей страшно захотелось спать, она была очень переутомлена. Голос этого человека успокаивал, рядом с ним Софии, такой растерянной и расстроенной всеми произошедшими событиями, казалось, что она обрела точку опоры.

— Да, пора спать, — сказал собеседник, будто угадав ее мысли, — эта одежда вам давит, я ее расстегну, не смущайтесь, мне часто приходилось оказывать первую помощь утопающим и заболевшим лихорадкой. Какой-то дурак завязал вам узел на шарфике мертвым узлом, придется разрезать, в темноте его не развязать. Около Сониной шеи полоснуло что-то острое, и вроде ее слегка оцарапало.

— Ах, извините, проклятая темнота, но ничего этот шарф мог вас задушить во сне, я сейчас отнесу вас в постель.

— А где же Данила мой брат?! — закричала Соня. — Надо найти его срочно. Странно, но она только сейчас вспомнила про Даню.

И тут она услышала крик Данилы прямо у себя под ухом:

— Соня, пойдем, умоляю тебя, здесь опасно оставаться, я чувствую, произойдет нечто ужасное. Ради памяти капитана мы не должны этого делать. Побежали отсюда скорее.

— Как побежали? Куда?

— Ты что не видишь?! Данила указал рукой туда, где обычно был трап. И Соня увидела, что сквозь тьму виден молочно-белый туман, который скрывает выход с корабля.

— Когда появился туман? — спросила Соня.

— Он все время здесь был! Почему ты не видела выход!? Уже многие ушли и Краб, и отец Олег, и боцман. Кое-кто остался, видишь вон тот человек с черной бородой и вот этот страшный старик-матрос с одним глазом и почерневшими зубами.

Из-за белого тумана тьма стала не такой густой. Соня огляделась и увидела, что эти люди действительно сидели на палубе и пили ром.

— И ты тоже решила послушать дьявола и остаться! — с возмущением констатировал Даня.

— Так все-таки это был голос сатаны? И мы не плывем в порт? — удивилась Соня.

— В какой порт? Нет, не плывем! Мы стоим, и я не знаю, что будет дальше! — Данила задыхался от волнения.

— Ты видел удивительные картины, замки, красивых людей, машины?

— Я видел Лену, необыкновенные аттракционы, мотоциклы и слышал таинственный голос, обещавший мне любовь и приключения.

— Значит, он показывал всем разные картины, это ложь, наваждение, мне страшно, пошли скорее, — закричала София, — но выхода я точно не видела.

— Нет, выход все время здесь находился. Прошла почти вся ночь, ты была не в себе.

— А что же я делала все это время? Почему я тебя не видела?

— Не знаю, ты не замечала меня в упор. Стояла и смотрела на эту темноту как заколдованная, я измучился, изо всех сил звал тебя. А потом ты долго говорила с этим страшным мерзким стариком. Он обнимал тебя, а потом снял почти всю одежду и сделал ножом надрез под шеей. У него при этом было такое лицо, будто он получал удовольствие, это было мерзко, я ужасно боялся за твою жизнь. Когда ты позвала меня, как будто какая-то сила заставила его отойти от тебя.

— Да действительно, я почти без одежды. Кошмар!

Соня быстро оделась.

— Разве он старик? Мне так не показалось. Зачем он обманывал меня? Почему я раньше не видела его на корабле?

— Да видели мы его сто раз. Это Вилли, тот отвратительный тип с одним глазом и почерневшими зубами.

— Но он представился Гербертом, — возмущенно крикнула Соня.

— Соня открою тебе страшную истину, люди не всегда говорят правду.

— Заткнись, и без тебя тошно, я так устала, — проворчала Соня, — со мной что-то случилось, я не в себе, схожу с ума, мне очень плохо.

Соня огляделась и увидела, что тьма чуть рассеялось, от выхода, покрытого молочно-белым туманом, шел свет. Она рассмотрела того, кто говорил с ней, это действительно был старик с безобразным лицом. Он ухмылялся, облизывал нож и протягивал к Соне руку, делая неприличные жесты.

— Какой ужас, в темноте я его не разглядела.

Она протянула руку к шее, из пореза капала кровь. София закричала.

— А еще я видела какой-то тусклый красноватый свет. Что это было?

— Отблески адского огня, — мрачно ответил Данила. — Соня, ты зависаешь, нам надо скорее уходить. Почти все уже ушли, умоляю, сейчас что-нибудь опять тебя задержит.

— Мне страшно, Даня, мне казалось, что время остановилось, побежали скорее.

Соня и Данила сошли с корабля сквозь молочно-белый туман, испытывая смешанные чувства: радость, восторг, освобождение, грусть, неуверенность. Они шли вперед навстречу неизвестности, которая несмотря ни на что в тот момент казалась прекрасной. Была ночь, но приближался рассвет. Соня увидела, что тьма становится уже не такой густой. Сквозь темноту пробивались тонкие лучи белого света, как непонятная робкая надежда появляется вопреки самым отчаянным обстоятельствам. Они сошли на песок, Соня плакала, ей казалось, что со смертью капитана закончилась важная страница в ее жизни.

И она не понимала, как могла поддаться ужасному наваждению. Странно, но этот страшный человек, Вилли, жестокий садист по рассказам матросов, был таким умным и обаятельным, он высказывал очень интересные правильные мысли, и при этом так тонко обманывал. Соня действительно поверила, что они плывут в порт. И ей на какой-то миг отчаянно захотелось, чтобы это было правдой и у нее не было никаких порезов на шее. И чтобы они с Вилли, который так прекрасно ее понимал, вели интеллектуальные беседы в портовом кафе и пили горячий глинтвейн, сразу проникающий в кровь, как взгляд прекрасной девушки в сердце мужчины. Но этого никогда не будет.

«Сколько людей причинили мне боль, сколько возможностей упущено, сколько было разочарований. Мы идем по жизни как по минному полю среди лжи, миражей и опасностей. Это как бег с препятствиями, интересно, но очень утомляет. Я устала и будто постарела на целую жизнь с того времени, как потеряла ребенка. Когда же моя душа сможет отдохнуть? Я теперь знаю, как объяснить Даниле, что чувствует взрослый человек. Усталость, переживания за себя и за близких, муки совести, вопросы, которые надо решать, они почти никогда не оставляют людей. И когда мы сможем почувствовать себя беззаботными и счастливыми? Порадоваться прекрасному как весенний цветок рассвету, и пойти вперед навстречу солнцу и жизни. Оставить душевную боль где-то как во сне далеко, забыть про проблемы и про все мерзости этого мира, будто их вовсе нет, и ощущать только радостное волнение, надежду и любовь. Неужели никогда?» — Соня украдкой смахнула слезы. Им в лицо дул теплый ветер с берега, и Софии захотелось снова ощутить покой и защищенность, которые она уже чувствовала когда-то и где-то. Соня пыталась вспомнить, где и когда это было, но не могла.

Брат и сестра увидели что матросы, сошедшие на берег развели большой костер на песке. Они обсуждали все произошедшее, слышались крики, ругательства и смех. Но атмосфера явно была не такой гнетущей, как раньше, чувствовалось всеобщее радостное волнение.

Соня и Данила подошли к костру. Толстяк с огромной бородой, корабельный повар, протянул им жареную на палочках над костром рыбу и немного рома. Брат и сестра ели и наслаждались отдыхом после долгих волнений.

— Смотрите! — неожиданно крикнул Краб.

Они увидели, как Летучий Голландец вспыхнул. Это было изумительное зрелище, будто огонь святого Эльма полностью охватил парусник. Да, да, пламя было такого же ярко-красного цвета, как огни, которые София столько раз видела на Летучем Голландце. Оно охватил весь корабль, и он горел как одна огромная свеча, слышался треск, и языки пламени поднимались ввысь к самым небесам. Пожар осветил темную тропическую ночь как факел темноту мрачной пещеры. Парусник горел минут пять, слышался треск падающих мачт. Сквозь языки пламени можно было видеть, как судно медленно погружается в воду. Наконец, огонь взметнулся куда-то вверх и исчез, черное облако дыма окутало Летучий Голландец. А когда оно рассеялось, там уже ничего не было, только морская гладь. Все как зачарованные смотрели на гибель корабля. Матросы взволнованно обсуждали увиденное.

— Неужели Вилли сгорел вместе с кораблем? Он же остался там, на Летучем Голландце! — вдруг крикнула Соня.

— Туда ему и дорога, — мрачно прокомментировал Данила.

— Он оказался таким подлым и лицемерным, но, наверно, в его жизни были какие-то трагедии, психологические травмы, навсегда изменившие его душу, мы не знаем, что ему пришлось пережить, — Соня поежилась от холода и подсела ближе к костру. Рядом с ней двое матросов жадно ели рыбу и обсуждали огромные современные многоэтажные дома, в которые боязно даже заходить, а не то что жить там постоянно.

— Соня, он сам захотел быть таким, каждый человек сам выбирает, нельзя всех оправдывать, — нахмурился Данила.

— Да, мы сами решаем, как нам жить, но только до какой-то степени. Влияние внешних факторов нельзя отрицать, только сильный человек может противостоять воздействиям извне, но не полностью освободиться от их влияния, — добавил Альфред, который, прогуливался вокруг костра и услышал разговор Сони и Данилы.

«Да, меня должно было насторожить, когда Вилли перечислял средневековые зверства, — думала Соня. — В чем природа жестокости? Это нечто противоположное любви, ненависть к людям, очень страшное чувство, если вдуматься. Могущественная неистребимая разрушительная сила, которая не сгорает даже в адском огне. И мне кажется, это звероподобное начало таится глубоко в подсознании у каждого у нас, как разлагающиеся трупы под роскошными гробницами. Ведь даже дети иногда жестоко издеваются над другими людьми. И у кого-то в душе побеждает Человек, а у кого-то беспощадный зверь. И иногда обаятельное и привлекательное существо показывает свой животный оскал, как верная собака, которая вдруг бросается на ребенка своего хозяина и пытается загрызть его».

— А где же были Дирк, Элай, отец Олег? Никто не захотел меня спасти, — спросила Соня грустно.

— Они тебя искали, но не нашли. Наверно, думали, что ты уже ушла с корабля, вас с Вилли в какой-то момент окутала очень густая тьма, я перестал вас видеть, они тоже, — ответил Даня.

Соня вздрогнула:

— Представляешь, Данила, я могла бы сгореть вместе с этим негодяем, как это страшно.

— Я как настоящий мужчина не бросил бы тебя, мы сгорели бы вместе.

— Спасибо, это утешает, — улыбнулась Соня.

Тут Данила зажег от костра пальмовую ветку, чуть отошел и подбросил ее вверх, и пламя осветило песок и тихое море почти без волн.

— Видишь, Соня, несмотря ни на что жизнь продолжается, нас ждут новые приключения. Мне очень жаль капитана, но все-таки я чувствую нечто необыкновенное, что не передать словами. Этот тропический остров похож на сказку, и у нас с тобой еще все впереди!

— Мне кажется у меня уже все в прошлом, — вздохнула Соня.

— «Кажется» здесь ключевое слово, — засмеялся Даня.

— Ребенок не может понять до конца переживаний и страданий взрослого человека, — грустно ответила София.

— Ты сама себя не понимаешь, — буркнул Данила и пошел взять у кока еще рыбы.

А через некоторое время приплыл доктор. Он был в той же рубашке с коротким рукавом и брюках. Врач был в хорошем настроении как человек, который справился со сложной задачей.

— Я не мог приплыть раньше, — сказал он, — надо было оказывать срочную помощь, а кто вы все?

— Мы потерпели кораблекрушение, нам надо вернуться на большую землю, — серьезно ответил за всех Дирк.

— Этот остров сегодня необыкновенно популярен. Хорошо, я позвоню, и за вами прилетит вертолет, куда вас доставить? Какое консульство вам нужно?

Вот все и закончилось. Соню охватило давящее ощущение пустоты и горя. Она была совсем не рада, что путешествие закончилось, все, мир стал серым и холодным. Она настолько устала от всех этих трагедий, что у нее не осталось больше сил ни на что. Жизнь продолжается, но она чужая на этом празднике. И тут к Соне подошел Дирк. Он лучезарно улыбнулся.

И обнял ее за плечи:

— София, я больше не буду заниматься наркоторговлей, но у меня остался солидный счет в одном из банков, я хочу использовать его для доброго дела, а именно помочь вам. Хотите жить со мной долго и счастливо и ни в чем себе не отказывать?

Он был очень красив в этот момент, и Софии показалось, что в этом самоуверенном мужчине чувствуются робость и страх, он боится ее отказа.

Соне хотелось сказать, что Дирк считает себя великим человеком, но на самом деле является ничтожеством, но передумала. Она представила себе, как они будут ездить на шикарной машине и жить в особняке. София его понимает и ей с ним интересно, но, несмотря на это, душевной близости нет, они совершенно чужие люди.

Штурман как будто угадал ее мысли:

— Мы с вами такие разные, мы будем дополнять друг друга, — улыбнулся он, глядя на восходящее солнце.

— Нет, не будем, вы самодостаточны, — ответила Соня. — Впрочем, как и я. Я не люблю вас, наша близость была всего лишь забавным приключением.

Дирк нахмурился:

— София, дорогая, послушайте, хватит этого остроумия, я, может быть, первый раз говорю искренне, я видел столько разврата и зла. Но мне кажется, что я полюбил впервые в жизни.

И это была правда. Он думал про себя: «Вся моя жизнь ошибка, я ведь никого по-настоящему не любил. И вот теперь на этом корабле я, столько переживший порочный человек, встретил настоящую любовь, которая проникла в мою выжженную душу, как чудесный цветок распускается среди скал. Наверно, мое чувство все-таки в какой-то степени эгоистичная страсть, но я понимаю, что не могу без Сони, мне так мучительно хочется снова быть с ней, что ради этого я готов на все».

— Рада за вас, это прекрасное чувство, — сказала Соня, она стояла около самой кромки воды, ее длинными волосами играл ветер. София смотрела прямо Дирку в глаза. Она казалась ему одновременно порочной, искушенной и наивной и трогательно незащищенной.

— Я говорю с вами совершенно серьезно, — воскликнул он с отчаянием в голосе.

— И я, я не люблю вас, вы считаете себя великим человеком, но вы ничтожество на самом деле.

«Ах, зачем я это сказала, я переигрываю», — Соня пожалела о своих словах.

Тень гнева пробежала по лицу Дирка, но он овладел собой.

— Ах, София, да что вы знаете о жизни, о великих и невеликих людях, о том, какой ценой достаются деньги?

— Ладно, не обижайтесь, — сказала она, — я не чувствую, что мы будем счастливы.

— Разве счастье важнее всего в жизни? «Счастье» — никто не знает, что это, и его понимают как скучный и примитивный эмоциональный комфорт. Разве это для интеллигентных людей? Разве не более ценны поиск, очистительное и возвышающее страдание? О чем еще говорят великие философы? Вы, наверно, знаете лучше меня.

— И я в свою очередь прошу вас, оставьте, наконец, это красноречие, прощайте.

Соня грустно вздохнула и отошла. Да, Дирк, Дирк, еще достаточно молодой, привлекательный и успешный. Но она не ощущает, что ей с ним будет хорошо.

Штурман смотрел ей вслед. Без нее он вдруг почувствовал себя одиноким покинутым и несчастным. «Я не жду от жизни ничего нового, все уже было, как это страшно, — думал Дирк. Ему вдруг стало жалко самого себя. — Никто не знает, что на самом деле в глубине души я несчастный ранимый человек, моя наглость и ирония это не более чем маска. Я должен был быть великим поэтом, а не великим наркоторговцем. Мне тоже хочется быть счастливым. Радоваться жизни, а не наслаждаться дорогим вином дорогими женщинами дорогими отелями, которые мне уже опыстылели. Но для чего-то ведь существует эта жизнь. Значит, что-то хорошее еще будет, хотя я не знаю что».

«Я напрасно надеялась, что смогу помогать дикарям, я не смогу, это не мое — думала Соня, — опять ходить в этот ненавистный институт, хотя нет, надо все-таки уплыть с доктором». Она окончательно запуталась и сама не знала, чего хочет. Это было крайне мучительное состояние. Соня полностью потеряла почву под ногами и уверенность в себе. Она ощущала себя ничтожным ничего из себя не представляющим человеком, которого абсолютно ничто не держит в этом мире.

— Я хочу уплыть с вами, я знаю, как оказывать первую медицинскую помощь, можно я буду помогать вам в работе? — спросила Соня, подойдя к доктору.

Врач внимательно посмотрел на нее и ответил:

— Подумайте, моя профессия очень сложна, вас пока можно будет допустить только к работе санитарки.

— Да, я готова, но ведь я смогу учиться у вас?

— Учиться, конечно, можно и мне нужна помощь, но взвесьте все хорошенько.

— Я уже все решила, — сказала Соня, стараясь придать голосу уверенность.

— Что ж, это не монастырь, если что сможете вернуться на родину. Остальные будут ждать вертолета, а вы садитесь в мою лодку. Нужно будет заполнить очень много документов, связаться с консульством, но мы потом попробуем уладить все формальности, — сказал врач. Они чуть отплыли от берега и доктор начал заводить мотор. Он что-то рассказывал о том, как помогает от депрессии тропический климат, и работа. Но Соня не слушала. И тут она увидела, что Элай стоит на берегу и машет руками.

— Соня, я хочу поговорить с тобой, — кричал он.

— Вернитесь, пожалуйста, на минуту, — попросила София доктора.

— Попрощаться с другом очень важно, — улыбнулся врач.

Он развернул лодку.

Соня опять ступила на белый песок, ее била нервная дрожь.

Элай стоял босиком у самой кромки воды в закатанных джинсах и белой футболке. Он махал ей рукой и щурился от солнца. Соня невольно улыбнулась, бывший возлюбленный показался ей воплощением молодости и красоты.

— Послушай, Соня, наша жизнь уже никогда не будет такой как прежде, — сказал Элай, — но я хочу попробовать провести с тобой какое-то время, мне очень больно, и ты почти все испортила, но, пропади все пропадом, мне тебя ужасно не хватает.

Соня молчала. Но в ее сердце трепещущей птицей забилась радость.

— Извините, я не поеду с вами, — сказала она, обращаясь к доктору. Последний понимающе кивнул и украдкой подмигнул Сониному возлюбленному.

«Я не знаю, что я нахожу в Элае, — думала Соня, — но что-то такое в нем есть, какая-то внутренняя привлекательность, очарование, и это важнее всего остального, денег и положения в обществе, я хочу быть с ним, несмотря ни на что».

— Да, давай используем этот шанс, который нам подарила судьба и Летучий Голландец, — прошептала она.

Элай сделал паузу.

Я всегда любил тебя, — тихо ответил он, — я ждал тебя столько веков.

Эпилог

Забавно было видеть в комфортабельных креслах самолета бывших матросов в европейской одежде. Плохо выбритые с красными обветренными лицами, они казались Робинзонами, которые возвращаются в Европу с необитаемого острова. Все как дети хотели смотреть в иллюминаторы. Слышались удивленные возгласы, ругательства, бывшие уже совсем не к месту морские термины. Несмотря на неопределенное будущее, матросы явно были счастливы.

— Братья, вы напрасно хулили Господа, Он не так уж жесток с нами, — крикнул Ханс, услышав объявление, что самолет пролетает над Римом. Он был одет в светскую одежду и в глазах вместо фанатичного блеска был тот же восторг, что и у остальных.

Дирк оплатил транспортировку на материк и оформление документов членов экипажа, почти все они захотели вернуться в Голландию. Он хотел этим широким жестом вернуть расположение Сони. Это стоило крайне дорого, так как было не совсем законно, матросы не значились ни в каких базах данных. К счастью, Дирку помог один знакомый, Джек Вилсон, работавший в Интерполе и в свою очередь имевший большие связи. Этот полицейский один раз арестовал штурмана как международного преступника, но после определенных событий понял, что обезвредить Дирка невозможно. И Джек стал через подставных лиц контролировать наркотраффик штурмана. Этот сотрудник Интерпола иногда общался с Дирком и последний рассказал ему, что плавает на Летучем Голландце. Джек до недавнего времени был единственным человеком, знавшим, что проклятый парусник не легенда, и они с Дирком после нескольких тайных встреч стали большими друзьями. Он же помог организовать по просьбе Дирка арест капитана в Амстердаме.

Бывший штурман не видел момент примирения Сони и Элая. И в самолете дождался пока цыган отойдет на минуту. Как сильно изменилась Соня, у нее горели глаза, и в лице появилась какая-то уверенность. У доктора с острова нашлась для нее европейская одежда, джинсы и футболка с пальмами, она выглядела очень мило. Но главное в Соне сейчас был виден скрытый шарм. Опять хотелось стать ее единственным повелителем любой ценой. Она как кокос, который аккуратно открыли, чтобы можно было пить молоко.

— Ну, что я еще могу сделать? — спросил Дирк, с горестной улыбкой разводя руками. — Неужели, дорогая, ты и теперь не считаешь меня щедрым и благородным человеком?

— Нет, не считаю, — ответила София, — это жалкая подачка, ведь они не знают, как жить в этом современном мире, что с ними будет?

— А что вы предлагаете? Дать им большие деньги, чтобы они их пропили?

— А вы не думали, что они пили с горя, из-за безысходности своего положения?

— Конечно, все пьют от горя, на нашей планете, полной трагедий, это самое естественное состояние человека. Хорошо, вот вам ключ от банковской ячейки в Швейцарии, там огромное количество денег, распоряжайтесь ими как захотите. Там хватит вам и им всем. Можете купить всем матросам дома и открыть с ними совместную фирму по производству рома, — усмехнулся Дирк.

— Спасибо большое, — улыбнулась Соня, — это прекрасный поступок с вашей стороны.

— Но теперь ты будешь со мной? — спросил он, протягивая руку, чтобы ее обнять.

— Нет, — сказала Соня, — сделаете хоть раз в жизни одно доброе дело просто так.

— Доброе дело?! — изменился в лице Дирк. — Да это половина моего состояния! А впрочем, гори оно все синим пламенем, я так устал. Но у вас остался номер моего мобильного телефона, на случай, если у вас проснется совесть.

Дирк чувствовал прилив нежности к ней вместо обиды. Как он устал от женщин на один день, от своих жестоких игр с ними.

Его постоянно преследовали сладко-возбуждающие, но одновременно навязчивые, надоевшие мысли о доминировании и подчинении. Они иногда доставляли удовольствие, но чаще почему-то отзывались болью в душе, будто он сам вместо воображаемых прекрасных дам покорно терпел множество наказаний, унижений и надругательств от злейшего врага. «Пора выкинуть все это из головы. Со стороны это кажется забавным заскоком на сексуальной почве. И люди не могут понять, что это мой порок и одновременно последствие моей трагедии, убийства несчастной Лурдес, глубочайшая душевная травма. Люди над всем смеются, смех психологическая защита от страдания.

На этом счете, который я отдал Софии, была лишь половина моего состояния. Надо наконец-то стать нормальным человеком, у меня теперь все для этого есть.

Но как я буду жить? Опять один со случайными женщинами и больными фантазиями? Конечно, со мной захотели бы быть до гробовой доски лучше моей, чем их, многие женщины, но это будет из-за денег, современных людей это возбуждает больше всего остального.

Пусть в моем чувстве было больше страсти, чем любви, но я так хотел остаться с Соней навсегда. Да и кто вообще может разделить разврат и истинное чувство, добро и зло, норму и патологию? Ведь то и другое неразрывно связано».

Ему не было жаль денег, отданных Соне, не из щедрости, а из-за странного полного безразличия, охватившего его, он был под действием большой дозы марихуаны. Дирка настолько поразила гибель Летучего Голландца, что он решил позволить себе то, что принципиально не делал никогда. Бывший штурман попробовал наркотик, но не тот, который синтезировал сам, а все-таки более легкий.

«Надо, наверно, жить спокойно, купить дом, раскаяться и сделать вид, что все хорошо. Этот милосердный Господь простит меня, как простил капитана, так мне сказал священник. И надо сделать вид, что ничего страшного, что я не стал поэтом и никогда не стану, — Дирк затянулся дорогой бамбуковой трубкой с марихуаной. — Я познал все виды боли, которые человек может причинить в постели и испытать сам, я хотел выяснить, но так и не понял, почему людям это доставляет удовольствие. И надо притвориться, что мне все равно, наплевать, как на Хелен, как на Лурдес, как на миллионы умерших из-за моих наркотиков. Раньше, мы, отчаянные моряки, ни в грош не ставили человеческие жизни. Из-за моих наркотиков умерло множество людей, а какое-то случайное убийство проститутки я помню до сих пор! Какая нелепость! А лучше не притворяться, а на самом деле забыть про эти дурацкие сексуальные вопросы, несбывшиеся мечты, мучительные воспоминания, чувство вины, и успокоится, есть, пить, спать и развлекаться, как нормальные люди, у которых есть деньги. Но ведь это невозможно!».

Дирк неожиданно расплакался, закрыв лицо руками.

«Когда-то я согласился помочь капитану найти Растратиных, желая причинить ему зло, сделать наркоманами его потомков, чтобы он постоянно мучился, глядя на них, отомстить из зависти, из обиды, из взаимной необъяснимой до конца неприязни. Которая, как и дружба, спонтанно возникает между двумя людьми по не всегда понятным причинам, и толкает на злые поступки. Но этого не получилось. Я не смог, я влюбился в Соню, на самом деле первый раз в жизни. И она меня отвергла, несмотря на все, что я для нее сделал. Банальная история для сентиментального романа.

Эврика! Догадываюсь, что может помочь. У этой девушки-хакера, с которой я договаривался, был такой сексуальный голос, она говорила, что там, где она живет, в Турции, солнце и море и тишина дарят покой. Это какая-то забытая Богом страна на берегу Средиземного моря, где отдыхают небогатые люди, поеду туда. Когда-то я мечтал жить с размахом как миллионер, герой светских хроник, но теперь не хочется. «Только деньги помогают забыть» — вспомнил он. — Только Турция поможет забыть», — криво улыбнулся Дирк.

Через пару дней он был в Мармарисе. Бывший штурман купил себе обычную одежду в первом попавшемся магазине. Ходить по дорогим бутикам почему-то не хотелось. Он еще не привык жить на суше, без корабля и штормов, спокойствие давило, а не доставляло удовольствие. Дирк не знал чем заполнить время, как устроить жизнь.

«Я просил подобрать мне дом побольше, и в глазах молодого агента по недвижимости явно читалась зависть, а я не знаю, что мне делать в собственном жилье. Приглашать женщин? Пить ром? Ничего нового! И, может быть, я проживу еще лет тридцать. Страшно, тридцать лет пролетят быстро, это же не столетья, а что потом? Карьеру наркоторговца надо заканчивать, я устал за столько лет, и если буду продолжать этим заниматься, меня очень быстро уберут».

По телефону он узнал, что Энн переехала. Дирк подъехал к симпатичному, словно игрушечному, бежевому трехэтажному домику со множеством балконов и красной, похожей на черепичную, крышей. Дом был недалеко от моря, с одной стороны была трасса и за ней возвышались неприступные громады гор, вдалеке виднелась синяя полоска моря, с другой стороны, на сколько хватало глаз тянулись такие же игрушечные домики. Вокруг был подстриженный газон с пальмами и еще какими-то растениями и бассейн с водой ярко-голубого цвета. Дирк поднялся по лестнице на третий этаж и позвонил.

Дверь открылась, на пороге стояла симпатичная темнокожая девушка в джинсовых бриджах, широкой тунике на бретельках и пляжных тапках, через всю щеку был большой шрам. «У нее такие проницательные глаза, это редко бывает у женщин. С ней я, наверно, мог бы поговорить по душам. И вообще люди с темным цветом кожи меньше зацикливаются, меньше рефлексируют, они ближе к настоящей жизни».

— Если вы пришли посмотреть на меня, то ваш визит можно считать оконченным, всего наилучшего, — сказала девушка слегка раздраженным тоном.

— Ах, нет, простите, я был очарован вашей красотой и потерял дар речи, я Дирк Ларсен. Помните, мы договаривались о встрече?

— Проходите, — холодно сказала она. — Меня зовут Энн.

Сразу за дверью начиналась просторная комната, светлые стены с неизвестной Дирку отделкой. Посередине был деревянный компьютерный стол с ноутбуком, стационарным компьютером и вращающимся черным кожаным креслом. По стенам стояли белые кожаные диваны, висела плазменная панель. В углу книжный шкаф, круглый металлический стол и несколько плетеных стульев, на полу большая ваза с цветами. Напротив входной двери выход на балкон, закрытый тюлем. Сквозь него было видно море. Дирк едва заметно поморщился.

Но это, видимо, не ускользнуло от внимания Энн:

— Вы не любите море?

— Ненавижу!

— У вас есть на это причины? — Энн стряхнула пепел с сигареты и равнодушно усмехнулась.

— Более чем веские, поверьте мне, — серьезно ответил Дирк.

— Слушаю ваше задание, ради которого вы назначили встречу, — бесцветным голосом продолжила Энн.

— А вы не задумывались о том, что своим слишком холодным тоном вы подсознательно провоцируете мужчин на двусмысленные комплименты? Я ничего не придумываю, а просто говорю, что бы сказали сексологи по этому поводу.

Энн неожиданно расхохоталось, однако ее лицо быстро приняло прежнее печальное выражение.

— А что бы сказали сексологи, узнав, что я согласна с вами побеседовать на отвлеченные или даже на романтические темы? Хочу уточнить, побеседовать и не более того. Но это будет не бесплатно, так как мое время ограничено, — Энн сделала глоток, скорее всего, минеральной воды из прозрачной бутылки.

Дирк улыбнулся.

— А у вас в комнате прекрасный дизайн, — продолжал он, с удовольствием развалившись в кожаном кресле.

— Да? А как вам мой шрам? — она внимательно взглянула Дирку в глаза с выражением вдруг появившейся злобной неприязни.

— У каждого человека душа в невидимых шрамах, вы зря расстраиваетесь по этому поводу, — ему стало неудобно от того, что его слова прозвучали как-то натянуто, и сердце Дирка сжалось от жалости. «Я привык относится к женщинам как к сексуальным объектам, забывая о том, что они еще более ранимые и несчастные существа чем мужчины,» — подумал он.

— Вы помните, у вас был заказ найти семью Растратиных? — Дирк поспешил сгладить вопросом возникшую неловкость.

Энн чуть не выронила бутылку с водой, ее губы дрогнули. Но она овладела собой.

— Да, помню, — ответила она почти спокойно, — ко мне приходил заказчик.

— Он погиб при трагических обстоятельствах, — бывший штурман внимательно наблюдал, какую реакцию вызовут его слова.

— Тот человек сделал мне очень ценный подарок, расскажите мне о нем, — попросила Энн. Ее глаза затуманились слезами.

— Мы вместе плавали на паруснике, он был капитаном, а я старшим помощником, это длинная история, мне хотелось бы рассказать вам ее, но давайте сначала помянем капитана.

— Да, — сказала Энн, овладев собой. Она открыла нижний ящик стола и достала виски и две рюмки, — пойдемте на балкон, прошу вас, ветер меня успокаивает. Не волнуйтесь, в другую комнату, там вид на соседнюю улицу и горы.

Скоро они уже сидели в плетеных стульях за маленьким круглым столом.

Энн выпила рюмку и почему-то быстро опьянела:

— Это от антидепрессантов побочное действие, они с алкоголем не сочетаются, — кисло улыбнулась она. — Тот заказчик подарил мне бриллиант, благодаря этому я купила квартиру, хотела сделать операцию, но не стала, так как мой друг сказал, что нам надо расстаться. И жизнь окончательно потеряла смысл. Забавно, правда?

— Вы были близки с капитаном? — спросил Дирк. — Ну, с тем человеком, который приходил по поводу заказа?

— Нет, разве только из-за этого люди могут делать подарки? Он показался мне необыкновенным человеком, таким щедрым мужественным умным.

Дирк больше не чувствовал зависти к капитану и соперничества. Он вдруг понял, какими мелкими были все ссоры между ними и обиды. «Разве стоит тратить время на ненависть? Жизнь так коротка».

— Никакие оскорбления не должны заслонять солнечный свет на небосклоне нашей души, — сказал Дирк.

Энн удивленно посмотрела на него.

— Это я придумал поговорку, не обращайте внимания, я когда-то хотел стать поэтом. Энн, послушайте, я смогу вам без конца рассказывать о капитане, в моей памяти как в сокровищнице хранится огромное количество информации об этой персоне. Но сначала я хочу предложить вам работу.

— Аа… работу… давайте, люблю свою работу, у меня больше ничего не осталось в жизни, ни-че-го, понимаете?

— А квартира? — улыбнулся Дирк.

— А, ну да, квартира. Давайте за квартиру, — и Энн вновь наполнила рюмки виски.

Дирк подумал: «Как я изменился за последнее время, меня так поразила смерть капитана и все эти последние события. Мне так хотелось бы остаться с этой девочкой, у которой искалечена душа и тело. Сделать ее счастливой, может, даже попробовать сильно искренне полюбить, как люди любят первый раз. Выпить чистый напиток прекрасного чувства как неразбавленный виски, без надоевшего мне до зубовного скрежета садомазохизма, без игры, без этого мучительного желания безраздельно владеть человеком как было с Соней. Просто полюбить, как поэты, которые создавали бессмертные строки о прекрасных чувствах, как Ромео любил Джульетту. Хотя я настолько развращен, так устал, у меня уже, скорее всего, не получится. Но я не хочу никуда отсюда уходить, — Дирк пьянел все больше. — Это прекрасная уютная квартирка, и Энн так одинока».

Ему стало вдруг ужасно жаль ее, такую нервную напряженную обиженную на весь мир, и самого себя, свою сломанную жизнь. Дирк украдкой смахнул слезу с уголка глаза. «Я всегда был таким сентиментальным наркоторговцем, как бы хохотали мои конкуренты, узнав об этом. Да, все несчастны, все по-своему несчастны, — думал он с горькой иронией, — и можно только и делать, что сидеть и лить слезы над страдающим человечеством. Пока естественные потребности, голод и жажда, не заставят сдвинуться с места».

— Вы знаете, — произнес он после затянувшейся паузы, — я хочу предложить вам необычную работу. Вы можете сдать в аренду одну из комнат в вашей квартире одному очень несчастному, очень уставшему, совершившему очень много зла несостоявшемуся поэту? Который с радостью готов разделить с вами беседы за виски и за кофе, путешествия в любую точку планеты, свой скромный счет в швейцарском банке и жалкий остаток своей бездарно прожитой жизни, если вы захотите, конечно.

Энн долго внимательно смотрела Дирку в глаза и, наконец, сказала:

— Не знаю, но думаю, мы можем попытаться.

Примерно через два года после описанных событий Соня, Элай и Данила стояли на мощеной набережной в Голландии в Роттердаме. Вокруг были причудливые разноцветные небоскребы, напоминавшие диковинные геометрические фигуры. По реке Маас шли теплоходы. Уже наступила осень, дул прохладный ветер. Соня была в коротком красном пальто, расширяющемся книзу, с большими пуговицами, кожаных сапогах до колена и светлом шелковом шарфе.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — заботливо спросил Элай и с нежностью посмотрел на нее. Он был в черной кожаной куртке, бежевом свитере и джинсах.

— Голова немного кружится, наверно, давление низкое, а так все в порядке, — Соня улыбнулась. Они стояли рядом с большим ассиметричным мостом, его белая опора напоминала силуэт лебедя.

Данила в ядовито-желтой куртке и очень широких синих джинсах стоял несколько поодаль и был занят своим ай-подом.

Соня была счастлива. Хотя у нее по-прежнему часто менялось настроение, фоном ее сознания теперь стала радость, а не печаль. Как будто закончилась зима, и наступило лето в ее душе. Летом тоже бывают сложности, но все-таки тепло и светит солнце. «Я жду ребенка, и теперь мой сын, мое продолжение, будет ходить по земле, любить, он узнает счастье и печаль. Всегда будут сменяться поколения, и это прекрасно. Все проблемы, трагедии и ошибки, вся грязь и жестокость этого мира все равно ни на грамм не лишают жизнь ее великой ценности. И в человечестве будут и мои потомки, часть моего душевного тепла останется в них навсегда. Это ощущение сродни волшебству. Теперь я понимаю, почему капитан искал нас.

Стоило пройти через все несчастья, раз в какой-то степени благодаря ним к нам пришла удача. Некоторые сказали бы, что я еще слишком молода, чтобы иметь ребенка. Но я ужасно боялась бесплодия после аборта и очень хотела забеременеть, и вот теперь я так рада. Мой, мальчик, мой дорогой сыночек, как я хочу скорее увидеть тебя и показать тебе великое чудо, этот мир».

А тем временем в джипе недалеко от набережной сидели Светлана и Виктор. Света в элегантном длинном кожаном пальто просматривала путеводитель по Роттердаму.

— Нет, Витя, я не жалею, что мы с ними поехали, посмотрели такую интересную страну, готическая архитектура просто чудо. И потом Элай немного не от мира сего, в практических вопросах совершенно не разбирается. Соня очень плохо себя чувствует, я беспокоюсь. Что мы пережили, пока их искали, никогда не забуду этого.

— Я почему-то знал, что все хорошо закончится, — Виктор в черной кожаной куртке курил крепкую сигарету и стряхивал пепел в чуть приоткрытое окно. — Я все-таки не верю в эту мистическую дребедень, сколько бы вы все меня не убеждали. Мне не дает покоя мысль, что с ними произошло нечто ужасное, о чем они нам не рассказывают. Особенно абсурдно звучит история про наркоторговца, подарившего огромную сумму.

— Виктор, паранормальные явления существуют, надо просто принять это как факт. Смотри, мы стоим около винтового моста Эразма, в форме лебедя, одного из красивейших мостов мира, а Роттердам, в котором мы находимся, крупнейший мировой порт.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— А почему я должна нервничать из-за Роттердама?

— Да нет же, я про эти мистические явления, ты так просто в это поверила. Да, конечно, ничего страшного, может быть, завтра они уедут на машине времени. Света, ты же взрослый человек и понимаешь, что этого не может быть.

— Пойдем, выпьем кофе, я что-то замерзла. Откуда мы знаем, что может произойти, а что нет? В нашей жизни все бывает. Ведь не пустой же звук все рассказы о клинической смерти, репортажи по телевидению про чудесное схождение огня на пасху в Иерусалиме, про священный камень, кааб, висящий в воздухе в Мекке. За всем этим что-то стоит. А почему исчезли величайшие империи прошлого? Могли ли мы представить тогда, в восьмидесятых, что произойдет с Советским Союзом? Жизнь шла по накатанной дорожке, и все изменилось в одночасье. В нашей с тобой судьбе тоже произошли перемены. Я никогда не думала, что мы купим новую квартиру с видом на Фонтанку.

— Да, мой бизнес теперь наладился благодаря финансовым вложениям, спасибо Сонечке за деньги. И Элай мне теперь очень помогает на фирме, хотя ему было так непросто во всем разобраться, — чуть улыбнулся уголками губ Виктор. — Ты купила эту квартиру с видом на Фонтанку, потому что не можешь забыть Никиту. Ты хочешь ничего не потерять из того, что могло бы быть. Улавливаешь, что я хочу сказать? — добавил он, стараясь сохранять совершенно нейтральный тон.

— Да, конечно. Это правда. Зачем что-то терять? В любом возрасте можно изменить судьбу, и добиться того, о чем мечтал, — Светлана положила путеводитель в бардачок и внимательно посмотрела на Виктора. — Конечно, я помню и Никиту, и все происходившее со мной. Я хочу построить жизнь по определенному сценарию, но это не значит, что я до сих пор люблю его, а не тебя! Совсем не значит! Мы с тобой всегда хотели большего, чем имели, и это естественно, нас, наверно, нельзя за это осуждать. Безусловно, на наши планы оказывает влияние среда, в которой мы выросли, люди, бывшие значимыми для нас, и от этого никуда не денешься. Но все-таки есть же в жизни нечто, придуманное, решенное, созданное самим человеком, независимо ни от кого. Что-то, что дано лично ему, и это самое лучшее и ценное, ты понимаешь, о чем я?

Например, о нашей любви, и музыкальном таланте Элая, и о встрече детей с капитаном Летучего Голландца.

— Да, я понимаю. Элай прекрасно поет и сочиняет удивительные мелодии. Он хочет попробовать записать несколько песен вместе с Соней, потом, когда родится ребенок, не знаю, что из этого получится. Осуществление наших жизненных планов зависит не всегда от нас, а от чего-то еще. Может быть, от таинственной мистической силы, про которую вы рассказываете. Света, я не умею говорить красиво, но я тебя очень люблю до сих пор, хотя мы уже немолоды и столько лет прошло, это тоже волшебство, моя дорогая.

— Я тоже тебя люблю теперь даже больше чем раньше, я уже не мечтаю о другой жизни. Когда это произошло с нашими детьми, в моей душе тоже многое изменилось.

А тем временем Соня и Данила ждали друга на набережной.

— Я люблю осень, это время перемен. Летом хорошо и светит солнце, но в жизни, как и в природе, какой-то застой, почти ничего не происходит. А осенью волнуешься и ждешь, что будет дальше, — Соня улыбнулась и поправила волосы, которые развевались от ветра. Теперь у нее была короткая ассиметричная стрижка-каре, волосы слева падали на глаза, и София все время поправляла прическу.

— Не знаю, я боюсь течения времени, когда все постоянно меняется, не только в мире, но и лично в нашей жизни. Никак не могу привыкнуть. Хотя в этом что-то есть, ради нового и неизведанного и стоит жить, — Элай вздохнул, и обнял Соню за плечо. Теперь выражение глаз его не старило, наоборот, в них читался юношеский неподдельный интерес к жизни.

— Смотри, он идет, — вдруг вскрикнула Соня.

По набережной продвигался необъятный мужчина, высокий, широкоплечий с большой головой, покрытой ковбойской шляпой. Его огромная фигура выделялась даже среди рослых голландцев. Этот человек был в светлой, расстегнутой сверху матерчатой куртке, рубашке, широких джинсах и кроссовках. Одной рукой он раздвигал толпу, в правой руке он держал маленькую девочку в белом платьице. Ребенку, видимо, не было еще и года. Из-под ее шапочки выбивались рыженькие волосики. Она прижималась к мужчине, казалась немножко напуганной. Это был сам Питер Ван Гольф, «Питер вдвоем», как его называли. За ним следовала пышная женщина лет тридцати, ростом чуть пониже его, но высокая, внушительных размеров. У нее было смуглое лицо с полными губами и крупным носом, в ее жилах явно текла не только европейская кровь. За спиной у женщины был рюкзак, в руках две объемистые сумки. Она шла сзади и все время чего-то ворчала. Они двигались в сторону пристани. Тут Питер заметил Соню и Данилу. Его лицо расплылось в улыбке.

— О, наконец-то мы встретились, — боцман резко повернулся и стал двигаться к ним.

— Господин Ван Гольф, как я рада вас видеть, — крикнула София.

— Хельга! — закричал он женщине, которая его сопровождала. — Подожди. Помнишь, я договаривался встретиться с друзьями?

Хельга догнала Питера, переложила сумку в одну руку и с силой ударила его кулаком по плечу.

— Куда ты помчался, старый дурак, — закричала она. — Уронишь ребенка.

Питер посмотрел на нее, как смотрит утес на разбившуюся волну и расплылся в довольной улыбке.

— Не волнуйся Хельга. Все хорошо.

На его лице появилась удовлетворенное выражение.

— Это мои друзья — Соня, Элай и Даниил, а это моя жена Хельга.

— А это? — спросила Данила, указывая на ребенка.

— Наша дочка.

Девочка прижалась к Питеру и с опаской смотрела на незнакомых людей.

— Они мои хорошие друзья, — сказал ей Питер, — не бойся, малышка. Вы живете в России? — обратился он к Соне, Даниле и Элаю.

— Да.

— Дай Бог вам счастья.

— А откуда вы его знаете? — вмешалась Хельга.

— Мы плавали на одном корабле с господином Ван Гольфом, — сказала Соня.

— Очень рада познакомиться, — сказала Хельга. — Этот старый идиот все время плел столько небылиц про свою жизнь, что я даже не хотела выходить за него.

— Ах, Хельга, — сказал Питер. — Дело не в прошлом, а в человеке.

Разговор шел по-голландски.

— Да, — сказала госпожа Ван Гольф, — когда он напьется, он начинает нести всякий вздор. Ругается на чем свет стоит, выкрикивает морские команды, фантазирует про какие-то старые времена. Но, конечно, ему надо бросать пить. До добра это не доведет.

— Конечно, господин Ван Гольф, — сказала Соня, — надо бросать.

— Да, конечно, виноват, — сказал Ван Гольф. — Я работаю в таком месте в доке. Вокруг там все пьют. Элай, ты смотри не обижай Соню, — вдруг сказал он.

— Что вы, господин боцман, — ответил Элай, — нет, никогда.

Они еще долго говорили, вспоминали о плавании.

Во время этого разговора жена боцмана слушала их, раскрыв рот и вытаращив глаза, переводя взгляд с одного на другого.

— А как у тебя дела Даниил? — потом спросил Питер по-английски Даню, который из-за незнания голландского почти не участвовал в разговоре.

— Теперь я встречаюсь с одной девочкой в классе, Леной, я ей показал фотографии Летучего Голландца, и подарил старинные монеты. Она мне почти поверила. Но это не главное. Самое важное, что я хочу стать капитаном. Я буду плавать как Филипп и как вы, я буду таким же смелым и сильным, все время вспоминаю наше путешествие, — он вздохнул.

— Да, это хорошая только очень трудная работа, но у тебя все получится, ты сильный парень, — и Ван Гольф похлопал Данилу по плечу.

— Мы едем к родителям Хельги, — широко улыбнулся Питер всем присутствующим. — Они живут вниз по реке, поэтому до них можно добраться по морю. Хорошо, что у нас есть свой катер.

— А вы не боитесь возить по морю маленького ребенка? — спросила Соня, показывая малышке руками большие уши.

— Что вы? — искренне удивился боцман. — Чтобы старый Питер боялся моря? Все будет хорошо. Когда, наконец, настало время прощаться, Соня еще раз посмотрела на девочку.

Та уже привыкла и не боялась. Она держала в руках погремушку и трясла ей в воздухе, словно предлагала порадоваться вместе с ней и улыбалась. Во рту у нее уже наметились четыре зубика.

— А как зовут вашу девочку? — крикнул на прощание Данила.

— Софья, Соня, — сказал Питер.

— А у нас будет мальчик, — вдруг сказала Соня. — Мы назовем его Филиппом.

Content

Владимир Евгеньев, Дарья Кузнецова
Огни святого Эльма

Пролог

Глава 1 Первая любовь

Глава 2 Появление таинственного незнакомца

Глава 3 Неожиданная поездка

Глава 4 Данила в смертельной опасности

Глава 5 Поцелуй Сони и прошлое капитана

Глава 6 Интересное знакомство

Глава 7 Самоубийство

Глава 8 Две истории любви

Глава 9 Ужасная новость и кораблекрушение

Глава 10 Попытка к бегству

Глава 11 Пираты

Глава 12 По ту сторону закона

Глава 13 Привет из туманного Альбиона

Глава 14 Арктические льды и тайные планы Элая

Глава 15 Дом, милый дом

Глава 16 Новый пассажир

Глава 17 Разведчица

Глава 18 Любовь и смерть

Глава 19 Попытка убийства

Глава 20 Воспоминания… как острый нож они

Глава 21 Подвиг капитана

Глава 22 Сложный выбор

Эпилог