Владимир Махов

Смертник

Пролог

– Я… – Хриплый мужской голос вырвался из плена мобильного телефона. – Я в мышеловке. Найди Глухаря, не откажет. Должен помочь. Ника, долг… долг… Он знает. Квадрат шестьдесят четвертый…

Голос прервался, и наступила тишина, совершенно оглушительная после посторонних шумов, свиста, шипения и эха далеких голосов.

Ника до боли сжала в руке трубку. Ей казалось, что так она сможет выдавить из нее еще хоть одно слово. Мобильный телефон молчал. Ника совсем уж было собралась разжать сведенные судорогой пальцы, как вдруг:

– …от Припяти. Он знает. Боровая, водокачка. Деньги в тайнике, сколько нужно. Ника!

Тонувший в эфире крик, полный безнадежной тоски, заставил Нику вздрогнуть. Она судорожно глотнула, пытаясь протолкнуть сквозь пересохшее горло обнадеживающие слова, но смогла только что-то прошипеть в ответ.

В распахнутое окно заглянула луна. Призрачный свет белил стены, старую мебель, красил серебром единственный выживший комнатный цветок, тянувший уродливые, темные колючки к потолку, – вот во что переродилась пышная драцена, недавно радовавшая глаз.

Ника разжала наконец непослушную руку.

– Да, Красавчик. Я слышу. Я сделаю все, что смогу, – сказала она в мертвую трубку, но там, откуда только что шел голос, ее слышать не могли.

Ветер влетел с улицы в комнату, вздыбил занавески, прошелся по вороху газет, громоздившихся на журнальном столике, качнул оранжевый боксерский мешок, подвешенный к потолку.

Ника села на кровати, боясь опять погрузиться в сон.

Красавчик в беде. Он застрял в мышеловке недалеко от Припяти, в деревне, вернее, в том, что от нее осталось, под названием Боровая. Еще каким-то боком там замешана водокачка. Это можно выяснить позже – Глухарь наверняка знает, о чем идет речь. Красавчик просит ее взять деньги в тайнике и обратиться к Глухарю за помощью.

Ника знала по рассказам, что такое мышеловка. Она догадывалась, что представляет из себя заброшенная деревня и как выглядит водокачка. Кроме того, Ника хорошо относилась к Глухарю и не сомневалась, что тот не откажет в помощи единственному другу.

Она ни разу не слышала только об одном. О том, что из Зоны можно позвонить по мобильному телефону.

Ника

– Ты, Ника, хорошая баба, но дура, – повторил Глухарь.

На этот раз он подтвердил свои слова тем, что до хруста сжал в руке банку с пивом. Будь она полной, он ни за что не позволил бы себе такого кощунства, но до этого Ника минут пять наблюдала за тем, как бородатый мужик, запрокинув голову, тряс несчастной банкой, пытаясь выжать из нее хотя бы каплю.

– Глухарь, – уже безнадежно сказала Ника, потянувшись к нему через стол, заставленный грязной посудой. – Я нормальный человек. Поверь мне, до этого глюки меня не беспокоили…

Она с досадой поморщилась, заметив, с каким удовольствием пьяный Глухарь уцепился за слова «до этого».

– Почему ты мне не веришь? – перекрикивая шум в зале, продолжала Ника. – И может быть, через пару месяцев, когда оттуда еще кто-нибудь дозвонится, ты пожалеешь, что не послушал меня! Твой друг…

– Послушай! – Глухарь облокотился на стол и попал локтем в пепельницу, переполненную окурками. – Все забываю у тебя спросить, твое полное имя Вероника что ли?

– Мое полное имя Ника, – сквозь зубы процедила она. – И другого у меня не было никогда.

– Тебе… двадцать?

– Двадцать один, – после паузы ответила девушка, и ей показалось, что он не расслышал ее слов.

Да и нужен был ему этот ответ, как кусок хлеба голодному живодеру.

– Так, говоришь, связь по мобильному плохая была? – Он сдерживал смех.

– Да. – От злости ее затрясло. – Шум, треск.

Разговор не заладился с самого начала. Ее рассказ о ночном звонке не произвел на сталкера ни малейшего впечатления. И совсем не потому, что тот был пьян. Давно и беспросветно. Трудно отрицать очевидное – никто и никогда не звонил с Зоны. Даже для новичков не секрет: все приборы, действие которых основано на электромагнитных волнах, могут подвести в любую минуту. Самый надежный девайс там счетчик Гейгера. Вот, пожалуй, и все, на что можно положиться. Зона – это маленькая смерть. Всякий уходящий знает, что она может настигнуть тебя сразу за периметром, в одной из тех аномалий, которые как грибы после дождя плодит новый выброс. Может удовлетворить свое порочное любопытство, равнодушно наблюдая за тем, как распадается мертвая плоть, желтой слизью вытекают незрячие глаза, а ты сам, лишенный сознания, – не более чем пристанище для жирных червей, – бродишь по запретным дорогам, куда живым вход воспрещен.

Может вдоволь натешиться и растянуть удовольствие, оставив тебе сознание, помещенное в гниющую оболочку мертвого тела.

Бар «Приют», где Ника по указке нашла Глухаря, был забит до отказа. Сквозь густой, тяжелый воздух, пропитанный запахом крепкого мужского пота, с трудом сочился свет разноцветных мигающих ламп. Деревянный помост для стриптиза, накрытый металлическими листами и для верности укрепленный шестами, намертво вбитыми в потолок, пока пустовал. Два десятка столиков были заняты сталкерами, отдыхающими после праведных трудов. За каждым из них царила своя атмосфера. Кто-то справлял поминки по погибшему товарищу, кто-то радовался тому, что остался жив, кто-то в очередной раз распространялся о том, как с честью вышел из, казалось бы, безнадежной ситуации.

Ровный гул голосов, изредка прерываемый отдельными возгласами, разговору не мешал. Ника кусала губы, отыскивая тот аргумент, что сможет качнуть чашу весов в ее пользу, и с каждой уходящей минутой эта затея казалась ей все более безнадежной.

Начать с того, что Глухарь не поверил ни единому ее слову. Все попытки Ники в качестве тяжелой артиллерии подключить понятия «дружба» и «взаимопомощь», давно потерявшие авторитет, разбились о надежный как скала мужской прагматизм. В нескольких словах он воспроизводится так: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Более весомое понятие «деньги» ожидала та же незавидная участь.

Это все было сначала. Самое страшное случилось потом. Примерно через полчаса ее воззваний «к уму и сердцу» пьяного сталкера Глухарь преподнес ей сюрприз, особенно ужасный тем, что явился для Ники полной неожиданностью.

Пуская струю сигаретного дыма через нос, Глухарь вдруг навалился грудью на стол и испачкал видавший виды комбинезон в засохшем картофельном пюре, оставшемся от недавнего обеда.

– А теперь слушай сюда, девушка, – сказал он, и огромные глаза, полускрытые за веками, набрякшими от беспробудного пьянства, недобро блеснули. – Пусть! – Глухарь воздел к потолку указательный палец с траурной каймой под ногтем. – Даже если все было так, как ты говоришь, никто – слышишь, никто! – не пойдет в Зону выручать Красавчика. Даже за деньги. И даже такой законченный ублюдок, как Грек. Если я единственный, к кому Красавчик тебе посоветовал обратиться, – что ж, его дела обстоят еще хуже, чем мне казалось. – Он с неприкрытым злорадством следил за тем, как округлились от удивления ее глаза. – Свой долг Красавчику я отдал и теперь ничего ему не должен. Запомни, девушка, ничего. Тебя извиняет то, что ты могла подумать, будто мы друзья, но…

Глухарь затушил в переполненной пепельнице обгоревшую до фильтра сигарету и задумался. Надолго.

Пока Ника пыталась осознать то, что сейчас услышала, перед сталкером как по мановению волшебной палочки возникли бутылка водки и стакан. Ника собиралась с духом, чтобы вслух списать все сказанное на большое количество выпитого, когда Глухарь заговорил снова. На этот раз в собеседнике он не нуждался.

– И никто ни здесь, ни за кордоном не ринется в Зону выручать твоего Красавчика. Половина народа будет радоваться, когда он сгинет в Зоне. Остальные повеселятся позже, когда станет известно точно. Сумел… Красавчик. Так еще исхитриться надо выжить. Уцелеть. Везунчик, а не Красавчик!.. Вот погоняло, вполне подходящее для него. Когда Штоф подыхал в Сумрачной долине… всего ничего – рукой подать.

Вынес он его, твой Красавчик? Хрен тебе! И умер Штоф. Только перед смертью сказать успел. Вести в Зоне быстро разносятся. И далеко… как круги по воде. А как он обошелся с Параноиком?

Наполненный до половины стакан водки блеснул в свете фонаря – булькнула жидкость, опрокинутая в жаждущий рот, – и снова занял свое место на столе.

– Все знали, что ему баклажан нужен до зарезу, сына от гемофилии вылечить. – Глухарь плеснул в стакан водки. – Только пойди отыщи его в Зоне. Все мы тогда в Зону ходили с тайным умыслом помочь Параноику – мало он добра сделал? Так что твой Красавчик? Нашел баклажан да торговцу в «Сталкере» и толкнул. Тому, естественно, до наших бед как до звезды. Жучара, он Жучара и есть. Вот и достойная пара твоему… Так и не дождался Антошка помощи. – Глухарь не удержался и при попытке махнуть рукой едва не свалился со стула. – Много чего вспомнится, если покопаться. А что меня спас от зомби, так выхода другого у него не было. Когда на мертвяков находит, уж лучше два ствола, чем один. Хрен тебе. Я отдал ему долг. – Слова с трудом вырывались из осипшего горла. – Сполна. Мы квиты. – Глухарь замолчал.

Ника потянулась за сигаретой и с неудовольствием заметила, как дрогнула рука. Бесполезно объяснять себе, что она не догадывалась об истинном положении вещей. Но одно дело – подозревать, другое – знать наверняка. Ей удалось прикурить с третьей попытки. Первая же затяжка вернула ей способность думать.

В баре ничего не изменилось с тех пор, как она была здесь в последний раз. Последний и единственный. Возможно, никто так и не увидел бы ее не только в «Приюте», но и в городе вообще. Если, конечно, считать квартиру, в которой она просидела безвылазно почти год, чем-то самостоятельным и обособленным.

Туда, в однокомнатную квартиру с мебелью, протертой до дыр, с драценой, постепенно переродившейся в грозу растительного мира, привез Нику, вернее, то, что она на тот момент собой представляла, Красавчик. Кем она была? Пугливым существом, вздрагивающим от каждого шороха, с трудом переставляющим ноги. Каждый шаг в прямом смысле давался ей с болью и кровью. Иного не позволял плохо заживающий шов, стянувший кожу в промежности. Кровавые волдыри на прокушенных губах и такая тоска в глазах, окруженных черными тенями, что отводил взгляд даже Красавчик, повидавший в Зоне немало.

– Живи, – сказал он. – Будет тебе пристанище.

Ника жила. В четырех стенах, с редкими вылазками в ближайший ларек и к Ляльке – неожиданно появившейся подруге. Все остальное, в чем она нуждалась, нуждается или будет нуждаться, приносил Красавчик. Он часто пропадал в Зоне неделю, а то и больше. Первые два-три дня после возвращения пил беспробудно. Потом они долго говорили, иногда сутками напролет. За все это время, пока заживали раны – телесные быстрее, душевные медленнее, – Красавчик ни разу не увидел в ней женщины. Ника была ему за это благодарна.

За это и еще за то, что осталась жива.

Ника посмотрела Глухарю в глаза, тщетно пытаясь поймать его взгляд. Знал ли он об этом? Вряд ли. Рассказ, как на духу выложенный сейчас, прозвучит не к месту, как лечение после скоропостижной смерти клиента.

Гул пьяных голосов нарастал. Все было так же, как в тот раз, почти полгода назад. Опытные сталкеры пили молча, сходившие в Зону по первому разу надирались весело и шумно. Радовались, что живы остались. Эйфория, сродни той, что позволяет чувствовать себя крутым гонщиком новичку, отъездившему всего год за рулем новенького автомобиля.

– Темная ночь. Живодер тащит сталкера. – Хриплый тенорок выделился из общего шума. – Тот отбивается изо всех сил, орет матом…

Концовка анекдота потонула в начальных аккордах музыки, хлестнувшей по ушам. Тяжелый рок селевым потоком накрыл задымленный зал. Оглушительные низы, которым вторила стеклянным звоном посуда, оставшаяся без внимания на столах, заставили Нику оторваться от разглядывания защитного артефакта. На шее Глухаря дрожала в свете прожекторов капля воды, подвешенная на цепочке.

В тумане, в сплошном дыму, под оглушительный свист стриптизерша выскочила как чертик из бутылки. В полной сталкерской экипировке, в тяжелых ботинках, зашнурованных почти до колена, в защитных штанах и куртке, скрывающей до поры за нагрудником девичьи прелести, в кожаных перчатках, в черной повязке, знаком отрицания затянутой на лбу. В ней не было ничего женственного. Звериная грация и упрямо сжатый алый рот, неприступная и оттого еще более желанная.

Гремел тяжелый рок, постепенно освобождающий девушку от верхней одежды. Скупо, по-мужски, ни одного лишнего движения – она и раздевалась так, что стихли и голоса и свист. Сотня глаз, подогретых спиртным, не отрывалась от помоста. За курткой обнаружились не по-женски округлые плечи, плоский живот. Когда в зал черной вороной полетел кожаный бюстгальтер, словно высокой груди с торчащими бусинами темных сосков стало в нем тесно, публика исторгла мучительный утробный вой, прямо как голодное чудовище перед стремительным броском.

В руках у стриптизерши неожиданно возникла потертая, так хорошо знакомая многим сталкерам фляга – именно такая, видавшая виды и побывавшая во многих передрягах, с погнутым боком и обшитым кожей днищем. Девушка запрокинула голову, и струи воды, задерживаясь на торчащих сосках, срывались на живот, катились вниз, теряясь в кожаных трусах.

Лишь Нике не было никакого дела до того, в какой позе снимала с себя стриптизерша трусы. Она смотрела на то, как из полуоткрытого рта Глухаря, застывшего напротив вполоборота, катится тягучая нескончаемая слюна. Смотрела и не могла оторваться. Наверное, если бы по потолку полз таракан, он притягивал бы взгляд точно так же. Но вполне возможно, что не вызывал бы такого мерзкого чувства.

Пытаясь избавиться от волны отвращения, постепенно накрывавшей ее с головой, Ника прижала к боку руку. Там, в уютной кобуре покоился ПМ – первый, но не единственный подарок Красавчика.

– Ты левша, а это интересно, – всякий раз говорил он, когда вывозил ее в ближайший лесок на импровизированное стрельбище.

Красавчик от души веселился, наблюдая за тем, как она училась стрелять из подаренного пистолета.

– Левша – сюрприз для врага. Ты, главное, меньше переживай, когда нажимаешь спусковой крючок. Это тебе не автомат. Пусть пуля за тебя поволнуется.

Вот так. Теперь Красавчик там, в мышеловке, ждет от нее помощи, и каждая минута приближает его к смерти. А она сидит в баре, помахивая белым платочком вслед уходящему поезду, – уместное сравнение. Время идет, и никакого толку.

– Хороша Лялька. – Глухарь наконец развернулся в ее сторону и потянулся за бутылкой водки. – Вы ведь подружки. Как она вообще? Я имею в виду в жизни? Такая же… горячая?

Да, девушки были знакомы. Их свел Красавчик год назад, чтобы помочь Нике прийти в себя после того случая. Вот уж поистине, кого не любят мужики, того обожают женщины. Лялька хорошо к нему относилась, однако предпочитала держаться подальше. Вполне возможно, что-то у них и было, но Ника предпочитала не знать ответа на этот вопрос.

Да и в обычной жизни Лялька была такой же – брутальной и независимой. Но Ника не хотела говорить об этом Глухарю.

– Сколько он сможет продержаться в мышеловке? – спросила она, оставив его вопрос без ответа.

– Смотря какая мышеловка, – без зазрения совести пояснил Глухарь. – День. Два. Максимум пять. Кто это выяснял?

– Глухарь! – Она вскинула на него больные глаза. – Забудь про все. Что было, что будет. Помоги ему. Ты ведь человек. Тебе зачтется. – И добавила обреченно, ловя взгляд, ускользающий, как рыба в проруби: – В конце концов, меня проводи! Я пойду с тобой!

Минуту, если не больше, он таращился на нее, потом вдруг запрокинул голову, обнажив свободную от волос шею, и захохотал. Кадык заходил ходуном, в горле что-то булькало.

Ника машинально прижала к боку пригревшуюся кобуру. Неожиданно сильно, до дрожи, ей захотелось выхватить ПМ и разрядить весь магазин, все восемь патронов прямо в горло, колышущееся от смеха.

Будто вняв ее чувствам, Глухарь успокоился. Вытирая слезы, выступившие на глазах, он хмыкал, вспоминая причину веселья.

– Баба в Зоне, – давясь от смеха, все повторял Глухарь. – Додуматься надо. Вряд ли во всей Зоне сыщется хоть одна. Я, конечно, не имею в виду мертвяков, оставшихся там от прежней жизни. Повести бабу в Зону… на подобное даже такой говнюк, как Грек, и то не пойдет.

– Глухарь!.. – Ника и не заметила, как у стола возникли двое сталкеров, изрядно поднабравшихся и, по всей видимости, разгоряченных стриптизом.

– Слышь, Глухарь! – Тот, что был покрепче и потрезвее, не отрывал от Ники прямого взгляда. – Твоя девушка, да?

– Не-а. – Глухарь пожал плечами. – Не моя. Ничья теперь. Бери, если хочешь.

– И возьму. – Тот, что был пониже и пьянее, сделал шаг и положил тяжелую руку Нике на плечо. – Пошли что ли? Имей совесть, девушка. Мы тут люди, между прочим.

– Убери руку, – медленно процедила она.

– Не слышу? – Сталкер наклонился к ней.

Рука, по-хозяйски лежащая на плече, давила. Но более всего пугала духота, стянувшая горло удавкой.

Той самой.

Ника не стала повторять дважды. Тяжело, вложив в удар всю силу, снизу вверх, как весь год отрабатывала на оранжевом боксерском мешке, что свисал с потолка в одинокой, оставленной без присмотра квартире, Ника ударила парня в лицо. Заныли костяшки пальцев, но скорее привычно. Да, как в самом начале тренировки, лишь разгоняя по жилам адреналин, необходимый для силы удара. В ушах, как оценка три с минусом, прозвучал голос Красавчика: «Завалила руку, завалила».

Парень всплеснул руками и непременно опрокинулся бы на спину, если бы его не подхватил друг. Тот соображал быстрее. Он усадил пострадавшего товарища на стул и медленно выпрямился. В светлых глазах застыло удивление.

– Могла бы просто объяснить, что не в настроении. – Он развел руками. – Зачем же сразу драться?

Ника не отвечала. Она осторожно, боясь повернуться к сталкерам спиной, отступала к двери.

В зале царил привычный шум. Никто не обращал внимания на возникшую ссору. Таких разборок за вечер бывает столько, что и не сосчитать! Возможно, ей так и дали бы уйти. Но тут окончательно взял себя в руки пострадавший тип. Взревев, как раненый зверь, он вскочил на ноги. Отлетел к стене стул, потревоженный резким движением. Невзирая на предупреждающий жест товарища и соответствующие слова, по силе воздействия способные остановить собаку в прыжке, – мол, брось, да ну ее! – парень выхватил из чехла, висевшего на поясе, нож, блеснувший в свете коротким изогнутым лезвием.

Сталкер, так стремящийся расставить все точки над «и», сжимая в руке нож, успел сделать два шага. Ему в лицо, как та пресловутая точка, уставилось черное дуло пистолета Макарова, наконец-то дождавшегося своего часа.

Ника сделала шаг назад, не забыв предварительно оглянуться. Никто теперь не достанет ее со спины. Она не сводила взгляда с лица сталкера, поморщившегося в жестком прищуре. Из его разбитого носа капала кровь, некоторое время держалась на кончике и срывалась вниз. Он шмыгнул, пытаясь остановить кровотечение, но добился лишь совершенно обратного результата.

Ника опять шагнула назад. Она видела, как непроизвольно дернулась у парня рука – видимо, там, в наплечной кобуре, лежал пистолет. Однако черный зрачок оружия, наставленного ему в лоб, задолго до этого случая приучил его быть покладистым. Когда от смерти отделяет секунда и остается лишь подчиняться, мысли ясны, как никогда. Парень остановился, медленно отводя нож в сторону.

Ника смотрела ему не на руки, а прямо в глаза. Там ясно читался страх.

– Оставь девчонку, Хамса, – тихо, но внятно сказал протрезвевший Глухарь. – Будешь ты ее… – Он добавил ругательство. – После Красавчика.

На них никто не обращал внимания, однако последнюю фразу расслышали многие. Смех заплескался в зале, соперничая с гулом голосов.

Под этот смех, сжимая в руках рукоять пистолета, Ника пятилась к выходу. В пропасть. Ту самую черную пропасть, которая теперь, без всякого сомнения, отделяла ее от того, кто не так давно спас ей жизнь.

Красавчик

Где-то капала вода. Вполне возможно, что совсем рядом. Но дотянуться взглядом до источника звука, терзающего барабанные перепонки, Красавчик не мог. Капля за каплей, как стук метронома, отсчитывали последние минуты его недолгой жизни.

Собственно, отчего же недолгой? Кому-то и двадцати лет хватило за глаза и за уши. А он, несмотря ни на что, тридцатник справил почти год назад. Выходит, кто-то счел, что ему достаточно. Там, на воле, все решает слепой случай, Бог, судьба, провидение. Называйте как хотите. Здесь нет ни того ни другого. Зона – вот кто решает все. Именно «кто», потому что назвать ее «что» язык не поворачивался. Если до сих пор Зона щадила его, то лишь для того, чтобы ударить больнее.

Красавчик поморщился от боли в спине. Удовольствие еще то – лежать на голой земле, подложив под голову тяжелый рюкзак. Нет, он не отказал бы себе в удовольствии поваляться и на голой земле. Не только без рюкзака под головой, но и вообще без такового. Да что там мелочиться, в крайнем случае пусть даже голым! Без оружия, денег, без добычи. Но живым, мать твою!

Только не здесь, а в паре метров отсюда.

Зона решила, что хватит ему топтать землю. Она, стерва, отмерила срок. Сколько там осталось?

Красавчик задрал голову и посмотрел наверх. День, два? Максимум еще три дня отвела ему Зона. Много давала, еще больше обещала, а отняла все, что он имел. Как иная баба.

Сталкер мстительно усмехнулся в угоду своим мыслям, но вслух ничего говорить не стал. Не дождется, стерва. Он удержался от шумных обвинений вовсе не потому, что не хотел впервые за двое суток отвести душу – еще как хотел. Нервы, они, брат, не железные, тоже отпущенный предел имеют. Но если продолжить рассуждать на данную тему, то неизбежно наступает момент, когда хочется наплевать на то, что диктует здравый смысл.

Постаралась Зона. Мышеловку подсунула на славу – просторную, впору десятку людей приютиться, и еще место останется для одного живодера. Но небольшого, так, средних размеров.

Никто и никогда не проводил экспериментов, поступает ли в мышеловку воздух снаружи. Вполне возможно, что так оно и есть. Тогда ему предстоит погибнуть не от удушья – придется умереть, постепенно сходя с ума от голода и жажды. Те, кого спасли, знать этого не могли. А те, кто подох…

Кто ж их разберет? От мышеловки он сдох или от чего иного, но мертвяк, он и есть мертвяк – обстоятельно не расскажет. А мышеловка что – сделала дело и лопнула. Как мыльный пузырь.

Именно на мыльный пузырь мышеловка больше всего и походила. Большой мыльный пузырь, в центре которого скорчилось в позе зародыша человеческое существо, еще сохраняющее способность мыслить. Тончайшая, в радужных разводах полусфера над землей, и такая же под ней. Уж у Красавчика-то была возможность в этом убедиться. Одно дело – верить рассказам очевидцев и совсем другое – убедиться на собственном опыте. Печальном, мать твою.

Красавчик насилу сдержал глубокий вздох – побережем кислород, раз делать ничего не оставалось.

Самое… неприятное заключалось в том, что достаточно было коснуться радужной оболочки, чтобы мыльный пузырь лопнул, исчез без следа.

Но коснуться, черт возьми, с другой стороны! При этом не имело значения, кто это сделает – хоть слепая собака, хоть живодер, хоть крыса, – что и бесило больше всего. Любую из тварей, в изобилии заселивших Зону, Красавчик встретил бы как избавителя. Пусть после возникнет новая проблема. Тогда она и будет решаться – три полных рожка для АКМ, одна граната, он уж как-нибудь сумеет отблагодарить за помощь.

Однако Зона как вымерла. Не выли собаки, не скреблись крысы, не говоря уже о человекоподобных существах. Тишина, лишь изредка нарушаемая стуком капель о каменный пол. Мелькнула было шальная мысль о том, что Зона действительно вымерла. Последний выброс сделал ее не более чем пустыней, и последняя жертва – он – скорчилась в центре мышеловки. Мысль угасла, задавленная на корню. Главное, сохранять спокойствие. Если весь отпущенный ему воздух оставался лишь внутри мыльного пузыря, то его как раз хватит на одну бесконтрольную вспышку.

Наступало утро. Здесь, в сарае, со временем вросшем в землю по самые окна, свет проникал в дыры, давно лишенные стекол. В тусклом свете наступающего дня оболочка мыльного пузыря празднично переливалась – ни разрезать ножом, ни пробить пулей, ни сжечь огнем. Хрупкая с одной стороны и прочнее титанового сплава с другой.

Сон не шел, Красавчик сел на землю и тупо уставился перед собой. Какой придурок додумался назвать эту аномалию мышеловкой? При чем здесь мыши? Тут подошло бы совсем другое имя. Красавчик окрестил бы ее мыльным пузырем. Кто надул это совершенное орудие пытки, ему теперь не узнать, а так хотелось обругать хоть кого-нибудь напоследок!

Мышеловка – аномалия редкая, если не сказать редчайшая. Надуться может где угодно. Вот теперь выскочила как раз под ним. Вполне подходящий конец для него – любителя редкостей.

Вторая такая редкость – шар Хеопса – мирно покоилась на дне контейнера. Даже сейчас, за шаг до смерти, эта мысль доставила Красавчику радость. Не существует, говорите? Может быть, и не существует для всех. Кроме него. Вот так и встретились две редкости – мышеловка и шар Хеопса.

Тот, кто впоследствии обыскал бы его труп, был бы приятно удивлен. Был бы, но Красавчик не привык делиться. Сюрприз с гранатой – достойный подарок для того, кто придет слишком поздно. Шар Хеопса скорее всего уцелеет. А может и сдетонировать – чем Зона не шутит? Да так, что воспоминания могут остаться не только от самой Зоны, но и… от всего земного шарика.

Красавчик вздохнул, забыв на секунду о том, что собирался экономить воздух. А как удачно все начиналось…

Серый лес, покрытый слоем пепла, остался далеко позади. Огонь проявил избирательный характер – сжег листья, но не тронул ни ветви, ни стволы. Так и тянулись вдоль просеки голые деревья, прежде бывшие березами. Вместо листьев редким порывам ветра отвечала уродливая слипшаяся труха.

Красавчик вздохнул полной грудью и поправил рюкзак, чтобы не так давил плечо. Причин для особой радости не было, но два дня, прошедшие относительно спокойно, пусть и не вселяли уверенность, но, по крайней мере, настраивали на рабочий лад.

Слепая собака, следовавшая за ним по пятам от самого «Совагропрома», наконец отстала. Красавчик несколько раз хотел ее пристрелить, но останавливался. В сыром воздухе звук выстрела разнесется далеко, а привлекать к себе нездоровое внимание не хотелось. Да и патроны следовало беречь. То, что за два дня не было сделано ни единого выстрела, еще не являлось залогом того, что оставшийся путь пройдет в таком же режиме. Одна неприятная стычка – и будешь счастлив, если останутся патроны хотя бы к пистолету.

У Красавчика не было желания сворачивать в деревню с соответствующим названием Чернушки. Свободная от аномалий, она с первых дней служила своего рода перевалочным пунктом для вольных сталкеров. Для тех, кто задержался да и поиздержался в дороге. Патронов у него хватало, а встречаться с кем-нибудь из знакомых, тратить время на бесконечные разговоры о смысле жизни – это атрибуты другого мира. Без бутылки водки смысл жизни не отыщется. Кроме того, Красавчику не хотелось терять время.

И наконец, на взгляд Красавчика, все эти посиделки в Зоне расслабляли. Каждая ходка, как глубокое погружение, требует предельной собранности.

Еще у кордона, при пересечении контрольной полосы, ограниченной колючей проволокой, особенно сразу после нее, на Красавчика накатывало. На что было похоже это чувство? С воздействием, оказываемым легкими наркотиками, сравнивать его не хотелось. С точки зрения Красавчика, это все расслабляло или, наоборот, возбуждало без меры, если дело касалось колес. До тяжелых, типа героина, руки не дошли. А может, помешал внутренний барьер, который возникал каждый раз при необходимости втыкать иглу в собственное тело. На нем и так мест живых не осталось.

Вообще он рос бедовым ребенком. Отец с малолетства пытался направить его неукротимую энергию в мирное русло и выбрал для этого бокс. Как показали дальнейшие события, мирным это русло назвать можно было с трудом, однако за определенный сдвиг в мировоззрении Красавчик был благодарен данному виду спорта.

В четырнадцать лет на городских соревнованиях среди юношей Красавчику сломали нос. Травма явилась не основным украшением, а скорее дополнением к уже имеющимся. Еще лет в десять, проверяя на прочность строительные леса дома, подготовленного для ремонта, он сорвался. Железные прутья, торчавшие из куска арматуры, отслужившего свой срок, запросто могли снести полчерепа. Однако Красавчику повезло – ему лишь слегка задело лоб. Зажимая рукой рваную рану, чтобы окончательно не испачкать кровью недавно купленные штаны, он побежал домой. Швы накладывал настоящий мясник в районном травмпункте. С тех пор остался шрам, пересекающий левую половину лба. Он начинался над бровью и заканчивался у глаза, чуть подтягивая вверх внешний край. Малознакомые люди не раз вменяли ему в вину иронично поднятую бровь.

Таких замечаний стало на порядок меньше, когда вдруг выяснилось, что бокс не только придает уверенность в своих силах, но и имеет еще одну особенность. Когда в опасных ситуациях от обиды начисто сносило крышу, именно боксерские навыки становились залогом того, что тренированное тело справится с защитой собственного достоинства и без рассудка. Иными словами, от обиды Красавчик поначалу впадал в некую прострацию. Вдруг оказывалось, что между потемнением в глазах и наступлением прояснения умещалось немало времени. Приходя в себя после приступа, Красавчик с удовлетворением отмечал, что у ног его лежат поверженные противники, размазывая по щекам кровавые сопли. При этом он не получил ни царапины.

С тех пор прошло много лет. Вспышки ярости остались позади, с крышей удалось подружиться. А потом, с годами находилось все меньше желающих упрекать его в ироническом отношении к действительности.

Пересечение границы, за которой лежала Зона, можно было сравнить с отходняком после наркоза. В какой-то мере. Однажды Красавчику удаляли аппендицит, и он помнил то состояние. Нет, не эйфории, а момент кратковременного просветления и внезапного осознания смысла жизни.

Так или иначе, Красавчик в деревню не свернул. Ему не хотелось растерять раньше времени чувство внутренней сосредоточенности.

Он – одиночка. Кто-то предпочитает ходить в Зону с напарником, кто-то – с группой. Как в сексе – у каждого свои предпочтения.

Чтобы избежать встречи со сталкерами, Красавчик миновал поворот на деревню, прошел бывшими огородами и спустился в канаву.

Во время весенних паводков по ее дну струилась вода. Сейчас, в разгар лета, здесь было сухо. С каждым годом подмытые водой стены рушились. Канава расширялась, грозя превратится в полноценный овраг. Красные от глины борта выступали выветренными пластами. Не так давно порода обрушилась, и по крепким еще выступам выбраться наверх не составило труда, прямо как по ступеням.

Красавчик долго шел по старой проселочной дороге. Она настолько заросла травой, что ничем не отличалась от обычной лесной тропы. По обеим сторонам тянулись полосы лесозаготовок. Древние пни проросли толстыми стволами, торчавшими в разные стороны, как иглы у морского ежа. Ядовитый мох скрыл от любопытных глаз свалки неизбежных отходов производства, так называемый некондит.

Вздувшиеся ковры то и дело перемежались пнями, получившими вторую жизнь, – зрелище совершенно отличное от обычных земных пейзажей.

Красавчик вздохнул с облегчением, когда уродливый лес сменился обычным. Во всяком случае, что-то внутри, взведенное до предела, медленно отпустило сжатую пружину.

Проселочная дорога не делала различий между тем лесом и этим. Она упрямо тянулась вперед. Красавчику с ней было не по пути. Он свернул направо. От редколесья брали начало бывшие колхозные поля. Сторонясь открытых мест, сталкер держался ближе к деревьям.

Неглубокий овраг, покрытый рыжей жесткой травой, заставил Красавчика остановиться на краю. Он придирчивым взглядом окинул открывшуюся местность и не нашел ничего лучшего, как спуститься в заболоченную низину, к ручью, давно потерявшему русло.

Обычный поход за артефактами не принес желаемого результата. В контейнере сиротливо покоилась пара кошачьих глаз – металлических кругов, в центре которых плавала капля воды, не удерживаемая ничем, да безразмерные кольца неизвестного сплава, сужающиеся и расширяющиеся по желанию заказчика. Ничего выдающегося. Все вместе тянет сотни на три баксов. Незачем было ради подобной чепухи в Зону ходить, больше потратил на экипировку.

Мысленно кляня себя за то, что продолжает идти в сторону Припяти, а не повернул на научно-исследовательскую базу «Аванпост», Красавчик долго шел вдоль обрыва, стараясь держаться кустарников, нависших над низиной. Любые аномалии, включая изнанку, были заметней на фоне растительности, пусть даже такой чахлой, как эта, чем на голой земле. Там и для комариной плеши раздолье. Она так и стремится разгуляться на свободе, выжимая все соки из израненной земли, как стакан из теста, приготовленного для пельменей.

Вот на этой приятной мысли – о том, что непременно заставит кого-нибудь наделать себе домашних пельменей, – Красавчик и остановился как вкопанный, глядя на то, что открылось ему после того, как он обогнул невысокий холм.

С первого взгляда сталкеру показалось, что это зрелище ничего приятного не сулит. Да и со второго впечатление не изменилось.

Осторожно ступая, чтобы шорох листвы или треск сбитых ветром сучьев раньше времени не известил о его присутствии, Красавчик затаился за невысоким кустарником. Камуфляж сливался с грязно-зеленой листвой, и сталкеру хотелось верить, что его неосмотрительный выход в полный рост остался незамеченным.

Слева, насколько хватало глаз, до самого горизонта тянулась выжженная, изуродованная последним выбросом земля – и с этим все более или менее было ясно.

С другой стороны, у подножья невысокого холма, ощетинившегося скальными выступами, лежала мертвая деревня. Исхоженная вдоль и поперек, она предстала в новом обличье. Пару десятков разрушенных домов, включая и хозяйственные постройки, получила в безраздельное господство аномалия, в просторечье ласково именуемая снежком.

В воздухе кружили мириады сверкающих блесток. Промерзшие насквозь деревенские срубы покрывал матово сиявший иней. С уцелевших крыш свисало что-то, отдаленно напоминающее сосульки, длинное, наводящее на мысль о холодном оружии. Острые штуковины почти касались земли. Черные провалы окон, давно лишившиеся стекол, дышали холодом. Прямо за белым покосившимся забором навеки застыл остов сенокосилки со сверкающими лезвиями. Тревожную тишину чужой зимы, вторгшейся в лето, нарушал звук далеких пока шагов.

Все было ясно. Однако Красавчик не спешил убирать в рюкзак армейский бинокль. В лицо пахнуло морозным воздухом. Звук шагов – единственный в царившем безмолвии – то приближался, то удалялся. Значит, главный босс аномалии находится где-то поблизости. У кого еще из живых тварей, да и неживых тоже, достанет способностей разгуливать по промороженной насквозь деревне?

Четыре трупа – сколько их пряталось за домами, так и осталось неизвестным, но этих Красавчик хорошо разглядел. Вернее сказать, то, что от них сохранилось. Жалкие останки, покрытые хрустким одеялом инея. По всей видимости, аномалия застала сталкеров врасплох. Сидели себе парни у костра, сон одолел, а проснуться так и не смогли. Трое так и не поднялись с земли, а один боролся за свою жизнь до конца. В прямом смысле – половина ноги в ботинке, как остаток разрушенного памятника, вросла в белую землю. Тело, лишенное ног и головы, с выставленной вперед шеей, где еще виднелись белые мумифицированные ткани, повисло на заборе как убедительный знак того, что хозяин снежка где-то рядом.

Близился вечер. Сплошная белая облачность, за которой не угадывалось солнце, посерела.

Красавчик сжимал в руках бинокль, не в силах хоть как-то определиться. Самым разумным решением ему виделась дорога назад. Святое правило сталкеров, велевшее не возвращаться той же дорогой, что пришел, следовало засунуть подальше. В таком случае на всей ходке следовало поставить жирный крест. Неделя – и Зона опять позовет. Потому что есть собственные принципы, от которых Красавчик не отступал никогда. Каждая ходка должна приносить доход. Надрываться за жратву и пойло – это удел Глухаря и подобных ему личностей всех мастей. Стоит только начать, как скатишься на самое дно. Вот тогда от всех многочисленных ценностей, включая и бабло, у тебя останется лишь великий и могучий общесталкерский кодекс. «Не бросать в Зоне раненых» относилось к тому же. К детсадовским играм для взрослых мужиков. Если так хочется разложить все по полочкам, то к каждому правилу должно прилагаться исключение. Да, не бросать раненых, но лишь тех, кого зацепило легко, способных передвигаться самостоятельно. И так далее.

В Зоне есть только одно правило – остаться в живых. Работает оно безотказно.

Дорога вперед являла собой чистой воды дилемму. Однозначно смертельно опасную и с одной, и с другой стороны.

Все естество Красавчика выступало против долгого броска по открытому участку, испещренному следами аномалий. Да черт с ними, с аномалиями, уж разобрался бы как-нибудь, с чувством, с толком, с расстановкой. Но одинокая фигура, блуждающая в полях, – отличная мишень для всех, кому вздумается поразвлечься. Включая зомби, не разучившихся пользоваться оружием. А где вы найдете зомби, добровольно расставшихся с тем же автоматом? То, что вбито в голову намертво, умирает последним. Другое дело, что не у всех появляется желание пострелять, но ведь случается и такое! Списывать со счетов этого нельзя.

Не следует забывать о бойцах «Патриота», обожающих вести отстрел всего, что движется, с безопасного расстояния. Вот тот лесок, что маячит на горизонте, – просто подарок для любителей блюсти нравственность Зоны. Вы говорите, этот, с дыркой в голове, был сталкером? Ну, извините, погорячились. Все равно мутант, если и не внешне, то, во всяком случае, внутри. А лечение? Оперативное, естественно. Пуля в лоб, и – почувствовали? – дышать стало легче.

Но это все цветочки. В мертвой деревне, особенно и не скрываясь, топчется монстр, владелец аномалии. Одна из разновидностей полтергейста. Существо беспощадное, к тому же наделенное зачатками разума. Отмерено ему ровно столько, чтобы, заметив добычу, тотчас устремиться следом за ней. Криогенный выхлоп убивает все живое. Вот только кто ответит на вопрос: на каком расстоянии? Те, кто навеки упокоился в мертвой зоне, наверняка знали об этом.

До наступления сумерек время еще есть. Если пораскинуть мозгами, то можно вспомнить о замечательных качествах обычного полтергейста, впадающего в другую крайность – огонь. Его выдох может убить на расстоянии в пятнадцать, а то и двадцать метров. Выдохнет огненной струей, живым пламенем может и не достать, а вот от высокой температуры кожа начнет лопаться, как на печеном яблоке.

Если босс снежка такой же… чудак, то действовать предстоит крайне осмотрительно.

Красавчик и не заметил, как сделал выбор. И дорога назад, и забег на длинную дистанцию с препятствиями отвергнуты были сразу и бесповоротно. Оставалось одно: воспользовавшись наступающими сумерками, пройти по краю аномалий, между снежком и вон той комариной плешью, настоящей иллюстрацией к «Пособию для начинающего сталкера». Имелась и такая брошюрка, в свое время обсуждаемая в узких кругах. Известностью тоненькая книжка была обязана перлам типа: «Полтергейст – аномалия, характеризующаяся свободно висящим положением тела, когда ноги не имеют под собой опоры». Особенно если учесть тот факт, что целому ряду полтергейстов не только с ногами, но и с телом совершенно не повезло.

Однако смех смехом, а как бы он не стал последним.

Хруп… хруп.

Нестрашный, знакомый звук ползет из детства, постепенно оставляя позади воспоминание о первом снеге, мандаринах и праздничном шампанском. Надвигается, впивается в кожу острыми шипами действительности, проникает в кровь, растворяясь в адреналине.

Хруп… хруп.

Стремительно угасал небосвод. Если серые сумерки еще дают надежду на спасение, то ночь ее отнимет. Каких-нибудь полчаса спустя решение будет принято независимо от желания. Здесь, в кустах, предстоит встретить рассвет. А уж как пройдет ночь, решит Зона.

И полтергейст.

Хруп-хруп… хруп.

Красавчик упаковал в рюкзак бинокль, проверил, легко ли вынимается запасной рожок, снял автомат с предохранителя. Нет, он был далек от мысли применять оружие. Что оно сделает криогенной твари? Разве что поцарапает. Сюда бы огнемет, тогда поговорили бы. Если и не на равных, то хотя бы по душам. Автомат дарил сталкеру обманчивую уверенность в том, что лезет он по доброй воле в дерьмо не с пустыми руками.

В наступивших сумерках светлым пятном проступала обреченная деревня. Между покосившимся забором и оврагом вилась узкая окольная тропа. Она не была покрыта иголками инея, и это вселяло надежду на то, что здесь проходила граница снежка.

Сжав в руках автомат, готовый в любой момент огрызнуться огнем, Красавчик двинулся вперед. Он выбирал место, куда можно поставить ногу, краем глаза отмечая то, что мертвая деревня пока не спешит оказывать ему гостеприимства.

Потянулось медленное время, когда секунда перерождается в минуту, а минута – в час. А уж от часа до вечности – рукой подать. Оставалось надеяться на то, что тебе не предстоит принять эту вечность руками, промороженными до кости.

Хруп… хруп…

Красавчику показалось, что звуки шагов стали отдаляться. Он подавил в себе острое желание наплевать на все и броситься вперед, невзирая на неожиданности, которые наверняка готовит ему тропа за поворотом.

Адреналин гнал кровь по жилам. Он не просил – требовал решительных действий.

Красавчик осторожно переступил через поваленный ствол, густо поросший сизым мхом. Забор приближался.

Пахнуло чужим холодом. Не тем, привычным для зимнего утра, когда под лучами солнца тает первый снег, а хорошим, не выше двадцати градусов морозцем, от которого мгновенно немеют ладони и стынут уши.

Кожаные перчатки без пальцев предательски скрипнули, когда Красавчик сжал руку, чтобы проверить, не утрачена ли подвижность. Металл обжигал. Кожа прилипала к рожку. Не было времени, чтобы отогреть руки дыханием. Темной тенью скользя вдоль забора, Красавчик старался лишний раз не вертеть головой. От любого движения щеки обжигало морозом. Скоро поворот откроет то, что пока скрыто от глаз. Тогда можно будут рвануть напролом, не опасаясь вляпаться в еще большее дерьмо.

Сердце ровно билось о ребра, пережидая вынужденное безделье. Рано. Еще немного. Еще…

Хрусткие шаги стихли, установилась тишина.

Тогда Красавчик всерьез поверил в то, что его отчаянный бросок остался незамеченным для полтергейста.

А зря.

Сталкер оглянулся, перед тем как перейти на стремительный бег. Он рванулся вперед. Зрелище только что увиденного стоп-кадром застыло перед глазами.

Метрах в двадцати или двадцати пяти за белой проломленной изгородью стоял монстр. Огромное человекоподобное существо с гипертрофированными мышцами, лишенными кожного покрова. Тонкий налет инея не скрывал подробностей, в прямом смысле леденящих душу. Истончившаяся до прозрачности кожа покрывала вспухшие сухожилия и мышцы. Черепная коробка блестела, отражая неизвестный источник света. Глазные яблоки треснули, как битое стекло, выпустив линзу, навеки застывшую желтыми нитями.

Красавчик по инерции пробежал еще немного, прежде чем стало ясно, что путь к спасению отрезан. Прямо перед ним, перегораживая тропу, протянула щупальце к самому забору комариная плешь. Голова, как всегда в смертельно опасных ситуациях, стала ясной. Пока сталкер поворачивался, чтобы встретится с полтергейстом лицом к лицу, – нет ничего хуже смерти, выстрелившей в спину, – он успел оценить то, что на этот раз вляпался по самое не могу.

Нечего было и думать о том, чтобы подойти вплотную к забору. Если здесь в каждую долю секунды температура стремительно падала, то там, скорее всего, минус сто пятьдесят показались бы оттепелью, теплым солнечным днем. Быть может, пройдет какое-то время, прежде чем некроз дойдет до кости, однако выбраться оттуда, не оставив владельцу аномалии на память о себе что-нибудь ценное, – мечта несбыточная.

О комариной плеши ему вообще думать не хотелось. Плешь, она везде плешь – и чирикнуть не успеешь.

С разворота Красавчик надавил на спусковой крючок. Длинная очередь сухим треском потревожила мертвую зону. Палец плохо слушался, но пули нашли свою цель. Черные дырки дымились на груди монстра. Он застыл метрах в двадцати, требовательно склонив голову, таращил на сталкера разбитые стекла глазных яблок.

Коротко и резко взвыло окружающее пространство. С оглушающим треском ломая промороженный забор, из мертвой деревни потянулось в сторону тропы облако ледяной крупы. Завертелось в воздухе, словно занятое поиском ускользающей жертвы, и стремительно рвануло в сторону комариной плеши.

Красавчик почти успел закрыть рукавом глаза. Ледяные иглы впивались в лицо и не таяли. Капли крови, выступив из многочисленных порезов, застыли мгновенно. Сталкер коснулся лица, избавляясь от игл. Изо рта клубами валил пар. Кожа потеряла чувствительность, и Красавчик не ощущал боли. Хуже всего, что от холода глаза заволокло туманом. Он истово заморгал, пытаясь восстановить зрение. Левая рука намертво прилипла к рожку, и оторвать ее можно было только с кожей.

Не спуская глаз с полтергейста, приближающегося так же неумолимо, как день и ночь, Красавчик выпустил еще одну очередь. На это раз прицельно – в голову. Толку от нее было столько же, сколько от попадания в грудь. Пули утонули в башке. Красавчик и не надеялся на то, что черепная коробка разлетится на куски, но все же результат мог бы быть более обнадеживающим. Он старался дышать через раз – немыслимо холодный воздух наждаком обжигал горло.

Теперь с полтергейстом их разделяли метров десять – пятнадцать. Опережая монстра, по тропе стелилась серебристая дорожка, особенно заметная в наступающей темноте. О том, что будет, когда она коснется его ботинок, Красавчик не думал – он знал.

Сталкер непроизвольно шагнул в сторону комариной плеши, спасаясь от смертоносной дорожки.

– Чего ты ждешь!.. – Он добавил непечатное ругательство, удивляясь, что губы еще слушаются.

Монстр поплыл левее, наслаждаясь видом жертвы, угодившей в западню. Блестели трещины глаз. Словно в угоду человеку, потянулись в стороны круговые мышцы рта, обнажая крупные, отстоящие друг от друга белоснежные зубы.

Автомат сухо щелкнул, возвещая о том, что в магазине кончились патроны.

– Тварь! – Красавчик с трудом, оставляя на металле куски кожи, вырвал пустой рожок.

Будет тебе удовольствие, говнюк! С этой злорадной мыслью он кубарем скатился в канаву. Вернее, свалился, как промерзший насквозь мешок с костями. Красавчик молил Зону о том, чтобы комариная плешь не дотянулась сюда. Если чуда не случится, то пусть уж лучше сразу хлопнет, чем…

Сталкер встал на одно колено, негнущимися руками пытаясь достать гранату. Он не выпускал из виду владельца аномалии, надвигавшегося так же неотвратимо, как снежная лавина.

Болезненное пристрастие к человеческим эмоциям сослужило полтергейсту плохую службу.

Для сталкера так и осталось загадкой, как он сам умудрился не попасть в гравиконцентрат, когда бежал по тропе. Метрах в семи от него аномалия перебиралась через канаву и вдавалась в тропу. С ровными краями, словно кусок торта, вырезанный ножом, чудовищная сила впечатала в почву пласт земли.

А вот владельцу снежка не повезло.

Остервенелый вой резанул по ушам. Отчетливо было слышно, как туда, в звуки, которые человеческое горло издавать не может, вплелся тонкий, на грани восприятия жалобный визг.

Монстра развернуло. Он застыл в воздухе, боком к Красавчику. Правая сторона с безвольно опущенной рукой, перетянутой белыми змеями сухожилий, осталась неизменной. Долгую секунду, пока полтергейст поворачивался, Красавчик ждал, не в силах поверить в удачу.

Хозяин аномалии завис у края плеши. Всю его левую половину срезало начисто. Заиндевелые, сплющенные в тонкую бумагу куски плоти таяли в гравиконцентрате. Полтергейст еще пытался двинуться, но тело потеряло способность парить в воздухе. Тяжело навалившись на единственную ногу, монстр подался вперед. Колено подогнулось, и он стал медленно заваливаться на бок. Облако шипящего пара укрыло его с головой. Из тумана стремительно высунулась рука. С сухим треском лопались жилы. Пальцы с желтыми когтями в последний раз загребли промерзшую насквозь землю. Как нечто, живущее отдельно от тела, рука дернулась в последний раз и затихла.

Холод отступал. Красавчик еще некоторое время просидел в канаве, дожидаясь, пока на тропе растает иней, потом выбрался на дорогу. От полтергейста не осталось ничего.

Стараясь обойти то место, где недавно лежала рука монстра, сталкер думал о том, что сегодня разрушился один из мифов Зоны. Считалось, что все твари, являющиеся ее порождением, чуют аномалии априори. Как говорится, свояк свояка видит издалека. Заманить ту же слепую собаку в вакуумную яму, например, – задача нереальная. Наверняка с зачатками разума у полтергейста был перебор. Как всегда в таких случаях – если где-то приобретаешь, то ровно столько же и убывает в другом месте. Зона наградила монстра проблесками разума, а хваленое звериное чутье отняла.

Не стоит отрицать очевидного – Красавчик рад был бы принимать такие подарки хоть каждый день.

Мертвая деревня по-прежнему хранила белый саван.

Комариную плешь, разросшуюся до колоссальных размеров, сталкер обошел по полю, старательно обозначив ее границы камнями, пущенными вперед.

Лицо нестерпимо жгло, когда он привалился спиной к дереву. Глоток коньяка из фляги, припасенной как раз для такого случая, немного успокоил. На левой руке вздулись пузыри, и это волновало сейчас Красавчика больше всего. Однако пара глотков коньяка сделала доброе дело, и его отпустило.

Позже он наложил на руку повязку, смоченную в растворе антисептика, чтобы предотвратить возможное заражение.

Ему долго не спалось. Он надеялся на то, что все худшее позади, дальше будет полегче.

Дурак.

Дальше было еще хуже.

Красавчик очнулся от зыбкого полусна. Было еще светло. Радужные разводы на мыльном пузыре затеяли игру со светом.

Есть не хотелось. Сталкер достал из рюкзака маленькую частицу большого мира – мобильный телефон, попробовал проделать то же, что и вчера, но экран остался черным. Он мог бы поклясться, что заряжен мобильник на сто процентов. Обычно после выхода с Зоны его неделю не приходилось заряжать – работал и работал, прямо как зверь.

Для чего он носил его с собой? На этот вопрос Красавчик предпочитал не отвечать. Все, что было в рюкзаке и на нем самом, и оружие, и костюм – все принадлежало Зоне. Лишь вот это – то, что грелось в руке, уставившись на него черным оком мертвого экрана, – являлось осколком большого мира. Только так можно было себе объяснить, что не затерялся ты на просторах чужого пространства, давно живущего по своим законам, отличным от земных.

Удалось ли Нике расслышать все, что он хотел сказать? Оставалось надеяться на то, что она уяснила тот последний аргумент, призванный сыграть решающую роль в убеждении Глухаря. Деньги, долг, понятие о сталкерской чести – и так ясно, что ни на что подобное Глухарь не купится. Приплетет сюда ту гремучую змею, за которой ходил аж за Припять. А по поводу предложенных денег вообще рассмеется – идальго, твою мать.

Однако последний довод засунет ему смех назад в глотку.

Пойдет Глухарь, никуда не денется.

Главное оставалось главным. Хитрая Зона, расщедрившаяся на такой подарок, как телефонный звонок, могла бы быть последовательной до конца.

А могла и не быть.

Если Ника расслышала все, что он сказал, Глухарю будет не отвертеться. Счет идет на дни, и теперь все решает время.

Ника

Сточная труба, врытая под насыпью, внимала гулким шагам. Стыки, соединяющие звенья трубы, давно прогнили. Сверху капала вода, собиравшаяся в язвах, оставленных коррозией. Ржавая труба давно отслужила свой срок, однако справлялась с привычной задачей. А роль ей выпала важная – соединять два мира, людей и Зону.

Всего каких-нибудь полгода назад никто в этих местах о Зоне не слышал. Она была далеко – километров десять на север. Метр за метром, медленно, как раковая опухоль, разрасталась Зона, пуская метастазы в глубокие тылы.

Прямо за насыпью начиналась контрольная полоса – последний оплот мира, уступающего жесткому натиску. Ближайший КПП обосновался в двух километрах отсюда. Время от времени по мосту грохотали тяжелые бронетранспортеры. Бдительные военные охраняли вверенную территорию от дальнейшего распространения Зоны или же ее от несанкционированного проникновения сталкеров. Так или иначе, но мирный договор действовал. Воинское начальство втихаря использовало артефакты. Кошачий глаз, например, носимый возле сердца, идеально понижал кровяное давление. А когда тебе перевалит за полтинник, ничто на свете так не волнует, как собственное здоровье. Едва только открывалось необычное свойство у очередного артефакта, его скупали подчистую. Так случилось и со стеклянным безразмерным браслетом, имевшим свойства поистине незаменимые в определенных ситуациях. Ты оставался трезвым, сколько бы ни принял горячительных напитков. Высшее руководство сплошь имело в своем арсенале сей замечательный артефакт. Однако после ряда экспериментов, проведенных на себе, оно быстро уяснило тот факт, что незачем переводить просто так живительную влагу. В конце концов, не для этого она производилась. В иной ситуации легендарное «Ты меня уважаешь?» становилось ценнее трезвой головы по утрам.

Насыпь переходила в контрольную полосу, которая ограничивалась столбами с рядами колючей проволоки, закрученной спиралью. Там начиналась чужая земля.

Зона глаза не мозолила и место свое знала. Живность, плодящаяся в резервации, сюда не совалась. До тех пор, пока Зоне не становилось тесно в прежних границах. Она всегда предупреждала об этом серией направленных выбросов, в таких случаях всегда идущих волной в сторону кордона. Подобное «иду на вы» военные научились понимать сразу. Сделать они ничего не могли, а потому предпочитали относиться к маневрам Зоны по принципу «приказы начальства не обсуждаются». Кордон послушно переносился на новое место, указанное Зоной.

Так происходило не всегда. Иногда ученые в очередной раз предлагали применить новое оружие, проводились широкомасштабные учения. Но результат был неизменен. Умные головы снова занимались разработкой чего-то, способного уничтожить Зону, которая…

Вряд ли она вообще замечала то, что творилось в ее владениях.

Мирный договор между сталкерами и военными существовал ровно до тех пор, пока кто-нибудь его не нарушал. Тогда начиналась война. Армия против сталкеров. Кровавая заварушка носила локальный характер. Там, где имелись спрос и товар, отношения переходили в завершающую стадию довольно быстро, и шаткий мир восстанавливался. Главным для сталкеров оставалось одно – не попадаться. С теми, кого обнаружили на контрольной полосе, поступали жестко – пуля без предупредительного выстрела. Порядок есть порядок. Показуха, как и в советские времена, по-прежнему собирала щедрые плоды.

Передвигаться в трубе, соединяющей два мира, можно было лишь согнувшись. Ника так и шла, низко опустив голову, поэтому вскинутую руку Грека, идущего впереди, заметила не сразу. Девушка остановилась только тогда, когда услышала шум машины, проезжающей по насыпи. В довершение ко всему пинок тяжелым ботинком по голени мгновенно отрезвил ее. Она сдержала всхлип и потянулась к ушибленному месту – большего позволить себе не могла. Стукнет Греку моча в голову, так он завернет назад от самого кордона.

Ника остановилась, неслышно переводя дух. Она прислушалась к тому, что творилось над головой. В спину ей с размаху ткнулся Макс. Будь он на ее месте, схлопотал бы первым. А так досталось ей, поскольку шла после проводника. За ней двигался Макс, а замыкал отряд Краб. Так распорядился Грек, а обсуждать приказ проводника дураков не нашлось.

«Ему бы в цирке работать, – подумала Ника и зло покосилась на Грека. – Всего полдня и пообщались, а уже „мои приказы не обсуждаются“ заучено намертво. Не стоит расстраивать бывшего прапорщика».

Девушка не могла поручиться за остальных, но что касается непосредственно ее, то это правило, пожалуй, оставалось единственным, что ему удалось вбить ей в голову, доселе с военной наукой не знакомую.

Глухарь ошибся, полагая, что Грек ни за какие деньги не поведет женщину в Зону. Повел. Никуда не делся. С одной лишь разницей, что хмурый проводник так и остался в неведении относительно ее настоящего пола.

Через пару часов после памятного разговора с Глухарем Ника, бесцельно шатавшаяся по ночным улицам, вернулась в бар. На этот раз она зашла с другого хода.

В подсобке, заваленной тряпками, смывала грим Лялька.

Вот кто оказался благодарным слушателем. Глядя в огромные, расширенные до предела глаза, хотелось говорить и говорить.

– Ерундой не страдай, – посоветовала ей Ляля, после того как честно ответила на вопрос, почему выручать Красавчика в Зону никто не пойдет, если сам Глухарь отказался. – Даже не думай у кого-нибудь из проводников проситься. У сталкеров на этот счет бзик. Женщина в Зоне – то же самое, что и на корабле раньше. Да и, насколько я знаю, нет их там и никогда не было. О мертвяках, протухших после первой аварии, я не говорю, сама понимаешь. Меня, например, ни за какие деньги туда не затянешь. А деньги я люблю, ты знаешь… Для другого пожмотилась бы, а для Красавчика не жалко. Щедрый всегда был, за каждым баксом не давился, как некоторые. Помню, он в больницу как-то меня повез, когда внематочная у меня была. Бери, все равно он свое уже отработал. У меня теперь другая задумка. Представляешь, выхожу я на сцену, вся в белом, как пионерка…

Ника ее уже не слушала. Пару часов назад мужики пожирали глазами тот самый сталкерский костюм, точнее, то, что за ним скрывалось, и вот он лежал перед Никой во всем своем великолепии.

Красавчик собственноручно достал настоящий камуфляж, когда узнал о том, что Лялька задумала.

– Никакой бутафории, – категорично заявил он. – Не будет того накала. Я раздобуду тебе настоящий наряд. Не мелочись, Лялька. Выкати тысячу баксов. Такой костюмчик будет – со всеми наворотами и под размер, кстати. Я как представлю тебя в нем, так уже слюни текут. А может, и не слюни…

Лялька рассмеялась от удовольствия, зажав ему в шутку рот, но деньги выкатила. Правда, после того как Красавчик не отозвался на пикантное предложение о бесплатной раздаче слонов в течение месяца. Целых пять раз.

– Извини, Ляля, – сказал он. – Так часто мне не надо. Сталкер я уже давно. По таким расчетам мне на всю жизнь хватит. Еще остаться должно.

Получив костюм, Ляля пошла дальше. Хорошо, что успела сперва объяснить, в чем состоит ее задумка.

– Вот выхожу я, представь, вся такая крутая. – Лялька профессионально огладила выпуклости. – В сталкерском прикиде. Народ тащиться начинает. Тут появляется как бы хозяин Зоны. У меня на примете и парень знакомый есть. Так распишу его голого – ну прикроем там то, что торчать будет, – что от живого хозяина и вблизи не отличишь. Он-то и начинает меня лапать. Вот это номер! Представляешь?

– Ага. – Красавчик беспечно кивнул. – Один?

– Что один? – не поняла Лялька.

– Спрашиваю, один парень у тебя на примете?

– Один. – Девушка хлопнула огромными ресницами.

– Тогда номер не пойдет.

– Почему?

– Одного надолго не хватит. Представь себе, девочка моя, когда твоя программа начинается, половина зала уже лыка не вяжет. Остальные просто пьяны вусмерть. Не так поймут. Сталкеры после ходки – народ нервный. Схлопочет твой протеже в первый же вечер пулю между глаз. Трудно тебе будет после этого замену ему найти…

Костюм пришелся Нике впору. Ботинки тоже.

Но главное – Грек, к которому посоветовала обратиться та же Ляля, не различил подделки. Правда, длинные черные волосы пришлось отрезать и прибавить круглые очки с простыми стеклами.

– Взгляд у тебя… женский. Прикройся. Это неприлично. Примут за голубого – в Зону тоже не возьмут. Сталкеры, понимаешь, любят, когда у них тылы прикрыты.

Армейский рюкзак с аптечкой, подробную карту Зоны – вряд ли вообще у кого-нибудь была такая, предмет гордости Красавчика! – и почти новый автомат с шестью запасными рожками Ника взяла в схроне – то ли домике, то ли сторожке, заброшенной в лесу, о которой, кроме Красавчика, известно было только ей. Никогда бы девушке не знать о схроне, если бы той ночью, когда она очнулась, истекая кровью и жалея об одном, что осталось жива, Красавчик не принес ее туда.

– Молодец, – одобрил экипировку Ники проводник. – Этот парень знает толк в защитном обмундировании.

Хорошо еще, что в пример другим новобранцам – так он называл по старой привычке тройку новичков, выразивших желание посетить Зону, – не поставил. Любая похвала начальства способна с первых минут вбить клин в отношения между подчиненными. Тогда как ругань, наоборот, сближает.

Сразу вслед за похвалой Грек взялся читать нотацию. После первых же его слов: «Мой приказ не обсуждается. Это – закон. Если я велю стоять, то так и делайте, будь вы хоть по жопу в дерьме», – Ника мысленно отъехала.

Девушка следила за тем, с каким воодушевлением Грек объяснял правила поведения в Зоне, как горели его глаза с полопавшимися кровеносными сосудами. Она смотрела на большой нос с крупными порами, казалось живший на отекшем лице отдельной жизнью, на щеки, выбритые до синевы, на тонкие губы. Весь он был как гриб боровик – крепкий еще мужчина сорока с лишним лет, с широкими плечами и едва наметившимся животом. Пока он говорил, Ника думала о том, что этот человек нашел свое призвание. Заключалось оно в том, чтобы время от времени иметь возможность произносить вот эту самую фразу: «Мой приказ – закон».

– Слухай сюда, хлопец. – Добродушный взгляд проводника вдруг стал проникновенным. – Вижу, неинтересно тебе, о чем тут разговоры разговаривают. И то правда, не стоит так голову напрягать, если жить осталось всего ничего. Звать тебя как будем?

Ника открыла было рот, чтобы придумать себе достойную кличку. Допустим, Меченый. Но рот так и остался открытым.

Грек перебил ее:

– Можешь не отвечать, Очкарик. И так все ясно.

Так и стала она Очкариком.

С Крабом, например, тоже все было ясно. У него на левой руке срослись два пальца – средний и указательный. Невысокий, сутулый, с жестким взглядом темных глаз, спрятанных за набрякшими веками, он также спорить не стал.

А вот с Максом все сложнее получилось. Высокий, с уверенным разворотом плеч, со стриженной под ноль головой, отчего торчащие уши напоминали ручки у кастрюли, он ни за что не захотел откликаться на то, что придумывал, напрягая голову, матерый проводник. Не одобрил новичок гордое «Лось», так же отнесся к недоброжелательному «Бычок» и упрямо сжал губы при совсем уж, с точки зрения Ники, необъяснимых «Гвоздь» и «Шило».

– Я – Макс, – в который раз повторил он, и Грек сдался.

– Хрен с тобой. – Проводник махнул рукой. – Будешь сто первый Макс. Все равно наше с тобой знакомство продлится до первого твоего выкрутаса. А мертвяку все равно, под каким номером он в списке. Триста баксов с носа – такса у меня одна. Поведу до бара «Сталкер» через Сумрачную долину. Живы останетесь – считайте, что всему научились. Иногда… но редко такие вот счастливчики по второму разу в Зону просятся. Тогда уже меньше возьму.

Новобранцы покивали, причем истовее всех мотала головой Ника. Так, что едва очки с носа не свалились. Радовало одно: в Зону они уходили тем же вечером, без лишних прелюдий. Каждая минута промедления грозила обернуться вечностью, но другого выхода Ника не видела. Идти в Зону без проводника – затея настолько безумная, что можно было не сомневаться в том, что вряд ли ей самой удастся доползти живой до колючей проволоки. А с Греком будет видно. День-другой – она поймет, что к чему, и у бара «Сталкер» оставит команду. Грек не будет возражать. Что ему? Свои три сотни баксов он уже получил. А от бара до деревеньки Боровая рукой подать. Доберется как-нибудь…

Труба тряслась, громыхая проржавевшими стыками. Впереди уже маячил темный провал выхода, когда Грек подал знак остановиться. Загрохотала машина, проезжающая по насыпи. Замерла в ожидании тройка новичков. Труба дребезжала и гудела. В темном отверстии выхода было видно, как сверху посыпалась земля.

Ника с тревогой ждала, когда шум автомобиля начнет отдаляться, но не тут-то было.

Машина остановилась прямо за насыпью. Слышно было, как открылась дверца. По насыпи кто-то ходил. Шум шагов эхом отдавался в трубе.

– Угости сигареткой, Серый. – Просительный голос, казалось, раздался у самого уха.

– Достал ты меня, Ванюкин. – Вальяжный голос от души растягивал гласные звуки.

Судя по всему, Серый все же поделился с приятелем куревом. Голоса стихли, и долгое время стояла тишина.

Ника хотела повернуть затекшую шею, но передумала. Если здесь так слышен каждый звук, то и тем людям, стоящим над головой, шорох в трубе тоже много чего скажет. Ника стояла, боясь лишний раз вздохнуть, и молилась о том, чтобы все поскорее кончилось. Не потому, что ныла спина и затекли ноги – очень хотелось побыстрее оказаться в Зоне. После первых же шагов станет ясно, возможно ли в принципе осуществить то, что она задумала.

– Спокойно вроде, – негромко сказал Серый.

– Как думаешь, они и сегодня в Зону полезут?

Ответом на вопрос был снисходительный вздох.

– Ни за что не поперся бы туда. Ни за какие деньги. Чего они там все базарят о том, что без Зоны жить не могут? Мол, там типа жизнь, а у нас тут болото. Не верю я в это, Серый. Бабок надеются срубить по-быстрому. Так бы и говорили. А то адреналин… наркотик. Не-а, не полез бы я туда.

– А на Луну бы полез?

– При чем здесь это? Я вообще говорю.

– И я вообще. Никуда бы ты не полез, Воняев. Потому что ты трус.

Опять стало тихо.

– Двигатель перебрать надо, – задумчиво протянул Серый. – Что-то у меня холостые гуляют.

– Это… холостые гуляют. Попробуй пообщаться с женатыми.

Наверху хмыкнули. Потом послышались шаги.

– Дурак. Я о машине говорю.

– Это… А я о чем?

– Заводи давай, поехали. Ужин скоро.

Заурчал двигатель. К облегчению Ники, раздался шум отъезжающей машины. Только теперь она рискнула повернуть голову и с радостью услышала, как тяжело перевел дух Макс, стоявший за ее спиной.

– Что застыли, придурки? – прошипел уже снаружи голос Грека. – За мной. Во весь опор. И тихо, черти, тихо.

Именно «во весь опор» и бежала к колючей проволоке Ника, стараясь не упускать из виду широкую спину проводника. Ее не оставляла мысль о том, что военные устроили засаду. В темноте не было видно, куда делась машина. Да и времени не было на то, чтобы оглядываться по сторонам. Однако свербящее чувство между лопатками заставило ее прибавить ходу. В любой момент ожидая выстрела в спину, она почти обогнала Грека. Остановил ее не столько предупредительный жест, сколько колючая проволока, на которую девушка едва не налетела грудью.

Грек без труда отыскал предусмотрительно разорванные звенья колючей проволоки, отогнул их и, явно приглашая, кивнул в сторону образовавшейся дыры.

– Быстро, – только и сказал он.

Нику не надо было подгонять. Она заставила себя с максимальной осторожностью скользнуть в дыру, ощетинившуюся шипами. Сердце и все, чему полагалось быть внутри, вдруг сжалось в тугой болезненный узел. Ника тут же вскочила на ноги, сжимая в руках автомат, готовая сражаться до конца. Палец цеплялся за спусковой крючок, и только возня за спиной, а не впереди, откуда она ждала нападения, удерживала ее от выстрела.

Зона встретила пришельцев молчанием, в котором не было ничего общего с тем, к чему привык обычный человек. Глухая, абсолютная тишина, закладывающая уши и давящая на затылок.

Пахло близким дождем. Ветер нес из глубины Зоны пыль, запах гари и чего-то неуловимого, от которого оставался металлический привкус на губах.

Не все справились с первым препятствием. Краб порезал шею о колючую проволоку. В довесок к боли он получил еще и предупреждение от Грека.

Как только они оказались в месте, недостижимом для стрельбы из-за кордона, проводник резко остановился.

– Ты как хочешь, Краб. А я свои деньги уже отработал, – вкрадчиво начал Грек. – Ты в Зоне. Делаю тебе первое предупреждение. После третьего ты поворачиваешь назад и выбираешься отсюда как хочешь. То же касается и остальных. В любом месте и в любое время суток. Хочешь оставаться в обойме, сынок, следи за собой. Слепые собаки как акулы – они тоже чуют запах крови на расстоянии. Я скажу, когда можно будет безопасно для остальных порвать себе задницу. Без моего приказа можешь сделать только одно – пустить себе пулю в лоб. И то только после моей команды.

Ника с трудом уяснила себе логику бывшего вояки. Складывалось впечатление, что логика и Грек – две большие разницы, как говорят в Одессе. Одно она осознала совершенно точно. Предупреждение – это плохо. Два предупреждения – очень плохо. О трех, наверное, и заикаться не стоило. Это наверняка было в своде тех правил, о которых полдня бубнил Грек. Девушка решила на досуге поинтересоваться у Макса – он казался ей самым здравомыслящим, – все ли правила так безобидны, что в конечном итоге предполагают лишь отправку домой, или за нарушение некоторых полагается расстрел на месте?

Ночь постепенно наполнилась звуками. Чудились чьи-то острожные шаги, жалобные всхлипы, шепот. Стояла кромешная тьма. Грек не спешил включать фонарик. Как он умудрялся видеть в темноте, осталось загадкой для его спутников. Проводник шел первым, причем напролом, нимало не заботясь о том, что колючие ветви, отведенные его рукой, били кого-то по лицу. А поскольку следом двигалась Ника, ей доставалось больше всех.

Ожидание смертельной опасности, всех этих слепых собак, выродков, живодеров, хозяев Зоны, постепенно сменила усталость. Зона хранила нейтралитет. Потрескивали сучья под ногами, порывы ветра студили разгоряченные лица. Было так, словно граница еще впереди.

Ника думала лишь о том, как бы не потерять из вида проводника. В отличие от новобранцев, он двигался значительно тише. Если бы не ветви, по-прежнему периодически хлеставшие по лицу, была опасность отстать в темноте всерьез и надолго. Девушка старалась идти за Греком след в след.

Старалась, старалась и перестаралась.

С размаху ткнувшись лбом в крепкую спину, она заслужила еще один весьма ощутимый удар – на этот раз локтем в бок. Проводник обошелся без предупреждения, и Ника была ему за это благодарна. Еще за то, что среди тьмы неожиданно обнаружилась заброшенная сторожка – полуразвалившаяся, с дверью, повисшей на одной верхней петле, с осколками стекла, торчащими из развороченной оконной рамы.

– Ты. – Грек ткнул пальцем Максу в грудь, когда они вошли внутрь сторожки. – Первый. Краб следующий. Потом Очкарик. Меня будить в пять тридцать. Подозрительный шум – тоже. Но зарубите на носу: шум должен быть очень подозрительным, иначе пеняйте на себя. Отбой.

Подозрительный… Что такое этот «подозрительный шум» и как определить, когда он переходит в стадию «очень»?

С этой мыслью Ника опустилась на дощатый пол, стянула рюкзак, ткнулась в него головой. Коротко подстриженные волосы кололись, и она подумала, что не уснет.

В следующее мгновение ее бок заныл от сильного удара.

– Твоя очередь, – зло, словно она была в этом виновата, сказал Краб.

Девушка села, заключив в тесные объятья автомат. Все было так, как будто она не спала, только снаружи доносились странные звуки. Словно большая тварь чавкала, пережевывая остатки пищи.

– Эй, Краб, – шепотом позвала она. – Это так надо?

Ответом было молчание. В конце концов, если они все тут сдохнут, во всем будет виноват Краб. Он наверняка слышал те же звуки.

Постепенно Ника успокоилась. Для этого нет ничего лучшего, чем свалить вину на другого.

Потекло время. Темнота оставалась кромешной. В выбитых окнах не было видно ни зги. Зато о тишине не могло быть и речи. Ночь полнилась звуками. Чавканье все усиливалось, окружало со всех сторон хрупкую сторожку. Казалось, девушка тонет в этих звуках, постепенно погружаясь в них, как в трясину.

Ника прижимала к груди автомат, убеждая себя в том, что непрошеного гостя, – если кому-нибудь придет в голову сунуться в сторожку – она пусть и не увидит, но хотя бы почувствует. Минута проходила за минутой. Однако свирепая Зона, о которой столько говорили сталкеры, не спешила проявлять буйный норов.

Сжимая в руках автоматный рожок, нагревшийся от тепла ее рук, она чуть было машинально его не отстегнула. Девушка вспомнила, как целую жизнь назад ходила в школу, расположенную в районном центре. Военрук, оставшийся не у дел, от нечего делать учил ее собирать и разбирать автомат. Вот тогда она и почувствовала необъяснимое влечение к оружию, ко всем этим затворным рамам, ствольным коробкам, ударникам. Сколько там времени ей требовалось в конце концов, чтобы разобрать и собрать АКМ? Десять секунд, пятнадцать? Память этого не сохранила. Зато Ника отлично помнила, как легко делала это с закрытыми глазами. В школе не было мальчишек, поэтому Василий Петрович чувствовал себя незаменимым, отвечая на интерес, проявленный к оружию. Даже если это сделала девчонка. А уж верхом блаженства было упросить военрука сходить в лес, чтобы пострелять. Еще каких-нибудь лет десять назад в лес на стрельбище ходили ученики десятых классов. Правда, их уделом были винтовки. Но Рубикон для Василия Петровича был перейден. Вскоре списанный старенький автомат снова познал радость стрельбы.

Ника сидела на выстывшем полу, и холод проникал внутрь. Наверное, следовало подложить под задницу рюкзак, но ей было наплевать на простуду. Все равно там, внутри, беречь было нечего. Все, что можно было беречь, осталось в эмалированном тазу того хирурга, который повторно зашивал ей рваную рану в промежности. В луже крови плавала матка, просто бесформенный кусок плоти. В ту ночь Ника умерла как женщина. Теперь внутри у нее был такой же холод, как и снаружи.

Девушка оставила в покое автомат, когда часы с люминесцентным покрытием показали пять тридцать, разжала онемевшие пальцы и выпрямила усталую спину.

Она не успела прикоснуться к проводнику, как он открыл глаза и тихо сказал:

– Отбой, Очкарик.

Ника склонила голову на рюкзак, но уснуть так и не смогла.

Грек скомандовал подъем вскоре после того, как в сторожке стали угадываться предметы. После завтрака – галеты с чаем, еще не остывшим в термосе, – он повел новичков в глубь Зоны, так и не удосужившись объяснить, какие же твари ночью так надрывались. Хотя Макс поинтересовался.

– Разберемся, – скупо ответил Грек. – Очкарик, видишь дерево с обломанной вершиной? Дуй прямо и никуда не сворачивай. Макс следом. Потом ты, Краб. Вперед.

Честно говоря, Ника думала, что ее охватит какое-нибудь чувство от первых шагов по легендарной Зоне. Ничего похожего не произошло. Пейзаж вокруг ничем не отличался от того, что остался по ту сторону насыпи. Чахлая, желтая трава. Хилые деревья с искореженными стволами. Серое небо над головой. И ветер.

С намеченного пути Ника сошла неосознанно. Вдруг ей показалось, что тропа там огибает кочку – всего-то полтора шага в сторону. Поэтому она обошла кружным путем холмик, заросший травой, и двинулась было дальше.

За спиной кто-то сдавленно захрипел. Сжимая в руках автомат, Ника оглянулась, пытаясь быстро нащупать предохранитель. Но стрельба не понадобилась.

На том самом холмике, который она обошла, на коленях сидел Макс. В вылезших из орбит глазах застыл ужас. Сорванная верхняя пуговица висела на нитке. Макс пытался вздохнуть, но из горла вырывался надсадный хрип. Он задыхался.

Грек не спеша подошел к корчащемуся в судорогах парню и за шкирку вытащил его на тропу. Макс со свистом втянул воздух, и в мокрых от слез глазах стало проявляться осмысленное выражение. Проводник оставил его в покое и повернулся к Нике:

– Очкарик, подь сюда.

Ника сделала шаг к нему, опасаясь скорой расправы. Проводник улыбнулся, и она его не узнала. От прежнего добродушного человека, который изо всех сил старался казаться суровым, не осталось и следа. Этому мужчине не нужно стараться – он и был жестким, собранным и страшным.

– Ты зачем с тропы сошел, сынок? – ласково спросил Грек. – Я приказал тебе идти прямо и ни шагу в сторону. Приказал?

– Да. – Она кивнула. – Просто мне показалось…

– Что тебе показалось, сынок? – так же участливо поинтересовался он.

– Там ветер был везде… – Ника замялась. – Трава вроде как колыхалась. А там нет. Вот и все.

– Ага, – констатировал проводник и повернулся к Максу.

Тот с трудом приходил в себя. В распахнутом вороте куртки на шее горели темные глубокие царапины.

– В Зоне каждый доверяет только себе. Осознал? Если ты идешь следом за Очкариком, это еще не значит, что у тебя вместо головы жопа. Ты в Зоне. – Он ткнул Макса в грудь пальцем, и тот пошатнулся. – Один. Запомни. Всегда один. Смотри по сторонам. То, чего не заметил Очкарик, ты старайся не пропускать. Он может пройти первым – и ничего. А тебя схлопнет. Почему? Я спрашиваю. – Он наступал, и Максу волей-неволей приходилось пятиться назад. – Отвечать.

– Потому что… не смотрел по сторонам, – выдавил из себя Макс.

– Точно, сынок. Все ловушки проверять твоей шкурой не будем. Запомни еще одно: большинство аномалий можно вычислить. Не все. Но многие. Здесь Зона, сынок. В ней нет ошибок. В ней есть жизнь и есть смерть. Посередине ничего. Кроме твоей глупости, чаще всего. Еще везенья, но это реже. Молодец, Очкарик. Из тебя выйдет толк. Курс прежний. Вперед.

И Ника пошла вперед.

С каждым шагом Зона, почувствовав над людьми власть, проникала через поры под кожу, вливалась в кровь, стремительно завоевывая чужое пространство.

Грек

Грек взял курс на север, рассчитывая к вечеру добраться до Сумрачной долины.

Зона терпеливо выжидала, заманивала вглубь. Обычный набор: вакуумные, или безвоздушные, если быть точнее, ямы, пара гравиконцентратов, карусели да десяток изнанок, совсем мелких, рассчитанных на одного человека. Отработанных, черт побери.

Страшное зрелище представляет собой человек, вывернутый наизнанку. Черная земля, пропитанная кровью. Обломки конечностей и ребер, протыкающих со всех сторон кровавые куски плоти. Жуткое бесформенное месиво из белеющих костей и мяса. Невозможно представить себе, что прежде все это было человеком. Черепная коробка скрыта за мозговым веществом. Рыхлая масса, серыми червями облепившая обломки черепа. Словно она не пряталась внутри, а, наоборот, стеклась на запах крови. И как насмешка Зоны – два нетронутых глазных яблока среди бесформенной ноздреватой массы, таращивших зрачки в хмурое небо.

Грек далек был от мысли таким демонстративным способом запугать новичков. Много чести для сопляков, из которых, похоже, только один чего-то стоил – Очкарик. Еще, может быть, Макс. Только о нем проводнику думать не хотелось. Грек предпочитал поменьше общаться в Зоне с такими вот парнями, которых он заранее записал в смертники. Приберет Макса к рукам Зона, тот и пикнуть не успеет. На взгляд Грека, такова участь всех, кто слишком близко к сердцу принимает сталкерский неписаный кодекс.

Зона терпеть не может ничьих законов, кроме своих собственных. С этим не поспоришь. Захочет наградить – наградит. До конца дней своих богатым будешь. И плевать она хотела на твои заслуги перед обществом. Будь ты хоть распоследним подлецом, отвалит по полной. А уж захочет наказать, так будь ты хоть трижды святошей – огребешь и «за что?» спросить не успеешь.

У заброшенного колодца – все, что осталось от лесного хутора, – им пришлось остановиться. Вода здесь отличалась чистотой. Ходили слухи, что ученые объяснили природу такого странного для Зоны явления. Сразу под колодцем произошел разлом, и вода поступала сюда едва ли не с артезианских глубин.

Грек дождался, пока все утолят жажду, и скомандовал подъем.

Наблюдая за тем, как Очкарик сам вычислил комариную плешь, Грек вернулся к прерванным рассуждениям.

Чтобы не быть голословным, достаточно вспомнить Параноика. Иные сталкеры за артефактами в Зону ходят. С этими все ясно. Иные к ученым на «Аванпост» нанимаются – говорят, деньги немалые получают. Работать, конечно, приходится будь здоров. Дохнут они там как мухи. Поговаривали, что не только ученые над разными перерожденцами опыты ставят, но и Зона тоже со своей стороны… экспериментирует. Над людьми.

Есть отдельные сталкеры, уникумы, как Параноик. Тоже, кстати сказать, немало таких в Зоне. Раненых и убогих оттуда выводят. Вернее, раненых выносят на себе, а убогие – сталкеры, лишившиеся рассудка, – сами идут.

Для Грека так и осталось загадкой, как Параноик умудрялся с такой точностью отличать от зомби убогих, но живых сталкеров. На взгляд Грека, издалека их не разобрать абсолютно. А если зомби свежий, то и вблизи не всегда с точностью можно сказать, кто где. И самое главное – ни те ни другие его так и не пристрелили до сих пор. Может, своего чуяли?

Того же Параноика, за все его заслуги, Зона по больному ударила. Самого не тронула, а у сына в пятнадцать лет ни с того ни с сего вдруг гемофилия открылась – кровь свертываться перестала. Врачи только плечами пожимали. Мол, случай редчайший, не описанный ранее в медицинской практике. С таким диагнозом обычно рождаются, а тут… Много куда возил сына Параноик, где только не был. Препаратами накачивали, а парню всю хуже. Слух по Зоне прошел, что баклажан поможет. Параноик всю Зону обшарил. В таких местах был, куда и зомби не сунется.

Если бы Греку в то время повезло и он нашел бы злосчастный баклажан, то уступил бы его Параноику. Даже скидку солидную сделал бы. Неужто у него у самого детей нет? Тут рад будешь последнее отдать, нечего на человеческом горе наживаться! Хотя стоит артефакт денег немалых.

Кому в итоге Зона баклажан подсунула? Этому ублюдку Красавчику. Единственная помощь, на которую от него можно рассчитывать, так это пулю в голову получишь, чтоб долго не мучился. Все топчет Зону и хоть бы хны. Ведь везет ему, подлецу.

Кстати, о подлецах. Что касается одного из новичков – Краба, то такого… чудака еще поискать. Поганец конченый. Этого за спину ставить страшно. Глазки все время бегают. Эх, чует сердце, задумал, подлец, свинью подложить на выходе с Зоны. Худо-бедно, а два приличных артефакта на пути попались. Бронтозавр – вещь. На две тысячи баксов на черном рынке тянет. Внутри неизвестно что. Если верить ученым, то вообще ничего. А снаружи пластинами чешуйчатыми покрыто, мелкими как бисер. Тронешь штуковину, а она каждый раз новую форму принимает. Что там квадраты, треугольники – это для разгона. Тоже, говорят, исследования проводились учеными – и ни разу, гадина, не повторилась. Повезло взять стоящую вещь. Остальное добытое пристального внимания не заслуживает, но все вместе тоже на пару тысяч потянет. Это сколько, если сложить? Четыре тысячи без малого. Когда по нынешним временам хлопнуть могут и за сотню баксов.

Все оглядывается на ходу, мерзавец. Нет, подозрительные глазки у Краба. Да и руки дрожат.

Ничего. Думать пока рано. Путь долгий, что там у Зоны на уме, никто не знает.

Другое дело – Очкарик. Чутье такое, что сам вечный сталкер Берецкий позавидовал бы. Непростой пацан. Есть у него внутри – как бы точнее выразиться? – пружина сжатая что ли. Сидит и сидит, а как встрепенется – рука на предохранителе. И левша. Полезно в некоторых моментах. Видно, что боксом всерьез, не для проформы занимался. Вот и думай, случись что, ударит оттуда, откуда не ждешь. Молодой еще, конечно. Так это дело поправимое.

Молодой-то молодой, а на уме что-то имеет. На самом деле Греку это без разницы. Носи свое с собой – никто слова поперек не скажет. Главное, за собственную спину можно не волноваться.

Дорога катилась в низину. Впереди маячило подножье холма, покрытого редкими деревьями. Заберутся они туда без происшествий, а там спуск к лесопилке и передохнуть можно. Сколько лет прошло, а стоит себе заброшенная лесопилка, и никому дела до нее нет.

Пора подумать о чем-нибудь приятном. Четыре тысячи – это хорошо. Нельзя же всерьез полагать, что на триста баксов с носа, взимаемых за экскурсии, жить можно? Теперь надо умудриться вынести из Зоны артефакты в целости и сохранности, чтобы такой умник, как Краб, на них не покусился да не отнял бы вместе с жизнью.

В Зоне многих ловушек можно избежать, за всю ходку ни с кем серьезным, кроме собак, не столкнуться. Но есть аномалии, вычислить которые нельзя. Это не только мясорубка, но и мельница, слепое пятно и шутка Зоны – перевертыш.

Да мало ли их! Для одной из таких аномалий и пригодится Краб со своими непростыми задумками.

Чахлый лес они прошли без происшествий. Или почти без таковых. Если не считать того, что Краб чуть не вляпался в паутинку – довесок Зоны. Почему довесок? Так в советские времена называли «на тебе, боже, что нам не гоже». Иными словами, какую-нибудь ерунду, вроде пачки вермишели, которая давалась в придачу к дефицитному товару – банке сгущенки, например. Или зеленого горошка. Так и паутинка – снимешь и не заметишь, дальше пойдешь. Ты из Зоны вышел, радуешься, что живым остался. А на следующий день – хлоп. Кровеносные сосуды сеткой выступают и лопаются. Все. До единого. Зрелище, скажу вам…

Греку доводилось раз видеть такое, да еще в баре, после пары стаканов водки, когда Зона в прошлом остается. И сталкер был опытный, не молодняк какой-нибудь. Сидели, пили, разговор за жизнь пошел. Тут Вратарь, так его звали, чихнул, и капилляры у него в глазах полопались. Как слезы, капли крови по щекам покатились. Грек тогда с пьяных глаз еще не понял, о чем речь.

– Вот чихнул так чихнул! – пошутил он.

Вратарь рукавом утерся и говорит:

– Наливай.

Тоже мысли плохой не было. Где Зона, а где они!

А через пару минут Вратарю и утираться нечем стало – рукав насквозь кровью пропитался. Вены на висках вздулись синими червями, язык во рту лопнул, кровь ручьем полилась. Он руки поднял, на ладони смотрит, а там кровеносные сосуды сквозь кожу проступают. Встал Вратарь, даже орать со страху не может – кровь в горле булькает. Стоит, на всех смотрит.

Тут парни вокруг засуетились. Кто бинты тащит, кто амулет кровоостанавливающий сует.

А Вратарь стоит посреди бара, лица не видно уже, из глаз кровь течет.

Так и не смогли парня спасти. Похоронили на местном кладбище. Когда в гробу несли, легче пуха весил.

Кстати, Очкарик то место опасное обошел.

«Блеснуло что-то в глаза», – сказал он.

Нет, будет толк из парня.

Грек уже предвкушал долгожданный отдых, когда стало ясно, что Зона долго собиралась, но отсыпала по полной программе, как она одна и умеет.

Проводник, к тому времени идущий первым, махнул рукой и с удовлетворением отметил, что новобранцы как подкошенные рухнули в густую траву. Он сам опустился на корточки, оставаясь в тени колючего кустарника.

Вот тебе и лесопилка. Вот тебе и долгожданный отдых.

Тихо тут всегда было. А на поверку вышло – расчет передохнуть и подзаправиться не оправдался. Теперь ноги надо уносить. Но не сразу, а очень тихо и осторожно. Хорошо еще, что догадался леском к лесопилке выйти. Двинься они понизу – их драгоценные головы пополнили бы коллекцию, что скалит зубы на шестах.

Грек прижал к глазам бинокль, чтобы рассмотреть все до мельчайших деталей. Именно от того, насколько обнадеживающими окажутся подробности, и зависит, предстоит ли им в ближайшее время своими ногами топать или загнивать среди человеческих останков, сваленных в кучу у дальнего сарая.

Лесопилку облюбовала семейка живодеров.

Густые заросли травы редели, спускаясь к подножью невысокого холма. У полуразрушенного барака, от которого остались лишь дощатые стены, чернела выжженная земля. На шесты, врытые в грунт, были насажены человеческие головы. Иссохшие, безглазые. В глубоких трещинах, сквозь которые проступали голые черепа, копошились черви. Они же кишели в пустых глазницах, в открытых ртах, отчего издали казалось, будто мертвецы пытаются что-то сказать. Волосы – черные, светлые, седые – рвал ветер. Головы не отрезаны, они вырваны из тела. Кое-где остались шейные позвонки. Над всеми возвышалась на шесте свежая добыча – в ссохшихся останках еще угадывались человеческие черты. Рот, разинутый в последнем крике, глаза, выклеванные воронами. Вырванный позвоночник, тянущийся вдоль шеста к земле.

Поохотились твари!

Грек насчитал четырнадцать шестов, занятых человеческими головами. Пять колов с заточенными остриями оставались свободными.

Было еще нечто, от чего бинокль дрогнул в руках проводника, повидавшего многое. Несмотря на то что подспудно он и ожидал увидеть нечто подобное.

К уцелевшей стене сарая был пристегнут тот, чья участь решена. В ближайшее время ему надлежит занять место на свободном шесте. Железный штырь проткнул тело человека ниже грудной клетки, так, что не были задеты жизненно важные органы. Давно запеклась кровь, пропитавшая защитный комбинезон. Человек дышал судорожно, порывисто, на губах пузырилась розовая пена. Глаза, утонувшие в черных тенях, упрямо смотрели прямо перед собой. Изрезанный когтями, с черными полосами крови, запекшейся в ранах, человек еще жил.

Лоскут волос, сорванных с черепа, закрывал пол-лица – человек был изуродован до неузнаваемости. Однако Грек его узнал. Это был Леший. Молодой сталкер. Отчаянный и бесстрашный. По пьяни утверждавший, что не может прожить без Зоны и дня. Что жизнь без адреналина скучна и неинтересна.

Они никогда не были друзьями, так, шапочное знакомство, но Грек его узнал. Он сдержал тяжелый вздох. Каждому свое. Одного изнанка выкрутит, другого живодер досуха выпьет, третьего комариная плешь сплющит. Всякий знает: хочешь жить долго – в Зону не ходи.

Но спаси нас Зона от такого конца!

Грек опустил бинокль. Он выяснил все, что хотел. Понятно, что твари бродят рядом, но разве разглядишь в бинокль этих гребаных невидимок?

Понятно и другое. Надо уходить. По возможности быстро. Об излишней осторожности теперь можно забыть – спасибо Лешему, пусть земля ему будет… Пусть смерть его будет скорой.

Не хотелось идти мимо свалки, однако придется. Человек предполагает, а Зона располагает.

– Кто это сделал? – Голос Очкарика дрогнул у самого уха проводника.

– Живодеры, кто же еще? – отозвался Грек. – Территорию метят. Чтобы чужая семья знала, кто здесь главный. – Он положил в боковой карман рюкзака бинокль и поднялся. – Будем уходить. Первым идет…

– Подожди, Грек. – Макс сделал шаг и оказался вплотную к проводнику. – Мы что, его здесь бросим? Он же еще живой!

В глазах столько требовательной тоски, что Грек умилился. Точно, не ошибся он в этом парне.

– Вот за это и скажи ему спасибо, – прошипел проводник. – За то, что пока он не помер, тебе жизнь сегодня в подарок досталась.

– Не понимаю. Если спасти нельзя, то хотя бы пулю ему, чтобы не мучился. Я с такого расстояния не промахнусь…

– Тебе, дураку, отдельно объясняю: ни один живодер не отойдет далеко от еще живой добычи. Инстинкт такой у него, сынок. Кончится пища, тогда и будет суетиться. Ты думаешь, один такой тут торчишь и в ту сторону пялишься? Живодеры всей семьей, втроем, у шестов стоят и тебя, дурака, разглядывают.

– Где? – Макс невольно обернулся в сторону лесопилки.

Грек ответил ему ругательством в рифму и добавил:

– Мозгами шевели, придурок. Как их рассмотреть можно, если они в невидимом режиме? Слыхал о таком?

– Да, но я думал, там мираж будет какой-нибудь или воздух колыхаться начнет. Нельзя же, чтобы совсем не было видно тела.

– Ты не пугай меня, сынок, – голосом, полным скрытой угрозы, сказал Грек. – Мне убогих в отряде не надо. Забыл, где находишься? Так я тебе напомню. – Он аккуратно, но убедительно взял Макса за отвороты куртки и вплотную приблизил к нему лицо. – Трех матерых живодеров в четыре автомата мы не положим. Первое. Если на свою голову тебе плевать, то у товарищей поинтересуйся, согласны ли они вместо Лешего помучиться. А если решил действовать – давай. Дождись, пока мы отойдем на безопасное расстояние, – и работай. Это второе. Ну а коли раздумал, дуй без глупостей вперед. Моли Зону… или Бога, кого угодно моли, чтобы Леший, – он кивнул в сторону лесопилки, – пожил еще хотя бы пять минут. Потому что его смерть – это сигнал для живодеров. Мол, пища кончилась, пора начинать новую охоту…

– Грек! – взмолился Краб. – Хватит разговоров, а?

Уже отойдя от гнезда живодеров на безопасное расстояние, Грек продолжал ругаться про себя. Обязательно в команде такой Робин Гуд найдется. Будет на нервы капать. «Разве мы его бросим… он же еще живой!» – мысленно передразнил Макса Грек.

Трех живодеров в четыре автомата! Додумался, говнюк. Как будто Грека не волновало, что свой брат сталкер так погибает. Но выхода нет. Лешего не спасти, а вот добавить голов на свободных шестах – это запросто.

Тоже, новички, твою мать. Прутся в Зону, ничего не зная о тех тварях, которых в худшем случае предстоит увидеть в первый, а с такой подготовкой – в последний раз. Когда Грек отправлялся в первую ходку, он и то знал о повадках этих тварей больше, чем Макс сейчас.

«Умник! – Грек зло сплюнул под ноги. – Не удосужился узнать заранее, можно ли убить живодера вообще, и туда же, в Зону лезет. На доброго дядю надеется, который, вместо того чтобы жизнь такому засранцу спасать, между делом еще лекции возьмется читать. Каждый дурак, – как выяснилось, кроме этих обормотов, – знал, что убить одного живодера в три автомата еще возможно. Самый верный способ, но и то учитывая, что он уже как минимум ранен, в силу чего потерял способность становиться невидимкой. Тогда автоматную очередь ему прямо в рыло, а еще лучше в кровососущие щупальца, раздувшиеся, как у осьминога. Туда, в самую середину».

Грек плотоядно прищурился. Тогда тварь получит по заслугам.

Встретить сытую семью живодеров и остаться в живых – таких случаев немало. Гораздо опаснее тварь, потерявшая семью. Выскочит из ниоткуда и уйдет в никуда. А от тебя останется высушенная оболочка.

Макс сопел так громко, что Грек несколько раз порывался сделать ему замечание, но всякий раз передумывал. Что ни говори, лучше иметь дело с десятком Максов, чем с одним Крабом.

Так было и будет. Любит Зона равновесие. Сколько новичков сюда переводил, а всегда такой вот Краб попадется. Однажды, помнится, не так давно напросились в Зону сразу три таких Краба. Все слова при знакомстве на лету ловили, в рот заглядывали. «Да, командир», «как скажешь, командир». А глаза как у раненого живодера – злые, безжалостные. Думают, одни они на свете такие умники и все, как надо, рассчитали. Старый придурок в Зону их отведет, места грибные покажет, артефактов дорогих под завязку наберет, а на обратном пути у кордона мы его и грохнем. Втроем для верности – как не справиться?

Греку в тот раз и головы ломать не пришлось, новичков разгадывая. Все у них на мордах было написано. Психология, она, брат сталкер, годами нарабатывается. Ее не просто не пропьешь – после стакана водки чутье только обостряется. До такой степени, что гнилье издалека чуешь.

Каждый такой Краб самым умным себя считает, будто никто до него до такой штуки не додумался. Все мародеры встречают сталкеров на выходе, чаще у купленной с потрохами «таможни» – есть такой КПП. А этот считает: а на хрена мне под пули подставляться, неизвестно еще, кто кого? Пойду я с проводником как новичок. На выходе с Зоны всяко можно уловить момент, когда заснет старый пень, – и ножиком его по горлу. Риск нулевой, и деньги в кармане. Ему и невдомек, что не он сталкера, а его сталкер использовать будет. Только не слепой случай решает, кому из новичков отмычкой стать. Грек и сам определит, какое дерьмо Зоне отдать. На тебе, Зона, не жалко. Есть у выхода участочек неприятный, где аномалии в чехарду играют. Вот для этого Краб и сгодится.

К слову сказать, в тот раз Грек взялся трех Крабов в Зону вести. Не повезло мужикам, не удался их план. Один сразу загнулся – на колючку наступил. Она особенно-то и не пряталась – по всем правилам ямка, как стаканом вырезанная, с ровными краями. Прочный, как металл, росток и проткнул его насквозь. Не повезло парню – в самое интимное место колючка попала. Так он и остался навеки «бабочкой».

Второй Краб после этого вроде как не в себе стал. Однажды ночью Грек и третий Краб, оставшийся в живых, его лишились. Встал чудак и в Зону ушел. Оружие свое оставил, вплоть до ножа. В полку убогих опять прибыло.

Третий потом собачонкой преданной за Греком бегал. Однако поздно, Вася, пить боржоми. Веры не было. Хотя и повинился он перед смертью, пока на мельнице вертелся…

Не хотелось идти через кладбище старой техники, копившейся, казалось, со времен октябрьского переворота 1917 года. Грек пришел к выводу, что из двух зол – идти по болоту или по сухому – он выбирает свалку. На болоте после каждого выброса творится такое – лишь Зона знает, что именно. К тому же Грек ненавидел болото с детства и ходил туда только в самом крайнем случае. Если риск для жизни одинаков, то уж лучше справляться с опасностями, имея под ногами твердую почву.

На свалку они и двинулись, соблюдая максимум осторожности.

Однако нехорошее предчувствие затаилось где-то в районе живота. Сколько ни пытался Грек отвлечься, развлекая себя воспоминаниями о прошлой ходке, все без толку.

И как в воду глядел.

Красавчик

Красавчик подавил в себе острое желание разбить мобильный телефон о стену мыльного пузыря. Подумать только, каких-нибудь двое суток назад он воспринимал чертов мобильник как часть прежнего мира, оставленного за кордоном! Всего ничего и понадобилось для того, чтобы поменять мнение на противоположное – посидеть в мышеловке, имея над головой дамоклов меч, в любую минуту готовый обрушиться на самую макушку.

Сжимая в руках ненужный мобильник, Красавчик с тоской посмотрел на черный экран. Больше всего эта вещь походила на насмешку. Мертвая. Такая же, как Зона. Это она, хитрая, продажная, перекроила всех по своему образу и подобию. Все у нее шиворот-навыворот. Мертвое в живом, живое в мертвом.

Да будет свет, да будет тьма… Здесь свой творец – Зона. Да будут твари дрожащие… И создала по образу и подобию своему… человека? Кто сказал – человека? Может, живодер сотворен по образу и подобию? Или хозяин? Пожалуй, Красавчик рискнул бы поставить именно на хозяина.

И будет каждому по вере его. Точно. А тут, в Зоне, и ходить далеко не надо. Хочешь, чтобы воздалось сразу и при жизни? Тогда топай к саркофагу, к шару желаний. Говорят, самый сильный артефакт в Зоне, любой каприз исполняет, что бы ты ни попросил. Многие ходили туда. Никто живым не вернулся. По всей видимости, расщедрилась Зона – столько отсыпала, что не унесли.

Красавчик так сжал в руке мобильник, что тот треснул.

И ему по вере воздалось. Что хотел, то и получал. Желал артефактов редких – пожалуйста. Хотелось везенья – и тут слова поперек никто не сказал. Чутья побольше, чтобы ловушки издалека чувствовать, – и это без проблем.

Да и смерть досталась на славу. Мышеловка. Для мыши серой, чтоб много на себя не брала. Кто ты? Тварь дрожащая. Хлоп – нет тебя. И никогда не было.

Сталкер глубоко вздохнул, чтобы привести в порядок мысли, и опять ему показалось, что воздух на исходе. Он задержал дыхание и не дышал до тех пор, пока не потемнело в глазах. Потом Красавчик осторожно выдохнул и стал наполнять легкие расчетливо и экономно.

Так уже было не раз. Вдруг начинало казаться, что воздуха нет. Внутри нарастала волна не отчаянья, скорее бешенства. Пока он гасил в себе очередной приступ, постепенно успокаивался. Время шло, Красавчик забывался, и дышалось ему по-прежнему легко.

Через пару часов все начиналось сначала.

Вода капала. Сначала через пять секунд, потом через десять, потом через пятнадцать и опять возвращалась к началу.

Оттого что не было возможности заткнуть неизвестный источник, сталкер смирился со звуком. Стук капель вскоре перестал его раздражать.

Есть не хотелось. Он заставил себя раскрыть пачку галет и долго жевал, уставившись в земляной пол, потом достал флягу и запил еду несколькими глотками воды. Не потому, что больше пить не желал. Как раз наоборот – с жаждой дело обстояло с точностью до наоборот. Пить хотелось отчаянно.

Впервые испытав приступ жажды, Красавчик поймал себя на мысли, что воды при самой строгой экономии хватит максимум на два дня. Дальше будет плохо. Тогда он подумал о том, что звук капающей воды послан ему в наказание, чтобы напоследок помучился. Как там боги наказали Тантала? Кругом была вода, а он не мог напиться. Похоже.

Да, практически то же самое.

Он задавил эту мысль на корню и больше к ней не возвращался. Пока вода была, вопрос о наказании не стоял на повестке дня.

Мочевой пузырь не напоминал о себе часов десять. О большем и думать не приходилось. Голодный паек, он и в мышеловке голодный паек.

Как ни странно, но в ловушке запах долго не держался, а ведь Красавчику пришлось несколько раз использовать мышеловку в качестве туалета. А может, и держался, только со временем он к нему привык.

Смочив пересохшие губы водой из фляги, сталкер вспомнил, как набирал воду из Живого источника. Вода чистая, холодная лилась по рукам, затекая в рукава. Он тогда еще поморщился. Знал бы заранее, что предстоит…

Что тогда? На неделю вперед все равно не напьешься. И не надышишься. Все случилось так, как случилось. Будет еще Зона с каждым червем считаться…

Вода чистая, холодная лилась по рукам, затекая в рукава. Красавчик недовольно поморщился, закатывая рукава.

Повязку на левой руке, отмороженной в снежке, пришлось поменять. Пузыри лопнули и присохли к бинтам. Так что Красавчик долгое время держал руку под водой, дожидаясь, пока повязку можно будет безболезненно снять. Он наложил новую, предварительно смочив ее в растворе антисептика, потом с трудом натянул сверху перчатку с обрезанными пальцами. Кожаная перчатка треснула в нескольких местах, зато теперь белый цвет бинта не слишком бросался в глаза.

Серая облачность долго копила влагу и наконец разразилась мелким дождем.

Красавчик поднял капюшон, застегнул клапан, чтобы материал плотнее прилегал к голове. Капли дождя зашуршали по непромокаемой ткани. Сталкер вздернул лямки рюкзака выше, чтобы не давили на плечи, поправил автомат и пошел вперед, оставляя за спиной Живой источник.

Морось влажной паутиной липла к лицу. Проселочная дорога, которую не тронула вездесущая трава, пылила. Пыль, напитанная влагой, постепенно прибивалась к земле.

Дорога не сдавалась. Она хранила свою историю от посягательств Зоны. В сухой почве четко отпечатались следы автомобильного протектора. Будто их вчера оставила машина, завязшая после сильного дождя. Следы так и не смогли слизать ни ливни, ни весенние паводки. Зона не оставляла попыток стереть всякое воспоминание о человеческой деятельности. Постепенно усиливающийся дождь собирался в ямах, рытвинах, сливался в лужи, размывая почву. Красавчик не первый раз пользовался этой дорогой. Проходило время, вода куда-то девалась, а следы от автомобильных покрышек оставались на своем месте.

Красавчику было приятно тешить себя мыслью, что не все здесь живет по законам Зоны.

Простая мысль о том, что и чудесное противостояние проселочной дороги тоже является перерождением, идущим вразрез с законами природы, не приходила ему в голову.

Дождь все усиливался. Занятый своими мыслями, сталкер продолжал идти вперед. Он не чувствовал усталости, хотя с утра отмахал в общей сложности километров двадцать. Может, и больше. Дважды ему приходилось с запасом огибать новоявленные ловушки, прозванные батарейками. Они искрили, выбрасывая в разные стороны короткие ослепительные молнии. Такую аномалию, ведущую себя крайне непредсказуемо, приходилось обходить стороной. Вела она себя каждый раз по-разному. Однажды можно было пройти недалеко от эпицентра – и ничего. А другой раз и далеко обходишь, а только чудом останешься цел. Четких границ батарейка не имела, достать могла и на приличном расстоянии.

Не имея желания проверять на собственной шкуре длину молнии, Красавчик пошел кружным путем. Чуть позже он едва не вляпался в вакуумную яму, да и то по собственной глупости, отвлекшись на грызню слепых собак, занятых дележкой свежей добычи. По лоскутам камуфляжа, перемешанным с окровавленными кусками мяса, Красавчик сделал неутешительный вывод. Перед дождем ветер стих, и безвоздушная ловушка не проявилась столь впечатляюще. Почувствовав удушье, сталкер сделал шаг назад. Разумное решение – и он это знал. Несмотря ни на что, всякий раз, когда случалось сталкиваться с воздействием ловушки, Красавчик с трудом справлялся с острым приступом паники, который толкал тело вперед.

С тех пор прошло два часа. Серое небо наливалось чернотой. Клубились тучи, сплошной стеной выкатываясь из-за горизонта. С запада надвигалась гроза. Дикая и необузданная, как сама Зона.

Мысль об убежище, как несбыточная мечта, не приходила сталкеру в голову. Самое большее через час начнется гроза, от которой нет спасенья. Ливень – это цветочки. Ягодки представляли собой молнии, большей частью не линейные, а шаровые. К тому же в поле, лежащем по левую руку, наверняка найдется пара-тройка батареек. Когда все это, вместе взятое, сдетонирует, по полю покатятся сотни плазмоидов, заключенных в магнитную оболочку. Иными словами, волна шаровых молний, только и ищущих, во что бы разрядиться, накроет все на своем пути. Рассчитать, сколь глубоко пойдет приливная волна, не дано никому. В силу вышеперечисленных причин убираться с линии грозового фронта следовало не быстро, а очень быстро, если таковая возможность вообще еще имелась.

Красавчик перешел на бег, стараясь не упускать из виду возможные ловушки. Он бежал не оглядываясь, не пытаясь прикинуть на глаз расстояние, отделяющее его от локального светопреставления. По усиливающимся порывам ветра, бьющим в левую щеку, ясно было, что гроза надвигалась.

Тропа, по которой бежал Красавчик, отделяла лес от поля и вела к развалинам молочной фермы. Судя по светлому небу, там проходил край грозового фронта. Кроме пути вперед был еще один – назад, но так можно возвращаться до бесконечности и никуда в итоге не прийти. Существовал еще выход – свернуть в лес. В паре километров отсюда начиналась каменная гряда. Если успеть забраться повыше, то можно рассчитывать на спасенье. Именно в том направлении идет гроза. Там, у каменной гряды, и будут разряжаться шаровые молнии. Невозможно представить, как поведет себя плазма, высвобожденная при взрыве. Вихревые потоки устремятся в разные стороны. Красавчику не хотелось проверять на своей шкуре, доберется ли до него электрический заряд. Если так, то одним сталкером станет меньше. Вполне возможно, что после этой грозы и от каменной гряды останется одно воспоминание.

Еще спасибо следует сказать за то, что грозовая туча не закрутилась в воронку – верный признак надвигающегося выброса. За все время, прошедшее с образования Зоны, никто так и не научился предсказывать точное время их начала. Ни ученые, так и не уяснившие природу его образования, ни сталкеры, обладающие феноменальным чутьем. Так, приблизительно, на днях – вот и весь прогноз. Поэтому по старинке пользовались народными приметами. Одна из них гласила: увидел в небе воронку – прячься под землю. Иначе накроет. Жив, может, и останешься, но нужна она тебе, такая жизнь?

Гроза стремительно приближалась. В низком небе, во вздувшихся боках черных туч возникали ослепительные сполохи. Ударил в землю первый разряд молнии, соединившийся с оглушительным громовым раскатом.

Красавчик мчался со всей скоростью, на которую был способен, невзирая на опасную возможность влететь со всего маху в аномалию, притаившуюся в ожидании таких вот расторопных. Ему казалось, что водонапорная башня, стоявшая у развалин молочной фермы и служившая ему ориентиром, нисколько не приблизилась, с тех пор как он перешел на бег. Участившиеся удары молний придали ему новых сил. Он бежал, и ветер свистел в ушах. Капюшон давно сбило с головы. Мокрые волосы липли ко лбу. На дороге распласталась черная вмятина комариной плеши, и драгоценное время ушло на то, чтобы попытаться за максимально короткий промежуток определить ее границы.

Сталкер возобновил бег, до рези в глазах вглядываясь в тропу, стелющуюся под ногами.

Сильный дождь сменился ливнем. Порывы ветра доносили близкое дыхание озона.

В сгущающейся тьме Красавчик имел лишь отдаленное представление о том, откуда ждать опасности. Он упрямо бежал вперед, надеясь на собственное чутье. Каждая минута отсрочки, дарованная грозой, подтверждала опасное чувство уверенности в том, что он успеет добраться до развалин фермы.

Постепенно небо посветлело. На фоне серых облаков водокачка, освещенная отблеском молний, казалась инопланетным кораблем, зависшим высоко над землей.

Гроза обрела полную мощь, когда до молочной фермы оставалось метров пятьсот.

Вдруг завыло, затрещало. Взметнулись вверх целые пласты черной земли, сливаясь с низким небом. Стало светло как в летний солнечный день. Громовые раскаты слились в один оглушающий, не прекращающийся ни на секунду грохот. Отвечая на разряды, идущие с неба, на поле детонировали первые батарейки. Клубы плазмы, возникающие на месте разряда многочисленных молний, разделялись на отдельные плазмоиды, заключенные в магнитную округлую оболочку. Ураганный ветер гнал по открытому пространству сотни шаровых молний.

Ослепительно-белые, они постепенно наливались темно-красным светом. Мощные электрические разряды били вдоль поля. Занялись огнем первые деревья, стоящие у края. Яркое пламя пылало недолго – усиливающийся ливень мгновенно гасил факелы.

Красавчик не видел разгула стихии. Ему несказанно повезло. Зона была к нему благосклонна. Ветер не сменил направление, и гроза по-прежнему продвигалась на восток.

Здесь, у границы грозового фронта, было светло. Шел дождь. Красавчик даже рад был каплям, студившим разгоряченное лицо. Грохотало, правда, так, что сталкер совершенно оглох. Главное – он жив, остальное значения не имело.

Бывшая молочная ферма пустовала. Обычно подобные развалины становились пристанищем для псевдосвиней. То ли гроза распугала тварей, то ли они ушли, заблаговременно покинули место постоянного обитания, – неизвестно. Так или иначе, но вокруг не было ни души.

Ферма представляла собой всего лишь полуразрушенный сарай с остатками крыши. Земляной пол, почти скрытый за кучами застарелых фекалий, перемешанных с гнилой соломой. Железная лестница – ступенька через две – вела на второй этаж, в производственные помещения.

Громовые раскаты постепенно затихали. После дикого разгула стихии шум дождя, сквозь дыры в потолке поливавшего пол, казался шелестом листьев на ветру.

Еще вчера Красавчик не поленился бы обследовать ферму.

Во-первых, на предмет наличия артефактов. В таких вот местах, где редко появляются искатели, велика вероятность встретить что-либо стоящее.

В том, что люди сюда давненько не заглядывали, Красавчик не сомневался, но вот прочие твари… Одно дело – пара тупых как валенок псевдосвиней. Первым же выстрелом их легко можно отогнать на безопасное расстояние. И совсем другое – стадо. Такое же тупое, только к тому же и агрессивное. Тут уж как бы наоборот не получилось. Не ты их, а они тебя запросто отгонят на безопасное расстояние. Потому что на все стадо патронов может и не хватить. Псевдосвинья – тварь настолько же тупая, насколько и живучая.

Во-вторых, после забега на длинную дистанцию сталкер нуждался в заслуженном отдыхе. На заброшенных народнохозяйственных объектах всегда отыщется укромный уголок. Особенно этажом выше, куда псевдосвиньям не добраться в силу природных особенностей. Иными словами, свинья – она и есть свинья. Несмотря на массу новых приобретений – огромное мясистое тело, рост повыше быка, толстую шкуру, которую не каждая пуля возьмет, и копыта, способные пробить древесину.

Еще вчера Красавчик обследовал бы развалины без опаски. Сегодня, после случая с полтергейстом, угодившим в комариную плешь и тем самым развеявшим по ветру миф о хваленом чутье порожденцев Зоны, желания обследовать окрестности поубавилось. Может так статься, что внизу валяется в грязи стадо псевдосвиней, а этажом выше уютно расположилась изнанка…

Красавчик все равно туда полез, чертыхаясь и подтягиваясь на ржавых перилах железной лестницы, державшейся на выбитых из стены скобах. Он нашел ровно половину от того, что хотел, – закуток, где можно отдохнуть, не опасаясь нападения. Однако, как в том старом анекдоте, настроение уже было не то.

На втором этаже обнаружилась комната с выбитой дверью. Шесть квадратных метров, покосившийся диван, из которого торчали пружины, разбитый стол и старый телевизор без кинескопа. Все это полностью отвечало непритязательным запросам сталкера.

– Со вкусом отдыхали доярки, – буркнул себе под нос Красавчик.

Он устало опустился на диван, тут же заваливший на одну сторону под тяжестью его тела.

– Плевать, – опять сказал Красавчик и удивился.

Чего это он так разболтался? Не иначе человеческая обстановка воздействовала на него таким пагубным образом.

Окно, заколоченное досками, не служило препятствием для ветра, проникающего в щели. В комнате стояла темнота, наверное поэтому, перекусив и хлебнув за собственное спасение из фляги чуть больше привычных пяти глотков, отпущенных на день, Красавчик потерял счет времени.

Стояла тишина. По подоконнику барабанил дождь. Где-то внизу поскрипывала железная лестница…

Красавчик очнулся от звука человеческих голосов.

– Все чисто, Сэмэн.

– Хромой, наверху посмотри.

Голоса затихли. Послышался шум приближающихся шагов. Кто-то взялся за лестницу, по которой взбирался Красавчик. Он тихо, чтобы не выдал шорох, потянул автомат за ремень, хотел заранее снять предохранитель, но передумал. Сухой щелчок может выдать его. Начнется стрельба вслепую, что для него, запертого в каморке, наверняка означало смерть.

Встречи с себе подобными в Зоне не всегда проходят в дружеской обстановке. Самый беззлобный романтик часто остается лежать с дыркой в голове.

Красавчик осторожно развернул ствол автомата в сторону дверного проема, выходящего на лестницу. Прошла минута, другая.

Снизу послышалась ругань. Натужно заскрипела лестница.

– Нет, Сэмэн, туда не залезть. Здесь все сгнило. Сейчас поднажму, и вся эта хрень завалится на фиг.

Хромой, по всей видимости, оказался тяжелее или же был малость трусоват.

– Ладно, Хромой, не парься. Я по привычке. Если и был кто, так грозой всех унесло. Скажи Свистуну, пусть сюда этого козла тащит. Вон и крюк подходящий имеется.

– Ага.

Шаги стали удаляться.

Кличка Хромой ничего не говорила Красавчику, а вот Сэмэн – сказала больше, чем нужно. Сэмэн – известный в Зоне персонаж. Один из вдохновителей легендарного движения «Патриот», давно набившего оскомину. Пользуясь подсказкой известного в советские времена кинофильма, краткая характеристика Сэмэна звучала бы примерно так: умен, образован, беспощаден к врагам «Патриота», в связях с мутантами, порочащих его, не замечен.

Что еще? Ах да – истинный землянин. Последнее дополнение не лишено было оснований, поскольку девиз «Патриота» гласил: «Если Зона – это вторжение, твой долг – защитить землю». Кажется, так, если Красавчику не изменяла память.

Да и первая часть характеристики не лишена подтекста. Как-то Красавчику попалась в руки брошюрка, где черным по белому были выложены основные принципы «Патриота». Все сводилось примерно к следующему: «Убивай каждого, убивай и не останавливайся. Если перед тобой выходец с Зоны, то не сегодня завтра он станет мутантом». В памяти сталкера невольно всплыло что-то знакомое из детства, когда их класс гоняли в кинотеатр на просмотр какого-то фильма про войну.

С бойцами «Патриота» встречаться ему не хотелось. Если вне Зоны с ними вполне можно было поговорить за бутылкой водки, то здесь эти ребята разговорчивостью не отличались. К стенке, конечно, не поставят…

Подумав немного, Красавчик заменил «конечно» на «наверное». Это показалось ему ближе к истине.

Красавчика беспокоила суета, начавшаяся этажом ниже. Даже не столько она сама, сколько отсутствие информации. Кроме того, диван, на котором он сидел, мог подвести в любой момент. Сталкер осторожно перенес вес тела на левую ногу, стараясь определить момент, когда ржавые пружины беззвучно распрямятся. После минуты-другой мучений операция закончилась успешно.

Не выпуская автомата из рук, Красавчик медленно двинулся к дверному проему, осторожно выглянул за угол.

Сэмэн оказался прав. Крюк, намертво вбитый в кирпичную стену, ему пригодился. На нем был подвешен за связанные руки человек. Его босые ноги не касались пола. Лицо было залито кровью. Правый глаз настолько заплыл, что его будто и не было. На разбитых губах запеклась кровь. Разорванный в клочья комбинезон едва прикрывал израненное тело. Кровь стекала по ногам и капала на пол.

Вокруг стояли пятеро. В полной выкладке «Патриота»: маски с прорезями для глаз, черные комбинезоны с эмблемами на рукавах.

– Еще брыкался, сука. – Один из бойцов тяжело ударил приговоренного в живот, тот дернулся и мучительно застонал.

– Оставь, Хромой. Я поговорить с ним хочу. Напоследок. – Высокий, крепкий Сэмэн шагнул вперед, ближе к бедолаге, подвешенному на крюке. – Я приказал тебе стоять, тварь? Отвечай.

– Да, – сдавленно захрипел человек. – В горле его забулькало. Он откашлялся, и изо рта потекла кровь.

– Так. Я приказал тебе стоять. Почему ты не выполнил приказ?

– Ты… убил бы.

– Так. Значит, ты знал, что виноват, но стал стрелять, вместо того чтобы выслушать приговор как положено. Возможно, тебе удалось бы сохранить жизнь.

– Серого ранил, падла, – не сдержался Хромой.

– Подожди. – Сэмэн жестом приказал ему замолчать. – Ты начал стрелять.

– Я боялся… убьете.

– Ты знаешь, мутантам не место за кордоном. Зверь должен жить в логове. Или поблизости от него. Я тебя позавчера видел в «Приюте», среди нормальных людей. Это так?

– Я… Сэмэн, я не виноват.

– Ты появился вне Зоны. Ты несешь людям заразу. Отсюда, с Зоны. Ни в чем не повинным людям. Завтра таким же уродом, как ты, станет твоя мать. Или жена. Что ты скажешь на это?

– Я не виноват. – Хриплый голос окреп. – Мне просто не повезло, Сэмэн. Я под выброс попал. Мне просто… не повезло.

– Каждый раз я слышу одно и то же. Тебе повезло, сталкер. Еще как повезло. Ты пережил выброс и остался жив. Зона подарила тебе вторую жизнь, а ты потащился к людям. Неблагодарный.

– Сэмэн, не убивай. – Заплывший глаз приоткрылся. – Я обычный человек. Я останусь в Зоне… навсегда. Не убивай.

– В Зоне, значит. – Сэмэн наклонил голову, рассматривая что-то у себя под ногами. – Как я могу верить типу, в котором ничего человеческого не осталось? – задумчиво спросил он. – Ты когда мутировать начал? Правду! – жестко приказал Сэмэн. – Говори мне правду.

– Месяц… два назад.

– Врешь. Мутации далеко зашли. Все полгода, а то и больше. Ты мутировать начал, так какого черта к людям пошел? Почему не к доктору, который в Зоне живет, как считается, безвылазно? Говорят, он чудеса творит с такими, как ты. Не лечиться ты пошел, а понес заразу людям.

– Прости, не убивай.

– Раньше, в Средние века, во время эпидемии убивали не только больного чумой, но всех его родственников – во избежание. У тебя есть семья, сталкер?

– Есть… была жена.

– Я передам ей от тебя привет.

– Не надо, Сэмэн, я прошу тебя, она обычная женщина. Она здесь ни при чем. Ты же знаешь, мутации не передаются. Я пережил выброс…

– Твоя жена общалась с тобой, возможно, ты занимался с ней сексом. Неизвестно еще, что у тебя за мутация, возможно, со временем зараза передастся и ей. И потом, нет веры женщине, которая знала, что с тобой происходит, но не пришла к нам. Ведь знала?

– Нет, Сэмэн, не знала. Мы раньше расстались. Давно. Не трогай ее! – взмолился приговоренный.

– Ты знаешь, во мне нет жалости к предателям. Но ребятам легче будет творить правосудие, когда они узнают правду. Не так-то просто убить женщину. Сам понимаешь, там, за кордоном, другие порядки. Ответь мне на вопрос: она знала, что с тобой происходит?

– Нет, Сэмэн, она ничего не знала! Я говорю правду!

Сэмэн ничего не сказал, только кивнул Хромому и отошел в сторону. Тот не заставил просить себя дважды. Он медленно двинулся к жертве, доводя ее тем самым до исступления.

– Сэмэн, не надо! Я не вру, поверь мне! – закричал человек.

Жестокий удар под дых заставил его замолчать. Кровь толчками вытекала из горла бедняги, в то время как он открытым ртом пытался поймать глоток воздуха.

Человек, подвешенный на крюке, отчаянно извивался. Капли крови разлетались по сторонам, но Хромой не боялся запачкаться. В руках у него оказался армейский нож. Точным движением он вспорол ткань комбинезона, от которого и так осталось одно название. Когда к ногам упали лохмотья, Красавчик увидел, что Сэмэн оказался прав во второй раз. Мутации действительно зашли слишком далеко. Даже доктор не сумел бы помочь.

Наверное, если бы с приговоренного к казни человека сняли кожу, картинка вряд ли была бы омерзительнее той, что Красавчик видел сейчас.

Худое, изможденное тело с грудной клеткой, словно вывернутой наизнанку. Ребра, которым полагалось быть внутри, торчали снаружи. Желтые, уродливо изогнутые, они частоколом прикрывали грудь. Издалека казалось, что гигантский паук, оставив за спиной человека вздувшееся брюхо, обхватил его многочисленными лапами.

– Посмотрим. – Красавчик услышал голос Хромого. – Посмотрим, что ты, падла, прячешь там внутри.

Острый нож, пройдя между ребрами, разрезал кожу. С неприятным звуком лезвие задело кость, глубже погружаясь в тело. Густая черная кровь заполнила межреберное пространство, набухла и потекла по животу тягучей дымящейся струей.

Человек пронзительно закричал.

– Убей меня, Сэмэн, убей! – Он кричал, давился кровью, дергался, пытаясь прекратить пытку, но пощады не выпросил.

Хромой продолжал пытку, снимая с корчащегося от боли тела пласты кожи.

Ребра приговоренного дрогнули, и Красавчик вдруг решил, что сейчас грудная клетка распахнется как створки раковины, обхватит Хромого, стоящего рядом. Тогда палач станет жертвой. Но ничего похожего не произошло. Человек выгнулся дугой, касаясь пятками и затылком стены, забрызганной кровью. Голова его бессильно упала на грудь.

По знаку Сэмэна Хромой оставил жертву в покое и отошел в сторону.

– Ты еще слышишь меня, сталкер? – негромко спросил Сэмэн.

Долгое время человек молчал. Потом раздался хрип.

– Хорошо, что слышишь. Я прекращу твои мучения в любой момент…

Голова приговоренного дернулась.

– Да, я сделаю это. Если ты ответишь мне на вопрос: знала ли твоя жена о том, что ты мутант?

Снова установилась тишина. Сэмэн терпеливо ждал. Переминался с ноги на ногу Хромой. Один из бойцов достал из кармана куртки пачку сигарет и закурил.

– Убей меня, – едва расслышал Красавчик. – Она знала… Убей. Ее не трогай, прошу.

– Ты не можешь ни о чем меня просить. Ты мутант, отребье Зоны. Дважды солгавшему веры нет, но на этот раз я тебе поверю. Твоя жена действительно знала, что ты мутант. Пока никто и не догадывается, во что может переродиться мутант в конечном итоге. Вполне возможно, ты будущий гибрид живодера и хозяина.

– Нет, Сэмэн… я человек.

– Ты был человеком, сталкер. Теперь ты никто. Шестерка Зоны, несущая заразу дальше. Расплодившиеся твари хоть знают свое место. А ты – ты! – который должен утащить заразу подальше от родного дома, наоборот, понес ее своим детям… Мне жаль.

– Да… да… Мне тоже себя жаль.

– Мне жаль, что тебя нельзя убить дважды. Прощай.

– До свидания. В аду.

– Брось, сталкер. Для таких, как ты, нет ни рая, ни ада. Для таких, как ты, есть куча дерьма, вот этого. – Он развел руки в стороны. – В котором и будет гнить твое поганое тело. Я передумал. Зона тебя породила, пусть она тебя и убьет.

– Сэмэн, надо уходить. – В сарай вошел еще один боец «Патриота». – Стадо псевдосвиней. Они возвращаются.

– Хорошо, Адвокат. – Сэмэн кивнул и коротко бросил: – Уходим.

– Этого кончить? – Хромой оглянулся на подвешенного человека.

– Не трать патроны. Псевдосвиньи всеядны. Сожрут за пять минут и костей не оставят.

Сэмэн направился к выходу, остальные потянулись за ним.

– В аду, сука, в аду, – хрипел человек, но его никто не слушал.

Дождавшись, пока затихнут шаги, Красавчик спустился на первый этаж. После разгрома, учиненного Хромым, использовать лестницу по назначению не представлялось возможным. Сталкеру пришлось уцепиться за перила. Перебирая руками, он передвинулся по покосившейся лестнице ниже, потом спрыгнул. Было высоковато, и Красавчик постарался максимально сгруппироваться, чтобы не повредить голеностопный сустав.

Спуск прошел успешно, и сталкер вздохнул с облегчением.

Пристроив за спиной автомат, Красавчик пошел к выходу. У стены он остановился и некоторое время разглядывал человека, подвешенного на крюке.

Вдруг заплывшие веки дрогнули, и на Красавчика уставился единственный глаз.

– Сталкер, – прошипел человек. – Убей меня.

Красавчик осторожно выглянул в дверной проем.

На соседнем холме на фоне светлого еще неба темнели силуэты бойцов «Патриота».

Сэмэн оказался четырежды прав. Тратить патроны не хотелось. После встречи с полтергейстом каждый был на счету. К тому же звук выстрела может оказаться слишком громким. Да и стадо псевдосвиней на подходе. Следовало поторопиться.

Красавчик повернулся и пошел к выходу.

– Не ходи на Припять, сталкер. Там… там тебя ждет смерть. Не ходи.

Тогда Красавчик не выдержал. Он не пожалел ни патрона, ни времени. Потому что с детства ненавидел предсказателей. Он вынул пистолет ТТ, снял предохранитель и выстрелил человеку в голову.

Входное отверстие – маленькая дырка с обугленными краями. Зато мозги, растекшиеся по стене, сомнений не оставили. Все было кончено. Да и чего, собственно, он ожидал от мутанта? Обладай этот тип способностями перерожденца, вряд ли позволил бы над собой издеваться.

Красавчик убрал пистолет, подтянул ремень автомата и ушел, ни разу не оглянувшись.

Грек

Сбитые ветром хвойные ветви шуршали под ногами. Бывший ельник протыкал низкое небо кольями стволов, оставшихся без ветвей. Сухие жерди с заточенными вершинами торчали, как заготовки для будущих жертв живодера.

Пора было подумать о привале, но Грек гнал тройку дальше. Об отдыхе можно мечтать, когда впереди ждет относительно безопасный участок пути, а не наоборот.

Вскоре они вышли на заброшенное шоссе, от которого до кладбища старой техники было рукой подать. Асфальт, просевший со временем, крестили глубокие трещины. Молодая поросль ломала старый бетон, как сухое печенье. Получив место под солнцем, тонкие прутья будущих деревьев гнулись, вместо того чтобы тянуться к нему ветвями. Шоссе было как ковром покрыто вполне взрослыми деревьями. Они стелились по земле, цепляясь за трещины острыми колючками.

На обочине дороги, вгрызаясь бетонными плитами в сухую землю, стояла покосившаяся автобусная остановка. В паре десятков метров от нее на боку лежал автобус, проржавевший насквозь. Шины давно сгнили, в ржавые диски зачем-то были вставлены искусственные цветы. Такое единство лишний раз подтверждало, что круг замкнулся. Некому и нечего здесь ждать.

Метрах в десяти от автобуса Грек приказал новичкам остановиться. Вести за собой на разведку тройку не имело смысла. Если у свалки засели мародеры, необученные юнцы не помогут, а скорее навредят. Грек рассчитывал взять левее и выйти на опушку леса. А оттуда свалка видна… Добавить «как на ладони» было бы преувеличением. Свалка просто видна. Для того чтобы сделать правильный вывод, большой простор для обзора и не требовался. Пытливому уму довольно будет и незначительных деталей. Хватило же Греку предупреждения с живодерами, лишний раз подтвердившего избитую истину: принимать бой нужно лишь тогда, когда ничего другого не остается. Пока он вправе решать, когда и с кем начинать военные действия, и не позволит каким-то там мародерам навязывать свои правила игры.

– За старшего остается Очкарик. С места не сходить. Я вернусь через полчаса, максимум через час… – Проводник не договорил.

– Подожди, Грек, – перебил его Макс. – А если… мне не хочется, конечно, об этом думать, но если ты не вернешься и через два часа, то…

– Если я не вернусь к вечеру, сынок, то можете устраиваться тут на вечное поселение, – мягко сказал Грек. – Видишь автобус? Как жилье на первое время сойдет.

– Я серьезно, Грек.

– Я тоже. Можно сесть и отдохнуть, пока меня не будет. Но ухо держать востро. Вопросы есть? – Проводник дождался, пока Макс утвердительно кивнет, и продолжил: – Все вопросы после моего возвращения.

Грек хотел было уходить, но краем глаза заметил живчика, нацелившегося на легкую добычу. Если он в Максе не ошибся, то примерно представлял себе, кому по идее выпала роль стать лакомым кусочком.

– Я сказал, можно сесть. – Грек улыбнулся.

Случилось так, как он и предполагал. Оглянувшись по сторонам в поисках того, чем можно воспользоваться, любитель уюта прямиком направился к живчику, дружелюбно укрытому мягким ковром из ярко-зеленых листочков. Кочку, значит, подходящую нашел себе этот Макс.

– Стоять, – негромко приказал Грек, с удовольствием отмечая, как, несмотря ни на что, Макс замер с поднятой ногой, не доходя каких-нибудь полшага до кочки.

Нет, не ошибся он в Максе – в голове идеи вроде правильные, а для Зоны человек конченый. Не будешь же за ним как за малым дитем ходить. Туда ногу поставь, здесь лужа, смотри, обходи аккуратно. Если у Краба чутье отсутствует, он хотя бы делает все с оглядкой, десять раз подумает, куда ногу ставить. А этот…

Того, кто сам в петлю лезет, спасти, как правило, невозможно, все равно найдет способ отправиться на тот свет.

Грек поднял камень поувесистей и с замахом бросил в гостеприимную кочку. Хитрая тварь почуяла колебание воздуха и, не дожидаясь, пока камень коснется листвы, раззявила зубастую пасть. В мгновенье ока камень, растертый железными челюстями в крошку, исчез в ненасытной глотке. Судя по всему, усиленное питание твари не понравилось. Трогательные листочки втянулись внутрь, нечто похожее на огромного ежа вырвало из земли многочисленные лапы и без лишней суеты скрылось в густых зарослях кустарника.

– Не будет с тебя толку, сынок. – Грек покачал головой. – Самое дорогое, что у тебя осталось, и то не можешь устроить по-человечески.

– Я вообще не знаю, как вы тут во всем этом разбираетесь! – внезапно окрысился Макс. – Как вообще одно от другого можно отличить? Холмик и холмик был – ничего страшного!

На побелевшем от пережитого страха лице ярко горели глаза, полные праведного гнева.

– Вот именно, что не знаешь. Умника из себя строишь, а некоторые, перед тем как идти в Зону, книжки разные читают, информацию в голову складывают, чтобы не страдало то, что собрался на кочку посадить. Или, во всяком случае, с людьми знающими общаются. Не на прогулку сюда ходят, сынок. Но, сдается мне, ты так этого и не поймешь.

– Читал я, читал! И с людьми разговаривал. Столько всего плетут про эту Зону, что не знаешь, где правда, а где ложь!

– Скажу тебе самое главное, сынок. Все, что ты слышал о Зоне, – все правда.

– Все? – тупо переспросил Макс.

– Все. – Грек подтвердил это слово кивком, потом негромко позвал: – Очкарик!.. Ты почему на кочку не сел? Она ведь ближе к тебе стояла.

– Не знаю. – Очкарик тяжело вздохнул. – Она… эта кочка, как бы сказать, ровная какая-то была, как будто кто-то специально ее подстригал. Мне показалось, – он замялся, – как будто живое старается неживым прикинуться.

– Поэт. – Проводник одобрительно усмехнулся. – Я тоже в молодости стихи писал для стенгазеты. Почитаю тебе потом на досуге. Но подметил точно, слышишь, Макс номер сто один? В Зоне все не так, все наоборот. Живое мертвым прикидывается, а мертвое – живым. В самую суть смотришь, Очкарик. Ладно, садись теперь, чисто кругом, – милостиво разрешил Грек.

Уже повернувшись, Грек успел отметить, как нерешительно переминается с ноги на ногу Краб, бросая кроткие пытливые взгляды на Очкарика. Оно и понятно: союзника себе ищет. Тоже не дурак, начинает понимать, что Очкарик – проводник от Бога, с таким не пропадешь. Думает, все мысли скрыты, а на самом деле у него на лбу черным фломастером все написано. Мол, если отставного прапора придется раньше времени замочить – случай тоже ждать не будет, он либо есть, либо его нет, – то с таким уникумом, как Очкарик, есть шанс живым с Зоны выбраться.

«Молодые!.. – Грек на ходу неодобрительно покачал головой. – Хоть бы на чужих ошибках учились».

Со времени, когда он был на свалке в последний раз, ничего тут не изменилось. Груда техники, совсем старой, разной степени изношенности, издалека напоминала муравейник. В центре высилась гора искореженного металла. Угадать в нем то, что прежде, крутя колесами, передвигалось по дорогам, не представлялось возможным. Острые углы разорванных капотов, крыш, черные дыры вместо лобовых стекол, подвески всех мастей. Что за сила стянула все это в кучу высотой более тридцати метров? Непонятная мощь почему-то неожиданно иссякла, и прочий металлолом остался в беспорядке валяться на поле площадью в несколько раз больше футбольного, создавая некое подобие лабиринта, пройти по которому, не напоровшись на металл, внезапно обрушившийся на голову, – затея почти нереальная.

С первого взгляда Греку стало ясно, что мародеров на свалке нет. Среди разномастной искореженной техники, сгнивших крыш и вывороченных наизнанку двигателей всевозможных комбайнов, тракторов, уазиков, жигулей и побед расположилась сытая стая слепых собак. В том, что стая была сытой, сомневаться не стоило: пара собак затеяла любовную игру. Остальные лежали поодаль. Черная сука, распластавшись на спине, кормила взрослых щенков.

«Отъелись, падаль!» – Грек зло прищурился.

Чего-чего, а дармовой жратвы в Зоне хватает, вот и жиреют. Для кого-то стая собак обернулась смертью, а новичкам сегодня опять повезло. Сытая стая нападать не будет, зверье остается зверьем. Отогнать стаю в случае чего проще простого. Пара выстрелов из пистолета ТТ – и они разбегутся. Лишний шум ни к чему – вот что должно стоять во главе угла.

Впрочем, разбегутся – сильно сказано. Так, отлетят на безопасное расстояние, а потом, оставаясь незамеченными для глаз, пойдут по следу – будущая добыча тоже на дороге не валяется. Псы станут преследовать отряд на таком расстоянии, чтобы их появление, скажем, через сутки-двое, чаще ночью, стало бы полной неожиданностью для того, кто сталкивается с этим впервые.

Грек на первых порах готов был с этим мириться. Тем более что впереди отряд ждала река. Слепые твари, как почти все порожденья Зоны, терпеть не могли воду, поэтому километров через пять оторваться от них не составит труда.

Будто услышав его мысли, черная сука подняла морду и уставилась в том направлении, где за кустами скрывался Грек. На узкой морде с глазами, затянутыми пленкой, дернулся огромный влажный нос. Сука пыталась по запаху определить, исходила ли с холма угроза для стаи. Кончики острых ушей, прикрывающих слуховые раковины, встали торчком. Собака целую минуту, не шевелясь, оценивала обстановку, потом вернулась к своему прерванному занятию.

Сомнений, если они и были, не осталось. Мародеров в окрестностях свалки нет. Они народ нервный и не потерпели бы присутствия собак. Да и те небольшие любители близкого соседства двуногих чужаков. Так или иначе, завязалась бы война, и кому-то не поздоровилось бы.

Кстати, не жалкие ли останки мародеров переваривались сейчас в утробах слепых тварей?

Человека, потерянно бредущего между завалами искореженной техники, Грек заметил в последнюю очередь. Тогда, когда собрался уходить. Заскорузлая повязка в рыжих пятнах подсохшей крови скрывала пол-лица. Сквозь камуфляж, разорванный в нескольких местах, проглядывало тело, все в подтеках и ссадинах, покрытых корками запекшейся крови. Неестественно вывернутое плечо стягивал автоматный ремень. Само оружие болталось за спиной и при каждом шаге било человека по боку.

Издалека тот походил как на зомби, так и на убогого – то бишь живого сталкера, потерявшего рассудок. И тот и другой могли представлять опасность.

А могли и не представлять.

Зомби и убогие бесцельно бродили по дорогам Зоны и сталкеров, как правило, не трогали. Но так же, как в каждом правиле бывают исключения, имелось и здесь свое «но». Временами на тех и на других находило. Причем эти моменты никак не зависели от внешних условий. По крайней мере, ученые, получившие массу порождений Зоны в качестве материала для исследований, так и не смогли определиться, в связи с чем безобидные, постепенно становящиеся мумиями создания и сумасшедшие типы вдруг впадают в немотивированную агрессию. Тогда бойся попадаться им на пути. Живучий до последнего, зомби, не имеющий под рукой оружия, рвал зубами все, до чего мог дотянуться. Ровно до тех пор, пока благодаря умелым действиям не распадался на отдельные фрагменты.

То же касалось и убогих. Живой человек, только сумасшедший, к которому и относились соответствующим образом – жалели. Поначалу. До первых случаев ярковыраженной шизофрении.

С убогим можно было поговорить. Более того, от него трудно отвязаться. Если он выходил на людей, то двигался за ними как привязанный. Будучи взят в команду, подобный тип превосходно справлялся со своими обязанностями. Лучшего часового, охраняющего покой спящих товарищей, было попросту не найти. Отсутствие логики в рассуждениях с лихвой окупалось звериным чутьем.

Так было поначалу. До первых вспышек агрессии, возникающей в силу неизвестно каких причин.

На убогого вдруг находило. В такие моменты он ничем не отличался от зомби. Стрелял, если патроны оставались в патроннике, вырезал все живое, без ножа рвал ногтями и зубами. Даже мертвый убогий продолжал двигаться, и убить его окончательно было так же сложно, как и зомби.

Проводнику снова вспомнился Параноик с его способностью издалека отличить зомби от убогого. Греку приходилось ходить в связке с легендарным сталкером.

Он не забыл, как однажды Параноик поднес к глазам бинокль, разглядел одинокую фигуру, бредущую по полю, и сказал:

– Это убогий.

Так и оказалось впоследствии.

Параноик убогих жалел.

– С каждым может случиться, – говорил он. – Тут не только мать родную забудешь, но и как тебя зовут. Главное – на всей Зоне не отыщется доброй души, чтобы проводить тебя домой.

Вот за это и получил Параноик свое прозвище – за то, что выводил убогих с Зоны. После их определяли в сумасшедший дом, там у Параноика работал брат. Поговаривали, что после года усиленного лечения к некоторым возвращалась не только память, но и человеческое восприятие окружающей обстановки. Во всяком случае, если приступы агрессии и приключались за желтыми стенами, то с ними успешно справлялись.

Параноика рядом не было. Приходилось брать ответственность на себя.

Пока Грек рассуждал, стая слепых тварей почуяла двуногого и снялась с места. Собаки как тараканы расползлись по свалке, потерялись в многочисленных щелях.

Человек двигался по единственно возможному пути, привычно огибая острые углы торчащей арматуры. Шел бездумно, по всей видимости не имея цели. Разминуться с ним было невозможно – не перебираться же через завалы, рискуя в любой момент быть погребенным под ржавым железом! Неизвестно, оставались ли у пришлеца патроны – предсказать исход такого рандеву нельзя.

Следовало десять раз подумать, прежде чем затевать опасную встречу. Случись что, Краба не жалко, но ведь прикроется, подлец, чужими спинами.

Был еще выход: невзирая на моральные соображения, попросту снять бродягу издалека. В таком случае неизвестно, сколько патронов предстояло потратить, не затаится ли опасная тварь, готовая напасть в любой момент.

Можно подобраться ближе и бросить гранату, а останки уже вряд ли будут представлять опасность.

В правильности последнего решения Грек сильно сомневался. И вот почему. Хуже, чем грохот от взрыва гранаты, может быть только начавшаяся стрельба. Иными словами – никакой разницы. На звук явятся все, кому не лень. Пока вокруг спокойно только в силу той причины, что они двигаются тихо. Вынужденная стрельба потащит за собой шлейф неконтролируемых событий. Уподобиться добыче, которую гонят со всех сторон охотники, – худшая из перспектив.

Собаки затаились, и это также вызывало беспокойство. Если начнется стрельба, никто не поручится за то, что стая будет сохранять нейтралитет.

Грек до последнего надеялся на то, что человек заблудится в каком-то из многочисленных тупиков и одной проблемой станет меньше.

Тот остановился посреди свободного от железа участка, застыл, тупо глядя себе под ноги.

Время шло, но человек не двигался.

Проводник решил, что с одним зомби удастся разобраться. От убогого отделаться будет труднее. Таскать за собой мину замедленного действия не хотелось. Но все это потом, потом.

И Грек решил рискнуть.

– Подъем, – негромко скомандовал он, неслышно появляясь из-за разросшегося дерева.

Из всех новичков лишь Очкарик встретился с ним глазами ровно за секунду до того, как Грек заговорил.

– Идти за мной след в след. Первый Очкарик, за ним Краб, замыкающий Макс. Наша задача – без шума пересечь свалку. Там стая слепых собак.

Скорее всего, нападать они не будут. В противном случае я дам приказ стрелять. Без моей команды стоять смирно. Если будет сделан выстрел без моего распоряжения – любитель пальбы останется на свалке. До полного удовлетворения. И еще. Посреди свалки стоит человек – зомби или убогий. Дам добро – стреляйте! По возможности в голову. Двигаемся быстро. Вперед.

– Грек, я не понял. – Макс поднялся с земли. – Так этот человек зомби или убогий? Против мертвеца я не возражаю, но убогий – это все-таки человек. Мы же не будем…

– Будем, – бросил через плечо Грек. – Если понадобится.

– Обычного человека? Мне не нравятся такие порядки. Я не убийца и хочу просыпаться с чистой совестью. Я слышал, их выводят с Зоны и после лечения они становятся нормальными людьми.

– Хорошо, Макс. – Грек благожелательно улыбнулся. – Я разрешаю тебе выстрелить только после того, как он попадет тебе в живот. Смерть долгая и тяжелая – будет время подумать… о чистой совести.

– Зачем такие крайности? Наверняка с ним можно договориться, как с обычным человеком.

– Вот это сколько угодно.

– Можно? – обрадовался Макс.

– Можно. Дождись, пока мы выйдем со свалки, удалимся на безопасное расстояние, и говори сколько душе угодно.

– Грек, он человек. Это может случиться с кем угодно, хоть с тобой.

– Отставить разговоры! – Греку надоело играть в демократию. – Недовольных прикладом подгонять не буду. Свободны. Шаг вперед, кто идет дальше.

Первым шагнул Очкарик. За ним Краб. Макс раздумывал ровно столько, на сколько хватило терпения у проводника, – две секунды. Он сделал шаг вперед, нервно сжимая в руках автомат.

Кому точно не следовало испытывать судьбу, так это Максу с его фатальным невезением и полным отсутствием чутья. Хорошо, что он осознает этот факт. Вот растет достойная смена Параноика. Жаль только, недолгая жизнь ему суждена. Даже если с Зоны живым выйдет, все равно здесь останется – такой вот парадокс.

Знавал Грек таких парней, чудом оставшихся в живых. После первой ходки начинается эйфория, и такой Макс снова идет в Зону. Один. Второй и последний раз. Чтобы стать новым Параноиком, нужно иметь хотя бы одну из двух составляющих – чутье либо везенье. А лучше все сразу.

Когда они подошли к свалке, ветер стих. На самом верху беспорядочно наставленной груды металлолома грохотало, утратив опору, железо. Солнце, большая редкость в Зоне, отыскало дыру в сплошной облачности. Ровный свет залил свалку, отчетливо выделяя каждую уродливую деталь. Представить себе, что это в отдельности было когда-то составной частью отлаженного механизма, мог только человек, наделенный богатым воображением.

Грек повернул налево, обходя то, что осталось от трактора. Мелькнула неясная тень – то ли собака не спешила показываться людям на глаза, то ли крысиный волк облюбовал для жилья нижний этаж свалки.

Косые лучи солнца, пробиваясь через многочисленные зазоры, мешали Греку сосредоточиться. Он невольно сбавил шаг, готовый к любым неожиданностям.

Если бы проводник знал, что его ждет, то немедленно повернул бы обратно. Но время, отведенное на принятие важного решения, истекло, и менять что-либо стало поздно.

Вокруг было тихо.

Человек стоял на прежнем месте, безучастно сжимая в руках автомат. Под бинтовой повязкой скрывались синюшные трупные пятна. Единственный глаз ссохся в глазнице, отчего та стала для него большой, совсем не по размеру. В прорехе комбинезона из плеча торчала желтая кость. То, что проводник издалека принял за коросту на ранах, вблизи оказалось разорванной кожей, края которой уже не могли сойтись, чтобы скрыть черное, в серых нитках сухожилий, мясо.

Это был зомби. Он стоял смирно и вряд ли обратил внимание на того, кто пришел нарушить его покой. Мертвяк так и не двинулся с места, пока Грек осторожно обходил его стороной.

Проводник пропустил новичков вперед и некоторое время пятился, стараясь не упустить из виду зомби. Тот стоял спиной, склонив голову набок, и не шевелился.

«Обошлось», – решил Грек.

Он догнал новобранцев, пока они окончательно не сбились с курса, и занял прежнее место во главе, сделав Максу знак почаще оглядываться назад. Стоило поторопиться, если не было желания получить пулю в спину.

По-прежнему стояла тишина, и Греку стало казаться, что он слишком много внимания уделил такой ерунде, как одинокий зомби. Если бы не его перестраховка, они могли бы за это время пройти километров пять. А то и больше.

Ровно за мгновенье до того, как все началось, на Грека накатило. Внезапно потемнело в глазах, стало трудно дышать. Он по инерции сделал еще несколько шагов, прежде чем заорать «Назад!».

Ржавое железо пришло в движение. Из всех щелей, из разверстых ртов искореженного металла, из глубоких траншей, оставленных тяжелой техникой, которую неизвестная сила долгое время тащила по земле, из трещин в израненной почве – отовсюду на свет полезли зомби.

Дороги вперед не было.

Автоматная очередь сухим треском прокатилась над кладбищем изуродованного железа. Проводник едва успел пригнуться. Пули выбили четкую дробь над его головой. Откатившись за остов комбайна, он встал на одно колено и приготовился прикрывать отход новичков.

Проводник хотел было высунуться из укрытия, чтобы оценить размеры опасности, но пуля, просвистевшая у виска, доходчиво объяснила ему, что этого делать не стоит. Тогда он стал ждать нападения.

И оно не замедлило последовать.

Однако зомби явились не с той стороны, с какой он ожидал.

Сталкер обернулся на лязгающий звук. Из зазора между железными прутьями выбирался ходячий труп. Дуло автомата смотрело Греку в лицо. Лишь неповоротливости зомби сталкер был обязан тем, что тот не выстрелил первым.

Проводник нажал на спусковой крючок, экономно расходуя патроны. Он успел заметить, как треснула черепная коробка, выпустив наружу грязно-зеленый гной.

За спиной раздался щелчок передергиваемого затвора. Тут же пули с глухим треском впились в кусок железа. Зомби дал очередь от живота. Как раз в том месте, где только что сидел Грек. Его чудом не задело – сверху посыпался мусор.

В ответ сталкер прицельно выстрелил в голову ходячему мертвецу, не так давно лишившемуся половины черепа. Но даже полное отсутствие головы не остановило зомби. Он упрямо давил на спусковой крючок. Черные дыры прошили насквозь капот машины, лежавшей на боку.

Воспользовавшись моментом, безголовый зомби, оставшийся за спиной проводника, добрался до автомата, выпавшего из рук, и дал короткую очередь в тело собрата по несчастью. Грек, так и не поднимаясь в полный рост, перекатился по тропе и укрылся за очередной грудой металлолома. Как тут же выяснилось, новое пристанище оказалось хуже предыдущего, хоть и приближало проводника к выходу.

Сразу двое мертвецов пошли на сталкера. Причем с двух сторон. Одним из них был полуистлевший труп, неизвестно в силу каких причин сохранивший способность передвигаться. На счастье Грека, у того кончились патроны после первого же выстрела. Однако и он мог бы стать для сталкера последним. С глазомером у зомби всегда дела обстояли не лучшим образом, но тут просвистевшая пуля обожгла ухо. Второй зомби времени зря не терял – лупил и лупил короткими очередями. Уже не ожидая удара в спину, Грек отшатнулся, когда пули взрыли землю у самых его ног.

Рука, сломанная в суставе, висела на нитях сухожилий, костлявый палец послушно давил на спусковой крючок, но поднять ствол автомата и направить его выше зомби так и не смог.

Не дожидаясь, пока у мертвяка кончатся патроны, Грек выстрелил. Пули с глухим стуком пробили грудную клетку, отбросили почти невесомое тело и нанизали его на острый обломок.

Пользуясь тем, что проход открыт, сталкер скользнул на тропу. Он успел сделать не больше десятка шагов. Новичков нигде не было видно, и Грек всерьез подумал о том, что им удалось выбраться.

Чтобы перекатиться через тропу в очередной тупик, проводнику пришлось воспользоваться первой из трех гранат. Осколками разметало в клочья нескольких мертвецов, загораживающих путь.

Взрывная волна поколебала устои огромной груды железа, возвышавшейся посередине свалки. Откуда-то с высоты послышался грохот, вниз посыпался дождь из металлических обломков.

Грек надеялся на то, что граната проложит ему путь, но ошибся. К собратьям, потерявшими способность двигаться, спешила новая волна зомби.

Стреляли со всех сторон. Что самое неприятное, били короткими очередями, экономя патроны, и только тогда, когда сталкер пытался приподнять голову. Бойцы и после смерти остались бойцами.

Насколько Грек мог судить, все пути были перекрыты. С каждой секундой огонь становился прицельней. Меняя очередной рожок, проводник понял, что все его надежды на то, что у зомби, стреляющих без меры, скоро закончатся патроны, пошли прахом. Из всех закоулков, из тупиков спешили все новые и новые мертвецы.

Дождавшись очередного затишья, Грек снова перекатился через тропу, стремясь с каждым таким маневром передвигаться ближе к выходу со свалки. Путь назад казался ему предпочтительней того, что вел вперед.

Стараясь лишний раз не высовываться на тропу, которая простреливалась с двух сторон, он обогнул остов сенокосилки, все так же не поднимаясь в полный рост, и лицом к лицу столкнулся с живым трупом, стоящим на коленях. Пустые глазницы, в которых шевелилось что-то непонятное, но превосходившее размерами червей, уставились на Грека. От неожиданности сталкер промазал. Пули лишь задели плечо мертвеца, развернули высохшее тело вправо. Возможно, это спасло Греку жизнь. Зомби нажал на спусковой крючок, и автоматная очередь пробила кабину МАЗа. В ответ проводник прицельно выстрелил мертвецу в голову. Пуля с неприятным чавкающим звуком завязла в пустой глазнице.

Снова оказавшись у тропы, Грек перевел дух, пытаясь трезво оценить свои шансы на спасение.

С самого начала его не оставляло чувство нереальности происходящего. Зомби и засада, засада и зомби. Вещи несовместные. Иногда случалось, мертвяки выходили толпой, тупо окружали выбранную жертву и расстреливали ее в упор. Но такие организованные действия? Понятно, почему он не увидел зомби, затаившихся среди железного лома. Что для мертвецов посидеть тихо пару часов? Хоть всю оставшуюся жизнь после смерти. Вплоть до полного разложения. Другое дело – зачем? На этот вопрос ответа не было. Вернее, он был. Но произносить его даже мысленно проводнику не хотелось.

Мертвецы перестали выжидать. Они пошли напролом. Грек едва успевал отбиваться. Он стрелял, откатывался в сторону и скоро потерял способность правильно оценивать происходящее. Новые зомби заменяли тех, кто не держал в руках оружие. Казалось, Зона подняла из могил всех мертвецов, уже однажды принявших смертный бой. Она отправила их на новую войну лишь для того, чтобы раздавить людей, оказавшихся на ее территории.

Грек перебирался с места на место, по-прежнему не поднимаясь в полный рост. Стоило на секунду установиться тишине, как ему начинало казаться, что патроны у нападавших кончились. Но проходило время, сталкер приподнимал голову, и все начиналось сначала. Выстрелы гремели со всех сторон, выбивая искры из ржавого железа.

Такого не должно было случиться, но произошло. Сам этот факт подтверждал худшие предположения Грека. Не называя никаких имен, все вкратце сводилось к следующему: живым ему отсюда не выбраться. Малость, так, почти нисколько его утешал тот факт, что он принял огонь на себя. Может быть, хотя и это тоже под вопросом, новичкам удалось вырваться из окружения. Зомби убить сложно. Того, кто за всем этим стоит, прикончить в принципе невозможно. Только большое количество мертвецов, которых он поднял из могил и вынужден был контролировать, мешало ему в полной мере переключиться на людей. Свежатинки, мерзавец, захотел. Приелось тухлое мясцо. Решил все свое войско положить. Гурман, твою мать.

Грек выглянул из-за крыла автомашины. Прямо на него шел мертвец. Сталкер привычно поднял автомат, но стрелять оказалось некуда. Вместо головы торчал шейный позвонок, опутанный обрывками жил. Как заводная кукла, зомби вскинул оружие. Грек опередил его. Нескольких пуль – прежде чем сухой щелчок возвестил о том, что пора менять рожок, – хватило на то, чтобы отбросить немощное тело назад.

Стремительно темнело. То, что для мертвецов не имело значения, для Грека меняло решительно все. Еще час, и он не разглядит и собственной руки, поднесенной к носу. А включать фонарик – все равно что сказать тому, кто за этим стоял: я здесь! Гранаты он берег до последнего. Чем больше зомби соберется вместе, тем выше вероятность того, что ему удастся пробиться, используя последний шанс. Не сейчас, позже. Тому, кто пока себя берег, прячась за чужими спинами, тоже зрение понадобится – этот факт не стоит списывать со счетов.

Выглянув в очередной раз из укрытия, Грек с удивлением обнаружил брешь в толпе зомби, закрывающих ход. Трое или четверо, а то и больше мертвецов лежали в пыли, силясь подняться на ноги. Трое других тупо давили на спусковые крючки, извлекая из автоматов лишь сухие щелчки. Как нарочно, с другой стороны тоже возникла заминка. Напиравшие зомби стреляли в спины собратьев, живым щитом перегородивших дорогу вперед.

Сталкер поспешил воспользоваться представившимся случаем. Перепрыгивая через мертвецов, скользя по внутренностям, вывороченным из разорванных тел, он рванул по тропе. На бегу Грек выхватил гранату, рассчитывая расчистить себе путь. Однако прямая дорога, поманившая его спасительным выходом, кончилась. Зомби за спиной сталкера разобрались с возникшим препятствием. Автоматная очередь, как предупредительный сигнал, прошила воздух над головой проводника.

Грек бросил гранату и перекатился влево, уходя из-под обстрела.

Он так и не успел подняться. Случилось то, чего сталкер опасался с самого начала и о чем забыл за всей этой заварухой.

Из кучи прогнившего дерьма стремительно высунулась собачья морда. Стае надоело ждать, когда можно будет урвать кусок от чужого пирога. Грек мысленно выругался, перехватывая автомат, но левую руку убрать не успел. Собачья пасть сомкнулась на предплечье. Не ошибся он в оценке этих псов – голодная тварь непременно вцепилась бы в горло.

Жгучая боль пронзила тело.

О том, чтобы использовать автомат, не могло быть и речи. Проводник старался не шевелить рукой, чтобы не спровоцировать собаку. Вкус крови разбудил в ней инстинкт. Почуяв ускользающую добычу, слепая тварь начнет мотать головой из стороны в сторону, стремясь вырвать из тела кусок побольше.

Грек достал из-за пояса пистолет ТТ и выстрелил прямо в глаз, закрытый пленкой. Собака коротко взвыла. Сталкера окатило горячей кровью. Обмякшее было тело скрутила судорога. Умирая, псина разжала челюсти лишь отчасти. Здоровый кусок мяса вместе с вырванным клоком комбинезона навеки остался в ее пасти.

Рукав мгновенно пропитался кровью – и своей, и твари. От пульсирующей боли потемнело в глазах. Грек попытался подняться на ноги, но поскользнулся в луже крови и упал в грязь. Машинально облокотившись на раненую руку, он взвыл не хуже собаки.

Невзирая на кровь, льющуюся из открытой раны, он высунулся из укрытия. Пора было двигаться дальше. Если мертвецы закупорят выход из тупика, то все. Конец.

В сквозном проходе тут же засвистели пули.

– Грек, – услышал он тихий голос и по привычке обернулся.

Неоткуда здесь было взяться человеческому голосу.

Проводник никого, естественно, не увидел, но тут его позвали опять:

– Грек!.. Я наверху. Голову подними, черт.

Он послушно поднял голову. В проеме, который образовали две автомобильные крыши, блеснули стекла очков.

– Руку давай. – Очкарик протянул ладонь.

Греку некогда было рассуждать на тему, выдержит ли этот хлюпик вес его тела. Он закинул за спину автомат и подал мальчишке правую руку.

Проводник попытался зацепиться за что-нибудь, чтобы упростить Очкарику задачу, однако не рассчитал – левая рука, липкая от крови, соскользнула с подвернувшейся опоры. Он непременно упал бы, если бы Очкарик, хрипя от напряжения, целую секунду не удерживал его на весу. Нащупав наконец опору, Грек подтянулся, рванулся наверх и перебросил тело на автомобильную крышу, прогнувшуюся под его тяжестью. Только тогда Очкарик разжал руку.

– Вниз. Здесь ход, – сказал парень, с трудом переводя дух. – Зомби облепили тропу со всех сторон. Давай за мной.

Сталкер полез за новичком, не задавая лишних вопросов.

Они благополучно выбрались из завала. Очкарик двинулся вперед, огибая очередную груду железа. Его спина мелькала перед глазами, и Грек старался не отставать. Лавируя между сгнившим комбайном и сенокосилкой так, будто всю жизнь провел на свалке, Очкарик упрямо продвигался к выходу. Судя по перевернутому экскаватору, вгрызавшемуся ковшом с редкими зубцами в сухую землю, до выхода было рукой подать.

Они не дошли до спасительной свободы всего ничего.

На одном из поворотов – такого не увидишь и в кошмарном сне – Очкарик нос к носу столкнулся с хозяином Зоны.

– Ложись! – успел крикнуть Грек, падая на землю.

Очкарик рухнул ему под ноги, тут же поднялся на колено и дал прицельную очередь в черную тень, нависшую над тропой. Пули прошили пустое пространство. Там, где только что стоял хозяин, белел над мощными надбровными дугами обнаженный череп, зависший в воздухе. Еще миг – пропал и он.

– Не трать патроны, Очкарик, – устало сказал Грек, перетягивая обрывок рукава выше раны, чтобы остановить кровь. – Хозяина там нет.

– Как это нет? Я видел своими глазами.

– Ты видел не глазами… короче, что он хотел, то ты и рассмотрел. Не трать патроны, сынок. Он нас нашел. Нам его не убить.

Сталкер задумчиво взвесил в руке последнюю гранату. Это был жест отчаяния – для хозяина или для себя?

– Мы пройдем, Грек! Пройдем! Вставай!

– Пойми, сынок, это он дал нам время. Не наигрался, мать его! Еще пара минут, и мы не сможем разговаривать. Это конец, сынок. Запомни напоследок, что скажу. Из тебя вышел бы классный сталкер, сынок. Это я тебе говорю.

– Нет! – Совсем близко блеснули круглые стекла. – Его можно убить? Можно? Отвечай! Должен быть способ!

– Есть. – Грек улыбнулся. – Надо подойти сзади, очень тихо, причем к настоящему, а не к миражу, и выстрелить в затылок.

– В лоб?

– Что в лоб?

– В лоб тоже можно?

– Уж лучше сразу в глаз.

– Хорошо.

– Что – хорошо? – переспросил Грек, хотел еще что-то добавить напоследок, но не успел.

Тяжелый, гулкий, постепенно нарастающий шум волной накрыл свалку. Мелко задребезжали кучи железа, передавая дрожь земле.

– Это хозяин? – спросил Очкарик, но Грек не ответил.

Открыв рот, он смотрел куда-то наверх.

Очкарик машинально оглянулся и коротко вскрикнул.

Военные действия на первом уровне заброшенного кладбища потревожили само основание гигантской горы. Что-то сдвинулось в установившемся порядке. Сверху, как преддверие будущего извержения, посыпалась мелкая ржавая труха. Пронзительно заскрежетало железо, выворачивая душу наизнанку.

На самом верху медленно съехала набок автомобильная покрышка, задержалась и рухнула вниз, увлекая за собой обвал. Не успел скрежет затихнуть, как с верхних этажей вслед за трухой посыпались искореженные металлические обломки.

Гора сопротивлялась. Она выла на разные голоса, заполняя окружающее пространство скрежетом, извергала вниз лаву изуродованного железа, тряслась в последней судороге, избавляясь от всего, что плохо лежало.

И вдруг, как селевой поток, увлекая за собой гнилье, копившееся десятилетьями, сверху покатилась волна, погребая под собой все, что лежало у подножья.

Ника

Свет автомобильных фар слепил глаза. Моросил дождь. Капли затекали за шиворот и неприятно холодили шею. Длинные волосы давно намокли. Они лежали на плечах и липли к рукавам куртки. Ника собрала их в пучок, слегка отжала и закинула за спину. Мокрые пряди хлестнули по рюкзаку.

Она сидела на автобусной остановке без крыши, открытой всем ветрам. Сегодняшний вечер ничем не отличался от сотен других. Ей некуда было ехать, ее нигде не ждали. Хуже всего то, что ей не о чем было мечтать.

Так было всегда, после того как Ника ушла из дома. Жизнь разделилась на то, что было «до», и то, что случилось «после». Ника так и не простила матери ее смерти. Вся любовь, которой было много, вдруг куда-то делась. Не то чтобы отец сразу переменился – он просто перестал замечать ее. Прежний мир рухнул, и на его осколках буйным цветом расцвела взаимная неприязнь.

Как ожидаемый итог – отец привел в дом женщину и твердо сказал:

– Она будет теперь жить с нами.

– Если так, то уйду я. – Ее слова по твердости не уступали отцовским.

– Уходи. – Отец пожал плечами.

Новая семья, иные заботы. Кто его за это осудит?

Ника простилась лишь с военруком, потому что после смерти матери растеряла всех друзей. Все отношения походили на суррогат той любви, что была раньше.

Василий Петрович долго и пристально смотрел ей в глаза. Он пытался свести прощание к шутке. Дескать, молодым и красивым девушкам самое место в кресле у компьютера, а не на дороге. Что еще такое она придумала?

Прощанье назад не вернуть. Еще не веря в то, что действительно решится уйти из дома, Ника пошла по шоссе в сторону близлежащего города. Потом она ушла так далеко, что возвращаться уже не хотела.

Пожилой мужчина остановил рядом с ней автомашину:

– Подвезти, дочка?

Ника кивнула и примостилась на переднее сиденье. Старичок разговорился и всю дорогу до города не закрывал рта.

С тех пор сменилось множество дорог, автомобилей разных марок, водителей, благосклонно относившихся к просьбе подвезти. Периодически она устраивалась официанткой в придорожные кафе, как правило с проживанием. Когда становилось тепло, девушка брала расчет и двигалась дальше.

Отношения с противоположным полом у нее не ладились. Отчего-то в каждом мужчине ей виделся отец, которому не было до нее никакого дела. Что касается опыта сексуального, то он, разумеется, имелся, однако всякий раз оставлял глубокое разочарование. Там тоже не было настоящего чувства.

Кто сказал, что нельзя обойтись без любви к ближнему? Обходилась, и ничего.

Свет фар встречных машин слепил глаза. Капли дождя били по лужам, расходились кругами по воде.

Ника так и не удосужилась поинтересоваться, лежит ли в той стороне, по ходу которой она сидела на остановке, какой-нибудь населенный пункт. Это не имело значения. В конце концов, не станут же прокладывать шоссе в никуда. Этот довод стал окончательным. Тем более что возвращаться к пройденному она не любила.

Сначала девушка услышала скрип тормозов, потом увидела, как съехала на обочину и остановилась огромная фура. Дверца открылась со стороны водителя.

– Эй, девушка, чего мокнешь под дождем? – Водитель стоял у кабины, широко расставив ноги. – Подвезти, красавица?

Невысокий крепкий парень в кожаной куртке с поднятым воротником. Он стоял, засунув руки в карманы, и белозубо улыбался.

И Ника согласно кивнула.

В кабине она словно окунулась в тепло, в запах сигарет и мужского пота. На лобовом стекле, там, где водители обычно подвешивали за разные части тела всевозможных зверушек, покачивалась странная штука. Черный круг, в который были вставлены два треугольника. Наверное, там имелся голографический эффект, так как один треугольник казался ближе другого.

– Нравится? – спросил водитель, заметив ее интерес.

– Нравится.

– Мне тоже. Брат принес из…

– Откуда? – не расслышала она.

– Да так… – Парень замялся. – Есть тут одно местечко.

– Покажешь? – Она улыбнулась.

Парень странно на нее посмотрел и промолчал.

Так и не дождавшись ответа, девушка стала разглядывать картинки с многочисленными красавицами, раскинувшимися в таких позах, которые Ника могла представить себе лишь в кабине гинеколога. Она поспешила отвести взгляд, чтобы водителю опять не вздумалось поинтересоваться, нравится ли это ей.

– На дороге что делаешь, да еще в такой дождь?

Каждый раз один и тот же вопрос. Почему она не спрашивает у них, мол, что, дорогой, везешь ты в своей фуре и на сколько тугриков это потянет?

– Так получилось, – отмахнулась Ника.

Ей лень было выдумать всякие душераздирающие истории, которыми она развлекала водителей поначалу. После промозглой сырости поздней весны тепло в кабине расслабляло.

– Милый, что ли, бросил? – предложил свою версию парень.

– Бросил, – согласилась она.

– Забей.

– Уже.

Монотонно работающие дворники успокаивали. Девушку потянуло в сон. Дорога то забиралась вверх, то заманивала в низину. Омытые дождем, за стеклом мелькали столбы.

– Опа! Какие люди! Бугай, у нас девушка, а ты молчишь!

Из-за шторы, отделяющей сиденья от спальника, как снег на голову свалился еще один парень. Клетчатая рубаха распахнулась до пупа, глаза блестели. Нижняя челюсть, чуть выступающая вперед, придавала его лицу, усыпанному веснушками, грозное выражение. Несмотря на то что он улыбался.

Парень втиснулся между ней и дверцей, и девушке пришлось подвинуться ближе к водителю. Она посмотрела на попутчика и отвернулась. Он не понравился ей. Особенно беспокоило ее несоответствие между доброжелательной улыбкой и ледяным взглядом. От таких глаз хотелось бежать.

Девушка доподлинно знала, что произойдет дальше. За время, проведенное в дороге, она повидала всякого и всяких.

Сначала последует выходная ария Трубадура «Отчего такая девушка – и не моя?». Потом дуэт исполнит русскую народную песню «Выпьем, девушка, где же кружка?». Затем будет объявлен антракт с конкретным предложением «А не перепихнуться ли нам за шторкой?» – на которое будет получен такой же четкий ответ.

А закончится все плохо. Финал спектакля целиком и полностью зависит от воспитания исполнителей главных ролей. После кратковременного знакомства горячее расставание может пройти безболезненно. Водитель остановит машину, бросит напоследок: «Шляются тут всякие!» – и дождется, пока она сойдет на обочину.

Второй вариант не такой безобидный. Основательно облапив ее и натолкнувшись на веский аргумент, прилагающийся к решительному отказу, Нику тоже оставят на дороге. Только приложат чуть больше усилий, чтобы вышвырнуть ее за шкирку. Вынос тела будет сопровождаться соответствующими словами, пусть короткими, но произнесенными от души.

Веский аргумент лежал в кармане куртки. Действовал он безотказно. Достаточно было нажать на кнопку, и вперед выскакивало лезвие. Жаль, что нельзя было выпросить у Василия Петровича автомат, тот самый, тяжесть которого еще помнили ее руки. Ну не положено у нас в стране шастать по дорогам с оружием в руках! Ника не смогла удержаться от искушения вообразить себя стоящей у обочины дороги с автоматом наперевес. Картинка получилась настолько яркой, что девушка не сдержала улыбки.

– Я ж говорю, Бугай, она свой человек! – Парень в клетчатой рубахе тотчас прицепился к ее улыбке. – Компанейская девчонка! У меня тоже такая была. Молчаливая, да, а в постели такое вытворяла, что…

– Ладно тебе, Моня, – сказал водитель, обернувшись. – Девушку смущаешь.

– Какую? Вот эту? Она сама кого хочешь смутит. Правду я говорю? – Моня подмигнул ей левым глазом.

Девушка молчала, не отрывая глаз от лобового стекла. Дворники мерно отсчитывали время.

– А не страшно по дорогам одной? Типа не обижают? – Моня положил руку на сиденье, потом обнял Нику за плечи.

Она шумно вздохнула. Пора было действовать. Незачем доводить озабоченных мужиков до белого каления.

– Что ты пристал к девушке, Моня? Не видишь, она замерзла. Сначала предложи ей для согрева, а потом разговоры за жизнь начинай.

– Черт! – Моня стукнул себя по лбу. – Ну я и дурак.

Он полез в бардачок. Дожидаться, пока на свет явится бутылка, девушка не стала.

– Ребята, я не буду пить.

– Да перестань, за знакомство. – Моня заговорщически подмигнул. – И я с тобой рюмашку хлопну.

– Останови машину, – попросила Ника водителя. – Мне надо.

Бугай усмехнулся. Не снижая скорости, машина проскочила очередной перекресток.

– Не умеешь ты девушку уговаривать. – Бугай покачал головой.

– Это я-то? Сейчас ты увидишь, как я не умею. – Моня положил тяжелую руку ей на колено. – Нормальная вроде девчонка. Какого… ты ломаешься? Хлопни рюмашку. Типа все по-другому будет. Давай.

Как бы невзначай парень сжал ее правую руку, лежащую на колене.

– Мальчики, я не буду пить. Настроения нет. Останови машину. К сожалению, имени твоего не знаю…

– Как это ты не знаешь? – удивился Моня. – А Бугай типа тебе уже не имя?

– Хорошо, пусть будет Бугай. – Девушка незаметно убрала левую руку в карман и нащупала рукоять ножа. – Останови машину. Я же сказала, мне надо.

В тот момент, когда Ника собралась было проявить твердость характера, случилась неожиданность, к которой она оказалась не готова.

– Чего вы с ней возитесь? – раздался над головой прокуренный голос.

Ника и предположить не могла, что на лежаке, за шторкой, мог скрываться еще кто-то!

Девушка так и не успела оглянуться. Крепкие руки сжали ей горло. Вместо того чтобы вынуть нож, она попробовала отцепить пальцы, сдавившие шею.

– Пусти, – прошипела Ника.

– Легче, Горыныч. – Бугай не отрывал глаз от дороги. – Шею ей не сломай.

– Сломаю. И что? – кряхтя, отозвался Горыныч, с трудом втягивая ее брыкающееся тело на лежак. – Кому на фиг нужна эта лярва?

– Нет, ты аккуратней. – Моня хохотнул. – Я не люблю мертвяков… того…

Он что-то говорил – Ника его не слышала. Горыныч навалился на нее, дыша в лицо перегаром. Одной рукой он закрыл ей рот, другой расстегивал кнопку на брюках. Девушка пинала его в живот, но без замаха удары получались смазанными. Горыныч шумно дышал. Широкой ладони хватило на то, чтобы закрыть ей не только рот, но и нос.

Ника всхлипнула и укусила его за руку.

– Сучка гребаная, – без злобы сказал Горыныч и наотмашь ударил ее по лицу.

Голова девушки откинулась в сторону. Она прикусила язык и почувствовала вкус крови.

– Еще хочешь? Сейчас добавлю.

Щелчка выброшенного лезвия Горыныч не услышал, зато от удара ножа, воткнувшегося в правый бок, закричал так, что Ника чуть не оглохла. Девушка не стала ждать, пока он придет в себя, змеей выскользнула из-под тяжелого тела и рухнула на переднее сиденье.

– Сука! У нее нож! Моня, она ранила меня!

Горыныч орал. Суетился Моня, пытаясь перехватить ее руку с окровавленным ножом. Ругался Бугай. Отбиваясь, Ника задела водителя по голове. От неожиданности он нажал на тормоз. Машину повело.

Визг тормозов, крики, ругань, истошный ор – звуки наплыли, разрослись и вдруг стихли. Нику бросило вперед, на лобовое стекло.

Ей показалось, что она открыла глаза минуту спустя. На самом деле времени прошло намного больше.

В глаза заглядывали звезды. Дождь прекратился, на небосклоне проявилась луна.

Ника рванулась, думая вскочить. Удар ногой в живот снова отбросил ее на землю.

– Очнулась, сучка, – удовлетворенно сказал кто-то. – Сейчас получишь по полной. Чуть не зарезала, тварь.

Возразить ей было нечего. Она каталась по земле, хватая ртом воздух.

– Не хватило тебе? Вижу, мало. – Еще один удар, теперь в бок, перевернул Нику на другую сторону.

Боли было столько, что она не поместилась внутри. Девушка застонала.

– Вижу, еще просишь. Будет тебе добавка.

Очередной удар подбросил скрюченное тело.

Потом были еще удары. И еще.

Девушка оставалась в сознании до последнего. Она глотала кровь, пыталась закрыться руками от непереносимой боли. Но та находила ее всюду, снова и снова заставляла переворачиваться с боку на бок.

В тот момент, когда Ника уже решила, будто это последнее, что она сможет выдержать, началось самое страшное.

– По-хорошему не хотела, сучка. Будет тебе по-плохому. Пить она не желала!.. Сейчас попьешь. Тащи бутылку сюда, Моня.

Ника потеряла сознание задолго до того, как лишилась одежды. На нее вдруг обрушилась черная пустота, в которой неизвестно откуда появилась дорога, мокрая от дождя. Ника пошла по ней, слыша звук своих шагов, и забрела так далеко, что легче было дойти до конца, чем вернуться обратно.

– Смотри, Красавчик. – Плотный как туман голос пробился к ее сознанию. – Я ее зашил. В Зоне я бы ее вытянул. А здесь… В таких условиях все это чревато заражением. Да и крови она много потеряла. Мой тебе совет – вези в больницу.

– Не довезем, Док. Точнее, сначала не донесем. Была бы машина под рукой. Да и с носилками беда… живой не дотащим.

Кто-то положил Нике руку на лоб.

– Как она оказалась здесь, в лесу? И до дороги не близко. С той стороны она же не могла прийти, да?

– Скажешь, Док. Женщина, в Зоне… Даже не смешно.

– Чего уж тут смешного? Я вколю еще обезболивающего. Будем надеяться, организм молодой. Выкарабкается. Вот твари!.. – Кто-то продолжительно вздохнул.

– Если бы… твари. Мне вот кажется, что наши, двуногие скоты, поработали.

Ника не желала открывать глаза. Более того, она и жить не хотела. Боль от укола заставила ее содрогнуться всем телом. Неподъемные веки с трудом пропустили свет. На черном фоне дрожали два серых пятна.

– Очнулась, крестница. – Мягкий голос обволакивал и успокаивал.

Очнулась.

Она все равно угодила в больницу. Правда, позже. Через несколько дней началось воспаление, поднялась температура. К тому времени Ника могла самостоятельно передвигаться, давя в горле крик от страшной боли, разрывавшей ее пополам. Красавчик в буквальном смысле на руках донес ее до дороги, где уже ждала машина.

Ника открыла сонные глаза, еще не понимая, где находится.

Сквозь корни вывороченного дерева пробивался слабый свет. Ночь уходила. Тяжелые капли, копившиеся в многочисленных щелях, срывались вниз. Они падали в лужу с таким звуком, что казались не водой, а камнями. Гулкое «буль» отдавалось в ушах. Не этот ли звук разбудил ее раньше времени?

Девушка приподнялась на локте, с надеждой устроиться поудобнее и вернуться к прерванному сну. Ободранное бедро по-прежнему ныло, и стало ясно, что заснуть будет нелегко.

Тут кто-то сдавленно вздохнул, и девушка мгновенно обернулась. Еще не поняв, в чем дело, она уже тянула оружие за ремень.

Макс сидел напротив и делал ей страшные глаза. Ника в ответ удивленно подняла брови, тем самым интересуясь, в чем, собственно говоря, дело.

«Слушай!» – Макс поднял указательный палец.

Ника прислушалась и поначалу не уловила ничего, не считая шума основательно поднадоевшей капели. Но потом она услышала. Протяжный мучительный вздох, какой, бывает, издает человек от долгой и нестерпимой боли. Еще звук шагов. Тяжелых, медленных. Как будто кто-то с натугой вытягивал сапоги из вязкой топи. К тягостным вздохам прибавилось невнятное бормотание.

Они с Максом сидели друг напротив друга и не знали, на что решиться. Макс кивнул в сторону Грека, спящего крепким сном смертельно уставшего человека. Ника в ответ отрицательно покачала головой: «Не трогай человека. Пусть спит».

«Так что делать?» – Макс вздернул подбородок.

«Не знаю. – Ника пожала плечами. – Может, обойдется?»

Макс почесал в затылке и оглянулся на щель между корнями, сквозь которую пробивался робкий свет: «Попробуй пока понаблюдать».

Пока Макс осторожно, боясь задеть раненую руку, устраивался возле просвета, Ника подтянулась и села, приспособив под спину рюкзак. Будить Грека раньше времени не хотелось. Мельком глянув на него, Ника про себя отметила, как съехала на голове повязка, державшаяся только потому, что присохла к ране на затылке.

Вчера, после того как они чудом остались в живых после событий на свалке, Грек проникновенно посмотрел ей в глаза и тихо сказал:

– Ты спас меня, сынок. За мной должок. Я этого не забуду. – Он улыбнулся, и на разбитых губах выступили капли крови.

Проводник так сказал, и спорить Ника не стала. Какой смысл подводить предварительные итоги и выяснять кто, сколько и кому должен?

Когда лавина, разбуженная взрывами, потекла вниз, сметая все на своем пути, когда земля ходила ходуном, как во время землетрясения, когда в воздух поднялась удушливая волна ржавой взвеси, вот тогда Ника и растерялась. Полными ужаса глазами она смотрела на то, как в пыльном мареве колыхалась глыба железа, постоянно меняющая очертания. Девушка сжимала в руках бесполезный автомат и не могла оторвать глаз от текущих рек искореженного металла, где каждый кусок в отдельности легко мог стать ее могилой. В опасных ситуациях полагалось стрелять, но эта домашняя заготовка, засевшая глубоко в мозгу, оказалась абсолютно бесполезной, а разум молчал. Ника сидела, не имея сил пошевелиться, и ничего не могла с собой поделать. Внутри все застыло, замерло. Перед глазами происходило постоянное движение, и это зрелище действовало на нее как удав на кролика. Разве можно уйти из разваливающегося дома, когда под тобой проваливается пол, а на голову рушится крыша?

Девушка ждала смерти.

Она непременно дождалась бы ее, если бы не Грек. Он буквально выдернул Нику за руку из того безысходного состояния, в которое она успела погрузиться по уши. Прокатившись на животе и ободрав ладони в кровь, девушка очнулась. Проводник отпустил ее руку и теперь бежал вперед со всей скоростью, на которую был способен. Грека абсолютно не волновало то, что творилось за его спиной – как постепенно скрывалась за грудой изувеченного железа тропа, как поднимались над свалкой тучи удушливой пыли и накрывали кладбище. Кругом стонало, визжало, скрипело – грохот стоял неимоверный.

Ника мчалась за проводником во всю прыть. Хуже всего оказалось то, что нечем было дышать. Катастрофически не хватало воздуха. Пыль забивалась в нос, в рот, выворачивала легкие наизнанку. Девушка боялась только одного: если сейчас начнется кашель, он вполне может стать последним.

Впереди замаячили расставленные ворота, и Ника увидела Макса. Он стоял на том самом месте, где она его оставила, бросив напоследок короткое «Держи выход». У ног его еще двигались останки тех зомби, которых он положил. Левая рука висела плетью вдоль тела, на рукаве расплывалось черное пятно. Он поливал из автомата останки, подползающие к его ногам, и только вздрогнул, когда рядом съехала с груды и упала какая-то рухлядь, едва его не зацепив. У парня были безумные глаза счастливца, только что избежавшего смерти. Он дрогнул, но не сделал ни шага назад.

От радости, что Макс жив, Ника почувствовала прилив сил, рванула вперед и обогнала Грека на подступах к воротам.

Возможно, этот рывок спас ей жизнь. Она была рядом с Максом, когда опасно накренилась подвеска легковушки, лежащая сверху на том, что не поддавалось определению, съехала вниз и накрыла проводника с головой.

Честно говоря, Ника не чаяла увидеть его живым. Помогая Максу поднимать подвеску, она думала лишь об одном: нельзя оставить Грека гнить на свалке. Некогда было проверять, жив он или мертв. Они с Максом взвалили его на плечи и потащили тяжелое тело прочь, стремясь убраться как можно дальше.

Когда Ника в последний раз оглянулась, от огромной горы, еще совсем недавно возвышающейся в центре свалки, не осталось и следа. Ровный слой покрывал почти все поле. Над всем этим завалом висела черная туча неосевшей трухи, потихоньку расползавшаяся во все стороны.

Изнывая от смертельной усталости, они дотащили тело Грека до остановки. Там их ждал Краб. Спокойный, тихий, не получивший ни единой царапины.

С тех пор Ника не могла смотреть ему в глаза. Ее пугал откровенно холодный взгляд этого типа, который как будто растерял последние капли человечности, убегая по тропе со свалки при первом же крике проводника «Назад!», нисколько не задумываясь о том, что за спиной остаются пусть не друзья, не приятели даже – но люди, попутчики. Как минимум двое из них не раз спасли твою жизнь. Теперь в уродстве парня – двух пальцах, сросшихся на левой руке, – она искала не предмет для невольной жалости. Бог шельму метит. С ее точки зрения, эта поговорка как нельзя более подходила для Краба.

Как только выяснилось, что проводник дышит, Ника осмотрела его. Сначала голова Грека, залитая кровью, показалась девушке одной сплошной раной. Однако ссадина, омытая водой из фляги, выглядела не так уж и плохо. На затылке кровоточила длинная глубокая царапина, чуть содран волосяной покров – и только.

Проводник пришел в себя после того, как ему на голову полилась струя воды. Он застонал и открыл глаза.

Ника едва успела перевязать ему рану. Грек закинул в рот несколько таблеток и запил их водой. Потом он дотошно осмотрел огнестрельное ранение Макса и заявил, что ничего страшного – пуля прошла навылет, кость не задета. Сталкер залил рану раствором антисептика, перевязал ее, отстегнул Максу, еще переживавшему по поводу этого скоропостижного лечения, пару ярко-красных капсул, одну желтую и велел хлебнуть после них воды.

Вся скорая помощь, вместе взятая, заняла от силы минут пятнадцать – двадцать и явилась короткой прелюдией к последующей гонке.

Тучи поднятой пыли постепенно подбирались к автобусной остановке. Но не они были причиной того, что проводник погнал своих подопечных дальше.

– Если у вас, сынки, сложилось обманчивое чувство, что все позади, то я вас чуток расстрою, – начал он, избегая смотреть Крабу в глаза.

Во всяком случае, так показалось Нике.

– Не факт, что хозяина накрыло вместе со всеми его бойцами. Он мог там и не быть.

– Как это? – удивился Макс, еще морщась от боли. – Я сам видел на тропе огромного человека. По крайней мере, так его нарисовали в «Пособии»…

– Книжка у тебя с собой? – не удержался от сарказма Грек.

– Нет, – растерялся Макс. – Дома оставил. Вернее, там, за кордоном.

– Вот и будешь дома с ней развлекаться. А пока командую я…

Нике показалось, что Краб позволил себе короткий смешок. Мол, один такой докомандовался, или так было на самом деле? Грек, судя по всему, тоже растолковал сей странный звук не в пользу Краба.

– Смешно? – тихо поинтересовался он. – Ты у нас, Краб, самый свежий. Так что Макса разгрузи – его рюкзак теперь поедет на тебе. Бери в зубы и дуй вперед.

– У меня и свой тяжелый. Я тоже ногу повредил, когда… – попробовал возразить Краб.

– Когда что, Краб?

– Когда все бежали оттуда.

– Договорились. – Грек кивнул. – Остаешься здесь прикрывать отход отряда. Мало ли, вдруг хозяин увяжется? Стрелять на поражение. Минут через тридцать дуй туда. – Он махнул рукой вправо. – Видишь расщелину в камнях?

– Я понесу рюкзак, – сквозь зубы сказал Краб.

– Добро. – Грек повернулся и, заметно хромая, двинулся вдоль шоссе. – Макс за мной, потом Краб. Очкарик, держи спину, – бросил он через плечо.

Хорошо, что ей досталось идти замыкающей. Она не стала жаловаться, но, добираясь до Грека на свалке, скатилась по куче ржавого хлама. Приземление тоже не назовешь удачным. Девушка ободрала бедро и ударилась коленом. Правая нога болела нещадно. Пока никто не видел, можно было хромать вволю.

Это был вовсе не решительный бросок, но бой не на жизнь, а на смерть. О каком таком «держи спину» могла идти речь, если через пару километров девушка вообще перестала понимать, где находится?

Впереди расплывалась спина Краба, сгибавшегося под тяжестью двух рюкзаков – своего и Макса. В ушах стоял отзвук того грохота, что преследовал ее на протяжении многих километров. Ремень автомата натирал плечо. Рюкзак с каждым шагом становился все тяжелее. Ника собрала все силы, чтобы не упасть навзничь, хотя бы на миг избавиться от непосильной тяжести. Как сомнамбула, она тащилась вперед, подчинив себя жесткому ритму. Два шага – вдох, два шага – выдох. Кроме этих вздохов, больше не было ничего. Пропала Зона, исчезла трава под ногами. Почерневшее небо, освободившееся от туч, обрушилось сверху, перед глазами замерцали далекие звезды.

Ника пропустила тот момент, когда проводник скомандовал привал. Она продолжала идти вперед, уже не имея перед собой ориентира в виде спины Краба. Ее поймал за рукав Макс, перенесший дорогу легче всех, несмотря на ранение.

– Очкарик, пришли, – услышала она, но остановил ее только рывок за рукав.

Девушка рухнула на колени и едва не вскочила вновь – острая боль в колене пронзила тело.

Они устроились на ночевку в тесной пещере, образованной вывороченным деревом, раскинувшим узловатые корни наподобие шатра. Ника не уловила, чья очередь дежурить и кто заступает потом. Вытянув лишенное подвижности, одеревеневшее тело под сенью корней, она забылась тяжелым сном.

Разбудил ее то ли Макс, то ли звук падающих капель. Так или иначе, она сидела, перенеся тяжесть на левую ногу, вслушивалась в звук далеких пока шагов и ждала, что скажет парень, когда отложит бинокль. Пока он разглядывал серую пелену тумана, поднимающегося с болот, Ника ощупала пострадавшую ногу. Колено не опухло, и она с облегчением перевела дух. Бедро болело так, что к нему невозможно было прикоснуться, но это пугало меньше.

Макс оторвался наконец от оптики и посмотрел на Нику.

«Зомби или убогий», – по губам прочитала девушка.

От ее сонного состояния не осталось и следа. Вчерашний случай отбил у нее охоту относиться к зомби как к страшным, но безобидным мертвецам. Так, во всяком случае, выходило по рассказам Красавчика. Ника поднесла часы к глазам и никак не могла взять в толк, что означает шесть тридцать. Ее очередь караулить или пришло время будить Грека? Она подняла глаза на Макса, надеясь получить ответ, но тот задумчиво разглядывал спящего проводника. Точнее, его затылок, на котором белела повязка. Будто почувствовав его взгляд, Грек заворочался, шумно вздохнул и повернулся. Увидев их напряженные лица, он вскинул голову.

«Там». – Макс ткнул пальцем в сторону болота.

– Не знаю, – отложив бинокль, вскоре сказал Грек. – Зомби или убогий. Не разобрать. Лучше бы зомби, конечно.

– Почему? – Макс, как всегда, первым задал вопрос, который вертелся на языке у Ники.

– Ты так и не понял, сынок? А в «Пособии» что про это написано?

– Там… много чего написано. И зомби, и убогие опасны, когда проявляют немотивированную агрессию.

– В точку. С одной лишь разницей, что убогого убивать западло. Тут ты прав. И еще одно. Убогие очень привязчивы. Избавиться от них практически невозможно.

– Так они и выходят с Зоны, увязавшись за сталкерами?

– Часто. Но не всегда. Иногда бывает, что эти добряки расстреливают своих поводырей и бродят себе дальше. Есть и сталкеры, которые специально ходят в Зону затем, чтобы выводить убогих.

– А как же приступы агрессии?

– Не могу ответить тебе на этот вопрос, сынок. Мы можем пройти рядом с убогим, и он нас не заметит. Можем поговорить, и он пойдет за нами. Можем и без всяких разговоров получить очередь в живот.

– Или в спину, – вставил вдруг Краб, давно прислушивающийся к разговору.

– Поговорить захотелось, да, Краб? – Проводник явно обрадовался. – Полчаса на то, чтобы перекусить и сменить повязки. Ты точно в порядке, Очкарик? – спросил Грек, заметив, как Ника поморщилась, неудачно поджав ногу.

– Я в порядке, – ответила она.

Спустя полчаса они гуськом двинулись в путь. На этот раз Грек поставил замыкающим Макса, сам пошел первым. Он натянул на голову вязаную шапку, чтобы бинты не так бросались в глаза.

– Видишь вешки, сынок? – Проводник показал Нике, идущей следом за ним, ряд колышков, вбитых в туман. – Вот по ним и иди. Но помни: это только пометки, чтобы не угодить в трясину. Самую обычную, сынок. Все, что касается аномалий, это отдельный разговор, сынок.

– И все-таки!.. – Макс полез в бутылку. – Хотя бы приблизительно, чего бояться?

– Тебе, Макс, нужно опасаться всего. Но первоочередная задача – обойти убогого без проблем. Твое дело в том, чтобы назад почаще оглядываться.

Увидишь, что он вскинул автомат, – стреляй первым. Задача ясна?

– Предельно.

– Отлично. Смотри-ка, Макс, ты схватываешь на лету. Это еще уметь надо. Не забывай ногами шевелить и задницей двигать.

Макс пробурчал себе по нос что-то, по всей видимости, оскорбительное для проводника. Однако этот выпад остался тайной для всех, исключая его самого.

Убогого – так со знанием дела назвал его Грек – удалось миновать без проблем. Широкоплечий мужчина в поношенном комбинезоне, с отсутствующим взглядом глубоко посаженных глаз и трясущимися губами, не обратил на них внимания. Тяжелые ботинки месили грязь. Он глубоко вздыхал, ходил кругами, глядя себе под ноги, словно пытался отыскать что-то потерянное.

Ника шла за Греком, погружая ноги в туман. Каждый раз она испытывала неприятные ощущения. Ей казалось, что там, внизу, ничего не было, кроме плотного серого дыма, что еще шаг – и она провалится в пустоту. Как ухитрялся Грек находить дорогу там, где не было ни неба, ни земли, осталось для девушки загадкой. Однако они продвигались вперед, и каждую вешку, выплывающую из тумана, Ника считала подарком.

Болото пульсировало. Время от времени из плотного дымного облака вылетали белесые протуберанцы и медленно таяли без следа. Купол неба, накрывший болото, уступал по насыщенности светом туману, стелющемуся под ногами. Серый цвет бледнел, наливался изнутри сиянием. Казалось, солнце переместилось под землю и теперь светит оттуда, наполняя белизной плотный туман.

Сколько времени продолжался этот бесконечный переход в никуда, она не знала. Ничто вокруг не менялось, и часы, как решила девушка, нещадно врали. Даже вешки, удивительно одинаковые, создавали впечатление замкнутого круга.

Ника не сдержала вздоха облегчения, стоило ей увидеть поднятую руку проводника. Только тогда девушка выглянула у него из-за спины. До этого она в прямом смысле шла след в след, ступая в дырки, оставленные его ботинками и еще не успевшие затянуться.

Туман раздвинулся. Посреди болота вырос сравнительно сухой остров, покрытый пучками остролистой осоки и стволами тонких деревьев, лишенных листвы.

– Привал, – негромко скомандовал Грек и первым сел на траву.

Ника не заставила просить себя дважды. Она села и вытянула вперед ноги. Ныло содранное бедро. Теперь, после трехчасового перехода, давало о себе знать и колено.

– Не понимаю. – Макс прожевал кусок галеты и запил водой. – Объясни мне, Грек, почему люди нагоняют столько страху по поводу этих болот? Сколько идем, и никаких аномалий. Ни этого, как его, батута – я имею в виду противоположность гравиконцентрату, когда исчезает сила тяжести, – ни каруселей, ни мышеловки…

От неожиданности Ника вздрогнула и уставилась на Макса. Он продолжал обычную болтовню, ни на кого не обращая внимания. Складывалось впечатление, что и в ответах парень особенно не нуждался, а говорил ради того, чтобы лишний раз послушать, как звучат его мысли вслух. Если бы Грек страдал таким же недержанием речи, то при его опыте весь поход в Зону превратился бы в одну нескончаемую лекцию.

– Не каркай, – запоздало отмахнулся проводник, потом открыл аптечку, забросил в рот несколько таблеток и запил их водой.

– Я не каркаю, – сказал Макс. – Просто интересно самому сделать вывод, а не принимать на веру все эти сталкерские басни. В принципе, если подвести первые итоги, что мы имеем? Да, в Зоне есть аномалии. Гравиконцентраты, вакуумные ямы – не отрицаю. Откуда что взялось – отдельный вопрос. Что у нас дальше? Та деревня с изуродованными телами, в которой якобы водятся живодеры? Не знаю, не видел. То, что там случилось, вполне может быть делом рук обыкновенных бандитов. Или тех же убогих, например, окончательно сошедших с ума. Хозяин Зоны… да, я видел огромного человека с белым изуродованным лицом. Вполне возможно, мутанта. Но относительно всех этих свойств, которыми он обладает, мне сказать нечего. Теперь что касается зомби. С давних пор подобные случаи ученые пытаются обосновать с научной позиции. Вполне возможно, лет через десять они объяснят, что за энергия позволяет мертвецам осуществлять чисто двигательные функции…

«Хороший парень Макс, – думала девушка. – Я наверняка не смогла бы болтать, будь у меня прострелена рука. Возможно, именно этим трепом он пытается заглушить боль. Вон, раненую руку никак не может устроить. Болит, конечно».

Вчера у автобусной остановки они разговорились. Впрочем, делал это скорее Макс, она большей частью молчала. Интересный парень, университет закончил. Ника, правда, так и не догадалась спросить, какой именно. Имеет ли это значение, если завтра, максимум послезавтра они расстанутся и каждый пойдет своей дорогой? Ни капли сожаления по этому поводу Ника не испытывала. Кто знает, может, и доведется им встретиться? Грек, как бы много он на себя ни брал, – отличный мужик. Чем-то напоминает военрука. Тот тоже строил из себя строгого и принципиального, а когда она пришла прощаться, руки у него дрожали от волнения. Макс – тоже ничего. Сюда вот пришел, хочет книжку правдивую про Зону написать. Вчера проговорился: и название, дескать, у него есть – «Мертвая Зона». Теперь, когда она узнала его чуть ближе, ей вполне верилось, что он доведет свою идею до конца. С его-то феноменальным упрямством и хорошо подвешенным языком!..

Что же касалось Краба, Нике не хотелось бы строить из себя предсказательницу, но, скорее всего, парню не пережить этой экскурсии. Что-то нехорошее мелькает в глазах у проводника, когда он смотрит на Краба. Тот подлец и трус, никто не спорит, но отдавать его на закланье в качестве жертвы… Во всяком случае, не ей решать. Красавчик не раз рассказывал девушке страшные истории о том, для чего иные проводники берут с собой новичков. Еще вчера Ника не взялась бы точно утверждать, что участь «отмычки» уготована именно Крабу. Почему, например, не Максу? Или не ей? Сегодня Нике хотелось верить, что Грек умеет быть благодарным. Очень хотелось.

Макс продолжал свой негромкий монолог. Его давно никто не слушал. Проводник отдыхал, прислонившись головой к дереву. Краб молчал, уставившись в одну точку.

– Заткнись! – внезапно прошипел Грек, и Макс замолчал на полуслове.

Ника прислушалась. Неясный звук, задушенный туманом, долетел до нее. Он ничем не напоминал те ахи и вздохи, которые она слышала утром. Спустя минут пятнадцать трудно поддающийся определению шум оформился в нечто вполне узнаваемое. Четкие размеренные шаги приближались. Они были уверенными, как будто идущий человек имел перед собой цель и двигался к ней, не сбиваясь с темпа.

– Догнал-таки и не заблудился, – с досадой проворчал Грек и взял в руки оружие.

– Думаешь, это тот убогий? – прошептал Макс, но проводник не снизошел до ответа, лишь тихо сказал:

– Береженого и Зона сбережет. Макс, в кусты, живо! Очкарик, возьми левее. Ты, Краб… – Он не успел закончить.

– Не вздумай начать стрельбу. Слышишь? Свои. – Эти слова пробились сквозь плотный туман и долетели до острова.

Грек, не скрывая облегчения, улыбнулся и негромко отозвался:

– Что я могу еще сказать? Ты, как всегда, вовремя, Док.

Прошло еще несколько томительных минут, прежде чем из тумана выступил высокий человек. Длинный плащ скрывал фигуру, а капюшон – лицо. Ника ухитрилась разглядеть лишь глаза, когда Док подавал проводнику руку для приветствия.

Словно для того чтобы девушка не мучилась, Док сбросил капюшон. Узкое худощавое лицо, длинные волосы, зачесанные назад. Прямой нос, упрямо сжатые губы, окруженные усами и бородой, выступающей клином. Не стар и не молод. Около сорока, может, чуть больше. Взгляд уверенного в себе человека. Только набрякшие красноватые веки выдают смертельную усталость.

Ника никогда не видела его воочию, но узнала сразу. Трудно было спутать этот низко поставленный голос, да и прозвище Док – единственное в своем роде. Пожалуй, и сам доктор тоже был личностью известной, легендарной в Зоне. Именно он, как говорил Красавчик, после того страшного случая накладывал ей швы на свежую рану. При мысли о том, что Док знает ее не с той стороны, с какой ей хотелось бы, краска бросилась Нике в лицо. Ему достаточно было показать на нее пальцем, и еще неизвестно, как поведут себя участники экскурсии. Оставалось надеяться на то, что у Дока пациентов за год сменился целый воз и маленькая тележка и он вряд ли помнит ее в лицо. Вполне возможно, что как раз на лицо, как на деталь, не представляющую опасности для жизни, Док и не обратил внимания. Особенно если учесть тот факт, что и разбито оно было до неузнаваемости.

– Рад видеть тебя, Грек. Живым. – Док окинул оценивающим взглядом повязку на голове проводника, выглядывающую из-под шапки, вскользь глянул на Макса, несколько задержался, рассматривая Краба, и вдруг решительно и надолго остановился на ее лице. Тонкие брови сошлись у переносицы.

«Все, – решила Ника. – Сейчас начнется канитель. Женщина в Зоне – как можно! На святое покусилась! Вот от кого, оказывается, все несчастья! Гнать ее отсюда, пусть сама выбирается, обманщица подлая!»

Девушка внутренне собралась, ожидая скандала. Однако Док выдавать ее не торопился, если и узнал.

– Новички, – утвердительно сказал он.

– Да, Док. Вторые сутки идем, истрепались в дороге. Вчера на свалке мы малость того… – Грек развел руками. – Хозяин со своими ребятками чуть нас не угробил.

– Нет больше прежней свалки. – Док между делом усадил проводника на землю и занялся повязкой. – От кордона иду. Грохот такой стоял, что я подумал, будто землетрясение началось. Раньше гора на свалке издалека видна была, теперь все ровным слоем лежит… Рана пустяковая, Грек. Царапина. Даже швов не надо – края сами сошлись. Счастливо отделался, считай.

Док профессионально быстро наложил новую повязку, и, в отличие от той, над которой трудилась Ника, она не съехала тут же на уши. Потом он занялся Максом, не сводящим с него восхищенного взгляда. Пока Док ощупывал рану и доставал из рюкзака одноразовый шприц, Макс терпеливо молчал. Он ждал повода, чтобы начать разговор, но так и не дождался. Док занимался своим делом, ни на кого не обращая внимания.

Как только на плече парня забелела новая повязка, он не сдержался и заявил:

– Док, я очень рад нашему знакомству. Я так много о вас слышал.

– Не могу сказать, что взаимно. – Док улыбнулся одними губами и снова бросил на Нику настороженный взгляд.

– Видите ли, Док, мне хотелось бы узнать о Зоне больше. Разговор с вами многое бы мне дал.

– Даже не знаю, чем вам помочь, молодой человек.

– Вы? Вы не знаете? Мне хотелось бы разобраться самому, где правда, а где ложь. Вот, например, говорят, что вы живете здесь, в Зоне, постоянно.

– Почти. Иногда выбираюсь за кордон. Но редко.

– Док, а правда, что вы никому в помощи не отказывает? Даже… тварям, порожденьям Зоны?

– Все твари одинаковы. Там, за кордоном, к примеру, люди начинают охоту на волков, и их мало интересует тот факт, что те думают по этому поводу. Здесь живодеры охотятся на людей. Уж поверьте мне на слово, их также не интересует ваше мнение по этому поводу.

– То есть, Док, если я вас правильно понял, вы считаете Зону их территорией? – Макс явно опешил.

– В какой-то мере да. – Док пожал плечами.

– А тех же живодеров вы считаете – как поточнее выразиться? – разумными существами?

– Разумными? Безусловно. Только это иная категория разума.

– Я не понимаю вас, Док.

– Что же тут непонятного? Все существа Зоны – не инопланетяне, а наши, земные, мутировавшие организмы. Пусть нам не до конца понятна природа мутаций, но тут уж наша проблема, согласитесь. Под водой живут акулы – это никого не удивляет. Так сложилась эволюция. Ледниковый период уничтожил одни виды и породил другие. Вот и считайте Зону своего рода новым ледниковым периодом. Вот представьте, однажды вы встали рано поутру и неожиданно обнаружили в себе необычные качества. Например, способность управлять людьми, как куклами. Да и не только ими. Не гипноз, нет, нечто принципиально иное. Управлять как творец, как вершитель. Самое малое – вы почувствуете себя выше людей. Самое большее – через некоторое время в вас не останется ничего человеческого.

– Но жрать людей я не стану в любом случае. – Макс нахмурился.

– Как знать, молодой человек, как знать. За любые вновь приобретенные способности, как за исполнение желаний, следует расплачиваться. Когда-то очень давно я читал один фантастический рассказ. Не помню автора. Один человек, влюбленный в женщину, заключил с дьяволом договор. В обмен на душу он получает свою пассию. Человек долго оговаривал условия, очень боялся, что дьявол его обманет. Наконец они сошлись на том, что женщина, точно такая же, как на фотографии, без всяких изъянов, будет всецело и полностью принадлежать этому человеку. И душой и телом. Еще терзаясь сомнениями, он приходит к себе домой и видит: на кровати сидит женщина, та, за которую он продал душу. Один в один как на фотографии. Такого же роста – сантиметров десять, не больше… К чему это я? Я хотел сказать, что, приобретая, мы всегда что-то теряем. Как часто и случается, лишаемся самого нужного.

– Кто же, по-вашему, этот… исполнитель желаний?

– Откуда мне знать? Могу только предполагать. Если возможны такие мутации, как режим невидимки у живодера или умение полностью подчинять себе, как у хозяина, то наверняка есть и кто-то или что-то в значительном масштабе. Всей Зоны, к примеру.

– Бог? Дьявол? Инопланетяне?

– Нет, молодой человек. Если хотите знать мое мнение, все гораздо прозаичней.

– А вот один мой друг, раз уж мы заговорили о фантастике, утверждает, заметьте Док, всерьез говорит, что каждая аномалия – это окно в иной мир. А Зона – своего рода музей, кунсткамера, где выставлены все образцы. Чтобы далеко не ходить.

– Тогда не окно, а скорее замочная скважина.

– Сути не меняет, Док. Человечество рвется в космос. А в Зоне у нас, так сказать, выездной зоопарк. Прямо на дому.

– Забавная мысль. Интересно было пообщаться, молодой человек. Однако мне пора, работы много. – Он обернулся, вперил в Нику тяжелый взгляд и поинтересовался: – А вы, молодой человек, не получили повреждений на свалке?

Ника решила, что он обратился к ней только затем, чтобы услышать ее голос. Потому что доктора одолевали сомнения. Менее всего ей хотелось их развеивать. Лучший выход для нее, если бы каждый остался при своем. Док при сомнениях, она с попутчиками. Неизвестно, как поведет себя Грек, разгадав ее тайну. А с болота ей самостоятельно не выйти. Тут не помогут ни карта, ни везенье. Вот почему Ника долго молчала, готовясь ответить максимально низким голосом, на который была способна.

Ее выручил Грек:

– С ним все в порядке, Док. Парень вчера спас мне жизнь.

– Да? Это замечательно. Что же… – Док вздохнул. – Пора мне. Как зовут твоего спасителя, чтобы знать, на кого в Зоне можно положиться? Да ты, парень, может, сам назовешься?

– Очкарик он, – не выдержал Макс, для которого подоплека неожиданных вопросов так и осталась неизвестной.

Он просто не мог смириться с тем, что его исключили из разговора.

Доктор окинул девушку на прощанье долгим взглядом, кивнул и исчез. Туман сомкнулся за его спиной.

А у Ники словно камень с души свалился.

Грек

Врал парень, определенно врал. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы заметить, как он хромает. А спросишь – все в порядке.

Тут Краба угораздило оступиться и напороться на болотного ежа. В самой обычной трясине, между прочим, а не в какой-нибудь болотной штучке. Так битый час скулил, демонстрируя свои царапины. Клешни растопырил – не в смысле пальцы свои уродливые, а руки вообще, где иглы засели, – и скулит. Между тем сам виноват. Какого черта в болоте шарить стал? Или потерял чего? Оступился, так поднимайся осторожно, лишний раз руки в грязь не опускай. Болотные твари к теплу неравнодушны. В ботинках ходи по болоту хоть год, успевай только ноги из топи выдергивать. Конечно, лучше на одном месте подолгу не стоять, но это другой вопрос. А голое тело для ежа – все равно что маячок «кушать подано».

Кое в чем Грек ежу был даже благодарен. В конце концов, если Зона решила всех на ходке пометить, пусть так и делает. Как бы быстро ты ни бегал. Его самого – по башке, Макса в руку. Очкарика, судя по всему, в ногу. Хоть и не признается в этом, подлец. Крабу обе клешни подпортила. Додумался, болван, болотного ежа руками хватать. Он всего одной иглой зацепился – стой и жди. Насосется, сам отвалится. Или снимать надо, соблюдая осторожность, в перчатках. А этот придурок стал его голыми руками отрывать. Еж и распустил полный набор. Получите, пожалуйста, сеанс иглоукалывания, согласно заказу. В самые болезненные точки.

Краб заорал так, что пришлось быстренько обернуться и оплеуху отвесить. Зато душу отвел. Да и парень угомонился. Болотный еж выпустил тельце из колючек, развернулся и в болото ушел, а подарки его в ладонях у Краба остались. Тот широко растопырил пальцы, а иглы в разные стороны торчат, прямо как у елочной игрушки.

С правой руки ему Очкарик сердобольный колючки вынул. С левой он самостоятельно справился.

Грек безошибочно нашел в тумане черноту – следующую вешку и, не сбавляя набранного темпа, двинулся вперед.

Следовало убираться с болота. И чем быстрее, тем лучше.

То, что Зона пока благоволила к пришельцам, еще ничего не значило. Вполне могло так получиться, что она силы копила для решительного броска.

Тишина стояла оглушительная, и это пугало Грека больше всего. Чтобы ни змей, ни этих амфибий, с приставкой «псевдо», разумеется. Не говоря об аномалиях. Гравиконцентраты кое-где мерещились, но куда-то подевались и неизменные атрибуты болотной жизни, разные штучки всех мастей и музей восковых фигур. В просторечье последнюю упомянутую аномалию называли болотным миражом, но Грек предпочитал развернутое название, придуманное им самим. Тем более что имел на это право.

Музей восковых фигур – такое определение как нельзя более точно отражает суть аномалии. Из тумана вдруг вырастают силуэты, в точности копирующие человека, и идут навстречу. Грязно-белые, с доподлинно воспроизведенными деталями. Спросите у любого сталкера, мало-мальски знакомого с местными обычаями, и он вам ответит. Мол, зрелище не так чтобы пугающее, но неприятное – это точно. Хочешь увидеть памятник самому себе – сходи на болото. Подойти можно вплотную и заглянуть самому себе в лицо. Если желание присутствует, естественно.

У проводника такого желания не возникало. Потому что он еще хорошо помнил, какая особенность была у этих восковых кукол.

Поначалу, когда фигуры стали появляться впервые, сталкеры – народ нервный! – к очередному подарку оказались не готовы. На все подозрительное ответ следовал один – девять граммов свинца. Желательно в голову. Вот тут-то и вскрылась одна пикантная особенность. Скульптурки, с точностью зеркального отражения копирующие оригинал, огрызались по-взрослому. Белые пули прожигали насквозь. Откуда что бралось, непонятно, а Зона, как известно, молчалива и не любит, когда кто-либо копается в ее грязном белье.

Лет пять назад Грек стал свидетелем подобной смерти. Тогда сталкеры еще не знали, что восковые куклы только повторяют движения оригинала и никогда не проявляют самодеятельности. Хочешь жить – не стреляй. Иди прямо на предмет. Неприятно – глаза закрой. Зудит палец на спусковом крючке – почеши где-нибудь в другом месте. Столкнувшись с миражом лицом к лицу, почувствуешь холод, как из открытого холодильника. Да и запах соответственный, как будто в том агрегате аммиак подтекает. Вот и все.

Сейчас каждый это знает. Но тогда, пять лет назад, хороший сталкер Грифон сгорел здесь на болоте. Они шли в паре, когда появились белые фигуры. Грифон пальнул. Он был хорошим стрелком. Пуля попала точнехонько в голову. Ответ бедолага получил без промедления, как в зеркале – точно между глаз. Белая пуля прожгла черепную коробку насквозь. Когда Грифон упал в туман, через дыру в голове стал просачиваться белый дым.

Грек еще помнил то ощущение, что погнало его по болоту. От неожиданности он бросился бежать и пер, пер по трясине, не чуя под собой ног. Как только не угодил куда-нибудь по глупости? Бежал, пока хватало сил и достало смелости обернуться. Что происходило за его спиной с зеркальным отражением, сказать невозможно. Когда он обернулся, на него смотрело такое же измученное чучело, как и он сам. Так они и стояли друг напротив друга, пока не отдышались. Вернее, дышал один Грек – кукла весьма уверенно копировала его. Не понимая до конца, что делает, обезумев от усталости, а более всего от неизвестности, Грек пошел напролом. Он помнил, как ругался последними словами, ожидая пули. Сталкер не тешил себя иллюзиями по поводу того, что сумеет опередить или выстрелить в ответ. Наглядный пример опрометчивого решения остался навеки лежать в сердце болота. Белая фигура тоже пошла на него, сжимая в руках автомат. И ведь кричала, сволочь, соответственно. Точнее, рот разевала вполне правдоподобно.

Так и встретились два одиночества… до костра, правда, дело не дошло. Тогда Грек впервые и ощутил это неприятное прикосновение к лицу белой субстанции. С таким же противным душком.

Без ложной скромности следует отметить, что роль первопроходца в выявлении особенностей восковых фигур с тех пор многие приписывали Греку. Он не спорил. По мере необходимости ему приходилось делиться информацией со сталкерами. Если ты поступаешь так, то велика вероятность того, что и они поделятся с тобой.

Информация в Зоне едва ли не дороже пули. Твари – это отдельный разговор. А вот что касается аномалий, будь у тебя хоть атомная бомба, против гравиконцентрата не попрешь.

Грек улыбнулся про себя. Даже интересно было бы провести такой эксперимент. По поводу атомной бомбы он, конечно, погорячился, но взять следовало что-то посерьезней гранаты. Ее взрыв комариная плешь гасила легко – находились поначалу любители проверить износоустойчивость гравиконцентрата. Хлопок – и будто не было ни гранаты, ни взрыва. Только в земле ямы глубокие от сплющенных осколков.

Вот, легка на помине.

В туман впечаталась комариная плешь, готовая иллюстрация к «Пособию», столь любимому некоторыми новобранцами. Края идеально ровные, такую не пропустишь. И это хорошо.

Плохо другое – комариная плешь вдавалась в тропу, лежащую между вешками.

Проводник поднял руку, останавливая движение. Черная дыра открытой земли, подернутая странным белесым налетом, словно гравиконцентрат впечатал туман во влажную почву.

Как бы то ни было, путь по тропе закрыт. О том, что таила в себе трясина, белым саваном скрытая от посторонних глаз, думать не хотелось.

– Грек!.. – окликнул его Макс и принялся излагать очередное умное предложение: – Может, вернемся к острову, там палку какую-нибудь подберем!

Грек не слушал. Его оплошность, ему и исправлять. Старость не радость. Сколько раз тут проходил – и ничего, вот и расслабился. Тут же щелчок по носу – не зевай, сталкер.

Возвращаться к острову за слегой – худшее из возможных решений. Основательно поднатужившись, Грек выдернул из земли предыдущую вешку. Для того чтобы не потерять ориентир, он поставил там Краба для временной замены. Проводник рассчитывал вернуть вешку обратно, как только обозначится путь дальше.

Не теряя времени, Грек промерил пространство болтами, предусмотренными как раз для подобного случая. Но границы плеши ясно виднелись и без того. Потом Грек опустил вешку в болото, нехотя отодвинувшее туман в стороны. Длинная тонкая жердь воткнулась достаточно уверенно, и Грек сделал первый шаг.

Как всегда в подобных случаях, главное – начать. Дальше пошло как по маслу. Шаг. Остановка. Шаг, остановка.

Переход прошел без происшествий. Греку пришлось вернуться, чтобы помочь Крабу, нетерпеливо переминающемуся с ноги на ногу, выбраться на тропу. В густом тумане дыры еще не успели затянуться. Но видит Зона, если бы не вешка, которую следовало поставить на место, он не стал бы этого делать.

Вешки мелькали с завидным постоянством, однако Грека не оставляло тревожное предчувствие. Болото точно вымерло, и это наводило сталкера на такие умозаключения, от которых хотелось бежать без оглядки.

Абсолютная тишина, нарушаемая лишь дыханием болота, могла означать только одно.

Насколько возможно, Грек ускорил шаг, а в голове перестуком вагонных колес перекатывалась мысль: «Успеть бы, успеть бы, успеть!» Он отметил, как постепенно наливалось чернотой серое небо. Порывы ветра, пока еще робкие, оставляли нетронутым центр небосвода и, как гигантский волчок, раскручивали край туч, зависших над болотом. Грек не видел того, что происходило на самом деле, – обзор оставлял желать лучшего. Он чуял это по тому движению, в которое вдруг пришло окружающее пространство.

Локальный выброс.

Грек перешел на бег, старательно заглушая страх, погнавший его вперед.

Теперь все решало время. Если группу накроет в пути, то половину из них – благо четыре на два делится без проблем – ждет мучительная и сравнительно быстрая гибель. Каждого своя. Тут нет правил. Остальным достанется смерть долговременная. Мутации отличаются от быстрого конца лишь одним – отсрочкой исполнения приговора. Такой бедняга может долго скрывать от родных и близких друзей все перемены, происходящие с ним. Естественно, если они не заключаются в неожиданном появлении третьего глаза. Но рано или поздно тайное становится явным. Тогда начинается охота. Бойцы «Патриота» шутить не любят, да наверняка и не умеют. Все, что вбито в их головы, заменяет им и мать и отца. Вполне может так получиться, что в свой последний час, когда тебя настигнут охотники, ты позавидуешь тем, кто выброса не пережил.

Проводник торопился. Он знал, куда выведет их тропа – к заброшенному объекту. Точно никто не знает, что там было раньше. То ли мясокомбинат, то ли молокоперерабатывающий завод. Однако разветвленная сеть коммуникаций, уходящих глубоко под землю, наводила на мысль о вмешательстве военных. Складывалось впечатление, что народнохозяйственное предприятие не более чем декорация, прячущая от посторонних глаз военный объект. Вот этот-то подземный бункер и годился для того, чтобы укрыться и пересидеть выброс.

Туда Грек и спешил, рассекая туман, как ледокол, за которым следуют малые суда.

Ветер крепчал. Резкие порывы отрывали от стелющегося савана лохмотья и уносили прочь. В прогалинах, освободившихся от тумана, виднелась комковатая черная земля, блестящая от влаги. Видимость постепенно улучшалась. Выступали остовы заводских труб, беспорядочные бетонные нагромождения, выплывали из тумана деревья.

Цель приближалась. Проводник точно не знал, что ждет их после того, как они почувствуют под ногами твердую почву, – черное небо, закрученное в воронку с грозовым искрящимся эпицентром, или непосредственно сам выброс. По слухам, тогда все застывает стоп-кадром, напоминающим негативное изображение. Завораживающее, должно быть, зрелище… Не приведи Зона увидеть.

Схлынула последняя волна белого дыма, обнажив границу болота.

В ту же секунду, будто их и дожидался, налетел ветер, выжимая из глаз слезы. Гигантская воронка, втягивая в себя воздух, постепенно набирала обороты. Единственная уцелевшая заводская труба погрузилась в ее клокочущее чрево. Быстро стемнело. Сверкнула первая молния, предвестница скорого выброса.

Заметив у бетонного основания протоптанную тропу, Грек бросился бежать по ней без оглядки. Если у кого из новичков появится желание задержаться, чтобы, так сказать, понаблюдать за выбросом своими глазами, то он и слова дурного от Грека не услышат. Но судя по топоту за спиной и шумному дыханию, отставать никто не собирался.

Грек бежал что есть мочи, перепрыгивая через куски бетона, огибая разрушенные строения, плиты, будто нарочно расставленные на пути, и буквально на физическом уровне ощущал, как стремительно бегут секунды. Каждая из них могла стать последней. Для Зоны не имело значения, каков будет сегодняшний урожай. Она могла включить рубильник на полную мощность ежесекундно. Даже в тот момент, когда до входа в спасительный бункер останется только шаг.

Они успели. Добавить «в последний момент» Грек затруднился бы. Менее всего ему хотелось знать, сколько времени отделяло его от смерти. Резко похолодало. До такой степени, что изо рта повалил пар, когда Грек, преодолевая последние метры, оставшиеся до стальной двери, сорванной с петель, вихрем ворвался на лестницу.

Железные ступени пронзительно заскрипели под тяжестью его тела. Несмотря на ветхость конструкции, держаться за перила не хотелось: с поручней свисала какая-то ржавая бахрома.

Проводник спускался по лестнице, оставляя за собой пролет за пролетом, стремясь убраться подальше от того ужаса, что готовила Зона.

Он остановился, когда лестница кончилась. Отсюда начинался длинный узкий коридор. Зияли черными провалами боковые ответвления, давно лишившиеся дверей.

Вопреки всем законам, в коридоре горели лампочки аварийного освещения, забранные металлическими сетками.

Насколько Грек помнил, коридор выводил к производственным помещениям, всевозможным складам, техническим лабораториям, хранилищам. Изначально в некоторых из них лежало и оружие, за последние годы разобранное подчистую. Отсюда вынесли все, что представляло хоть какую-то ценность. Многие любители легкой наживы так и сгинули здесь, в подземных переходах. Другие претерпели мутации. Ходили слухи, что кроме обычных выродков, передвигающихся, как звери, на четвереньках, тут можно встретить таких тварей, аналогов которым в Зоне нет.

Некоторое время Грек стоял у входа в коридор и вглядывался в глубину. Делать нечего. Не стоять же здесь, когда любая дрянь может на голову свалиться!

Новобранцы молчали, восстанавливая дыхание.

Надо было идти вперед, но Грек все стоял и стоял, напряженно вслушиваясь в звуки, доносившиеся из коридора. Потому что в Зоне было лишь одно место, которое он ненавидел больше, чем болото. Как раз здесь он сейчас и находился.

– Грек, – едва слышно начал нетерпеливый Макс и не договорил.

Почти в то же мгновенье проводник с грацией бешеного льва надвинулся на парня и схватил его за горло, с трудом удерживаясь от искушения сжать тонкую шею до хруста.

– Еще одно слово – и я заставлю тебя, придурок, подняться по этой лестнице! – прошипел он Максу в ухо. – Тебе не понравится наверху, можешь поверить мне на слово.

Проводник отпустил парня так же внезапно, как и схватил. Тот с трудом удержался на ногах.

– Всех касается, – беззвучно добавил Грек, занятый поисками того, на ком еще можно было сорвать злость.

Для пущей убедительности он хотел ткнуть пальцем Очкарику в грудь и, к своему удивлению, промахнулся. Верткий парень качнулся влево, уходя от удара, и палец проводника проткнул воздух.

Чуть не потеряв равновесие, он остыл. Злость уходила, уступая место необходимости решения неотложных задач. Первая – убраться подальше от входа в бункер, пока сверху не свалилось неизвестно что. Там, в глубине, тоже могло таиться что угодно. Отсюда следовала задача номер два. Чтобы не вступать в войну на два фронта, сваливать следовало как можно скорее.

Грек двинулся по коридору, и так просмотренному до дыр.

Под ногами тонко скрипел битый кафель, так что о приближении возможного противника тот, кто прятался в глубине, узнал бы издалека. Шум собственных шагов неприятно отдавался в ушах, но от него некуда было деться. Сжимая в руках оружие, снятое с предохранителя, Грек точно знал, что более всего ему не хотелось, чтобы за поворотом его ждали неприятности в виде чего-нибудь новенького, приготовленного Зоной на закуску. В той ситуации, в которой они оказались, путь наверх был временно закрыт. Совершенно неизвестно, надолго ли. Выброс мог начаться в эту секунду или же позже, растянуться на час, уложиться в секунды. Остаточная энергия выброса убивала, как минимум калечила людей, вызывая резкое обострение всех скрытых заболеваний. Ты и года после этого не протянешь, даже если до того в принципе оставался в неведении относительно того, что острые уколы в правой стороне живота в конечном итоге могут привести к циррозу печени.

У стальной двери, вырванной с петлями и валяющейся у входа в соседнее помещение, проводник остановился. Он оглянулся на Очкарика и махнул вправо. Там парню надлежит находиться в случае чего. Такой же сигнал Грек дал и Максу – только влево. Потом сталкер надолго замер, пытаясь на слух определить, чего ему ждать от темноты соседнего помещения.

Стояла тишина.

Грек осторожно присел на корточки, заглянул в дверной проем и тут же отпрянул. Ничего подозрительного он не заметил. В огромном слабо освещенном складском помещении с высоким потолком, с пустыми покосившимися железными стеллажами, с темнотой, которая пряталась в глубине, на первый взгляд никого не было. Тогда сталкер выставил вперед руку, подавая знак остальным, и вкатился в проем.

Проводник успел подняться, прислониться к стене. Черное дуло нацелилось в темноту.

Следом за ним метнулись две тени. Очкарик скользнул вправо, Макс левее. Краба проводник так и не увидел, да и не пытался, честно говоря, потому что раньше, чем раздался голос, понял: они на мушке.

– Оружие на пол! – властно прозвучал приказ в гулкой пустоте зала.

– Не стреляй, – хрипло сказал Грек.

Он явно услышал шорох за стеллажами – слева и справа. Сколько их? Неизвестно.

– Мы сделаем, как ты хочешь. – Проводник первым положил на пол оружие.

– Отодвинь дальше, – потребовал тот же голос, и Грек подчинился.

Его примеру последовали остальные.

– Руки. Выше. Отойти к стене.

Они послушно выстроились, где было сказано.

– С вами четвертый. Пусть придет сюда.

– Краб! – позвал Грек. – Иди сюда.

Долгую минуту, если не больше, Краб не подавал признаков жизни. Дважды просить Грек не стал. Какой из него сейчас командир? Решил свалить – туда ему и дорога. Когда проводник собирался объявить об этом невидимому человеку, появился наконец Краб. С ним поступили по тому же принципу: оружие – руки – к стене.

– Кто такие? – поинтересовались из темноты, к облегчению Грека.

Раз начались переговоры, стрелять будут не сразу.

– Мы сталкеры, – за всех ответил Грек. – Я проводник. Со мной молодняк.

– Какие такие сталкеры? Ваша фигня, погоняло типа Краб, ничего мне не говорит. Ты назовись.

– Я Грек.

Возникла пауза, потом, уже мягче, спросили:

– Что сказал Рыжий, когда Енот выстрелил в живодера и велел бежать?

– Рыжий сказал: «А чего мне бежать? Я в него не стрелял?»

– Грек, ты?

Зашевелилась в углу конструкция, пошла ходуном. Сверху, перебираясь по торчащим осям, как эквилибрист, выбрался человек. Стеллаж опасно накренился, но на месте устоял. Как только из темноты выступила вперед долговязая фигура, Грек, к тому времени уже завладевший личным оружием, радостно оскалился:

– Перец, блин! Ну ты даешь!

– Ясен перец, Грек. А ты как хотел? Чтобы я тебя хлебом-солью встречал?

– Ты один?

– Ты же знаешь, Грек, я один по жизни.

– Столько страху напустил…

– Это уметь надо столько жути нагнать! Я обучен. Без страха нельзя, ясен перец.

– Жаль, я не перестраховался, гранату вперед не запустил. Тогда и поговорить сейчас не с кем было бы.

– Шуточки у тебя! – Перец растянул рот до ушей.

Большеголовый, сутулый, весь какой-то угловатый, похожий на сучковатую палку со здоровым набалдашником, Перец протянул руку для приветствия. Мельком оглядев новичков, он повернулся к Греку:

– Вот кого меньше всего ожидал тут увидеть. – Шрам, тянущийся по левой щеке Перца, дрогнул. – Тебя-то кой черт в наши места занес?

– А, долгая история. – Проводник махнул рукой. – Пойдем, покажешь, где тут можно ноги протянуть. Столько сегодня отмахали! Там и поболтаем. Я вообще, если бы не выброс, вряд ли сюда полез бы.

– Выброс? Во блин! А я тут вторую неделю безвылазно сижу, не в курсе, что на воле происходит. Спасибо, что предупредил. А то я думаю: перекинемся парой слов да и наверх выбираться буду. Иди за мной, место покажу. Недалеко тут.

Бывшая лаборатория была девственно пуста. В тусклом свете аварийного освещения – только-только не оступиться – блестели наполовину выбитые стекла медицинских шкафов. Выцветшие пятна на треснувших напольных плитах указывали на то, что здесь что-то стояло. Посередине, намертво приваренный к железным скобам, лежал саркофаг, пробитый в нескольких местах пулями. По разбитому настенному кафелю тянулись ржавые подтеки.

Кроме той двери, в которую они вошли по указке Перца, из лаборатории выходили еще две.

– Туда даже не смотри, Грек. – Перец махнул рукой в сторону проема, расположенного между медицинскими шкафами. – Там выход в такие катакомбы, куда даже я не совался. А уж я, ясен перец, многое тут облазил.

Грек устроился на деревянном коробе, с наслаждением вытянул ноги. Пока шли, Перец заставил молодняк прихватить по ящику и теперь со знанием дела рассаживал их вдоль стены.

«Намаялся в одиночестве, – сделал вывод Грек. – Вот и рад любому общению. Сейчас его тебе хватит», – мысленно пообещал он сталкеру, искоса глянув на Макса.

Однако, вопреки ожиданиям, измученный парень молчал. Он освободился от рюкзака, удобно пристроил на груди раненую руку и закрыл глаза.

– А этот ход куда ведет? – Проводник кивнул головой в сторону второй двери, расположенной прямо за саркофагом.

– Куда надо, – сразу же отозвался Перец. – Тут еще один выход отсюда. Поплутать, правда, придется. Зато выйдешь на пустыре за заводом. А иначе чего бы я вас сюда привел?

Грек согласно кивнул и полез в рюкзак за таблетками. Голова раскалывалась.

Макс по-прежнему не открывал глаз. Клевал носом и Очкарик. Время от времени Краб бросал на проводника короткие взгляды. Грек про себя злорадно улыбнулся. Чувствует, гад, где собака порылась. Ему ярко светит караулить первым. Вон как повязки на ладонях кровью пропитались. Оно и понятно: иглы еж глубоко вонзил, от чистого сердца. Даже его, видать, этот тип успел достать.

– Повязку смени, Краб, – из чисто меркантильных соображений сказал Грек.

Случись что, такими сардельками и спусковой крючок не нащупаешь.

– Размочи в воде, быстрее отстанет, – подсказал он, видя, как Краб пытается оторвать повязку от присохших ран. Опять же с одной целью посоветовал: только дикого ора сейчас и не хватает.

– Слышал я, что Грек к молодняку относится жестко, но не думал, что ты такой зверь. – Перец усмехнулся, а деревянный ящик под ним жалобно скрипнул. – Ты пошто парня заставил голыми руками жарку отгонять?

– Сам напросился. Хочу, говорит, на собственном опыте убедиться, что жарка горячая. Иначе как разберешь, где правда, а где ложь?

Коротко вздохнул Макс, догадавшись, в чей огород камень, однако рта не раскрыл.

Помолчали. Грек видел, что Перцу ой как хочется поговорить. Только беседа, судя по тому, как он маялся, предполагалась не для посторонних ушей. Хороший сталкер Перец. Бывший диггер из Санкт-Петербурга. Приехал из Северной столицы года четыре назад с одним намерением: побродить по здешним коммуникациям. По словам Перца, в Питере для него тайн не осталось. «Выбросьте меня в любом месте в подземной канализации, – говорил он, – дорогу найду без проблем». Врал, конечно. Однако на слове его никто не ловил. Как приехал, так шасть под землю – там и сидел с тех пор. Выбирался за кордон раз в две-три недели, и то лишь для того, чтобы пополнить запасы да новости узнать. После недели, проведенной «на воле», снова рвался под землю.

Грек никогда не понимал таких сталкеров, как Перец. Артефактов он набирал с гулькин нос – дела поправить и только-только затариться. Сидеть круглыми сутками одному под землей вместе с тварями – это ж какие нервы надо иметь! Ходили, впрочем, осторожные слухи, но так, чтобы парня не подставлять, что он постепенно мутирует, оттого и старается лишний раз людям не показываться. Выбросы, они и под землей бывают, чего уж тут скрывать. Да и без них там дерьма столько, что на сотни мутаций хватит. Еще и останется. Под рубаху ему никто не лазил, слухи так и оставались слухами. А что касается соображений безопасности, то лучшего места, для того чтобы скрываться от посторонних глаз, в Зоне не найти. Бойцы «Патриота» не жаловали все, что находится под землей. Все и всех.

Так что если кто в Зоне и разбирался в том, что пряталось под землей, то это Перец.

Грек наблюдал за тем, как Краб менял повязки на руках, похожих на спинку божьей коровки – в таких же красных и черных точках. Парень мучился, но желающих помочь ему не нашлось. Даже Очкарик делал вид, что спит. Не спал, это точно, его выдавали веки, подрагивающие за стеклами очков.

Странный парень этот Очкарик. Однажды у Грека мелькнула мысль, что стекла в очках вроде как простые. Без всяких там диоптрий. На кой черт таскать на носу обычные стекляшки? Иногда они бликовали. Белые круги вместо глаз вызывали у Грека чувство внутреннего протеста и желание заглянуть туда, где скрывалось, по выражению классика, зеркало души. Молчун редкий. За трое суток если и сказал пять слов, то словно рублем одарил. Способный в сталкерском деле, и никто у него этих талантов не отнимает. Имелась ли у парня возможность выйти за кордон без проводника, безвременно сгинувшего на свалке? С таким-то исключительным чутьем? Грек оценил бы фифти на фифти. Реальный шанс. Зачем Очкарик вернулся за ним? Чего ради полез в самое пекло? Пожалел или все гораздо прозаичней и пафосная взаимовыручка на деле обернулась банальной перестраховкой?

Кто его поймет?!

– Очкарик! – не удержался проводник. – У тебя зрение какое?

– Минус единица, – хрипло ответил молчун. – Я близорук.

Близорук он, как же! Грек отвел глаза. Врет и не краснеет. Паутинку разглядел в лесу почище зрячего.

Проводник нахмурился. Он не любил загадок. Если люди, как бы они ни прятались, человеку с его опытом видны как на ладони, то неожиданные сложные задачи раздражают, чтобы не сказать больше. С остальными все ясно: Краб – подлец, Макс – молодец. Все просто, всегда знаешь, чего от кого ждать. Но Очкарик…

Грек терпеливо дожидался, пока Краб закончит с перевязкой. Мучения парня доставляли проводнику удовольствие, с каждым часом скрываемое все хуже и хуже. Вот у кого шансов уцелеть не было, лишись он проводника. Однако у Краба и мысли не возникло о том, чтобы хотя бы перестраховаться. Не бросился на выручку, прикрывался чужими спинами, позорно бежал с поля боя. На что он рассчитывал, если всем им суждено было сгинуть на свалке? До сих пор, вероятно, сидел бы на автобусной остановке. Десерт для хозяина, если тому удалось выжить.

Проводник открыл было рот, чтобы сообщить Крабу, вздохнувшему с облегчением, что его очередь первым заступать в караул, но тут Перец негромко сказал:

– Грек, пойдем, я кое-что тебе покажу.

Созрел, значит. Грек поднялся и пошел за сталкером. Тот скрылся за дверью, той, что находилась сразу за саркофагом, и пошел по коридору, не оглянувшись.

– Краб – первый. – Грек остановился на пороге, взглядом погасив недовольство со стороны Краба. – Следующий Макс. Потом – Очкарик. Меня будить как всегда. Все. Отбой.

Коридор с периодически гаснущими лампочками почти тонул в темноте. На влажных стенах вздувались уродливые бородавки синеватых грибов. Липкий сырой воздух. Запах затхлый, как на складе секонд-хенда. На треснувшем настенном кафеле чернели пятна жирной копоти, оплывавшей восковыми каплями, матово блестевшими в тусклом свете.

– Вот и первый ориентир, – сказал Перец и ткнул пальцем в угол.

Грек тоже туда посмотрел.

В углу, вывернув в разные стороны переломанные конечности, лежал обгоревший труп. Кожные покровы обуглились, ссохлись и обтянули огромный череп. Распахнутая пасть мало чем напоминала человеческую. Черные стеклянные сгустки навеки застыли в глазных впадинах. Несуразно длинные руки с огромными когтями, отчего-то не тронутыми огнем, доходили до колен. Кожа на вздувшемся животе лопнула, и оттуда торчала черная масляная требуха.

Выродки – мутанты, бывшие когда-то людьми. Теми немногими, кому удалось уцелеть после первой аварии на ЧАЭС. Удлинившиеся передние конечности поставили тварей на колени. Они передвигались на четвереньках, как и положено животным. Физиономии мутантов скрывались за противогазами, уцелевшими на изуродованных лицах неизвестно в силу каких причин. Дикое сочетание тела, изувеченного мутациями, и осколка цивилизации в виде старенького противогаза с оборванным шлангом многих вводило в заблуждение. Ученые пробовали было договориться, воззвать, так сказать, к человеческому началу. Однако эта затея оказалась столь же безрезультатной, как разговор с живодером. Расчетливые, хладнокровные твари предпочитали нападать стаями. Они подбирались вплотную к жертве и стальными когтями рвали на части податливую плоть.

– Другого места не нашел, – проворчал Грек.

Ему почудился тошнотворный запах гниющей плоти. Хотя это наверняка было самовнушение. Труп мог пролежать тут и год, и больше.

– Слышишь, Перец? Другого места для разговора в твоих хоромах не нашлось, кроме как рядом со сгоревшим выродком?

– А тебе чего, он мешает? – удивился Перец. – Он же не живой.

– Ладно. – Проводник махнул рукой. – Красиво жить не запретишь. Говори, чего хотел.

Перец не спешил. Он нагнулся, перевернул нечто вроде железной решетки, поставил ее для устойчивости на деревянные ящики, несколько раз качнул, проверяя конструкцию на прочность, сел и поджал ноги под импровизированную лавку.

– Давай садись, места хватит. – Перец хлопнул по решетке рядом с собой. – У тебя выпить есть?

– Есть. Спирт.

– Медицинский?

– Точно.

– Это дело. Давай.

Грек не стал вдаваться в это короткое «давай», напоминать, что в Зоне за все приходилось расплачиваться. Не тот случай. Иными словами, на чужой территории свои порядки. Хай пьет, не подавится.

Он полез во внутренний нагрудный карман куртки и выудил плоскую серебряную флягу.

– За встречу. – Грек первым сделал глоток.

Перец не стал жадничать, хлебнул, шумно выпустил воздух, прижал рукав к носу и вернул флягу.

– Забирает, – спустя пару минут сказал он. В тесном помещении с низким потолком и близкими стенами голос его звучал сдавленно. – И вправду медицинский спирт. А то некоторые прут в Зону коньяк. Я это не приветствую. Тут или спирт, или водка – первый помощник. Коньяк – напиток для праздника. А чему тут радоваться?

– Не скажи. Я коньяк люблю. Расслабляет.

– Во-во. Я и говорю, нашел, где расслабляться. Самое тут место в Зоне для этого. С девочкой хорошей в постели надо расслабляться, а сюда ходят наоборот – напрягаться. Все жилы, все нервы в кулак собрал – и вперед.

Помолчали. Грек терпеливо ждал продолжения и дождался:

– Слышь, Грек, эти… из «Патриота» обнаглели совсем.

– Ну ты даешь, Перец! Удивил такой новостью. Они наглыми были всегда.

– Маркса убили.

– Маркса? Это высокий такой, худой мужик? На Жучару из «Сталкера» работал?

– Точно.

– За что убили?

– Мутант, говорят.

– Так мутант или говорят?

– А тебе есть разница? – набычился Перец. – Он прежде всего человеком был – вот что главное. А сколько там у него костей, какая на фиг разница?

– Ты-то откуда про кости знаешь?

– Знаю… знал. – Перец надолго замолчал.

– Понятно, – задумчиво протянул Грек. – Так было всегда, Перец. «Патриотовцы» охотятся за мутантами и убивают их. Ты же знаешь, у них сдвиг по этой фазе.

Перец зло выругался:

– Плевать я хотел на их сдвиги! Хозяевами Зоны себя возомнили! Свои законы уставить хотят! Маркса не просто убили, а еще и пытали перед смертью. Он настоящим мужиком был. Ему просто не повезло. Под выброс попал… Да, я знал, что у него начались мутации. Знал. – Он вдруг повернулся и уставился на Грека. – Можешь этим сукам так и сказать, когда встретишь. Мол, Перец знал, что Маркс мутант. Пусть приходят сюда, ко мне. Я найду чем встретить дорогих гостей.

– Слышь, ты, Перец!.. – Проводник нахмурился. – Ты говори, да не заговаривайся. Какого… мне с ними беседы разводить? Я тоже ненавижу их. Согласен, слишком много на себя взвалили, как бы не надорваться. Зона не любит ничьих законов, не считая своих собственных. Но что прикажешь делать? Войной на них не попрешь.

– Почему? – тихо спросил сталкер. – Почему не попрешь? Жучара у «Сталкера» мутантов собирает. Там у него катакомбы почище этих. Слыхал?

Грек утвердительно кивнул:

– «Патриотовцы» на «Сталкере» тоже завязаны. Надо кому-то и на Зоне базу перевалочную держать. А кто еще, кроме Жучары, способен сидеть тут безвылазно? У «патриотовцев» кишка тонка, они Зоны боятся.

– Будет война. Попомни мои слова. Ребята из «Патриота» не лезут пока на Жучару вовсе не потому, что зуба на него не имеют, – он им тоже как кость попрек горла. Крутые парни копят силы. Уверены, что сомнут его в два счета.

– Думаешь? – засомневался Грек. – Быть войне?

– Куда деться, Грек? Сегодня они с мутантами покончат, а завтра? Да, за сталкеров возьмутся. Все мы, в том числе ты и я, – потенциальные мутанты. По краю пропасти ходим. Один шаг – и возврата нет. Это сейчас Зона выбросами людей перестраивает. Подожди, окрепнет, так и без выбросов мутантов понаделает хоть отбавляй. Тогда поздно будет с бойцами из «Патриота» счеты сводить. Останется от вольных сталкеров всего ничего. Такую силу ногтем, как клопа, раздавить можно.

– Ты скажешь… – засомневался Грек. – До нас вряд ли доберутся. Это уже беспредел какой-то.

– Вот тебе и беспредел. – Перец глубоко вздохнул. – «Патриотовцы» жену Маркса убили. Тоже. Как понимаю, в назидание. За то, что знала и не доложила.

– Врешь! – не поверил Грек. – Жену? Она ж не в Зоне, за кордоном. С какой стати они нормальных людей стали убивать? Да еще и бабу.

– Стали, значит. Она добрая была и Маркса любила. Когда у него мутации начались, женщина сильно страдала. Все глаза выплакала. У нас с ней нормальные отношения были. Я как за кордон выбирался, у них останавливался. Вот она мне и плакалась. Знаешь, Перец, говорит, я очень люблю Маркса, очень. Без него не могу. Но как доходит дело до постели, с души воротит, даже если он и прикрылся чем-нибудь. Уйду, мол, от него, с неделю одна поживу, и опять к нему тянет. Измучилась, говорит, а выхода не вижу. Обычная женщина. Добрая, не стерва какая-нибудь. Мы с Марксом когда разговоры за жизнь вели, Ленка и бутылку поставит, и закуски наготовит. Убили ее… убили.

– Может, не они? Мало ли зверья за кордоном живет?

– Они убили, – упрямо сказал Перец. – Можешь мне поверить, Грек. Не бывает таких совпадений. Сначала Маркс, а потом Ленка. Наши рассказывали. Рыжий и говорил. Издевались над Марксом, пытали. Все кишки наружу, глаз выкололи. Еще спасибо им, сукам, надо сказать, что застрелили напоследок, а не оставили гнить подвешенным на крюке, – сквозь зубы процедил Перец. – Мутанты – народ живучий.

– Жену тоже пытали?

– Ей меньше досталось. Но тоже по-своему. Избили до неузнаваемости и задушили, сволочи. В лесополосе выбросили. Будет война, Грек, будет. Вот я тебя и спрашиваю. – Он посмотрел проводнику в глаза. – Ты с кем будешь, Грек? С нами? Или… с ними? Другого не дано, в стороне никто не останется.

Грек молчал. Ему не хотелось разочаровывать Перца, но он давно нашел ответ на такой вопрос. Грек – одиночка. Сам по себе. Его дело – сторона. Грека с первой ходки интересовал только один вопрос: личные, если можно так выразиться, взаимоотношения с Зоной. Вот и все. Сегодня «патриотовцы», завтра ребята из «Монолита», послезавтра «свободовцы»… На всех Грека не хватит. Сегодня спросят одни, завтра другие. А Зона как была, так и будет. Ей дела нет до разборок. А будет Зона, будут и сталкеры. Вот и весь ответ.

Однако сообщать о своем решении Грек не спешил. Перец ждал, прожигая проводника взглядом. Грек молчал.

Вот ведь парадокс. Скажешь сейчас: «Я с вами» – и не слова это обычные, а своего рода подпись под договором. Кровью собственной, между прочим. За базар отвечать придется, отсидеться негде будет. Еще как отвечать! С чувством и с толком.

– Интересно, Перец, откуда ты столько знаешь? Под землей сидишь, а больше моего в курсе, – чтобы потянуть время, сказал Грек.

– Сижу, да. Но и на поверхность тоже выбираюсь. Ты себе не представляешь, сколько выходов отсюда и куда они идут. Будет ребяткам из «Патриота» подарочек. На память… Ты давай, Грек, от ответа не увиливай. Решай.

Проводник ломал голову над тем, как бы помягче обозначить свою позицию.

Однако ответить ему не пришлось. Долгий, отчаянный крик добрался до тесной комнаты. Вдогонку ему понеслась короткая автоматная очередь. Реакция у Перца, только что расслабленно сидевшего на импровизированной лавке, оказалась будь здоров. Пока Грек поднимался и перешагивал через упавшую на пол решетку, Перец был уже за дверью. Проводник в два прыжка одолел расстояние, отделяющее его от проема, и бросился следом.

Не добежав до двери, ведущей в лабораторию, Грек с досадой убедился, что дело дрянь.

Истошно орал, конечно, Краб. Он стоял, прислонившись к стене. Автомат в его руках ходил ходуном. Парень давил и давил на спусковой крючок, тогда как в магазине закончились патроны.

Краб волновал Грека в последнюю очередь.

Из дверного проема, перебираясь на четырех конечностях, под ноги Очкарику выкатился выродок. Еще один, с пробитым черепом, лежал на полу у стены.

Гулкое, злобное рычание наполнило комнату.

Выродок подобрался, готовясь к прыжку. Тело, изуродованное мутациями, распласталось в воздухе, когда в огромный череп чуть выше круглых стекол противогаза впились пули. Выродка отбросило к стене. Он заскользил вниз, оставляя в трещинах кафеля куски мозга. Черная блестящая дорожка тянулась следом за ним.

Очкарик расчетливо палил короткими очередями. Он выстрелил еще в одну тварь, прыгнувшую из темноты. Выродок успел подняться на задние конечности, выставил вперед руки, увенчанные длинными когтями. Пули угодили в грудь, покрытую костяными наростами, и не причинили мутанту вреда.

Очкарику пришлось бы плохо, если бы не Макс. Парень отступил левее и разрядил рожок в голову выродка. Тело некоторое время еще двигалось. Мелькали в воздухе кривые когти, слепо наносящие удары в разные стороны.

Макс полез за запасным рожком, и в это время из дверного проема прыгнул еще один выродок.

Тварь, передвигавшаяся на удивление шустро, миновала вопящего Краба, дрожащими руками пытающегося водворить рожок на место. Пальцы, перевязанные бинтами, не слушались. Краб снова и снова пытался зарядить оружие, но получалось у него плохо.

Очкарик методично, как при стрельбе в тире, выпустил в выродка короткую очередь. Тварь, судя по всему, была опытной, успела побывать в передрягах. Молниеносно дернувшись, монстр ушел из-под обстрела. Пули вонзились в тело безголовой нечисти, бившейся в судорогах.

Очкарик отступил на шаг, чтобы поймать тварь в прицел. Выродок разрезал воздух острыми когтями всего в нескольких сантиметрах от его ног. Он готовился к следующему удару, когда к месту событий подоспел Грек. Его пуля, посланная в голову, остановила злобную скотину.

Из темноты неслось глухое, утробное рычание, десятки стекол отражали тусклый свет.

Неудачная атака несколько отрезвила тварей. Возникла заминка.

– Бесполезно, Грек! – Перец рванул его за рукав. – Уходим. Если выродки решили устроить пирушку, значит, их очень много, – на бегу добавил он и шагнул в коридор, из которого появился.

– Уходим! – крикнул Грек и остался на месте, дожидаясь, пока Очкарик с Максом поднимут с пола рюкзаки.

Словно почуяв, что добыча ускользает, выродок рванулся вперед. Его когти с мерзким скрежетом царапали плиты. Не обратив внимания на Краба, вжавшегося в стену, тварь бросилась на Грека.

Отступать, имея за спиной бешеную нечисть, было смертельно опасно. Грек выстрелил, давая возможность новичкам скрыться в дверном проеме. В последний момент выродок откатился в сторону, уходя от пуль, нацеленных в голову. Саркофаг, за которым стоял Грек, мешал как следует прицелиться. Выродок передвигался зигзагами и был быстр, как химера. В спину стрелять было так же бесполезно, как и в грудь. Хребет, освобожденный от мяса и кожи, по строению походил на человеческий, но был на порядок толще.

Грек выстрелил и снова промахнулся. Пули скользнули вдоль спины монстра и ушли в стену. Брызнули во все стороны осколки кафельной плиты.

Саркофаг, до того мешавший Греку, спас ему жизнь. Пока тварь с низко опущенной головой разбиралась с возникшим препятствием, проводник поймал ее в прицел. Пули пробили стекла противогаза, разметали содержимое черепа по полу. Выродок дернулся и опрокинулся навзничь.

Проводник не стал дожидаться, пока успокоится тело, бьющееся в конвульсиях. Он повернулся и побежал по коридору. Вслед ему понеслось хриплое рычание.

– Грек, ты где? – раздался крик. – Торопись давай! Ждать не буду.

Проводник в мгновение ока преодолел длинный коридор и оказался в огромном складском помещении. Вдоль стен тянулись бесконечные металлические стеллажи, в центре возвышались многочисленные завалы.

– Наконец-то! – проворчал Перец, разглядывая Краба, появившегося в проеме.

Рядом с Перцем стояли новички. Упрямо сжал губы Очкарик. Макс держал автомат в правой руке, левая еще плохо слушалась его. У ног Краба растекалась лужа крови. По всей видимости, выродок успел его достать – ниже колена брюки Краба превратились в лохмотья.

– Чего застыли? – гаркнул Перец. – Я один работать буду? Сейчас стеной пойдут, тогда настоитесь.

Он ухватился за ближайшую металлическую конструкцию и рванул ее вниз. Стеллаж накренился и рухнул на пол. С оглушительным треском вылетели из пазов оси, пробили плиты, глубоко вонзились в трещины.

Падали стеллажи, увеличивая завал. Стоял грохот, от которого закладывало уши. Пыль поднималась столбом.

На помощь Перцу поспешил Очкарик. Макс тоже не заставил просить себя дважды. Он работал наравне со всеми, по возможности оберегая раненую руку.

Только Краб воспользовался передышкой. Он подвернул разорванные штанины, превратившиеся в лохмотья, и полез в аптечку за бинтом. Перепачкавшись в крови, парень пытался наложить повязку непослушными руками.

Насколько Грек успел заметить, раны были серьезными. Когти выродка взрезали мясо едва ли не до кости.

У входа постепенно высился завал. Когда все близлежащее железо было снесено в кучу, Грек перевел дух.

– Думаешь, это их остановит? – В голосе проводника прозвучало сомненье.

– Выродков? Нет, не остановит, – успокоил всех Перец. – Их теперь никто не остановит. То-то смотрю, так тихо в последнюю неделю было. Силы, суки, копили перед выбросом. Задержит – это да. Просочатся как вода. – Сталкер облизнул пересохшие губы. – Твари скользкие. Хребты переломают, но просочатся. Пока вся эта хрень не развалится… Уходим, хватит копаться. – Он бросил выразительный взгляд на Краба.

Беспорядочное нагромождение, загораживающее проход, не являлось препятствием для звуков. Низкое угрожающее рычание, от которого стыла кровь, приближалось, катилось, как волна во время прилива, чтобы в следующее мгновение снести все на своем пути.

– Шевелитесь! Ждать никого не буду! – донесся голос Перца из глубины склада.

На стене горели лампочки аварийного освещения, выкрашенные в оранжевый цвет, но света почти не давали. Когда Грек включил фонарик, чтобы не ошибиться и ненароком не оказаться в каком-нибудь тупике, образованном перевернутыми стеллажами, долговязая фигура исчезла за невысокой, всего по плечо, дверью. Вслед за Перцем туда же нырнули и Очкарик с Максом.

Греку пришлось поспешить, чтобы не отстать. Краба он дожидаться не стал. Поторопится, если жить хочет.

Проводник бежал по коридору, пригибая голову, чтобы не задеть потолок. Под ногами грохотали железные листы, намертво прибитые к бетону. После аварии прошло немало времени, а они держались по-прежнему плотно, так что не видно было щелей между стыками.

Греку чудилось рычание за спиной, и это его подгоняло. Он бежал быстро, но все равно опоздал.

Он ворвался в соседнее помещение, заваленное сломанной мебелью, и там ему пришлось остановиться. Отсюда вели три хода. Двери, вывернутые с мясом, валялись неподалеку. Грек собрался было крикнуть, но в тот же момент заметил отблеск фонаря в одном из проемов и рванул туда.

Дальше все происходило как в кошмарном сне. Помещения следовали одно за другим, соединенные многочисленными коридорами. Высокие потолки, теряющиеся в темноте, сменялись такими низкими, что приходилось наклонять голову. Вместительные склады уступали место крохотным лабораториям непонятного назначения, рассчитанным не более чем на одного-двух человек.

Лампочки, едва теплившиеся, то и дело гасли. В наступившей темноте Греку приходилось освещать себе путь фонариком. Обострившийся слух каждый шорох воспринимал как подсказку. Он надеялся, что не пропустил во мраке какой-нибудь затейливый поворот, потому что полагаться приходилось только на здравый смысл. Проводник не слышал звука шагов людей, идущих впереди.

Осколки битой плиты, скрипевшие под ногами, сменялись стекляшками, пронзительно трескавшимися под тяжестью его тела. За грохотом железных листов следовал треск деревянных досок.

Лишь однажды Грек остановился на пороге, торопливо обшаривая фонариком стены темной комнаты. Дальше хода не было. Два дверных проема оказались завалены мусором. Как ни старался проводник разглядеть ход, куда могли просочиться Перец с молодняком, у него ничего не получалось.

Пока он метался, эхо откуда-то донесло человеческий голос:

– Да… да… да.

Грек повернулся на звук, и в той стороне, откуда только что появился, увидел провал в стене. Кафель был отбит, в бетонном перекрытии зияла дыра. Он полез туда, мысленно попросив Зону о том, чтобы злополучный ход вел только в одну сторону. То ли Зона откликнулась на его зов, то ли Перец все рассчитал заранее, но с левой стороны ход перегораживала дверь, вбитая в земляной пол, а верхним концом упирающаяся в трубы. Проводник повернул направо, высвечивая себе путь фонариком.

Краб все-таки успел его догнать. В последний момент, перед тем как проводник шагнул в дыру, выводящую из хода в соседнее помещение, сзади раздался отчаянный крик:

– Грек! Ты где, Грек?!

Долгую секунду стояла тишина.

– Посмотри сзади, Краб! Там дыра в стене! – крикнул проводник и шагнул в комнату.

Очередной коридор, соединенный коротким переходом с какой-то комнатой, сменился себе подобным. Грек бежал и не мог отделаться от мысли, что перестает верить сам себе. Он примерно представлял тот размах, с которым в советскую эпоху строился подземный бункер. Грек бывал здесь несколько раз, спасаясь от выброса. Так далеко, правда, не заходил никогда, не его территория. Да, он слышал разные истории о ширине и высоте подземных казематов, о лабораториях, в которых проводились чудовищные опыты, о реакторах, спрятанных глубоко под землей. Но даже пуская вскачь собственную безудержную фантазию, невозможно было себе представить, что строительство достигло таких колоссальных размеров!

Скитаясь по подземным переходам, проводник невольно задался вопросом: для чего все это? Ради каких таких нужд? Это же целый подземный город, рассчитанный на то, чтобы многотысячному населению пережить ядерный апокалипсис.

Мать честная! Сколько же оружия, неприкосновенных запасов, медицинских препаратов, да мало ли чего можно разместить под землей в самом чреве Зоны! Не может быть, чтобы все, что здесь было, растащили сталкеры, пусть даже не одиночки, а целые группы! Такое добро вывозить надо было не грузовиками, а поездами, самолетами.

Нет, верилось в такое с трудом. Скорее всего, многое, если не все, за редким исключением осталось в хранилищах. Перец, облазивший все подземелье, больше, чем кто-либо другой, в курсе относительно нетронутых складов. Тогда многое становится ясным. Например, незачем Перцу гоняться за артефактами. Ему нет нужды мелочиться, когда реальный шанс приподняться лежит под рукой. Достаточно наладить торговлю оружием. Тут тебе не жалкие четыре тысячи баксов светят – миллионами пахнет. И главное, мало того, что заплатят, так еще и беречь станут как зеницу ока. Где по нынешним временам найдешь придурка, согласного слоняться под землей на пару с выродками, пусть и за большие бабки?

Конечно, смешно думать, что в техногенных катакомбах обитает один Перец. Наверняка найдется с десяток-другой любителей ползать по подземным норам. Только пойди-ка найди их. Грек, кстати, от самого Перца был наслышан о том, что тот любит бывать под землей. Однако проводник и представить не мог, насколько его знакомец тут освоился.

Сами сталкеры о своих приоритетах распространяться не любят. Предпочитают держать при себе. Никому не понравится быть разменной монетой в будущей большой игре. В нее-то как раз верилось легче, чем в пресловутую стычку мутантов и «патриотовцев». Идеи идеями, а кушать хочется всегда.

В густых тенях прятались мертвецы. Грек сбился со счета на десятом. В одном помещении возвышался завал из тел, сложенных друг на друга. Белели черепа, отполированные до зеркального блеска, слепо таращились черные дыры глазных провалов.

Наблюдение, сделанное мимоходом, подтвердило догадку Грека – он не заметил возле трупов и намека на оружие. Ни рюкзаков, ни пистолетов, ни тем более автомата Калашникова – безотказного помощника в исключительных ситуациях. Складывалось впечатление, что сталкеры решились прогуляться налегке. Отсутствие оружия означало одно: кто-то должен был предусмотрительно собрать трофеи.

Грек остановился на пороге и едва не опрокинулся на спину. В бывшую котельную вели ступеньки. Из разорванных труб хлестала вода. Она стекала вниз, скатывалась со ступеньки на ступеньку, последняя из которых утонула.

В грязной воде колыхался разнообразный деревянный мусор. Мигала одинокая лампа аварийного освещения. В тусклом свете Греку удалось разглядеть детали, которые его порадовали. Безусловно, он двигался правильным путем – кто-то недавно потревожил водную поверхность. Радужные разводы стекались, стремясь вернуться к прежнему состоянию покоя. У стен поднималась и опускалась мутная волна.

Держась за шаткие поручни, Грек ступил на лестницу и тут же поскользнулся на ступенях, залитых водой. Он что было сил вцепился в железную ось, с трудом удержавшись на ногах.

На последней ступени Грек остановился. Грязная вода, сквозь которую не видно дна, вызывала смутное беспокойство. Время шло, и молодняк, возглавляемый Перцем, с каждой секундой уходил все дальше. Грек осторожно сунул ногу в колыхающуюся муть, в любой момент ожидая, что дна не окажется и он с головой уйдет под воду. К его облегчению, нога погрузилась всего до щиколотки. Нащупав дно, проводник осторожно двинулся дальше.

Трудно дался первый шаг, когда потребовалось отказаться от спасительной поддержки перил. Но дальше дело пошло.

Грек поднимался по ступенькам, готовясь продолжать путь, ставший поперек горла, когда в котельную ворвался Краб. Он задыхался то ли от быстрого бега, то ли от страха. Восковое лицо блестело от пота.

– Грек! – Голос его сорвался. – Долго еще?

Проводник промолчал. Ему нечего было сказать парню, даже если бы он и знал ответ. Грек берег силы, которые не стоило тратить на такого пустозвона, как Краб. Он двинулся дальше, не обернувшись в сторону котельной.

– Блин, Грек, ты откуда? – У железной двери, снесенной с петель, его поджидал Перец. – Ты никак пикничок решил устроить? Так не торопился бы, мы тебя и до утра подождали бы.

Перец стоял у порога и ухмылялся, подоткнув руками бока.

Проводник постарался, чтобы вздох облегчения, вырвавшийся у него, получился не слишком шумным. Макс, стоявший поодаль, восстанавливал дыхание. Глаза его лихорадочно блестели. Самым стойким оказался Очкарик. По нему вообще незаметно было, что этот парень одолел нелегкий переход.

– А где этот?.. – Перец вскинул голову. – Потерялся по дороге?

– Идет.

– Добро.

– Думаешь, оторвались? – с надеждой спросил Грек.

– От выродков? Сейчас, как же! – Перец поднял указательный палец. – Слушай.

Вместо того чтобы слушать, проводник первым делом осмотрелся.

Половина слабо освещенного зала была забрана решеткой, звенья которой надежно крепились к потолку. Кое-где наверху зияли дыры. Все пространство за решеткой было поделено на вольеры. В каждом таком отсеке в пол были вставлены металлические поддоны, наподобие тех, что применяют при разделке скота. Ржавые полосы покрывали днища желобов, ведущих к стоку.

С первого взгляда Греку показалось, что выхода из зала нет. Вернее, он существовал, но был завален рухлядью – громоздкими шкафами, отдаленно напоминающими старинные электронно-вычислительные машины.

Неужто Перец хочет предложить быстренько разобрать весь этот хлам?

Проводник обернулся на сталкера в поисках ответа и услышал рычание, грозное, хриплое, еще на грани слышимости, но с каждой секундой приближающееся.

– Суки! – восхитился Перец. – Быстро стали передвигаться. Делать нечего, придется уходить еще глубже, на уровень вниз.

– Как? – вырвалось у Грека. – Еще глубже?

– А то. – Перец усмехнулся. – Нет больше выхода за заводом. Так бывает. Другой будем искать. – Он глянул за спину Греку и покачал головой. – Наконец-то. Парень, ты счастливчик. Еще минута, и нас бы здесь не было.

Грек посторонился, пропуская легкого на помине Краба. Его трясло. По всей видимости, ему не повезло в котельной. С мокрой куртки стекали капли, бурые повязки на ногах сбились и болтались у щиколоток наподобие спущенных носков. Он тяжело дышал и, не останавливаясь ни на секунду, тискал в руках автомат.

Вдруг без предупреждения, без грозного рыка и хрипения в щель между хламом, перегораживающим выход, и потолком высунулась морда в противогазе. Длинные когти заскребли по бетонной стене, оставляя глубокие царапины.

– На твоей совести, – буркнул Перец, бросив на Краба злой взгляд. – Из-за тебя не успели. Живо! – Он бросился вперед. – Десятая клетка, там дырка в решетке и крышка люка! Сворачивайте вентиль, да побыстрее!

Сталкер на бегу вскинул автомат. Длинная очередь прошила массивный шкаф. Выродок глухо всхрапнул и исчез. Но ненадолго. Из всевозможных щелей уже лезли лапы, стальными когтями раздирая рухлядь.

– Нашел! – крикнул Очкарик и, не дожидаясь приглашения, нырнул в дыру, образованную звеньями решетки, отогнутыми в стороны.

За ним следом втянулся Макс. Грек швырнул туда же Краба, едва передвигающегося от усталости, и только потом обернулся.

Конструкция, сдерживающая натиск выродков, дрожала. Тряслись шкафы, разбитые панели ЭВМ, хлопали уцелевшие створки. Гора хлама готовилась рухнуть в любой момент.

Автомат в руках Перца огрызнулся огнем. Первому же выродку, вырвавшемуся из темноты завала на свободу, не повезло: его срезало в прыжке. Но дорога была проложена. Один за другим в зал выбирались твари.

– Чего копаетесь?! Живее! Вниз! – орал Перец, отступая к решетке.

Макс поднял наконец крышку и первым погрузился в лаз. Очкарик держал над ним фонарик, пока Макс спускался по скобам, вбитым в бетон.

Выродки расползлись по залу как тараканы. Некоторые из них карабкались по решетке, находили многочисленные дыры и переползали из отсека в отсек. Перец палил короткими очередями, ловко меняя опустошенный магазин на новый.

Проводник стоял возле люка, дожидаясь, пока Краб скроется внизу.

– Перец! – крикнул Грек. – Давай скорей, прикрою!

Он вздернул автомат и выстрелил в голову выродку, бросившемуся Перцу под ноги. Воспользовавшись поддержкой, сталкер передвинул автомат на спину и протиснулся в дыру.

Грек ступил на скобу, готовясь к спуску. Перец поднялся на ноги и бросился к люку.

Проводник скрылся из виду, оставаясь в неведении относительно опасности, угрожающей Перцу.

Он не видел, как сверху на сталкера упал выродок. Перец повернулся, вскинул автомат, однако выстрелить не успел.

Эта тварь была на порядок мощнее остальных и бить по ногам не стала. Она резанула Перца острыми когтями по животу. Сталкер нажал на спусковой крючок, пули вошли в стекла противогаза.

Но было поздно. Перец замер, зажимая руками разорванный живот. Скользя между пальцами, кишечник полз из чрева бурой змеей.

Грек спускался, когда на голову ему обрушился Перец. Тяжелое тело едва не сбросило проводника вниз. Он до боли в суставах вцепился в железные скобы, еще не до конца осознавая, что произошло. За шиворот, обжигая кожу, потекла горячая кровь. Струи сползали по спине, заливали лицо.

Перец успел опустить крышку люка, но кое-что осталось снаружи.

Грек спускался, изо всех сил удерживая на плечах тяжелое тело. Вслед за ними, пристегнутая крышкой люка, липкая от крови, тянулась грязно-бурая лента кишечника.

Красавчик

Сталкер стряхнул в рот последние капли воды из фляги и судорожно глотнул. Пересохшее горло дернулось, не пропустив внутрь ни капли влаги.

Изрытая ногтями земля хранила следы вчерашнего нервного срыва, когда был выпит коньяк. Вместо ожидаемого расслабления алкоголь возымел обратный эффект. Граммов двести, не больше, так, пустяк, только раззадорили его. Красавчик орал так же истошно, как мартовский кот, ругался последними словами, которые удалось вспомнить, швырял в радужную оболочку всем, что попалось под руку. А подвернулись ему рюкзак, банка тушенки да контейнер с артефактами. И сразу вместе, и каждый в отдельности. Он дошел до того, что тыкал в мыльный пузырь острым ножиком и выпустил в него с десяток пуль. Короче, отдыхал по полной и ни в чем себе не отказал.

Что греха таить, была, конечно, опасная мысль запихнуть в рот дуло пистолета, выстрелить и раз навсегда покончить с мучениями. Что его остановило – неизвестно. Во рту до сих пор стоял металлический привкус, и перебить его теми жалкими каплями воды было невозможно.

В общем, мышеловка должна им гордиться. Не секрет, что аномалии подпитываются за счет пойманных жертв. Иные выкачивают кровь до капли. Например, изнанка. Не сразу, конечно, очень медленно, чтобы надолго хватило. А бывает и сразу. Среди останков, обработанных в той же птичьей карусели, вы вряд ли отыщете хоть каплю влаги. Вакуумные ямы превращают трупы в мумии, а комариные плеши со временем не оставляют вообще ничего. Только тень, вжатую в землю.

Мельница, та посложнее. Кроме органики питается еще и человеческими эмоциями. Выбраться из нее невозможно. Имелась опосредованная информация, полученная от тех, кому удалось со стороны наблюдать за долгой и мучительной смертью жертв аномалии – далеко не каждый в Зоне согласится прервать твои мучения, сердобольно пустив тебе пулю в голову. Пагубным пристрастием грешили одиночки, специально заманивавшие в ловушки мародеров. Так вот, тот, кто орет и ругается, – живет дольше. В отличие от того, кто смиряется и готовится принять смерть. Такая безропотная игрушка быстро надоедает мельнице. От нескончаемых поворотов с головы на ноги и обратно быстро наступает кровоизлияние в мозг, но мертвец еще долго продолжает крутиться по кругу.

Так и мышеловка. Если не убила сразу, то потому, что может вытянуть из человека больше, чем даст простая смерть. Она сначала сведет его с ума, чтобы потом поступить так, как обычно делают все аномалии – выжать без остатка.

Красавчик поставил пустую флягу в центр изрытого ногтями круга и долго смотрел на нее не мигая. Жратва еще оставалась, а в банке тушенки наверняка имелась жидкость. Так что ближайшие дни он продержится. Дни… сильно сказано. Сколько там человек может прожить без воды – шесть суток? Или это без сна, а без воды больше? Да уж, скоро он будет знать точно, что там происходит в первую, а что – во вторую очередь.

Еще спасибо следует сказать за то, что надежду дает, тварь, воздуха не лишает. Хотя предупреждает, без сомненья. Вчера после срыва Красавчик полчаса по земле катался, пытаясь вбить в легкие хотя бы глоток. Отдышаться он смог только тогда, когда успокоился и стал соображать.

Надежда есть? Она не может не есть – питается, не дремлет, глотает негасимые иллюзии.

Отправился Глухарь в Зону, некуда ему деться. Пошел. Дойдет ли? Это другой вопрос. Но приложит все силы, чтобы добраться.

Кого другого Красавчик не ждал бы. Тут предполагалось простое решение возникшей проблемы – две пули. Если хотите, четыре – для полного контроля. Две девушке, за то что слишком много знает. Две лично Красавчику, практически за то же самое. И все. Расчет окончен. Нет свидетелей – нет проблемы.

Кто-либо иной так и поступил бы. Но не Глухарь, для которого сталкерский кодекс давно заменил все остальные принципы.

Кстати, другого сталкера Красавчик не стал бы и напрягать, а на Глухаря возлагал эти самые надежды.

В оконных дырах гас вечерний свет. Порыв ветра вздыбил кучи песка, лежащие у входа в сарай. По-прежнему капала вода. За последний день Красавчик перестал воспринимать стук капель не только как постоянный раздражитель, но и как звук вообще. Довод оказался простым и объяснил на пальцах обычную вещь: где-то существует и большой мир, всего километрах в пятидесяти отсюда. Там покой и нет аномалий. Но где он, а где ты? Взялся ходить в Зону, принимай ее правила. Ты же не задаешься вопросом, почему все аномалии не собраны на одном поле, а рассеяны на огромной площади. Так уж вышло. Не твое дело предъявлять претензии.

Красавчик вынул из кожаного чехла армейский нож, полюбовался зеркальным отражением. Он точно знал, что не было нужды проверять его остроту. Сталкер достал из контейнера игольное ушко – недорогой, но достаточно редкий артефакт. Тот и вправду напоминал игольное ушко, увеличенное во много раз. Серебристая окружность неправильной формы с отверстием посередине. Вот в него-то Красавчик и втиснул лезвие – просто нужно было чем-то себя занять. Такой остро заточенный нож не резал разве что металл, но глубокие царапины на камне оставлял – проверено.

Красавчик повертел в руках нож. Он не спешил убирать его в чехол. Воспоминание о том, где был найден редкий артефакт, заставило его надолго задуматься…

Это случилось сразу после ухода с фермы, на которой сталкер пережидал грозу. О чем он думал, когда шел по тропе, обегавшей редкий лес? Да ни о чем. Менее всего его занимала мысль о разборках между «патриотовцами» и мутантами. Пусть берет верх кто угодно – кого это волнует? Пока существует Зона и артефакты, всегда найдутся толпы желающих обогатиться на шару. Другое дело, что половина халявщиков, не принявших на веру зловещие рассказы о Зоне, сгинет сразу. Часть новоявленных сталкеров быстро протрезвеет и придет к неутешительному выводу: одно другого не стоит. А оставшиеся после двух-трех – да чего мелочиться? – пяти ходок неожиданно поймут, что уже не воспринимают обычную жизнь без драйва. Деньги, получаемые за добытые артефакты, лишь стимулируют выброс адреналина, напоминая дополнительный набор очков в какой-нибудь компьютерной игрухе.

После грозы Зона отдыхала, впитывала влагу, накопленную в лужах, всасывала капли, падающие с редких листьев на землю. До свежести, омытой ливнем, как бывало обычно, дело не доходило. Сырой воздух душил. Зона устало переводила дыханье, отрешенная на некоторое время от происходящего, прямо как иная особа женского рода после истерики – глупой и затяжной.

Последняя мысль и подвела Красавчика к воспоминанию о первом сексуальном опыте.

Ему вдруг вспомнился выпускной вечер после десятого класса. Тогда все и случилось, в первую ночь взрослой жизни. Они всем кагалом махнули к однокласснику на пустующую дачу. «Актив» из пяти отъявленных хулиганов, в число которых входил, естественно, и Красавчик, заранее озаботился непростым вопросом, вкратце сводящемуся к следующему: чтобы было чего выпить. Вполне логично предположить, что вопрос «чтобы было чего закусить» никого не волновал.

Выпить было чего. Запасов оказалось на порядок больше того, что могли вместить незрелые организмы, еще не поднаторевшие в застольных баталиях. Выпускники упились до животного состояния.

Надо обмолвиться, что в классе училась хорошая девочка. Не будем называть ее по имени, тем более что память его не сохранила. Девочка интересная во всех отношениях, за исключением одного. Имелся в девочке изъян. В детстве она неудачно упала с качелей и напоролась на какую-то штуковину, торчащую из земли. С тех пор девочка смотрела на мир единственным глазом. Второй был стеклянным.

Девочку недостаток нисколько не портил. Она оставалась жизнерадостной и отзывчивой. Да и одноклассники за десять лет приучились не обращать внимания на ее недостаток.

Не в том суть. Как угораздило Красавчика очутиться с этой девочкой в полутемной комнате загородного дома, точно он сказать не мог. Провал, вызванный неумеренным принятием спиртного, закончился в тот момент, когда он слился с девочкой в страстном поцелуе. Она потащила его даже не на диван, а на обеденный стол, где самостоятельно избавилась от одежды.

Красавчик, занимаясь тем же самым, путался в пуговицах, молниях, резинках. Он с трудом держался на ногах и, по всей видимости, пропустил то мгновение, когда девочка попросту вырубилась.

И вот в тот самый момент, когда Красавчик готовился стать мужчиной, в последний миг, когда проще продолжать, чем остановиться, он взглянул на девочку. Свет полной луны падал на белое мертвое лицо, по которому вдруг пробежала судорога. Девочка открыла один глаз. По кошмарному стечению обстоятельств это был именно стеклянный глаз.

Путаясь в приспущенных штанах, вопя от ужаса, Красавчик отступал к двери, упал и ударился головой о стену. Это несколько отрезвило его, и дальше все пошло как по маслу. Подбирая на бегу разбросанные тряпки, те, до которых удалось добраться, он выбежал на улицу, не помня себя от страха.

Долгое время после этого случая Красавчик мучился, постепенно приходя к мысли, что ему суждено навеки остаться импотентом. Представления о сексе вызывали у него не возбуждение, как это было раньше, а приступ ужаса. Он забыл о непременных атрибутах подростковой гиперсексуальности – долгих заточениях в ванной комнате и ночных поллюциях. Все кануло в прошлое. Он смирился, готовя себя к тому, что все, о чем говорят его приятели, так и останется для него тайной за семью печатями.

Возможно, прошло бы много времени, прежде чем Красавчик понял бы, что импотенция и он – две вещи несовместные, если бы не добрая девочка Шура, жившая в доме по соседству. Ее жарким поцелуям и ласкам Красавчик был обязан тем, что поверил в себя. Шура ободрила, поддержала и исцелила мужское достоинство, жаждущее воскрешения.

С такими мыслями Красавчик и подошел к ручью, искавшему дорогу среди бурелома. До бара «Сталкер» было рукой подать. А с чем он заявится к торговцу? С парой кошачьих глаз да безразмерных колец? Эту чепуху сталкер взял скорее от безысходности – не идти же с пустыми руками. Жучара на то и Жучара, чтобы ценить лишь одну валюту – артефакты. Любая иная – рубли, евро, доллары – принималась торговцем на веру, как досадная необходимость.

– Бумага, – морщился Жучара, рассматривая купюры на просвет. – Сунь такую в жарку – и пыли не останется. Другое дело – любой артефакт, хоть и самый дешевый. Брось браслет в комариную плешь. Не пробовал? Попытайся. Ничего с ним не станет. Так и будет лежать там как новый. А ты говоришь «евро».

Будь на то его воля, в Зоне давно была бы в ходу другая валюта. Пять колец равны одному браслету. Пять браслетов – одному кошачьему глазу. Пять кошачьих глаз – одной хрустальной пыли. Той самой, что меняет окраску, предсказывая погоду. Белый цвет – к ясному дню, красный – к ветреному и так далее.

Чашка кофе в баре в таком случае стоила бы – дайте подумать – два кольца. Почему не одно? Потому что Жучара, он и есть Жучара.

Красавчик прошелся вдоль ручья, противоположный берег которого утопал в грязи. Сталкер искал место посуше. Срубленное кем-то молодое дерево валялось на земле, перегораживая ручей. С редких уцелевших листьев свисали толстые окуклившиеся гусеницы. Какая-нибудь гнусь выберется на свет через некоторое время. Уж в том, что это будут точно не бабочки, сомневаться не стоило.

Красавчик прошел бы мимо, ничего не заметив. Но в это время огромный, в пол-ладони кокон сорвался с листа, полетел вниз и с глухим шлепком упал в ручей. Серая вода на миг осветилась и погасла.

Блеск заинтересовал Красавчика. Он поднял ветку, лежавшую неподалеку, сунул в ручей и осторожно пошарил по дну. Здесь было неглубоко, и ветка без труда зацепила артефакт. Из мутной, грязной воды явилось игольное ушко, чистое и светлое.

Теперь не стыдно в бар завалиться и торговцу в глаза посмотреть.

Если кто в Зоне и мог похвастаться полнотой информации, то это, безусловно, был Жучара. Торговец слыл одним из серых кардиналов. Вряд ли у кого-нибудь еще имелись подобные связи с мутантами, безвылазно находившимися в Зоне. Эти… бывшие люди или, наоборот, как раз представители будущего – зовите как хочется, правда останется одна – вхожи в такие места, куда никому более не дано забираться.

Ни единому сталкеру не придет в голову мысль поселиться на болоте, не считая Дока. Был ли легендарный доктор мутантом, неизвестно. Красавчик не имел привычки приставать к человеку с расспросами. Особенно если обязан ему жизнью.

Бойцы из «Патриота» не трогали Дока. Они поступались принципами, когда дело касалось их собственных шкур. Во время глубоких рейдов в тыл объявленного врага случалось всякое, и тогда архиважно иметь под рукой гениального врача, способного поставить на ноги и мертвого. Причем в буквальном смысле.

Док, с которым они поддерживали ровные приятельские отношения, любил пофилософствовать вслух. Однажды он выстроил целый трактат о том, что заставить мертвеца двигаться проще простого, а вот мало-мальски соображать – невозможно.

– Иные считают, что мертвецы, недавно скончавшиеся, некоторое время сохраняют зачатки разума, – утверждал Док. – Это далеко от истины. Ни о чем побеседовать с ними нельзя. Я имею в виду те случаи, когда они еще могут говорить. В отличие от убогих, в их болтовне отсутствует всякий смысл. Они выдают не более чем спонтанный набор слов, а подчас и предложений, являющихся для них устойчивой единицей. Например, скажи тебе: «дважды два», и ты непременно продолжишь: «четыре». Ясно, что ты не считаешь в уме. А стреляют зомби – так это простой рефлекс, ответ на внешний раздражитель. Другое дело, как его вычислить, чтобы исключить. Здесь точного ответа нет. Только такой уникум, как хозяин, может заставить их не только стрелять, но и разговаривать. Заметь, вполне логично. Только они высказывают не свои мысли и даже не его. Хозяин телепат. Он улавливает мысли и способен повторить их, как магнитофон. Без разницы, чьими устами. Имела бы слепая собака речевой аппарат, заговорила бы и она. Все чужие мысли, когда-либо услышанные, хозяин хранит в голове. Причем объем памяти у него неограничен. Он любит «разговаривать» сам с собой. Как радио, перескакивающее с одной волны на другую.

Красавчик считал, что Доку следовало бы написать книжку о психологических особенностях разных тварей, но тот предпочитал держать подобные сведения при себе.

Если кто в Зоне и мог соперничать с Доком, то это был Жучара. Уж если говорит он бархатным голосом: «Красавчик, прошвырнись до НИИ, там, говорят, такие артефакты, пальчики оближешь», – значит, надо идти.

Складывается впечатление, что дело в шляпе, но это далеко не так. Можно обыскать весь НИИ «Совагропром» сверху донизу и ничего там не найти, не считая нержавеющих болтов. Потому что кроме информации необходима такая штука, как везенье. Еще чутье, соответственно, чтобы дойти и вернуться.

Так получилось и с баклажаном, из-за которого столько дерьма на голову вылилось – лишь ленивый остался в стороне. Баклажан был найден по подсказке и по заказу. Отдай его Красавчик в чужие руки – не видать ему выгодных заказов как своих ушей. Пожалуй, ими дело не ограничилось бы. Жучара – натура настолько же жадная, насколько и свирепая, когда затронуты его интересы.

Лесополоса кончилась. Впереди, насколько хватало глаз, темнели равнины, покрытые кустарником и редкими деревьями. Посреди поля возвышалась одинокая мачта линии электропередач. Провода, оборванные с двух сторон, почему-то искрили. Соседей у миниатюрной Эйфелевой башни не было, от них даже следа не осталось, словно водой смыло.

До бара «Сталкер», расположенного в укрепленном районе, осталось всего ничего, и Красавчик ускорил шаг.

На горизонте темнели развалины населенного пункта, бывшего районного центра Выселки. Там, среди рухнувших крыш и покосившихся кладок, тянулась бетонная стена, обнесенная колючей проволокой. На ней торчали вышки с пулеметными гнездами.

О какой стычке с «патриотовцами» могла идти речь? Не собираются же они брать укрепрайон штурмом! «Патриот» имел на территории Зоны базу, как и другие формирования, например «Монолит», «Свобода». Однако ни в какие сравнения с цитаделью, расположенной в Выселках, их владения не шли.

Жучара все держал под контролем. Пока он оставался в живых, раздела сфер влияния можно было не опасаться. Персон, недовольных положением вещей, торговец попросту раздавит. Тем более что для принятия жестких мер у него имелось все необходимое: и люди, и нелюди, и оружие, и информация.

С легкой руки безвременно почившего и иногда повторяющего эту процедуру вечного сталкера Берецкого баром «Сталкер» стало называться не только само питейное заведение, но и вся территория укрепрайона.

Сумерки сгущались. Красавчик предпочитал темное время для входа в город. Развалины – самое место для того, чтобы устроить засаду на неугодного человека. Любой сравнительно крепкий закуток мог стать огневой точкой. Врагов у таких одиночек, как Красавчик, достаточно, и разумная осторожность никому еще не помешала. Это на территории бара можно расслабиться – у Жучары с разборками строго! – а здесь, на подступах, приходилось держать ухо востро.

Пока спрятаться тем, кто решился бы устроить засаду, было некуда, сталкер уверенно продвигался вперед. Как только перед ним обозначилась громада здания, уцелевшего до уровня третьего этажа, Красавчик пригнулся. Прикрываясь за грузовиком, он быстро миновал опасный участок. По-прежнему не поднимаясь в полный рост, сталкер оставался скрытым от посторонних глаз покосившимся забором, некогда огораживающим чьи-то частные владения. Скользя бесшумной тенью среди развалин, Красавчик с каждым шагом приближался к воротам.

Покосившийся шлагбаум, крылом уткнувшийся в асфальт, символизировал начало безопасной территории. Дальше шли владения Жучары, который слыл ярым противником отстрела сталкеров на своей земле. Поначалу такое случалось, но скоро торговец положил конец беспределу. Всех тех, кто не уважил негласный договор, ждала смерть. На поиски нарушителя выходил оперативный отряд, знавший близлежащие развалины как свои пять пальцев. Показательные казни в том случае, когда нарушителя удавалось взять живым, напрочь отвадили отсюда любителей пострелять в спину.

Луч прожектора скользил по дороге, испещренной сетью трещин, добирался до двухэтажного здания, стоявшего неподалеку от бетонной стены, и возвращался обратно в канаву, заросшую редким кустарником. Где-то в тех краях завыла собака, но Красавчик мог не опасаться нападения. Те люди, которые сейчас изучали его через окуляры бинокля, контролировали ситуацию – прикроют в случае чего.

На всякий случай сталкер передвинул автомат дальше за спину и поднял руки, демонстрируя мирные намерения. Предосторожность оказалась излишней. Его узнали издалека.

– Красавчик! – знакомый голос послышался из окна, вырезанного в железных воротах.

– Ленчик, ты? – отозвался Красавчик.

– Заходь давай. Чего выставился? – Дверца открылась не настежь – так, еле-еле протиснуться.

– Поздновато идешь, сталкер. – Огромный детина с рыжими усами радостно оскалился. – Сейчас из всех щелей твари полезут, ты совсем немного не дождался.

– Нет твари опасней, чем человек, – глубокомысленно заявил Красавчик.

Он с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как нахмурился Ленчик. Человек думал. Красавчик воспользовался паузой, чтобы пройти мимо. Только расслабившись, он понял, насколько устал. Однако сталкер просчитался, оценив умственные способности Ленчика на три с минусом.

Тот остановил его и начал:

– Точно сказал. Лучше не бывает. А вот анекдот тебе на эту тему… да погоди ты рожу строить, новый, точно тебе говорю. Два сталкера выходят из бара. Вдруг один из них падает замертво. Второй смотрит: ну точно, не дышит и лицо белое. Он хватает мобильник и звонит доктору: «Док, что мне делать, мой друг умер!» Тот отвечает: «Успокойся, парень, сначала надо убедиться, что твой друг точно мертв». Сперва тишина, потом такой звук выстрела. Сталкер опять говорит: «Теперь он точно мертв. Док, что дальше?»

Красавчик кивнул, подавая знак, что дослушал до конца. На вежливую улыбку сил у него уже не осталось.

С другой стороны, старые, переделанные анекдоты, на которые Ленчик был горазд, лишний раз доказывали, что атмосфера, царившая в цитадели, осталась прежней.

Чего нельзя было сказать об окружающей обстановке. Сталкер шел в глубь охраняемой территории, боковым зрением отмечая, что на крыше приземистого склада, скрытые за мешками, появились новые пулеметные гнезда, стала вдвое выше баррикада в конце улочки. Все эти наблюдения наводили на невеселые мысли.

Стало быть, слухи о грядущей перестрелке были не лишены основания. Ввязываться в бойню, где нет ни своих ни чужих, не хотелось. Красавчику не было никакого дела до того, кто сядет на этом месте завтра. Как ни хвастались «патриотовцы» тем, что Зона к ним благосклонна, будущее за торговцем. Даже если его убьют.

Сколько людей можно созвать под знамена идеи, пусть и самой благой? А теперь соберем представителей другой стороны, тех, кто ставит во главу угла вопрос материального благополучия. Что получилось? То самое: торговец умер, да здравствует торговец!

Так или иначе, объединение всех формирований, имеющих отношения к бизнесу в Зоне, против торговца началось давно. Слишком уж вольготно расположился Жучара, в самом центре «заповедной» территории. Все лучшее – артефакты, и не только – первым делом проходит через его руки. Он диктует свои условия, награждает тех, кто их соблюдает, и, соответственно, наказывает непокорных.

Стать изгоем в Зоне просто. Вот тебе действенный совет: попробуй пойти на конфликт с Жучарой. В таком случае вход на территорию бара для тебя закрыт. Казалось бы, и хрен с этим. Не все так просто, увы. Много ты заработаешь, таскаясь за кордон и обратно? На поесть и попить хватит. Устраивает тебя такой расклад, с Жучарой можешь не церемониться. Но если ты пришел в Зону за деньгами, то о доходах можешь забыть. Чтобы подобрать кошачий глаз, ума много не надо, да и везенья тоже – такие артефакты попадаются часто. Чтобы отыскать игольное ушко, нужно редкое везенье. А вот чтобы найти черную смерть, к примеру, кроме везенья необходимо еще кое-что. Требуется знать хотя бы примерно, где находится ценный артефакт.

Та еще штучка черная смерть. Темно-серая круглая пленка. Мимо такой в обычном мире пройдешь и не заметишь. В отличие от названия, черная смерть дарует жизнь, правда с оговоркой – за счет другой. Внял… чуть не сказал: «Господь». Вняла Зона мольбам иных родителей, проводящих долгие часы у постели смертельно больного ребенка. «Возьми мою жизнь, только пусть он живет!» Причем вняла дословно. Достаточно возложить пленку на голову кого бы то ни было, стоящего одной ногой в могиле, – и пожалуйста! Он живет, а тебя нет. Вот такая палочка-выручалочка с остро отточенным концом, смазанным ядом.

Откуда брал Жучара ценные сведения, не знал никто. В иные головы закрадывались подозрения, что ему удалось договориться не только с мутантами, но и конкретно с самой Зоной.

Установившийся порядок не мог не раздражать бойцов «Патриота». Только о своих идеях и борьбе с мутантами пусть говорят Глухарю. Вот он поверит. У «патриотовцев» имелась глубинная цель – добраться до источника, который питает Жучару. Вот на этом-то пути они всех и положат. Стать не царем, то хотя бы регентом в Зоне – чертовски привлекательная мысль.

Главное, когда начнутся народные гулянья, оказаться подальше от места непосредственных событий. Вот почему архиважно, как говорил один мумифицированный мертвец, получить выгодный заказ от торговца! Отслюнит Жучара бабла, сможем сказать ему вежливое «спасибо». В ответ послушаем не менее светское «пошел ты на…» и заляжем на дно. Там тихо и тепло.

Навстречу попадались сталкеры. Большинство Красавчик знал. С кем-то обменялся кивком, кто-то долго тряс его руку, участливо заглядывая в глаза. В Зоне считали, что Жучара к нему благоволил. Причина приязни не объяснялась. Сам Красавчик не чувствовал никого участия со стороны торговца, однако выводы для себя сделал.

– Ты – человек без принципов, – сказал ему как-то Жучара, съедая его жестким взглядом. – Мне такие нравятся. В Зоне один закон, на остальные плевать. Выжить. Она, как и я, хорошо относится к тем, кто ценит собственную жизнь превыше всего остального. Это как с женой друга. Ты можешь ее ненавидеть, но, если твой друг относится к ней с уважением, будешь держаться соответственно. Если, конечно, не хочешь потерять друга. Так и Зона…

Каким боком жена друга соотносилась с Зоной, Красавчик не вникал. Жучара тогда разговорился. Обычно он не позволял себе пространных речей, но в тот единственный раз его понесло. Красавчику хватило нескольких слов из начала монолога, чтобы понять: и этот пытается подвести идейную базу. «Принцип», «Зона хорошо относится», «как и я» – все чепуха. Пока Красавчику везет, он доставляет те артефакты, на которые было указано, приносит торговцу доход. А кто же будет ненавидеть курицу, несущую золотые яйца?

Из-за угла склада, четко, как на плацу, печатая шаг, вышел Монах. В отличие от всех остальных, он не удостоил Красавчика взглядом. Точнее, удостоил, но в высшей степени недоброжелательным. Даже губы сморщил. Актер. Жаль, талант пропадает.

Причину неприязни объяснял давний случай.

В тот раз Красавчик выбирался из Зоны полумертвый от усталости, с раной в боку после стычки с живодером. К счастью, тот уже раненый напал, иначе все не так бы кончилось. А тут, когда до кордона осталось пять-шесть километров и дорожка не из легких, кишит мародерами, попадается ему Монах. Свежий, бодрый, еще не отмеченный Зоной.

«Помоги товарища до кордона дотянуть, – говорит Монах. – Ранен он тяжело».

Красавчик не просто не ответил, даже не взглянул в его сторону. Как шел себе, так и шел. За его спиной прозвучало все, что Монах о нем думал, в пределах, правда, «чести и совести». Побоялся Монах крепче чего-нибудь себе позволить. Так что Красавчик услышал многое, но пулю между лопаток не поймал. За что же не любить принципиальных? Без них в Зоне начался бы полный беспредел.

Красавчик повернул за угол.

Справа и слева тянулись глухие, восстановленные стены сараев. Под ногами стелилась асфальтовая дорога. Сквозь трещины не пробивалась вездесущая растительность – только черная земля. Улочка упиралась в железную сетку с крупными ячейками, растянутую между столбами.

Сталкер повернул налево и вошел в ангар. Ворота были распахнуты настежь. В помещении, приспособленном для сквозного прохода, расположилась теплая компания. Не задерживаясь ни на минуту, отвечая кивком на приветствия, Красавчик шел дальше.

Непосредственно сам бар «Сталкер» располагался на уровень ниже поверхности земли. В подвале бывшего то ли склада, то ли магазина. Красавчик подыскал для него свое слово – лабаз. Именно на старинный лабаз и походил дом без окон, с заднего двора которого в советское время велась оживленная торговля. Увозили отсюда товар мешками и контейнерами. Так что к складу прилагалась площадка со старой техникой, оставшейся в наследство от прежних времен. Грузовики, ЗИЛы, УАЗы, мотоциклы «Урал» с колясками и без, видавшие виды МАЗы – все упокоилось на вечной стоянке. Сталкеры утверждали, что некоторые из этих экспонатов до сих пор на ходу, но Красавчик не был свидетелем демонстрации могущества ржавого железа.

У входа в бар скучал Пузырь. Кому пришло в голову назвать так высокого накачанного парня, Красавчик не знал. Наверное, остряк исходил из того же принципа, по которому получил кличку и он. Трудно назвать красавцем того, чье лицо отмечено шрамом.

– Привет, Красавчик. – Пузырь отлепился от дверного косяка.

– Привет. – Красавчик пожал протянутую руку.

– Жарка? – равнодушно поинтересовался Пузырь, коротко отметив повязку на левой руке визитера.

– Наоборот, – в тон ему ответил Красавчик. – У себя? – спросил он, имея в виду Жучару.

– Где ж ему быть? – Пузырь пожал плечами. – У себя.

Красавчик обошел парня и стал спускаться по лестнице. В лицо пахнуло спертым, задымленным воздухом. На последней ступени Красавчик остановился и окинул взглядом огромный полутемный зал бывшего склада.

Сталкера отпустило еще до того, как со стаканом водки в одной руке и тарелкой, на которой красовались четыре бутерброда с колбасой в другой, он отошел от стойки бара. Чуть позже сопливый пацан лет пятнадцати по кличке Мурзилка, исполняющий роль разносчика, принесет ему жаркое. От настоящего это блюдо отличалось, как кабачковая икра от красной. Всего лишь вареный картофель, перемешанный с тушенкой, но подавался он в горшочке и сверху был присыпан какой-то чепухой, отдаленно напоминающей зелень.

Положив автомат и рюкзак на соседний, пустующий стул, Красавчик опрокинул в рот сразу полстакана, закусил бутербродом и откинулся на спинку. Молодец Жучара, молодец, правильно все организовал. Столы, пусть разномастные, больше напоминающие обеденные, но много – свезены сюда со всей округи. Стулья, деревянные, не раз пострадавшие в очередной потасовке, крепко стояли на ножках и обещали еще послужить в случае чего. Мордобой – это пожалуйста. Кто ж не понимает, – а Жучара соображал! – что иному сталкеру позарез необходимо душу отвести. По установленным раз и навсегда правилам до оружия, холодного в том числе, дело не доходило. Поначалу горячие ребята никак не хотели с этим мириться. До сих пор в бетонных стенах чернели дырки от пуль, не иначе Жучара в назидание оставил. Все было. И поножовщина, и перестрелка, только недолго. Торговец доходчиво объяснил, что к чему. Где теперь те ребята? Не то что костей, и воспоминаний не осталось.

В зале стоял размеренный гул. Поднимался к потолку дым от сигарет.

Заходя в бар, Красавчик твердо решил, что ограничит себя одним стаканом. Однако тот уже стоял пустой. Исходило паром жаркое в горшочке, и мысль о продолжении не вызвала внутреннего протеста. Словом, прицельным взглядом Красавчик подозвал разносчика и заказал еще сто. Мурзилка кивнул и исчез.

На его месте без всякого перехода возник Литовец и мотнул головой в сторону стула, заваленного вещами:

– Не возражаешь?

– Присаживайся. – Красавчик убрал рюкзак, автомат перевесил на спинку своего стула. – Что слышно?

Литовец поставил на стол запотевший стакан, освобождая место, сдвинул в сторону тарелку с хлебом, на котором ровными рядами возлежали шпроты.

Крепыш, парень лет двадцати пяти, с отметиной Зоны. Светлые волосы чуть выше правого виска проредили пятна от ожога. Недели три назад Литовца зацепила мигрирующая жарка. Была она столь маленькой, что парень принял ее за диковинный артефакт.

«Висит в воздухе, как аленький цветочек, – рассказывал он, когда неделю назад Красавчик оказался в баре. – Ничего себе, думаю, как повезло. Пока я примеривался, как бы его лучше в контейнер взять, он как плюнет искрой. Хорошо, в волосы попала. Чуть левее, и остался бы без глаза. Полчаса после этого благим матом орал, думал, полчерепа обгорело».

– Будь здоров, Красавчик. – Литовец поднял стакан с отпечатками пальцев на запотевшем стекле.

Красавчик поддержал его. В последний момент ему удалось остановиться и не плеснуть в рот все содержимое сразу. Пусть пара глотков постоит, подождет, глаз порадует. Предстоит разговор с Жучарой, а он лыка не вяжет. Триста граммов водки многовато для того, чтобы просто расслабиться после тяжелого дня. Красавчик нажал на жаркое, отправляя в рот ложку за ложкой.

– Слыхал, гроза собирается? – Литовец красноречиво повел глазами в сторону стойки бара.

Там, за низкой дверцей, начинался коридор, ведущий в кабинет торговца.

– Слыхал.

– За кордоном тоже все на ушах стоят. А ты что думаешь?

– А что тут думать? – Красавчик беспечно махнул рукой. – Поговорят и успокоятся. Жучара крепче всех в Зоне зацепился. «Патриотовцы» тоже не дураки, должны понимать, что торговец им не по зубам. Они способны только слюной брызгать да гадить по углам.

– И я так считаю, – обрадовался Литовец.

Красавчик так и не понял, то ли тот подхватил игру, то ли на самом деле такой тупой.

– Сколько людей они соберут? – продолжал гнуть свое Литовец. – Даже если и с «Монолитом» объединятся, и со «Свободой»… да хоть с бандитами. Каждый уважающий себя сталкер за Жучарой пойдет. И потом, одно дело – оборону держать в укрепрайоне, забитом до отказа и продовольствием, и оружием. Совсем другое – брать штурмом. Можешь мне поверить, тут без танков не обойтись. Гранатометы вряд ли помогут. Уж я в этом кое-что понимаю. К тому же не со всех сторон к укрепрайону подобраться можно, сам знаешь, аномалий вокруг пруд пруди. Вдруг выброс, к примеру, и что дальше? Тут в округе и спрятаться под землю некуда.

– Точно. – Красавчик изобразил на своем лице нечто напоминающее одобрение.

Разуверять парня он не стал. Пусть живет спокойно. Многие в Зоне знают, что укрепрайон стоит на разветвленной сети подземных коммуникаций, уводящих только Зона знает куда. Не зря Жучара выращивал в глубинах мутантов, внешне мало чем похожих на людей. Вот кто облазил подземный бункер вдоль и поперек.

Однако на каждого любителя пользоваться подземными переходами найдется другой, мастер задавать вопросы. В том, что ребята из «Патриота» далеко не профаны, а скорее профессионалы, Красавчик убедился несколько часов назад. Если даже Литовец способен уразуметь, что цитадель Жучары штурмом не взять, то «патриотовцы» поняли это давно. Значит, первым делом укрепрайон взорвется изнутри. Достаточно найти пару-тройку мутантов, знающих техногенные катакомбы как свои пять – в крайнем случае – пальцев. Разыскать их и задать ряд наводящих вопросов. Мутанты – те же люди, и ничто человеческое им не чуждо. Жить хочется по-любому, несмотря на то что посреди лба у тебя открылся третий глаз. Или на затылке, без разницы.

– Так знаешь или нет? – настойчиво вопрошал Литовец.

– Громче говори, в зале шумно. – За размышлениями Красавчик не расслышал вопроса.

– Говорю, ты торговца в кафе «Незабудка» знаешь? За кордоном, у автобусной остановки?

– Это прижимистый такой мужик? Кличка у него… Пятак что ли?

– Точно. Мужик жадный, но на слово ему верить можно.

– Это понятно. Столько лет живет за счет хабара.

– Вот. Я и говорю. Месяц назад мы с Рыжим… Знаешь Рыжего?

– Кто Рыжего не знает?

– Вот. Приходим мы с Рыжим в кафе. Пятак, как всегда, за стойкой торчит, клиентов ждет. Рыжий недавно с ходки вернулся. Подходит он к Пятаку, отдает ему хрустальную пыль. Знаешь, ту, за которую пятьсот баксов дают. Пятак говорит:

«Экскьюз ми, Рыжий, у меня с бабками на сегодня лимит исчерпан. Если тебе не к спеху, оставь товар здесь – чего два раза таскаться, а завтра я тебе деньги и отдам». Ну, договорились они, короче. Назавтра сижу, а Рыжий с собой двух новичков приводит, порядки местные объяснять. Садятся за мой столик. Рыжий молодняку и говорит: «Пацаны, вы заработать хотели – вот вам и навар. Теперь кафе с торговцем под нами будет. Что такое крыша, слыхали? Вот теперь мы его крыша. Деньги небольшие, но по пятьсот баксов каждый день капать будет. Подходи только и получай». Я сижу молчу. Там один пацан был после первой ходки, так он не поверил. Мол, иди ты, Рыжий, такого не может быть! Тот поднимается из-за стола. Смотри, дескать, Серый, и учись. Подходит к торговцу и говорит: «Ну вот, я пришел, гони бабки». Тот безропотно деньги отсчитывает и отдает. Пацаны рты пораскрывали. Я сижу молчу, от смеха давлюсь. Но самое интересное на следующий день было. Я специально пораньше появился. Интересно, чем дело кончится. Рыжий с пацанами позже подваливает, мне подмигивает. Дескать, смотри, что будет. Потом к Серому оборачивается и говорит: «Я сегодня с торговца еще не получал, сходи забери. Да понапористей там, а то он тебя слушать не станет». Серый, ни слова не говоря, идет к стойке и резко так кулаком по столу: «Гони пятьсот баксов, Пятак, я пришел…»

Красавчик и не хотел, а рассмеялся. Желал бы он увидеть воочию, как вытянулось лицо у Пятака.

– Ага. – Литовец хохотнул. – Ты бы видел, какие глаза у Пятака стали! Там, в зале, кто в курсе был, в покатуху лежали. А Серый стоит, глазами хлопает…

– Веселишься? – Над столом навис Монах собственной персоной, лицо блестит от пота, темные волосы упали на лоб, закрывая глаза. – Да, не грустишь, – сам себе ответил он.

Монах утвердился, для верности облокотившись на стол. Хорошо еще, хватило ума не возникать за спиной. Пьяный, а соображает, с какой стороны к сталкеру для разборок подходить.

– Монах, ты чего? – Литовец привстал.

– Сиди! – Тяжелая рука пригвоздила его к стулу. – Не с тобой разговариваю. А вот с ним. – Толстый палец нацелился Красавчику в грудь.

Он молчал. Драться не хотелось. Триста граммов сделали свое дело – сгладили углы и настроили на мирный лад. Да и много ли чести пихнуть пьяного в рыло?

– Чего ты хочешь, Монах? – негромко спросил Красавчик, когда понял, что просто так тот не отстанет.

– Я спросить тебя хочу, Красавчик. – Монах понизил голос до задушевного шепота. – Как ты живешь после того случая? Нормально, да? И кошмары тебя не мучат?

– Да успокойся, Монах, куда тебя понесло? – снова подал голос Литовец, но Монаха действительно понесло.

– Спишь ты, я знаю, крепко. И ничего тебя не мучит. Таких, как ты… А друг мой умер.

– Что ж ты не помог ему, молодой и сильный? – вполголоса поинтересовался Красавчик. – Ему надоело выслушивать пьяный бред. В душе медленно закипала злость.

– Я? Я не помог? – Монах раскрыл глаза до такой степени, что казалось, они вот-вот вылезут из орбит.

– Ты, Монах. Что же не донес друга, сил не хватило?

– Я донес! – бешеным быком взревел Монах. – Всего немного не успел. На себе тащил! До самого кордона! Он умер у меня на руках. Опоздал я… опоздал. Вдвоем успели бы.

– Думаешь? – Красавчик прищурился.

– Уверен.

Монах навис над столом, да так удобно, что у Красавчика зачесалась правая рука. Один удар снизу в челюсть, и сегодняшний день для Монаха уже закончится. Сразу наступит завтра.

– Никакой ты не человек, Красавчик, – не унимался Монах. – Никакой ты не человек. Ты – мутант. У них снаружи мутации, а тебя внутри. Да.

Красавчик протянул руку за стаканом, на дне которого плескались последние капли. От неожиданности Монах резко отпрянул. Он упал бы, если бы не Литовец. Парень повис на нем, удерживая за плечи.

Красавчик выплеснул в рот оставшуюся водку и проводил тяжелым взглядом Монаха, которого поддерживал Литовец. Надо было бы поставить его на место, да, но не сейчас.

– Красавчик! – Белобрысый разносчик наклонился к самому его уху. – Он зовет вас к себе.

– Иду.

«Какой вежливый пацан», – подумал сталкер, выуживая рюкзак из-под стола, и прошел за стойку.

Дверца перед ним открылась, и ему пришлось нагнуться, чтобы не удариться головой о притолоку.

В коридоре потолок поднимался, а стены раздвигались. Здесь можно было идти в полный рост. В конце прохода сталкера встретил Космонавт – тип, вполне оправдывающий такую кличку. Два метра с лишним. И это лишнее явно не укладывалось в первый десяток сантиметров.

– Красавчик! – неожиданно высоким голосом сказал Космонавт. – Он тебя ждет.

Без лишних разговоров охранник протянул руку за оружием и рюкзаком. Безропотно отдав ему вещи, Красавчик шагнул за стальную сейфовую дверь.

Жучара сидел за столом. Лысый череп блестел в свете одинокой лампы. Черные глаза смотрели исподлобья.

– Рад тебя видеть. Присаживайся. – Жучара указал на кожаное кресло, стоявшее напротив, с другой стороны стола.

Красавчик сел.

– Не спрашиваю, чего принес. Раз сразу не зашел, значит, ничего стоящего. – Торговец повел пальцем по аккуратно подбритым усам, переходящим в такую же холеную бороду. – Пока оставим для лучших времен. Буду краток.

«Хорошо бы, – подумал Красавчик. – Хватит, пожалуй, на сегодня выступлений».

– Что такое раритетные артефакты, тебе объяснять не надо.

– Не надо, – подтвердил сталкер.

– У тебя что на ум пришло первым делом, когда я спросил?

– Не знаю, – усмехнулся Красавчик. – Наверное, шар Хеопса.

– Да. – Глаза у Жучары загорелись. – Это достойный пример. Тебе деревня Боровая что-нибудь говорит?

– В принципе. Где-то в районе Припяти.

– В точку. Ты сходи туда. Крайний срок – завтра. Лучше, конечно, вчера, но никого стоящего под рукой не нашлось. Сходи. Все, что найдешь, я возьму. Ты меня знаешь – не обижу.

– Договорились. – Красавчик поднялся, давая понять, что разговор закончен.

– Договорились, – как эхо повторил Жучара, вдруг тоже встал из-за стола, и глаза их встретились. – Разговор у меня к тебе будет серьезный. Потом, когда вернешься, тогда и побеседуем. Все.

Красавчик согласно кивнул, вышел и с трудом закрыл за собой дверь.

«Понятно, о чем будет разговор, – думал он, проходя по коридору. – Он станет требовать прямого ответа на четко поставленный вопрос. Мол, с кем ты, сталкер? Пришло время решать. Отсидеться в стороне ни у кого не получится. Думаешь, нет для тебя разницы, кто здесь сядет? Никто не спорит, разница есть. Только вот стоит ли она собственной головы на плечах? Хорошо, что предупредил. Теперь в крайнем случае разговора можно избежать… Нет, нельзя. И выбора не оставил. Если рыбка, за которой Жучара меня на Припять послал, действительно золотая, никто больше него не даст. За кордоном вообще копейки. Жучаре выгодно, чтобы люди с Зоны артефакты не выносили, тогда весь хабар подчистую ему доставался бы.

Ладно, будем решать проблемы по мере их появления. Артефакт сначала найти надо».

На автопилоте Красавчик шел через зал. В голове крутилась лишь одна картинка: кровать в отдельной комнате в местной ночлежке, расположенной в доме неподалеку. Там имелись и другие помещения, рассчитанные человек на пятнадцать – двадцать, но Красавчик не относил себя к любителям группового отдыха. Пусть дороже, зато никто не храпит на соседней койке, да и за вещи можно не опасаться.

– Смотри, куда прешь, – раздался смутно знакомый голос, и Красавчик очнулся.

Проходя между столами, он случайно задел человека, скучающего в одиночестве.

– Извини, друг, – сказал Красавчик и заглянул мужчине в лицо.

Несмотря на голос, показавшийся смутно знакомым, его обладателя сталкер не видел никогда.

Красавчик вышел во двор, втянул в себя воздух, совсем свежий после прокуренного бара. С неба сыпалась влажная пыль.

Сталкер спустился в подвал соседнего дома, заплатил десять долларов и получил ключ от комнаты. Все как положено.

В комнате два на два метра стояли кровать и тумбочка. Больше ничего не поместилось.

Сталкер сел, с наслаждением вытянул вперед ноги. Он не успел коснуться головой подушки, как провалился в тяжелый и глубокий сон.

Только под утро, когда внутреннее чутье скомандовало подъем, Красавчик вспомнил, где слышал тот голос, что показался ему знакомым.

Ника

– Пошли вон! – рявкнул Грек не хуже выродка.

Ника попятилась, натолкнулась спиной на Макса и остановилась. Парень, получивший удар, поспешил выйти из тесного помещения, увлекая за собой ошалевшую девушку. Она старательно закрыла уцелевшую дверь. Таким вот образом Ника старалась отделить себя от того, что осталось за ее спиной. Это удалось ей лишь отчасти – глубокая трещина змеилась по деревянному полотну.

Что-то говорил Макс, протягивая ей руку с закатанным рукавом, на котором белела повязка. Краб сидел на перевернутом ящике, обхватив себя руками, и качался, не отрывая безумного взгляда от кровоточащих царапин на ногах.

До Ники наконец дошло, чего хочет от нее Макс.

– Так ты поможешь или нет? – настойчиво интересовался он, протягивая ей под нос раненую руку.

Она кивнула и взялась за перевязку. Девушка бездумно раскручивала в обратную сторону полоску бинта, без всякой жалости отдирала ее в тех местах, где она присохла к ране. Ника меняла повязку, а перед ее глазами стояло то, что ей довелось увидеть совсем недавно.

На грязном полу под лазом лежал Перец. Куртка на животе разошлась, и оттуда, из жуткого месива плоти и крови, вываливалась наружу серая лента кишечника, тянулась по полу и уходила наверх.

Бешеными глазами на обреченного смотрел Грек. В его руке блестел нож, но он никак не мог решиться.

– Режь, – выдохнул Перец, который еще дышал.

Резать не пришлось. Послышался шум, и вся шестиметровая гирлянда кишечника, сворачиваясь кольцами, рухнула на пол рядом с отпрянувшим Греком. Вот тогда он и заорал «Пошли вон!» – страшный, с белыми глазами, блестевшими на лице, залитом кровью.

– Отмучился Перец, – тихо сказал Макс, кивком поблагодарив ее за перевязку. – Хороший был человек. Когда буду книгу писать, отдельно о нем упомяну.

Парень привалился спиной к груде ящиков в углу и закрыл глаза. В сторону той двери, за которой остались Перец с Греком, он старался не смотреть.

Единственная лампочка, вкрученная в патрон под потолком, время от времени гасла, и тогда Нике казалось, что света больше не будет. Приступы острого страха, вызванные боязнью темноты, чередовались с облегчением, наступавшим сразу после того, как лампочка загоралась снова. Потом Ника привыкла. Усталость завладела ее телом, и на эмоции просто не осталось сил.

Небольшое проходное помещение, в котором сидели новички, было сверху донизу выложено белым кафелем. Отсюда просматривался длинный коридор, ведущий от света в темноту. При одном взгляде на бетонные стены и пол, застланный железными листами, Нике стало плохо. О том, как они будут выбираться отсюда, когда Перец умрет, она старалась не думать.

В противоположном углу сидел Краб. В его стеклянных глазах отсутствовал всякий смысл. Подвернутые штанины не скрывали белых худых ног. Кровь из глубоких царапин текла по ним, минуя грязные полосы, в которые превратились повязки, сбитые у щиколоток, забиралась в ботинки. Краб не двигался. Он смотрел себе на ноги так, словно вид крови, выступающей из ран, завораживал его.

«Вот бестолочь, – в сердцах подумала Ника. – Так и будет сидеть!»

– У тебя бинт остался? – не выдержала она.

Вместо Краба отозвался Макс, успевший заснуть.

– А? – встрепенулся он. – Кто остался?

– Спи, – успокоила его Ника. – Я первый покараулю.

– Ты гений, Очка… – промямлил он и заснул на полуслове.

– У тебя бинт остался, Краб? – шепотом спросила она. Еще не хватало тратить на него собственные запасы!

Прошло немало времени, прежде чем Краб очнулся и поднял на нее глаза – красные, с опухшими веками.

Ей пришлось повторить вопрос. Только тогда в глазах его мелькнуло понимание. Краб разлепил сухие губы и вытолкнул невнятное «да».

– Давай сюда, помогу, – зло сказала Ника. – Противно смотреть, как ты кровью истекаешь.

Она помогла, как маленькому ребенку, промыла раны раствором антисептика, наложила достаточно тугие повязки, чтобы остановить кровь. Сразу после этого Краб жадно опрокинул в рот полфляги воды, привалился виском к холодной стене и закрыл глаза. Он глубоко и ровно задышал, даже не сказав ей «спасибо».

Ника сидела на чем-то деревянном и от нечего делать всматривалась в лица спящих парней. Макс почивал сном праведника. Спокойное расслабленное лицо, размеренное дыхание.

Краб вздрагивал во сне, поджимал синие губы. По его худому, изможденному лицу, покрытому двухдневной щетиной, пробегала судорога. Это делало его еще более неприятным, чем обычно.

В наступившей тишине обостренный слух девушки улавливал любой шорох, доносившийся из соседнего помещения.

– Шей, тебе говорю! – Тихий голос, без сомнения принадлежавший умирающему Перцу, был для Ники подобен удару грома.

Послышалась возня, потом что-то упало.

– Легче, Грек. Мне… больно.

– Так?

– Да, еще здесь стяни. Туже. Пусть лучше кожа внахлест идет, чем дырка останется.

Установилась долгая тишина.

Ника лихорадочно соображала. Она пыталась себе представить, как они затолкали внутрь Перца все то, что высыпалось из люка. Вместе с грязью и мусором, со всем, что налипло на кишечник. Как можно было вместить все это в живот? Ладно – втиснули, ладно – зашивают. Но возможно ли, чтобы человек после этого жил, еще и разговаривал, да не просто так – советы давал?!

Все это в голове не укладывалось.

– Грек, брось туда всю эту фигню. Подальше, в угол. Крысы съедят…

– Не жалко? – сдавленно прошептал проводник. – На память оставить не хочешь?

– Смешно тебе. Давно пора было от этого дерьма избавиться.

Они помолчали.

– Давно это началось?

– А я знаю? – Перец понизил голос до еле слышного шепота.

Ника осторожно поднялась. Тщательно выбирая место, куда можно поставить ногу, не опасаясь постороннего шума, она подошла к двери и прислонила ухо к щели.

– В один прекрасный день есть и пить перестал. Только и всего. Не требовалось. Внутри, понимаешь, будто что-то чужое ворочалось.

– Почему к доктору сразу не пошел? Говорят, на ранней стадии…

– Говорят, говорят!.. Некогда было. Меня живодеры на третьем уровне в котельной обложили. Там все водой залито. А посреди оборудование валом навалено – вроде как остров получился. Живодеры воды не любят. Не знаю, может, они рассчитывали, что я сам к ним приду, когда сидеть надоест. Вот на этом острове месяц без малого я и проторчал.

– Месяц, – выдохнул Грек.

– Без малого. Видать, кто-то посвежее в наши края забрел. Снялись они всем семейством и охотиться ушли. А то сижу, бывало!.. Там свет тусклый. Эти суки нарочно проявятся, рассядутся на лестнице, щупальца вытянут и сидят не двигаясь. А потом раз – и исчезнут. Сердце в пятки уходит, жду, что они наплюют на всю свою нелюбовь к воде и с голоду ко мне полезут. Страшно до жути. У меня к тому времени из оружия один нож остался. Тискаю его в руках до боли. А толку-то от этой железки? Случись что, только и годится на то, чтобы себе по горлу резануть.

– Досталось тебе, Перец.

– Еще как. Так я, когда они снялись, долго сидел, чтобы удостовериться. Вот тогда и понял, что мне вообще ни еда, ни питье не нужны.

– Погоди, а спирт?

– Вспомнил! Я думал, забудешь. Жадность меня по старой памяти одолела. Хлебнул, так чуть вообще не сдох от твоего спирта. Таким узлом внутренности закрутило, думал, из горла полезут. А потом ничего, отпустило. Даже хорошо стало.

Некоторое время стояла тишина.

– Что делать будем, Перец?

– Ясен перец, выходить надо. Вас выведу, воздуху на поверхности глотну и назад. Здесь тоннель есть, аж за «Сталкером» выходит. Вернетесь, не беда.

– Знаешь, хватило мне этих подземных лабиринтов. Может, ближе выход есть? Я по старинке, по земле предпочитаю ходить.

– По земле – это хорошо. Но не нужно. На этом уровне тихо – выродки выше развлекаются.

– Выродки выше. А живодеры ниже…

– Были живодеры. Набрел я неделю назад на семейку. Дохлые все лежат. Те самые, что меня держали. У одного щупальце с корнем вырвано, я его хорошо запомнил. «Монолитовцы» под землей лазали и между делом семейку положили. Но и своих, конечно, оставили будь здоров.

– Одной семейкой, сдается мне, в таких катакомбах дело не обошлось.

– Не скажи. Сам знаешь, живодерам простор нужен. Может, под Выселками и другое семейство имеется, но пока до них дойдет… Наши-то матерые были, всех разогнали.

– Ты-то чего на третий уровень полез, если знал, что там живодеры?

– Для дела полез, Грек. – Перец надолго замолчал, потом продолжил: – Дорога на Выселки только через третий уровень выходит. Выведу вас, воздуху живого напоследок глотну и на дно. Спать буду. Устал я, Грек.

– Так спи. Может, укол тебе сделать?

– Не надо мне теперь ничего… человеческого. Зона обо мне позаботится.

– Скажешь, когда пойдем. Я рядом буду.

– Ага. Эти твои видели, что со мной?

– Да. То, что ты отдельно и кишки отдельно.

– И Краб видел?

– Краб нет. Только Макс с Очкариком.

– Скажи, зашил ты меня. Живучий я очень. Вели, пусть не болтают.

– Будь спокоен.

– Да, «Патриота» бояться, в Зону не ходить.

– Юморист.

– Все равно скажи, проболтаются – убью на фиг!

Ника осторожно отошла от двери и села на прежнее место, рядом со спящим Максом.

В соседней комнате установилась тишина.

Мигала лампочка. Она загоралась, выделяла из непроглядной тьмы белые измученные лица, на долю секунды оставляла в памяти негатив и гасла.

«Так вот они какие, мутанты, – думала Ника, глядя прямо перед собой. – Те, о которых столько рассказывал Красавчик».

Она-то делила его байки на десять, относя их к разряду тех историй, что обрастают подробностями для устрашения слушателей. Все эти человекоподобные собаки с гипертрофированными глазами, превосходно видящие в темноте. Люди-змеи, с гибкими как шланги костями, позволяющими заползать в самые узкие щели.

Из того, что рассказывал Красавчик, следовало, что трансформации происходили не только с телами. Гораздо страшнее, с его точки зрения, были мутации, касающиеся иных возможностей. Существовали люди, которые могли передвигать взглядом предметы, или те, кто, подобно хозяину, улавливал мысли на расстоянии. Красавчик называл их перерожденцами.

Исходя из вновь открывшихся обстоятельств, Ника принялась заново оценивать давние разговоры. Красавчик никогда не говорил о мутациях определенного типа во множественном числе. Он вообще считал, что волна повальных биологических изменений, прокатившаяся по Зоне после второго взрыва на ЧАЭС, не имела никакого отношения к мутациям, так сказать, индивидуального характера. Со временем все эти выродки, живодеры и хозяева благополучно уйдут в небытие. Новая Зона перекроит всех, кто имеет к ней отношение. Каждая мутация строго избирательна и уникальна в своем роде.

– Обойди всю Зону, – откровенничал Красавчик в минуты благостного расположения духа. – Ты не найдешь двух одинаковых мутантов. Для чего ей это нужно – другой вопрос.

«Ей» – это, естественно, Зоне. Красавчик персонифицировал ее, но Ника не поддерживала его в этом. Такая же земля, как и везде. А то, что там нарушается ряд законов физики, значит всего лишь, что не созрели земляне для иных постулатов. Может, лет через пятьдесят…

Вот здесь фантазия ее подводила и вместо чего-нибудь обнадеживающего выдавала продолжение: «…вся земля превратится в одну большую Зону».

– Ты веришь в Бога? – однажды спросила Ника, не надеясь на положительный ответ.

– Я верю в творца, – серьезно ответил Красавчик. – Вот Зона – творец. Если Господь создал всех людей по своему образу и подобию, то Зона пошла дальше и прежних ошибок не повторяет. Она творит каждого в отдельности. Авось и получится что-нибудь интересное. Поэтому ты не найдешь в Зоне двух одинаковых мутантов.

Подвижки разума в человеческом теле Ника не назвала бы мутациями. Наоборот, вместо страха они вызывали скорее гордость за человека и его возможности, до поры скрытые и благодаря Зоне ставшие явными.

О телесных мутациях сказать так было нельзя. Они пугали, внушали опасение, вызывали какие угодно чувства, от омерзения до жалости, в любом случае ставили барьер, отделяющий мутантов от людей.

Девушка соглашалась с Максом, который назвал Перца хорошим человеком. Она добавила бы: да, хорошим… но кем угодно, только не человеком.

Когда за дверью послышался осторожный шорох, Ника напряглась. Она ожидала неизвестно чего, даже того, что вдруг сюда заползет Перец, передвигающийся на руках, прямо как ящерица. А за ним, разворачивая змеиные кольца, потянется грязно-бурая лента кишечника.

На пороге, освещенный вспыхнувшей лампой, возник Грек. Он успел смыть с лица кровь. Проводник тихо закрыл за собой дверь, боясь потревожить того, кто за ней остался.

Глаза их встретились, и Ника, к своему неудовольствию, осознала, что он многое про нее понял. В частности то, что она подслушивала.

Проводник подошел к ней, подхватив по дороге опрокинутый ящик, перевернул его и сел в двух шагах от нее.

В это время погас свет. Долгие секунды, показавшиеся Нике вечностью, она ждала. Кто их поймет, этих сталкеров? Свернет ей шею, как цыпленку, чтобы события, невольной свидетельницей которых она стала, навеки остались тайной.

Когда зажегся свет, Грек сидел на прежнем месте и продолжал смотреть ей в глаза, только прищурился, чтобы смягчить переход от темноты к свету.

– Знаешь, парень, что мне в тебе нравится? – шепотом спросил он.

Ника отрицательно качнула головой.

– Я уважаю молчаливых людей, сынок. Ты не любитель болтать. Это хорошо. Меня беспокоит Макс. Передай этому парню вот что, сынок. Я ему многое прощаю, но это не значит, что так же будут поступать и остальные. Если в ближайшее время – имеется в виду не только Зона! – он возьмется упоминать Перца как человека, а не как приправу к борщу, то я самолично сверну ему шею. Тебя это тоже касается, сынок.

Свет опять погас. Ника воспользовалась темнотой, чтобы перевести дыхание. Гроза миновала.

– Передай ему, сынок. – Грек дождался, пока загорится свет. – Кстати напомнишь и о кодексе. Если я забуду. – Он надолго замолчал, буравя ее пронзительным взглядом. – А теперь я покараулю. Отбой.

Внимая его словам, опять погас свет.

Часы показывали шесть тридцать, когда Ника открыла глаза. В тот короткий промежуток времени, пока было темно, она успела испытать приступ паники. Ей показалось, что все ушли, оставили ее одну.

Однако, когда зажегся свет, девушка испугалась по-настоящему.

На том самом месте, где не так давно сидел Грек, ведя задушевную беседу, устроился Перец. Белое лицо, туго обтянувшее череп, синюшные губы, глубоко ввалившиеся глаза, окруженные черными тенями. Посмертная гипсовая маска человека, скончавшегося после тяжелой болезни, – вот на что это было похоже больше всего.

Дождавшись, пока Ника сядет, маска разомкнула синие, бескровные губы и хриплым голосом спросила:

– Выспался, пацан?

Ника едва не поперхнулась слюной. Горло, сдавленное от страха, не хотело пропускать слова.

– Проснулся, – ответил сталкер за нее.

Темные глаза сузились, как рентгеном просвечивая ее насквозь. Ника подавила острое желание провести рукой по лицу, стирая несуществующую грязь.

– Собираться будем. Пусть долгий. Это наверху по прямой, а тут сколько поворотов-разворотов, что дорога раз в пять увеличится.

В одном Перец оказался прав. Мутанты действительно живучи. Вчера он потерял море крови, а сегодня спокойно сидит и рассуждает о трудностях предстоящего перехода! Или ему не требуется не только кишечник, но и кровь?

Заворочался, поднимаясь, Краб. Он с трудом раздирал отекшие веки. Макс проснулся давно и теперь давился галетами, щедро запивая их водой из фляги.

Ника не могла похвастаться присутствием аппетита. Взгляд ее то и дело падал на закрытую дверь, за которой осталось то, что еще вчера составляло с Перцем одно целое.

Проводник завтракал как ни в чем не бывало, от души накрывая галету куском колбасы из вскрытой вакуумной упаковки.

Вид серовато-розовой колбасы вызвал у Ники тошноту. Она положила назад в упаковку галету, которую только что достала. Пара глотков воды смочила пересохшее горло, и дурнота отступила.

Перец подробно описывал предстоящую дорогу. Он выговаривал слова с особым тщанием, словно старался доказать в первую очередь себе то, что по-прежнему оставался человеком. Сталкерская куртка сидела на нем как парашют. Крупные стежки, наложенные от души, стягивали края дыр. Если бы Ника точно не знала, чего именно лишился Перец, то сейчас не догадалась бы. Он выглядел как человек, одной ногой стоящий в могиле, а не как тот, кто перестал быть человеком.

Больше всего Нику удивило равнодушие Макса. С Крабом все ясно, он ничего не видел. У девушки вообще сложилось впечатление, что тот вряд ли обратил внимание на что-либо, кроме своих болячек. А еще говорят, будто женщины пугливы. Вчера, когда из темноты внезапно выпрыгнул выродок, она первая схватилась за автомат, потому что чего-то подобного и ожидала. Не только вчера, а с тех пор, как вошла в Зону, ее ни на секунду не оставляло чувство постоянной опасности. В то время как Краб орал благим матом, отступая к стене, она первыми же выстрелами уложила выродка, памятуя о том, что целить нужно в голову. Откуда именно возникла эта уверенность, Ника не знала. Наверное, еще с нападения зомби в ее памяти отложилась простая мысль: стреляй в голову, если попадешь, уж точно не ошибешься.

Краб был не в курсе, и с ним все понятно. Но Макс? Не мог же он безоговорочно поверить в то, что Перец на самом деле обладал феноменальной живучестью. Или же суть в другом? Грек, наверное, успел с утра пораньше провести с ним воспитательную беседу. Вот оскорбленная гордость и заставляла Макса глотать галету за галетой.

– Перец! – Проводник стряхнул крошки на пол. – Меня беспокоит долгий переход. Найди выход поближе.

– Ясен перец, – скрипуче откликнулся сталкер. – Есть и ближе. Целых два. Они тебе не понравятся. На одном обосновалась мясорубка. Сам проверял с неделю назад. Чуть не сунулся туда, как дурак. Не знаю, что меня остановило. Крысу поймал и подбросил…

– А я все думаю, куда у тебя эти крысы подевались, – вставил слово Грек.

– Не смешно. Выродки всех крыс пожрали. Отъелись, сам видел, на людей стаей поперли. Так вот, поймал я крысу, кусалась, зараза. Об стенку ее башкой треснул, сразу успокоилась. Потом подбросил, и полетели клочки по закоулочкам – мясо в одну сторону, кишки в другую. А меня всего кровью забрызгало.

При упоминании о кишках Ника опять почувствовала приступ дурноты, подняла флягу и долго пила, запрокинув голову.

– А второй? – Грек укладывал в рюкзак остатки от завтрака.

– Чего второй? – удивился Перец.

– Выход второй. Сам говорил, есть два.

– А во втором тоже…

– Мясорубка?

– Нет.

– Крысы что ли? – Грек нахмурился.

– Какие крысы? Второй выход тебе тоже не понравится. Выродки там гнездо устроили. К свету поближе. Удобно, что ни говори. Сталкер какой-нибудь забредет от выброса, например, спасаться. Вот тебе и кушать подано, никуда ходить не надо.

– Погоди, Перец. Ты за кого переживаешь?

– За людей, за кого же еще?

– Где этот выход? – выпрямился Грек. – Скажи, чтоб я знал.

– Да там. – Перец беспечно махнул рукой и посмотрел почему-то на Краба.

Тот оставался безучастным ко всему. За ночь бинты присохли к ранам. На повязках проступили коричневые пятна. Он сжимал в руке открытую флягу, но так и не мог ни на что решиться.

Еще через час Ника с завистью думала о привале.

Переход по нескончаемому лабиринту напоминал девушке случай из детства. Ей было десять лет, когда она едва не утонула. Они с подружкой пошли купаться на реку. Ника плавать толком не умела и всегда барахталась у берега, а тут ее отнесла подальше волна от катера, промчавшегося мимо. На ее беду, ямы в реке не были редкостью. Пытаясь встать на дно, казавшееся ей близким, она с головой ушла под воду. Даже не просто с головой, а много-много глубже. Солнце, просвечивающее через толщу зеленой воды, напоминало неяркую лампочку. Не понимая толком, что происходит, Ника опустилась на дно, оттолкнулась и попыталась выбраться на поверхность. Вот тогда ей и стало страшно. Она поднималась до тех пор, пока хватало сил, с каждой секундой все медленней и медленней, и никак не могла всплыть. Воздуха не хватало, в висках стучала кровь, а перед глазами все стояла толща воды, которую Ника так и не смогла пробить своим хрупким телом.

Потом ее ухватила за волосы подруга и вытащила на берег. Но это было после.

Бетонные стены, чередовавшиеся с белым кафелем лабораторий, минуту спустя раздвигались до огромных размеров пустых складов, чтобы в следующий миг вместиться в игольное ушко какого-нибудь обшарпанного туалета. Весь этот нескончаемый переход напомнил ей такой же бесконечный подъем к солнцу сквозь толщу воды. Они шли и шли, а запутанный лабиринт все не кончался, и о выходе на поверхность можно было только мечтать.

От чувства безысходности Ника потерялась в пространстве и времени, которое остановилось. Вокруг, как картинки в калейдоскопе, сменяя друг друга, вертелись коридоры, лаборатории, залы, подсобки, котельные, душевые и помещения вовсе непонятного назначения.

– Пришли, – просто сказал Перец.

За его спиной возвышались железные раздвижные ворота на рельсах.

К его словам Ника отнеслась несерьезно. Очередной привал. Сколько их еще предстоит, прежде чем им суждено выйти на поверхность?

– Дальше начинается туннель, заваленный всяким мусором. – Перец поочередно смерил взглядом каждого члена группы. – Будет темно, но фонари включать лишь тогда, когда скажу. Здесь смотрите в оба. Выходим далеко за баром «Сталкер». Территория тут чужая, так что за живодеров… вернее, за то, что их не будет, ручаться не могу. Вон, Грек знает…

Под чем именно должен был подписаться Грек – под тем, что отсюда начиналась чужая земля, или под тем, что негласный договор с живодерами у Перца закончился, – он объяснить и не пытался.

Они некоторое время постояли, лишний раз подтянув ремни рюкзаков. Грек лично вздернул каждого из новичков за шиворот, проверяя, нет ли посторонних шумов. Несмотря на то что все было в порядке, проводник остался недоволен. Ника и не пыталась вспомнить, был ли он когда-либо рад хоть чему-нибудь.

– Напоследок вот что. – Перец оглянулся. – Живодера, ясен перец, нельзя увидеть, если он, конечно, не ранен. Это знает каждый дурак. Исходя из личного опыта, скажу, что тебя как бы обдает ветром, когда он проходит мимо. Это в том случае, если тварь сыта и задумала поиграть. Если она голодна, тут можно не беспокоиться. Ты вряд ли что-нибудь почувствуешь. В любом случае думайте, прежде чем начать стрельбу. Я пойду вперед. Убью без разговоров, если кто-то вздумает попасть мне в спину.

Они вошли в обещанный туннель не через железные ворота, как предполагала Ника. В стене, справа от них, обнаружился пролом в бетоне, туда, согнувшись в три погибели, первым и влез Перец.

Приготовившись к абсолютной темноте, Ника была приятно удивлена. Тьма присутствовала, но назвать ее «не видно ни зги» язык не поворачивался. Впереди на черном фоне отчетливо выделялась спина Перца. Ника шла сразу за ним. Дыша ей в затылок, следующим шел Макс. Насколько девушка успела понять тактику Грека, он никогда не ставил Краба замыкающим, так поступил и на этот раз.

Едва не споткнувшись о кусок железа, вывороченный из земли, Ника стала осторожней. Минут пять, если не больше, они шагали вдоль металлической полосы, пока девушка не догадалась, что это рельсы.

Рядом шла такая же металлическая полоса, тускло отливающая серебром.

В воздухе стоял сильный запах гари. Вроде бы ненавязчивый, но спустя несколько минут у Ники запершило в горле. Она глотала слюну, чтобы ненароком не кашлянуть. За ее спиной глухо выдохнул Макс, подстраиваясь под шум шагов.

Под ногами тихим шорохом отзывалась сухая земля. Впереди было так же темно, как и позади, и просвета в ближайшее время не предвиделось. Широкий туннель со стенами, стянутыми металлическим каркасом, вывел малочисленный отряд вплотную к черной громаде вагонов, стоящих на рельсах.

Перец остановился, наклонил голову, прислушиваясь к чему-то, потом двинулся не правее, как, на взгляд Ники, было бы удобней, а повернул налево. Высоко поднимая длинные ноги, он перешагнул через рельсы. Девушка повторила его маневр, соблюдая меры предосторожности.

Сталкер шел вдоль вагона. Временами он замедлял шаг, и Нике приходилось подстраиваться под него, чтобы не наступить ему на пятки. Она выверяла каждое движение, чтобы не отстать и в то же время не ткнуться в спину Перца.

Справа тянулся вагон. Ника посчитала его достаточным прикрытием и не ждала неприятностей с этой стороны. Время от времени она напряженно, до рези в глазах вглядывалась в темноту. Боковых стен туннеля девушка не видела, обзор загораживали контейнеры, огромные ящики и прочий мусор, идентифицировать который Ника не смогла.

Неожиданно ей почудилось движение между контейнерами. Она занервничала, перехватила автомат, нащупала на всякий случай спусковой крючок.

Стояла тишина, и Ника облегченно перевела дух.

За это время Перец успел от нее оторваться. Нике пришлось пошевелиться, чтобы нагнать сталкера.

Так они и двигались вперед, соблюдая ритм, задаваемый Перцем. Под ногами приливной волной шуршал гравий. Гарь улетучилась. Пахло мокрым деревом и еще чем-то неуловимым, напоминающим дух разрытой земли.

Вагоны кончились и лишили Нику уверенности в том, что с правой стороны не стоит ждать неприятностей. Словно поймав поезд в ловушку, оборвались и рельсы. Стальные полосы загнулись вверх наподобие бивней слона.

Перец стоял, склонив голову набок.

Ника тоже замерла, пытаясь определить ту причину, что заставила сталкера насторожиться.

То, что произошло дальше, заняло от силы несколько секунд, но девушке показалось, что прошло много больше времени.

Внезапно темноту разорвал ослепительный свет фонарей.

Если бы не Перец, Ника так и осталась бы стоять столбом, слепая от света, не имея возможности даже приблизительно представить себе, в какую сторону можно повалиться, чтобы не наткнуться на задранные рельсы или еще на что что-нибудь. Падая, сталкер сбил ее с ног. Так и не успев оценить, как близка была от смерти, Ника ударилась спиной о контейнер. Перец оставил ее в покое. Ника встала на колени, пытаясь подняться в полный рост, но беззастенчивый шлепок по шее заставил ее пригнуться.

– Вляпались, – тихо сказал Перец, в голосе которого было столько тоски, что девушке стало страшно. – Вписались по самые помидоры.

Он вскинул автомат, высунулся из-за контейнера и дал короткую очередь по фонарям. Пули звонко защелкали по железу. Раздался звон стекла. По всей видимости, пуля зацепила один из светильников, однако темнее не стало.

– Уходим, – успел еще приказать Перец.

Проговорить это оказалось проще, чем сделать.

Стоило ему сунуться вправо, как откуда-то сзади донеслась автоматная очередь.

– Не глупи, Перец, – послышался голос, совсем спокойный, будничный.

Словно кто-то не начинал, а продолжал дано надоевшие переговоры.

– Назад тоже ходу нет.

В доказательство этих слов снова застучал автомат. Ника видела, как в паре шагов от того места, где они сидели, ткнулись пули и вздыбили фонтаны сухой земли.

– Эй! – слева раздался голос Грека. – Не стреляй! Что нужно?

– А ты кто? – поинтересовались из-за контейнеров.

– Я проводник! Чего надо?

– Назовись, проводник.

– Я Грек. Веду новичков до «Сталкера». В чем проблемы, мужики?

– Никаких проблем, Грек. Ты можешь идти со своим молодняком туда, куда шел. Выходи с поднятыми руками и не дергайся. Только сначала пусть появится Перец.

– Кому это я понадобился? – прохрипел тот, взвешивая в руке гранату.

– Что, еще не догадался?

– Я-то догадался. Ты назовись сначала.

– Не до приветствий мне, Перец. Руки за голову и вперед. Тогда и сам жив останешься, и остальных спасешь.

– А то что?

– Сам знаешь. Жизнь наскучила?

– Нет, еще немного бы поскучал. Козлы мешают…

– Не парься, Перец. Выходи. Еще поживешь. Убивать я тебя не собираюсь. Сам знаешь, я сталкеров не трогаю. Мне поговорить с тобой надо.

– Пойдем ко мне в бункер, я место хорошее знаю. Там и поговорим.

– Слушай, Перец, я бы с тобой поболтал еще часок-другой, но времени жалко. Дел много. Соберись. Даю тебе пять минут на все про все. Если потом не выйдешь, начну отстрел. Заметь, не с тебя. Слышь, Грек, вот ты первым и будешь. Потом молодняк в расход пойдет. Думай, сталкер. Время пошло.

– Погодь! – заявил Грек. – По голосу трудно узнать. Сэмэн, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься.

– Сэмэн, погоди стрелять! Дай нам с молодняком выйти…

Перец сидел, привалившись спиной к контейнеру. Он сжимал в руке гранату и медленно-медленно качал головой из стороны в сторону.

– Зря, – услышала Ника. – Не стоит Греку надеяться, что Сэмэн оставит его в живых. Ни за что. Не тот человек. Никого не оставит. Вас всех как свидетелей положит… за меня. Не повезло вам, мальцы. Не то время вы выбрали, чтобы в Зону сходить. Все на моей совести будете.

Перец забыл о конспирации. Куртка на нем перестала пузыриться. Страшно, не по-человечески, она втянулась внутрь тела, словно не осталось ничего из того, что соединяет его верхнюю и нижнюю половины. Перец прямо, открыто посмотрел девушке в глаза. Оттуда, заслоненная черными тенями, на Нику глядела смерть.

Она не выдержала, отвернулась.

– Жаль, – шептал он, а ввалившиеся глаза лихорадочно блестели. – Так уж вышло. Все равно попробуй. Вдруг получится? Назад не суйся, без меня сдохнешь под землей. Там тебе не выбраться. Попробуй вперед пробиться. Там, слева, за контейнером, дыра. Молодой, прорвешься.

– Перец! – голос, обладатель которого был скрыт от посторонних глаз, постепенно наливался силой. – Время вышло. Считаю до трех.

– Я тоже. – Перец вцепился девушке в плечо и притянул ее к себе. – На мой счет «три» ныряй за контейнер.

Ника кивнула. У нее не было желания выходить с поднятыми руками.

– Перец, я начинаю отсчет. Раз.

– Раз, – как эхо отозвался Перец.

– Подожди, Сэмэн! – крикнул Грек. – Мы выходим! Не стреляй!

– Поздно, Грек. Пусть выйдет Перец.

– Как я могу за него отвечать? Сэмэн!..

– Два, – не обращая внимания на слова проводника, Сэмэн продолжал отсчет.

– Два, – шепнул Перец.

– Сэмэн, подожди! – закричал Грек.

Но было поздно.

– Три, – опережая Сэмэна на долю секунды, уронил Перец и высунулся из-за угла контейнера.

Тут же затрещала автоматная очередь. Перец размахнулся и бросил гранату на свет, ослепляющий глаза. Одновременно с этим пуля впилась ему в плечо. Сталкера развернуло. Он коротко всхлипнул, прижал руку к плечу.

Ника ничего этого уже не видела. Она прижала ладони к ушам, сделав это скорее по наитию.

Страшный грохот потряс туннель. Осколки застучали по стенкам вагона. Обломки металла, отброшенные взрывной волной, полетели во все стороны. Почти одновременно с первым раздался еще один взрыв. Свет погас.

Оглохшая, слепая от резкого перехода от света к тьме, Ника втиснулась ужом между стеной туннеля и металлическим ящиком, туда, куда указал Перец. Она выскочила по ту сторону и попробовала подняться на ноги. Не тут-то было! Под ноги ей попалось что-то деревянное, она едва не упала.

Ругань, свист пуль, возня, скрежет металла – все слилось в адский шум, за которым Ника вообще перестала понимать, в какую сторону движется.

В темноте постепенно стали проступать очертания того, что ее окружало. Пригнувшись, Ника уже осознанно метнулась в пустое пространство между контейнерами. Ее чувства обострились до предела, поэтому, столкнувшись с человеком, лицо которого закрывала маска с прорезями для глаз, девушка не раздумывала.

Он опоздал на долю секунды, не ожидая ее появления буквально у себя под ногами. Ника выстрелила первой. Хотела в грудь, но машинально вскинула автомат – сработало правило, вбитое намертво: стреляй в голову. Вполне возможно, что грудь «патриотовца» была прикрыта бронежилетом, – эта предосторожность не спасла ему жизнь. Одна пуля пробила контейнер, следующая угодила в цель. Черное месиво выплеснулось на стенку. Человек судорожно дернулся. Колени его подогнулись. Сперва он осел на землю, потом рухнул лицом вниз.

Ника с ходу перепрыгнула через обмякшее тело и бросилась вперед, пока имелась такая возможность. С автоматом наперевес бежать было неудобно. Она машинально передвинула его за спину и тут же была наказана за самоуверенность.

Путь ей преградил еще один человек в маске. Одновременно с его появлением раздались выстрелы. Он не оставил ей и доли секунды на то, чтобы нащупать автомат. Но все это она осознала потом. В тот самый миг, когда перед ней возник темный силуэт, словно какая-то сила дернула ее вниз – Ника бросилась ему под ноги. Человек рухнул на нее сверху и едва не сломал ей шею. В последний момент она успела перевернуться на спину и упереться коленями в его грудь. Девушка напрягла все силы и столкнула противника с себя. Как оба они ухитрились в свалке случайно не нажать на спусковой крючок, Ника не знала. Меньше всего ей хотелось думать об этом.

Почувствовав свободу, девушка первой вскочила на ноги. Ее противник тоже времени зря не терял. Он пальнул с колена. Ника оказалась чуть проворней, или же ей просто не мешал бронежилет – ее выстрел был точнее.

Ника бежала вперед, и самое страшное состояло в том, что она не видела выхода.

Туннель по-прежнему заполняли звуки. Стрельба продолжалась, кто-то громко матерился, скрежетало железо, принимая огонь на себя.

Дальше пути не было. Все свободное пространство занимала груда металла, наваленного на ящики. Она растянулась от стены до стены. Девушка заметалась, отыскивая свободную дорогу, сунулась было между ящиками и вовремя остановилась. Перед ней, особо не скрываясь, мелькнула тень. Ника опустилась на корточки и осторожно заглянула за угол.

Как оказалось, предосторожность не была излишней. В ту же секунду над головой беглянки просвистели пули. Времени на раздумья не было. Сколько могла продолжаться перестрелка? Когда наступит тишина, продвигаться вперед будет поздно. К тому же Ника не смогла бы ответить точно даже на вопрос о том, сколько патронов осталось в рожке. Ее рука нащупала последний запасной магазин – менять или не менять?

В ответ на незаданный вопрос у самых ног девушки выбили дробь пули. Это подтолкнуло ее к решительным действиям.

Затаив дыхание, со всей быстротой, на которую была способна, Ника перекатилась вдоль стены контейнера. До соседнего, за которым можно было спрятаться, оставалось более двух метров. Она искренне надеялась на то, что ее противник не успеет сориентироваться.

Боец не тратил времени зря. Дорожка от пуль, врывающихся в землю, потянулась следом за Никой, зацепилась за контейнер и оборвалась. Видимо, стрелок не ожидал такого глупого маневра, иначе он сработал бы на опережение и в укрытие докатился бы ее труп с пробитым черепом.

Сухой щелчок Ника услышала одновременно с тем, как решила все же попытаться пробиться. Ей было все равно, чем для нее закончится вылазка. Оттуда, где она сидела, выхода не было. Тупик значил лишь одно – смерть. Ника жила, пока двигалась, стоило ей остановиться, и от нее уже ничего не зависело. Тогда смерть – только вопрос времени.

Выставляя ствол автомата в ту сторону, откуда стреляли, Ника и услышала щелчок, возвещавший одно из двух – у противника заклинило автомат либо кончились патроны. В довесок ко всему последовало короткое ругательство как доказательство того, что ей ничего не померещилось.

Девушка выглянула из укрытия, держа палец на спусковом крючке. Там, куда она собралась стрелять, никого не оказалось. Да и глупо было надеяться на то, что супостат станет дожидаться, пока она выйдет в полный рост, чтобы выпустить в нее пулю.

Однако Ника поняла все это с опозданием. Не увидев никого перед собой, она метнулась вперед, не отрывая глаз от угла контейнера. Сколько нужно секунд, чтобы поменять рожок или передернуть заклинивший затвор?

Девушка появилась из-за поворота в тот момент, когда человек в маске вставил магазин в автомат. На то, чтобы вскинуть оружие, времени ему уже не хватило. От нервного возбуждения Ника выпустила в «патриотовца» больше пуль, чем рассчитывала. Первая же из них попала ему в голову, но девушка продолжала давить на спусковой крючок. Она остановилась, когда противник взмахнул руками, выронил автомат и упал навзничь.

В тот же миг, когда вдалеке забрезжил дневной свет и Ника ясно разглядела то, что дорога впереди свободна, на ее голову сзади обрушился страшный удар.

В глазах у девушки мгновенно потемнело. Колени подогнулись. Ника успела подумать о том, какая же она дура – не догадалась оглянуться. Ведь тогда все могло бы кончиться по-другому. Эта мысль мелькнула как молния и погасла, оставила ее наедине с пустотой.

Грек

Грек так и не понял, куда девался Краб. Вот только что впереди темнела его спина. Когда загорелся свет, рядом остался Макс. Он застыл как столб, моргая ослепшими глазами.

Трудно правильно соображать, когда в полной темноте тебе в лицо врубают фонарь. Хорошо еще, что в памяти как слепок отпечаталась удобная нора в мусорном завале слева. Грек догадался все-таки повертеть головой, на всякий случай отмечая убежище.

Как всегда и бывает в Зоне, этот самый случай не заставил себя долго ждать.

Когда зажглись фонари, Грек бросился влево, в заранее присмотренный закуток. Он летел по памяти, слепо наткнулся грудью на деревянный ящик и уже ощупью, воспринимая каждую уходящую секунду как личного врага, определил угол, за которым и рассчитывал скрыться.

На спину проводнику, присевшему в укрытии, свалился Макс. Быстро сообразил парень, отстал всего на полшага.

Везенье должно было кончиться. Вот оно и приказало долго жить. Сколько колобку ни катиться, конец один – лиса слопает. Так и у них с молодняком получилось. От зомби отбились – потери минимальные, даже и вспоминать не стоит. По болоту сдюжили. Для особо впечатлительных – и личный Док, пожалуйста, на блюдечке с голубой каемочкой. От выброса ушли, словно нарочно времени хватило на то, чтобы в подземелье спрятаться. Перца встретили – будьте любезны, эксклюзивный гид для ознакомления с достопримечательностями подземного лабиринта. Бла-бла-бла… И от бабушки ушел, и от дедушки ушел. А от тебя, Сэмэн, и подавно уйду. Размечтался ты, колобок.

Что понадобилось «Патриоту» от Перца? Наказать простого мутанта? Бред. Этих перерожденцев в последнее время развелось видимо-невидимо. Если душа просит крови, отведи ее. Для этого далеко ходить не надо. Никто не способен убедить Грека, что такая засада, организованная по всем правилам, преследовала бредовую цель.

И потом, откуда у «патриотовцев» имелись сведения о том, что Перец мутант? Бедолага месяцами торчал в бункере, особо не светился. Он не стал бы трепаться случайным знакомым о своих проблемах. Тем более что мутации эти таились глубоко в организме, и Грек так ничего бы о них и не узнал, кабы кишки из его приятеля наружу не полезли. До таких вот изменений не каждый чудак докопается. Не могли эти сведения дойти до приверженцев чистоты расы, да еще так скоро.

Нет, бывший диггер понадобился «Патриоту» по другому поводу.

Чем таким Перец отличался, к примеру, от Грека? Только одним. Он знал подземелье как свои пять… жаль, Грек не обратил внимания, что там у приятеля с количеством пальцев. Зачем «Патриоту» подземный бункер? Ответ очевиден. Если верно то, что война между «патриотовцами» и торговцем не за горами, а в бункере имеются запасы оружия – все понятно. Они надеются, что Перец будет с ними откровенным.

Грека передернуло. Сходил, называется, мужик подышать напоследок свежим воздухом. Не повезло. Злейшему врагу не пожелаешь попасть к «Патриоту» в лапы. Совсем неважно, мутант он или обычный человек. На месте Перца Грек постарался бы не достаться Сэмэну живым. Выжмут, вытрясут, скрутят в бараний рог, а своего добьются. Расскажет Перец как на духу все, что знает и чего не ведает. Нет на свете людей, способных выдержать пытки. Это только в кино таких показывают. У каждого свой болевой порог. Для Краба это пара царапин на ногах, а для Перца…

Невозможно даже представить себе, во что после обработки превратится тот, кто еще вчера был человеком. Мутанты чертовски живучи. Теперь эта феноменальная способность как раз на руку Сэмэну. Будет пытать долго и со вкусом. Хочешь – режь на куски, хочешь – кожу с живого снимай. Настоящий подарок для профессионала. Там все такие. Начнут добиваться правды от простого сталкера, а тут нате вам – получите и распишитесь, мутант готовый. Одним ударом двух зайцев: и сведения нужные получены, и мутант наказан.

Если, конечно, извращенный ум «патриотовцев» не дойдет до того, чтобы оставить в живых ту часть Перца, которая способна соображать и сносно излагать мысли. Тогда, чтобы в подземелье ненароком не заблудиться, они будут таскать с собой в ящике то, что от него останется.

Чернуха? Как бы не так. Имелся пару лет назад в Зоне такой сталкер с кликухой Заяц. Он мог назвать время локального выброса задолго до его начала и с точностью до километра. Только предсказатель из него получился, как выяснилось позже, лишь тогда, когда сам Заяц под этот выброс и угодил. Мутировал он странно. Тело попросту отделилось от головы. Мозг существовал как ни в чем не бывало, а тело постепенно гнило. В последнее время Заяц двигался как зомби, а глаз горел, да и с юмором все было в порядке.

Он месяцами с Зоны не выходил. Зайдет, бывало, в бар и вскользь бросит: мол, выброс будет у НИИ, в четверг, во второй половине дня. Сначала такие выкрутасы были предметом для многочисленных острот. Потом, когда парочка предсказаний сбылась с абсолютной точностью, к Зайцу стали относиться с уважением. Сталкеры даже искали встречи с ним, чтобы подробно порасспросить.

И вот однажды Заяц пропал. Месяц нет, другой, третий. Думали, сгинул в Зоне – обычное дело.

Как-то Грек сидел в кафе «Незабудка», отдыхал от трудов праведных. Вечером завис там с приятелями, день рождения, помнится, у кого-то был. В тесной компании и обнаружился странный парень. В ходе дружеской беседы, вызванной немереным количеством выпитого, парень представился бывшим «патриотовцем» – большая редкость в Зоне. Не бывает их, бывших. Есть только настоящие и мертвые. Он не сказал, как ему удалось вырваться, зато говорил о том, что завтра его уже не будет в городе. Он уезжает к маме в Москву. Нет у него сил терпеть все то, что здесь происходит.

Между делом следует заметить, что парень действительно исчез. Ни завтра, ни послезавтра никто его не видел. Он не говорил, как ему удалось выйти живым из рядов «Патриота», но, залившись пьяными слезами, поведал о том, куда делся Заяц, наполовину зомби, в остальном человек. Абсолютно здравомыслящая голова на высохшем, сгнившем теле.

Ничто так не ценится в Зоне, как информация. Ею и заинтересовался «Патриот». Операция, в смысле хирургическая, прошла успешно. «Патриотовцы» лишний раз доказали, что мутанты чрезвычайно живучи, а заодно получили в безвозмездное пользование источник бесценной информации. Отрубленная голова Зайца стоит на базе «Патриота», расположенной возле армейских складов, на полке, в кабинете Сэмэна, одного из вдохновителей движения. Заяц постоянно скучает, очень любит поговорить и по-прежнему верно предсказывает выброс.

– Грек, это бандиты? – не унимался Макс, отвлекая проводника от невеселых мыслей.

Тот даже где-то понимал «патриотовцев». Он сам сейчас выпустил бы всю обойму в надоедливого парня.

– Сэмэн, погоди стрелять! – крикнул Грек. – Дай нам с молодняком выйти.

Умом он понимал, что в этой ситуации они с новичками не более чем заложники, но не крикнуть не мог.

Не будет его слушать Сэмэн. Ему нужен Перец, и он свое получит. А тот факт, что на пути к достижению заветной цели попались четверо придурков, которых легко можно пустить в расход, только добавляет аргументов в давно выигранном споре.

– По счету «три». – Грек взвесил в руке гранату. – Бери левее. Там за контейнерами наверняка оставлен проход.

– Может, попытаться прорваться назад, в бункер? – спросил Макс.

Грека передернуло. Никакая сила не загонит его назад. Сэмэн хочет получить Перца и своего добьется. Вполне естественно предположить, что диггер как раз и будет прорываться в любимое подземелье. Именно это направление и перекрывают основные силы. Даже если бы и существовал реальный шанс прорваться, Грек вернулся бы назад только под дулом автомата. Без Перца в подземном лабиринте делать нечего. Только покончить жизнь самоубийством, растянув процесс на неопределенный срок.

– Два, – продолжал отсчет Сэмэн.

– Сэмэн, подожди! – закричал Грек, лишний раз высунувшись из укрытия без боязни получить пулю в лоб.

За баррикадой, загораживающей путь, никого не было видно. Бил в глаза слепящий свет. До рези прищурившись, Грек смог разглядеть место, где куча мусора казалась ниже. Далековато для броска, однако выхода нет. Стоит попытаться. Идеальный вариант – перебросить гранату через заграждение. Вот был бы достойный ответ самонадеянному Сэмэну!

– Три!

Справа грохнуло. Ящик, отброшенный взрывной волной, взвился в воздух, ударился о вагон и разбился. В тот же миг Грек высунулся, размахнулся и изо всех сил бросил гранату в заранее присмотренный зазор. Он отпрянул назад, с досадой понимая, что граната не долетела до цели, угодила точно на верх баррикады.

Грек успел зажать уши руками, но это мало помогло. Раздался взрыв, сорвал с баррикады металлические обломки и разметал их по сторонам. Качнулся пустой контейнер, за которым прятались Грек и Макс. Загудело, загрохотало. Заскребли по поверхности бетона осколки, отбивая куски штукатурки.

Взрыв, от которого едва не лопнули барабанные перепонки, имел и другие последствия. Брызнули по сторонам осколки стекла, и наступила абсолютная темнота.

Верный приказу, поднялся Макс и задел Грека плечом, обходя его.

Проводник, на время ослепший и оглохший, не сомневался в том, что парень взял левее, как ему и было указано. Издалека, как сквозь слой ваты, до проводника донеслась автоматная очередь. В то же мгновение Грек одолел расстояние, отделяющее его от баррикады. Он оказался прав. Левее, между свалкой и контейнером, имелся проход.

Из темноты понемногу проступали очертания стен и всего прочего. Вокруг заметались тени. Боясь ошибиться и выстрелить в спину Максу, обогнавшему его, Грек пригнулся. Как оказалось, вовремя. Над головой засвистели пули. Оставив сомненья, проводник выстрелил в том направлении, откуда велся огонь.

Он пригнулся и побежал. Автомат в его руках дергался, то и дело огрызаясь огнем. Греку казалось, что он значительно продвинулся вперед. На самом же деле проводник, словно заяц, петлял между контейнерами и недалеко ушел от баррикады.

Звенели пули, впиваясь в металл. Кто-то орал от боли, лязгали рожки, вставляемые в пазы.

Все это, происходящее в полной темноте, без сколь ко-нибудь конкретного понимания ситуации, напоминало Греку мышиную возню. Прицелился – выстрелил – перебежал – укрылся. Обнадеживало лишь то, что лица противников были прикрыты темными масками. Это сводило к нулю возможную ошибку.

В какой-то момент проводнику показалось, что установилось некое подобие тишины. Пальба прекратилась. Слух, еще не до конца восстановившийся, не улавливал шума недалеких шагов. Не слышал Грек и голос, отдавший негромкий приказ.

У проводника сложилось обманчивое впечатление, что еще немного, и опасный участок останется позади. Не мог же Сэмэн стянуть сюда все силы, имеющиеся в распоряжении «Патриота»?

«Еще немного, еще чуть-чуть, – думал Грек, вставляя магазин в автомат. – Последний бой, он трудный…»

Он ничего не услышал, лишь почувствовал холодное дуло, упершееся ему в затылок чуть пониже вязаной шапки, прикрывавшей бинты.

– Брось оружие, – издалека донесся до Грека приказ. – И тихо. Не дергайся.

Он выпустил из рук автомат, и тот с глухим стуком упал на землю.

– Руки.

Проводник подчинился.

– Теперь двигай вперед.

Дуло периодически давило на затылок, когда Грек осторожно шагал в указанном направлении.

Чьи-то руки зашарили по куртке, вытянули из карманов все, что там имелось. Полетел на пол рюкзак. Туда же отправилась кобура с пистолетом. Сверкнуло лезвие ножа и воткнулось в землю.

– Вроде пуст, Сэмэн.

– Хорошо, Чирик. Помнишь, чем обернулось «вроде» у Свистуна?

Возникла легкая заминка, и Грека обыскали повторно. Заточка, обнаруженная за подкладкой куртки, вызвала бурю негодования со стороны Чирика. Грек получил весьма ощутимый удар в печень. Пока он переводил дух, его оставили в покое. Потом руки, вывернутые назад, стянули веревкой. Узлы впились в запястья, причиняя резкую боль.

– Ладно, гоните его на свет, – велел Сэмэн. – Там и разберемся, кто есть ху.

Грека ткнули прикладом между лопатками. Приказ был понятен без слов. Проводник двинулся вперед.

С каждым шагом становилось виднее. Теперь не составляло труда лавировать между контейнерами. Грек так и делал, изредка направляемый в нужное русло ударами приклада в спину. Весь переход занял от силы минут десять, не больше.

Впереди забрезжил утренний свет. Вскоре туннель вывел людей в полутемный ангар. Посреди огромного помещения на рельсах застыл одинокий вагон. Сквозь провалы в потолке проглядывало серое небо. Железные штыри уцелевшей арматуры ветхими заплатами стягивали края дыр, расчерчивая небо на квадраты. Ангар, изрешеченный пулевыми отверстиями, пробитый осколками гранат, еще кое-как держался. Перрон окружала целая сеть подсобных помещений, напоминающих норы. Кое-где сквозь щели в бетоне пробивался кустарник. С верхних этажей, надежно укрытые ядовитым пухом, свисали оборванные крылья лестниц.

На ступеньках, ведущих на перрон, без опаски отложив автомат, сидел человек в черном комбинезоне с эмблемой «Патриота» на рукаве. Маска сдвинута на лоб. Высокие скулы, туго обтянутые кожей, прямой нос, тонкие, упрямо поджатые губы. Открытый светлый взгляд. Райский островок среди океана черных масок, скрывавших лица. С таким человеком хотелось быть откровенным. Желательно побыстрее, пока у него не пропало желание тебя выслушать.

Рядом с хозяином положения в позе профессиональных телохранителей застыли двое «патриотовцев». Как полагал Грек, на всякий случай. Они ведь, как известно, бывают разными. Бойцы «Патриота» в каждом сталкере подозревали мутанта. Вдруг у Грека вместо ребер щупальца, прямо как у живодера?.. Тогда и руки, связанные за спиной, не помеха.

Провожатый крепко приложил Грека прикладом в спину. Тот по инерции сделал несколько шагов и остановился напротив ступеней.

Сэмэн смерил Грека участливым взглядом и негромко сказал:

– Не повезло тебе, сталкер. Закон подлости – не в том месте, не в то время.

Проводник молчал. Перед смертью не наговоришься. Жизни Грека и мальцов для Сэмэна ничего не значат. Спишут на неизбежные издержки. Его не пустили в расход сразу, но сей факт означал лишь то, что он для чего-то был нужен в живом виде. Пока. Зачем – это вопрос. Оставалось лишь молить Зону о том, чтобы не созрела в светлой голове Сэмэна очередная идея. Ведь не собирался же он, в самом деле, тянуть из него жилы перед смертью? Грек не Перец, ценной информацией не обладает.

– Пять трупов, шестеро раненых. – Сэмэн глубоко вздохнул. – Статистика так себе. Если за каждого гребаного диггера я буду платить такую цену… Резонно, Грек?

– Собираешься повесить все трупы на меня? – угрюмо спросил тот. – Так ты не стесняйся, Сэмэн. Может, у тебя еще чего завалялось?

– Мыслишь не теми категориями, Грек. Здесь надо думать о цели. Много или мало пять трупов для достижения определенного результата. В данном конкретном случае это перебор. Так что тебе не просто, а очень сильно не повезло. Не будь тебя, мы обошлись бы малыми потерями.

– Разумеется. Грек с молодняком во всем виноват.

– Да, тут еще и этот твой молодняк. Жаль пацанов. Чего ты вообще с ними под землю полез? Тебе же вроде наземные переходы куда привычней. Только не говори мне, что во всем виноват выброс. – Сэмэн поморщился. – Слышать этого больше не могу.

– Понятно. – Грек против воли усмехнулся. – Дело было не в бобине, знамо кто сидел в кабине.

– Ты на что намекаешь, сталкер? – Светлые брови сошлись у переносицы. – Что я идиот?

– Я к тому, что мне нечего тебе сказать, если тебя не устраивает очевидная причина.

– Вот и поговорили. Ума не приложу, что с тобой делать, Грек.

– Так, может, отпустишь, по старой памяти, а, Сэмэн?

– Я лично против тебя ничего не имею, Грек. – Сэмэн развел руками. – Ребята против. У Чирика ты друга убил, а молодняк твой вообще отличился. Заметь, о Перце я молчу.

– Кстати, он жив?

– О молодняке своем поинтересоваться не хочешь?

– Хочу. Как, кстати, молодняк?

– Любопытный ты больно, Грек. Теперь понятно, за каким чертом тебя под землю понесло.

Сэмэн поднял голову и посмотрел на человека, стоящего от него по правую руку.

– Так что с Перцем, он жив? – Предчувствуя скорую развязку, Грек шагнул вперед.

Справа тотчас возник провожатый, до поры остававшийся сзади.

– Он жив. Ты тоже, пока Перец дышит. Такой вот парадокс, – задумчиво протянул Сэмэн.

– Не понял.

Сэмэн его не слушал. Он дал отмашку. Провожатый, особо не церемонясь, ткнул проводника в спину.

Что за нить связала их с Перцем, Грек не знал. Но чувство, что Сэмэн подготовил для него нечто пострашнее легкой смерти, не оставляло его. Этот? Да он все жилы вырвет, кровь высосет, из кожи барабан сделает, чтоб сплясать на твоей же могиле.

– Сэмэн! – на ходу услышал Грек и обернулся.

Рядом с Сэмэном стоял «патриотовец».

– Чего тебе, Бубен? – Сэмэн остановился. – Что-нибудь срочное?

– Там… с пацанами этого Грека… – замялся тот, кого назвали Бубном.

– Что с пацанами?

– Там… сюрприз.

– Какой еще сюрприз? Мутант что ли?

– Ну, можно сказать и так. Ты сам посмотри.

– Иду. – Сэмэн пожал плечами. – Что там за сюрприз?

Грека снова поторопили ударом в спину.

Каморка, в которую его втолкнули, была выкрашена в яркий зеленый цвет и представляла собой бетонную коробку без окон. Там ничего не было, кроме прожженного матраса, из которого торчали куски ваты, покрытой грибком. Тяжелая дверь за ним закрылась, лязгнул засов, и Грек, безразличный ко всему, устало опустился на матрас. Руки, сведенные за спиной, опухли, и он с трудом заставил себя пошевелить пальцами.

Похоже, конец его карьере. Шесть лет мотаться в Зону, изучить ее повадки, вывести из сотни молодняка с десяток настоящих сталкеров, все эти годы справедливо опасаться страшной смерти от любой кровожадной твари, и что в результате? Получить пулю от собратьев по разуму! Где справедливость?

Теперь, заново оценивая свое отношение к смерти, Грек внезапно понял, что это бесило его больше всего. Он смирился бы с любым приговором Зоны. Аномалии, твари, даже зомби – все это порождено Зоной! Но свой же брат, пусть и одержимый идеями?

Бред. Казалось бы, не все ли равно, имеют ли значение все остальные факторы, кроме непосредственно самой смерти, чье будет у нее лицо? Ан нет. Оказалось, имеют.

Грек пошевелил руками, пытаясь устроиться удобнее. Быть может, он попросту обманывал сам себя? Его беспокоили не те, кто приносит смерть, а лишь сама ее неизбежность?.. Ходил он в Зону, возомнив себя везунчиком, который всегда возвращается. Вот и все. Сейчас ему не повезло. Поймали, как мыша в коробку сунули – и везенью конец. Осталось только вопрошать, как мученику: мол, почему именно я? На этот вопрос Сэмэн уже ответил. Не в то время, не в том месте. Хочешь – смирись, хочешь – локти кусай, а конец один.

Каморка тонула в темноте. Лишь из щели под потолком пробивался робкий серый свет.

На некоторое время Грек отвлекся, прислушиваясь к шуму за дверью, но железное полотно плохо пропускало звуки.

В углах завозились крысы, вечные спутники обреченных. В черных дырах заблестели маленькие глазки. Самая наглая тварь вытянула худое брюхо из норы. Острые когти заскребли по бетону. Длинный лысый хвост волочился по полу.

Грек не стал дожидаться, пока крыса окажется в непосредственной близости. Как только усатая морда прикоснулась к его ботинку, он со всей злости пнул ее. Крыса попыталась увернуться, перегнулась через бок, как кошка, но ее тело оказалось слишком длинным. То, что спасло бы обычную крысу, не помогло мутировавшей твари. Резкий удар отбросил ее к стене. С противным визгом крыса ударилась о бетон. В тот же миг она извернулась, упала, приземлившись на лапы, и шмыгнула в нору, распугав сородичей.

Грек полулежал на матрасе, блаженно вытянув ноги. В голове вяло ворочались мысли. О каком таком сюрпризе доложил Сэмэну «патриотовец»? Очкарик с Максом? С этой стороны неожиданности вряд ли возможны. Оставался Краб. Сэмэн, отличающийся болезненным пристрастием к разного рода мутациям, вполне мог счесть таковыми и врожденное уродство парня. Кто ищет, тот всегда найдет. А уж второй такой ищейки нет во всей Зоне.

С другой стороны, если весь молодняк без исключения ждет смерть, кой черт им до уродства парня? Соскучились, видать, изверги. Не зря говорили, что Сэмэн благоволит к садистам. Сам ничего не делает, а посмотреть любит. Мало им Перца, Краб еще на закуску достанется.

Что касалось судьбы самого Грека, то его малость пугала эта связь с Перцем, о которой во всеуслышание заявил Сэмэн.

«Ничего, – мысленно пообещал себе проводник. – Скоро мне предстоит убедиться на собственной шкуре, так ли страшен черт. Одно без сомненья: Перцу достанется. Подышал мужик воздухом… перед смертью».

Грека разбудил скрип отворяемой двери. Судя по крысам, бросившимся врассыпную, а до этого уже пробовавшим на вкус ботинки пленника, громкий звук потревожил не его одного.

– Вставай, Грек, – сквозь зубы процедил «патриотовец».

Этот парень шутить явно не любил. В ответ на «Я бы еще полежал тут суток двое-трое» он вполне мог и разрядиться, приложить ногой по ребрам. Поэтому Грек промолчал, поднялся на ноги и тяжело завалился вбок – рук до локтя он не чувствовал.

«Патриотовец» отошел в сторону, пропуская узника вперед. На голову выше, накачанный, с автоматом наперевес, прямо охотник на живодера, это как минимум.

Его привели в комнату с уцелевшими стеклами на окнах. Поначалу Грек заметил только одно. Его взгляд приковало тело, за руки подвешенное на стальном штыре, вбитом в бетон. Обнаженное, худое, бесконечно долгое, с длинными мосластыми ногами и неестественно вывернутыми бедрами, с опущенной головой, жидкими волосами, пропитанными кровью. В нем мало что осталось от прежнего Перца – живого, остроумного, со своими тараканами в голове. Лишь живот, исполосованный страшными ранами. Вот по нему-то Грек и узнал Перца. Зомби, умерший полгода назад и побывавший в передрягах, выглядел бы на порядок лучше Перца.

Вчерашние стежки, которыми проводник стянул края резаных ран, были распороты. В дырах проглядывали белые кости позвоночника. Здесь крови не было. Она капала с головы. Палач пытался снять с него скальп, красная полоса отделяла волосяной покров от лица.

Рядом с подвешенным Перцем скучал один из «патриотовцев». На черном комбинезоне следы крови не бросались в глаза, только матово блестели в свете, падавшем из окна.

– Садист ты, Сэмэн. Это не он мутант, а ты! – Грек от души выругался.

– Закрой пасть, Грек, – лениво бросил Сэмэн. – Не до тебя. Ты сказал все, что хотел. Еще слово – и Хромой тебе язык вырежет. Обещаю. Хотя с этим погодим.

Сэмэн легко поднялся с проваленного сиденья кресла и оказался рядом с Греком. Светлые глаза загорелись.

– Ты знал? Скажи, Грек, ты знал, кого ведешь?

Грек молчал. Ему было без разницы, о чем спрашивал его Сэмэн. Он смотрел в глаза, изучал нос, остановил взгляд на тонких губах. Ему вдруг показалось, что сейчас рот раскроется и оттуда полезут червеобразные щупальца, прямо как у живодера. Грек хотел плюнуть ему в лицо, но во рту, как назло, пересохло.

– Держись от меня подальше! – Проводник подавил ругательство. – Пока я нос тебе не отгрыз.

– Не дотянешься, сталкер, и не надейся. Горыныч отличный телохранитель. – Сэмэн улыбнулся, однако заложил руки за спину и вернулся к креслу, с которого не так давно поднялся. – Мутанты чертовски живучи. У меня вообще возникает подозрение, что они – как бы поточнее выразиться? – едва ли не бессмертны. На моей базе есть несколько экспонатов, оставленных, так сказать, для наблюдения. Так я еще никого не пережил. От одного вообще одна башка осталась – и ничего, не помирает. Возвращаясь к предмету нашего спора, скажу, что тебе, Перец, предстоит мучиться долго. Если мое предположение верно, то вечно. Уж о приятных ощущениях я позабочусь. Обещаю. Ты ведь уже убедился, что я слов на ветер не бросаю.

Перец дернулся. По его телу пробежала судорога. Синие веки дрогнули, но глаз он так и не открыл.

– Теперь поверь мне на слово, – продолжал Сэмэн. – Я тебе обещаю, что следом за Греком сюда приведут его пацанов. Если ты решил играть в молчанку и собственная участь тебя не волнует – пацанами дело не ограничится. Мне нужно знать, какой ход ведет в бар, а какой – в Выселки, да и про овраг не забудь. Я все выясню. Чуть раньше, чуть позже, но разберусь. Значит, поступим так. С периодичностью… вот здесь не могу тебе точно обещать. Может, каждый день, может, через день. Сюда, прямо к тебе, я буду приводить по сталкеру. Проводников много, с каждым по трое-четверо пацанов идут. Посмотрим, сколько трупов тебе понадобится, чтобы начать говорить.

– Ты все равно убьешь и Грека, и пацанов. – Перец вдруг захлебнулся кровью и вздернул голову, в щелях заплывших глаз блеснули зрачки.

– Этих – да. Хотя насчет пацанов не знаю. Надо подумать. Они мало что поняли в наших разборках. Я согласен пойти на уступки, Перец. Может, дать им шанс, а? – Сэмэн опять поднялся, пошел к Перцу и остановился в паре шагов от истерзанного тела. – Отправлю тех двоих к тебе в лабиринт, авось да выплывут. Шанс?

– Врешь ты все.

– Не все, Перец. Далеко не все. Скажи мне, как идет ход, и я отпущу пацанов. Сам увидишь.

– Хочу увидеть.

– Ход.

– Увидеть хочу.

– Хорошо, раз пошла такая пьянка. Думаешь, ты диктуешь условия? Ошибаешься, Перец. Хромой! – Сэмэн обернулся к «патриотовцу», скучающему рядом. – Грека в расход.

Хромой кивнул, достал из кобуры пистолет, взвесил в руке и направился к Греку. Тот стоял не двигаясь и смотрел смерти в глаза. Сзади для верности ему крепко сжали руки. В висок уперлось обжигающе холодное дуло, и проводник невольно дрогнул.

– Прощай, Грек. – Сэмэн вздохнул. – Хромой!..

– Подожди! – Перец дернулся. – Оставь его. Я покажу, где ход. Уведи Грека.

– А может, надо бы пристрелить проводника, Перец, в назидание, так сказать?

– Оставь его.

– Так и быть, послушаюсь тебя. Пока ты говоришь, Грек будет жить.

– И пацанов отпусти.

– Обещал же, отпущу.

Сэмэн подал знак, и Хромой убрал пистолет. Грек не знал, то ли благодарить Перца, то ли ругать его за отсрочку.

Перешагивая через высокий порог, сталкер услышал слова Сэмэна:

– Не пытайся обмануть, Сусанин. Грек останется под рукой, пока я лично не смогу убедиться в том, что план верен. Думай об этом, когда попробуешь меня кинуть.

Красавчик

Далекий женский крик со временем не затихал, а, наоборот, разрастался, ширился. Он зазвенел в щелях сарая, вывернул из окон уцелевшие куски стекла и швырнул их вниз. Осколки воткнулись в землю в двух шагах от мышеловки. Крик не смолкал, летел дальше, наконец взметнул в воздух тучи пыли и вкатился в сарай.

Красавчик стоял у радужной стены, напряженно всматриваясь в черный провал двери, сорванной с петель. Темнота клубилась. Серый дым вливался в сарай через порог, змеился по полу и послушно замирал у края мыльного пузыря.

Сталкер отвлекся, изучая природу дымного облака, в центре которого наливалась радужным сиянием прозрачная пленка. Когда Красавчик оторвался от странного зрелища, было уже поздно – он пропустил начало.

Из пустоты дверного проема выступал хозяин, такой же неумолимый, как сама Зона, огромный, необъятный, в темной хламиде, прикрывавшей нагое тело. Капюшон скрывал лицо, вместо которого тоже клубилась тьма. Монстр медленно выплыл на середину сарая, завис в воздухе и нацелил бездонную пустоту на мышь, попавшую в ловушку. Потом хозяин качнулся и поплыл прямо на Красавчика. Он остановился в паре шагов от стен мыльного пузыря.

Красавчик, полумертвый от страха, отступил и пятился до тех пор, пока не уперся лопатками в радужную стену – дальше хода не было. Он не заметил, в какой именно момент с головы хозяина слетел капюшон. В единый миг сквозь серую пустоту проявилось восковое лицо, лобастое, с голым черепом, надвинутым на массивные надбровные дуги, почти закрывающие глаза, втянутые внутрь. В ноздрях, вывороченных наизнанку, пульсировали темно-синие жилы, в огромной щели безгубого рта при желании могла поместиться голова Красавчика.

Хозяин приблизился вплотную, полы его хламиды едва не касались стенки мышеловки. Откуда-то из нутра выпросталась костистая, страшная рука с вздувшимися пузырями суставов на тонких длинных пальцах. Она подобралась к стене и замерла в нескольких сантиметрах. Хозяин ждал. Он давал Красавчику время проститься с собой.

Сталкер так и сделал – грязно выругался и нацелил ствол автомата в лицо хозяину.

Рука монстра коснулась стенки мышеловки, и мыльный пузырь лопнул.

Хозяин оказался быстрее. Красавчик так и не успел нажать на спусковой крючок…

Он проснулся в холодном поту. Во сне сталкер подкатился вплотную к самой стенке и вдавился в нее щекой. Сердце колотилось о ребра. Красавчик встал и расправил плечи, разгоняя по жилам адреналин. Пить хотелось нестерпимо. Пошли вторые сутки, как во фляге кончилась вода. Что же будет день на четвертый, к примеру? О пятом и думать не хотелось.

Помощь запаздывала, но надежда еще жила. Если Глухарь вышел на следующий день после звонка, то не сегодня завтра он дойдет. Что бы ни случилось. Списываем сутки на выброс – все может быть. Еще одни на всякие непредвиденные обстоятельства. Послезавтра – крайний срок.

Мысль о том, что Глухарь мог сгинуть в Зоне, просто не приходила Красавчику в голову.

Наступало утро. Из окон сочился мутный, блеклый свет. Такое же пасмурное утро настигло сталкера в пути. Это случилось на следующий день после того, как он заснул в ночлежке…

Красавчик проснулся посреди ночи. Он узнал голос, остановивший его в баре, несмотря на то что никогда не видел этого человека. С ним говорил тогда тот самый садист – Хромой, который пытал на ферме бедолагу мутанта.

Что понадобилось шестерке Сэмэна в баре, когда вход туда «патриотовцам» был давно воспрещен? Этому типу могло понадобиться что угодно. К примеру, встреча с агентом, в силу каких-либо причин безвылазно находящимся на территории бара. Да, были и такие, которым путь непосредственно в Зону был заказан. Жучара трепетно относился к тем, кто слишком много знал о подземном лабиринте. Или же Хромой занимался элементарным сбором сведений о новоявленных мутантах.

Не стоит забывать и о том, что Жучара мог начать самостоятельную игру с «Патриотом». Тем более что Сэмэном дело не ограничивалось. В движении за чистоту расы участвовали и другие значительные фигуры.

Кстати, о мутантах. Сталкеру оставалось надеяться на то, что Хромой не принял близко к сердцу бредовое заявление Монаха о мутациях внутреннего характера. Но если исходить из того мнения, которое Красавчик успел составить о Хромом, то дело обстояло с точностью до наоборот. Тупой вояка как раз и отнесся к пьяному заявлению вполне серьезно. В этом случае сталкеру трудно будет передвигаться по Зоне, имея на хвосте отважную пятерку охотников в черных комбинезонах.

Вывод? Красавчику следовало смотаться в деревню Боровая, перерыть там все вдоль и поперек, добыть для торговца ценный артефакт, который тот, судя по воспылавшему взору, отнес к разряду особо ценных, вернуться в бар «Сталкер», срубить деньжат и лечь на дно. То есть, по сути, сделать то же самое, что и было намечено. С одной лишь оговоркой – это все следовало прокрутить в максимально ускоренном режиме.

Когда Красавчик выбрался за ворота северного поста, серый рассвет только набирал силы. Сталкер шел с великой осторожностью, в буквальном смысле этого слова продираясь между разросшимися гравиконцентратами. Литовец прав: еще немного, и бар окажется окружен плотным кольцом аномалий. Тогда единственный ход, соединяющий «Сталкер» с остальной Зоной, будет проходить под землей. Вот почему торговец холил и лелеял все, что касалось бункера.

Жучара не дурак, должен понимать, что «патриотовцы» старательно отыскивают все ходы и выходы. Казалось бы, чего проще? Надо раз и навсегда взорвать подходы к бару. Таким образом, все треволнения, связанные с внезапным ударом из подземелья, канут в небытие. О плохом сталкеру думать не хотелось, но если завтра все эти комариные плеши сомкнутся в одну, то владения торговца без подземных ходов ждет долгая и мучительная агония.

Аномалии подходили вплотную к бетонной стене, огораживающей территорию бара, но ни одна из них ее не касалась. Это тоже наводило на странные мысли. Как минимум одну. В слухах, согласно которым Жучаре удалось заключить договор с самой Зоной, есть доля истины. Отсюда и сведения относительно редких артефактов, аномалии, знающие свое место. Правда, до поры. Не приучена Зона играть по другим правилам, кроме своих собственных.

Подул холодный ветер, понес серый пепел с полей, сожженных аномалиями. Хлопья покружились в воздухе и опустились на землю. У ног Красавчика змеилась пыльная поземка.

Проселочная дорога, по которой шел сталкер, извивалась между островами изуродованных сухих стволов. Издалека лес напоминал поселковое кладбище, на котором вместо крестов на могилах застыли чудные скульптуры, вырезанные из кусков деревьев. Согбенные старики и старухи тянули к небу скрюченные пальцы сухих ветвей.

Дорога наконец выровнялась. Улеглась пыль, прибитая мелким дождем.

Красавчик остановился на опушке сухого леса. Дальше проселок уводил в поля. Сталкеру было с ним не по пути. Он взял правее, через лес, шел медленно, чтобы не вляпаться в крохотную, недавно объявившуюся аномалию, как граната на растяжке, рассчитанную именно на такого вот зазевавшегося путника.

За спиной под ветром скрипели деревья. Красавчик продолжал путь, пару раз оглянулся и не заметил ничего заслуживающего внимания. Каждое дерево напоминало подарок пытливому скульптору, легко отсекающему лишнее. С той лишь разницей, что местный Пигмалион явно страдал тяжелой формой шизофрении. Фигуры у него получались на редкость уродливыми, скрюченными, извращенными. Вот слева деревце – вылитая старуха-смерть. Черное лицо с распахнутым дуплом рта, задранная рука, покрытая язвами грибов-паразитов.

Лес в Зоне совсем не тот, что в средней полосе, где отдыхает душа. Здесь нет легких дорог. Если проселок мягко стелется под ногами – соберись! Это значит, что он готовит тебя к очередному испытанию.

Красавчик предпочитал медленное передвижение по мертвому лесу ровной дорожке, расставившей в конце силки очередной мясорубки. Слева блеснули лихо скрученные нити паутины – той самой, что вызывает разрыв кровеносных сосудов. Познакомиться бы с паучком, плетущим такие сети. Честное слово, сталкер не пожалел бы пули. Такую зверушку ботинком не прихлопнешь. Вполне может получиться так, что паучок окажется первым.

Внезапно что-то мелькнуло в стороне от выбранного маршрута. Красавчик замер с поднятой ногой. Автомат послушно прыгнул в руки, однако ловить в прицел оказалось некого. Падать в траву, выказывая настоящие чудеса акробатического искусства, Красавчик посчитал излишним. Если в сухом лесу каким-то боком завелся одичалый живодер, то кульбиты в траве закончатся так же плохо, как и все прочие попытки спастись. Живодер кувыркается на порядок лучше, а в забеге на длинную дистанцию – хоть с препятствиями, хоть без – первым порвет финишную ленту.

Оставалось стоять и ждать, полагаясь на собственное чутье и пытаясь уловить малейшее колебание воздуха. Живодер не лишен тела и может сделать его невидимым. Как ему это удается? Неизвестно. Мертвые экземпляры, достававшиеся ученым для экспериментов, теряли уникальную способность. Заполучить для опытов живого живодера оказалось задачей невыполнимой.

Красавчик ждал, сжимая в руках автомат, снятый с предохранителя. Его дыханию внимала тишина. Ни звука, ни движения.

Впереди опять что-то мелькнуло.

Красавчик мгновенно вскинул автомат, но то, что мелькнуло, опять исчезло. Сталкер ждал, и его терпения хватило на полчаса. Потом он двинулся дальше, до рези в глазах вглядываясь в пространство между спутанными сухими ветвями.

Через десяток осторожных, выверенных шагов Красавчик с облегчением перевел дух. Повода для беспокойства не было. Среди срезанных сучьев, освободив себе место, вертелась сработавшая мельница. Для человека, пойманного в аномалию, затяжной полет на жуткой центрифуге давно закончился. Черный выцветший комбинезон мешком весел на высохшей фигуре. Пергаментная кожа треснула. Растопыренные пальцы на руках натянуты до тугого звона гитарной струны. Непонятно, какая сила удерживала огромные ботинки на сухих костях, обтянутых кожей. Колесо аномалии вращалось в полном безмолвии. В такт бесконечным поворотам светлые волосы покойника то свешивались вниз, почти касаясь земли, то падали на лоб, покрытый сетью трещин.

Некоторое время Красавчик постоял, разглядывая мельницу, своеобразную точку в мемориале, посвященном жертвам аварии на ЧАЭС. Потом он повернулся, пошел дальше и почти мгновенно забыл о том, что видел.

Мертвый лес кончился так же внезапно, как и начался. Полоска земли, выжженная жаркой, прокатившейся совсем недавно, отмечала его границу.

Минуя пригорок с черной травой, Красавчик ускорил шаг, стремясь побыстрее убраться с открытого места. Дальше дорога шла под уклон.

На смену хилым кустарникам пришли вполне крепкие деревья. Красавчик вышел к перелеску как раз напротив деревни. На уцелевшем указателе еще угадывались буквы. Касово.

Не пройдет и нескольких лет, как зеленая волна со странными скрученными листьями накроет дома. Тонкие ветви уже затягивали дыры в стенах, выбивались из крыш, расползались по сторонам, дробя на части сухие пласты земли – все, что осталось от проселочной дороги.

Не видя препятствий, Красавчик пошел напрямик. В деревне Касово ему делать было нечего. Он решил пройти кружным путем и подобраться к нужному месту с другой стороны. Оттуда начиналось шоссе, ведущее на Боровую. Использовать его по назначению и тащиться по асфальту, рискуя в любой момент попасть в комариную плешь, плохо различимую среди многочисленных провалов, Красавчик не собирался. Безопасней воспользоваться тропой, идущей параллельно шоссе. Сталкер рассчитывал уже к полудню добраться до намеченной цели.

Красавчик был на полпути к поваленному столбу с надписью «Касово», когда кусты у указателя зашевелилась и сквозь прореху в повалившемся заборе на дорогу выбрался человек. Он наклонился, сбивая мусор, налипший на штаны. Сталкерская куртка, перетянутая ремнем автомата, обтягивала мощный торс.

Скрытый в густой листве, сидя на корточках, Красавчик изучал человека, волею Зоны оказавшегося на его пути. Бинокль не понадобился, до незнакомца было от силы метров десять. Словно для того, чтобы сталкер получше его разглядел, он развернулся и уставился в том направлении, где сидел Красавчик.

Человек казался адекватным и на убогого не походил. Круглое лицо с короткой стрижкой, открывавшей лопоухие уши, вздернутый нос – все это, вместе взятое, сказало Красавчику многое и не поведало ничего. Начать хотя бы с того, что прежде их пути не пересекались.

Совершенно не беспокоясь, что стоит в полный рост и представляет собой отличную мишень, незнакомец изучал местность. Он то и дело недовольно хмурился, и взгляд его медленно скользил дальше.

Встреча с этим типом могла закончиться чем угодно. Допустим, беседой, представляющей обоюдный интерес. Красавчик поделился бы информацией относительно аномалий, оставшихся позади. В ответ он наверняка узнал бы кое-что новое о том пути, который ему предстоял. Такой вот идеальный вариант – мечта любого сталкера.

Гораздо чаще при встречах с незнакомцами возникали всякого рода осложнения. Да, этот человек не был похож на мародера, но что с того? Умение следить за внешним видом не относилось к числу их достоинств, если таковые вообще имелись у бандитов. В данном конкретном случае военная выправка налицо. Дисциплинка, мать твою.

Именно поэтому на вольного стакера, к коим относил себя Красавчик, незнакомец тоже не походил. Коллеги красавчика – народ свободный, не живущий по чужой указке, в том числе и в плане внешности, и ненавидящий все, что загоняет в тесные рамки приказа. У незнакомца, в отличие от привилегированной касты охотников за артефактами, «так точно» было написано на лбу.

Теперь дальше. Кто у нас в Зоне приверженец дисциплины? Таковых сколько угодно. Начиная с «Патриота» – видели мы вчера, с какой легкостью черный комбинезон поменялся на сталкерскую куртку, – и кончая любым представителем хоть «Монолита», хоть «Свободы».

Исходя из всего вышеизложенного, вывод напрашивался сам собой: незнакомец здесь не один. Выйдешь к такому с распростертыми объятиями и получишь пулю в спину – просто для того, чтобы не путался под ногами.

Незнакомец развернулся и пошел вверх по тропе вдоль плетня, заросшего зеленью. Да, по той самой дорожке, которую наметил Красавчик. Глядя ему вслед, сталкер мысленно выругался. Принесла нелегкая!.. Обходить – не ближний круг. Любое отклонение от выбранного маршрута всегда чревато неожиданностями. Станешь огибать деревню по полю, так за тобой обязательно увяжется свора слепых собак. Возьмешь правее, через лес, – каждый шаг повлечет за собой сотню других, не обязательно в нужном направлении. Настоящий лес отличался от тех рощиц, которых держался Красавчик, как одна аномалия от другой. На первый взгляд, разницы никакой. Однако в вакуумной яме существовал реальный шанс остаться в живых, тогда как в комариной плеши и вякнуть не успеешь.

И самое главное – время. Оно не ждет. Одна задержка, как рыбу на крючке, потащит за собой другую. Такими темпами Красавчик рисковал добраться до Боровой в лучшем случае к вечеру. Ночью любая работа отменяется априори. Оставалось утро. Вот так, слово за слово, он и появится в баре дня через три-четыре. Поиск артефакта, пусть и в указанном месте, никак нельзя сравнить даже со сбором каких-нибудь боровиков в чистом поле.

В Зоне нет легких путей.

С мыслью, вкратце сводившейся к следующему: будь что будет, Красавчик выбрался из-за кустов и коротким перебежками стал подбираться к забору.

К тому времени незнакомец скрылся за поворотом. Сталкер всерьез надеялся на то, что тот предоставил ему фору, но ошибся. То ли этот тип, разведавший путь, вернулся за кем-то еще, то ли задание у него было такое – слоняться вдоль забора туда и обратно. Так или иначе, но Красавчик едва успел нырнуть в те самые кусты под указателем, из которых не так давно и появился незнакомец.

Тугие ветви хлестнули сталкера по лицу. Они словно мстили за то, что так легко выпустили прошлую добычу. В лабиринте густой растительности, уже основательно смятой, виднелось некое подобие хода.

Красавчик полз на четвереньках, периодически выдергивая автомат из цепких объятий колючих ветвей. Главное, вовремя остановиться и не идти по проторенному пути. Ему показалось, что слева растительность стала не такой густой, и сталкер остановился.

Так и есть. Красавчик с величайшей осторожностью погрузил руки в спутанный клубок. Стараясь не сломать ветви, он освободил себе немного места – только-только протиснуться. За боковым ходом, свободным от зелени, обнаружилась дыра в стене деревенского сруба.

Выказывая чудеса изворотливости, Красавчик скинул рюкзак, несколько раз проверил, станет ли тот на твердую поверхность, вложил его в дыру, потом скользнул следом, раздирая лицо о колючки.

Сталкер поднялся на ноги и первым делом огляделся. Маленькая комната с потрескавшейся печкой в углу. Свет почти не проникал внутрь через окна, затянутые буйной растительностью. С этой стороны все было тихо.

Красавчик успокоился лишь тогда, когда постарался придать лазу, через который сюда попал, первоначальный вид. Он старательно сомкнул колючие ветви, однако все равно остался недоволен своей работой.

«Будем надеяться, что с той стороны все выглядит по-другому, раз ничего иного мне не осталось», – решил сталкер.

Пол в доме сгнил. Доски грозили провалиться в подвал и держались на честном слове.

Красавчик двинулся к двери, придерживаясь рукой за хлипкие стены. Он шел медленно, без спешки, преследуя как минимум две цели. Первая – постараться, чтобы скрип досок под ногами не выдал его присутствия. Вторая – не свалиться в глубокий подвал, выбраться из которого будет весьма проблематично, особенно в том случае, если он заполнен водой. В таких полузатопленных местах обожала селиться мерзкая болотная штучка – вязкая трясина, из которой живым не выбраться. Раз ступил – и можешь попрощаться с жизнью. При этом времени у тебя будет больше чем достаточно. Сюжет, словно взятый из советского кинофильма «А зори здесь тихие», аномалия разыгрывала как по нотам. За то время, пока она будет тебя заглатывать, успеешь не только с жизнью проститься, но и помянуть родных и близких, приятелей и просто знакомых. Болотная штучка не терпит спешки.

На памяти Красавчика сталкера, попавшего в аномалию, пытались вытянуть впятером, обвязав его веревкой вокруг пояса. Черная жижа медленно заливалась в ботинки, поднималась выше, достигла пояса. В это время отчаявшиеся приятели бедолаги, в числе которых был и Красавчик, стояли поодаль и тупо наблюдали за тем, как болотная грязь сочилась за шиворот сталкеру, вопящему от ужаса. Единственным человеком, который не выдержал вида мучений, был Красавчик. Когда жирная грязь затекла в открытый рот бедняги, он вынул из кобуры пистолет и выстелил обреченному в голову.

Красавчик с трудом протиснулся в дверь, перегороженную довольно крепким деревцем. За ней обнаружился двор. Все видимое пространство заполнили коричневые лианы с короткими острыми листьями. Колючие ветви, перекинувшиеся через стены и крыши, использовали любую опору, для того чтобы закрепиться. Они извивались вокруг кирпичных шей дымоходов, занавешивали зеленью провалы, соединяли края глубоких трещин.

Во дворе царила полутьма. Свет солнца, скрытого за двойным пологом облаков и растительности, не достигал земли.

Пока Красавчик озирался по сторонам, стремясь отыскать сравнительно безопасное место, где можно передохнуть, послышались голоса. Он без раздумий боком втиснулся в глубокую трещину, змеившуюся по стене бревенчатого дома.

В лицо пахнуло затхлостью давно оставленного человеческого жилья. Когда глаза привыкли к темноте, Красавчик обнаружил, что находится в подсобке, заваленной всяким инструментом. У стены стояли вилы, топоры, тесаки, грабли. На железных деталях не виднелось ни пятнышка ржавчины. Инструмент, готовый к работе, замер в ожидании неизвестно чего.

Красавчик присел за этой грудой. В это же время за ветхой перегородкой, отделяющей подсобку от сарая, послышались голоса.

– Все в порядке, – негромко сказал кто-то.

– Хорошо. Будем ждать, – коротко бросил другой человек.

При звуке этого голоса сталкер мысленно выругался. Вот где обнаружился приятель! Далеко занесло его от бара. Как оказалось, Красавчик не бежал от «патриотовца», а догонял его. Что ж, бывает и так. Красавчик узнал голос Хромого, и ему не понравились слова, которые тот произнес. «Будем ждать». Это занятие могло растянуться на какое угодно время. Кстати, ждать хорошо, когда не ноет спина, не болят поджатые ноги, над тобой не завис инструмент всякого рода, готовый сорваться и со страшным грохотом полететь вниз. Можно терпеть, когда ты хотя бы отдаленно представляешь, во что вляпался и сколько тех, кто ждет с тобой вместе.

Послышался звук тяжелых шагов. Кто-то остановился недалеко от перегородки.

– Что у тебя, Шахтер? – спросил Хромой, лишний раз подтверждая догадку Красавчика.

Такой голос не спутаешь. Сиплый, надтреснутый.

– У меня тоже тихо. Только…

– Не понял, Шахтер. Что приключилось? – В голосе Хромого прорезался металл.

– Не знаю, как сказать, Хромой. Показалось мне, наверное. Скорее всего, там слепая собака прошмыгнула, – спокойно ответил Шахтер.

– Ты все осмотрел?

– Да. Никого и ничего. Пусто. Там у выхода из лаза есть колодец, любая тварь туда и свалилась бы. А вода в нем тихая, не шелохнется. Наверное, уцелела одна из тех слепых собак, в которых я стрелял в прошлый раз.

– Вполне возможно. Все равно бери Бармалея и еще раз все проверьте, – отчеканил Хромой.

В ответ не донеслось ни звука. Ни тебе бравого «Сделаем!», ни легкомысленного «Будь спок, командир!». Не знаешь, чего и ожидать от таких молчунов. Не заметишь, как в спину дулом начнут тыкать. Да ладно еще, коли так, а то и сразу стрелять.

У Красавчика, сидящего в неудобной позе, затекли ноги. Под левую лопатку упиралось что-то острое, наверняка из той же серии, что и остальной инструмент, расставленный у стены. Только поменьше, конечно.

Радовало одно – автомат был под рукой. Кроме того, на его стороне был элемент неожиданности. Это преимущество следовало использовать с максимальной выгодой. До переговоров дело не дойдет в любом случае. Первый же любопытный получит пулю в лоб, а дальше придется решать проблемы на ходу. Пока заявили о себе трое «патриотовцев». Это немного, при должном подходе шанс на успех есть. Однако не следовало забывать о том, что они кого-то ждали. Легко предположить, что, в отличие от сталкеров, эти люди могли по одному и не ходить.

Тихий шорох шагов – надо же, похвалил пацанов раньше времени! – раздался у самого уха, за перегородкой. Красавчик затаил дыхание, чуть повел автоматом в ту сторону. В каморку, невидимый за грудой железа, кто-то вошел, постоял, потом подергал за рукоять какого-то инструмента, заставив всю кучу зазвенеть в ожидании скорого падения. Красавчик ждал, держа палец на спусковом крючке.

Некоторое время стояла тишина. Наконец звук шагов стал удаляться.

– Тихо. Показалось Шахтеру, – послышался негромкий тенорок. – Там и на самом деле несколько собак. Похоже, уцелели они. Гнездо свежее рядом со старым. Пока попрятались, сил набираются, боятся сюда соваться. Большую часть стаи мы в тот раз положили. Может, и мелькнула какая псина.

– Ладно, если так. Ты, Шахтер, на самом деле… – Хромой не договорил.

Тихий скрип слился с лязгом металла.

– Убери оружие, Хромой! – Неожиданный голос оказался под стать скрипу.

– Филин, откуда ты взялся? – выдохнул Хромой. – В прошлый раз ты со двора вошел. Разве и сюда ведет какой-нибудь ход?

– Ходы-выходы… – проворчал Филин. – Вся Зона на них стоит. Везде пройти можно, но вот выберешься не всегда там, где хочется. Отсюда и за кордон прямиком подземные дорожки ведут.

– Даже так? – Хромой напрягся. – Это возможно?

– Вполне. Все возможно. Надо только знать, откуда войти и куда двигаться.

– А ты знаешь?

– Я – нет.

Кто-то из «патриотовцев» хмыкнул.

– Я и так рассказал все, что знал. Надеюсь, Сэмэн тоже сдержит свое слово, когда начнется заварушка. – Филин тяжело вздохнул.

– Сэмэн всегда держит свое слово, – веско сказал Хромой. – Он оставит тебе жизнь.

– Посмотрим.

– Так что там насчет нашего дела, Филин? Тебе удалось переговорить с Перцем?

– Да. Он будет ждать меня. В четверг.

– Где?

– Недалеко отсюда. За Выселками на северо-восток, километрах в десяти, заброшенный ангар с поездами. Знаешь его?

– Знаю.

– Ангар в туннель уходит, под землю. Там и договорились встретиться.

– Отлично, Филин. Теперь последний вопрос. Ты точно уверен в том, что он знает больше тебя? Я пару раз с ним встречался за кордоном. Этот Перец… забитый какой-то. Мне с трудом верится, что он такой знаток по части подземелья.

– Перец – уникум. Если не знает он, то и никто в Зоне.

– Ладно, проверим. С этим все. Ты помни про Жучару – это возвращаясь к тому, о чем говорили в прошлый раз. Напоминаю на всякий случай. Он должен остаться в живых. Подумай об этом.

– Есть кое-какие соображения.

– Как в прошлый раз?

Тут в разговоре возникла пауза.

– Пока время есть – подумай еще. В субботу человек от меня придет в бар.

– Вы бы пореже там светились.

– Да ладно. Сталкеров развелось как собак нерезаных. Меня без маски никто не видел, и тебе не доведется.

«Как бы не так. – Красавчик злорадно усмехнулся. – Хотя такую рожу, как у тебя, Хромой, только под маской и прятать. Обожженное, безбровое лицо, обширные залысины на голове. Если у Литовца ожог размером с мячик для пинг-понга, то ты, Хромой, похоже, всю морду в жарку сунул».

На счастье Красавчика, Филин быстро ретировался. Хромой с «патриотовцами» тоже не задержались.

Прошло немало времени, прежде чем сталкер осторожно поднялся на ноги, держась за стену.

Он уходил из деревни со странным чувством, что стоит на пороге грандиозных событий, последствий которых ему не дано предвидеть.

Ника

– Очнулась? Эй!..

Ника с великим трудом разлепила тяжелые непослушные веки и не увидела ничего. Тогда она закрыла глаза, готовясь провалиться туда, откуда только что выкарабкалась.

– Эй!

Противный голос не отставал. Он следовал за ней в пустоту, и девушке пришлось отозваться.

– Чего… – прошипела она.

Ника хотела сказать «чего надо?», но в тот же момент в ее голове что-то лопнуло с оглушительным звоном гитарной струны, и тогда на девушку обрушилась боль. Она начиналась в затылке, вгрызалась в черепную коробку, давила на глаза. Ника застонала, окончательно приходя в себя.

– Слава богу, очнулась. Я думал, ну все, труп.

Ее совершенно не волновало, кто и что подумал. Если в голове и оставалось место, свободное от боли, то девушка ничего про это не знала. Она попробовала подняться, но тяжелое тело лежало на прежнем месте. Этот порыв не остался без ответа. Ника почувствовала, как кто-то приподнял ее за плечи и прислонил спиной к чему-то твердому и холодному.

– Пей. – В рот ткнулось обжигающе ледяное горлышко фляги.

Пить не хотелось, но фляга не исчезала, и девушке пришлось сделать глоток. Холодная вода несколько освежила ее. Сквозь темноту стало проступать чье-то лицо.

– Еще вот это, – сказали ей.

Ника почувствовала горечь на губах и отстранилась.

– Что?.. – выдавила она из себя.

– Таблетка. Выпей. Станет легче.

Ника слизнула лекарство, прилипшее к сухим губам. К ее рту тут же снова приблизилась фляга. Девушка проглотила таблетку, которая стала болезненным комом проваливаться в желудок. Некоторое время она сидела, пережидая неприятные ощущения, хотела вытереться рукавом, но не сумела. На минуту ей показалось, что рук у нее нет вообще. От страха у Ники даже прорезался голос:

– Руки!..

– Сейчас.

Через пару секунд руки, прежде стянутые за спиной, получили свободу.

– Как ты, Очкарик, или как там тебя, очнулась?

В голове Ники постепенно прояснилось настолько, чтобы вместе со словом «Очкарик» заметить и глагол. Женского рода, «очнулась». От неприятного предчувствия ее сердце заколотилось. Вместе с этим к ней вернулась способность соображать.

– Где я? – спросила Ника и в тот же момент узнала того человека, который склонился над ней. – Краб? Где мы?

– Тише, – шикнул на нее Краб и убрал флягу во внутренний карман черного комбинезона с эмблемой «Патриота» на рукаве.

– Ты из «Патриота», Краб? – Она удивилась еще больше.

– Это все, что тебя волнует? – зло спросил он. – Так получилось. Ты сможешь подняться на ноги?

Ника неосмотрительно кивнула и едва не лишилась головы. От резкой боли ее повело в сторону и она чуть не завалилась набок. Краб сжал руку девушки повыше локтя и помог подняться. Отказаться от помощи Ника не смогла. Она для верности широко расставила ноги и встала.

– Я выведу тебя. – Краб смерил ее придирчивым взглядом. – Если на ногах устоишь и не свалишься по дороге.

– Какая дорога? Куда? А где Грек, Макс, Перец?

– О них забудь. Они под охраной. Вчера вас повязали в туннеле, ну, возле ангара. Вспомнила?

– Да, вспомнил. А почему ты так ко мне обращаешься, Краб?

– А как я должен к тебе обращаться, если ты девушка?

– Я… – Ника растерялась, ей нечего было сказать.

– Я выведу тебя отсюда, – упрямо повторил Краб и пошел на нее. – До бара дойдешь – твое счастье. Знаешь, почему я тебе помогу? – Он ткнул ее в грудь, и Ника покачнулась. – Не только потому, что ты женщина. Все эти типы как были дерьмом, так им и остались. Настоящим мужиком оказалась лишь ты, единственная из всех.

– Как ты узнал, Краб, что я?.. – Ника замялась.

– Все уже знают. Обыскивал тебя Хромой, вот он всех и обрадовал. Наши на ушах стоят, такие планы относительно тебя строят, слушать тошно. Все, хватит болтать. Да, забыл спросить, ты без очков-то видишь?

– Вижу. – Она потупилась.

– Понятно. Это хорошо. Сейчас выйдешь и сразу направо. Пока я дверь буду закрывать, ты пройдешь по коридору, потом по лестнице вниз. Справа от нее дыра в стене, сразу за кустарником. Туда и полезешь. Там жди меня. Я выведу тебя на дорогу. Дальше сама.

– Спасибо, Краб.

– Потом поблагодаришь. Чуть что, падай в траву.

– Понятно.

Краб ее не слушал, развернулся и пошел к двери.

– Краб! – не сдержалась она. – А Греку, Максу – им помочь нельзя?

Он не ответил, только повернулся, посмотрел на нее и твердо спросил:

– Идешь?

– Иду. – Подтверждая свое решение, Ника шагнула к двери.

Дверь бетонной каморки открылась неожиданно легко и беззвучно. Краб быстро выглянул наружу, подал ей знак, потом отступил, выпуская ее на свободу. Не тратя времени зря, Ника бросилась бежать туда, куда и было указано. Пожалуй, «бросилась бежать» – сильно сказано. Она старалась держаться рукой за стену, чтобы в случае чего ее падение вышло не слишком шумным. Ноги заплетались, при каждом резком движении нестерпимо кружилась голова.

В коридоре, куда выходил целый десяток дверей, сиротливо горел фонарь. Его света хватило Нике на то, чтобы с честью справиться с первым испытанием. Как Краб и сказал, коридор скоро кончился, за ним обнаружилась лестница, ведущая вниз. Девушка сбежала по ней и сразу повернула направо. Здесь было темнее, чем наверху. Действуя ощупью, Ника отыскала провал в стене, забитый колючим кустарником. Даже не пытаясь найти место посвободнее, девушка пролезла сквозь сплетенные ветви.

Потом она долго лежала в густой траве, впитывая ночные запахи. Зона жила. Она выдыхала сырость испарений, накопленных за день, выла на разные голоса, выделяя из общего хора звуки, издаваемые одинокой собакой, порывом ветра гнула к земле жесткую траву.

– Эй, – тихо позвали ее, и Ника ответила.

Краб выбрался из дыры и прошел мимо девушки, держась ближе к ангару. Вскоре он махнул рукой, и Ника послушно двинулась следом за ним. Парень хорошо знал маршрут. Пока они шли вдоль бетонной стены, под ноги им ничего не попадалось. Было так тихо, что Ника не смогла расслышать даже звука собственных шагов.

За секунду до того, как Краб поднял руку, до девушки долетел шум. Она упала в траву. Шелест потревоженных стеблей заглушило дыхание Краба, ставшее шумным. Он торопливо пошел вперед.

– Краб? Ты чего здесь? – Глухой голос шел из раскрытой двери. – Все забыть не можешь, как с бабой по Зоне шел?

– Точно. – Краб усмехнулся. – Ты бы такое забыл?

– Я бы не забыл. Да меня и не обманешь. Я этих баб за версту чую. Но чтоб в Зоне!.. Первый раз о таком слышу. Ничего, завтра перестанешь по кустам шариться. Всем достанется… понемногу. Конечно, если от нее что-то останется, после того как Хромой узнает, чего ради она в Зону поперлась. Что-что, а спрашивать он умеет.

– Надеюсь, что узнает. Самому интересно.

– Долго здесь не шляйся. Смотри, как бы чего не вышло.

– Я это… за угол и назад.

– Понятно. У меня тоже чего-то живот скрутило. А все Дед виноват: «Чистая вода, точно тебе говорю». Даже таблетка для обеззараживания не помогла. Так что давай, я тоже пошел досыпать.

Все время, пока длился разговор, Ника лежала в траве ни жива ни мертва. Насколько она успела заметить, у нее не осталось и намека на оружие. Многочисленные карманы с такими удобными клапанами были девственно пусты. Она сжала руку в кулак, решив защищаться до последнего. Если удастся дотянуться, Ника будет рвать зубами горло, драться. Пусть убьют как бешеную собаку. Лучше уж так. Живой, во всяком случае, ее не получат.

Все обошлось, и девушка с облегчением перевела дух. Спустя некоторое время рядом с ней присел Краб:

– Туда. – Он махнул рукой. – Прямо. Там пропускной пункт и шлагбаум. Видишь?

Что-то серело в том направлении, куда указал Краб, и Ника кивнула.

– Быстро.

Она не успела и рта раскрыть, как его спина мелькнула впереди. Девушка побежала следом. Поначалу никого пропускного пункта она не видела. Кругом было темно, и единственным ориентиром служила спина Краба. Но вдруг тьма словно отступила, и буквально в нескольких метрах обозначился серый призрак развалин. Рядом с ними крылом, уставившимся в небо, стоял шлагбаум.

Сразу за развалинами Краб остановился.

– Ну все… Очкарик. Прощай, – тихо сказал он, порылся среди камней и протянул ей заплечный мешок, стянутый веревкой у горловины. – Там фонарь, бинт, пара банок тушенки, фляга, нож. Твой пистолет тоже никто не взял. Правда, с одной обоймой. Это все, что могу.

– Спасибо, Краб. – Она взяла мешок.

– Ты уж постарайся уйти подальше. Не знаю, правда, как это в темноте. Эти завтра охоту начнут. Если прямо отсюда пойдешь, то к бару «Сталкер» и выберешься. Здесь недалеко. Постарайся… Очкарик.

– Я постараюсь. Не боишься, что на тебя подумают приятели твои? Все-таки этот, у двери, тебя видел.

– Не боюсь. – Краб загадочно улыбнулся. – Не все «патриотовцы» такие звери, как думаешь. Некоторые тебя защищали. Слышала бы ты как! Но Сэмэн сказал, и те, кто не согласен был, затаились. В «Патриоте» тоже не все гладко. Хватит об этом. Ты сказать-то можешь, зачем тебе Зона понадобилась?

– Не могу, а обманывать тебя не хочу.

– Ладно. Проехали.

– Краб, а ты Максу с Греком помочь можешь?

– А если я не хочу им помогать? – Он вскинул на нее колючие глаза.

Она коротко вздохнула и сказала:

– Знаю, бесполезно что-либо говорить. Ты все равно останешься при своем мнении. Просто подумай о том, что Грек спас тебе жизнь, да и не один раз. Поразмысли об этом, Краб. Я не знаю, что для тебя сделали твои друзья из «Патриота», но их благодеяния наверняка должны перевесить помощь Грека. Как бы он к тебе ни относился, но спас тебя. Хотя бы пообещай мне, что ты постараешься что-нибудь для него сделать.

– Это я могу. А ты мне пообещай, что никому и никогда не расскажешь о том, что я тебя спас.

– Хорошо, – согласилась она.

– Другому… другой женщине я не поверил бы. Тебе – да.

– А ты ничего парень, Краб.

Они помолчали.

– Прощай.

– Прощай… Очкарик.

Ника достала фонарик, переложила за пояс пистолет, взвесила на плечах полупустой мешок и пошла прямо, туда, где по указке Краба должен был находиться бар.

Напрочь забывшая о том, что находится в Зоне, – кругом кусты как кусты, – Ника шла вперед. Огромная крыса, перебежавшая дорогу, несколько отрезвила девушку.

Ника привычно коснулась нагрудного кармана и поморщилась. Проклятые «патриотовцы» оставили ее не только без карты Зоны, которую она берегла как зеницу ока. Они не побрезговали даже влажными салфетками, которые девушка носила с собой. Теперь за ребят из «Патриота» можно было не волноваться. Их руки останутся чистыми даже после… Нет, о Максе с Греком она думать не станет.

А карта пропала, так не беда. Стоило Нике сосредоточиться, как лист бумаги, затертый до дыр, вставал перед ее глазами, постепенно обрастал подробностями. Когда они проявились, Ника остановилась как вкопанная. На кой черт ей сдался этот бар «Сталкер»? Он располагался на юге, в то время как ей нужно на запад. Девушка словно воочию увидела тот самый злополучный ангар, помеченный на карте. Туннель, уходящий в подземный бункер, там не значился, но кое-какие сведения о подземной сети у Красавчика имелись. Особенно это касалось той ее части, где они спасались от выброса.

Ника соотнесла свое местонахождение с картой и постаралась мысленно разработать новый маршрут. Насколько она помнила, отсюда прямой дороги не было. После ангара следовала каменная гряда, отмеченная значком «непроходима». Значит, делать нечего, нужно идти на юго-запад вплоть до деревни Касово, а оттуда по шоссе рукой подать до Боровой.

Девушка так и сделала, повернула направо и пошла, высвечивая себе путь фонариком. Луч света с трудом проникал сквозь густую, почти осязаемую тьму. Батарейки быстро садились. Фонарь уже едва обозначал дорогу среди близко растущего кустарника. Ни ветра, ни движения. Мертвая, тревожная ночь. Исчезли даже запахи.

Упрямо двигаясь вперед, Ника и не заметила, как переложила фонарь в правую руку, а в левой сам собой возник пистолет. Потом ей стало не по себе. Она шла и шла, а вокруг были все те же кусты, похожие друг на друга как две капли воды. Почти без листьев, с выставленными в небо ветвями, покрытые острыми шипами, прямо как розы.

Чем дальше Ника уходила, тем яснее выступала на первый план нехорошая мысль. Дежавю. Разве не здесь она была пару минут назад? Складывалось впечатление, что девушка не продвигалась вперед, а топталась на месте. Под ее ногами с завидным постоянством крутилась дорожка тренажера, только обставленного богаче, чем в спортивном зале.

Ника даже обрадовалась, когда перед ней возникла комариная плешь, границы которой четко обозначались в высокой траве. В этом месте она точно еще не проходила. Девушка обошла плешь по широкому кругу. Стоило появиться одной аномалии, и в голову Ники тут же полезли мысли о других. Например, о вакуумных ямах. Именно их сейчас больше всего не хватало для полного счастья. Рванешься назад и со всей дури влетишь в комариную плешь. Слава богу, ничего подобного не произошло, и Ника постепенно вышла на прежнюю дорогу.

По крайней мере, ей так казалось.

Ночь, копившая силы, будто застыла, потом коротко, утробно зарычала, перевалилась за невидимую грань и вдруг перестала быть тихой.

Несколько раз Ника останавливалась, пугаясь звуков, неожиданно прорезавшихся в ночи. Однажды что-то тихо, но натужно захрипело. Кто-то большой протопал мимо, продираясь сквозь колючие кусты. С замиранием сердца девушка прислушивалась к тяжелым шагам. Только тогда, когда шум затих, она снова включила фонарик и сперва медленно, но с каждым шагом все быстрее пошла дальше.

В другой раз бледно засветился какой-то куст, расплылся мутным пятном. Оттуда, из скрытой черноты, послышалось быстрое жаркое дыхание. Ника погасила вспыхнувший было фонарь и слепо уставилась прямо перед собой. Рукоять пистолета нагрелась в потной ладони. Девушка запоздало подумала о том, что одной обоймы может и не хватить для крупной твари. На всякий случай ей следовало бы иметь под рукой и нож, оставшийся в мешке. Занятая такими мыслями, она не сразу обратила внимание на то, что тревожный звук стал удаляться и вскоре распался в наступившей тишине на еле уловимые шумы.

Ночь катилась под уклон. Девушка заметила это не сразу. Сначала она перестала различать свет фонаря, обругала Краба последними словами, потом подумала и на всякий случай упрекнула себя в неблагодарности. Чтобы батареек хватило еще на какое-то время, Ника выключила фонарь, тут и заметила, что ночь отступила.

Сквозь хилую листву пробивался мутный свет. Сверху, темный у горизонта, опрокинулся над полем серый купол неба. В сумраке раннего утра дорога вполне угадывалась.

Ника торопилась. Не видя перед собой ориентиров, определяющих правильное направление, она подгоняла сама себя. По ее расчетам выходило, что если она и сбилась с курса, то не намного. Скоро Ника должна была подойти к мертвому лесу, обозначенному на карте Красавчика как «мемориал». Девушка напряженно осматривалась по сторонам, пытаясь найти хоть что-нибудь, отдаленно напоминающее это загадочное место. Вокруг, насколько хватало глаз, стелилось поле, покрытое кустарником.

Позже, когда посветлело настолько, что обзор расширился до самого горизонта, Ника уже бежала. Она еще надеялась, что ей повезет, считала, что непонятно в силу каких причин обошла каменную гряду и приближается к шоссе, ведущему к Боровой.

К нему Ника и вышла.

Справа от нее неожиданно, без всякого перехода, появился асфальт. Ника остановилась. Вспышка надежды сменилась таким глубоким разочарованием, что у девушки помутилось в глазах. Метрах в десяти на обочине шоссе из густой травы вырастал деревянный столб указателя, пустивший веселые побеги. Буквы, будто нарисованные вчера, радовали глаз ослепительным белым цветом.

Минут пять Ника, закусив от злости губы, всматривалась в ненавистное название «Полянка».

Каким чертом ее развернуло в обратную сторону? Как она ухитрилась обойти бар, не наткнувшись ни на один ориентир, коих в тех краях было немерено? Теперь она повернула в противоположную сторону и бодро вышагивала на восток. Иными словами, обратно к кордону.

Ника ругала последними словами себя, а заодно и Зону, Красавчика, Краба, всех, до кого могла мысленно дотянуться.

Дорога постепенно забирала вправо и вскоре уткнулась в каменную гряду, ту самую, которую девушка должна была обойти с другой стороны. Она убыстряла шаг, боясь, что шоссе преподнесет ей очередной выверт. Скоро оно должно было влиться в туннель, пробивающий скалу. Если тот еще оставался проходимым, как значился на карте. За четверо суток пребывания в Зоне Ника успела уяснить одно: тут каждую секунду могло что-то поменяться.

Девушку кое-что смущало. На карте, прямо на пунктире, которым Красавчик обозначал туннели, – догадался ведь расшифровать ряд условных символов на обратной стороне! – стоял крохотный красный кружок. Никаких сведений о нем в пометках не имелось. Красавчик, наверное, считал, что каждый дурак в Зоне должен знать, что обозначает этот загадочный знак. Такие же кружки, пусть и в крайне ограниченном количестве, имелись и в других местах. Иногда их было аж по три. Никакого отношения к пройденному пути они не имели, стояли в стороне от тех дорог, по которым их вел Грек.

Комариную плешь, например, Красавчик обозначал черным кружком. Ника убедилась в этом в первый же день, соотнеся аномалию с обозначением на карте. Слов нет, карта была понятна во всем, что касалось географии, но моменты, связанные с аномалиями, Красавчик никак не объяснял. Нике до всего приходилось доходить своим умом.

Спрашивать у Грека она не стала хотя бы в силу той причины, что на пути, намеченном ею после бара «Сталкер» для следования в одиночку, никаких красных кружков не стояло. Кроме того, ей не хотелось лишний раз вызывать подозрения.

Скорее всего – по крайней мере, Нике хотелось так думать – крохотным, детально прорисованным крестиком Красавчик обозначал хозяина Зоны. На карте таких было всего два. Оно и понятно. Не так уж много на свете очевидцев, способных указать пальцем на одну из самых впечатляющих тварей Зоны. Дом Дока, живущего на болоте, Красавчик отметил медицинским красным крестом, и с этим-то как раз все было понятно.

Исходя из того, что комариные плеши обозначались черными кружками, предположение, что это аномалия из той же серии, казалось Нике вполне логичным. Раз так, то ей следовало держать ухо востро. То обстоятельство, что девушка выходила из туннеля недалеко от того самого леса, названного Красавчиком «мемориал», оказалось бесспорным и перетянуло на чаше весов все опасения. Так расстояние сокращалось во много раз. Последний довод оказался решающим.

К тому времени Ника сошла с асфальта и двигалась по тропе вдоль шоссе. Однажды порыв ветра взметнул прямо перед ней ворох прошлогодних листьев, и они медленно закружились по спирали. Вот тогда девушка и сошла на обочину.

Дорога, долгое время идущая вдоль камней, вдруг резко свернула вправо. Впереди обозначилось черное жерло туннеля, врезанного в скалу. Асфальт уводил в темную даль.

Сначала Ника хотела отдохнуть, набраться сил перед броском, потом передумала. Расслабится она после. От посиделок ей становилось только хуже. Сердце колотилось в груди, заранее ускоряя темп в ожидании неизвестно чего.

Девушка сделала несколько шагов, задержалась у входа в туннель, постояла, напряженно вслушиваясь и всматриваясь в глубину, вытащила из мешка нож и переложила его за пояс. Пистолет, заранее снятый с предохранителя, она взяла в левую руку, а фонарь, дышащий на ладан, соответственно, в правую.

Ника медленно приблизилась к тому месту, где лежала полоса света, падающего снаружи. Она перешагнула ее как ступень, высоко поднимая ноги.

Темнота опускалась постепенно. Она застилала пеленой глаза, заливалась в уши, отравляла дыханье затхлой сыростью подземелья.

Пока было сравнительно светло, Ника не включала фонарь, понимая, что батареек может не хватить. Потом стало настолько темно, что ей волей-неволей пришлось нажать на кнопку.

В тусклом свете выступила треснувшая лента асфальта и груды бесформенного тряпья, лежащие у стен. Как только путь определился, Ника выключила фонарь и пошла вперед по памяти. Она держалась правой стороны, чтобы иметь простор для действий.

Дойдя до намеченной границы, Ника остановилась. Перед ее глазами еще стоял участок, освещенный чуть раньше. В этом своеобразном стоп-кадре что-то показалось ей заслуживающим пристального внимания. Чтобы подтвердить догадку, девушке пришлось раньше времени включить фонарь, с каждым разом дающий все меньше света.

Так и есть.

От вспыхнувшей радости Ника забыла об осторожности и устремилась к противоположной стене. Из груды мусора торчал ствол автомата, задранный вверх. Девушка присела на корочки. Отложив фонарь, она с замиранием сердца вытянула на свет АКМ. Все остальное, лежащее рядом с оружием, также заслужило ее внимания. Тряпье оказалось вовсе не утильсырьем, а человеческими костями, туго обтянутыми кожей. Рядом стояли крепкие на вид ботинки. Однако того, что Ника искала, поблизости не нашлось.

Девушка повела фонарем в глубь туннеля, отвоевывая у темноты новый участок пути. В этот момент и нашлась заплечная сумка, лежащая в нескольких шагах от высохшего трупа.

Ника не прикоснулась ни к чему из личных вещей покойника. К ее немалому разочарованию, фонарика в сумке не нашлось, зато – вот счастье! – там обнаружился пистолет ТТ с двумя запасными обоймами. Ника несказанно обрадовалась такому подарку.

Счастливая от мысли о собственной защищенности, девушка зашагала вперед. Автомат, навешанный на плечо, колотил по спине. Его тяжесть радовала Нику. Вновь приобретенный пистолет она убрала в мешок, справедливо рассудив, что сейчас не время и не место опробовать оружие. По-прежнему полагаясь на свой безотказный «макаров», девушка продвигалась дальше.

Впереди, где-то в опасной близости, ее ждал загадочный красный круг. Ника отмеряла себе фонариком все меньший участок, чаще останавливалась, пристально изучала стены, затянутые в бетон.

Порыв ветра, обдавший холодом щеку, Ника приняла за сквозняк, возвещавший о недалеком выходе из туннеля. Она заторопилась. Экономя батарейки, девушка заставляла себя шагать в темноте, хотя ей чертовски хотелось зажечь свет.

Она упрямо шла в темноте, вытянув вперед руку. Девушку снова обдало ветром. Она нажала на кнопку и осветила близкое пространство. Дальше двух-трех шагов темнота сгущалась. Еле заметный луч ее уже не пробивал.

Внезапно сзади раздался свистящий звук, будто кто-то шумно втянул в себя воздух. Затылок Ники онемел от холода.

Она крутанулась на месте и включила фонарик. Издыхающий луч света выхватил из темноты пустоту и погас. Уже не думая ни о чем, еле живая от ужаса, девушка бросилась вперед, ощупывая рукой и стену, и пространство перед собой.

Когда ее ладонь наткнулась на что-то холодное и влажное, Ника отскочила назад. Под ноги ей попалось тряпье, она оступилась, инстинктивно впилась ногтями в стену, и это избавило ее от почти неизбежного падения.

Ника выставила перед собой фонарь и дрожащей рукой нажала на кнопку, молясь о том, чтобы батарейки работали.

Фонарь послушно загорелся.

Прямо перед лицом Ники на расстоянии вытянутой руки возникла огромная морда с круглыми черными глазами. Коричневый череп, покрытый наростами, сочащимися гноем, был стянут поперечными морщинами. Веером распахнулись многочисленные щупальца, унизанные грязно-красными присосками. В центре влажной бурой ямы пульсировали кольца трахеи.

Ужас, от которого остановилось сердце, толкнул Нику под руку. Она выпустила всю обойму прямо в центр расширяющейся багровой плоти. Вернее, в тварь угодили только первые три пули. Остальные пять прошили пустоту.

Оглушительно взвыл туннель. Качнулась земля, дрогнули стены. Все вокруг завопило, завизжало.

Не видя ничего в кромешной тьме, девушка бросилась бежать, спотыкаясь, падая на колени, раздирая ладони об острые камни или человеческие кости, зарываясь лицом в грязные тряпки, пропитанные запахом пота и крови. Она снова и снова поднималась, уже не надеясь на то, что доберется до выхода, судорожно сжимала в руке бесполезный пистолет и мчалась вперед.

В туннеле завывала тварь. Звуки разрастались, девушке казалось, что живодер следует за ней по пятам. Стоит ей остановиться, как мерзкие присоски вопьются в шею, разорвут кожу и выпьют кровь.

Ника продолжала бежать даже тогда, когда впереди осветился полуденным сиянием выход из туннеля, а под ногами зашелестела трава. Ослепшая, полумертвая от пережитого ужаса, она неслась по лесу, пока не споткнулась о корень, вывернутый из земли. Стремительный кувырок через голову вернул девушку к жизни.

Она увидела тушку вороны, вдавленную в землю, распластанную в лепешку комариной плешью. Эта прелесть лежала в нескольких сантиметрах от ее собственной руки, впившейся ногтями в сухую землю.

С великой осторожностью Ника убрала ладонь, отползла подальше и только потом поднялась в полный рост.

Падение отрезвило ее. Девушка отряхнула штаны, бросая злобные взгляды на комариную плешь. Такому пристальному вниманию аномалия была обязана вовсе не вороне, не тому, что так неудачно расположилась на пути и едва не отправила путешественницу на тот свет. Падая, Ника выпустила из рук пистолет, долгое время служивший ей верой и правдой. Комариная плешь собрала дань. Он навеки остался лежать недалеко от вороны, сплющенный в жестяной блин.

Ближе к вечеру, разбитая от усталости, с трудом передвигающая ноги, Ника миновала странный лес со скульптурами, словно бы вырезанными из дерева, и вышла к деревне Касово. Ее не радовало соответствие пути с маршрутом, мысленно выбранным по карте, не вдохновляла мысль о том, что завтра она выйдет к Боровой и это будет означать конец пути. Любой. Грустный или веселый. Без разницы.

Ника приближалась к деревне, почти скрытой от глаз не в меру разъевшимися растениями, и в ее голове на разные лады крутилась одна и та же мысль: спать. Скоро она будет спать. Деревня с аномалиями – плевать. Никто, даже сама Зона, не заставит девушку провести ночь в чистом поле. Если ей суждено умереть, пусть это случится под крышей.

Лаз, спрятанный в густых зарослях, долго искать не пришлось. Он оказался прямо под указателем со стертым наполовину названием «Касово».

Девушка влезла в колючие кусты на четвереньках. Глаза закрывались на ходу. Благодаря усталости Ника не скатилась в черную пропасть колодца, внезапно открывшуюся среди зелени. Она остановилась, чтобы перевести дух и выдернуть из ветвей автомат. Луч заходящего солнца, пробившийся сквозь слои облаков и сплетенных ветвей, отразился от поверхности воды. Отблеск заставил Нику встрепенуться. Тогда она и обнаружила, что в полуметре от нее зиял провал. По краю бревна, огораживающего колодец, девушка осторожно выбралась из зарослей к крыльцу деревенского сруба. Она заставила себя подняться на ноги и войти в просторный предбанник.

Там, в углу, Ника и устроилась. Она позволила себе осушить флягу до половины и едва смогла остановиться.

Девушка поставила автомат у стены. В рожке еще оставалось одиннадцать патронов. Днем она не поленилась проверить это. Точнее, с самого начала патронов было двенадцать. Один пришлось потратить для того, чтобы убедиться, что оружие в порядке. Последним усилием воли Ника вынула из мешка пистолет и положила под руку.

Потом она глубоко вздохнула и больше ничего не помнила.

Грек

Откуда, каким боком в крысиную нору могло закатиться лезвие ножа?

Грек и не пытался задавать себе вопросы, на которых не было ответов. Так уж случилось. Грех не воспользоваться тем, что отстегнула Зона с барского плеча. Она так решила, и никто ей не судья. Грек жалел лишь о том, что не обнаружил презент раньше.

Проводник спал от силы часа два, зато крепко, без сновидений. Несмотря ни на что, проснулся он бодрым и отдохнувшим. Входная дверь, плотно прилегающая к косяку, практически не пропускала звуков, однако сталкеру хватило и малого для того, чтобы предположить: у «патриотовцев» что-то приключилось. Характер произошедшего представлялся ему не таким уж и важным. Будь он негативным или позитивным – любое событие все равно так или иначе влияло на судьбу пленника.

С огромным трудом Грек пошевелил онемевшими пальцами, прислушиваясь к шуму за стеной. То ли все улеглось, то ли звуки попросту не долетали – стояла тишина. В этот момент Грек, уставившийся в угол, и обнаружил то, что поначалу принял за блеск глаз прожорливых тварей. На самом же деле там было что-то другое. Он тяжело поднялся и подполз на коленях к норе.

То, что сталкер там разглядел, превзошло самые радужные его надежды. Грек практически всунул нос в нору, еще не веря собственным глазам. Он повернулся боком и, тщательно соизмеряя движения, чтобы не протолкнуть лезвие дальше в нору, бесчувственными пальцами попытался ухватить его. Некоторое время у него ничего не получалось. Проводник уже всерьез подумывал, не попробовать ли добраться до подачки Зоны зубами. Его останавливала только вонь, идущая из норы.

Тут у него получилось. Еще минут пять ушло на то, чтобы закрепить лезвие между щиколотками. Потекли томительные секунды, когда пленнику казалось, что тупое острие ничего не режет. Дважды оно падало на пол, и Греку приходилось начинать все сначала.

Первое время руки, освобожденные от веревок, нестерпимо кололо иголками. Грек тер их снова и снова, невзирая на боль. К пальцам постепенно возвращалась чувствительность.

Теперь ему следовало поразмыслить над тем, как использовать представившуюся возможность. Когда по его душу явятся местные архангелы, предпринимать что-либо будет поздно.

С этой мыслью Грек подошел к двери, не надеясь на успех, пару раз боднул ее носком ботинка, потом добавил еще.

Когда неожиданно раздался лязг отодвигаемого засова, Грек, потерявший надежду, лежал на матрасе и тупо глядел в потолок.

Дверь приоткрылась.

На пороге, с автоматом наперевес, возник широкоплечий парень, повел стволом в сторону пленника и грубо спросил:

– Чего надо?

«Сердобольный, – с теплотой подумал Грек. – Вот уже не гадал, что среди «патриотовцев» участливые водятся. Думал, у них давно уже лозунги вместо мозгов».

Затевать разборки на пороге, когда в голову тебе нацелено черное дуло, не годилось. Стоило забросить удочку – вдруг да сработает.

– Слышь, сынок, – подпуская в голос больше отеческой доброжелательности, сказал Грек. – Ты ствол-то убери. Я тебе, между прочим, не мутант какой-нибудь, а свой же брат, сталкер. Я немало таких пацанов в Зону переводил, и среди ваших наверняка найдутся мои крестники. – «Что правда, то правда, – добавил он про себя. – Чтоб им ни дна ни покрышки».

– Ладно тебе, Грек. – Парень нахмурился. – Я потому и подошел, что ты не мутант, и спросил, чего надо. Тебя ж вроде вечером выводили.

– Будь другом, сынок. Внутри все ссохлось. Воды принеси, а? Век тебя не забуду.

– Не знаю даже. Сейчас Немого позову.

– Да на фига ты Немого будить будешь? Времени сейчас сколько?

– Четыре с копейками.

– Вот. Нехай все отдыхают. Я же не бабу у тебя прошу…

Глаза парня неожиданно блеснули.

– Ладно, – вдруг легко согласился он. – Сиди тихо, сейчас принесу.

Дверь за ним закрылась. Лязгнул засов.

Грек присел на корточки, держа руки за спиной.

Не стоило подниматься в полный рост. Раньше времени парня вспугнешь, и второго такого дурака уже не разыщешь. Тут не топором махать надо, а работать с точностью хирурга, тихо, даже очень.

Дверь снова открылась, появился парень. Одной рукой он придерживал автомат, откинутый за спину, в другой сжимал кружку с водой. Войдя в каморку, он застыл, недоуменно разглядывая Грека. Видимо, простая мысль о том, что пленник кружку взять не может, в голову ему не приходила. Он замялся, не зная, на что решиться.

– Да ладно тебе, сынок. Уж делай доброе дело до конца. Я ведь руками пошевелить не могу. – Грек жалостливо улыбнулся. – Что за кипеж ночью был или мне показалось?

– Да уж, повеселились ночью. – Парень быстро оглянулся на дверь. – Очкарик твой шороху навел.

– Очкарик? – удивился Грек. – Скромный вроде мальчонка, чего натворил-то?

– Так удрал ночью.

Проводник тихонько присвистнул.

– Иди ты! Отсюда разве удерешь? – простодушно спросил он.

– Вот и мы разбираемся, как такое могло получиться. – Парень оставил сомнения и подошел к матрасу. – Слышь, Грек, а ты и в самом деле не знал, кого ведешь?

– В каком смысле? – Грек напрягся, в голове вихрем пронеслись вариации на тему различных мутаций.

– Ты и вправду не знал, что бабу в Зону повел?

Грек даже не понял, о чем его спросили:

– Какую бабу?

– Очкарик этот твой совсем не мужиком оказался. – Парень, заинтересованный реакцией Грека, дошел до того, что присел перед ним на корточки. – Наоборот.

Любопытство остановило проводника.

– Да говори ты толком, не тяни! – не сдержался он.

– Так я и говорю, Очкарик твой совсем не мужик, а баба. Девчонка еще. Чего ради она в Зону потащилась? Ну да ладно, догонит ее Хромой и спросит. Лучшую бригаду за собой повел.

– Лучшую – это хорошо, – веско сказал Грек и в тот же миг нанес парню короткий страшный удар в челюсть, вложив в него всю свою злость.

«Патриотовец» сдавленно крякнул, взмахнул руками, ударился головой о стену и рухнул на спину. Кружка с глухим стуком упала на матрас, вода разлилась. Звякнуло о бетон оружие. Грек вскочил и с замахом ударил ногой тело, распростертое на полу. От боли парень перевернулся на бок и тут же получил добавку. Удар в живот выбил из «патриотовца» дух. Пока бедняга корчился на полу, судорожно пытаясь втянуть в себя воздух, Грек бросился к двери и осторожно прикрыл ее.

Проводник отложил автомат подальше, вздернул плохо соображающего парня за грудки, для верности, чтобы был сговорчивей, пару раз приложил головой о бетон и прислонил к стене. Держа лезвие у горла бедолаги, Грек быстро обшарил его карманы. Найденный нож отправился вслед за прочим оружием.

– Тихо, пацан, не дергайся. – Грек поднажал на лезвие, которое прорезало кожу.

Кровь, выступившая из царапины и натекшая за воротник, окончательно лишила парня присутствия духа. Он разевал рот, со свистом втягивал в себя воздух и даже не пытался сопротивляться.

– Отлично. Теперь вставай. Медленно.

Греку пришлось нажать еще раз, и парень послушно поднялся.

– Не убивай, – сдавленно прохрипел он.

– Заткнись! – шикнул Грек, перемещаясь парню за спину. – Теперь раздевайся, быстро! Шестьдесят секунд на все про все. На шестьдесят первой снимать одежду буду с трупа. Время пошло.

Путаясь в клапанах, молниях, с трудом продернув обувку сквозь штанины, парень наконец-то освободился от комбинезона. В ботинках, трусах, несвежей футболке, с голыми ногами, покрытыми темными волосами, «патриотовец» растерял былую удаль вызывал будил жалость.

Бывший узник крепко связал руки за спиной парня, трясущегося от страха, своей же веревкой, удачно разрезанной в одном месте, ноги стянул собственным ремнем. Грек разрезал рукав сталкерской куртки, и так похожей на лохмотья после нападения слепой собаки, и вбил кляп в горло парня.

Настолько быстро, насколько смог, Грек натянул на себя комбинезон и мысленно похвалил парня за подходящую фигуру. Живот, правда, выпирал. Но комбинезон тем и хорош – разошелся у пояса и только. Издалека сойдет. Грек сдернул с головы повязку, присохшую к ране, навесил на плечо автомат, подобрал валяющийся нож и лезвие.

– Где Макс? – Он склонился над парнем. – Сейчас выну кляп. Держи себя в руках. Не ответишь – прирежу на хрен. Ну?

– В соседней камере.

– В какой стороне?

– Справа. – Парень кивком подтвердил направление.

– Посты где?

– У центрального входа в ангар. Еще сбоку, там стена провалена до потолка.

– Понял. – Грек вставил кляп на место. – Я еще побуду здесь. Рядышком. Сынок, услышу звук – пеняй на себя.

Парня трясло.

Не до конца уверенный в том, что поступил правильно, – проще было бы парня убить, – Грек запер дверь на засов с другой стороны.

«Будем надеяться, что ты один такой добрый шлялся поблизости, – думал он. – Сбежавший Очкарик отвлек на себя «патриотовцев», значит, есть надежда на то, что некоторое время будет стоять затишье. Дважды за ночь устраивать шухер – дураков нет».

В слабо освещенном коридоре стояла тишина. Не могли «патриотовцы» оцепить весь ангар. Скорее всего, трещины и дыры в стенах остались без должного присмотра. Еще днем, когда его водили к Сэмэну, Грек присмотрел подходящий пролом в том месте, где лестница с перрона вела в подвал. Кусок бетона обвалился, оттуда торчали ветви вездесущего кустарника.

«Патриотовец» не обманул. Чтобы добраться до соседней камеры, Греку пришлось сперва спуститься, потом подняться по лестнице. Там действительно обнаружился Макс. Он слепо щурился, разглядывая проводника.

– Тихо, – шепнул Грек, предупреждая вопрос.

Он разрезал веревки, стягивающие руки, вздернул парня за шкирку и поставил на ноги.

– Все, что могу. – Сталкер втиснул нож в посиневшие руки. – За мной. И ни звука.

– Очкарик!.. – не удержался Макс.

– Убью! – коротко отрезал Грек.

В коридоре, по обеим сторонам которого тянулись открытые и закрытые двери, по-прежнему стояла тишина, как и в комнате, где Грек оставил связанного «патриотовца».

Проводник сбежал по лестнице и с ходу вломился в кусты. Вырвавшись наружу, он застыл у стены, чувствуя лопатками холод бетона. Из провала, путаясь в зарослях, вывалился Макс.

Темнота ночи отступала. Она перестала быть непроглядной. Затишье нарушали резкие всхлипы болотных жаб.

Счастье могло закончиться в любой момент. Им повезло: дыра, которой они воспользовались, находилась в стороне от входа в ангар. Фора, предоставленная «патриотовцами», в лучшем случае могла растянуться от пятнадцати минут до получаса. В худшем – все решится сейчас.

Грек наметил близкую цель – развалины дома, словно ножом срезанные на уровне первого этажа, за которыми можно было укрыться, и, не жалея сил, рванул туда. Только там, вжимая спину в осколки кирпичей, торчащие из стены, он впервые осознал, что у них может получиться. На территории постоянно меняющейся Зоны отрыв минут в пятнадцать дает реальный шанс, а полчаса решают многое, если не все. Никто не спорит, «патриотовцы» – хорошие следопыты, но Зона непостоянна. Никому не дано знать, на чьей она стороне. Сегодняшним утром у Грека имелись основания полагать, что Зона к нему благоволила.

До бара «Сталкер» было рукой подать, но туда, скорее всего, двинулся Очкарик. Кстати, что там «патриотовец» говорил о какой-то бабе? С ума они там все посходили. Но каков пацан! Сбежал! Нет, не ошибся в нем Грек, полагая, что из мальца выйдет толк. Ладно, даст Зона – увидятся, тогда он и узнает всю правду о побеге.

Чтобы не оказаться в опасной близости от «патриотовцев», идущих по следу Очкарика, проводник взял восточнее бара. Он рассчитывал выбраться из Зоны в районе Сумрачной долины. Выход там хуже не придумаешь, по мелководью весьма коварной реки. Грек пользовался им всего один раз, но воспоминаний хватило на всю жизнь.

По уши в грязи, едва не угодивший в болотную штучку, он тогда вышел на берег, сам похожий на живодера. С той лишь разницей, что у того щупальца на башке, а сталкер с головы до ног был увешан огромными лилово-черными пиявками. Твари легко прокусили костюм и добрались до тела. Они не оставили без внимания даже самый драгоценный его участок – мужское достоинство. Отчего-то именно этот факт вызвал не приступ жалости к себе любимому, а, наоборот, – взрыв ярости. Вполне возможно, именно это и спасло ему жизнь.

Срывать пиявок с тела было бесполезно. В таком случае Грек рисковал вообще остаться без кожи и умереть от потери крови. Ему пришлось поочередно прижигать хвост каждой пиявки огоньком зажигалки. Тогда они раздирали шипастые пасти и дохли. Добраться до спины, прикрытой рюкзаком, они, слава богу, не смогли, но за шею пара штук все же уцепилась. Чтобы снять последнюю гадину с задницы, Грек изогнулся самым немыслимым образом, а потом от кровопотери лишился сознания. Сталкер до сих пор удивлялся, почему тогда не умер. Однако так было. Он пришел в себя от холода. Его вернула к жизни фляга с медицинским спиртом, которую Грек всегда носил с собой.

Кстати сказать, с тех пор в голом виде он представлял собой весьма любопытное зрелище: крохотные кружки, наподобие тех, что остаются от банок, поставленных при простуде, только меньше раза в три, шли по всему телу, не исключая и детородного органа. Эти красные кружочки неизменно вводили жену Грека в состояние ступора. С тех пор исполнять супружеские обязанности ему приходилось в темноте.

Единственная альтернатива пиявкам состояла в том, чтобы валяться в Зоне с простреленной башкой, и Грек выбрал первое. От «патриотовцев» не уйти. За кордоном страсти поутихнут. Скорее всего, на них с Максом будет объявлена охота. Но все это после, потом.

Грек торопился, беспрестанно наращивал темп, памятуя о том, что каждая минута может стоить жизни. Банально, но факт. Ты мало чего выбираешь, темп задает Зона, касается ли это выброса или чего другого. Она решает, лежать тебе в пыли, пережидая мигрирующую жарку, или бежать без оглядки, харкая кровью от усталости.

Макс мужественно сносил тяготы пути. Ему, в отличие от Грека, которого пальцем не тронули, от «патриотовцев» досталось: левый глаз заплыл, на губах чернели запекшиеся ссадины. Кроме того, он постоянно прижимал руку к правому боку, и в этот момент на его лице появлялось страдальческое выражение. Парень быстро выбился из сил, но упрямо шел вперед, выдерживая набранный темп.

Редкий лес, долгое время взбиравшийся в гору, оборвался каменистым спуском. В черной влажной почве, обильно политой недавним дождем, выпячивали мокрые бока огромные камни, вывороченные из земли. У подножия горы в живописном беспорядке валялись бревна, густо поросшие серебристым мхом. Всюду, насколько хватало глаз, торчали пни, сломанными шлагбаумами клонились к земле поваленные деревья. Бывшая лесная делянка тонула в серо-зеленом ковре, добравшемся до верхушек уцелевших деревьев. Голые ветви были облеплены слоями лишайника – своеобразного симбиоза мха и водорослей.

Максу тяжело дался спуск. Грек несколько раз оскальзывался на камнях, покрытых влагой, с трудом удерживался от стремительного падения с кручи. Парню приходилось хуже – он уж не отрывал руки от правого бока. На белом лице выступили капли пота. Макс дышал с открытым ртом.

Грек перестал делать вид, что ничего не замечает. Он поймал оступившегося Макса за плечо и так вот, поддерживая парня, спустился к подножию горы.

Они миновали делянку и взбирались на холм, поросший густым кустарником вперемешку с тонкоствольными деревьями. Грек старательно отгонял от себя мысли о благополучном исходе. Он отвлекался на Макса, отмечал, как с каждым шагом тому становится хуже. Недалека та минута, когда он попросту растянется на земле, – и что тогда делать, не тащить же его на себе?

Да, проводник делал все, для того чтобы опасная идея не возникала в его сознании, и не удержался. Наступил момент, когда мысль, сорвавшаяся с поводка, оформилась в четкую фразу: «Ай да Грек, ай да сукин сын!» В ту же секунду его спина чуть не поймала пулю, выпущенную из снайперской винтовки. Так обязательно случилось бы, если бы Макс не оступился в очередной раз. Грек дернулся в сторону, ухватил парня за руку. Пуля пробила дыру в сухой древесине.

Не зря Грек похвалил «патриотовцев», видать, не все лучшие ушли за Очкариком. Минуй беглецы пригорок – их достали бы все равно. Кто-то из преследователей не удержался, пальнул раньше времени, желая рассчитаться с врагами побыстрее, не взбираясь на холм.

Промах не вселил надежду, как могло показаться, а лишь оттянул неизбежный конец. Несмотря на то что позиция у Грека была выигрышной, внизу, на лесной делянке, тоже было где укрыться.

Лежа в кустах, сталкер пытался рассмотреть знакомые комбинезоны среди серо-черного массива. «Патриотовцы» не только были неплохими следопытами, но и знали толк в маскировке.

– Макс! – Грек тряхнул парня за плечо. – Уходи. Понизу, в канаву. Там дуй прямо, наверх не выбирайся. Доберешься до каменной реки, переходи через нее. Потом пойдет вода. Найди место помельче и шуруй на другую сторону – там выход с Зоны.

– Я не брошу тебя, – тихо сказал Макс, но проводник его не слушал.

– Бери. – Он порылся в чужих карманах. – Вот зажигалка. Там пиявки будут. Хвосты им прижги, сами отвалятся. Не рви, слышишь? Нельзя. Нож у тебя есть. – Грек попытался отыскать еще чего-нибудь нужное, но, кроме разнообразной чепухи – зубочисток, таблеток, куска шоколада, ничего не нашел. – Беги быстро. Как отстреляю всех, найду тебя, – веско добавил он, заметив нехороший блеск в глазах парня.

– Я не…

– Сука! – не удержался Грек. – За тобой, болваном, может, и не пойдут, особенно если я убью одного-двух. Еще слово – и я сам тебя пришью! Слышишь? – Он развернулся с намерением столкнуть парня вниз.

Макс сдался, виновато улыбнулся и взял зажигалку.

– Ползком давай. Ноги в руки. Живо!.. – Сталкер едва не сорвался на крик.

Он хотел взять парня за шкирку, тот понял это по глазам, коротко всхлипнул и покатился вниз.

Пользуясь затишьем, Грек выщелкал из рожка патроны, насчитал семнадцать штук и вернул их на место. Семнадцать выстрелов отделяли его от смерти. Кто-то измеряет жизнь в шагах, кто-то – в минутах. Грек воспользовался патронами.

Имей он запасных рожков штук этак… да чего мелочиться – чем больше, тем лучше! Да с пяток гранат. Еще товарищей, из которых как минимум двое – проверенные сталкеры. Вот тогда еще можно было бы повоевать.

Грек заметил, как стремительно скользнуло между деревьями размытое черное пятно, и выстрелил. Больше для успокоения и для того, чтобы там, внизу, не дремали. Сколько их могло быть? Пока трое-четверо лежали, отвлекая его внимание, остальные потихоньку обходили пригорок с другой стороны. Оставалось надеяться, что Макс успел уйти с открытого места.

Промах Грека, по всей видимости, внушил преследователям уверенность в собственных силах. Какой-то «патриотовец» неосторожно высунул голову из укрытия и тут же лишился жизни.

Автомат не дал осечки. «Патриотовец» взмахнул руками и упал на спину. Эхо долго терзало звук одиночного выстрела.

«Патриотовцы» стали осторожнее. Они передвигались быстро, и поймать их в прицел оказалось делом бессмысленным. Грек выстрелил еще два раза – для проформы, чтобы не теряли бдительности. Ему вяло отвечали. Он несколько раз менял расположение – благо мест, за которыми можно было спрятаться, имелось в избытке.

Проводник не знал, сколько времени продолжались вялотекущие военные действия. Он метался по пригорку, но физически не имел возможности находиться в нескольких местах сразу, поэтому нисколько не удивился, когда справа раздался тихий треск.

Сталкер перекатился за куст. Пули взрыли землю в том месте, где он только что находился.

Грек терпеливо ждал, когда появится тот, кто обошел его справа. Так и случилось. «Патриотовец» высунулся из-за кустов. Грянул выстрел.

Боец «Патриота» медленно падал, разметав руки в стороны.

В тот же миг спину под левой лопаткой обожгла боль. Грек дернулся, но уйти из-под обстрела уже не смог.

Он четко уловил момент, когда сердце перестало биться, толкнулось два раза в ребра и замерло, успел удивиться тому, что еще жив.

Под ногами расплескалась лужа.

Грек падал лицом вниз, и земля стремительно неслась ему навстречу.

За все время поспешного бегства проводник ни разу не вспомнил о Крабе. Он удивился бы, узнав, что парень имел отношение к его освобождению. Грек умер, так и не узнав правды.

Красавчик

Темная поверхность впитывала тьму. Во всяком случае, такое впечатление складывалось, если смотреть на шар долгое время. Зрелище завораживало и успокаивало.

Шар Хеопса имел шероховатую поверхность, трудно поддающуюся сравнению. Она была холодной и нагрелась в долю секунды. Тепло от прикосновения рук распределялось по ней равномерно и, что самое интересное, сохранялось надолго, если не навсегда.

Красавчик помнил первое прикосновение к холодному шару. Теперь он дотрагивался до артефакта и не чувствовал холода. Шар хранил тепло человеческого тела.

Неделю назад сталкер вошел в деревню Боровая. Это случилось в середине дня. На то, чтобы обыскать развалины, в его распоряжении оставалось где-то шесть часов. Среди почерневших бревен, обгорелых домов, прогнивших колодцев и редких, уцелевших кое-где заборов возвышалась водонапорная башня. Она стояла гордо и величаво, как виновница всего того, что творилось у ее подножья.

Методично передвигаясь по спирали, Красавчик исследовал все, что имело отношение к Боровой. Он не поленился взобраться по шатким лестницам и спуститься в подвалы, как сухие, так и полузатопленные. Сталкер прикончил трех обычных одичалых собак, задумавших начать охоту на двуногого зверя, несколькими выстрелами отогнал огромную псевдосвинью, покрытую густой шерстью и сующую рыло в чужие дела. Он размозжил камнями с десяток черепов крыс, бегающих под ногами. Словом, ему было чем заняться.

Ближе к вечеру Красавчик докатился до того, что забрался по крепкой лестнице на верхушку водонапорной башни, залег на вершине и принялся осматривать окрестности в бинокль.

Все без толку. Ничего из того, что хотя бы отдаленно походило на легендарные артефакты, так и не попалось ему на глаза.

Сталкеры считали, что хороший хабар, как кошка, любит человеческие руки. Исходя из этого, Красавчик остался в деревне на ночь. Для отдыха подошел сруб бани с уцелевшей крышей.

Красавчик спал чутко, улавливал каждый посторонний шорох. Среди ночи он почуял неодолимое желание опорожнить мочевой пузырь и открыл глаза.

Ночь молчала. Ветер стих. Красавчик слышал лишь собственное дыхание, нарушавшее полную тишину. Он долго стоял на пороге бани. Прояснившееся небо явило миру Зоны россыпь мерцающих звезд.

Тогда Красавчик и заметил некоторую странность. Среди кирпичей, выбитых из стены соседнего дома, образовался укромный уголок. Тьма в этом месте будто сгущалась, втягивалась в дыру так же неудержимо, как мотыльки летят на луч света. Воздух едва заметно дрожал, словно камни излучали жар.

От сна не осталось и следа. Красавчик решил отложить детальное исследование до утра. Он расположился на крыльце бани, в непосредственной близости от странного явления.

Чем светлее становилось, тем меньше внимания привлекал укромный уголок. Ближе к утру ничего не указывало на то, что ночью здесь наблюдалась некоторая странность.

Красавчик присел на корточки перед битым кирпичом и заметил темный шар абсолютно правильной формы.

Именно так описывал шар Хеопса сталкер, уверявший, что видел сей раритет. Мол, показывал один убогий. Этот самый сталкер попытался довести бедолагу до кордона, однако, спасаясь от выброса, они угодили в подземный бункер, где убогий и сгинул бесследно. Желания искать его, скитаясь по бесконечным переходам, у сталкера не было, и пути их разошлись. Кстати, помнится, и сам сталкер сгинул вскоре после описанных событий.

Красавчик помнил, как первый раз коснулся шероховатой поверхности. Он почувствовал обжигающий холод, который тут же, мгновенно сменился теплом.

Что таил в себе артефакт – неизвестно. Поговаривали, что в нем заключена иная вселенная, сжатая в ту самую точку, предшествующую большому взрыву. Кстати, утверждали так не ученые – им Красавчик не поверил бы, не с их уставом соваться в чужой монастырь. Об этом говорил тот самый сталкер, ссылаясь на предположение убогого. Всякий человек, ходивший в Зону, знал, что тамошние бродяги, потерявшие разум, – народ особый. Созданные Зоной неизвестно для чего, они находились с ней в тесной связи. Начать можно с того, что убогие знали точное время и место выбросов, хотя заставить их проговориться не всегда представлялось возможным. Они могли часами рассуждать о каком-нибудь одуванчике или о бабочке. При этом их глаза горели от воодушевления, что особенно странно для небритого, покрытого шрамами мужика, увешанного оружием с головы до ног. Но заставить убогого ответить на четко поставленный вопрос – задача почти нереальная. Зато если уж он сказал, что в двенадцать пятнадцать завтра у НИИ «Совагропром» будет выброс, – верь ему. Если убогий бросил вскользь: «Хорошее тут место у леска, подходящее для мельницы», то можешь не сомневаться: там она и объявится в скором времени. А уж эта уникальная способность убогих к регенерации… Между прочим, после выхода из Зоны они совершенно лишались своих способностей.

Осторожно, словно боясь расплескать темную муть, Красавчик переложил шар в контейнер.

Накрапывал дождь.

К тому времени как Красавчик наскоро перекусил и собрался в дорогу, непогода усилилась. Сталкер двинулся было, на радостях, в обратный путь, но передумал. По земле, размытой дождем, бежали ручьи. Пошел настоящий ливень. Красавчику вовсе не улыбалось тащиться по жирной грязи, то и дело выдергивая из нее ноги. Тем более что небо на горизонте светлело, значит, ливень не затяжной, можно было и переждать.

По дороге ему попался сарай, вросший в землю по самые окна. Там он и решил пересидеть дождь.

Красавчик спустился по ступенькам и не нашел ничего лучшего, как пройти по земляному полу дальше.

Впрочем, это у него не особенно-то и получилось.

Вдруг что-то коротко шикнуло под ногами. От неожиданности сталкер отскочил и в долю секунды успел прокрутить в голове варианты спасения. Автомат в его руке дернулся, на всякий случай ища цель. Однако поспешное отступление было остановлено в тот же момент. Он ударился головой о стенку мышеловки, еще не веря, не осознавая тот факт, что попался.

Красавчик понял это ближе к вечеру, когда перепробовал все методы спасения. В качестве последнего из них в неприступную стену полетел шар Хеопса. Если и существовал способ активировать новую вселенную, то это был не удар артефакта о стенку мышеловки.

Ночью, воя с тоски, Красавчик добрался до последней нити, связывающей его с миром. Экран мобильника вдруг загорелся, словно защищаясь от участи, постигшей артефакт. Сам-то телефон наверняка не перенес бы удара о прочную поверхность. Когда аппарат отозвался сонным голосом Ники, Красавчик на секунду онемел. Видимо, он машинально нажал вызов.

Потом сталкер говорил и говорил, брызгая слюной, пытался объяснить девушке смысл ее последующих действий. Короткие возгласы собеседницы убеждали его в том, что ночной звонок ему не снился. От неожиданности Красавчик наговорил много лишнего. На его взгляд, ему все же удалось донести до Ники самое главное – где он, к кому обратиться за помощью и что сказать.

Пошли третьи сутки, как кончилась вода, и седьмые, как он находился в заточении.

Красавчик сидел на полу, привалившись спиной к стене, не отрывая глаз от раритета, лежащего перед ним.

Через окна в сарай со двора вливался очередной рассвет, шарил по углам, пытаясь найти что-то новое. Порыв ветра слетел по ступенькам, взъерошил стебли травы, торчащей в щелях, и сдох у стенки мышеловки.

– Может, уже не имеет смысла ждать? – Красавчик не заметил, как задал вопрос вслух.

Зона молчала. Сталкер и не ждал ответа, однако тот не замедлил последовать.

Когда на пороге возник темный силуэт, Красавчик не удивился. Свет падал человеку в спину, оставляя лицо в темноте.

Сталкеру уже было все равно. Пусть это был Хромой или кто-то еще из «Патриота», проделавший долгий путь для того, чтобы найти Красавчика и воздать ему по заслугам, прямо как злостному мутанту. Красавчик равнодушно взирал на то, как пришелец неторопливо спускался по ступенькам.

Борода закрывала пол-лица. Глубоко ввалившиеся глаза настороженно ощупывали человека, запертого в мышеловке.

– Наконец-то, – проворчал Красавчик, у которого камень с души свалился. – Смотрю, ты не торопился.

Глухарь не ответил. Он осторожно обошел мышеловку, у стены сарая скинул с плеч рюкзак и устроился рядом, не глядя по сторонам.

Красавчик поднялся, подобрал с пола флягу, положил в рюкзак, открыл контейнер и отправил туда шар Хеопса. Он не видел, каким странным взглядом проводил исчезающий артефакт бородатый сталкер. Потом Красавчик встал, подцепил ремень автомата. Вроде бы все.

– Это он? – вдруг охрипшим голосом спросил Глухарь.

– А? – Красавчик сперва не понял, потом до него дошло. – Он.

– Надо же! – Глухарь мотнул головой, словно ему жал воротник. – Везет тебе, Красавчик!

– Как видишь. – Сталкер развел руками. – Везет.

– Говорили, нет его, не существует, а ты нашел.

– Ладно. – Красавчик нахмурился. – Хватит болтать. Выпусти меня.

Глухарь молчал.

– Глухарь!

– Ты сколько здесь сидишь?

– Неделю.

– Много. Вода когда кончилась?

– Три дня назад. Все? – В душе Красавчика медленно закипала злость. – Допрос окончен. Выпусти меня.

– Знаешь, я сначала не поверил твоей девчонке, – не обращая на него внимания, продолжал Глухарь. – Думал, у нее истерика. Ужас пережить пришлось, вот и мерещится всякая фигня. Позвонил с Зоны по мобильному телефону – кто в такой бред поверит?

– Глухарь, потом поговорим.

– Нет, Красавчик, давай сейчас. Потом не до этого будет. Сначала подумал, свихнулась девка, потом посмотрел на нее и, знаешь, поверил. Думаю, чем черт не шутит? Тем более когда этот черт – Зона. Да, поверил. Еще до того, как она парня в челюсть приложила. Здорово ты ее накачал. В «Приюте» стал к ней Хамса клеиться. Так она его без слов с левой так в челюсть приложила… Хорошая баба эта Ника, только дура.

Красавчик терпеливо ждал, пока Глухарь выговорится. Хозяин положения – ему и самый лакомый кусок.

– Теперь на твоей совести, Красавчик, еще одна жизнь. Которая, а? Пятая? Шестая? Или ты уже со счета сбился?

Красавчик молчал.

– Не хочешь спросить, кто пополнил твой список?

Красавчик подошел вплотную к стене мыльного пузыря и в упор уставился на Глухаря. Ему не хотелось верить в то, что нашептывал здравый смысл.

– Не хочешь. Оно и понятно. Уж не знаю, чем ты ее обаял. Не пожалел же девку, которой и так досталось выше крыши. Я вообще не понимаю, что за любовь такая – по собственной воле в петлю голову совать?

Ветер ворвался в сарай, загудел между осколками стекла, уцелевшими в окнах.

– Три дня назад в «Приюте» Лялька нажралась вдрызг. Сидит, водяру рюмка за рюмкой хлещет, весь вечер молчит и никого к себе не подпускает. Я не выдержал. Говорю, хватить переживать, Лялька, вернется твой Красавчик. Так просто сказал, чтобы подколоть. А она вдруг как сорвется! Стаканом в стену запустила. Смотрит на меня – глаза бешеные. В хрен, говорит, твоего Красавчика, и в редьку, сколько их было и сколько будет! Нику, мол, жалко. Хорошая девка была, добрая. А я своими руками в Зону ее отправила. Она ладони мне под нос тычет, а я думаю, что началась эпидемия бабского сумасшествия. Не приведи Зона, если оно передается воздушно-капельным путем! Я пошел потом, ночью, к тебе на квартиру. Нет там никого. Не отвечают. Ты ж знаешь, Ника практически безвылазно там с год просидела. Стучался долго, но без толку. А Лялька к тому же сказала, что костюм ей свой отдала, со стриптиза, помнишь, ты его раздобыл? Не знаю, что и думать. Не в Зону же она, в самом деле, потащилась. Я так полагаю, руки она на себя наложила, твоя Ника. Девка с придурью была, так что, скорее всего, обрядилась в этот костюм и в петлю полезла.

Девки, они, знаешь, эффекты любят. Я вскрывать квартиру не стал. Пусть другой кто-нибудь найдет. Я мертвецов не люблю. Особенно с тех пор… сам знаешь. Такая вот дура. Так что добавь в свой список еще одну душу.

– Ты какого черта сюда приперся, Глухарь? – поинтересовался Красавчик, которого колотило от злости. – Поговорить не с кем?

– Не с кем, – легко согласился тот. – Поговорить, а еще посмотреть.

– На что посмотреть?

– Не догадался еще? Врешь, сообразил. Я решил дождаться, пока из тебя душа вылетит, если она вообще имеется. Своими руками не смог придушить, так Зона за меня расправилась. Говорят, когда человек в мышеловке подыхает, она сдувается, напоследок выжимая его на манер мокрой тряпки. Вот и посмотрим, как это произойдет.

– Долго ждать придется, – тихо сказал Красавчик.

– Мне и недели не жалко ради такого зрелища.

– А не боишься? – Красавчик прищурился. – Вдруг то, о чем я пока не болтал, станет известно всем? Не надейся на то, что Ника умерла. Я скорее поверю в то, что она в Зону пошла. Девушка крепкая. Может, посильнее тебя. Тогда тебе придется грех на душу брать – и ее тоже на тот свет отправить. Силенок хватит, Глухарь? Вот так от всей твоей болтовни одно говно и остается.

– Вот, Красавчик!.. Так я и знал, что этот вопрос всплывет. Сидел я тогда в баре, слушал, как твоя Ника мне мозги компостирует, а сам думал: ну когда же она меня шантажировать начнет, всю правду-матку мне в морду влепит? Все хотелось в глаза ей посмотреть, если она говорить это будет. Девка вроде правильная, нелегко ей через себя переступить. Думаю, не мог Красавчик главного девчонке не сказать, наверняка с этого начал, этим и кончил. А девка знай языком молотит – деньги, долг и снова по кругу. Я ее даже переспросил: может, связь плохая была? Да, говорит, с трудом голос пробивался, шум, треск. Вот тогда я и понял, что ты-то, может, и сказал, только не расслышала она ни фига из-за помех. А, Красавчик? – Глухарь подмигнул. – Как тебе такой расклад? Ничего не знает твоя Ника, если жива вообще. Так что наша тайна с тобой и умрет.

С трудом сдерживая гнев, Красавчик переваривал сказанное, а Глухарь не умолкал:

– Отвернулась от тебя Зона, Красавчик, прямо как баба продажная, и язык еще напоследок показала.

– Оставь свой словесный понос при себе, Глухарь. Рассчитываешь шарик раритетный после моей смерти получить, так и скажи.

– Ага, вот только об этом ты и думаешь. Как бы бабок побольше срубить. Не загреб еще всего бабла? Сколько же тебе надо для полного счастья?

– Так не думай, Глухарь. Не получишь ты шарик. Даже не надейся.

– Ты знаешь мою позицию. Себе его оставь. Я раритетов с Зоны не выношу. Так, по пустякам. Лишь то, что тут на каждом шагу попадается, мелочь всякую. Лишь бы с голоду не помереть и на выпивку чтоб хватило.

– А попадались тебе эти раритеты?

Вместо ответа Глухарь веско сказал:

– Такие вещи должны в Зоне оставаться. Пока наши ученые додумаются, чего там и как, всю планету разнесут к чертям собачьим.

– О планете беспокоишься? – Красавчик улыбнулся.

– Кому-то ж надо…

– В «Патриот» иди. Они тоже о планете пекутся. Но я забыл, что неловко тебе в «Патриот» подаваться, Глухарь…

– Надеюсь, это будет последняя мысль, которую ты унесешь с собой в могилу.

Красавчик не выдержал, вскинул автомат и нажал на спусковой крючок. В голове у него мелькнула последняя надежда на то, что Глухарь выстрелит в ответ, и тогда… кто знает?

Выдержки Глухарю было не занимать.

Красавчик видел, как тот инстинктивно дернулся, уходя от обстрела, выставил вперед ствол автомата, приготовился начать стрельбу, но не стал этого делать. Глухарь опустил оружие и с интересом наблюдал за тем, как пули плющились о стенку мыльного пузыря, осыпались вниз свинцовым дождем.

– Напугал. – Глухарь перевел дух, поднялся с пола и сел на прежнее место.

Долгое время стояла тишина.

Красавчик устроился у стены, не сводя глаз с Глухаря. Тот достал из рюкзака флягу, не стесняясь, долго и со вкусом пил, потом утерся рукавом и улыбнулся.

– Что ты будешь делать, когда Ника действительно придет? – Красавчик облизнул потрескавшиеся губы. Он задал вопрос от бессилия, не надеясь на ответ.

– Не придет, – устало ответил Глухарь и вздохнул. – У тебя над головой, наверху, в деревне, хозяин завелся. Мне он, знаешь, не страшен. Так что не жди напрасно, Красавчик. Никто к тебе не придет.

Ника

Вся ночь поместилась между выдохом и вдохом.

Когда девушка закрывала глаза, стояла темень, и вот уже сквозь сомкнутые веки пробивался свет. Но Нику разбудил не он. До нее долетел низкий, угрожающий рык, и она рывком села.

Скорее всего, этого делать не стоило. В нескольких метрах от нее стояла, прочно утвердившись на мощных лапах, огромная слепая собака. В полутьме белели глаза, закрытые пленками. Черная морда, лишенная шерсти, морщилась, обнажая искривленные клыки. Челюсти прилегали друг к другу так плотно, что зубы шли внахлест. Вырваться из такой пасти можно было лишь одним способом – оставив там куски собственной плоти.

Ника снизу вверх смотрела на собаку, приготовившуюся к прыжку. Жуткая морда нависала над ней. Девушка не шевелилась, боясь, что это окажется той последней каплей, которая переполнит чашу собачьего терпения.

Ника опустила глаза, отыскивая оружие. Оно не замедлило обнаружиться. Вот поспала так поспала! Автомат лежал между ней и тварью, с правой стороны. То же касалось и пистолета, предусмотрительно подсунутого с вечера под руку. Видимо, первый раз за четверо суток Ника провалилась в такой глубокий сон, что отфутболила все стреляющие штуковины подальше от себя. Правильно, пусть не мешают.

Нечего было и думать о том, чтобы дотянуться до оружия. Вряд ли собака согласится подождать, пока она возьмет его в руки и пальнет в слепую морду. Оставалась надежда на нож, спрятанный за поясом. Девушка скосила глаза, пытаясь определить, сможет ли быстро выхватить его. С этим тоже не повезло – рукоять была надежно скрыта за курткой.

Тварь болезненно реагировала на каждое движение Ники. Короткие уши стояли торчком, улавливали малейший шум, идущий от человека. Собака припала к земле. Бока, лишенные шерсти, раздувались и опадали, обнажая частокол ребер, покрытый черной лоснящейся кожей. На розоватых деснах выступила слюна. Собака глухо рычала, но, как ни странно, с места не двигалась.

Ника не знала, что помешало псине вцепиться в горло спящему человеку. Чем дольше длилось непонятное противостояние, тем яснее становилось, что тварь не позволит ей двинуться. Рано или поздно собаке все это надоест. Но, черт побери, девушке жутко не хотелось нарушать это шаткое равновесие!

Девушка медленно – настолько, насколько смогла, – подняла правую открытую ладонь и развернула ее в сторону собаки, демонстрируя мирные намерения, одновременно отвлекая внимание от левой руки.

Оскал слепой твари стал шире. Грозное рычание перешло в хрип.

В нелепой позе, с поднятой рукой, Ника просидела минут пять, если не больше. Еще медленней, чем поднимала правую, девушка положила левую ладонь на боковой карман куртки. Оставалось поддеть его и вытащить из чехла нож.

Собака тоже не теряла времени даром. Так же медленно она продвигалась вперед, и теперь их раздело от силы метра два.

Ей никак не успеть!.. Девушка уже видела, как несется к ней тело, обтянутое мышцами, смыкаются на шее страшные челюсти. Она захлебывается собственной кровью, пытается столкнуть с себя тяжелое тело, бестолково наносит удары ножом во что попало.

«Нет, не успеть» – с этой мыслью Ника коснулась рукой куртки.

Тогда животина дернулась.

– Собака! – вырвалось у Ники от безысходности. – Хорошая псина.

Рука запуталась в складках куртки. Да уж, села девушка неудобно. Знай она, с чем придется столкнуться, устроилась бы по-другому.

При звуках ее голоса тварь повела себя еще более странным образом. Вдруг разгладилась кожа на морде, закрывая десны и клыки. Черный влажный нос пошевелился, втягивая воздух.

– Хорошая собака, – повторила Ника, не понимая, почему до сих пор еще жива. – Ты хорошая собака.

Она нащупала рукоять и вытащила из чехла нож.

Дальше стали происходить и вовсе непонятные вещи. Гроза Зоны встрепенулась. Напряженные мышцы, клубками перекатывающиеся под кожей, расслабились. Собака мотнула обрубком хвоста из стороны в сторону и пошла на Нику.

Это была сука – вытянутые треугольники сосков сочились влагой.

Сжимая в руке нож, девушка ждала.

Задевая хвостом бока, собака подошла вплотную, ткнулась мокрым носом в открытую ладонь и шумно вздохнула, как сделал бы человек, вернувшийся домой. Из приоткрывшейся пасти выкатился язык и лизнул руку.

– Собака… – Ника, потрясенная до глубины души, несмело коснулась уродливой морды, а зверюга боднула и снова лизнула ее ладонь. – Хорошая собака, ты хорошая собака.

Девушка открыла банку тушенки не для себя. Она съела пару кусков, остальное в горло не лезло. Больше половины Ника отдала слепой собаке, ловившей каждое ее движение. Огромная черная тварь не заставила себя упрашивать. Она честно пыталась подцепить зубами угощенье. Пожалуй, ей проще было бы проглотить банку целиком. Наконец Ника не выдержала, перевернула жестянку и вытряхнула ее содержимое прямо на доски. Дальше дело пошло быстрее.

Чуть позже девушка остановилась у входа в лаз и вгляделась в черноту колодца, заполненного маслено блестевшей водой. Животина не отставала. Она ткнулась мордой ей чуть пониже спины.

– Никакая ты не собака, – сказала Ника, едва удержавшись на ногах. – Ты лошадь. Только маленькая. – Она погладила собаку по морде, стараясь не касаться глаз, закрытых пленками. – Прощай, пора мне.

Вскоре девушка выбралась из лаза и направилась вдоль забора, огибая деревню, скрытую в зелени. Как она и предполагала, сразу за поворотом начиналось шоссе, ведущее в сторону Боровой. В зарослях у асфальта, пробитого корнями деревьев, Нику ждал сюрприз.

Он сидел на траве, пялил на девушку бельма слепых глаз и в радостном нетерпении перебирал лапами.

– Ничего себе! – удивилась Ника.

При звуках ее голоса собака всхрапнула и заструилась к ней навстречу. Мышцы перекатывались под черной блестящей кожей.

– Как это понимать? Ты что, собралась со мной, да, собака?

Та ткнулась ей в бок и затихла, напрашиваясь на ласку.

– Понятно. Как хочешь.

Ника вздохнула и пошла по шоссе, перепрыгивая через провалы. Черная собака бежала следом.

Вскоре само собой получилось так, что Ника сошла с асфальта на тропу. Псина все время теснила ее с левого бока, и девушке надоело с ней спорить. Зато собака послушно пошла рядом, как только она сместилась вправо.

Несколько раз зверюга останавливалась, усаживалась на задние лапы и принималась тихо рычать. Нос на безглазой морде дергался, что-то вынюхивая. Ника в предупреждениях не нуждалась. Она и так прекрасно видела, как углом вдавалась в тропу разросшаяся комариная плешь, незаметная среди трещин и колдобин, искореживших асфальт. Обходить ее следом за собакой было не в пример проще, чем определять границы аномалии. Псина чуяла свободный путь, бежала дальше, останавливалась и поджидала девушку.

Лес редел, хирел. Деревья клонились к земле. Стволы изгибались так, словно привычный ориентир – солнце, к которому они тянулись веками, – перестал быть для них жизненно необходимым. Дул ровный ветер. Плотная облачность закрывала небосвод. Белым размытым пятном в ней путалось солнце.

Тропа, петлявшая среди деревьев, пошла под уклон. Девушка сдерживалась, старалась не разбежаться под гору. Собака опустила морду к самой земле, трусила рядом, то и дело останавливалась и поджидала Нику.

Тропа пропала, затерялась среди густой травы. Выйдя на открытое место, девушка остановилась, озираясь кругом. Вполне возможно, она пошла бы дальше. На поляне ничто не заслужило пристального внимания. Особенно справа, где ощетинилась человеческими костями недавно сработавшая изнанка. В ту сторону Ника старалась не смотреть.

А зря. Потому что именно в том направлении и уставилась безглазая морда. Нос дернулся. Ощерилась пасть, выставив напоказ страшные зубы. Загривок вздулся, собака припала к земле, готовясь к нападению.

На кого? Ника крутанула головой и не увидела ничего, кроме человеческой плоти, пронзенной костями.

– Что ты, собака, успокойся, все в порядке… – начала она и не договорила.

Боковым зрением Ника заметила нечто такое, от чего моментально покрылась холодным потом.

Куча мертвой плоти, истыканной костями, шевелилась. Белесые связки, нитями лежащие на земле, дрогнули и натянулись, сжимая куски мяса. Паучьими лапами заворочались ребра, завернулись, обрастая мышцами. Пузырилась кровь, стекая по многочисленным костям. Кровавые сгустки с резким чавкающим звуком втягивались внутрь, постепенно скрывались за нарастающим кожным покровом. Со скрежетом срослась черепная коробка. Некоторое время глазные яблоки висели на нитях отдельно от головы, потом дрогнули так, словно кто-то дернул их за нити, и втянулись точно на свои места.

Ника успела отступить на два шага, как щитом прикрываясь дулом автомата. Собака хрипела за ее спиной. Пятясь, девушка чуть не наступила ей на лапу.

На поляне, щурясь на свет, стоял сталкер – невысокий, коренастый, в защитном костюме, перетянутом на груди ремнем автомата. Болезненное худое лицо молодого человека портили волосы – седые, длинные, падавшие на плечи. Левая щека была перекрещена двойным шрамом – продольной и поперечной полосками, пересекавшимися на скуле.

Сталкер скользнул по Нике пустым, ничего не выражающим взглядом, задержал его на слепой собаке, скалящей зубы. С его лицом что-то произошло, по нему волной пробежала судорога. Он сделал шаг вперед и вдруг замер. Взор незнакомца стал осмысленным и снова вернулся к девушке.

– Какие люди! – Голос сталкера треснул и эхом рассыпался среди деревьев.

Собака взвыла, только забытая и вновь обретенная преданность к человеку остановила ее от поспешного бегства.

– Привет. – Сталкер опустился в траву так, словно силы разом оставили его. – Садись. Поговорим.

Ника, онемевшая от изумления, не сразу сообразила, чего хочет от нее этот воскресший тип. Она стояла, пытаясь разобраться, чего больше в чувствах, охвативших ее, – любопытства или страха, но так ничего и не поняла.

Сталкер сидел не шевелясь, глядя прямо перед собой. Длинные худые пальцы лежали на коленях. Сбитые каблуки грязных ботинок зарылись в землю.

– Привет. – Девушка решилась и подошла к сталкеру, но садиться, впрочем, не торопилась. – Ты кто?

– Человек. Сталкер. Я Берецкий.

– Как? – Ника села рядом. – Сам Берецкий? Вечный сталкер?

– Так получилось.

– Я все видел. – Ника говорила о себе в мужском роде. – Но как же такое возможно? Это же была аномалия, изнанка, а ты возник…

– Ладно. – Он хотел махнуть рукой, но она его не слушалась. – Изнанки, карусели, мельницы, всякие штучки, слепые пятна!.. Сколько их было!

– Берецкий, надо же… – Ника глупо улыбалась. – Я не знал, что ты есть на самом деле, думал, ты легенда что ли…

Берецкий молчал. Ника тоже. Она не знала, о чем с ним можно говорить.

– Ты даже не ври себе, что пришла сюда затем, чтобы приятеля выручить из беды, – едва слышно сказал он. – Не надо. Я брехни не люблю. Мне все врали. Всегда. Даже Зона обманула.

У Ники перехватило дыхание оттого, что легендарный сталкер так запросто ее раскусил.

– А зачем же я сюда пошла? – сдавленным голосом спросила она. – Ты знаешь?

– Я знаю. И ты не ври. Ненавижу брехню.

– Тогда зачем, скажи?

Сталкер повернулся, посмотрел на нее левым глазом, потом глянул куда-то в сторону. На его шее резко обозначилась жила.

– В Зону изгои ходят. Те, кто места в мире не нашел.

– И ты? – Ника почему-то обиделась. – Для тебя тоже места в мире не нашлось?

– Тоже. Я в Зону за чудом шел. Не хватало в нашем мире чего-то особенного. Мне, знаешь, лет десять было. Один мой друг похвастался, что полтергейст видел. В доме вещи перемещались, рубашка по комнате летала. Врал, наверное. Все брешут. А я поверил и в Зону пошел, думал, доберусь до шара желаний и такое загадаю!..

Он надолго замолчал и Ника не выдержала:

– Так что, загадал?

– Загадал.

– Исполнилось желание?

– Исполнилось.

– А что загадал, сказать можешь?

– Могу. Вечную жизнь себе загадал.

Ника неопределенно хмыкнула:

– Не знаю. Так что здесь плохого?

– Сама видишь. – Он посмотрел в сторону изнанки. – Я же не знал, что к вечной жизни еще и такая же смерть прилагается. Видишь – живу и умираю.

– Да уж. – Ее передернуло от воспоминаний. – Врагу не пожелаешь!

– Точно.

Они помолчали.

– Ты, наверное, Зону, как никто другой, знаешь, – негромко сказала она. – Что вообще о ней думаешь? Какова она, эта Зона?

Девушка не надеялась на ответ, но Берецкий сказал:

– Прививка.

– В каком смысле? – опешила она.

– В прямом. Тебе в детстве БЦЖ делали?

– Это от чего?

– От туберкулеза. Да делали, знаю. Рукав задери. На левом плече наверняка шрам остался. У меня, например, есть.

Вечный сталкер закатал рукав костюма. На его плече белела горошина шрама, стянутого узлом.

– Ну и что? – Она пожала плечами. – При чем здесь Зона?

– Это тоже прививка. От страшной и неизлечимой болезни. Для выработки иммунитета в дальнейшем. Как младенцу. А знаешь ли ты, что крайне редко, но такое бывает?.. Делают ребенку прививку, но у него никакой иммунитет не вырабатывается, а наоборот. Он заболевает. Туберкулезом.

– Что-то не верится.

– Бывает. Так и наша Земля. Еще неизвестно, как она себя поведет – иммунитет на Зону выработает или, наоборот, заболеет. Страшно и неизлечимо. Вот и я вижу, что Зона растет.

– Интересная теория. Так кто, по-твоему, сделал эту прививку? Инопланетяне?

Берецкий опять повернулся и долго смотрел ей в глаза.

– В нашем полку прибыло, – невпопад сказал он и тяжело поднялся. – Пора мне.

– Подожди. – Она попыталась задержать его, перегородив путь. – Что ты сказал? Я не поняла!..

Берецкий обошел ее и направился вверх по тропе.

Ника долго смотрела ему вслед. Вечный сталкер шел прямо к комариной плеши, и девушка до последнего думала, что он свернет.

– Берецкий! Осторожно! – крикнула она за секунду до того, как он ступил в аномалию.

Но тот не обратил внимания на ее крик. Раздался хлопок, и его не стало.

Ника отвернулась, поправила мешок и пошла дальше. У нее не было желания наблюдать за грядущим возрождением сталкера, как и за его смертью.

Собака, огромная, страшная, в холке практически доходившая Нике до пояса, некоторое время жалась к ее ногам, потом успокоилась и побежала рядом.

Когда впереди открылись развалины деревни, означающие конец пути, Ника остановилась. Силы покинули ее. Уже пятеро суток, в которых по насыщенности событиями поместилась бы не одна жизнь, девушка старалась не думать о Красавчике: как он, жив ли? Вскоре ей предстояло убедиться, не напрасно ли был проделан весь этот путь.

Асфальтовое шоссе кончилось, перечеркнутое полоской выжженной земли. Где-то вдали гнездом аиста на фоне светлого неба выделялась водонапорная башня. У обочины, в жесткой траве, словно в подтверждение того, что девушка не сбилась с курса, валялся указатель. Ника приблизилась к нему и не поленилась счистить носком ботинка ком земли, приставший к первой букве. Название «оровая» ей не нравилось.

Девушка осторожно подходила к Боровой, ожидая любых неприятностей от деревни, державшей Красавчика в заточении. Подтверждая ее невеселые мысли, собака повела себя странно. Она втянула воздух, рыкнула и села, не сводя с Ники слепых глаз.

– И правильно. – Девушка остановилась в двух шагах от собаки. – Прощай, собака. Там нет ничего хорошего. Я знаю. Но идти надо.

Слепая собака задрала морду в небо и завыла.

Ника обошла покосившиеся ворота и сквозь дыру в заборе попала в деревню. Звуки приглушились. Под ногами шуршала галька, но слух не сразу улавливал этот шум. Как будто она после купания забыла вытряхнуть воду из ушей. Да и ощущение накатило то же – мерзкое.

Если здесь когда-то и были улочки, дома, приусадебные участки, по-хозяйски обнесенные заборами, даже школа, магазин, быть может, дом культуры, то все перемешалось, потеряло форму и лишилось предназначения. Изуродованный, разбитый поселок городского типа. Даже смерч не смог бы произвести большего разорения. Из крыш, обрушенных под разными углами, торчали жерла труб. Обожженные бревна танковыми стволами просунулись в оконные проемы.

Ника осторожно перешагивала через ямы, будто вчера разъезженные тяжелой техникой, а сегодня застывшие, словно скованные первым морозцем. След ботинка четко впечатывался в окаменевшую грязь.

Развалины раздвинулись, высвободили некое подобие площади. Ника вышла туда, держа автомат наперевес. Ей почудился тихий шепот слева. Она обернулась и в последний момент едва удержала палец на спусковом крючке. В окошке никого не было.

Девушка двинулась дальше, держась стены дома, которая ее и подвела.

Вдруг у самого уха Ники раздался человеческий голос, такой же хриплый, как на старой заезженной пластинке:

– Я возвращаю ваш портрет.

Ника вздрогнула и отскочила, а стены уцелевших домов взорвались самыми разными репликами:

– Мы пройдем, Кабан, прорвемся!

– Сука! Левее надо было.

– Врагу не сдается наш гордый…

– И не куда-нибудь, а в глаз.

– Вот так вляпался.

– Только не это, блин!

– Четыре тру-у-па возле та-анка!

– Врешь, не возьмешь!

– Прощай, собака.

Ника, совершенно оглушенная, стояла посреди площади. Автомат дрожал в ее руках. Вокруг орали, хрипели, ругались матом разные голоса. Они звенели, кружились, затягивали. Последний возглас, в котором Ника узнала себя, окончательно лишил ее мужества.

– Ну! – Она всхлипнула. – Чего ты ждешь, падаль?

Девушка озиралась по сторонам, не зная, чего ждать от этой аномалии. Может, ей следовало бежать без оглядки или, наоборот, затаиться и переждать. Внутри все сжалось от страха. Сердце билось так сильно, что заболела грудная клетка.

– Забавно, – заговорила вдруг темнота, запрятанная в углу, погребенном под крышей. – Последним, кого я увижу, будет хозяин.

– Эй, – тихо сказала она в темноту. – Выходи, хозяин. Поговорим как мужик с мужиком.

– Еще пара минут, и разговаривать мы не сможем, – голосом Грека пообещало треснувшее оконное стекло. – Это конец, Очкарик.

– Хрен тебе, а не конец. – Ника повернулась на голос. – Выходи, сука.

– Бесполезно. Это конец, Очкарик, – проскрипела дверь, сорванная с петель.

– Я знаю, тебя можно убить, тварь.

– Надо подойти сзади, очень тихо, причем к настоящему, а не к миражу, и выстрелить в затылок, – посоветовало обгоревшее бревно, торчавшее из окна.

– Найдем мы твой затылок, не переживай.

Страх, долгое время сжимавший внутренности в тугой узел, вдруг кончился. За гранью немыслимого ужаса обнаружилась пустота.

– Ты видишь не своими глазами.

– Да знаю я, чем вижу! Катись сюда, тварь! Тащи свою уродливую башку.

– Не трать патроны, Очкарик. Нам его не убить.

– Еще посмотрим, сука.

– Прощай, собака.

Неизвестно, кому предназначалось последнее обращение, но именно слепую собаку Ника и увидела. Зверюга шла прямо на нее, оскалив клыки, то и дело припадая к земле. Ее собака. Из пасти капала слюна. Пленки, закрывавшие глаза, побелели, и Нике показалось, что за ними угадываются черные зрачки. Псина шла на нее. Не оставалось никаких сомнений в том, что она готова была нападать, рвать зубами человеческую плоть, вгрызаться в нее.

– Гад ты, хозяин! – Голос Ники дрогнул. – Каков гад. Это моя собака.

– Прощай, собака.

– Это моя собака, – сквозь зубы повторила девушка, в душе которой закипала ярость. – Это моя собака, и я ее тебе не отдам.

Она шагнула навстречу псине, отвела ствол автомата в сторону.

– Единственное доброе существо на всю чертову Зону – и во что ты ее превратил! Это моя собака, – прошипела Ника. – Иди к своей падали. С ней у тебя лучше получается.

Девушка сделала еще один шаг. Все вокруг перестало существовать, не считая оскаленной пасти, приближающейся к ней. Ника смотрела прямо в глаза, закрытые пленкой. Пусть вся деревня несется в тартарары – ей не было до этого никакого дела. Весь мир сузился до размеров собачьей морды. Закусив губы, белая от бешенства, девушка шла к собаке, бесстрашно выставив перед собой руку.

– Моя собака, моя, все, что есть у меня, – хрипела она, даваясь словами, выскакивающими из сдавленного горла. – Моя. Собака.

Непонятная сила удерживала зверюгу от броска. Она припала к земле, под кожей вздулись узлы мышц, с клыков срывалась пена, но животина держалась.

Девушка осторожно положила руку на лысую голову. Она не боялась нападения, но не желала вспугнуть собаку неосторожным движением.

Псина содрогнулась всем телом. Слюна растянулась из пасти длинной нитью. Спина выгнулась дугой. И вдруг зверюга обмякла, словно из нее выдернули штырь. Собака попятилась, лапы у нее переплелись, и она тяжело завалилась на землю.

Деревня, лежащая в руинах, внезапно стала менять очертания. Стремительно достраивались стены. Влетали в окна стекла. Крыши девятым валом вставали на дыбы и оказывались на стенах домов. Улица мгновенно очистилась от мусора.

Вдруг облака разошлись и засияло солнце. Ника ослепла от блеска.

Возвращенные двери распахнулись, выпуская на улицы толпы празднично одетых людей. Засуетились вокруг дети, держа за нитки разноцветные шарики. Смеялись женщины, широко распахивая рты.

Иллюзия была бы полной, добавь хозяин к происходящему звук.

Но его не было. Народ шагал без всякого топота. Бесшумно лопались шарики. В полной тишине рядом с девушкой проехал старый «запорожец», обдав ее грязью.

Посреди толпы лежала слепая собака, уставив морду в глубину площади, в ту сторону, где застыл одинокий обгоревший столб.

Голова у девушки шла кругом. Ее толкнул какой-то усатый мужчина и сбил автомат с плеча. Пока она потирала ушибленное место, на нее налетел велосипедист. Ника упала и ударилась спиной о забор. Сбитая с ног, с разодранными в кровь локтями, девушка тщетно пыталась подняться. Ее пинали, толкали, на нее наступали радостные, улыбчивые люди. Она встала на колени, когда мальчишка выстрелил из рогатки и попал ей в щеку. Острый камень вспорол кожу, струя крови потекла за воротник.

Собака лежала в пыли. Она заскулила, когда в черный бок со всего маху ткнулся тяжелый ботинок, и по-прежнему не отрывала незрячих глаз от одинокого столба – всего, что осталось от Доски почета.

Зажимая рану рукой, чувствуя, как кровь сочится между пальцами, Ника шла к этому проклятому столбу, бельмом на глазу торчавшему посреди площади. Она просто не знала, что делать. Собачья морда, повернутая в ту сторону, давала ей подсказку, не воспользоваться которой девушка не могла.

Кто-то наотмашь ударил ее в лицо. Она ответила тем же, с размаху двинула кулаком в чью-то физиономию, стараясь попасть точно в глаз. Светловолосый парень покачнулся, закрылся руками. Какая-то женщина повисла сзади, ногтями вцепилась в шею. Ника локтем заехала в солидный живот и заставила толстуху разжать руки.

С собакой никто не церемонился. Ее ударили чем-то тяжелым. Она и не пыталась защититься, только часто дышала, вывалив из страшной пасти длинный язык. Мальчишка взмахнул палкой и попал по слепой морде. Острый конец его кола задел пленку, закрывающую глаз. Она сморщилась тонкой бумагой, обнажив открытую рану. Кровь накопилась в глазной впадине и слезой покатилась вниз, ослепительно красная при свете солнца.

Исступленные мертвые лица надвигались, щерили рты в радостных ухмылках. Пустые взгляды прожигали девушку насквозь. Еще хуже были руки с короткими или длинными пальцами, с ногтями, покрытыми сетью трещин. Они впивались в спину, в шею, цеплялись за швы куртки, пытались добраться до горла.

Подул ветер, напоминающий единый выдох, вырвавшийся из десятков глоток. Холодный, пронизывающий. Он трепал ворот расстегнутой, порванной в нескольких местах куртки, выдувал ледяным воздухом из души все то, что там еще оставалось.

В голове, опережая друг друга, вихрем проносились обрывки чужих мыслей.

Не обращая внимания на боль, отбиваясь от людей, девушка шла вперед, целиком занятая тем, чтобы не упасть, не быть затоптанной, погребенной под грудой немой, безжалостной толпы.

Осознание себя как целостной личности разбилось на тысячи осколков, в каждом из которых пряталось свое «я».

Осталось движение вперед, в ту сторону, куда указывала собачья морда, не потерявшаяся в круговороте теней. Пропал смысл, в природе не существовало никакого «зачем». Ей не стоило туда идти – это было ясно как дважды два, но она шла, упрямо переставляя непослушные ноги.

Ника видела себя со стороны. Дрожащее существо, то ли женщина, то ли мужчина, брело через площадь, заваленную мусором, нелепо размахивало руками, из последних сил пыталось отбиться от пустоты, в запале калечило самое себя.

В стороне, где-то слева, обозначилось то самое мокрое шоссе, по которому ей так и не дали уйти год назад. Полное неоправданных надежд, расцвеченное фонарями, оно замерло в ожидании, внимая звуку ее шагов. Пусть в конце, в непроглядной дали разделительная полоса терялась в темноте, но там было уютно, знакомо и тепло. Там ее ждали.

Собака вдруг ожила. Ее долгий и мучительный вой звал девушку назад.

Ника видела перед собой мать, радостную и улыбающуюся. Только улыбка ей не шла. Ее нарисовала на материнском лице смерть, широко и размашисто, от уха до уха. Это лицо пугало. Оно разрасталось, растекалось в разные стороны, как щупальца у живодера. На свободном месте возникло потное красное лицо Горыныча. Оно нависло сверху, мокрый рот брызгал слюной, заставляя Нику давиться от отвращения. Она чувствовала тяжесть его тела. Непереносимая боль снова вбивалась в нее холодным битым стеклом, кромсала, разрывала внутренности, горячей кровью обжигала ноги, сведенные в судороге.

Тогда Ника пошла к столбу так, как двинулась бы к своим обидчикам. Да, к тем самым, которые изнасиловали ее и бросили в лесу. Вместо столба посреди площади застыли они. Грязные руки, слюнявые рты, тела, скользкие от пота. Все сосредоточилось в одной точке.

Если она пока не может добраться до тех, других, то ей сполна ответит хозяин, один за всех.

К рукам, влажным от крови, липла грязь. Пальцы скользили. Не дожидаясь, пока столб окажется в непосредственной близости, Ника нажала на спусковой крючок и выпустила все одиннадцать патронов.

Пули насквозь пробили осязаемую пустоту, летели дальше, впивались в дерево. Вместо щепок из почерневшего столба в разные стороны полетели брызги. Черные сгустки кружились в воздухе, оседали на землю, оставляли дымящиеся следы в выжженной траве.

Ника видела, как постепенно проявлялась темная хламида, порыв ветра срывал с головы капюшон. Из пустоты возникло лицо с огромными надбровными дугами на лысой голове, зависшей в воздухе.

Последние пули намертво вбили глаза внутрь черепа.

Красавчик

Автоматная очередь потревожила тишину.

Глухарь поднял голову и прислушался.

– Вот, – сказал он, продолжая нескончаемый монолог. – Кто-то на хозяина налетел. И прут в Зону, и прут. Словно она резиновая. Нет, я готов принять идейных, например Параноика, которых убогих выводит, но не тех, кто идет сюда за драйвом, как будто его в обычной жизни недостаточно. Не поверишь, я где-то понимаю «патриотовцев». Вся их агрессия от страха. Оно и понятно. Хочется и на елочку влезть, и жопу не ободрать. Иными словами, и в Зоне хозяевами быть, и под выброс не попасть. От ужаса они и бесятся. Чем его больше, тем круче жестокость. Понимают: случись что, никто их не пожалеет. Хоть «патриотовец» ты, хоть кто. Слыхал, Сэмэн голову Зайца на полку поставил и предсказания слушает? Правда, мне говорили, будто Заяц все чаще ошибаться стал – то ли способности растерял, то ли из вредности, жить ему надоело.

Красавчик снова прислушался, отвлеченный шумом.

Выла собака.

Красавчик открыл усталые глаза и проследил луч света, скользнувший вдоль порога. Будь его воля, он скорее согласился бы слушать собачий вой, чем бесконечный треп мучителя. Ему не предоставили возможности выбирать. Глухарь прав. Последняя мысль, которую Красавчик унесет с собой в могилу, будет такой: «Чтоб ты сдох, мутант говенный».

Сейчас, стоя одной ногой в могиле, когда последняя надежда растаяла как прошлогодний снег, Красавчик ни о чем не жалел. Рулетка крутанулась, выпало черное, да еще и тринадцать, в то время как он все поставил на зеро. Все эти годы сталкер не подпускал никого близко к себе, и мышеловка не заставила его пересмотреть свои принципы. Когда имеешь дело с Зоной, любой – друг, подруга – оказывается третьим лишним. Одиночкам везет. Все долгие шесть лет каждая ходка только подтверждала эту простую мысль. Не Зона решила от него избавиться, он сам ошибся, поставив не на то. Красавчик с самого начала сделал ставку на шантаж, исключил другие понятия, на которых зиждется мир. Надо было поставить на деньги. Литовец, например, ради них способен на многое. Однако, когда выбор надлежит сделать в одну секунду, он не всегда оказывается правильным.

Вот в чем его ошибка, а не в том, что с десяток закадычных друзей не рвут на себе рубашки, намереваясь пойти за ним в огонь и в воду. Хрен с ними, с друзьями. Чересчур теплые отношения обременительны. Это приятелю можно отказать, разведя руки в стороны. Если же ты не согласишься помочь другу, то как минимум его потеряешь, как максимум – наживешь смертельного врага. Так чем эта удавка отличается от той, которую Зона накинула на его шею?

Лишь одна мысль вызывала досаду. Пристрели Красавчик тогда Глухаря у кладбища, и выбор был бы исключен.

В тот раз ходка далась ему потом и кровью. Легкими они никогда не бывают. Красавчик пережидал выброс в НИИ «Совагропром», утром выбрался на поверхность и не узнал Зоны. Все вокруг кишмя кишело слепыми тварями. Ему пришлось выбираться, полагаясь на удачу. Он пошел через болото, надеясь, что время все расставит по местам и стаи слепых собак расползутся по Зоне.

Стоило ему ступить на твердую землю, как он убедился в обратном.

Свора из пятнадцати особей, а то и больше, поджидала его у края леса. Туда Красавчик и решил прорываться, рассчитывая укрыться среди деревьев и густого подлеска. Он убил и ранил пятерых тварей, но потратил больше патронов, чем хотелось. Снять верткую собаку одиночным выстрелом с расстояния – задача практически невыполнимая. Дожидаться, пока они подойдут ближе, чревато опасностью оказаться в кольце разъяренных псов. Сталкер вынужден был лупить очередями.

Не жалея патронов, Красавчик с трудом добрался до леса. Там он вздохнул с облегчением: собаки отстали. Однако это была лишь передышка. Лесные заросли вели не к кордону. Тщательно взвесив все «за» и «против», Красавчик решил сделать крюк и выйти к сельскому кладбищу. Собаки были порождены Зоной, но сохранили верность старым традициям. Мертвяков они не любили.

Так он и сделал.

Когда Красавчик услышал выстрелы, менять решение было уже поздно. Да и не имел он выбора.

Удушливо пахло сырой землей. Бесцветное небо сочилось мелким дождем. Дул ветер, подталкивая в спину. Сразу за канавой, в которую постепенно спускался лес, начиналось кладбище. На холмах вздувшейся земли застыли покосившиеся кресты, оградки, плиты. Сталкеру казалось, что мертвецы, покоившиеся в глубине, не истлели со временем, а, наоборот, раздулись, стремясь избавиться от всего того, что давило сверху.

Не все собаки вняли голосу предков. Несколько тварей осторожно двинулись по следу человека.

Красавчику приходилось торопиться, побыстрее выдергивать ботинки из влажной грязи, с неохотой отпускающей добычу. Он шел на треск автоматных очередей, в принципе представлял себе, с чем ему предстоит столкнуться, и не ошибся.

Зомби, окружившие Глухаря между могилами, не относились к числу мирных покойничков. В глазах сталкера потемнело от черных комбинезонов, сжимавших в руках автоматы. Приверженцы чистоты расы и после смерти оставались верны долгу. Правда, об этом Красавчику стало известно несколько позже.

Глухарь держался из последних сил. Его зажимали со всех сторон, постепенно сужая круг. Патроны у него еще были, но их наличие – всего лишь вопрос времени. Бородатый сталкер, покрытый коркой из грязи, смешанной с кровью, принимал последний бой.

Помощь подоспела вовремя. Красавчик подошел сзади, выстрелами в головы снял двух мертвецов.

Пока наседавшие зомби пытались перекрыть провал, Красавчик крикнул Глухарю:

– Давай! – Он быстро вскинул автомат и прикрыл отход сталкера.

Откуда вывалился очередной зомби, Красавчик не уследил. Не поднимаясь с колен, оживший мертвец выстрелил из-за ограды.

Пуля угодила Глухарю в голову, но тот по инерции бежал вперед. Красавчик отступал, мысленно записав Глухаря в мертвецы.

Как выяснилось, рано записал. Глухарь пер и пер, не отставая ни на шаг, хотя вблизи выходное отверстие от пули выглядело пугающе. Месиво из осколков черепа, мозгов, вывернутых наружу, и сгустков крови. Красавчик старался не смотреть в ту сторону, но его взгляд нет-нет да и цеплялся за страшную рану.

Красавчику не раз доводилось наблюдать за странным поведением людей в состоянии шока. Он видел, как человек со сломанной рукой и торчавшей костью палил из автомата, был свидетелем того, как продолжал двигаться сталкер, которого задел живодер, вспоров когтями шею. Хлестала кровь, рана разошлась в смертельном оскале, а человек шел, еще некоторое время оставался на ногах.

Предел положен всему, в том числе и состоянию аффекта. Он определяется человеческими возможностями. То, как вел себя Глухарь, превышало их.

– Давно? – спросил Красавчик вскоре после того, как они вышли с кладбища и нашли приют в разбитой часовне.

Собаки, судя по всему, отстали, или у них появилась легкая добыча.

Глухарь ответил не сразу. Сначала он омыл водой рану, уже затянутую розоватой пленкой, стянувшей обломки черепа, потом завесил все это густыми волосами и стянул их в хвост на затылке.

– Не поверишь. – Глухарь отхлебнул из фляги, пристально посмотрел Красавчику в глаза. – В первую самостоятельную ходку выбросом накрыло. Два года с тех пор прошло.

– Давно. – Красавчик отвел глаза. – В голову первое… ранение?

– Куда там! – Бородатый сталкер махнул рукой. – Доставалось уже. Такое впечатление, что моя голова всем понадобилась. Хорошо хоть, что не в лицо.

– А как же?.. – Красавчик не договорил.

Он хотел спросить, как же Глухарь с развороченными мозгами ухитряется видеть, слышать, говорить.

Тот понял его без слов.

– Получается, что голова мне вообще ни к чему. – Бородач усмехнулся. – Я вижу и слышу теперь по-другому. Не смогу тебе толком объяснить, но чувствую то, что происходит за моей спиной и по сторонам. Зона сделала из меня другого, вот только человека ли? Не знаю. – Глухарь вымученно улыбнулся.

С тех пор прошло три года, и порой у Красавчика складывалось обманчивое впечатление, что его и Глухаря связывает нечто помимо тайны. Такое находило обычно поздней ночью, когда у мусорного ведра копились пустые бутылки, а утром исчезало.

Они никогда не возвращались к опасной теме. Еще неизвестно, кто кого должен был благодарить за это. Если Красавчик вспоминал о мутациях бородача, то всякий раз думал об одном. Будь на месте Глухаря он – ни за что не оставил бы свидетеля в живых. Однако Глухарю не обязательно было знать об этих тайных мыслях.

Одиночки в друзьях не нуждаются. Насколько Красавчик успел понять, у Глухаря таковых тоже не имелось. По вполне понятным причинам.

Ветер усиливался. Дождь забарабанил по крыше сарая. Вода копилась в трещинах под потолком и текла по стенам, оставляя влажные блестящие полосы. С углов потянуло сыростью.

Порыв ветра подхватил мусор, лежащий на ступеньках, подбросил вверх и закружил наподобие воронки.

«Вот кому выброс не страшен, – вяло подумал Красавчик. – Мне-то уж точно его не пережить. Да оно и к лучшему. Меньше всего хочу доставлять Глухарю удовольствие видом своих предсмертных мучений, растянутых на долгие дни.

Человек… мать твою, какой он человек? Ничего человеческого в нем не осталось. Другой на его месте попросту пристрелил бы меня, раз и навсегда поставив точку в затянувшемся споре. Этот целую теорию развел, а на деле оказался садистом почище „патриотовцев“».

По-прежнему выла собака.

– Это вы – пасынки Зоны, – Глухарь все говорил и говорил. – А мы, мутанты, – ее сыновья, истинные творения. Она переделывает нас под себя. Выброс собирается – чуешь? Мне он не страшен. У меня иммунитет, Красавчик. Вот так-то. Все под Зоной ходим. Одним она дарует вторую жизнь, мне, например, а другим – смерть, как тебе. Да, я считаю, что таким типам, как ты, не место в Зоне. Скоро здесь и «патриотовцев» не останется – одни мутанты, а остальным вход будет воспрещен. Но заметь, не я тебя в мышеловку посадил. На все воля Зоны. Не мне вмешиваться. Я просто свидетель ее деяний. Захотела она из тебя перед смертью все соки вытянуть – стало быть, заслужил, было за что. Я сторонний наблюдатель. Считай, что пришел проследить за исполнением приговора.

Красавчик думал о том, как это будет, когда он почувствует дыхание смерти. Не потому, что ему было страшно. Он растерял страх на просторах Зоны, умирая за ходку десятки раз. Его интересовало другое: сумеет ли он, предчувствуя смерть, незаметно для Глухаря сорвать чеку с гранаты и накрыть собственным телом и ее, и драгоценный шар?

Не видать дерьмовому мутанту шара Хеопса, пусть кому-нибудь другому достанется… раз делать нечего. Так что напрасно тот разглагольствовал о вечной жизни, ему тоже немного осталось.

Сверкнула молния.

Под оглушительный взрыв грома на пороге возник человеческий силуэт.

У Красавчика перехватило дыхание. Только хозяина ему не хватало для полного счастья. Но он пригляделся и понял, что ошибся.

На ступеньке замер совсем молодой парень, еще пацан. Лицо залито кровью, в руках нервно подрагивает автомат.

– Стоять, – негромко приказал Глухарь, застыл на колене и выставил перед собой ствол автомата.

В подтверждение его слов у ног пришельца вздыбился фонтан пыли, поднятый пулей.

– Кто таков? – грозно спросил Глухарь.

– Не стреляй, – хрипло сказал парень. – Я тебя знаю, ты Глухарь.

– А я тебя нет. Кто такой? Ну!

– Я Очкарик.

– Какой еще Очкарик?

– Я… меня Грек вел. Я отстал и потерялся.

– Куда вел?

– В бар «Сталкер». Но там живодер… короче, я отстал.

– Ничего не понимаю. Оружие бросай. – Глухарь с трудом сдерживал раздражение.

– Хорошо, не стреляй, Глухарь.

Очкарик снял с плеча автомат, сбросил его со ступенек, и тот покатился с глухим стуком.

– Спускайся. Три шага вперед. Лицом к стене.

Очкарик послушно пошел по ступеням.

В тот же миг Красавчик узнал незнакомца. Вернее, незнакомку.

Пока Ника подходила к стене и разворачивалась, касаясь открытой правой ладонью стены, Красавчик незаметно подтянул к себе автомат. Памятуя о том, что Глухарь все чувствует, хотя и не видит, снимать оружие с предохранителя он не стал, опасаясь, как бы звук не получился слишком громким.

Глухарь приблизился к девушке и глухо поинтересовался:

– Кто, говоришь, тебя вел?

– Грек.

– Остальные где?

– Не знаю. Я вторые сутки один.

– Давно в Зоне?

– Четвертый день.

– Меня откуда знаешь?

– В баре за кордоном, в «Приюте», мне вас показали.

– Кто показал? Не слышу!

– М… Макс показал.

Возникла заминка.

– Так ты Макса знаешь? – Голос Глухаря потеплел. – Там, наверху, никого не видел?

– Вроде нет. Я от леса шел, заметил сарай, а в нем кто-то разговаривает. Я и вошел.

– Долго подслушивал?

– Я? – Ника обиделась. – Я только понял, что тут люди, и вошел.

– Ладно. Посмотрим, что у тебя в карманах. Чего-то мешок твой хилый.

– Так растерялось все по дороге.

– Ты сейчас выйдешь отсюда. Прямо иди, там деревня будет. Как выберешься из нее, дуй по шоссе. Там до бара недалеко.

«Силен теоретик! – зло подумал Красавчик. – Толкнул девчонку прямиком в объятия хозяина».

– Хорошо. – Ника застыла у стены, широко расставив ноги.

Глухарь подошел к девушке вплотную, положил ей руку на бок, но обыскать не успел.

Откуда-то из темного угла, из лаза, укрытого стеблями травы, вдруг послышалось низкое рычание. Глухарь машинально обернулся, и в тот же момент у Ники в руках оказался пистолет.

– Не в голову! – успел крикнуть Красавчик.

Но именно в голову она и выстрелила, страшная, испачканная в крови, с безумным взглядом человека, потерявшего все.

Пуля пробила череп. Кровавая каша выплеснулась на стену.

Из угла прыгнула черная тень с оскаленной пастью. Глухарь, не обращая внимания на пулю, попавшую в голову, дал очередь от живота и промахнулся.

Быстрая тварь увернулась, шарахнулась в сторону и боком задела мышеловку. Прозрачная стенка с глухим шлепком лопнула, от нее не осталось и следа.

Глухарь так и не успел понять, кому Красавчик был обязан своим спасением.

Сталкер нажал на спусковой крючок. С чувством, близким к сумасшествию, он наблюдал за тем, как пули впивались в ненавистную грудь, в живот, в пах.

Красавчик видел со стороны себя самого, человека, ничем не отличающегося от порождений Зоны, худого, небритого, изможденного, с лихорадочным блеском в глазах сжимающего в руках автомат, изрыгающий огонь.

Эпилог

Собака хрипло дышала. Из ее пасти вывалился язык. На зубах пузырилась пена. Из бока, пробитого пулями, текла кровь. Она тихо скулила. От холода ее трясло, и у Ники сердце разрывалось от жалости.

Девушка тяжело опустилась на колени, не отрывая глаз от слепой морды.

– Зачем… Красавчик, зачем? – с трудом спросила она.

– Это же тварь, Ника. Я просил тебя: прогони ее, раз уж ты убедила себя в том, что она тебя слушается. Это мерзкая скотина, Ника. Она действовала мне на нервы.

– Ты убил мою собаку. – Девушка достала из мешка бинт, размотала его и приложила к ране.

– Успокойся. – Красавчик подошел к ней, стараясь держаться подальше от издыхающей собаки. – Это всего лишь тварь. У тебя истерика, Ника. Она пройдет.

– Она спасла мне жизнь, Красавчик, да и тебе тоже.

– Оставь эту чепуху. – Он повысил голос. – Пойдем. Поднимайся, дай мне руку.

Он протянул ей ладонь, но Ника не обратила на это внимания. Она сидела и смотрела на то, как быстро слои бинта пропитались кровью. Животина тихо скулила.

– Собака – все, что у меня было, Красавчик.

– Не много, однако. – Он усмехнулся и с тревогой взглянул на небо. – Ну же, Ника! Хватит психовать. Скоро выброс, а нам еще надо успеть добежать до леса. Видишь? – Сталкер мотнул головой. – Там склад МТС, а внизу вход в подземелье. Надо поторопиться.

– Ты убил мою собаку.

– Очнись ты! – крикнул он, подскочил ближе и вздернул ее за грудки. – Выброс! Дура! Шевелиться надо! Нашла кого жалеть. Ты по живодеру еще поплачь!

– Руки, – тихо сказала она, и в живот Красавчику уперлось лезвие ножа. – Убери руки.

Он медленно разжал кулаки, отступил и угрожающе прошипел:

– Последний раз спрашиваю, пойдешь?

Ника посмотрела на него долгим пустым взглядом и повернулась к собаке.

– Как знаешь. – Красавчик устало махнул рукой и пошел прочь, прижимая к боку автомат.

Собака стонала, как человек. Ника села перед ней и положила безглазую морду себе на колени.

На горизонте заворочалась плотная густая масса. От центра к краям прошла крупная рябь, сморщила пласты, закрутилась, намечая границы будущей спирали, добралась до краев и взяла их в оборот, отрывая от туч лохмотья серой пены. Тяжелое небо зашевелилось, разгоняя черные слои. Тучи клубились. Они нехотя двинулись по кругу и потекли, подгоняемые ветром, постепенно набирая скорость. Воронка скручивалась, стягивалась, сжимала тучи в плотные клубы. В ее центре зияла черная дыра, подсвеченная искрящимися разрядами.

Красавчик давно скрылся в темноте.

Ника сидела на земле, прижимая к груди безглазую вздрагивающую собачью морду. Пальцы обжигала чужая кровь.

Угасал свет. Затихали шумы.

В небе стремительно закручивалась спираль грядущего выброса.

Content

Владимир Махов
Смертник

Пролог

Ника

Красавчик

Ника

Грек

Красавчик

Грек

Ника

Грек

Красавчик

Ника

Грек

Красавчик

Ника

Грек

Красавчик

Ника

Красавчик

Эпилог