Тупак Юпанки

Я умер, воскрес и умер вновь...

Тупак Юпанки: Я умер, воскрес и умер вновь...

Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.

Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Я умер, воскрес и умер вновь...

Автор: Тупак Юпанки Бета: mrs. Snape Рейтинг: R Пейринг: СС/ГП Жанр: Angst, Drama, POV, Romance Отказ: Мне - моё, Роулинг - Роулингово. Цикл: Снарри [0] Аннотация: Снейп выжил после укуса Нагайны в Визжащей хижине. Однако радоваться рано. Едва очнувшись, он узнаёт, что скоро умрёт. Комментарии: Автор частично учитывает 7-ю книгу, но специально не упоминает о событиях, предшествующих описываемым, оставляя их на волю читательской фантазии.

Каталог: Книги 1-7 Предупреждения: слэш, ненормативная лексика, OOC Статус: Закончен Выложен: 2009-03-24 09:22:43 (последнее обновление: 2009.04.03) просмотреть/оставить комментарии

Глава 1. Я воскрес и умер вновь

Адская боль! Чёртова адская боль! Она может означать только одно: я ранен, причём, серьёзно. Я зажмуриваю глаза и пытаюсь застонать, но слышу только хрип, который доносится из моего горла. Боль становится сильнее. Однако, краем сознания я успеваю подцепить ещё одну мысль: если я чувствую боль — значит, я ещё жив. Я жив, чёрт возьми! Это не может быть правдой…

Я делаю над собой огромное усилие и всё-таки открываю глаза. Яркий свет слепит так, что мне тут же приходится зажмуриться снова. Теперь у меня болят и глаза. Я пытаюсь пошевелить рукой и слышу чей-то безумно далёкий голос:

— Он очнулся!

И это всё. Затем я снова проваливаюсь во мрак. Мне снятся какие-то жуткие сны. Будто меня бросили в пустой каменный колодец, вокруг много змей, а я не могу выбраться. Я просыпаюсь с криком. На этот раз глазам не больно, потому что в окне я вижу луну. Значит, уже ночь.

Я пытаюсь оглядеться и понимаю, что нахожусь в Больничном крыле в Хогвартсе. Если бы шея не болела так сильно, я решил бы, что уже умер. Но я жив, чёрт побери. Я жив!

Мне ещё трудно сфокусировать взгляд, поэтому когда ко мне приближается белая фигура, я не сразу узнаю в ней Поппи. Я пытаюсь ей что-то сказать, но она настойчиво прикладывает палец к моим губам.

— Тсссс. Северус, не разговаривай, пожалуйста. У тебя серьёзная травма горла.

Я с трудом поднимаю руку и дотрагиваюсь до того места, куда, по моим расчётам, меня цапнула Нагайна. Мои пальцы нащупывают тугую повязку. Я выразительно смотрю на колдомедика.

— Северус, ты знаешь, где находишься? Ты помнишь, что случилось?

Уверенно киваю.

— Тогда я расскажу тебе о состоянии твоего здоровья, если ты способен усваивать информацию.

Я опять киваю.

— Укус был очень глубоким. Ты потерял много крови. Ты был без сознания, когда Гарри принёс тебя сюда.

Я поднимаю брови. Безмолвный вопрос. Поппи улыбается.

— Он победил… Вол… Волдеморта. И не волнуйся, с ним всё в порядке. Он вытащил тебя из хижины и принёс ко мне. А потом он одолел его. Но это он сам потом тебе расскажет.

Делаю слабый жест рукой. Поппи — умница, понимает меня без слов.

— Гарри сейчас в кабинете директора. Минерва отвела его туда, чтобы он выспался, никем не тревожимый.

Снова киваю и указываю на своё горло.

— У тебя повреждены связки, ты пока не можешь говорить. К тому же… Кровь я остановила, но рана пока не заживает. Не могу понять, почему. Я уже вызвала специалиста из Мунго. Завтра утром он приедет и поможет тебе. Позвать сейчас Гарри?

Отрицательно качаю головой. Пусть спит. Я и сам чувствую, что вот-вот усну, несмотря на то, что спал я целый день.

— Ну, хорошо. Тогда отдыхай. Если что, зови меня.

Она кладёт на тумбочку рядом со мной позолоченное перо. Я прекрасно знаю, что перо это специальное, сигнальное. Если что, мне нужно просто взмахнуть им — и Поппи придёт.

— Спасибо, — шепчу я одними губами.

Поппи тепло улыбается и уходит, а я снова проваливаюсь в сон.

***

Когда я просыпаюсь утром, солнце не бьёт мне в глаза, потому что заботливый колдомедик поставила ширму около моей кровати. Однако, как я вскоре понимаю, разбудил меня громкий и до боли знакомый голос. Я улыбаюсь.

— Сколько можно повторять: как только он проснётся, я вас позову! А пока что можете идти!

Это Поппи пытается огородить меня от назойливого гриффиндорца. Безуспешно, разумеется.

— Чёрта с два я уйду! Вы ещё вчера говорили, что он очнулся. Я хочу видеть его немедленно!

— Не кричите! Перебудите всех больных.

— Ну, тогда пустите меня!

— Только через мой труп.

— Так я вам это сейчас устрою!

— Следите за своими словами, молодой человек!

— Тогда отойдите с дороги!

Наконец мне надоедает слушать эту перепалку. Я по себе знаю, что спорить с Гарри нет смысла, проще уступить. Жаль, Поппи пока не знает. Я бы мог ещё полежать и послушать их спор, но мне в конце концов становится жаль остальных раненых, которым, в отличие от меня, действительно нужен отдых.

Я протягиваю руку к тумбочке, беру зачарованное перо и взмахиваю им. Тут же где-то в другом конце лазарета, видимо, в кабинете Поппи, раздаётся тонкий звоночек. Гарри и Поппи тут же как по команде умолкают.

— Он проснулся, — недовольно сообщает Поппи: видимо, она не хотела сдаваться первой.

Дальше я слышу то, что и ожидал: топот ног и громкое сопение. Он не бежит ко мне — он несётся. Ширма отодвигается так резко и быстро, что чуть не падает. Ну, вот он, мой хороший, весь запыхавшийся, взъерошенный, как воробей, раскрасневшийся. Видимо, до лазарета тоже бежал. Вскочил и помчался ко мне, как только проснулся.

Он несколько секунд стоит и просто смотрит на меня, а потом выдыхает моё имя и бросается ко мне. Спасибо, хоть не на шею. Я боюсь его гриффиндорской неуклюжести, боюсь, что он сейчас меня просто раздавит, но он очень аккуратно ложится рядом со мной и прижимается ко мне всем телом. Он утыкается лицом мне в грудь, и я чувствую, как моя рубашка промокает от его слёз. Я поднимаю руку, глажу его по спине и улыбаюсь. Пожалуй, мне никогда в жизни не было так тепло. Всё закончилось, он со мной, рядом. О чём ещё я мог мечтать?

Наконец появляется Поппи и деликатно, но настойчиво начинает покашливать. Гарри в конце концов отлипает от меня и вытирает глаза рукавом. Ещё когда я видел его позавчера, это был взрослый и полный решимости юноша. Но сейчас, с зарёванным лицом и красным носом, он такой мальчишка, такой юный и маленький. Именно такой, каким он казался мне после нашей первой близости, больше года назад.

Он снова вытирает глаза, переплетает свои пальцы с моими и поворачивается к Поппи.

— Я могу его забрать? — и хлюп носом.

Ну, не плачь, маленький, всё же хорошо. Я жив. Всё закончилось.

— Куда? — недовольным голосом отвечает Помфри и складывает руки на груди.

— Домой… То есть, в подземелья.

— Не спешите, мистер Поттер. К нему ещё должен приехать врач из Мунго.

— Зачем?

— По поводу раны на шее.

— А когда он сможет говорить?

— Когда приедет врач и вылечит его! А теперь покиньте лазарет.

— Нет, нет, нет!

Он так смешно вертит головой, заставляя свои непослушные пряди ещё больше топорщиться, что я не выдерживаю и провожу рукой по его макушке. Он тут же оборачивается и говорит — скорее, мне, чем ей:

— Я больше не отойду от него ни на шаг! И делайте со мной что хотите. Уйду только под Imperio.

Поппи переводит взгляд на меня. Одна её бровь поднята — это немой вопрос. Я улыбаюсь и молитвенно складываю руки. Теперь и она улыбается, хоть и старается подавить улыбку.

— Ну, хорошо. Только из уважения к вашим боевым заслугам, мистер Поттер. Только сидите тихо, ясно? Не хватало ещё, чтобы вы всех остальных перебудили.

Поппи задвигает ширму и уходит, а Гарри облегчённо вздыхает и забирается на кровать с ногами. Он осторожно целует мои губы, подбородок, шею — там, где не мешает повязка. А потом просто приподнимается на руках и долго смотрит на меня в упор. И я понимаю, что он не может наглядеться. Он до сих пор не верит в то, что я жив.

Наконец мне надоедает его пристальный изучающий взгляд, и я слегка подталкиваю его в бок, чтобы он слез. Он без лишних колебаний переползает в стоящее рядом кресло, которое Поппи наколдовала ещё вчера.

— Я нашёл твою палочку, — радостно сообщает он и вкладывает мне в руку кусок деревяшки.

Это замечательно, потому что теперь я хотя бы могу худо-бедно общаться. Вывожу палочкой в воздухе слова, которые складываются из светящихся букв: «Ты в порядке?»

Он кивает, задорно встряхивает головой и начинает вполголоса рассказывать о том, чем всё вчера закончилось. Я понимаю, что эту историю он, наверное, уже раз пятьдесят рассказал тем, кто не видел или не понял, что случилось, но для меня он не жалеет подробностей. Я слушаю его внимательно, но думаю при этом о своём. Мне до сих пор не верится, что всё закончилось, причём, так хорошо. По крайней мере, для нас двоих.

Когда он мрачнеет и начинает рассказывать о тех, кого мы потеряли, я невольно верчу в руках палочку и смотрю на неё, чтобы перед глазами не вставали лица погибших. Люпин, волчара паршивый, кому же я теперь буду варить аконитовое зелье? Тонкс… ну как же так? Только начинала жить, оставила сиротой младенца. Фред… Мерлин всемогущий, как же теперь без него будет Джордж? Многочисленные студенты, которых я прекрасно знал. Авроры… Столько людей… Мне становится тошно, и я прерываю его рассказ взмахом руки.

— Но главное, что ты жив, — улыбается Гарри. — Я так испугался за тебя… Я думал, что потерял тебя навсегда. Я чуть всё не испортил там, в хижине. Меня только Рон с Гермионой удержали, чтобы я не выскочил раньше времени. Чёрт… Это было худшее, что я переживал за всю свою жизнь.

Он нервно сглатывает, и я замечаю, как снова увлажняются его глаза. Я протягиваю руку и беру его за ладонь. Всё в порядке, мой хороший, всё в порядке.

Он трясёт головой и опять всхлипывает.

— Северус, — говорит он очень серьёзно, — потерять тебя — это самое страшное, что со мной может случиться. Я понимаю, что это несправедливо по отношению к другим, но это так. Ты — самое ценное, что у меня есть.

Да, Гарри, и ты тоже самое ценное моё сокровище, можешь быть уверен.

Он о чём-то болтает ещё около получаса, не отпуская моей руки. Я понимаю, что ему нужно сейчас быть не здесь. В замке столько дел: одни только похороны погибших чего стоят, не говоря уже о восстановлении замка и общении с прессой. Однако он готов сидеть так возле меня вечно, и уйдёт отсюда только либо со мной, либо, и правда, под Imperio.

Наконец я слышу приглушённые разговоры и приближающиеся шаги. Сперва за ширму робко заглядывает Поппи, чтобы убедиться, что нас не потревожат. Но ничем таким мы тут сейчас не занимаемся, поэтому она смело отодвигает ширму, и за ней появляется высокий мужчина в маггловском белом халате. Вид у него очень серьёзный.

— Профессор Снейп, добрый день.

Он кивает, но не улыбается. Я киваю в ответ. Его голос очень низкий и совсем не подходит к его внешности.

— Меня зовут доктор Калем. Я колдомедик из больницы имени Святого Мунго, специалист по различным отравлениям. Мадам Помфри вызвала меня из-за вас.

Гарри смотрит на него изумлённо, а потом переводит взгляд на меня. Он хмурится и молчаливо требует объяснений. Но я только кидаю на него короткий взгляд и снова киваю Калему.

— Мистер Поттер, не мешайте доктору работать. Я позову вас, когда осмотр закончится, — говорит Поппи.

Гарри сердито смотрит на меня, но я глазами указываю ему на выход и сильнее стискиваю его пальцы. Он делает то же самое в ответ и поднимается с кресла.

— Но я вернусь, — угрожающе сообщает он Поппи и отходит от моей кровати. Его место в кресле занимает Калем. Он кивает Поппи, и та тоже удаляется, оставляя нас наедине. Калем достаёт какие-то записи и начинает листать их с задумчивым видом.

— Я получил образец вашей крови ещё вчера, — произносит он и хмурится. — Я сделал анализы и привёз вам вакцину. Давайте-ка её опробуем.

Он наклоняется ко мне и осторожно снимает с моей шеи повязку. Потом роется в своей сумке и достаёт баночку с мазью. Я прикрываю глаза и чувствую приятный холодок на коже. Для меня сейчас эти ощущения поистине изумительны, потому что рану постоянно жгло. Но от этой мази спадают и жжение, и боль. Я понимаю, что реакция происходит мгновенно.

— Хорошо, — удовлетворённо кивает он. — Можете что-нибудь сказать?

— Я… кхм… я… да… могу, кажется… кхм…

В горле першит, но я, однако, обрёл дар речи. У меня под носом тут же оказывается стакан с водой, и я делаю несколько жадных глотков.

— Отлично, — говорит Калем. — Рана затягивается, как я этого и ожидал. И голос к вам вернулся. А вот на этом хорошие новости заканчиваются.

Я хмурюсь и ловлю его странный взгляд.

— Что такое? — спрашиваю я, стараясь подавить нарастающую панику.

— Рана затянулась, — повторяет он, — но в вашу кровь попало слишком много яда. Впрочем, моя вакцина сейчас нейтрализует его, частично. Но полностью выгнать его из организма она не сможет.

Несколько секунд мы молчим. Я пытаюсь переварить услышанное и строю догадки, одна хуже другой.

— Что это значит?

— Это значит, что ваша кровь отравлена, — всё тем же невозмутимым голосом отвечает Калем. — Отравлена сильным ядом, против которого, увы, нет противоядия. Моя вакцина только помогла вам, но не излечила.

Он выжидающе смотрит на меня и ждёт реакции.

— Вы хотите сказать, что я умру?

— Боюсь, что да.

Опять тишина. Мне не нравится, что приходится вытягивать из него слова.

— Сколько мне осталось?

Он прищуривается, словно просчитывая что-то в уме.

— При таких темпах распространения… думаю, от двух до трёх месяцев.

— А как же вакцина?

Пожимает плечами.

— Она сдерживает распространение. Без неё вы умрёте через две недели.

— Неужели ничего нельзя сделать?

Я стараюсь, чтобы мой голос не дрожал, но скрыть обречённость получается очень плохо.

— Яд прочно впитался в вашу кровь. Насколько я знаю всю историю, вас не хотели отравить, вы должны были умереть от потери крови. Это Viperidae Varius. А яд такой змеи очень коварен. Он убивает вас медленно и мучительно. Люди, которые сталкивались с такими змеями, даже не успевали понять, от чего погибают.

— А как же переливание крови?

Хватаюсь за последнюю надежду, как утопающий за соломинку.

Снова равнодушное пожимание плечами.

— Профессор Снейп, вы хотите, чтобы я заменил вам всю кровь и все поражённые ткани? Как вы себе это представляете?

— Никак, — мрачно отзываюсь я, признавая его правоту.

— Вот и я никак. Так что всё, что я могу для вас сделать — это снабдить достаточным количеством вакцины. А об остальных препаратах и зельях вы сможете позаботиться сами. Как мне сказала мадам Помфри, вы принимаете зелья только собственного изготовления, не доверяя сторонним, верно?

— Верно, только о каких зельях вы говорите?

— Например, обезболивающее.

— Обезболивающее, — тупо повторяю я, глядя в пространство.

— Именно. Пока поражена только малая часть тканей. Но яд будет распространяться и дальше, больные клетки будут поражать здоровые. А процесс отмирания клеток довольно болезненный. Это похоже на раковую опухоль.

— Маги научились лечить рак, — фыркаю я.

— Рак — да, но у вас не он. У вас заражение ядом, против которого нет противоядия.

— Тогда нужно попробовать его найти.

— Конечно, вы можете этим заняться, пока есть силы. Я дам вам все образцы, которые у меня есть. В том числе и образец яда змеи, которая вас укусила.

Его равнодушие режет меня без ножа.

— И вам, конечно же, наплевать, что станет с Пожирателем смерти, верно?

— Говоря вашим языком, профессор, мне наплевать, кто вы такой. Для меня все мои пациенты одинаково важны. Так что не обвиняйте меня в предвзятости. Просто в своё время я пытался вылечить двоих человек, которые были заражены ядом именно такой змеи. Думаю, не нужно говорить, что мы безуспешно боролись много недель? От этого яда пока нет противоядия. Именно поэтому такая змея столь опасна. Я с радостью помогу вам, чем смогу. Но в данном случае я бы не советовал вам надеяться на чудо. У этой сказки, боюсь, печальный конец.

Он умолкает, и я тяжело вздыхаю.

— Честно говоря, у меня не сложилось впечатление, что вам вообще кто-то важен из пациентов, раз вы так говорите.

— А как я должен был это вам сказать? Вы взрослый и закалённый жизнью человек. Неужели вы хотите, что бы я врал вам и говорил, что всё хорошо?

И тут я понимаю, что он всё сделал правильно.

— Нет. Разумеется, нет. Извините меня.

— Не стоит. Я всё понимаю. Вот вам мазь. — Он ставит на тумбочку тот пузырёк. — Я постоянно нахожусь в Мунго. Если будут вопросы или проблемы, шлите сову или приходите. Подробнее поговорим, когда приедете в Лондон. А сейчас мне пора. Всего доброго.

Он встаёт и протягивает мне руку. Машинально жму её, но мысли мои очень далеко отсюда.

— Всего хорошего.

— И вам, профессор Снейп. И удачи.

Он легко подхватывает свой саквояж, разворачивается и уходит.

Глава 2. Я принял решение

После его ухода я ещё долго сижу и, не моргая, пялюсь в одну точку. Вся эйфория от победы мгновенно улетучилась. В голове бардак. Мысли не хотят привычно укладываться по полочкам. Видимо, мой мозговой библиотекарь уехал в отпуск, некому составлять картотеку. Впрочем, я прекрасно знал, на что шёл, отправляясь в Визжащую хижину: я шёл на смерть. Разумеется, случилось чудо, поэтому я выжил. Но тот, кто щедро подарил мне это чудо, только что безжалостно забрал его обратно. Просто раздразнил и забрал. Жестоко? Не спорю. Но как я сам говорил когда-то Гарри, жизнь вообще штука несправедливая. Вначале она ласкает тебя и тепло улыбается, а потом её лицо искажает злоба, и она бьёт тебя наотмашь. Конечно, в моей жизни было больше плохого, чем хорошего. Поэтому если всё шло нормально и терпимо, это уже было подарком для меня. А все подарки жизни я привык бережно хранить.

Впрочем, думаю я сейчас вовсе не о себе, а о Гарри. Это проблеск света в моей тёмной жизни. Ложка мёда, так сказать. Это мой подарок от судьбы, который, как мне кажется, я всё-таки заслужил. Я так люблю своего маленького паршивца, что думаю только о нём.

Если бы я был один, я бы не очень расстроился. В конце концов, это логический и правильный конец для таких, как я. Чёрт возьми, ну почему это не могло случиться хотя бы два года назад, когда в моей жизни ещё не было Гарри?! Почему сейчас, когда я нашёл наконец своё счастье, когда я любим, когда я сам люблю?! Я хочу жить. Я не хочу умирать сейчас. Это слишком несправедливо. Неужели я это заслужил? Неужели я не искупил свои грехи? Я же просто хочу жить!

Внезапно я понимаю, что я не готов сказать обо всём этом никому. Особенно Гарри. Доктор Калем выглядит вполне квалифицированным специалистом, поэтому он не даст никакую информацию о моём состоянии здоровья. От него утечки не будет. Значит, и я не должен ничего говорить. Просто потому, что я пока не представляю себе, как я смогу сообщить обо всём этом Гарри. Просто не представляю…

Мои раздумья нарушает Гарри, который вырастает возле моей кровати, как из-под земли.

— Я видел, как врач ушёл, — говорит он. — Что он сказал?

Я молча поворачиваю голову, чтобы он увидел, что рана затянулась.

— Ух ты! Значит, всё в порядке?

Я слышу в его голосе радость и облегчение. Наверняка, он нервно мерил шагами площадку перед лазаретом, когда Калем был у меня. Но теперь в его глазах такой восторг и счастье, что я просто не могу сказать ему ничего другого, кроме:

— Да, Гарри, всё нормально.

Теперь он уже безо всяких опасений бросается мне на шею и целует все участки кожи, до которых может дотянуться. Я крепко прижимаю его к себе, чувствуя, как моё сердце начинает биться в одном ритме с его. Впрочем, наши сердца уже давно стучат в унисон. Я люблю его, и он любит меня. Разве может всё быть ещё хуже, чем сейчас?!

Я отрываю его от себя и встаю с кровати. Хватит валяться, у меня ещё много дел. Я направляюсь к выходу, Гарри идёт рядом и держит меня за руку. Навстречу нам выходит Помфри из своего кабинета.

— Поппи, я ухожу, — сообщаю я ей, не дожидаясь вопроса.

Она только качает головой и неодобрительно смотрит на меня.

— Как знаешь. Если станет хуже — приходи.

— Разумеется. Спасибо за всё.

***

К счастью, все заняты ремонтом в Большом зале, где завтра должна состояться церемония прощания и прочие официальные мероприятия, так что мы спокойно добираемся до подземелий, никого не встретив на своём пути. Гарри открывает дверь, я прохожу в свою гостиную и сажусь в кресло. Я ещё довольно слаб, поэтому прогулка от Больничного крыла до моих комнат меня утомила.

— Хочешь есть? Пить? Спать? — заботливо щебечет Гарри у меня над головой.

— Кофе, будь добр, — буркаю я.

Он уходит на кухню, гремит чашками и через две минуты возвращается с чёрным крепким кофе, как я и люблю. Я принимаю у него из рук чашку и делаю глоток. У меня вырывается стон удовольствия: несколько дней без кофеина — это пытка.

Гарри сидит в кресле напротив и разглядывает меня, будто может увидеть что-то новое.

— Ты знаешь, что тебя представили к награждению Орденом Мерлина? — неожиданно спрашивает он.

— Лучше бы я получил Орден за Блэка, — ворчу я в чашку и усмехаюсь.

Его, к счастью, мои слова не задевают, и он задорно улыбается. Я не могу оторвать от него взгляда. Я так обожаю эту улыбку. Она и озорная, и таинственная, и заговорщицкая одновременно. Так может улыбаться только Гарри.

Вскоре мне удаётся его выпроводить. Я понимаю, что все ждут его в Большом зале. Не то чтобы он кому-то что-то был ещё должен, просто лучше, чтобы он сейчас был там, со всеми.

После его ухода я ещё долго сижу и смотрю в пустой камин. У меня действительно нет мыслей. Кроме одной. В голове почему-то крутится вопрос: а о чём же, интересно, должны думать люди, которые знают, что скоро умрут? Почему-то кроме этой бредовой мысли ничего в голове не вертится.

Через какое-то время раздаётся стук в дверь. Я плетусь открывать. На пороге Минерва. Вид у неё беспокойный и смущённый. Я приглашаю её выпить со мной чаю, и мы разговариваем больше часа. Она пытается за всё попросить прощения, но я обрываю её монолог и перевожу разговор на другую тему. Мне удаётся договориться, чтобы меня никто не трогал. Конечно, мне пришлось согласиться на присутствие на церемонии завтра, но я проинформировал её, что только приду, получу свой Орден, будь он неладен, и тут же уеду в Лондон, домой. Не хочу общаться ни с прессой, ни с аврорами (если будет нужно, они сами меня найдут), ни со студентами и другими преподавателями. Не хочу никого видеть. Минерва торжественно обещает, что оградит меня ото всех, если я так этого хочу, и уходит. И я ей очень признателен за понимание. Кажется, впервые за всю почти тридцатилетнюю историю нашего знакомства мы друг друга поняли и пришли к согласию.

***

За остаток дня я так ни разу и не вышел из своих комнат. Да, пусть меня считают трусом, пусть думают, что я прячусь. Мне уже всё равно.

Гарри возвращается только поздно вечером. Он выглядит вымотанным, но радостным. Большой зал они привели в божеский вид. Как и главный коридор со входом. Так что завтра смело можно ожидать прессу и представителей из Министерства с временным Министром во главе. Назначили им, как я и предполагал, Кингсли Бруствера.

Мы сидим на кухне, и Гарри жадно уплетает ужин, который только что подали домовые эльфы ко мне в комнаты. Я есть совершенно не хочу, только цежу чёрный кофе и вполуха слушаю возбуждённый рассказ Гарри о том, что было сегодня.

Я чувствую себя почему-то уставшим и вымотанным, хотя ничем сегодня и не занимался. Впрочем, от безделья я устаю больше, чем от напряжённой работы, поэтому удивляться нечему.

Гарри с энтузиазмом принимает моё приглашение лечь спать. Перед сном я долго и тщательно отмокаю в ванной, потому что от меня до сих пор пахнет больницей, а я не переношу этот мерзкий запах. Когда я, наконец, выхожу и залезаю под одеяло, Гарри, который казался спящим, моментально поворачивается ко мне и накрывает мою грудь рукой. Я глажу его по предплечью и чувствую, как моё тело снова наполняет тепло, так нещадно отобранное у меня утром. Когда он рядом, я чувствую себя живым. Я живу, а не просто существую, как многие годы до этого. Этот маленький паршивец заставляет мою застоявшуюся кровь разгоняться быстрее. Он вообще порой заставляет меня чувствовать себя таким же мальчишкой, как и он сам. Со мной никогда такого не происходило. И это, наверное, можно назвать счастьем.

Я отгоняю от себя все мрачные мысли, когда он прижимается ко мне ещё ближе и начинает покрывать мою грудь мокрыми поцелуями. Я понимаю, что ему хочется зацеловать меня до такой степени, чтобы на моей коже не осталось ни одного живого места. Он подтягивается выше и ловит мои губы. В этот момент я забываю обо всём на свете. Я опрокидываю его на спину и сам неистово и страстно целую его. Мальчик мой… мой славный, мой хороший… только мой…

«Конечно, твой», — откликается его тело, выгибаясь и пропуская под кожей мелкую дрожь удовольствия. Я глажу и ласкаю его везде, куда могу дотянуться. И это благодарная ласка. Спасибо, мой мальчик, за то, что я ещё живу, спасибо за то, что я дышу, спасибо, что делаешь меня таким. Я буду благодарить тебя бесконечно, каждую минуту, пока моё сердце ещё бьётся.

Наши тела сплетаются так же, как и мои несвязные мысли накануне. Руки, плечи, губы, чьи-то стоны, солёные капельки пота, растрёпанные волосы… Я хочу насладиться им, я хочу окунуться в него. И когда я вхожу в его тело, он резко выдыхает и запрокидывает голову. Я знаю все его движения и жесты, я знаю, от чего он получает удовольствие, я знаю его всего… целиком. И осознание того, что он мой, настолько пьянит и будоражит, что я вбиваюсь в него резко и глубоко. Он вскрикивает, но только ещё сильнее притягивает меня к себе. Я готов упиваться им, поглощать его губами, руками, всем своим телом. Это прекрасная ночь. Это лучшая ночь за очень долгое время. Несмотря ни на что, я наконец-то чувствую себя счастливым в полной мере.

Мы кончаем одновременно. Кто из нас сонно бормочет очищающее заклинание, я уже не помню. Я спокоен и умиротворён. Я расслаблен. Всё, что я могу — это только сильнее притянуть Гарри к себе, зарыться носом в его волосы и моментально уснуть. Я счастлив.

***

Когда я открываю глаза на следующее утро, меня будто кто-то обухом бьёт по голове. Всего лишь одна-единственная мысль, одно воспоминание. Я скоро умру. Во рту становится кисло и мерзко. День испорчен. Я сумел забыться ночью, но теперь у меня так не получится. Чёрт возьми, теперь я каждый день буду просыпаться с этой мыслью! Как бы я хотел наложить на себя Oblivate и не знать, что со мной происходит. Только теперь я понимаю, что ожидание смерти намного страшнее самой смерти. За эту мысль сразу цепляется и другая… Дамблдор.

***

Прежде чем встать, мы ещё долго нежимся в постели. Гарри просто лежит у меня на груди и обнимает одной рукой. Я прислушиваюсь к его размеренному дыханию, и мне становится легче. Он спокоен и умиротворён, значит, и мне хорошо.

Церемония проходит терпимо. Вначале Бруствер что-то очень долго говорит, но я не слушаю. Гарри сидит мрачнее тучи. Видимо, снова нахлынули воспоминания о павших героях. Он, разумеется, получает Орден Мерлина первой степени, а потом произносит тоже довольно долгую речь. Я знаю, что он не составлял её заранее, не писал на бумажке, он говорит от чистого сердца, порой запинаясь и сбиваясь. Но ведь это именно то, чего от него все ждут, не так ли? Мне тоже достаётся Орден Мерлина, правда, второй степени. Хорошо хоть не заставили ничего говорить. Пытались, правда, но Минерва, дай ей Мерлин здоровья, делая прискорбное лицо, сообщает, что «профессор Снейп, к сожалению, получил ранение во время битвы, поэтому ему трудно сейчас говорить». В глазах многих сочувствие и уважение, кое у кого даже раскаяние. Ну-ну. Так вам и надо, гриффиндорцы паршивые.

Где-то в середине церемонии, когда все отправляются на кладбище, мне удаётся скрыться. Я не чувствую угрызений совести, потому что мне не с кем там прощаться. Я иду в кабинет директора. Пароля я не знаю, но горгулья сама отъезжает в сторону, когда я показываюсь в коридоре.

Я поднимаюсь по лестнице и захожу в кабинет. Тут очень тихо и спокойно. И я сам успокаиваюсь. Я сажусь в кресло и поворачиваю его к портрету Дамблдора. Тот, словно почувствовав моё присутствие, открывает глаза и расплывается в тёплой улыбке. Он не спешит говорить со мной, впрочем, и я тоже. Он знает обо всём, что случилось, мне нечего ему рассказывать. Мы долго сидим в молчании. Наконец, я первым нарушаю тишину. Я и сам не понимаю, как слова соскальзывают с моих губ.

— Альбус, я скоро умру.

Его улыбка пропадает. Он сразу становится серьёзным и сосредоточенным.

— Неужели укус?

Я киваю.

— Медленный яд, от которого нет противоядия.

— Ты хочешь, чтобы я чем-то тебе помог?

— Как всегда, только советом.

— Северус, надеюсь, ты не хочешь спросить, как жил с этим я почти год?

Его проницательность порой пугает.

— Я хочу знать, как мне быть. Ты же знаешь, я никогда не спрашивал у тебя такого глобального совета. Но теперь… я действительно не знаю, что мне делать.

— Кому ты ещё сказал?

— Никому. Только тебе.

— А как же Гарри?

Я хмурюсь и нервно мотаю головой.

— Ни в коем случае. Он не должен знать. Иначе… Иначе он угаснет вместе со мной.

— Но ты не сможешь скрывать от него свою болезнь, Северус. Он быстро догадается, что с тобой что-то не так.

— Тогда мне нужно… — Боже мой, я только сейчас понимаю, что мне придётся сделать. — Нужно… расстаться с ним.

— Не стоит поступать так с Гарри. Он имеет право знать правду. В конце концов, эту победу он одержал только во имя тебя, ты же знаешь. Он любит тебя.

— Знаю. Поэтому я и должен так поступить. А он узнает всё, непременно. Но только после того, как всё закончится. Альбус, поклянись, что никому ничего не расскажешь.

Дамблдор печально улыбается и пожимает плечами.

— Я надеюсь, ты ещё ко мне заглянешь.

— Непременно. Спасибо за беседу.

Я поднимаюсь из кресла и быстрым шагом направляюсь прочь из кабинета. Я зря сюда пришёл. И я понял это, только когда Дамблдор заговорил о Гарри. Нет, между нами нельзя поставить знак равенства, как я думал раньше. У Альбуса всё было совсем по-другому. Ему нужно было смириться только с собственной предстоящей смертью. У него не было никого. А у меня есть Гарри. Поэтому мне так больно. Если бы я тоже был один, я бы философски пожал плечами, продал дом в тупике Прядильщика и отправился бы в затяжное путешествие, как мечтал уже много лет. Но получается, что я думаю сейчас не о себе, а только о Гарри. Что ж… Если его присутствие в моей жизни так мешает мне просто успокоиться и умереть, значит, я должен исключить его из своей жизни. Мерлин всемогущий! Я даже понятия не имею, как я сумею это сделать. И ещё я просто не представляю, как смогу дожить последние недели без него… Но теперь я полон мрачной решимости. Нужно только выбрать момент.

Глава 3. Я вырвал своё сердце и проклял себя

После окончания церемонии Гарри возвращается в мои комнаты. Мои вещи уже уложены, чемоданы стоят в углу. Я навсегда покидаю школу. Директором на сегодняшней церемонии назначена, разумеется, Минерва. Она с пониманием отнеслась к моему заявлению об уходе и подписала его, взяв, однако, с меня слово, что если у меня возникнет хоть малейшее желание, я обязательно вернусь в школу. Я дал ей это слово, хоть никогда и не смогу его сдержать.

Вещей Гарри тут практически нет. Так что собирается он всего за десять минут. Я нахожусь в полной прострации, я отвечаю невпопад. Но Гарри, к счастью, списывает это на мою усталость и нервы.

Мы попадаем в мой дом в тупике Прядильщика через камин. Тут всё по-прежнему. Даже вещи Гарри до сих пор лежат на своих местах. Так же, как и год назад, когда мы провели тут всё лето. На мгновенье у меня даже возникает чувство, что мы никуда и не уезжали, что последнего года просто не было. Но это всего лишь чувство. Короткое, хоть и приятное.

Гарри помогает мне разобрать вещи и убраться, о чём-то беззаботно щебечет. Мне приятно просто слушать его голос. Сейчас мне всё равно, о чём он говорит.

К вечеру дом снова выглядит пригодным для проживания. И мы наконец-то садимся ужинать. Гарри с хрустом за ушами уплетает всё, что я приготовил. Я прекрасно знаю, что ему нравится моя стряпня. Когда я готовил для него в первый раз, он очень удивился, что у меня так вкусно получается. Тогда я объяснил ему, что кулинария очень похожа на зельеваренье, только опаснее, потому что всё, что ты наготовишь, тебе потом придётся ещё и съесть. Он тогда очень долго смеялся. Я так люблю его смех…

Когда мы отправляемся в спальню, он буквально набрасывается на меня и начинает так неистово целовать и ласкать, что я снова забываю обо всём на свете. Сейчас есть только он и я. И больше ничего. Весь мир для нас сжался до размеров кровати. Я опять сумел забыться. И помог мне мой хороший мальчик. Чем счастливее я чувствую себя в его объятиях, тем больнее приходить в себя потом, когда я вспоминаю, что мне предстоит сделать.

После того как он засыпает на моей груди, я долго не могу уснуть. Я лежу, глядя в потолок, и перебираю его непокорные вихры. Я обожаю его волосы. И как мне раньше могло казаться, что они дурацкие, лохматые, нелепые? Я глажу их и не могу остановиться. Это как наркотик для чувствительных подушечек моих пальцев. И моё движение просто машинально. В этот момент, конечно, я думаю вовсе не о волосах Гарри. Я думаю просто о нём самом.

Мой мальчик. Мой славный, замечательный мальчик. Мой любимый воробушек. Что я буду делать без тебя? Как я смогу это пережить?.. Впрочем, это бред. Я ведь не могу пережить смерть. Мне предстоит просто пережить остаток жизни. Я уже в красках представлю себе, какой это будет ад для меня. Хотя я переживаю не столько о себе, сколько о Гарри. Я боюсь его реакции, когда наберусь смелости и скажу ему обо всём. Но это будет не сегодня, не сейчас… Сейчас я просто хочу обо всём забыть и наконец спокойно уснуть…

***

Просыпаюсь я раньше Гарри и тут же встаю и иду готовить завтрак. Не хочу лежать с ним в постели, когда он проснётся. То есть я, конечно же, хочу этого, безумно хочу, но понимаю, что не могу позволить себе такой роскоши. Нужно привыкать просыпаться одному.

Вскоре и Гарри приходит на кухню, шлёпая босыми ногами.

— Простудишься, — сухо замечаю я, но он не реагирует на мои слова, а подходит ко мне и тянется за своим утренним поцелуем, в котором я не могу ему отказать.

Завтрак проходит спокойно и тихо. После него Гарри говорит, что хотел бы навестить Уизли и приглашает меня с собой. Я, конечно, хотел бы туда отправиться и выразить им свои соболезнования, но у меня почему-то нет сил. Я обещаю Гарри, что навещу их в другой раз, и он отправляется к ним без меня.

Я знаю, что он вернётся только вечером. У меня впереди весь день. Я прекрасно понимаю, что сейчас мне нужно ловить каждую минуту, но я трачу весь день впустую. Я иду в лабораторию и зачем-то варю какое-то простенькое заживляющее. Обычно варка зелий успокаивает и расслабляет меня. Но только не в этот раз.

Из головы не желает выходить предстоящий разговор с Гарри. Я раз за разом прокручиваю то, что мне нужно ему сказать. Но пока ни один из вариантов не кажется мне веским и адекватным. А мне нужно сделать так, чтобы он мне поверил. Значит, мне нужно сделать ему больно, а я пока не представляю, как это может у меня получиться. Потому что Гарри — последний человек, которому я смогу причинить боль. Даже если это будет для его блага.

Я стараюсь думать о том, что я должен это сделать. Так будет лучше для него. Если он узнает, что со мной происходит, он сойдёт с ума. Я точно это знаю и очень хорошо представляю его реакцию. А мне это не нужно. Я хочу, чтобы он жил, чтобы был счастлив. К сожалению, пока он счастлив только со мной. Но я надеюсь, что через какое-то время он забудет меня и найдёт счастье с кем-то другим.

У меня так хорошо получается себя накрутить, что под конец дня я иду за огневиски и опустошаю почти целиком бутылку к приходу Гарри. Понимаю, что это малодушно, что я трус. Но иначе у меня просто ничего не получится.

***

Когда Гарри возвращается, я сижу на диване в гостиной. Меня уже тошнит от запаха спиртного, но я убеждаю себя, что это необходимое мне сейчас лекарство.

Гарри выглядит уставшим и расстроенным. Он садится на диван рядом со мной и вздыхает. Я понимаю, что визит к Уизли оказался для него тяжёлым и болезненным.

— Не скучал тут один? — спрашивает он бесцветным голосом.

— Я варил одно зелье, — отвечаю я и делаю ещё глоток огневиски.

Гарри с интересом смотрит на почти пустую бутылку, стоящую на столике возле меня.

— Устал?

— Да, на ногах весь день провёл.

— Хочешь, сделаю тебе массаж? — спрашивает он и уже дотрагивается до моего плеча, но я вздрагиваю и скидываю его руку.

— Гарри, мне нужно с тобой…

— Жаль, что ты не пошёл со мной, — перебивает он меня. — Это всё было довольно тяжело.

— Я понимаю, но я вряд ли бы внёс позитива своим присутствием.

— Дело не в этом. Ты был бы рядом, и мне было бы не так тяжело.

У меня к горлу подкатывает ком. Я открываю рот. Господи, неужели я сейчас это скажу?!

— Знаешь, — продолжает Гарри, и мне приходится на какое-то время закрыть рот, — я пообщался с Джорджем. Он сейчас похож скорее на привидение, чем на человека. Он переживает больше всех. Они ведь с Фредом были больше, чем просто близнецы. Это был… как бы один человек, но их было двое. Понимаешь? — Ничего не понимаю, но зачем-то киваю. — То есть они были настолько близки, что теперь их как будто пополам разрезали. Это так страшно. Когда я его увидел, я почему-то сразу подумал о тебе.

— Почему? — невольно вырывается у меня вопрос.

— Потому что если бы ты умер, со мной было бы то же самое, что и с ним. Я бы просто превратился в призрака и перестал существовать.

У меня сжимается сердце. В основном, потому, что теперь я точно уверен в том, что правильно собираюсь поступить. Всё. Я готов. Я открываю рот снова.

— Мне до сих пор кажется, что я тебя потерял, — шепчет Гарри, и слова вновь застревают у меня в горле. Более того, я чувствую, что моментально начинаю трезветь. — Если я тебя потеряю, я просто этого не переживу. — Он поворачивает голову ко мне, и я вижу, что в его глазах стоят слёзы. — Я очень счастлив, что я с тобой… — уже еле слышно добавляет он и вплотную придвигается ко мне.

Он кладёт мне голову на плечо и закрывает глаза. А меня начинает трясти мелкой дрожью. По спине стекает капля холодного пота. Так я не волновался, наверное, ещё со школы. Когда я снова пытаюсь сказать то, что вынашивал целый день, у меня сводит желудок. Я сижу с открытым ртом и не могу произнести ни слова. Как будто на меня наложили Silencio.

Я не могу! Янемогуянемогуянемогу! Я не могу ему этого сказать! Что мне делать? Как мне со всем этим справиться?! Я почему-то начинаю истерично мотать головой, словно споря сам с собой. Гарри открывает глаза и с беспокойством смотрит на меня.

— Ты дрожишь. Что случилось?

— Ничего. Просто устал. Мышечное перенапряжение.

— Может, всё-таки массаж?

В его голосе нет соблазнительных или заигрывающих ноток. Он искренне хочет мне помочь.

Я ещё с полминуты смотрю в его зелёные глаза и понимаю, что проигрываю битву с самим собой. Огневиски не помогло. От него только хуже, оно мешает соображать. К тому же, заводить такие разговоры на пьяную голову — это просто неуважение к Гарри. Ладно, сегодня я проиграл сам себе со счётом один — ноль.

— Давай.

Я даже улыбаюсь. Гарри тоже улыбается и начинает растирать ладони.

— Здесь или в спальне?

— Пойдём в спальню. Там удобнее.

Через несколько минут я без одежды укладываюсь на прохладную простынь, а Гарри садится сверху и начинает умелыми движениями разминать мои затёкшие мышцы. Это чертовски приятно. У него потрясающие руки, и я люблю каждый его пальчик. Я готов целовать его ладони до бесконечности, я готов переплетать наши пальцы до тех пор, пока их невозможно будет расцепить. Я готов любить его и обожать, но я не могу себе этого позволить. Просто не могу!

***

Неделя пролетает как сумасшедшая. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что скоро умру, каждый новый день отравляет моё существование, каждая ночь для меня — это освобождение и благодатное забвение. Я плохо сплю, я почти не ем, я схожу с ума. Я постоянно напряжён, я агрессивен и груб. Но Гарри, как назло, почти не обращает на это внимание, а только с беспокойством спрашивает, что стряслось.

Наконец я понимаю, что больше не выдержу этой пытки. С каждым днём становится всё тяжелее завести разговор с Гарри. И вскоре я понимаю, что чем дольше буду тянуть, тем больнее потом будет нам обоим. Вообще это нужно было сделать ещё в первый же день, ещё в Хогвартсе. Не нужно было вообще приезжать сюда вместе с Гарри. Нужно было поступить с ним, как с больным зубом: раз! — и всё. Но я трус. Я малодушный трус, поэтому тянул так долго. И эта пытка никогда не кончится, если я не сделаю этого сейчас. Раз и навсегда.

***

Я не хочу заниматься с Гарри сексом вечером, но он так настойчив, что на меня опять накатывает забытье, и я позволяю ему лечь на меня сверху и начать тереться своим членом о мой.

Наверное, это знамение, или судьба, или что-то ещё… но я вдруг внезапно прихожу в себя. Я обнаруживаю себя нависающим над Гарри и медленно двигающимся в нём. Его глаза зажмурены, рот приоткрыт, пальцы вцепились в мои плечи. И вдруг я почему-то понимаю, что я сделаю это сегодня. Немедленно. Сразу же.

Осознание этого мгновенно срывает мне планку. Я рычу от боли и злости и начинаю яростно вколачиваться в его тело. Он удивлённо распахивает глаза. Наверное, я делаю ему больно. Но я не могу остановиться. Меня охватывает паника, безысходность и отчаяние. Я люблю тебя… я так тебя люблю, что сейчас мне придётся с мясом вырывать тебя из своего сердца. Я плохо понимаю, что творю. Кажется, я плачу. Или нет. Мои глаза сухие, но я почему-то вижу всё словно в тумане. У меня кружится голова и сбивается дыхание, и я поначалу не могу понять, почему. Но только потом до меня доходит, что я только что кончил.

Я выхожу из Гарри, наблюдая за его стоящим членом. Он не успел кончить. Я знаю это, но я не хочу доводить дело до конца. Я боюсь к нему прикасаться. Я сажусь на постели и спускаю ноги на ледяной пол. Я чувствую, что угасаю, как свеча.

— Что случилось?

Его голос недовольный, но встревоженный.

— Ничего, — холодно отвечаю я.

— Тогда почему ты остановился? В смысле… мне бы тоже не помешала разрядка.

— Я остановился, потому что больше не хочу.

Полминуты мы молчим.

— Ладно, — наконец неуверенно произносит Гарри, — тогда закончим завтра.

— Нет.

Опять напряженное молчание. Я сижу к нему спиной и смотрю в стену. Я бы не смог произнести даже этого короткого слова, глядя ему в глаза.

— Как это «нет»? Ты не захочешь завтра?

— Я не захочу никогда.

Кровать подо мной проседает. Это Гарри приподнимается и садится сбоку от меня, пытаясь заглянуть мне в лицо. Безуспешно, потому что я отгорожен от него длинными волосами.

— Что ты имеешь в виду?

Я слышу в его голосе напряжение и лёгкую панику. Мальчик мой… мой мальчик… Как я тебе это сейчас скажу?!

— Гарри, я хотел поговорить с тобой ещё в Хогвартсе, но тогда у меня оставались сомнения. А сейчас я принял решение.

— О чём ты?

Не поворачивая головы, я знаю, что у него в глазах стоят слёзы. У него сейчас начнётся тихая истерика. Мерлин… ну помоги мне хотя бы ты!

— О том, что наши отношения зашли в тупик. — Я слышу какой-то глухой звук: кажется, это его сердце упало к ногам. Но я безжалостно продолжаю: — Мы больше не можем быть вместе.

— Почему ты так говоришь?

Его голос срывается, и я проклинаю себя.

— Потому что я больше тебя не люблю.

После этих слов у меня начинает так сильно кружиться голова, что мне приходится незаметно ухватиться за край кровати, чтобы не упасть. Перед глазами пляшут точки, меня снова трясёт, левое веко начинает дёргаться — вернулся старый тик, которого я не наблюдал уже много лет.

Тишина такая гробовая, что я слышу, как падает на простынь его слеза. Однако когда он начинает говорить, его голос ровный, хоть и немного приглушённый.

— Ещё недавно всё было нормально.

— Нет, Гарри. Всё уже давно не было нормально. Просто я думал, что это последствия травмы или чего-то ещё, и прогонял прочь эту мысль. Но теперь я твёрдо уверен, что у меня больше не осталось к тебе чувств. Я не хочу тебя обманывать, поэтому говорю всё это, пока не поздно. Пока мы ещё не настолько… — «Не настолько» что? Что я хотел сказать? — Ты ещё молод, ты сможешь найти себе кого-то более подходящего, чем я.

— Я не верю, — выдыхает он.

— Прости, но нам нужно расстаться. Я хочу, чтобы ты был счастлив. А ещё я хочу пожить спокойно и тоже обустроить свою жизнь. И для отношений, построенных на лжи, в ней нет места.

Пять минут в тишине. Я чувствую, как он трясётся, но молчит. Он шумно дышит. Я понимаю, что ему нужно время, чтобы прийти в себя и выровнять дыхание. Собственно, я не против. Я и сам хочу успокоиться. Иначе я не смогу продолжить этот разговор. Когда он начинает говорить, его голос обманчиво спокоен, и это меня настораживает. Лучше бы он кричал на меня и крушил мебель. Это был бы мой Гарри. А так мне становится страшно.

— Значит, ты хочешь, чтобы мы расстались, — медленно произносит он, — чтобы я забрал свои вещи и навсегда покинул твой дом?

НЕТ! НЕТ! НЕТ! Я НЕ ХОЧУ!

— Да.

Он шумно сглатывает.

— Прямо сейчас?

— Нет, завтра утром. Сейчас уже очень поздно.

— Тогда я буду спать внизу, на диване.

— Да.

Я не поднимаю голову, когда чувствую, как кровать подо мной снова проседает. Он встаёт и надевает халат. А потом, не оборачиваясь, выходит из спальни и закрывает за собой дверь. Не хлопает, а спокойно закрывает. Мне страшно.

***

Я ещё несколько минут сижу, не в состоянии шелохнуться. Потом я понимаю, что сейчас мне нужно спуститься вниз и проверить, что с Гарри. Я встаю, тоже надеваю халат и на деревянных ногах медленно спускаюсь по лестнице. В гостиной Гарри нет, но я слышу, как в ванной шумит вода.

Я подхожу к ванной и несколько минут стою перед дверью. Я боюсь протянуть руку и открыть дверь. Я боюсь того, что могу там увидеть. Но вдруг из-за двери раздаётся какой-то звук. Я не сразу понимаю, что это, своим затуманенным разумом. Это похоже на вой раненного животного, или на хрип, или на рычание… Я не могу понять, что именно слышу, но точно знаю, что это Гарри.

Я медленно бреду на кухню, прислоняюсь спиной к стене, смежной с ванной, и сползаю на ледяной пол. Мне хорошо слышно, что происходит через стенку.

Я вздрагиваю, когда вой превращается в страшный крик. Так кричит только человек, которого разделывают заживо. Мои руки сжимаются в кулаки. Я зажмуриваю глаза. Я не хочу этого слышать, но я просто не в состоянии подняться на ноги и уйти наверх. Я не знаю, сколько это продолжается, я понятия не имею, сколько он кричит. Возможно, десять минут, а возможно, и час. Я умоляю его замолчать, но он прекращает, только зайдясь в сухом кашле. Он сорвал себе голос…

Я резко выдыхаю и чувствую, как по лицу бегут слёзы. Я поднимаю руки, чтобы вытереть лицо, но в лунном свете очень хорошо видны восемь кровавых полосок на обеих ладонях. Я поранил себя ногтями.

За стенкой теперь слышны только истерические всхлипы. Я понимаю, что он задыхается. Слёзы быстрее бегут по моему лицу. Я проклинаю себя. Я ненавижу себя. Если бы я не умирал, я бы всё равно убил себя, так я ненавистен себе в этот момент.

Вдруг за стеной слышатся монотонные глухие удары. Я понятия не имею, что это. Но я не хочу думать о самом плохом. Я продолжаю сидеть и убивать себя. Проходит больше получаса, прежде чем это прекращается.

Наконец шум воды стихает. Я замираю. Дверь ванной открывается. Выходит Гарри. Его шатает и трясёт. Он с трудом доходит до дивана и падает на него. Со своего места мне хорошо его видно, но он не видит меня, потому что я сижу в тени. Впрочем, наверняка, у него даже мысли не возникло, что я рядом. Он просто ложится на спину, и через несколько минут я уже слышу его ровное дыхание. Он плакал так долго и вымотался настолько, что у него больше не осталось сил, поэтому он уснул мгновенно.

Я сижу ещё несколько минут, а потом с трудом поднимаюсь на затёкшие ноги. Я тихо и медленно бреду в ванную и включаю свет. От зрелища, которое мне открывается, я невольно вздрагиваю. Стена ближе к полу вся испачкана в крови. На белом кафеле отчётливо видны отпечатки ладоней. Так вот что это были за звуки… Он сидел за полу и бил руками стену, пока не разбил ладони в кровь.

Я нахожу в себе силы очистить стену заклинанием и иду в гостиную. Я подхожу к дивану и секунду колеблюсь, но потом присаживаюсь на край рядом с Гарри. Я знаю, что он не проснётся. Я осторожно протягиваю руку и дотрагиваюсь до его халата. Он мокрый. Это слёзы и кровь. Он просто вытер разбитые руки об себя. Луна освещает его лицо. Оно опухшее и красное. Между бровей залегла складка.

Я аккуратно глажу его по щеке, и складка мгновенно разглаживается, а его лицо становится спокойным и умиротворённым. У меня опять начинают течь по лицу слёзы, и я уже не пытаюсь их сдержать. Я глажу его волосы, его губы, его шею в последний раз. Я понимаю, что мне пора уходить, потому что он может проснуться, но не могу заставить себя встать. Я хочу, чтобы эта ночь не кончалась. Хочу сидеть так вечно и смотреть на него.

Я знаю, что всех «прости» в этом мире не хватит, чтобы вымолить прощение, но, тем не менее, еле слышно шепчу ему это слово много-много раз. Прости меня, мой дорогой мальчик, мой любимый воробушек, мой славный, мой добрый, мой хороший… Я люблю тебя. Я безумно тебя люблю. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Я хочу спасти тебя, хочу уберечь, хочу защитить… Прости меня, моё солнце, моя жизнь… Ты — самое дорогое, что у меня есть. Поэтому я вынужден был так с тобой поступить. Ты никогда мне этого не простишь, ну и не надо. Лучше злись на меня, ненавидь меня, как раньше.

Я беру его руку в свою. Она вся в крови. Боже… Зачем ты истязал себя? Разве от этого стало легче? Лучше бы ты бил меня. Это я во всём виноват, я знаю. Пусть бы разбилось моё лицо, а не твои нежные ладони.

Я целую его ладонь и выпускаю его руку из своей. Последний поцелуй. Я лишь слегка дотрагиваюсь губами до его губ. Уголок его рта тут же слегка приподнимается. У меня начинает щемить сердце, и я резко встаю, пока не натворил глупостей.

У меня кружится голова. Я с трудом добираюсь до спальни и падаю на кровать. Меня душат слёзы, и мне приходится уткнуться в подушку, чтобы заглушить рыдания. Кажется, я только сейчас осознал, что меня ждёт. Я даже не замечаю, как проваливаюсь в сон...

Глава 4. Я получил сполна и раскаялся

Я просыпаюсь от яркого солнца, бьющего мне в глаза. Я машинально провожу рукой по постели рядом с собой, но тут пусто. Я резко сажусь и только сейчас вспоминаю обо всём, что случилось вчера. Мне трудно поверить в то, что я это всё-таки сделал.

Я быстро встаю, одеваюсь и спускаюсь вниз. Диван пуст. Неужели Гарри уже ушёл? Но тут он выходит из ванной. Он уже одет. Его волосы мокрые и приглажены. Он такой бледный, будто неделю не выходил на свежий воздух. Глаза красные, и под ними залегли тени.

— Это хорошо, что ты проснулся, — без тени эмоций говорит он. — Я не хотел тебя будить, а мне ещё нужно забрать кое-что из спальни.

Я молча киваю. Не доверяю своему голосу.

Он еле заметно вздыхает, проходит мимо меня и поднимается наверх. Я случайно бросаю взгляд в коридор и вижу, что там уже стоит упакованная сумка с его вещами. Наверное, он проснулся гораздо раньше меня. Я не знаю, что мне сейчас нужно делать, поэтому иду на кухню и начинаю варить себе кофе.

Не то чтобы я вообще хотел пить или есть, мне просто нужно совершить хоть какое-то действие, хоть что-то машинальное и знакомое. Что-то, что поможет не думать.

Я сижу и механически глотаю чёрный кофе, когда он появляется в дверях. Он уже обут, в руках держит куртку.

— Я всё собрал, — тихо говорит он, и я не могу прочесть в его голосе абсолютно ничего.

Сейчас он больше всего напоминает мне человека, чью душу высосал дементор.

— Хочешь кофе? — зачем-то спрашиваю я.

Он усмехается и переводит взгляд на стену.

— Нет. Думаю, не стоит.

Я понимающе киваю. Наступает пауза. В голове у меня совершенно пусто. Кажется, я выбил из себя все эмоции ещё вчера. Сейчас мне просто тоскливо.

Он топчется в дверном проёме ещё несколько секунд, а потом молча разворачивается и выходит из кухни. Я ставлю чашку на стол и выхожу следом за ним. Он надевает куртку, подхватывает свою сумку и открывает дверь.

Я знаю, что мне нужно что-то сказать ему напоследок, но никак не могу сообразить, что именно. Он оборачивается, внимательно смотрит на меня своими зелёными глазами, а потом говорит: «Счастливо», — и быстро выходит, закрывая за собой дверь. Я превращаюсь в статую.

Конечно, хорошо, что я не стал ему ничего говорить, хорошо, что и он тоже не попытался выяснить у меня ещё что-нибудь. Иначе я бы наговорил ему очень много лишнего или вообще принялся бы просить прощения и пытаться хоть что-то исправить. Но всё заканчивается так, как и должно было: ни долгих прощаний, ни пафосных речей, ни последних поцелуев или чего-то ещё. А потом я долго стою в коридоре, пялясь на закрытую дверь.

***

Весь день я не выхожу из дому. Я слоняюсь из комнаты в комнату, как безумный. Я пытаюсь приготовить поесть, чтобы хоть чем-то заняться. Но когда на столе оказывается тарелка, полная еды, я, не долго думая, отправляю всё в помойку. Я совершенно не хочу есть. Мне не лезет в горло ничего, даже чай. Я прекрасно понимаю, что мне нужно питаться, иначе я испущу дух гораздо раньше, чем прогнозировал Калем. Я заставляю себя сделать глоток чая, но мой желудок отказывается принимать даже жидкость, и меня тут же рвёт на ковёр.

Я ухожу в лабораторию и пытаюсь хоть что-то сварить. И неважно, что это бесполезная трата времени. Я стараюсь просто занять свой мозг. Но зелье портится уже на второй стадии. От котла начинает валить дым, и моё варево быстро превращается из тёмно-синего в грязно-коричневое. Тогда я иду в гостиную, сажусь на диван и пытаюсь почитать газету, но бросаю это бесполезное занятие, когда понимаю, что перечитываю первый абзац уже четвёртый раз, но так и не могу понять, о чём читаю. Я прикрываю глаза и начинаю методично массировать виски. Не то чтобы это помогало, просто я действительно не знаю, чем мне себя занять.

Когда время приближается к полуночи, в дверь начинает кто-то стучать — настойчиво и громко. Я прекрасно понимаю, что это не может быть Гарри, но моё сердце, однако, подпрыгивает, потом падает и начитает биться где-то в желудке. Я бреду открывать дверь.

На пороге стоит Рональд Уизли. Его глаза гневно горят, кулаки сжимаются и разжимаются. Только не он… Не хочу ничего от него слышать. Я уже открываю рот, чтобы прогнать его, но не успеваю. Он шипит: «Ублюдок», — и на меня обрушивается крепкий удар. Уизли так метко попадает мне в скулу, что я невольно отшатываюсь, спотыкаюсь о ковёр и падаю на спину.

Я приподнимаюсь на локтях и вижу, как он заходит в дом и захлопывает дверь. Он подходит ко мне и страшно нависает. Его лицо искажают злоба и презрение.

— Надеюсь, ты доволен, грёбаный мудень?! — цедит он слова сквозь зубы.

По-хорошему, мне нужно сейчас подняться и врезать ему в ответ или просто выставить вон, но у меня нет сил сопротивляться. Странно, но мне почему-то даже хочется, чтобы он ударил меня опять, поэтому я просто лежу и смотрю на него снизу вверх.

— Ты рад тому, что натворил? — продолжает он, не дождавшись ответа.

— Что случилось? — тихо спрашиваю я.

— Что случилось?! — орёт он и пинает стену возле меня, чтобы не заехать мне по рёбрам. — Ты ещё спрашиваешь, что случилось?! Гарри случился, твою мать!

У меня по спине пробегает холод. Я моментально поднимаюсь на ноги, немного пошатываясь.

— Что с ним? — шепчу я, потому что безумно боюсь услышать ответ.

Его лицо искажает гримаса злобы и боли, но он тут же принимает какой-то несчастный вид, видимо, вспомнив о Гарри.

— Ему плохо, — уже спокойно отвечает он и прислоняется к стене.

Я складываю руки на груди и тоже начинаю подпирать стену плечом.

— Я знаю, — отзываюсь так же тихо.

— Знаешь? — в его голосе холодная усмешка. — Да ты нихрена не знаешь! Если бы я не боялся попасть в Азкабан, убил бы тебя на месте, тварь ебучая!

— Рональд, пожалуйста…

— Для тебя — мистер Уизли, скотина!

— Что ты от меня хочешь? — Я развожу руками.

— Хочу, чтобы ты сказал мне, зачем ты это сделал!

— Я думаю, это не твоё дело. Это касается только меня и Гарри.

— Знаешь, когда мой лучший друг приходит ко мне домой еле живой, смотрит в одну точку и не разговаривает, я думаю, это и меня касается.

У меня снова начинает кружиться голова. Значит, утреннее спокойствие Гарри было показным. Более того, он не отправился к себе домой, на Гриммо. Почему? Неужели… Мерлин! Моя догадка оказывается страшнее, чем я мог себе представить. Он пошёл к Рону, потому что боялся оставаться один. Боялся, что может натворить глупостей.

Мы продолжаем стоять в коридоре и смотреть друг на друга.

— Хочешь чаю? — неожиданно спрашиваю я.

Его глаза в первое мгновение удивлённо распахиваются, но потом он отводит взгляд и дёргано кивает. Я ухожу на кухню, он следует за мной. Я наливаю две чашки чая и ставлю одну перед ним. Он садится на стул, на котором всегда сидел Гарри, и начинает бездумно разглядывать свой напиток.

— Я, кстати, не жалею о том, что сделал, — вдруг очень резко говорит Рон и вздёргивает подбородок.

Я смотрю на него и хмурюсь, не понимая, о чём он говорит. Он молча кивает на мою скулу. Наколдовываю из блюдца зеркало. У меня опухла левая половина лица, на скуле уже назревает огромный синяк. Я вздыхаю.

— Я понимаю, — мягко говорю я. — Я это заслужил.

— Ещё не то слово.

— Неужели всё так плохо?

Стараюсь говорить спокойно, но мой голос предательски дрожит.

— Плохо? — Он грустно усмехается и хочет ещё что-то сказать, но потом как-то странно на меня смотрит и прищуривается. — А ты сам посмотри.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Брось, Снейп. Я же знаю, что ты умеешь. Просмотри мои мысли.

Я трясу головой. Я вовсе не хочу копаться у Рона в мозгах. Я не хочу видеть то, что он так стремится мне показать.

— Ну, что же ты? Трусишь?

Его губы искажает издевательская усмешка.

— Я не трушу. Я просто не хочу.

— А я хочу. Я хочу, чтобы ты это видел. Я настаиваю.

Он слегка подаётся вперёд, наклоняясь ко мне. По его взгляду я понимаю, что если продолжу отказываться, он опять взорвётся, а еще одну вспышку его эмоций мне сейчас не вынести. Поэтому я нехотя достаю палочку и направляю на него, бормоча «Legilimens».

Мысли у Рона спутанные и неразборчивые, однако мне без труда удаётся отыскать именно то, что нужно. Образы быстро проносятся у меня перед глазами.

Рон открывает дверь, за ней стоит Гарри с сумкой и смотрит куда-то мимо него. Гарри сидит на диване, Рон пытается с ним заговорить, но он только качает головой и молчит, его взгляд немного безумен. Гарри лежит на кровати и плачет, уткнувшись лицом в… О Боже! Это же моя рубашка! Та самая, которую я снял вчера вечером, а сегодня не смог её отыскать, чтобы отправить в грязное. Так вот зачем Гарри поднимался сегодня в спальню. Он рыдает и стискивает её, зарывается в неё лицом, чтобы побольше втянуть в ноздри мой запах… Всё! Довольно! Я больше не могу на это смотреть.

Я разрываю зрительный контакт и опускаю голову. Мне снова больно. У меня сжимается сердце. Самое главное — теперь я прекрасно понимаю Рона, который примчался ко мне и врезал как следует.

— Насмотрелся? — презрительно кидает он.

— Мне жаль, — вздыхаю я, — но я не мог иначе.

— А я с самого начала говорил ему, что ты ублюдок и что ты бросишь его рано или поздно, перед этим, разумеется, как следует поиздевавшись. А он говорил, что, мол, нет, ты его любишь, ты его никогда не предашь, и всё такое. Ага. Скажи, Снейп, ты долго вынашивал этот коварный план, а? Всё то время, пока мы учились? Ты хотел таким образом поиздеваться над ним? Влюбить в себя, а потом бросить, чтобы он сошёл с ума? Ну, чего ты молчишь, гад?!

Ради бога, Рональд, заткнись! Но я не могу ничего ему возразить, просто мотаю головой и молчу. К горлу подкатывает ком. Чёрт возьми, я сейчас разрыдаюсь перед ним, как мальчишка.

— Не говори глупостей, — шепчу я. — Если ты думаешь, что для меня это было легко, ты жестоко ошибаешься.

— Ну не знаю. Не ты же сейчас бьёшься в истерике, а он. И, знаешь, его там сейчас Джинни успокаивает. Джинни. Которую он бросил из-за тебя.

Всё. Я больше не могу это слушать.

— Рональд, — говорю я уже громче и строже. — Я не хочу, чтобы ты лез в это дело. Оно касается только нас двоих, как бы там ни было. Я сделал это сейчас, потому что потом… — Я осекаюсь и вздыхаю. — Потому что потом будет ещё тяжелее, поверь мне. Просто так было нужно. И не спрашивай, почему. Но я действительно сожалею. Если бы я мог что-то сделать…

— Да ты уже сделал всё, что мог, — резко обрывает меня Рон и встаёт. — Кстати, спасибо за чай.

Он выходит в коридор, и я выхожу следом за ним. Он открывает дверь и оборачивается.

— Ты, наверное, хочешь спросить, зачем я пришёл?

Я отрицательно качаю головой. Я и так это знаю. В этом все Уизли: быстро заводятся, быстро остывают. Так что у меня ни на минуту не появляется сомнений в том, как всё было. Он просто взбесился и прилетел ко мне, не думая о том, зачем именно.

— Короче, я тебя просто ненавижу, — наконец изрекает он.

— Ненавидь, — жму я плечами. — И пусть Гарри тоже ненавидит.

— Знаешь, — усмехается он, — мне-то это нетрудно. А вот Гарри вряд ли когда-нибудь сможет. Он… Он тебя любит, ёбаный мудак.

С этими словами он разворачивается, выходит и закрывает за собой дверь. А я впервые начинаю хотеть умереть гораздо раньше, чем через два месяца.

***

Через несколько дней ко мне прилетает сова от Калема. Он предлагает мне приехать в Мунго и взять необходимые для исследований образцы. Мне очень не хочется куда-то ехать, но я просто заставляю себя одеться, выйти из дому и аппарировать к больнице.

Как и в прошлый раз, Калем сух и холоден. Впрочем, мне уже начинает нравиться его манера общаться со мной. Безусловно, я не заслуживаю ни жалости, ни сострадания. Он передаёт мне кучу пузырьков и записей, что-то объясняет, но я почти не слушаю его. Я думаю о Гарри.

Когда он умолкает, видимо, ожидая от меня какой-то реакции, я завожу разговор совершенно на другую тему. Эти несколько дней я думал об этом и принял решение.

— Доктор Калем, у меня к вам будет одна небольшая просьба.

— Конечно, профессор. Говорите.

— Я понимаю, что вы не имеете права разглашать врачебную тайну. Скажите, это относится к случаям… В общем, это ещё будет действовать после того как я умру?

Он хмурится и сплетает пальцы, укладывая руки на стол.

— Что вы хотите?

— Я хочу, чтобы после того как всё закончится, вы рассказали о моей болезни одному человеку. Он придёт к вам, я уверен. Я сообщу ему о вас, и он придёт. Вы расскажете ему всё?

Калем прищуривается, что-то соображая, а потом понимающе кивает.

— Я полагаю, тот юноша, что сидел с вами в лазарете?

— Именно. Он ничего не знает, но имеет право знать. Пожалуйста, расскажите ему всё, потому что у меня, боюсь, не будет такой возможности.

Он молчит некоторое время. Видимо, хочет спросить, почему я сам не могу рассказать, или что-то в этом роде. Но потом коротко кивает.

— Хорошо. Я сделаю это.

— Спасибо.

***

Если где-то и существует ад, то явно не в недрах Земли, как многие полагают. Он есть в нашей жизни, здесь и сейчас. Он может распространяться на отдельные территории или временные рамки, а может просто поселиться в одном конкретно взятом человеке. Сейчас ад во мне, а я в нём. Это мой персональный ад.

С момента последнего разговора с Калемом прошло несколько недель: семь или восемь, я не считал. С момента визита ко мне Рона — наверное, несколько лет. С момента, когда я последний раз видел Гарри… вечность. Одновременно я чувствую, что он и будто был тут ещё вчера, и будто несколько жизней назад. Я почти не убирал дом после его ухода, поэтому мне всё ещё кажется, что по комнатам за мной по пятам следует его запах.

У Гарри от меня осталась моя рубашка, а у меня от него — несколько колдографий в альбоме, к которым я боюсь притрагиваться, чашка со смешным человечком, из которой он пил, диван, на котором он любил сидеть, наша кровать, которую мы столько ночей делили вместе, его ключи от моего дома, которые он оставил в прихожей на тумбочке… Каждый миллиметр пространства напоминает о нём, каждый звук и каждый запах. Каждую минуту я думаю только о нём, но ничего не могу с этим поделать.

Порой я даже малодушно начинаю жалеть, что расстался с ним. Если бы он был рядом, мне было бы намного легче. Но когда такие мысли начинают лезть ко мне в голову, я обрываю их и называю себя безжалостным эгоистом. Если бы Гарри остался со мной, он бы и умирал вместе со мной, а я бы не мог на это смотреть.

С каждым днём мне становится всё хуже. Калем предупреждал меня о болях, но я понятия не имел, что они начнутся так внезапно. Просто в один прекрасный день я проснулся с диким криком. Это не было даже похоже на Crucio — это было гораздо хуже. Ощущение было таким, будто мне по венам пустили расплавленный свинец. Я орал и корчился на кровати, сминая простынь. Закончилось всё так же внезапно, как и началось. Но я решил, что пока у меня есть силы, я должен позаботиться о зельях.

Сначала я изучал записи и исследования Калема, пытался сопоставить факты и найти противоядие, но уже через несколько дней опустил руки. Я не привык так быстро сдаваться, но в этот раз выхода ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нет. Калем был прав. Это просто бесполезно. Я умру, чёрт возьми. И мне нужно подготовиться к тому, что ждёт меня в оставшиеся недели.

Я убил неделю на то, чтобы приготовить ОЧЕНЬ много болеутоляющего и разлить его по небольшим флаконам. Ими я уставил весь дом, чтобы у меня всегда было под рукой зелье, где бы ни настиг меня приступ.

Каждый приступ — это резкая адская боль. Поначалу болела только шея в месте укуса, потом боль распространилась и на плечо с левой стороны, потом на руку и на грудь. Сейчас моя левая рука очень плохо меня слушается. Она… отмирает, как и говорил Калем. Она немеет, постоянно слегка побаливает и зудит. Но во время приступов я готов её просто отгрызть, чтобы это прекратилось. Даже во время вызовов это было НЕ ТАК.

Помимо обезболивающего, мне пришлось сварить себе и снотворное. Я почти не сплю. Я мечусь по постели, заливая подушку потом, мне трудно дышать. Однако когда я встаю ночью, чтобы открыть окно, через несколько минут мне становится холодно, несмотря на то, что укрываюсь я сразу несколькими одеялами. Меня знобит. Тогда я поднимаюсь и закрываю окно, но через минуту мне снова становится душно. Вот так я и прыгаю всю ночь. А на утро еле переставляю ноги.

У меня такая страшная бессонница, что днём я засыпаю практически на ходу. Я могу сесть на кухне на стул, налить себе горячего кофе, прикрыть глаза на секунду, а открыть их, когда кофе уже остынет. Я не сплю, но и не бодрствую. Я нахожусь на грани, и будят мне только острые, адские приступы.

Первое время они были только по утрам, теперь они происходят по пять-шесть раз на дню. Раньше я очень боялся и ждал их со страхом, но теперь мне всё равно. Подумаешь, приступ, подумаешь, боль… Человеческое тело способно вытерпеть любую физическую боль. Больше меня мучает боль душевная.

Я постоянно думаю, как же там Гарри. Перебрался ли он домой, на Гриммо, или до сих пор живёт у Уизли? Иногда я со страхом думаю: а вдруг с ним что-то случилось? Хотя тут же отгоняю от себя эту мысль. Если бы Гарри что-то сделал с собой, ко мне бы тут же примчался Рон и убил бы на месте.

Кстати, я отправил Уизли сову. Вернее, не всем Уизли, а Джорджу. Я написал, что у меня не было возможности сказать это ему лично, но я безумно сожалею о Фреде. Близнецы были самыми запоминающимися студентами за всё время моего преподавания. И ещё я просил прощения за ухо. Честно говоря, я не ожидал получить ответ, но он пришёл уже на следующий день. Джордж говорил спасибо за соболезнования, отвечал, что за ухо не сердится, потому что шрамы украшают мужчину, и ещё написал мне пару строк о Гарри. Я не спрашивал его об этом, разумеется, но Джордж понял, что я наверняка захочу о нём узнать. Оказывается, Гарри жил у них почти месяц, а потом переехал к себе. Выглядит он плохо, но подаёт признаки жизни, хотя первую неделю вообще не ел, а просто лежал в кровати с моей рубашкой и смотрел в потолок.

Получив письмо от Джорджа, я подумал, что мне следует написать ещё кому-нибудь, пока есть время. Нужно проститься. Но потом я понял, что мне не с кем прощаться. У меня нет друзей. Альбус и так всё знает. Конечно, я бы мог написать Люциусу, но он настолько занят своими проблемами по восстановлению своей нормальной жизни, что мне не захотелось его тревожить. Мне некому сказать «прощай». Впрочем, меня это даже не очень волнует. Я составлю завещание на Гарри. О моих похоронах кто-нибудь да позаботится. Альбус, например, распорядится сделать всё, как нужно. Я ему доверяю. Хотя мне всё равно, что будет с моим телом после смерти. Всё, чего я сейчас хочу — это покончить со всем этим. Мне нужно поскорее умереть, потому что я чувствую, что начинаю сходить с ума.

***

Это была просто сказочная ночь. Чудесная ночь! Самая прекрасная за последнее время. Накануне я был в Косом переулке, просто гулял, чтобы размять ноги. И случайно зашёл в винную лавку. Я долго объяснял продавцу, что мне нужно. Я хотел чего-то крепкого, но вкусного. Чтобы суметь хотя бы на вечер забыться. Тогда-то он и предложил мне эту настойку. «Горький лист» — сербский крепкий алкоголь зелёного цвета. Название себя оправдывает. Он действительно ОЧЕНЬ горький, но и очень душистый. Я бы назвал это травяным лекарством. По крайней мере, это была первая мысль, когда я откупорил дома бутылку и сделал первый глоток.

Градус мгновенно ударил мне в голову. Я очень давно не пил. Я знал, что могу прибегнуть к помощи огневиски, чтобы было легче во время приступов, но отверг эту мысль. Хочу умирать на трезвую голову. Но я был просто счастлив, когда зелёная жидкость скользнула мне в горло.

Я выпил всю бутылку и еле дотащил своё тело до спальни. И это была первая ночь, когда я нормально спал. Мне приснился Гарри. Приснилось, что я слышу стук в дверь, иду открывать, а он стоит там на крыльце и улыбается. На улице почему-то зима, и он замёрз. Его щёки красные, и он ёжится от холода. Я пускаю его внутрь и прижимаю к себе. Я спрашиваю, зачем он пришёл, ведь я скоро умру. А он смеётся в ответ и говорит, что это всё просто шутка. Что он только что из магазина Фреда и Джорджа, и близнецы сказали ему, что это был розыгрыш, но им привезли новые леденцы, от которых кожа на час становится фиолетовой, поэтому теперь мне можно всё рассказать. Я очень внимательно слушаю этот бред, и в моём сне он что-то для меня значит. А когда Гарри умолкает, я прижимаю его к стенке и начинаю целовать и тереться о его пах своим. А он задорно хихикает и старается ухватить меня за мочку уха зубами.

Просыпаюсь я от резкой боли в левой половине туловища и начинаю плакать навзрыд, как ребёнок. Но вовсе не от разрывающей боли. А от того, что это был всего лишь сон. Чёртов сон! Я даже не спешу протянуть руку за обезболивающим — всё равно оно уже почти не помогает, не устраняет боль, а лишь слегка притупляет. Я просто лежу, захлёбываясь слезами, и жду, пока всё это кончится.

Когда боль прекращается, я почему-то очень явственно осознаю, что умру в ближайшие несколько дней. Странно, но на меня от этой мысли накатывает не умиротворение, а страшная паника. Я понимаю, что перед смертью должен ещё хоть раз увидеть Гарри. Я знаю, что это неправильно, что это глупо, но ничего не могу с собой поделать. Я боюсь умереть, не прикоснувшись напоследок к его нежной коже, не услышав его голос, не заглянув в его зелёные глаза… Я хочу увидеть Гарри. Я должен его увидеть.

Я заставляю себя подняться с постели и призвать пергамент и перо. Я не представляю, о чём буду ему писать, но если он откажется со мной встретиться, боюсь, я не стану ждать ещё несколько дней, пока мучительная болезнь заберёт меня с собой…

Глава 5. Я надышался кислородом в последний раз

Я сижу в самом тёмном углу небольшого кафе в Косом переулке и верчу на блюдце чашку с чёрным кофе. Моё сердце стучит, как ненормальное, потому что я жду Гарри. С утра я написал ему, что мне нужно его увидеть. Я не стал объяснять причину или что-то уточнять. Мне просто нужно — и всё. После того как я отправил сову, я слонялся по дому, как сумасшедший. Просто ходил из угла в угол, пока не пришёл ответ. Я разворачивал пергамент дрожащими пальцами, потому что безумно боялся прочитать отказ. Но Гарри писал, что несколько удивлён, но если мне нужно, он готов со мной встретиться. И назначил время и место встречи — в шесть в этом самом кафе.

Но уже шесть пятнадцать, а его до сих пор нет. Впрочем, гриффиндорцы никогда не отличались особой пунктуальностью. А Гарри я готов ждать хоть до ночи.

Дверь кафе открывается, задевая колокольчик, который извещает хозяина, что пришёл новый посетитель. Я поднимаю голову, и моё сердце на мгновенье замирает, когда я вижу Гарри. Он очень изменился. Казалось бы, прошло всего два месяца, но за это время он очень сильно похудел. Я замечаю, что вся одежда на нём новая, даже куртка. Видимо, старая стала велика. А может, он просто хотел, чтобы ничего не напоминало ему о прежней жизни?

Я сижу так, что от входа меня, в принципе, не видно. Но он быстро обводит глазами зал, находит самый тёмный угол и твёрдой походкой направляется ко мне. Он садится напротив, резко взлохмачивает волосы и тихо говорит:

— Привет.

— Здравствуй, Гарри, — отвечаю я, невольно улыбаясь: я безумно рад его видеть.

— Что-то случилось? — проговаривает он, пристально глядя на меня, и губы его снова напряжённо сжимаются, а спина каменеет.

— Нет. — Я качаю головой. — Я просто хотел тебя увидеть.

Он резко вскидывает глаза, и на мгновенье в них появляется проблеск надежды, но потом его взгляд снова тускнеет, и в нём теперь отражается только боль и тоска.

— Зачем?

Я опускаю взгляд в свою чашку, не зная, как лучше ответить на его вопрос. Но в этот момент к нам подходит официантка и, приветливо улыбаясь Гарри, спрашивает, что бы он хотел заказать. Гарри пожимает плечами, потом бросает взгляд на мою чашку и отвечает, что возьмёт ирландский кофе. Девушка кивает, дотрагивается палочкой до меню у неё в руках, и тут же большая чашка кофе материализуется из воздуха и приземляется на стол перед Гарри. Он делает глоток, хмурится и снова смотрит на меня.

— Так почему ты хотел меня увидеть?

— Я соскучился, — честно отвечаю я.

— Вот как? — Он изгибает бровь, и на его губах появляется усмешка. — Знаешь, это вообще-то странно, учитывая то, что выгнал меня ты сам.

— Я не выгонял тебя.

— Ну да. Ты просто порвал со мной.

— У меня были для этого причины.

— А теперь они что, исчезли?

— Нет. Но тебе не приходит в голову, что я хотел тебя увидеть, несмотря на наш разрыв?

Он вздыхает и откидывается на спинку стула, качая головой.

— Это бесчеловечно. Честно говоря, когда я получил письмо от тебя, я думал, что-то случилось. Я и подумать не мог, что у этой встречи нет цели.

— Ну да. Ты же привык, что если с тобой кто-то хочет встретиться или поговорить, ему от тебя обязательно что-то нужно.

— Да. — Он усмехается. — Это параноидальная привычка. Ну? — Он барабанит пальцами по столу и выжидающе смотрит на меня.

— Что «ну»?

— Ты хотел меня увидеть — теперь ты меня видишь. Что дальше?

— Как ты? — мягко спрашиваю я.

— В целом, великолепно. Я уже месяц бьюсь, но не могу привести дом в божеский вид. Теперь я понимаю, почему собрания Ордена проходили на кухне. Это, кажется, единственное место, где штукатурка не отваливается и не падает на голову посреди ночи. Все остальные помещения оказались гораздо хуже, особенно на втором этаже. Так что приходится спать в гостиной внизу. Ну и… В общем, вот, — нелепо заканчивает он и разводит руками.

Я практически пропускаю мимо ушей всё, что он говорит. Я просто наслаждаюсь звуками его голоса. Для меня сейчас это равносильно музыке. Так что когда он умолкает, мне не хочется ничего говорить. Хочется просто сидеть и смотреть на него. Но молчание затягивается, и он решает его прервать.

— Ну, а как ты?

Тоже великолепно. Правда, я умру в ближайшие несколько дней. Причём, умру в полном одиночестве, когда рядом не будет никого, кто бы мог хотя бы влить мне в рот обезболивающее и облегчить мои страдания. Но это всё сущие пустяки. Главное, что ты сейчас рядом. И пусть я вижу тебя в последний раз, мне хотя бы удастся запечатлеть твой образ в памяти.

— Нормально, — отвечаю я, сглатывая, потому что чувствую, как к горлу подступает ком.

— Нормально? И всё? И ты позвал меня сюда затем, чтобы просто сказать, что у тебя всё нормально, и услышать то же самое от меня?

— В целом, да.

К сожалению, когда я планировал эту встречу, я не учёл, что Гарри очень хорошо успел меня узнать. Так что он практически безошибочно понимает, когда я вру или чего-то не договариваю. Он наклоняется ко мне, укладывая сплетенные пальцы на стол, и очень серьёзно спрашивает:

— Ладно, Северус. Я же не слепой. Что случилось?

Я точно знаю, что у меня хватит сил всё не испортить и не рассказать ему правду. На этот счёт я спокоен. Я выдержал два месяца, смогу потерпеть и ещё несколько дней.

— С чего ты взял, что что-то случилось? — как можно спокойнее отвечаю я вопросом на вопрос.

— Ты… какой-то странный. Ты плохо выглядишь. У тебя что-то с рукой.

— У меня не…

— Брось, я же вижу, что ты ей совсем не двигаешь. Ты вообще здоров?

Я пытаюсь улыбнуться и ответить, что со мной всё в порядке, но в этот момент, как назло, моё тело пронзает острая боль. Я уже привык к ней, так что мне хватает сил не вскрикнуть, однако я зажмуриваю глаза, и моя правая рука, лежащая на столе, непроизвольно сжимается в кулак. Я пытаюсь сосредоточиться на дыхании. Я знаю, что это скоро кончится.

— Северус, — встревожено шепчет Гарри, — что с тобой?

Черт побери! Как всё не вовремя. Я не хочу, чтобы он это видел. Он может всё понять, и тогда мой блестящий план рассыплется в прах.

— Северус, пожалуйста…

Я не могу открыть глаза, но слышу его шёпот уже совсем близко. И в этот момент я чувствую, как моей руки осторожно касаются его прохладные пальцы. Движение получается непроизвольным. Я не хочу делать этого, но машинально хватаю его за руку, и он резко выдыхает от боли. Кажется, я выворачиваю ему пальцы. Я делаю над собой адское усилие, чтобы разжать ладонь, однако, он не убирает свою руку, а бездумно переплетает свои пальцы с моими. В эту секунду боль резко покидает моё тело, и я наконец облегчённо выдыхаю и откидываюсь на спинку стула, открывая глаза.

Он внимательно на меня смотрит и хмурится, и я понимаю, что ему теперь не нужно никакой легилименции, чтобы меня раскусить.

— Что с тобой? — повторяет он свой вопрос.

— Ничего, — спокойно отвечаю я и выдёргиваю свою руку из его ладони. — Мне просто стало нехорошо. Но теперь всё в порядке. Правда.

Он тоже откидывается на спинку стула и обиженно фыркает:

— Ты бы сначала врать научился. Шпион…

От его замечания мои губы трогает робкая улыбка. Но теперь я ясно понимаю, что просить его о встрече было ошибкой с моей стороны. Если я не хочу, чтобы он всё узнал, мне нужно срочно отправляться домой. Потому что если случится ещё один приступ…

— Мне пора, — говорю я и поднимаюсь.

Однако тут же понимаю, что это было ещё большей ошибкой. После приступа тело очень плохо меня слушается. Голова начинает кружиться, так что мне приходится опереться о стол, чтобы не упасть. Гарри тут же вскакивает и помогает мне сесть обратно.

— И куда же ты собрался? — с моими же саркастическими интонациями осведомляется он.

— Домой, — сухо отвечаю я.

— Ты даже аппарировать не сможешь.

— Сюда я как-то добрался.

— Это было сюда. А теперь нужно обратно.

— Смешно.

— Чем могу.

Около минуты мы сидим в тишине. Потом он, наконец, говорит:

— Давай, ты расскажешь, что с тобой происходит, а я помогу тебе добраться до дома.

У меня всё-таки хватает сил на то, чтобы сощуриться и фыркнуть.

— Мне не нужна твоя помощь. Я и сам могу добраться до дома.

Он отводит взгляд, несколько секунд о чём-то думает, а потом хитро улыбается и сообщает:

— Ну, тогда давай так. Ты рассказываешь мне, в чём дело, а я не навязываюсь тебя провожать.

Я скриплю зубами.

— Я не собираюсь ни о чём тебе рассказывать, ясно? Со мной всё нормально!

— Ладно, — он примирительно поднимает руки. — Такой вариант. Я провожаю тебя до дома и ни о чём не спрашиваю. Идёт? — Я посылаю в него свой фирменный взгляд «ненавижу тупых гриффиндорцев». — Кстати, советую тебе согласиться на этот вариант, потому что одного я тебя в таком состоянии не отпущу.

— И ты ведь не отстанешь, да?

— Конечно. И не волнуйся. Я просто провожу тебя и сразу уйду. Честно. Просто я хочу быть уверенным, что ты доберёшься до дома, не испустив дух где-нибудь по дороге.

Он беззаботно улыбается, даже не представляя себе, как метки сейчас его слова. Я вздыхаю. После того, что он увидел, он точно не оставит меня в покое. Так что его последний вариант наименее опасен для меня.

— Хорошо, — наконец соглашаюсь я. — Ты проводишь меня до дома, сразу уйдёшь и не будешь задавать никаких вопросов.

— Идёт, — кивает он и поднимается, протягивая мне руку.

Я колеблюсь немного, но потом обхватываю его ладонь, и он помогает мне встать на ноги. Меня ещё немного пошатывает, но тепло его руки как будто подпитывает меня силой, и я уже могу сделать несколько шагов по направлению к выходу, не отпуская его руки.

Когда мы выходим из кафе, он аппарирует, а я просто перемещаюсь вместе с ним. Мы оказываемся возле моего дома. Я открываю дверь, мы заходим внутрь. Я уже разворачиваюсь, чтобы поблагодарить его за помощь и распрощаться навсегда, но тут меня настигает ещё один приступ.

Возможно, мои ощущения спутаны, а возможно, это действительно так, но мне кажется, что на этот раз он сильнее, чем все предыдущие. Боль настолько невыносима, что я невольно вскрикиваю и хватаюсь за стену, потому что голова начинает страшно кружиться. Однако гладкая поверхность не спасает. Перед глазами пляшут точки, и я понимаю, что теряю сознание. Я боюсь, что могу уже не очнуться, но ничего не могу с этим поделать. Я падаю на пол…

Когда я прихожу в себя, то по-прежнему лежу на полу. Рядом со мной на коленях сидит Гарри и с тревогой вглядывается в моё лицо. Его дыхание сбито, между бровей залегла складка.

— Что это? — шепчет он. — Северус, ради бога, скажи мне, что с тобой. Это какое-то зелье? Что-то случилось в лаборатории? Что происходит?

Но я только слабо мотаю головой и, еле разлепляя губы, шепчу в ответ:

— Ты обещал не спрашивать.

— Говнюк, — шипит он, и я чувствую, как меня поднимают сильные руки.

Я ощущаю такую слабость, что невольно закрываю глаза. Меня мутит. Я совершенно не помню, как мы добираемся до гостиной, но обнаруживаю я себя сидящим на том самом диване, где спал Гарри в последний раз.

Гарри садится рядом со мной и берёт меня за руку. Я машинально сжимаю его пальцы. Всё, чего я сейчас хочу — это чтобы он никуда от меня не уходил. Но одновременно с этим мне хочется, чтобы он немедленно отсюда убрался. Силы стремительно покидают меня, и я боюсь, что могу умереть в любой момент.

Я закрываю глаза и сползаю ниже. Мои мышцы абсолютно расслаблены, так что мне даже трудно сидеть прямо. Я чувствую его жаркое дыхание на своей щеке.

— Северус, прошу тебя… Ты просто обязан мне сказать. Ты не можешь просто взять и оставить всё как есть. Тебе очень плохо, я должен что-то сделать.

— Уже ничего нельзя сделать, — шепчу я. — Прости…

И вдруг я чувствую, как его губы касаются моих. Легко и нежно, безо всякого намёка на что-то большее. Но даже от этого короткого прикосновения я ощущаю мгновенный прилив сил и открываю глаза. Он нависает надо мной и внимательно вглядывается в мои глаза, пытаясь хоть что-то в них разглядеть.

— Говори, — приказывает он тихо, но твёрдо.

Я только мотаю головой.

— Говори, — повторяет он уже громче, и я чувствую, как он начинает выворачивать мне пальцы на больной руке.

— Ты с ума сошёл, — бормочу я и пытаюсь отпихнуть его прочь, но в этот момент он, разумеется, намного сильнее меня.

— Конечно, сошёл, — шипит он. — Разве не заметно? Я, чёрт побери, имею право знать, из-за чего ты разрушил свою жизнь и мою. Я хочу знать, почему ты так поступил.

Я слышу хруст собственных пальцев и начинаю трепыхаться под ним, но Гарри не собирается оставлять меня в покое. В конце концов я понимаю, что он прав. К тому же, сейчас действительно пришло время сказать ему обо всём. Ведь если я умру в ближайшие минуты, некому будет рассказать Гарри о том, что со мной случилось.

— Калем, — выдыхаю я, и его хватка тут же ослабевает.

— Какой Калем?

— Тот колдомедик, что ко мне приходил. Из Мунго.

— И что он?

— Он тебе всё расскажет.

Гарри резко встаёт, и моя освобождённая рука бессильно свисает с дивана.

— Значит так. Если я вернусь, и тебя тут не обнаружу…

Он не заканчивает, а только качает головой. И я понимаю, что его угроза звучит вполне серьёзно. Хотя я-то точно никуда отсюда не денусь. Вот только Гарри может не успеть… Впрочем, оно и к лучшему. Если он вернётся, а я буду уже мёртв, так будет лучше для нас обоих.

Я ничего не отвечаю, только смотрю на него, стараясь навсегда запечатлеть его образ в своей памяти. Он стоит возле меня ещё несколько секунд, а потом быстро разворачивается и выходит из гостиной. Я слышу, как хлопает входная дверь.

По моему лицу начинают бежать слёзы, потому что я понимаю, что, скорее всего, больше не увижу Гарри. Я закрываю глаза. Мне почему-то ужасно хочется спать. Я не имею понятия, сколько времени я так лежу, но будит меня вовсе не вернувшийся от Калема Гарри, а острая резкая боль.

Я вскрикиваю и распахиваю глаза, машинально вцепляясь в подлокотник. Кажется, это ещё хуже, чем было в прошлый раз. Это просто невыносимо. Я не могу кричать, потому что задыхаюсь от боли. Перед глазами снова мелькают точки. Я понимаю, что опять теряю сознание. И на этот раз я более чем уверен, что больше не очнусь. Комната плывёт перед глазами, кто-то невидимый давит на горло и перекрывает кислород, но я почему-то рад, что это сейчас закончится раз и навсегда. У меня хватает сил сделать последний судорожный вдох, прежде чем окончательно отпустить своё сознание…

Глава 6. Я прошёл очищение и смирился

Как ни странно, я просыпаюсь. В глаза светит такое яркое солнце, что мне тут же приходится зажмуриться. Я лежу с закрытыми глазами и пытаюсь проанализировать свои ощущения. Мне хорошо и спокойно, у меня ничего не болит. Возможно, я действительно умер?

Когда я предпринимаю вторую попытку открыть глаза, понимаю, что никакого солнца нет и в помине, просто комната, где я лежу, вся белая. Приглядевшись, я узнаю в ней почему-то Больничное крыло Хогвартса.

Я поворачиваю голову влево и замираю. На кресле рядом с моей кроватью сидит Гарри, опустив голову на грудь. Видимо, он задремал. У меня возникает острое чувство дежа вю, и мне приходит в голову страшная мысль о том, что, быть может, все эти два месяца мне только приснились. Может, не было никакого Калема, никакого яда, который убивал меня несколько недель? И с Гарри я не расставался.

Не успевает эта мысль прочно укорениться в моём мозгу, как Гарри поднимает голову и открывает глаза. Он смотрит на меня и молчит. Но он, кажется, вовсе не рад меня видеть. В его взгляде злость и раздражение. Я хочу спросить его, как я сюда попал, но он первым начинает говорить.

— Проснулся, — констатирует он.

Я смотрю на него и не знаю, что ответить. Меня почему-то пугает его поведение.

— Что произошло? — наконец выдавливаю из себя я.

Вместо ответа он встаёт из кресла, подходит ко мне и наотмашь бьёт меня по лицу. От неожиданности я теряю дар речи. Я провожу рукой по щеке. Он ударил меня несильно, но на пальцах почему-то остаётся кровь. Как это вышло? Словно в ответ на мой немой вопрос, он поднимает руку и произносит:

— Я поранил тебя этим.

Я приглядываюсь и вижу у него на руке уродливое кольцо с чёрным камнем. У меня по спине пробегают мурашки, потому что я тут же узнаю его. Это то самое кольцо, из-за которого умер Дамблдор.

Однако я всё ещё не могу прийти в себя от его поступка. Гарри никогда не был таким агрессивным, не говоря уже о том, чтобы поднимать на меня руку. Я до сих пор не понимаю, что произошло. Но он не ждёт моего вопроса, а начинает говорить сам. Его голос угрожающе тих, и выглядит Гарри сейчас довольно зловеще, поэтому у меня не возникает и мысли о том, чтобы его перебить.

— Прости, что ударил тебя, — спокойно произносит он, — но так было нужно. У тебя на лице останется шрам, но ты не станешь его лечить. Я хочу, чтобы он навсегда впечатался в твою кожу. Чтобы каждый раз, когда ты будешь смотреть на себя в зеркало, ты вспоминал о том, что ты не один, что также есть и я. И чтобы ты больше и думать не смел о том, чтобы принимать за меня какие-то решения. Не смей решать всё один за нас двоих! Ты понял, Северус? Ты понял меня?!

Я медленно киваю. Он вздыхает и садится в кресло, ставя локти на подлокотники и сплетая кисти.

— Ты не представляешь, что было со мной в эти недели, — уже не так зловеще продолжает он. — Если бы не Рон… Короче, мы с тобой бы сейчас не разговаривали. Понимаешь? — Я снова киваю. — То, что сделал ты… это… это просто предательство. То, что ты сказал мне в ту ночь…

Он отворачивается, и я вижу, как увлажняются его глаза.

— Прости меня, — тихо бормочу я. — Но я сделал это только для того, чтобы защитить тебя. Чтобы уберечь. Я не хотел, чтобы ты всё это видел и угасал вместе со мной. Я очень тебя люблю.

— Но ты должен был мне сказать!

— Зачем?

— Я бы вылечил тебя. Я бы нашёл способ.

Я усмехаюсь и качаю головой.

— Гарри, я уже пробовал вылечиться, но это просто безнадёжно. От этой болезни нет спасенья.

— Да?

— Да!

— Однако я тебя спас, придурок.

— Что?

На несколько секунд я забываю, как дышать. Это невозможно. Это просто не может быть правдой.

— Как рука? — с сарказмом интересуется он.

Я рассматриваю свою левую руку и отмечаю, что она больше не выглядит безжизненной, как раньше. Более того, она двигается нормально.

— Как?.. — выдыхаю я.

Он уже открывает рот, чтобы ответить, но тут появляется Поппи с несколькими склянками в руках. Она почему-то бросает очень странный взгляд на Гарри, и, стараясь обойти его стороной, ставит лекарства на тумбочку возле меня, тепло улыбается и уходит. Я провожаю её недоумённым взглядом.

— Что с ней? — спрашиваю я Гарри.

— Боится, — пожимает он плечами.

— Меня?

— Меня, — мрачно отзывается он.

— Что? Почему?

Моё волнение заставляет его беззлобно рассмеяться. Вот теперь это мой Гарри. И я его больше не боюсь.

— Ну, просто… я тут сделал кое-что «ай-ай-ай», вот теперь они все и шарахаются.

— Кто — все?

— Вообще-то, если бы не портреты, об этом никто бы не узнал. Но какой-то придурок с картины панику поднял, когда я вернулся с тобой в замок. В итоге мне пришлось всё рассказать Помфри, вот теперь она и боится. Но больше никто не узнал. Дамблдор их, конечно, успокоил, но мне от него влетело по первое число. Так что ты на меня лучше не ругайся.

Я трясу головой. Из этого бессвязного бреда я не понял ни слова.

— Что ты сделал?

— Спас тебя. Вылечил.

— Как?

Он вздыхает и принимает свой фирменный виноватый вид.

— Только не ругайся, хорошо? Обещаешь?

— Гарри…

— Пожалуйста. Дамблдор мне больше часа мозг промывал.

— Ладно, не буду. Просто я уже даже не знаю, что и думать. Так ты расскажешь мне?

— Нет. Я вряд ли смогу. Я лучше покажу.

Он тянется к тумбочке, берёт оттуда мою палочку и протягивает мне.

— Сам смотри. Как об этом говорить, я понятия не имею.

Я медленно беру у него из рук свою палочку.

— После того, что ты мне сказал, — продолжает Гарри, — я отправился в Мунго и вытряс из этого Калема всю информацию. Конечно, он долго не хотел мне ничего говорить. Мол, врачебная тайная и всё такое. Я думаю, все магглорождённые колдомедики такие упёртые. Ну, там, клятва Гиппократа… Но мне всё-таки удалось его убедить. И он сказал, что ты умираешь. В тот момент я, честно говоря, наверное, сошёл с ума окончательно. Но поверь, у меня, правда, не было выбора. Мне нужно было что-то делать, а никто не мог мне помочь. Короче, прости. Это было неправильно, но ты бы тоже действовал, не подумав как следует. Хотя, именно то, что я не подумал, и спасло тебе жизнь.

— Гарри, — мягко прерываю я его, — что ты сделал?

Он медленно набирает воздух в лёгкие, а потом резко выдыхает, как человек, готовящийся залпом осушить стакан огневиски.

— В общем, смотри.

Он тоскливо глядит на меня, и мне становится не по себе. Я сажусь повыше в кровати, навожу на него палочку и произношу: «Legilimens».

***

Я попадаю в свою гостиную. Я до сих пор лежу на диване без сознания. Гарри мечется по комнате из угла в угол. Его взгляд блуждает, глаза красные. Я понимаю, что он на грани отчаяния. Так проходит несколько минут, а потом он вдруг резко садится на пол и прячет лицо в ладонях. Я вижу, как сотрясаются его плечи от беззвучного плача.

Я слышу, как он начинает что-то бессвязно бормотать. Я не могу понять, что именно, но до меня доносятся отдельные слова: «чёртова гадюка», «кто может помочь», «я не хочу терять», «я должен что-то сделать» и всё в том же духе. Внезапно его бормотание прекращается. Он замирает и вскидывает голову. И я понимаю, что к нему пришло какое-то решение. Его лицо моментально мрачнеет, он хмурится, вскакивает на ноги и опять начинает мерить шагами комнату, но уже гораздо медленнее. Он о чём-то думает. На что-то пытается решиться.

Наконец он останавливается и смотрит на меня, потом выдыхает: «Да, чёрт возьми», — и идёт ко мне. Он с трудом поднимает моё тело, перекидывая мою руку через плечо и волочит меня к выходу. Когда мы оказываемся на улице, он берёт меня за руку, и мы аппарируем.

Мы оказываемся в лесу на какой-то поляне. Место почему-то кажется мне ужасно знакомым, и я понимаю, что мы в Запретном лесу. Гарри осторожно укладывает меня на землю и начинает судорожно что-то высматривать на земле. А потом опускается на колени и начинает перебирать каждую травинку, шепча при этом: «Где оно? Где?».

Через несколько минут он вскакивает на ноги с победным видом, и в его руке я вижу чёрное кольцо Марволо. Он немного колеблется, а потом закрывает глаза, на чём-то сосредотачиваясь, и надевает кольцо на палец.

Вначале ничего не происходит. Но потом я слышу тихий шелест листьев от внезапно поднявшегося ветерка. Я замечаю между деревьями высокую тёмную фигуру. Она медленно приближается к нам. И по мере её приближения Гарри невольно пятится назад, пока не упирается спиной в ствол большого дуба. На его лице застывает ужас, смешанный с какой-то безумной надеждой. Он не в себе. Я не понимаю, что происходит, пока человек не выходит на свет. Мне с трудом удаётся сохранить спокойствие и напомнить себе, что я всего лишь нахожусь в воспоминании…

Гарри смотрит на него, а потом медленно опускается на колени. По его лицу начинают течь слёзы. Человек проходит мимо меня, бросив любопытный взгляд на моё тело, и останавливается напротив Гарри. Какое-то время никто не нарушает тишины.

— Зачем ты позвал меня? — раздаётся ледяной голос, и я чувствую, как по спине пробегает дрожь.

Гарри молча качает головой. Его поступку просто нет объяснения. Я подхожу ближе к этому человеку и нахожу в себе силы вглядеться в его лицо. Это Том Риддл образца шестого курса обучения. Точно такой же, каким встретил его Гарри в Тайной комнате. Я видел это потом в его воспоминаниях.

Риддл вздыхает, не дождавшись ответа, и поворачивается к моему телу.

— Он мёртв? — равнодушно спрашивает он.

Гарри отрицательно качает головой.

— Я… я не знаю, что тебе сказать, — тихо произносит он и опускает голову.

— Ну хорошо. — Риддл пожимает плечами. — Ты можешь молчать. Но учти: у меня-то теперь очень много времени, а вот у него, — презрительная усмешка, — думаю, нет. Я прав?

— Да.

— Так чего же ты всё-таки от меня хочешь?

— Помоги, — еле слышно шепчет Гарри. — Умоляю.

У меня кровь стынет в жилах. Я хочу присесть, хотя прекрасно знаю, что и так уже сижу в Больничном крыле на кровати.

— Помочь, — медленно повторяет Риддл и снова усмехается. — Ты убил меня, Гарри, я не могу тебе помочь.

— Можешь. Я же знаю, что можешь.

Мне становится дурно. В голосе Гарри уже мольба.

— Я всего лишь бестелесный дух. Я призрак. Какая от меня может быть помощь?

Я чётко улавливаю в его голосе издёвку и с ужасом понимаю, что если он так говорит, значит, он действительно может помочь.

Гарри хмурится, потом поднимается с колен и прислоняется спиной к дереву. Он прочищает горло, готовясь сказать следующую фразу.

— Наверное, я неправильно начал разговор. Я знаю, что ты можешь помочь, потому что кроме тебя некому. Что ты хочешь за это?

С лица Риддла сходит усмешка. Он очень медленно произносит следующую фразу, выделяя почти каждое слово.

— Я не могу помочь, потому что я призрак. Пока я бессилен, я ничего не могу сделать.

Гарри прищуривается. Он, как и я, уловил в его словах открытый намёк.

— Наверное, я могу сделать так, чтобы ты перестал быть призраком, верно? — отзывается Гарри.

— Верно.

— Неужели кровь врага, кости предков и плоть слуги? — с сарказмом спрашивает Гарри, а я просто поражаюсь, как у него вообще хватает наглости острить.

Риддл закатывает глаза.

— Вовсе нет. Ритуал Возрождения не поможет, потому что мне уже не из чего возрождаться. Благодаря тебе, — добавляет он мрачно.

— Тогда что тебе нужно, чтобы ты обрёл плоть?

Лицо Риддла искажает злоба. Он в два шага оказывается возле Гарри и наклоняется к нему так, что их лица практически соприкасаются.

— Я не могу обрести плоть! — кричит он так, что я невольно вздрагиваю.

— А что тебе нужно, чтобы получить силу?! — в ответ орёт Гарри.

Риддл быстро отстраняется и говорит уже спокойно.

— Мне нужна моя кровь. Которая, кстати, сейчас течёт по этим венам, — заговорщицки добавляет он, указывая на Гарри.

Гарри хмурится и опускает голову.

— Значит, моя кровь… — задумчиво бормочет он. — И после этого ты сможешь ему помочь?

— Возможно, — улыбается Риддл.

Гарри опять мрачнеет.

— Что ты хочешь за его спасение?

— А что ты мне можешь предложить?

— Я… я не знаю… У меня ничего нет, что могло бы быть тебе нужным. Но я готов хоть душу отдать, чтобы он выжил.

— Брось, Гарри. Я не дьявол, чтобы забирать души. И твоя мне ни к чему. Скорее, наоборот.

— Наоборот? — тупо повторяет Гарри, глядя куда-то в пространство. — Неужели тебе нужно моё тело?

Я заставляю себя вспомнить, как дышать, когда на лице Риддла вновь появляется таинственная улыбка.

— Я хочу жить, Гарри, — спокойно говорит он.

Гарри хмурится и качает головой.

— Это невозможно. В Пророчестве сказано…

— Что ни один не может жить, пока жив другой? — перебивает его Риддл. — Теперь я знаю, что говорилось в нём. Если бы я знал раньше…

— Что бы изменилось?

— Ты, разумеется, перевёл это для себя так: один из нас должен убить другого. Верно?

— А как могло быть иначе? — пожимает плечами Гарри.

— Ну, я лично нашёл для себя множество интерпретаций. Ни один из них не может жить спокойно, пока жив другой, или полноценно, или свободно… Выбирай любой вариант.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я кожей чувствую волну паники, которая поднимается в Гарри.

— Я хочу сказать, — очень тихо и зловеще отзывается Риддл, — что мы с тобой связаны гораздо сильнее, чем ты можешь себе представить. Даже теперь. Ты ведь не пошёл просить помощи у Дамблдора, а пришёл ко мне. Это уже о многом говорит.

— Да потому что змея была твоя! — выкрикивает Гарри, и по его лицу опять начинают течь слёзы.

— Какая разница, чья она? У тебя был выбор: светлый могущественный волшебник или тёмный. И ты выбрал меня. Потому что где-то в глубине души ты знаешь, что можешь дать мне силу, чтобы я смог спасти твоего… кхм… — Он снова кидает на моё тело презрительный взгляд. — Друга.

— А за это ты получишь моё тело? Ты станешь мною?

— Мне не нужно становится тобою, Гарри. Мы и так уже почти одно целое. Уже очень много лет. Моё заклинание выбило из тебя всего лишь мой хоркрукс. Но неужели ты думаешь, что это всё? Что твой шрам исчезнет или ты перестанешь говорить со змеями? Что твоя палочка больше не будет тебя слушаться?

— Я не понимаю, — произносит Гарри, вытирает лицо и снова сползает на землю.

— Если бы ты не противился дару, который я тебе дал, если бы ты подумал надо всем самостоятельно, вместо того чтобы слушать этого старого маразматика, ты бы всё понял гораздо раньше. И всё было бы по-другому. От себя не убежишь, Гарри. Я пытался тебе сказать об этом не один раз, но ты не желал меня слушать. Тебя просто использовали в своих личных целях. Ты стал… карающим мечом, хотя всё должно было быть иначе.

— Неужели я должен был быть с тобой заодно? — усмехается Гарри.

— А чем ты, по твоему, сейчас занимаешься? — разводит Риддл руками. — Ты пришёл ко мне, потому что так было нужно. И неважно, что у тебя есть острая причина. — Слабый взмах рукой в мою сторону. — Главное, что ты здесь. И ты понимаешь, что мы никогда не расстанемся. Ты не сможешь до конца избавиться от меня. Не потому, что ты недостаточно сильный. Нет. А потому что ты просто не хочешь этого делать.

Я хочу воскликнуть: «Какой бред!» — и хорошенько потрясти Гарри, потому что вижу, как стекленеют его глаза. Но по его взгляду я понимаю, что Риддл сейчас сказал нечто такое, о чём Гарри думал уже очень давно, но не хотел признаваться самому себе. Неужели всё, о чём говорил мне Дамблдор, правда? Мы действительно можем потерять Гарри навсегда?

— У меня нет времени на разговоры, Том, — наконец отзывается Гарри. — А ещё у меня просто нет выбора. Я хочу, чтобы он жил, даже если цена такова. Но буду ли я помнить себя, после?..

Он не договаривает, потому что Риддл приближается к нему и опускается возле него на колени. Он протягивает руку и проводит пальцами по лицу Гарри. Прикосновения призраков не должны ощущаться, но, видимо, Гарри что-то чувствует, потому что замирает и прикрывает на мгновенье глаза.

— Неужели ты до сих пор не понял? — шепчет Риддл. — Ты не станешь мною, ты останешься собой. Частица меня и так жила в тебе много лет. Тебе не нужно превращаться в другого человека. Ты просто снова впустишь меня в себя.

— И буду ходить с тюрбаном на голове, как Квиррелл, — диковато улыбается Гарри.

— Нет, — улыбается в ответ Риддл. — Мы и так одно целое. И ты это знаешь. Не отталкивай меня. Просто впусти в своё тело, и ты поймёшь, что всё и должно было быть так с самого начала. Если ты пришёл ко мне — значит, ты готов мне довериться.

— Я готов, — кивает Гарри и встаёт на ноги, а мне хочется завопить «НЕТ!» и утащить Гарри подальше от этого места.

Риддл остаётся стоять на коленях, с интересом смотря на Гарри снизу вверх, а Гарри достаёт из кармана нож… Не знаю, откуда он его взял, возможно, из моего дома. Гарри неуверенно смотрит на Риддла, и на его лице я вижу смесь страха и безумной надежды. Он колеблется какое-то время, а потом бросает короткий взгляд на меня, и по его глазам я понимаю, что он только что принял твёрдое решение. Он проводит лезвием по запястью, и по его руке начинают бежать струйки крови. Капли падают на лицо Риддла, но не проходят сквозь него, как это должно было быть, а остаются на коже, медленно впитываясь.

Риддл закрывает глаза, довольно улыбаясь, и я замечаю, как от него начинает исходить тёплое свечение. Из бледного призрака он на моих глазах превращается в материальное существо. Меня начинает трясти от страха. Гарри просто питает его жизненной силой.

Гарри поднимает руку, отрывает зубами подол рубашки и по-маггловски забинтовывает рану, не вспомнив даже о палочке. Свечение медленно сходит на нет. Риддл поднимается на ноги, а у меня даже в воспоминании начинает слабо жечь Метка. Что же он натворил?! Он наделил силой врага, которого столько лет пытался уничтожить. Если Риддл сейчас достаточно силён, он без труда может убить Гарри!

Но он только приближается к Гарри и снова проводит рукой по его щеке. И я понимаю, что теперь это более чем ощутимое прикосновение для него. Но Гарри даже не вздрагивает, а продолжает стоять и смотреть на него странным взглядом, от которого мне становится тоскливо. На что пошел Гарри ради меня! Как я раньше мог быть таким идиотом? Если бы я рассказал ему всё с самого начала, ничего этого, возможно, и не было бы.

Риддл довольно усмехается и медленно отходит от Гарри, приближаясь к моему телу. Он встаёт на колени рядом со мной и смотрит на Гарри.

— Я не стал человеком, — обращается Риддл к нему. — Для мёртвых невозможно воскрешение. Но сейчас ты увидишь, что может сотворить твоя кровь.

Он наклоняется ко мне так, что наши лица почти соприкасаются, и я невольно вздрагиваю от отвращения. Он ложится на мою грудь своей и делает глубокий вдох. Если бы я сейчас этого не видел, я не поверил бы в то, что происходит. Из моего рта, шеи и груди выплывает какая-то чёрная субстанция, которая перемещается в Риддла. Он, словно дементор, высасывает это из меня. Но это вовсе не моя душа. Это… отрава. Это яд.

Когда последние чёрные пылинки исчезают у него внутри, он кашляет и резко отодвигается, падая спиной на траву. Гарри бросается вперёд… Но вовсе не ко мне. Он подбегает к Риддлу и опускается возле него на колени. На его лице написано почему-то отчаяние.

— Ты сделал это, — шепчет он, — ты сделал…

— Ничто человеческое не чуждо… — хрипло произносит Риддл, улыбаясь.

Гарри несмело дотрагивается до его груди, и Риддл резким движением хватает его за руку и вцепляется в его пальцы так, что Гарри невольно морщится от боли. Словно не веря тому, что творит, Гарри проводит свободной рукой по его кудрявым волосам. Риддл улыбается и закрывает глаза.

Его тело снова издаёт какое-то слабое свечение, а потом начинает медленно пропадать, растворяясь в воздухе. Но оно не исчезает бесследно, а превращается в поток какой-то солнечной пыли голубого, розового, золотого цвета. Пыль обволакивает Гарри, словно кокон — будто Гарри попал в живую радугу. И если бы я не знал, что сейчас происходит, я бы сказал, что это красивое зрелище.

Пыль вдруг резко втягивается в Гарри. Он вскрикивает и падает на спину. Он хрипит и бьётся в конвульсиях, выдирая пальцами траву. Я быстро приближаюсь к нему. Его глаза закрыты, и его трясёт. Когда он открывает глаза, я невольно отшатываюсь — они красные. Он снова хрипит, зажмуривается, и его тело дёргается ещё сильнее. Когда он во второй раз распахивает глаза, они абсолютно чёрные, не видно даже зрачков. Он вскрикивает, переворачивается на бок, и всё резко заканчивается. Его тело больше не трясёт. Он медленно поднимается на четвереньки, тяжело дыша. А когда поднимает голову, его глаза вновь зелёные… Такие же, как и всегда. И я наконец могу облегчённо выдохнуть, потому что точно знаю, что это по-прежнему мой Гарри.

Гарри подползает ко мне и проводит рукой по моей шее. Я и сам теперь замечаю, что вместо красных отметин на моём горле остались только два небольших рубца. Словно рана затянулась уже очень и очень давно, а не лишь два месяца назад.

— Северус, — шепчет Гарри и припадает к моим губам.

Когда он отстраняется, на его лице играет радостная улыбка, а по щекам снова текут слёзы. На этот раз — слёзы облегчения. Гарри так вымотан, что не может даже встать на ноги, поэтому просто ложится рядом со мной, устраивая голову у меня на груди, и закрывает глаза. Я понимаю, что сейчас ему нужно отдохнуть.

***

В глаза мне бьёт яркий свет. И только помотав головой, я понимаю, что я снова в Больничном крыле. Моя рука с палочкой бессильно свисает с кровати. Гарри уже давно разорвал зрительный контакт и теперь сидит, отвернувшись от меня. У меня даже не хватает слов, чтобы что-то сказать ему. Пока что на языке вертится только стандартное «Поттер, вы идиот».

Я ловлю себя на мысли, что не хотел бы знать о том, что произошло. У меня никак не укладывается в голове то, что сделал Гарри. Он не просто впустил врага в своё тело — он дал жизнь человеку (если его можно так назвать), с которым мы боролись семнадцать лет. Впрочем, жизнью это назвать нельзя. Но я также не могу назвать это существованием. Это, скорее, присутствие… Присутствие в теле Гарри красноглазого чудовища! Одна только эта мысль бросает меня в дрожь, и я непонимающе качаю головой. Как он мог? Как Гарри вообще мог допустить такое?! Он буквально свёл на нет всю нашу многолетнюю работу, свою борьбу, свои страдания, свои потери. Он только что позволил Тёмному Лорду взять реванш. Лорд добился того, к чему стремился столько лет. И помог ему человек, который был символом сопротивления в этой страшной войне. Почему он так поступил?

И словно в ответ на мой немой вопрос, кто-то произносит у меня в голове голосом Дамблдора: «Потому что он любит тебя. Эту победу он одержал только во имя тебя». Внезапно поток мыслей так резко обрушивается на меня, что начинает болеть голова. Гарри шёл к победе семь долгих лет. Он страдал, он терял, он терпел и хоронил… И всё это он делал только ради одной цели — победить. Но когда пришло время делать выбор, он, почти не раздумывая, рискнул всем, чего добился, и принёс свою победу в жертву… ради меня.

И только когда ко мне приходит осознание этого факта, я понимаю, какую чудовищную ошибку я совершил, когда решил расстаться с Гарри. Он любил меня так сильно, что не представлял, как будет жить без меня. Поэтому он был готов заплатить любую цену, чтобы меня спасти. Даже такую страшную.

— Гарри, — наконец произношу я.

— Не надо, — резко обрывает меня он. — Ты обещал мне.

— Я не стану тебя осуждать. Просто это… это… Я даже не знаю, как это назвать.

— Безумие?

— Это ещё мягко сказано. Ты хоть понимаешь, что натворил?

— Если ты о том, что я спас тебе жизнь, то да, понимаю.

— Я о том, что ты позволил ему…

— Вселиться в меня? Позволил. Но у меня не было выбора.

— Был, чёрт возьми! — рычу я и спускаю ноги с кровати, чтобы ближе наклониться к нему.

— Конечно, дать тебе умереть! — кричит он, и я вижу на его лице обиженную гримасу.

— Гарри, разве ты не понимаешь?! Он же теперь живёт в тебе, как паразит.

— Как паразит он жил в Квиррелле, но это совершенно другое. То, что я есть… То, чем я являюсь… Я уже часть его, а он — меня. Это случилось ещё очень и очень давно.

— Я слышал весь этот бред, я не глухой. Только почему ты думаешь, что он не солгал тебе, чтобы завладеть твоим телом?

Гарри смотрит на меня как на ненормального.

— По трём, Северус, по целым трём причинам. Во-первых, у него была возможность просто аппарировать из леса, когда я насытил его своей кровью, но он этого не сделал. Во-вторых, он спас тебя, чёрт возьми! А в-третьих, если бы он хотел завладеть моим телом, я был бы уже не я.

— А может, он специально не стал убивать меня тогда, в хижине, а натравил змею, чтобы я выжил, но отравился, а ты сам пришёл к нему, а?

— Да какая разница! Главное, что ты не умрёшь, и со мной всё в порядке. Это самое главное, Северус.

— А вдруг в один прекрасный день он вылезет из тебя наружу?

— Северус, ты что, фантастики перечитал? Этого не случится. Он не настолько силён сам по себе, чтобы сражаться со мной внутри моего же тела. Я наделил его силой, но он истратил её всю, чтобы помочь тебе.

— Ну, а что говорит по этому поводу Дамблдор? — ехидно интересуюсь я.

— А Дамблдор говорит, что меня привела к нему любовь, и только поэтому всё закончилось нормально. И что моя любовь будет сдерживать его внутри.

— Возможно, он прав?

— А, возможно, ему просто больше нечего было сказать? Северус, ты правда веришь в эту чушь?

Я отвожу взгляд, задумываясь ненадолго, и понимаю, что нет, чёрт побери, уже не верю! Самое страшное заключается в том, что я абсолютно согласен с Риддлом теперь: Дамблдор просто использовал Гарри.

— Я всё равно боюсь, — качаю я головой.

— Не бойся. Я не он.

— Я боюсь за тебя, безмозглый!

— А за меня не надо, — беззаботно машет он рукой. — Со мной теперь всё в порядке.

— Ты говоришь это так спокойно, хотя знаешь, что его душа живёт у тебя внутри?

— Северус, я жил с этим всю свою жизнь. И как-то не обломался.

— А сейчас? Ты… Что ты чувствуешь теперь?

— Теперь? — Гарри отводит взгляд, мечтательно смотря в окно, на его губах играет странная улыбка. — Теперь я чувствую себя свободным. Умиротворённым. Как будто всё встало наконец на свои места. Я очень устал за все эти годы, пытаясь его оттолкнуть. Я боролся сам с собой. Это глупо. Поэтому теперь всё в порядке. Правда. Он делает меня сильнее, умнее… Не знаю. Словно подпитывает энергией изнутри.

— Вот этого-то я и боялся…

— Северус. — Гарри берёт меня за руку и серьёзно смотрит мне в глаза. — Ты полюбил меня ещё тогда, когда частичка его души была во мне. И сейчас ничего не изменилось, поверь мне. Теперь всё будет хорошо, я обещаю. Мы же с тобой вместе.

И тут я понимаю, что он прав. Это действительно мой Гарри, мой маленький воробушек. Он нисколько не изменился, не стал злее или хуже. И он сделал всё это для меня. Ради меня. Он прошёл весь этот страшный путь, чтобы быть со мной вместе. Теперь мне точно не о чем волноваться.

Я тяну его за руку, он встаёт и заваливается на кровать рядом со мной. Я молча глажу его по лицу, по волосам, целую сладкие губы, вдыхаю его запах и понимаю, что всё это — моё. Моё родное, близкое и знакомое. Ничего не изменилось. Я всё так же его люблю, как и он меня. И сейчас мне просто хочется лежать с ним вечно. Я безумно по нему соскучился. И теперь я наконец обрёл покой.

Глава 7. Эпилог

Кингсли Бруствер встаёт перед преподавательским столом и с улыбкой начинает вещать:

— Сегодня важная и памятная для нас всех дата. Ровно год прошёл с тех пор, как мы одержали победу над Волдемортом и его приспешниками…

Я примерно знаю, что он будет говорить, поэтому почти не слушаю его речь. Меня больше волнует вопрос: где же Гарри. Наконец мой взгляд выхватывает его лохматую макушку. Он, согнувшись, пробирается за столом Хаффлпаффа к преподавательскому столу. Он подкрадывается и садится на свободное место рядом со мной. Несмотря на то, что его длинные волосы стянуты в хвост, несколько непослушных прядей всё же выбились и приняли свой обычный взъерошенный вид. Гарри счастливо улыбается, и его щёки красные. Я усмехаюсь. Ничего удивительно, ведь мы еле успели выбраться из постели, чтобы подняться в Большой зал вовремя. Мне-то, конечно, было не трудно привести себя в порядок за пять минут, а вот Гарри, как обычно, потребовалось куда больше времени.

Но мне просто наплевать, будет он куда-то опаздывать или нет. Самое главное, что он со мной. А больше мне ничего и не надо. Год назад я долго беседовал с Дамблдором после того как покинул лазарет. Он и мне, конечно же, наговорил много всего странного и не очень приятного. Я сумел убедить его в том, что Гарри не опасен и никогда не станет новым Тёмным Лордом. Дамблдор только недоверчиво покачал головой. Но я-то прекрасно знаю, что это так. Ведь это мой Гарри.

Конечно, он немного изменился. Он стал чуть более спокойным и задумчивым. В нём поубавилось гриффиндорских черт. Чему я, кстати, рад. Такой Гарри нравится мне ещё больше. Он действительно стал умнее и сильнее, как и говорил. Даже его магия претерпела изменения. У него теперь другой Патронус. Больше не олень, как раньше. И даже не летучая мышь, как у меня. Это огромная змея. Но он благоразумно старается не вызывать его при ком-то, чтобы не было лишних вопросов.

Я не могу не признать, что его сила увеличилась. Это коснулось даже простых бытовых заклинаний. Ему без труда даётся беспалочковая невербальная магия. Меня это вначале немного пугало, но потом я привык.

Иногда я слышу, как Гарри бормочет что-то себе под нос, словно разговаривает сам с собой… или с кем-то другим. Но я стараюсь не обращать на это внимание. У всех свои странности. А ещё мне кажется, что иногда он что-то слышит, чего не слышим мы. Возможно, голоса… или один конкретный голос. Впрочем, подобные вещи случались у него и раньше во снах или видениях, поэтому тут нет причин для беспокойства.

— А сейчас, — говорит Бруствер, — я хотел бы предоставить слово человеку, который не нуждается в представлении, — Гарри Поттеру.

Гарри смущённо улыбается и поднимается с места под шквал аплодисментов. Он благодарит Министра и начинает что-то говорить. Но я не слушаю. Я и так знаю, что он скажет. Набор банальностей, которых все и ждут от него услышать.

Я много раз думал о том, где же мы с Дамблдором ошиблись. Знал ли старик о том, что сказал Риддл тогда Гарри? Быть может, он просто скрывал это от меня? Но всё пока получается так, как и говорил призрак Лорда. Они с Гарри наконец соединились, вопреки многолетним стараниям Дамблдора и Ордена Феникса. Почему Альбус так боялся этого? Вероятно, он думал, что Гарри тут же станет тёмным, что ему не хватит сил противостоять Лорду.

Порой я думаю: а вдруг Дамблдор действительно был прав? Что если только любовь ко мне помогает Гарри удержаться на стороне света и не упасть во мрак? Ведь всё на самом деле могло выйти иначе. Если бы Лорд завладел Гарри раньше, мы точно потеряли бы его. Но всё получилось так, как получилось. Значит, нет смысла беспокоиться.

Гарри много лет заставляли и убеждали вырывать из себя ту тёмную часть, которая на самом деле всецело ему принадлежала. Это не была обособленная частица внутри Гарри, это и был сам Гарри. Его другая сторона, его вторая натура. И только в прошлом году он наконец обрёл целостность, обрёл себя.

Я в конце концов заставляю себя прислушаться к речи Гарри. Он уже заканчивает.

— …Таким образом, ровно год назад в этом самом зале нам удалось одолеть Волдеморта. Конечно, мы знаем, что погиб злой и тёмный волшебник. Но, вместе с тем, очень могущественный и великий. И мы не должны это забывать. Мы не имеем права преуменьшать его возможности и… достоинства. В конце концов, всем нам не чуждо ничто человеческое.

Я вздрагиваю, когда он повторяет фразу Риддла. На Гарри странно смотрят и ещё несколько человек: члены Ордена и его друзья. Но остальным всё равно, что именно он произнёс. Большой зал утопает в звуке аплодисментов.

Гарри благодарит и садится на место. На его губах играет странная улыбка, которая появилась у него только год назад. Впрочем, я и к ней привык. Я беру под столом руку Гарри и переплетаю наши пальцы. Он поворачивает ко мне голову, и его улыбка становится такой лукавой и многообещающей, что мой член невольно дёргается. Я тоже улыбаюсь и опускаю голову, стараясь заслониться волосами, чтобы никто не видел, как краснеют мои щёки.

Я держу руку Гарри в своей и ощущаю волну тепла, которая накрывает меня с головой. Я жив. Я здесь. Я люблю. Я дышу. Я чувствую. Спокойствие и умиротворение медленно растекаются по моим венам, заставляя сердце биться ровно и твёрдо. У меня больше нет причин для беспокойства. Мне кажется, что нет такой проблемы или задачи, которую бы я не решил. Я чувствую в себе силы жить и радоваться жизни, словно я заново родился, словно в меня вдохнули жизнь. Впрочем, так оно и есть. Это сделал мой Гарри. И он продолжает это делать. Он возвращает мне мою любовь и наполняет меня изнутри светом. Ведь самое главное для меня — это мой маленький славный воробушек, который, я точно знаю, теперь всегда будет со мной. А разве мне в этой жизни нужно что-то ещё?

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"

Content

Тупак Юпанки Я умер, воскрес и умер вновь...

Тупак Юпанки: Я умер, воскрес и умер вновь...

Я умер, воскрес и умер вновь...